Михаил Харитонов

Успех

(сборник)

Успех

I

Штатный психолог районного сектора Бюро Занятости чуть наклонила голову, пытаясь заглянуть клиенту в глаза.

Кралевский отвернулся: он не любил, когда его разглядывают, потому что не любил свою внешность. У него было типичное для коренного жителя звёздной системы B7BDFJ лицо: жидкие серые волосы, толстые губы, водянистые глаза неопределённого цвета. Примерно так же выглядел каждый пятый его соотечественник.

— Ваши документы подтверждены, — психолог на всякий случай сверилась с контрольными данными. — Теперь скажите… вы в самом деле согласны? Вы хотя бы понимаете, что это за работа?

— Я всё понимаю, — сказал Оскар, глядя исподлобья. Трусливо и жалко — как и полагается хроническому неудачнику, делающему свою последнюю ставку.

— Нет, вы не всё понимаете, — психолог привычно оживилась, готовясь к заключительному монологу, знакомому всем искателям вакансий.

Интересно, вяло подумал Кралевский (уже успевший хорошо изучить немудрёные методы муниципальных психологов из Бюро), в каком стиле это будет исполнено на сей раз? Классическая «мамочка»? Или популярное «это не ваш выбор»? Или «назовём вещи своими именами»?

— Назовём вещи своими именами, — начала психолог. — Вы пытаетесь получить работу, полагая, что имеете на это право. Десять миллионов безработных граждан нашей планеты тоже хотят получить работу, и тоже полагают, что имеют на это право. При этом вы обеспечены всем необходимым для жизни. Благодаря труду наших предков, у всех жителей системы есть жильё…

— Видели бы вы мою конуру, — вставил Оскар ожидаемую реплику.

— У вас есть жильё, продовольственный паёк и бесплатный доступ к муниципальным информационным ресурсам, — гнула своё психолог. — Все эти блага предоставляются властями системы бесплатно. Скорее всего, вы ни разу в жизни не держали в руках деньги…

— Один раз держал, — сказал Кралевский. — Ребёнком. В космопорту. Тогда у нас ещё останавливались транспорты, пока трассу на AA114WW не закрыли… Иногда кто-нибудь из экипажа сходил на планету. Погулять по твёрдой земле, пока корабль собирает энергию. Мы крутились поблизости. Надеялись что-нибудь заработать. Иногда нам кидали мелочь. У меня было плохое место, возле самой двери, шансов было очень мало. Но однажды мне обломилось. Робот рассыпал тележку с багажом. Я бросился подбирать. Подошёл человек. Такой высокий, седой… нос с горбинкой. До сих пор его помню. Он дал мне пятнадцать кредитов. Две купюры, пятёрка и десятка. Пятёрку мне пришлось отдать, чтобы ребята меня выпустили с территории. Десятка осталась у меня.

— Что вы сделали с этими деньгами? — спросила психолог, подпуская в голос толику профессионального сочувствия.

Кралевский перебрал в уме несколько вариантов ответа. Остановился на самом простом.

— Не помню, — пробурчал он.

— Лжёте, — женщина добавила в голос профессиональной твёрдости. — И лжёте неумело. Вы же прекрасно знаете, что все финансовые операции фиксируются в вашем досье. Прежде чем вы сюда пришли, я его посмотрела. Деньги были потрачены в баре «Кассиопея». Они ушли на оплату заказа госпожи Юны Шульпинской. Настоящее шампанское и шоколад. Интересно, она хотя бы дала вам попробовать шампанского?

— Нет, — честно сказал Оскар. — Я был дурак.

— Вы и сейчас не поумнели, — отрезала психолог. — Вы считаете себя умником. Ваш отец тоже считал себя умником. Помните, что с ним стало?

— Вы же всё прекрасно знаете, — Оскар пожал плечами.

— Нет, расскажите, — психолог прищурилась, — расскажите это нам.

Кралевский подумал про себя, что бабёнка ни на шаг не отступает от методички: ненавязчиво ввинченное «нам» нужно, чтобы переключить регистр восприятия клиента в режим ребёнка — слабого, зависимого, оправдывающегося перед мощным коллективным «мы». Когда он разрабатывал план, то прежде всего взялся за изучение профессиональной литературы: не каких-нибудь там теоретических трудов, а инструкций и методических пособий. Доставать подобную литературу было непросто, но результат себя оправдывал: чёткие и ясные схемы, прописанные чёрным по белому в этих файлах и книжечках, сильно отличались от велеречивой теоретической чуши, которой учат в школе и на курсах. Толстые книги по психологии были наполнены рассуждениями об индивидуальном подходе, эмпатии, уникальности каждой личности. Методички давали чёткие схемы манипуляции простенькой конструкцией, именуемой «человеческой психикой». В девяноста процентах случаев они работали.

— Нам — это кому? — отбил он атаку.

— Расскажите это мне, пожалуйста, — психолог широко открыла глаза, усилием воли расширила зрачки — их этому учат, напомнил себе Оскар: расширенные женские зрачки вызывают у мужчины инстинктивное доверие — и добавила в голос мёда, переходя в режим близкого общения.

«Грубовато, на троечку» — решил Кралевский.

— Он просто хотел переждать плохие времена, — сказал он ожидаемую фразу. — Я его не осуждаю.

— Ещё бы вы его осуждали! — психолог, осведомлённая о причине появления на свет, невольно прищурилась. — А знаете, почему нелегальная заморозка запрещена?.. Вы, небось, думаете, что сильные мира сего ездят на вашем горбу. Мы, обыватели, все так думаем. Почему бы не заморозить лишних людей, пока кризис не кончится? Мы не понимаем простой вещи. Представьте себе, что лягут в анабиоз всё население Галактики, чтобы воскреснуть через тысячу лет. Ничего ведь не изменится, правда? Мы начнём с того же места. Потому что кризис — в нас. Мы просто унесём свои проблемы с собой, понимаете? Но ведь всё то же самое применимо и к одному человеку. Он носит свои проблемы с собой. И ваши проблемы — в вас самих, вы от них не убежите.

— Просто нет нормальной работы, — проворчал Оскар. Он не любил демагогию, но спорить не собирался. Ему нужно получить билет и он намерен это сделать сегодня. Все дела.

— У вас есть работа. Вы имели право на поступление в муниципальное училище, которое было обязано обучить вас какой-нибудь полезной профессии. И вы этим правом воспользовались.

— Ага, вот именно. Какой-нибудь профессии, — Кралевский подбавил в голос горечи. — У меня не было выбора.

— Ложь. Выбор у вас был. Но вы пожелали, — женщина заглянула в компьютер, — иметь профессию, связанную с космосом. Вы знали, что в нашей системе нет учебных заведений, обучающих пилотов или астрогаторов. Но настаивали на своём. И вас научили тому, чему могли научить. Вы согласились. Теперь вы имеете сертификат оператора биологических систем замкнутого цикла на космических кораблях дальнего следования. То есть, попросту, говнокрута. Так эту профессию называют космонавты. Гов-но-крут. Смачное словцо, правда? В обязанности говнокрута входит очистка мочи. Подкормка съедобной плесени дерьмом. Утилизация выдыхаемой углекислоты. Фильтрация испорченного воздуха. И так далее.

— Мне не предложили ничего лучше, — Оскар демонстративно уставился в немытое окно.

За ним расстилался привычный пейзаж: низкие серые дома и небо того же цвета, в котором плавало грязное желтовато-коричневое пятно — солнце системы B7BDFJ.

— Когда-то это была нормальная профессия, — продолжала психолог. — Когда-то. Когда не было дейкстровского привода и корабли шли в космосе годами. Но теперь говнокрут в составе экипажа — забавный анахронизм. Его берут на борт на случай непредвиденных обстоятельств — ну, если корабль надолго зависнет в космосе, и придётся есть продукты переработки. Такое бывает. Раз в десять лет. Всё остальное время говнокрут — предмет насмешек команды. Нечто вроде бесплатного клоуна. Или мальчика для битья. Это такая космическая традиция, знаете ли — издеваться над говнокрутом. Мир жесток, Кралевский. Никто не любит бесполезных людей, и всегда находит им какое-нибудь применение…

— Я хочу получить работу, — Оскар старательно надул губы, изображая инфантильное упрямство.

— Я понимаю, — вздохнула психолог. — Сейчас вы мне скажете, что всё продумали, на всё согласны, и так далее. Ну да, конечно. Мне приходится выслушивать это каждый день. И, чёрт возьми, я вас понимаю! Мы все согласны на всё, ведь так? Вот я работаю здесь, в Бюро. Я пытаюсь отговаривать таких, как вы, от всяких идиотских планов. Чтобы они, чёрт возьми, остались здесь, в системе, и не портили наш рейтинг эмиграцией. Это хреновая работа, но это всё-таки работа… и я за неё держусь, Кралевский. Но если в вашем случае речь шла бы о настоящей работе, я первая поздравила бы вас. Даже с работой говнокрута. Конечно, придётся жить среди вонючих труб. И остальное время чистить карманы от какашек, заботливо подкладываемых туда экипажем. Но ведь вы не получите даже этого, Кралевский! Вакансия, на которую вы подали — это место на бревновозе. Он летит в новую систему. На борту — тридцать человек экипажа и двадцать тысяч туш. Возвращать его не будут: корабль остаётся в собственности осваиваемой планеты. Экипаж подберут на орбите. У них есть оплаченные билеты до центра Галактики. У вас билета нет. Поэтому вас просто выбросят в ближайшем населённом мире. И вы окажетесь на планете класса C или D. Может быть, вы думаете, что там легче устроиться? Выбросите это из головы. Безработица на окраинных мирах выше, чем у нас. А вот неба над головой вы больше не увидите. Вы думаете, это так легко — жить без неба? Без солнца? Без чистого воздуха? Вонь, грязь, тяжёлая работа до конца жизни… Впрочем, да, есть ещё одна тема. У вас ведь никогда не было женщины, да? Юна так и осталась, — она выдержала крохотную обидную паузу, — недосягаемой? А других случаев не подворачивалось?

Кралевский уныло пожал плечами.

— И вы, наверное, надеетесь, что где-нибудь там, среди аммиачных льдов, вы получите то, чего не бывает здесь. Чистую любовь до гроба. Или хотя бы хороший секс. Бросьте, Оскар, бросьте! На таких планетах все красивые самки достаются начальству. А вы никогда не станете начальником. Иначе бы вы им уже были. Лидерство — это как музыкальный слух: либо он есть, либо его нет. Вы не лидер. Посмотрите правде в глаза и примите это как факт.

Оскар вовремя вспомнил, что на этом месте полагается состроить упрямую детскую гримаску. Состроил. Получилось.

— А ведь вы небезнадёжны, Кралевский. Вам ещё нет сорока, это время расцвета. У вас неплохой интеллект, развитая интуиция, и хорошие физические данные. Немного удачи — это всё, что вам нужно для счастья. Но есть такой закон, — перешла психолог к своей традиционной коде, — люди бегут от удачи. Им не хватает терпения. Бегут куда глаза глядят. Пусть будет хуже, но по-другому, да?

Оскар медленно кивнул.

— Так вот: по-другому не будет. Будет просто хуже. Бу-дет про-сто ху-же, — раздельно повторила она, вбивая мысль в голову клиента. — Мой вам совет: стиснуть зубы и ждать. Даже если вам это кажется невыносимым. Я не хочу обнадёживать. Но вам может когда-нибудь повезти. Всем нам может повезти, если планета сохранит статус B, и к нам пойдут инвестиции. Но если вы сейчас полетите с этим кораблём, вы своими собственными руками убьёте свой маленький шанс… И, конечно, слегка подпортите дело нам всем, кто остаётся здесь. Немного, но подпортите. Вы, конечно, имеете конституционное право это сделать. Но, кажется, вы всё-таки что-то поняли… Прощайте.

Кралевский уныло поплёлся к выходу. Потом резко развернулся на полдороге. Подошёл к столику.

— Вы забыли выдать мне документы, — заявил он.

— Идите уж, — махнула рукой психолог. — не позорьтесь. И не приходите сюда снова, имейте совесть.

— Выдайте мне мои документы, — повторил Кралевский, добавив в голос истерических ноток. — Выдайте мне немедленно мои документы.

До психолога, наконец, дошло, что объект её заботы заупрямился.

— Вы что, хотите лететь? Мы же обо всём договорились. Вы разумный человек, вы остаётесь здесь, на родине.

Кралевский процедил через уши это самое «мы договорились». Прикинул, какую часть ежемесячной премии снимут с этой дуры за то, что она его упустила, и улыбнулся про себя.

— Да, мы договорились. Я вас выслушал, а теперь я хочу получить свои документы. Которые мне полагаются по праву.

— Не понимаю… Или вы рассчитываете на то, что там к вам отнесутся лучше? Ничего подобного. На окраинных планетах не любят чужаков. Первый же абориген вас обчистит и оставит подыхать. Вы лузер, Кралевский. Вы неудачник. Вы пытаетесь переиграть прошлое. Снова пойти в «Кассиопею» и попытать счастье с какой-нибудь другой Юной, не так ли? Она вас кинет, Кралевский, как кинула вас та сучка…

— Не смейте называть её сучкой! — Кралевский закусил губу. — И выдайте мне мои документы. Немедленно. Сейчас. Иначе я пойду к вашему начальству. Может, я и не лидер, может я и никто. Но одно дело я сделаю. Улечу с этой поганой планеты сегодня же. Чтобы не видеть этих рож! Чтобы не видеть твоей наглой рожи! Этих ваших ублюдочных харь! — он очень убедительно взвизгнул, накручивая себя. — Дай мне документы, сука! Дай мне документы! Сейчас же!

Документы полетели через стол и шлёпнулись у его ног.

Он демонстративно встал на колени и собрал с пола рассыпавшиеся бумажки. Потом отвесил клоунский поклон, широко развёл руками и ретировался.

— Чтобы тебя там отымели в рот и жопу, говнюк, — прошипела психолог ему вслед. — Из-за тебя я потеряла четыре монеты.

II

— Ну, парень, ты попал, — добродушно рассуждал пилот челнока, везущего Кралевского на борт бревновоза. — Знаешь, такая история… У меня была когда-то нормальная работа. Ходил на дальние рейсы. Дейкстровские движки нам вот только-только поставили. Три месяца туда, три обратно. Это, конечно, тебе не под макгрегоровскими, под теми годами ходили. По два года, по три — нормальный рейс считался. Чистого времени, биологического. Зато в таком разе как-то втягиваешься. На борту своя жизнь, свои дела, всё такое. А под Дейкстрой спервоначала даже хуже: вроде как ни два, ни полтора. И время идёт, и привыкнуть не привыкаешь. И платить стали хреново, ур-роды.

Кралевский слушал, прикрыв глаза: в крохотной кабинке челнока было решительно не на что смотреть.

На пилота тоже смотреть не хотелось — он был очень похож на самого Кралевского: те же самые жиденькие волосёнки, те же самые жабьи губы. Та же генетическая линия.

— В общем, был у нас один рейс: месяц перехода, прикинь, да? Скукота жуткая. В заморозку ложиться нельзя: мы всё-таки экипаж, вахта, то-сё. Ну и в общем… был у нас в одном рейсе говнокрут, молодой такой парнишка. С отсталой планеты. Ну мы ему устроили веселье. Били, издевались… ну и всё такое прочее. Говно есть заставляли. Так он в сортире на ремне повесился. Сейчас-то, конечно, я понимаю — зря мы так. Эх! Нет нигде нормальной работы для нормального мужика. Ты хоть христианин? — неожиданно спросил он.

— Как все. Христианин Объединённой Церкви, — Оскар подавил зевок.

— А я вот что-то сомневаться начал. Был бы Господь на небе, он бы такого не допустил. Что-то с этим миром не в порядке.

— С системой-то? — не понял Оскар. — Ничего особенного. Бывает ведь и полная жопа. Класс D, например.

— Да не с системой. С миром вообще, парень… С большим миром. С Галактикой. А наша система — дрянь ещё та. Держимся за этот статус B, как за чемодан без ручки — дескать, мы такие все из себя развитые, вкладывайте в нас деньги, господа финансисты. Смешно ведь. Всё равно срежут нам рейтинг до C, вот увидишь. Хотя нет, ты-то уже не увидишь.

— Меня отговаривали лететь, — согласился Кралевский. — Как раз из-за рейтинга. Эмиграция его, типа, портит. Хотя вряд ли моё личное отсутствие сильно повредит родной системе…

— Да уж, — пилот вздохнул. — Вся беда в том, что наверху у нас идиоты. Видели же, козлы, что в Галактике кризис начинается, а всё в ту же дуду дудели. Мы, дескать, перспективная планета, то-сё, будет у нас экономический рост, войдём в категорию А, подождите чуток, всё будет. Ага, губу раскатали! А вот он где, этот ваш рост! — пилот сделал неприличный жест. — И народу лишнего наплодили… это тоже никуда не годится.

— Когда шёл подъём, так по всей Галактике было, — напомнил Оскар.

— Ну да. А теперь не знают, куда нас девать, — пилот сплюнул на дно кабины. — Почему бы не разрешить легальную заморозку для всех? Полежали бы брёвнами лет сто… или двести. Или сколько потребуется. Пока мы снова не будем нужны. Нет ведь, и сами мучаются, и людей мучают.

— «Кому-то надо жить и в плохие времена, иначе хорошие времена никогда не настанут», — процитировал Кралевский стандартный ответ из правительственной пропагандистской брошюры.

— Ну да, они так всегда говорят. А я так думаю, брехня всё это. Кризис — он потому и кризис, что экономике не нужно столько людей. Ну так заморозьте лишних, и все дела. Нет же, издеваются. Биочипы эти поганые в нас всадили, сволочи. Что там полагается за нелегальную заморозку?

— Лишение основных прав… в том числе на стандартный пакет социальных услуг и на оплату труда, — ответил Оскар, сделав вид, что думает. — В общем, ничего хорошего.

— Да уж чего тут хорошего. Это, значит, сразу в поселенцы… Лучше уж челночить. За это, по крайней мере, платят.

— А сколько тебе платят? — осторожно спросил Кралевский.

— Да как тебе сказать, — смутился пилот. — Когда как. А тебе сколько положили?

— Двести двадцать за всё минус налоги, — с трудом вспомнил Оскар. На самом деле заработок его не интересовал, но демонстрировать это было бы глупо и опасно.

— Да, парень, негусто, — с явным облегчением сказал пилот. — А это правда, что тебя потом выкинут на какой-нибудь планетке… там, на периферии?

— У нас тут тоже всё-таки не Земля, — пожал плечами Кралевский, — и не А-статус.

— На наш век хватит, — отмахнулся собеседник, — а там поглядим. Может, и выберемся как-нибудь, а? Всегда ведь выбирались. И на этот раз как-нибудь… Да тебе-то теперь, небось, пофиг? Ты ведь купил билет в один конец. Слушай, а зачем тебе это надо, а?

Оскар выдержал приличествующую паузу.

— Деньги в руках подержать, — наконец, сказал он.

Пилот самодовольно улыбнулся, подумав о том, что во Вселенной полным-полно людей, которым живётся хуже, чем ему.

* * *

Корабль был типичным грузовиком: старым, потрёпанным, с въевшимся запашком жжёного пластика и человеческого пота, погнутыми переборками и слепо моргающими лампочками в служебных коридорах. Экономили даже на гравитации: на корабле поддерживалась половинная сила тяжести, иногда опускавшаяся до трети от нормы. Из системы органической очистки несло мочой, прелью и дрожжевым суслом.

Обязанности Кралевского были относительно просты: следить за показаниями приборов, да время от времени нажимать на кнопку сброса остатков. Система была рассчитана на переработку выделений множества людей — до трёх тысяч человек единовременно. Ровно столько переселенцев предполагалось разморозить в первой партии. Однако, во время полёта вся эта мощь пропадала впустую — продукты переработки были просто-напросто никому не нужны. Запасов нормальной человеческой еды на борту хватало для удовлетворения нужд экипажа, с чистой водой и воздухом тоже не было особых проблем. А основной груз корабля вообще ни в чём не нуждался.

В молодости Оскар искренне не понимал, каким образом заготовительные конторы вербуют переселенцев. Ну что такого можно посулить человеку, чтобы он согласился навсегда покинуть свою планету — плохонькую, но обжитую, — чтобы провести оставшуюся часть жизни в сырых джунглях, на серных болотах, или среди льдов какой-нибудь новооткрытой звёздной системы?

Впоследствии он это выяснил. В системах с индексами E и F (по неофициальной терминологии — «неудачных» и «провалившихся») условия жизни были такими, что от желающих навсегда покинуть родину не было отбоя. В свою очередь, тоталитарные и фундаменталистские режимы охотно торговали людьми: зачастую это был их единственный предмет экспорта. Некоторые продавали себя в заготовительные конторы из-за нищеты и безысходности. Прочие попадали в ряды переселенцев в результате лишения прав и изгнания: это было самым распространённым наказанием за преступления средней тяжести в большинстве обитаемых миров.

Обычно замороженные тела будущих покорителей иных миров (в просторечии — «брёвна») складировались на орбите, откуда их по мере надобности забирали бревновозы.

Всего в грузовых отсеках корабля находилось около двадцати тысяч человеческих туш. Большая часть груза была приобретена в системе D2CFF: местный султанат охотно и по разумной цене сбывал своих подданных переселенческим организациям. Были ещё контейнеры с двух планет E98IIVP. Эти пограничные миры имели довольно скверную славу, зато тамошние уроженцы ценились за неприхотливость. В основном это были молодые здоровые мужчины и женщины с хорошим генотипом. Отдельно лежало десять тонн породистых самок с C7IQR: эти предназначались для нужд будущей элиты переселенческого мира. Остальные были преступниками и неудачниками из самых разных уголков Галактики.

Туши хранились на складе в состоянии сверхглубокой заморозки и дополнительной нагрузки для биологических систем замкнутого цикла не создавали.

Сложнее было с экипажем. Как относятся к говнокрутам профессиональные космонавты, Кралевский понял довольно быстро — как только попытался протянуть руку помощнику капитана. Тот посмотрел на Оскара с недоумением, а потом сильно и больно ткнул его щепотью под ложечку.

— Убери клешню. И запомни: в следующий раз получишь по морде. Не вздумай лезть со своей хваталкой к нормальным людям. Она у тебя считай что в говне. Мы этого не любим. У нас чистый корабль. Понял? — помощник шлёпнул Оскара по небритой щеке и демонстративно вытер руку о штатину.

В каюте механиков Кралевский тоже не засиделся: его просто выкинули из помещения.

В конце концов, он пошёл к уборщику, командующему роботами-мусорщиками, рассчитывая на то, что он такой же пария, как и говнокрут. Уборщик тоже не подал ему руки, зато выпил его водку (бутылку Оскар купил в космопорту, потратив на это половину аванса). В качестве ответного жеста он прогулялся с говнокрутом вдоль технического коридора.

— Ты, парень, знал, куда пёрся, — рассуждал уборщик, — а не знал, так я тебе объясню. Тут так: есть белая кость, это капитан и помощники. Ты их вообще не увидишь. Есть нормальные ребята, они тебя трогать не будут, если ты им на глаза не попадаешься. А есть уроды, они тебя специально доставать будут всякими штуками. Ну тут ничего не сделаешь, они тут свои, — уборщик помрачнел, и Кралевский понял, что у того свой богатый опыт общения с уродами.

— Ну да как-нибудь перетопчешься. Главное, не суйся к экипажу, не попадайся на глаза уродам, и работай побольше, — завершил тот свои наставления, после чего поинтересовался, нет ли у Оскара ещё водки. Получив отрицательный ответ, он быстренько попрощался и скрылся в своей конуре.

Кралевский с горечью осознал, что рассчитывать на солидарность париев тоже не приходится.

Некое подобие симпатии к нему проявил только второй помощник механика, красивый голубоглазый парень по имени Стефан Жиро. Тот даже пригласил Кралевского к себе в каюту на чашечку кофе. Оскар, однако, был знаком с этой породой мужчин — да и сам поммех не особенно скрывал свой специальный интерес.

— Ну, тогда сам думай, — пожал плечами Стефан, когда Кралевский объяснил ему, что оральный и анальный секс с мужчиной не входит в круг его увлечений. — Так бы я тебя прикрыл в случае чего, а теперь, уж извини, не буду. Считай, попку свою ты сберёг. Только вот как бы не пришлось тебе потом покушать говна из чужой попки.

* * *

С говном Кралевскому пришлось познакомиться раньше, чем он думал. Когда он после первого трудового дня вернулся в свою каюту, на голову ему упал пластиковый мешок. От удара мешок лопнул, и Оскар оказался в центре зловонной лужи испражнений. Жирная колбаска человеческого кала запуталась у него в волосах.

— Это я насрал, — с удовольствием сообщил невысокий толстый мужичок, сидевший в его кресле. Рядом стояли два парня помоложе. — И тебе самолично принёс на переработку. Что-то вроде боевого крещения. Ну как, понравилось?

— Вообще-то я вам ничего не сделал, — пробормотал Кралевский, стараясь выглядеть хоть сколько-нибудь достойно.

— Вот именно, — улыбочка толстячка стала чуть шире. — Кстати, надо бы познакомиться. Меня, например, зовут Яйно Йорве. Я тут начальник службы безопасности. Скучная работёнка. Ничего ведь не происходит. Но я стою на страже законности и правопорядка. Так что, если кто тебя обидит, можешь жаловаться мне, я разберусь. Всё тебе понятно?

Оскар промолчал, пытаясь вытащить из волос какашку.

— Ну так что, говнокрут, нравится тебе твоя новая работа? Ты же к ней так стремился. Но вот ведь незадача: в любой работе есть профессиональный риск, — Йорве выразительно помахал железным прутом. — Иди лучше помойся. И потом прибери за собой. А то развёл грязи. Ой, это ведь, кажется, не грязь. Это похоже на самое настоящее дерьмо! Правда, ребята?

Ребята угодливо заржали.

— А наш корабль должен быть чистым. Мы, звездолётчики, терпеть не можем грязи. И особенно говна. Так что мы ещё вернёмся…

— …и понюхаем, чем тут пахнет, — ухмыльнулся один из парней.

Кралевский молча отправился в душ и в течении часа пытался смыть с себя нечистоты. Кал, видимо, был перемешан с каким-то клеем — во всяком случае, отмыть его оказалось почти невозможно, особенно от волос. Пришлось побриться наголо.

Когда он вернулся в каюту, то увидел, что содержимое его чемоданчика вывалено прямо в мерзкую лужу.

Он вздохнул и вызвал робота-мусорщика.

* * *

Следующая встреча с весёлым толстячком произошла в столовой. Вообще-то весь экипаж, включая механиков, должен были есть в одной каюте за большим круглым столом. На деле, однако, говнокрут не мог есть там, где едят другие: считалось, что его присутствие портит аппетит. Поскольку же в столовой почти всегда кто-нибудь сидел, говнокруту полагалось ждать счастливого случая под дверью, получая свою порцию невинных шуток от скучающих господ из экипажа. Оскар просидел под дверью часа три, после чего попытался было сунуться в столовую вместе с уборщиком. Тот возражать не посмел, но смотрел на него с такой злобой, что Кралевский счёл благоразумным впредь дожидаться раннего утра, когда экипаж отсыпается. Один раз это прокатило, и он смог поесть. Но на следующее утро, уверенно зайдя в столовую, он наткнулся там на всё ту же знакомую троицу.

— Что, говнюшонок, покушать захотелось? — хохотнул Яйно, и показал ему на стол. Там стояла тарелка, на дне которой лежала, свернувшись, слизистая фекалия. — Это тебе. Специальное блюдо. Или не голодный? Ребятишечки, а давайте-ка прочистим желудок господину говнокруту…

Били его долго и с удовольствием. Потом перемазали лицо, тыкая его в дерьмо. Оскар отчаянно вертел головой и сжимал зубы, понимая, что на этот раз уступать нельзя. В результате ему сломали палец на руке, но отстали.

Избитый и окровавленный, он кое-как добрался до медицинского отсека, где медробот до утра лечил его ушибы и гематомы. Палец сросся слегка кривовато, но ломать его заново Кралевский не стал: надо было идти работать.

После этого случая он больше не пытался зайти в столовую, и ел только продукты вторичной переработки.

Серые куски синтетического мяса и того же цвета хлеб были синтезированы из экскрементов экипажа. Так или иначе, они всё-таки заставили его есть дерьмо.

* * *

К концу недели корабль совершил два гиперперехода. Первый раз Оскар даже не успел понять, что происходит: он занимался своими трубами, когда заработал дейкстровский привод. Следующие три часа Кралевский валялся на полу, корчась от боли: нуль-генераторы ломали метрику пространства, и каждая случайная флуктуация многомера наводила остаточные токи в нервах. Пару раз он чуть не отдал концы — один раз от болевого шока, второй — когда колотился затылком о переборку.

Экипаж, разумеется, лежал в анабиозных камерах. По идее, одна из них предназначалась для него — но никто и не подумал предупредить говнокрута о начале перемещения.

Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что лежит с разбитой головой в луже собственной мочи, но в общем и целом жив. Проглотив пару таблеток энергина, он потопал обратно к своим трубам и фильтрам.

Второй прыжок он провёл в анабиозной камере. Время гиперперехода любезно подсказал ему Жиро — судя по всему, всё ещё не оставивший своих планов относительно нетрадиционного использования его задницы.

Выйдя из заморозки, Оскар столкнулся с неприятным фактом: его камера была кем-то заперта снаружи. Попытки привлечь внимание результата не дали. Устав кричать и стучать в стенку, он сел на край криогенной ванны и стал ждать неизбежного.

Камеру открыл плотоядно ухмыляющийся господин Яйно Йорве. В руке у толстячка был кусок металлизированного кабеля. Остальные были вооружены кто чем — кажется, только у Жиро в руках ничего не было.

Когда Кралевский пришёл в себя, первое, что он почувствовал — это дикую боль в заднем проходе.

Медицинский робот залечил ему разорванный сфинктер, вытащив при этом из кишечника какую-то проволоку, битое стекло, и ещё что-то в этом роде. Кроме того, в глубине обнаружились следы мужской спермы. Видимо, Жиро решил не дожидаться добровольного согласия — а может, и толстячок не побрезговал дармовым удовольствием. Более серьёзных повреждений не было: то ли развлекавшиеся знали меру, то ли у них не было времени заняться своей жертвой как следует.

Но что-то подсказывало Оскару, что на следующий раз скучающие господа космолётчики могут и переборщить.

Поэтому он решил, что следующего раза ждать не имеет смысла.

* * *

Обычно к третьему-четвёртому прыжку у корабля подходил к концу энергетический запас. В таких случаях корабль пускают по круговой орбите возле какой-нибудь звезды, ожидая, пока гиперполе, создаваемое дейкстровским приводом, вычерпает достаточно энергии из окружающего пространства. Как правило, на это уходило два-три дня. Переселенческому кораблю, однако, не посчастливилось: он завис в пустоте, а до ближайшего звёздного скопления было слишком далеко.

В принципе, ничего особенно страшного в этой ситуации не было — просто время сбора энергии растягивалось до двух-трёх недель. Экипаж, однако, отчаянно скучал: в таком положении даже всегалактическая инфосеть оставалась недоступной.

Скука обошлась Кралевскому в пару сломанных рёбер. Как ни странно, толстячок на этот раз был ни при чём: Оскар просто подвернулся под горячую руку компании полупьяных механиков.

Зато встретившийся ему на нижней палубе Жиро сообщил ему, что следующий гиперпереход ожидается очень длительным, так что весьма желательно переждать его в анабиозе. А пользование анабиозной камерой без его, Жиро, личного разрешения, может закончиться для Кралевского чем-нибудь похуже, чем в прошлый раз. В связи с чем настоятельно порекомендовал следующей же ночью посетить его каюту, предварительно подмывшись.

На следующий день говнокрут исчез. Искать его не стали: всем было понятно, что глупый человечек отсиживается среди вонючих труб, надеясь, что о нём забудут.

Капитан на всякий случай сделал устный выговор начальнику службы безопасности Яйно Йорве. Тот заверил капитана, что он лично приложит все усилия, дабы найти буяна и наглядно объяснить ему основы дисциплины. Если, конечно, буян оклемается после прыжка…

Командир от души посмеялся.

III

Единицу груза номер 2565 звали Арон Коффе. Его родина, AFFA5, была классической «старой» системой, заселённой ещё с Земли. Кризис не обошёл её стороной, но запасливые аборигены вложили достаточно денег в галактические банки, чтобы поддерживать социальное государство. Которое, помимо всего прочего, могло позволить себе такую роскошь, как гарантии трудоустройства для каждого гражданина системы.

Молодой Арон выбрал в качестве профессии гиперсветовую астрогацию, после чего получил должность помощника капитана на маленьком грузовозе. За три года коммерческих полётов Арон скопил небольшую сумму денег, которая позволила ему доучиться до капитана. Однако, хорошая работа всё никак не подворачивалась, и Арон сделал глупость: подписал контракт с агентом султаната D2CFF, который сманил молодого капитана на вольные хлеба.

Как обычно на султанском флоте, оплата производилась по очковой системе — неплохая сумма в целом за рейс, и вычеты за каждую провинность. На первом рейсе Арон кое-что заработал, зато после второго — ему дали скверный корабль и нещадно штрафовали за любую мелочь — вышел в минус. Здесь бы ему и следовало завязать, но он заупрямился, и пошёл в третий рейс, из которого уже не вернулся: представитель султана на борту насчитал ему немыслимые штрафы и объявил неоплатным должником — что означало бессрочное рабство на D2CFF. Самого Арона об этом факте уведомлять не стали: его личный биочип был дистанционно отключен в тот момент, когда молодой капитан лежал в анабиозной камере после гиперперехода.

Замороженное тело упрямца было отправлено в султанат, где его, скорее всего, ждала бы недолгая и невесёлая жизнь. Однако, в тот момент власть в системе очередной раз переходила из рук в руки, что привело к неразберихе. В результате тело Коффе с приклеенными к ноге документами спихнули на орбитальный склад брёвен, предназначенных для продажи Бюро. Там оно пролежал лет сорок, пока проходивший мимо корабль Бюро не купил весь склад оптом.

Всё это время Арон провёл в анабиозе, даже не подозревая о своих злоключениях.

Поэтому он сильно удивился, когда открыл глаза и увидел свои руки в наручниках. Через минуту выяснилось, что его ноги связаны какой-то верёвкой — судя по всему, позволяющей ходить, но только маленькими шажками.

По-настоящему ошеломительные новости сообщил ему невысокий блондин с кобурой теплового пистолета на поясе.

Блондин назвался Оскаром Кралевским, и сообщил, что Коффе был извлечён им из грузового отсека бревновоза, после чего разморожен. Разумеется, это было абсолютно незаконно. Впрочем, то же самое можно было сказать и о прочих действиях и намерениях этого человека.

— Я собираюсь захватить этот корабль, — буднично, как будто речь идёт о мелкой неприятности, заявил Кралевский, — а ты мне в этом поможешь. Если твои документы не врут, ты был капитаном. То есть знаешь, как устроены схемы управления. Мне нужно, чтобы ты помог мне с центральным компьютером.

— Бред какой-то, — Коффе попытался потянуть время, — ты хоть себе представляешь, что это такое — захватить корабль? Куда бы ты не полетел, тебя найдут. Знаешь, что с тобой сделают потом?

— Захватить корабль? Элементарно, — осклабился блондин, — я не понимаю, почему это никому не приходило в голову раньше. Для начала надо остаться единственным человеком на борту. Это просто. Перед началом гиперперехода весь экипаж ложится в заморозку. В принципе, это обязательно для всех. Но я не ложился. И так уж получилось, что это не вызвало никаких подозрений… долго объяснять, почему. А дальше всё просто: достаточно отключить или сломать какую-нибудь важную корабельную систему. В частности, важными считаются все системы поддержания биологического цикла. Я испортил то, в чём разбираюсь: вторичную переработку органики. Я, видишь ли, местный говнокрут.

Арон невольно поморщился.

— Автоматика корабля, — Кралевский, казалось, ничуть не обижен, — очень тупая штука. Как только до неё доходит, что какая-то система неисправна, центральный компьютер блокирует гиперпереход. Дальше размораживается специалист, отвечающий за сломавшуюся систему. То есть я. Но меня-то в камере нет. Тогда система думает, что я уже на месте и героически чиню поломку. Она даёт мне трое суток на то, чтобы всё исправить. На этой стадии, между прочим, она отключает все замки во всех инструментальных и складских отсеках: когда идёт ремонт, мало ли что может понадобиться. В результате я добыл себе плазменный резак. С его помощью я вскрыл отсек с оружием и всяким полицейским оборудованием. Что меня, сам понимаешь, очень порадовало… Однако, если ничего не меняется, компьютер будит весь экипаж. А ты, наверное, уже догадался, где сейчас находится весь экипаж? Правильно: мёрзнет в очень отдалённом уголке трюма. Плохо то, что эта дрянь через трое суток перейдёт на автопилот, отключит управление с пульта, и пошлёт сигнал бедствия. Это не входит в мои планы. Так что — помоги мне перехватить управление центральным компьютером.

— А если я скажу «нет»? — Арон незаметно потянулся, проверяя крепость наручников. Те не поддались.

— Пойдём, посмотрим, — нехорошо улыбнулся говнокрут. — Осторожнее только шевели ногами.

Арон кое-как доковылял до капитанской рубки.

То, что он там увидел, ему совсем не понравилось.

— Вот, — Кралевский показал на привязанный к креслу труп в белом кителе с прожжённой дырой в животе и красной безглазой лепёшкой вместо лица, — капитан этого корабля. Его я разморозил первым. Сначала он очень грубо со мной разговаривал, а потом попытался на меня напасть. За это он был наказан. Тепловой пистолет на минимальной мощности. Сначала личико, потом животик. Оказывается, человек с поджаренными внутренностями живёт ещё довольно долго… Вот этого, — Кралевский пнул ногой ещё один труп, валяющийся на полу, — я вытащил из грузового отсека. По документам он проходил как астрогатор. Но его заготовили чуть ли не сто лет назад. Так что он не смог разобраться в этой модели. Я бы заморозил его снова, но он стал сопротивляться… пришлось пристрелить. Ещё один из груза сумел убедить меня, что он не пилот, а техник, хотя по документам проходил как пилот. Я решил ему поверить, снова заморозил, и вернул тело на место, так что тут его нет… Этот, — третий лежал у порога, обгоревший череп облипала полопавшаяся кожа, — был штурманом боевого корабля. Кажется, верил в присягу. Или был запрограммирован на подсознательном уровне. Второе вероятнее. Так или иначе, хотел послать сигнал о помощи. Я бы, конечно, сам не успел бы сообразить, что такое он там химичит, но я размораживаю кандидатов по двое. И перед тем, как подпустить их к компьютеру, объясняю каждому, что если другой всё-таки успеет нагадить, на тот свет отправятся оба. Причём умирать они будут очень медленно, — он выразительно посмотрел на то, что осталось от капитана. — Так что его напарник меня вовремя предупредил. Кстати, познакомьтесь, — Кралевский показал на тощего негра, прикованного наручниками к пульту управления, — вы коллеги. Этот когда-то был султанским пилотом, как и ты. Имя у него — язык сломаешь. Зато он разумный человек, и ему не хочется умирать так, как умерли эти. Он разбирается в компьютерах и присмотрит за тобой, Арон. Имей в виду — я очень, очень не хочу поджаривать тебе внутренности… Но если ты сделаешь какую-нибудь глупость, я тебя зажарю. А теперь займись делом. Мне нужен полный доступ к системе.

— Н-да… А что с нами будет потом? — спросил Коффе, чувствуя, что его голос предательски дрожит.

— Ничего страшного, если всё будет сделано как надо. Скорее всего, я тебя снова заморожу и положу на прежнее место. Если ваши тела когда-нибудь найдут, то, скорее всего, груз поступит в распоряжении Бюро. Так что ты рано или поздно долетишь до какой-нибудь грязной аммиачной планеты, где и проведёшь остаток жизни. Но тебя туда, собственно, и везли. Всё по-честному. Ну, а если ты будешь вести себя разумно и мне понравишься, я оставлю тебя при себе. Может быть. Не обещаю. Приступай. Извини, конечно, за наручники, но нам обоим так будет спокойнее.

Через четыре часа центральный компьютер был обезврежен, а его электронные недра — полностью открыты. Коффе попытался было разок сделать одну хитрую штуку, но поймал на себе отчаянный взгляд негра, и понял, что лучше даже не пробовать.

— Куда мы летим? — выдавил из себя Арон, когда Кралевский уселся за пульт.

— Никуда, — любезно ответил Оскар, блокируя систему управления двигателями Дейкстры. — Это конечная станция.

* * *

— Всё, — мрачно сказал негр, ощупывая сырую бледную руку покойника. С синих ногтей стекала вода.

Ещё полчаса назад это тело лежало на складе, и было готово к оживлению. Размороженное вне анабиозной камеры, оно превратилось в сырое мясо.

— Мне очень жаль, — вздохнул Кралевский, — но я не могу допустить, чтобы моя монополия была подорвана.

Он отклеил от ноги покойника пакет с документами.

— Оператор биологических систем замкнутого цикла. Сколько же понаделали говнокрутов, подумать страшно, — он кивнул головой в сторону складских помещений. — Это у нас который?

— Двадцать четвёртый, — с запинкой ответил негр.

— Я хочу задать вопрос, — подал голос Арон. — Ну… ты понимаешь, какой.

Кралевский ухмыльнулся.

— Только не говори, что тебя интересуют мои мотивы.

— Да… — смутился Арон, — честно говоря, я про это. Слушай, ну зачем тебе всё это понадобилось? Это что, какая-то месть? Тебя что, очень доставали ребята из экипажа? Ну ты же знал, как относятся к говнокрутам на борту? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?

— О да, прекрасно понимаю. Я убил нескольких человек, некоторые из них умерли не самой лучшей смертью. Дальше я собираюсь продолжать в том же духе. И что? Это очень плохо? Да, это очень плохо. Это просто ужасно, не правда ли? А меня наняли в этот рейс в один конец. На обратный билет моей зарплаты не хватило бы. Меня собирались выкинуть на какой-нибудь дерьмовой планетке с парой кредитов в кармане. Где меня зарезали бы ещё в космопорту.

— Ну ты ведь на это пошёл? Это твой свободный выбор, — повторил Арон.

— Выбор? У таких, как я, никогда не бывает выбора, — Оскар подтащил к себе следующего покойника, — но дело не в этом. Я делаю то, что намеревался сделать с самого начала. Я не истеричная барышня.

— Ну, теперь-то я понимаю, что ты крутой, — осторожно сказал Коффе. — В таком случае, ты хочешь срубить бабки?

— Бабки? — Оскар мечтательно растянул толстые губы. — О нет. Меня не интересуют бабки. Меня интересует исключительно власть.

* * *

Властью Оскар начал интересоваться примерно с тех самых пор, когда впервые задался вопросом, почему вокруг него столько людей, так похожих на него внешне. Родители на этот вопрос удовлетворительного ответа не дали. По правде говоря, они вообще были не очень-то разговорчивы: отец предпочитал общение с бутылкой, а мать — с вагинальным стимулятором. Первым детским воспоминанием Оскара был захлёбывающийся храп пьяного отца и страстное мычание матери: неутомимый приборчик ублажал её утробу слабыми токами.

Впоследствии эти звуки он слушал каждую ночь — на протяжении всех четырнадцати лет жизни под родительским кровом.

Он довольно рано узнал, что появился на свет по решению суда, в качестве живого орудия наказания. За десять стандартных месяцев до рождения Оскара его будущий папаша, господин Винсент Кралевский, безработный биоинженер, попытался незаконным образом перепрограммировать свой личный биочип. На суде он признался, что хотел нелегально заморозиться лет на двести: он надеялся, что века через два в Галактике снова начнётся экономический бум. Суд, заваленный подобными делами, отнёсся к преступнику снисходительно, предложив выбирать между большим штрафом и обзаведением ребёнком. Винсент Кралевский сравнил предполагаемые потери, понял, что ребёнок обойдётся дешевле, и выбрал второе.

Чадолюбие властей было обусловлено всё той же борьбой за статус планеты. Согласно галактическим стандартам, система с рейтингом B должна была иметь не менее чем тридцатимиллионное коренное население. На единственной планете B7BDFJ проживало двадцать восемь миллионов человек, из которых десять миллионов не имели ни работы, ни шанса её получить в обозримом будущем. Остальные восемнадцать миллионов кое-как поддерживали основные производства в более или менее пристойном состоянии. Размножаться в таких условиях никому не хотелось. Но, поскольку кризис обещал быть долгим, власти планеты старались всеми правдами и неправдами сохранить хотя бы подобие воспроизводства: рейтинг «В» уже давно стал священной коровой местной политики. Поэтому большая часть детей была штрафными, так что Оскар не был исключением.

Что касается собственной внешности, то ответ на свой вопрос Оскар нашёл в мало кем читаемых книгах по истории системы. B7BDFJ заселялась ещё во времена ранних макгрегоровских движков, когда полёты между звёзд могли продолжаться даже не годы, а десятилетия. Путь до B7BDFJ с Земли занимал десять лет. Первая партия поселенцев обычно была единственной и последней. Поэтому, когда на борту звездолёта по непонятной причине вышли из строя две анабиозные камеры из трёх, а третья перестала работать уже на планете — как раз когда успели разморозить женщин и детей — разбираться в происшествии было некому, да и незачем. В конце-то концов, ничего непоправимого не произошло: неразмороженных просто отправили на орбиту дожидаться либо починки камеры, либо другого корабля.

Впрочем, некоторое количество мужчин всё-таки успели оживить. Дотошный Оскар даже просмотрел несколько десятков личных дел счастливцев: почему-то все они оказались красивыми юношами.

Так или иначе, осваивать планету пришлось женщинам и подросткам, опекаемых немногочисленным мужским начальством — из числа тех, кто бодрствовал в момент приближения к системе. Разумеется, людей не хватало, и начальство постановило, что первой и главной задачей — помимо обживания планеты — является усиленное размножение. Каждая женщина обязана была родить как минимум пятерых. Каждый мужчина имел право оплодотворить любую понравившуюся ему женщину. Попытка избежать радостей материнства каралась лишением прав — в том числе права на личную неприкосновенность и на оплату труда. Судя по всему, некоторые пользовались своими правами охотнее прочих. В их числе, видимо, был и тот губастый белобрысый урод, — скорее всего, из начальства средней руки — который оставил несмываемый жирный след в генофонде системы.

Оскар, глядя в зеркало, часто представил себе, как его отдалённый предок зажимает в узком коридоре очередную нераспробованную бабёнку, берёт её пухлыми пальцами за дрожащий подбородок и цедит: «вечером, не опаздывать, без косметики, и чтобы там всё было чисто». У бабёнки оставался час, чтобы всплакнуть, помыться, подбрить нужные места, и проглотить какое-нибудь возбуждающее снадобье, чтобы не было так противно… В число осчастливленных губастиком попала и прабабка Оскара. Судя по сохранившимся документам, она была законопослушной женщиной: она добросовестно произвела на свет пятерых детей, прежде чем её пристрелили при попытке бежать с планеты на случайном грузовом звездолёте-автомате. Непонятно, правда, на что она рассчитывала: даже если она сумела бы проникнуть на борт и улететь, номер её персонального биочипа довольно скоро стал бы известен всем компьютерам обитаемой Галактики. Скорее всего, она просто свихнулась.

Впрочем, этими изысканиями Оскар смог заняться только после четырнадцати, когда срок отцовского наказания закончился. На следующий же день после этого отец выдал Оскару пластиковый контейнер с его вещами, а мать немного посидела в сети и нашла адрес дешёвой гостиницы. Это было чем-то вроде благодарности за то, что в течении всех этих лет он не доставлял им особых хлопот.

К тому времени Оскар уже успел поучиться в школе, покрутиться возле космопорта, пережить короткую и безнадёжную любовь к девочке Юне, первый и последний раз в жизни подержать в руках деньги, спустить их в баре «Кассиопея», а также совершить неудачную попытку демонстративного суицида, потерять в пьяной драке несколько зубов, ну и окончательно осознать, что в этом мире ему ничего не светит.

Под этим самым «светит» Кралевский в разное время понимал разное. Сначала он, как и все, мечтал о работе, деньгах, женщинах, и прочих нехитрых радостях. Дальнейшая эволюция его эмоциональной сферы была, в общем-то, предопределена: сначала снижение планки претензий, потом попытки как-нибудь вырваться, потом смирение и тихое пьянство в качестве главного и единственного хобби. Была, правда, крохотная надежда на большее: каким-то чудом получить работу, обзавестись постоянной женщиной, завести семью, приобрести собственность — то есть приподняться сантиметра на два над средним уровнем, и всю оставшуюся жизнь трястись от страха всё это потерять. У Оскара были некоторые шансы на нечто подобное. Однако, к тому моменту это всё его уже не интересовало.

Сперва он просто читал книжки и шарил по межпространственной сети в поисках редких сведений. Его привлекали истории — правдивые и вымышленные — о том, как разного рода ловкачи и смельчаки устраивали свою судьбу, обходя законы Галактики и с презрением плюя в пасть химере совести. Звёздные магнаты, удачливые спекулянты, правители в тоталитарных мирах — про них Оскар готов был читать, слушать и смотреть бесконечно.

Однако, постепенно он осознал, что его мало привлекают традиционные истории успеха, измеряемого в кредитах. Богатство представлялось ему привлекательным, но лишь как средство. Целью же были привилегии и возможность делать что угодно, удовлетворять свои желания за счёт других людей — то есть власть. Но власть денег была ограничена множеством условий, самым отвратительным и скучным из которых оставалась необходимость соблюдать законы и считаться с другими людьми. Оскар почувствовал, что даже та власть над бабами и детьми, которой обладал его губастый прародитель, кажется ему куда более привлекательной, чем обладание кучей кредитов. Тогда-то он впервые ощутил глубину пропасти, разделяющей его с прочими людьми.

Он не помнил точно, когда именно в его голове возникло то, что он впоследствии назвал планом. Иногда ему казалось, что какие-то смутные мысли на эту тему приходили к нему ещё в юности. С другой стороны, даже когда его комната уже была завалена книгами о властителях древности, а на стенах висели портреты Чингизхана, Медичи, Гитлера и Ангелова с FFAXIX, он всё ещё не осмеливался признаться даже самому себе, что это всерьёз. План прорастал в его голове незаметно, как трава сквозь пластибетон.

Когда же он нашёл в себе мужество признаться самому себе, чего же он на самом деле хочет, план был почти готов. Оставалось только додумать всё до конца и начать действовать.

* * *

— Я думал захватить какую-нибудь новую планету, — рассказывал Оскар, щупая руки очередного трупа. — Но, к сожалению, в наше время такой трюк не имеет шансов. Дейкстровские двигатели, знаете ли. Обязательно кто-нибудь припрётся проверить всё на местах. Потом мне пришла идея насчёт корабля. Я проработал около двадцати вариантов и остановился на этом… Так, этот мёртв. Ещё что-нибудь у нас есть?

Негр помотал головой.

— Могло и не получиться, — заметил Коффе приятельским тоном. С каждой следующей фразой у него это получалось всё лучше и лучше.

— Эй, как тебя там… — обратился Кралевский к негру. — Положи его в четырнадцатый отсек.

— А зачем? Может, выбросить в мусор? — робко спросил негр.

Кралевский промолчал.

— Мне неудобно таскать тяжести в наручниках — пожаловался Арон. — Может быть, всё-таки ты их с меня снимешь?

— Не сейчас, — отмахнулся Кралевский. — Сперва закончим с этими… Да, могло и не получиться. Я долго пытался построить идеальный план. Схему, которая будет работать при любом раскладе. Последний год у меня ушёл на то, чтобы понять: идеальный планов не существует. Тебе или везёт, или не везёт. Нужно ввязаться в драку, а там посмотрим. Так говорил Наполеон. Я его понимаю.

Коффе попытался вспомнить, кто такой Наполеон, но не смог. Вместо этого он задал совсем неожиданный вопрос:

— Послушай… а ты женат? Ну там, семья, дети? Просто баба, которую ты любишь? Как с ними?

Оскар ухмыльнулся.

— Нет, конечно. Я вообще не тратил время на баб. Не то чтобы я их не хочу. Но я хочу их на своих, а не на их условиях. Женщин должно быть много, и они должны быть покорными. Полностью покорными. Обычно эти суки хотят, чтобы мы платили за секс унижениями. А потом они отказывают и в сексе. Не так ли?

Арон оторопело кивнул, прежде чем осознал, с чем же именно соглашается.

— Ну что ж, — протянул Оскар. — кажется, мы закончили. Давай ещё раз обойдём склады. Я не могу оставить в живых никого, кто хотя бы в принципе способен разобраться с системой замкнутого цикла. Ну и пилотов. Парочку мы, впрочем, оставим на всякий пожарный случай… Я уверен, что нас никто никогда не найдёт, но всё-таки. А потом у нас будет обед в капитанской каюте. Я так думаю, господа, вы не откажетесь перекусить? Надо бы, конечно, разморозить хорошего повара. Но пока обойдёмся тем, что не нужно долго готовить. Быстренько так, по-походному.

* * *

— Не могу поверить, — задумчиво протянул Коффе, — что за завтраком я думал о каких-то там султанских деньгах… Правда, этот завтрак был сорок лет назад, но для меня-то это всё равно что сегодня. Теперь я уж и не знаю, когда и где у меня будет ужин.

Он обвёл глазами капитанскую каюту. Она выглядела примерно так, как должна выглядеть капитанская каюта во время небольшого банкета для своих. Впечатление портил, пожалуй, только один предмет: прозрачный пластиковый пакет с головой капитана. Точнее, с тем, что от неё осталось. Арон всё время пытался отвести взгляд от пакета, и каждый раз у него это не получалось.

Кралевский, наконец, это заметил.

— Видишь ли, — он показал серебряной вилочкой на пакет, — я хочу иметь его череп. Повесить на стенку, или что-то в этом роде. Я ещё не придумал. Всё-таки это первый человек, которого я убил.

— Ну и как оно? — поинтересовался Арон.

— Убивать? Я ещё не разобрался, — задумчиво сказал Оскар. — Но, в целом, это интересное переживание.

Он не стал описывать тот экстаз, который чувствовал, когда жёг лицо капитана.

Негр пододвинул поближе к себе блюдо с белым сыром и взял кусочек.

— В дальнейшем мы, конечно, будем экономить запасы, — грустно сказал Оскар, провожая глазами блюдо. — Настоящей еды на борту не так много, как хотелось бы. Всем остальным, увы, придётся кушать дерьмо. Переработка которого — в моей компетенции. Что ж, это правильно и логично. Повелитель должен быть подателем жизни для своих подданных… Попробуй вот это, Арон. Шампанское. К сожалению, не земное, но почти настоящее, из винограда. Я тут нашёл два ящика. Видимо, запас на случай каких-нибудь внеплановых торжеств. Каждый новый год моего правления я намерен отмечать шампанским. Лет на двадцать его хватит.

Он протянул Арону бокал. Тот неловко протянул скованные руки, осторожно беря тонкий хрустальный стебелёк. Отпил. Ощутил живой бег пузырьков во рту. Сделал глоток и улыбнулся: вино было вкусным.

Потом его лицо посерело, пальцы разжались. Бокал упал на пол. Хрустальная ножка, ломаясь, тявкнула, как собачонка. Вино с тихим шипением разлилось по полу.

— Очень жаль, — склонил голову Кралевский, — но я опасался, что он не пойдёт в морозилку сам. Он жив, — Оскар повернулся к испуганному негру, — просто вырубился. Кое-какие препараты из корабельной аптечки, только и всего. Мне нравится этот человек, в нём что-то такое есть… Помоги мне донести его до анабиозной камеры. Когда моя власть укрепится достаточно, я его, может быть, разморожу. И тебя, пожалуй, тоже, — негр испуганно зыркнул. — Да чего тебе-то бояться, идиот, — раздражённо сказал Оскар, — я мог пристрелить вас обоих там в рубке, но я не же стал? Я хочу сохранить вам жизнь — в удобном для себя виде. Вы пролежите на складе первое время. А лет через десять мы закончим с этим ужином. Ну, пошли.

Он рассеянно ткнул стволом пистолета по направлению к двери.

Негр внезапно метнулся прямо через стол — в воздухе мелькнуло перевёрнутое блюдо с сырами, глухо стукнулась о столешницу неоткрытая бутылка белого вина, — и вцепился в руку с пистолетом, другой рукой пытаясь достать горло Оскара. Тот зарычал от ярости и упал на пол, увлекая негра за собой. В падении тот на секунду выпустил руку Кралевского.

В ту же секунду тепловой луч прошил негру переносицу, сжёг мозг, и вышел через дыру на затылке. Резко запахло шашлыком и горелой костью.

— Ну просто никому нельзя доверять, — пробормотал Кралевский, пряча оружие. Потом задумался. Скептически посмотрел на неподвижное тело Арона. Почесал нос. Снова достал пистолет, направил его тому на лицо, и нажал на курок.

Над курчавыми волосами Коффе поднялся дымок.

— Ужин отменяется. Жаль. Мы почти успели подружиться. Никому нельзя доверять, — с грустью повторил Оскар. Потом взвалил тело Арона Коффе на плечи — благо, половинная гравитация это позволяла — и поплёлся к грузовому отсеку.

После того, как оба тела были перенесены в холодное, Оскар вернулся к столу — с пакетом в руках. Там лежала голова Коффе: первого убитого им невиновного человека. Человека, которого он прикончил просто из осторожности. Оскару показалось важным это обстоятельство.

Он в одиночестве допил шампанское и доел сыр. Немного посидел в капитанском кресле с закрытыми глазами, наслаждаясь сытостью и уютом. Рассеянно подумал о том, до чего же ему хорошо.

Потом он принялся читать ведомости с описаниями груза. Нужно было определиться с тем, кого размораживать в первую очередь. Следует начать с малого: система должна строиться постепенно, шаг за шагом.

Для начала ему нужен слуга. И, пожалуй, женщина.

IV

Ли Юн всю жизнь служил семье Макгрегоров, как служил его отец, дед и прадед.

Разумеется, он именно служил, а не работал: слово «работа» в доме Макгрегоров не произносилось с тех пор, как Дэвид Макгрегор Первый изобрёл сверхсветовой привод, открыв тем самым дорогу в Большой Космос.

С тех пор звёздная семья только богатела, пока не пришла беда: скромный профессор математики Симон Дейкстра создал теорию сингулярного гиперперехода. В результате время, необходимое для пересечения межзвёздных расстояний, сократилось с нескольких лет до нескольких недель, а макгрегоровский привод отошёл в область преданий.

Разумеется, огромное семейное состояние невозможно было растратить за один присест. Этим самоотверженно занимались три поколения Макгрегоров.

Ли Юн ещё застал хорошие времена. Он родился на Земле, в макгрегоровском фамильном особняке. Он помнил, как свежесрезанная роза в прозрачной высокой вазе на подоконнике тянет свой бутон к заоконному диску луны и поводит листьями на ночном сквозняке. Памятны были ему и конные прогулки по парку, купание в море, пятичасовой чай под сенью цветущих апельсиновых деревьев, и прочие радости богатых и праздных людей.

Увы, последняя хозяйка этого дома, Тереза Макгрегор, совершенно не умела считать деньги, — как, впрочем, и её родители. К тому времени, когда Ли Юн похоронил своего почтенного отца и приступил к исполнению своих фамильных обязанностей, дом уже был конфискован за долги — вместе с парком, полем для гольфа, розовыми кустами, винным погребом, старинным «роллс-ройсом», и прочими остатками былого величия.

Потеря состояния не была вопросом жизни и смерти: любой гражданин Земли, пусть и вконец разорившийся, мог жить вполне прилично, даже не утруждая себя работой. Но Тереза Макгрегор поставила себе целью жизни отыграть всё назад. К сожалению, она так и не научилась дружить с деньгами: все её коммерческие проекты неизменно проваливались. Тридцатилетие застало Терезу и Ли Юна в маленьком домике на планете категории B, сорокалетие — в дешёвой гостинице на астероиде с рейтингом C. В пятьдесят лет она, сопровождаемая верным Ли Юном, летела в зафрахтованном на последние деньги звездолёте в систему E98IIVP. К тому времени жалованье Ли Юна снизилось в тридцать раз, а его небольшие семейные накопления были целиком вложены в проекты Терезы. Ли Юн относился к этому как подобает, то есть продолжал верно служить своей леди, не задумываясь о последствиях.

Авантюра с E98IIVP закончилась как всегда, но быстрее. Терезу обокрали прямо в космопорту: она не приобрела настойчиво рекомендуемый властями системы государственный полис безопасности. Увы, ей никто не объяснил, что местные банды работают в одной связке с властями… Занять денег было негде: на Терезе Макгрегор и так висели огромные долги. Поэтому вечером того же дня Тереза Макгрегор навсегда завязала с бизнесом, повесившись в кабинке женского туалета космопорта — через несколько минут после того, как её биочип был дистанционно отключён за неуплату налога на въезд.

Она оставила после себя четыре кредита наличностью, груду неоплаченных счетов, и личное письмо Ли Юну, в котором она извинялась за причинённое беспокойство и просила не следовать её примеру.

Ли Юн был очень хорошим слугой, и воля хозяйки, даже мёртвой, оставалась для него волей хозяйки. В принципе, он мог воспользоваться неотъемлемым правом землянина — оплаченным обратным билетом до родной планеты — и прожить долгую и спокойную старость. Но Ли Юн не знал, зачем жить, если он никому не нужен. Поэтому он просто отправился в ближайшую заготовительную контору, где и продал себя в переселенцы. За хилого старика дали немного. Деньги были истрачены на оплату налогов, выкуп тела Терезы Макгрегор и похороны в земле — благо, свободной поверхности на E98IIVP хватало. Ли Юн отправился на заморозку, чтобы стать единицей груза номер 13004.

В сопроводительных документах он указал свою первую и единственную профессию — «слуга дома Макгрегоров».

Ложась в криогенную ванну и закрывая глаза, он ожидал открыть их на той планете, где ему предстояло вскорости умереть. Он был искренне поражён, проснувшись и увидев, что находится в типичной анабиозной камере большого корабля. Он не мог понять только одного: зачем его оживили.

Он всё ещё лежал в ванне, когда пришедший за ним человек сказал:

— Корабль погиб. Весь экипаж мёртв. Я выжил один. Теперь я твой хозяин, Ли.

* * *

В отличие от Ли Юна, Айша (она же единица груза 1085) никогда в жизни не видела космических кораблей — ни изнутри, ни снаружи. Она родилась в небогатой семье с третьей планеты султаната D2CFF. Её произвели на свет, чтобы, подрастив до нужного возраста, получить калым с её мужа — или хотя бы плату с её хозяина, если девочку придётся отдавать в рабыни или наложницы. Но получилось иначе: в один далеко не прекрасный день в их дом пришли султанские сборщики налогов. Они о чём-то долго разговаривали с папой, а потом Айшу отвели в ближайший работорговый пункт. Там её раздели, осмотрели, проверили наличие девственной плевы, поставили на левой ягодице штампик с надписью арабской вязью «девственница 12 лет, собственность султана», после чего заморозили до лучших времён.

В принципе, такой товар обычно не попадал в переселенческие бревновозы, а шёл в гаремы начальства. Однако, через пару лет в системе произошел военный переворот. Новым властям срочно понадобились деньги. Для того, чтобы расплатиться с кредиторами, финансировавшими переворот, заговорщикам пришлось заложить всё что можно, включая правительственные склады тел и их содержимое. Потом произошёл ещё один переворот, и всё сколько-нибудь ценное пришлось отдать неумолимым кредиторам.

Так что Айша никогда не видела космических кораблей. О космосе она тоже имела довольно смутные представления. Зато она, как и любой другой житель султаната, прекрасно понимала, что с ней в любой момент может произойти всё что угодно.

Поэтому она не слишком удивилась, очнувшись в странной маленькой комнатке без окон.

Рядом с ней сидел пожилой тощий человек с жёлтым морщинистым лицом, и держал её за руку. Таких, вспомнила Айша, на D2CFF называют китайцами. Правда, никто не знал, что значит это слово на самом деле. Кажется, что-то вроде наследственной профессии: китайцы обычно служили в богатых домах.

— Здравствуй, — сказал человек. — Не пугайся.

— Как вам будет угодно, — кротко и покорно, как её учили в семье, ответила Айша, прикидывая, является ли этот человек её новым господином, или это просто слуга. Пришла к выводу, что это слуга, но приближённый к господину: он держал её руку не как свою собственность, но достаточно властно. Возможно, подумала она, это евнух, и сейчас её поведут к господину. Надо будет ему понравиться. Она стала лихорадочно вспоминать всё, чему её учили мать и няня, когда китаец заговорил снова.

— Послушай, Айша. Твой султан продал тебя на переселенческий корабль.

Девочка невольно закусила губу. Она знала, что такое переселенцы. Значит, ей придётся провести всю жизнь в грязи, в холоде — или, наоборот, в пыли и на страшной жаре. Её нежная кожа потрескается от пламени чужого солнца, а руки станут грубыми и морщинистыми. Но теперь уже ничего не поделаешь. Надо покорно принимать то, что посылает судьба…

— Нас всех везли на другую планету, чтобы мы осваивали её, — тем временем продолжал китаец. — Но мы никогда не попадём туда. С нашим кораблём произошло несчастье. У него сломался двигатель. У него всё сломалось. Экипаж погиб, и мы остались тут навсегда. Помощь не придёт, потому что никто не знает, где находится корабль. Мы были заморожены, и оставались бы такими до конца Вселенной. Но на корабле остался в живых один человек. Он сумел наладить систему жизнеобеспечения. Благодаря его работе на корабле можно жить, есть еда и воздух. Он даст нам всем шанс прожить свою жизнь не на чужой планете, а здесь. Поэтому он здесь главный, и всё делается так, как он скажет. Он наш господин. Ты нужна ему, Айша.

Девочка облегчённо вздохнула: значит, противной чужой планеты всё-таки не будет.

— Скажи, велик ли гарем господина? — задала она главный вопрос.

Китаец не понял.

— Ну, сколько женщин ублажают его тело? — нетерпеливо спросила Айша.

— Никого, — ответил китаец. — Ты первая, кого он захотел видеть у себя в постели.

Айша легко вскочила на ноги. Если желтолицый слуга не лжёт, она имеет шансы стать первой женой хозяина этого большого корабля! Быть первой женой — это величайшее счастье для женщины. Первая жена обладает властью над другими жёнами, да и над своим господином и повелителем — если, конечно, она достаточно умна. Ну что ж: судьба ей благоприятствует, и теперь всё зависит только от неё. Надо понравится господину, надо быть в его объятиях сладкой, как мёд. Но сначала надо красиво лишиться девственности. Ничего, мать подробно объяснила ей, как это сделать, чтобы мужчина остался доволен… О, только бы господин не начал с другой женщины!

— Чего мы ждём? — она властно схватила китайца за запястье. — Скорее веди меня к своему господину!

V

Следующие три месяца Кралевский пополнял своё царство новыми подданными. Он делал это осторожно, тщательно выбирая кандидатуры и давая каждому время привыкнуть к своему новому положению. Ошибок почти не было. Правда, один из размороженных заартачился, требуя, чтобы его заморозили снова: он верил, что помощь рано или поздно придёт, и не хотел доживать жизнь на корабле. Пришлось вернуть его обратно на склад, что само по себе было очень печально: судя по документам, это был хороший повар.

Зато груз номер 29506, молодая симпатичная женщина откуда-то с E98IIVP, проявила себя с самой лучшей стороны: она делала настоящие кулинарные чудеса, и к тому же, как и большинство женщин её народа, была очень послушной в постели. Кралевский обнаружил, что ему по вкусу добрые и послушные женщины. По этой причине он временно дал отставку красавице-профессионалке с C7IQR: она никак не могла взять в толк, почему это она обязана с ним спать. Айша, исполняя традиционную роль владычицы гарема, настаивала на том, чтобы господин позволил ей пытать эту мерзавку собственноручно. Оскар, однако, решил, что распробует эту женщину позже, когда ему надоест сладкая патока между бёдер Айши, а потому просто усыпил её и заморозил снова.

Пока что Оскар старался выбирать людей физически и морально слабее себя — в основном женщин и стариков. К тому времени, когда дело дойдёт до молодых мужчин, на корабле уже должен был образоваться небольшой, но устойчивый социум с установившимся порядками.

* * *

Когда число подданных достигло полусотни, Оскар почувствовал, что пора устроить маленькую демонстрацию силы. Он заявил, что ему придётся остановить переработку сырья, потому что одна из подсистем нуждается в ремонте — после чего исчез среди своих труб на три дня. Это время он провёл в отдалённых складских помещениях, жуя невкусные галеты из НЗ, и добросовестно сбрасывая назад в систему готовые к употреблению продукты переработки.

Однако, когда он вернулся и торжественно включил подачу еды, проголодавшиеся подданные не испытали бурного восторга. Не было даже давки из-за лепёшек: все угрюмо получили свою еду и быстро разошлись. Потом заплаканная Айша пожаловалась ему, что в его отсутствие её оскорбили, и показала на одного из свежеразмороженных. Наконец, осторожный Ли Юн, улыбаясь и кланяясь, довёл до сведения господина, что слышал краем уха разные неподобающие разговоры. Уточнив детали, Оскар был вынужен признать, что серьёзного впечатления его акция не произвела — и даже пошла ему в минус. Сытые скучающие люди, которых не кормили три дня, не испытывали благодарности от возобновления кормёжки.

Надо было придумать какой-то другой способ заставить людей почаще думать о еде — и о том, кто им её даёт.

Через несколько дней Оскар сообщил всем неприятную новость: в системе переработки забарахлил один из мембранных фильтров тонкой очистки. Возможно, придётся обходиться без него, заменяя тонкую очистку грубой. Поэтому вкус еды может измениться: она станет более пресной.

Сначала все восприняли новость без особого интереса. Однако, Кралевский знал, что делает: путём нехитрых манипуляций с настойками приборов содержание питательных веществ в серых лепёшках снизилось втрое.

Через пару дней Оскар заметил, что синтетическое мясо, недоеденные куски которого обычно выбрасывали в корабельный мусоропровод, теперь исчезает полностью. Он дождался, пока у его людей появятся первые признаки лёгкого истощения, после чего объявил, что каждый десятый день будет использоваться старый фильтр, и в эти дни лепёшки будут вкусными. После чего увеличил содержание полезной органики в четыре раза, и раздал всем увеличенную порцию.

Оголодавшие подданные накинулись на еду и развеселились. Кроме того, Кралевский выгнал из сбродивших органических отходов пищевой спирт. Получившаяся бражка слегка отдавала аммиаком, но её всё же можно было пить.

Веселье было коротким, но бурным. Двоих подравшихся пришлось потом приводить в чувство при помощи медицинского робота. Один из буянов попытался ударить самого Кралевского.

Оскар решил, что пришла пора задуматься о личной охране, и снова взялся за ведомости.

* * *

Жизнь Вилли Ху (единица груза номер 12078) началась на паршивой планетке системы C312TG. Несмотря на свой статус C, она могла поспорить своей неприспособленностью для нормальной жизни с доброй половиной D и E-миров. По большому счёту, она состояла из пыли, песка, и унылых лишайниковых зарослей, благодаря которым в её истощённой атмосфере ещё сохранялись следы кислорода. Категорию C планете присвоили исключительно из-за её экспортного потенциала: её недра были под завязку набиты полезными ископаемыми. Больше того — кризис, подкосивший экономику Галактики, одновременно сделал сырьевые регионы более привлекательными для вложений. Так что торговать людьми властям планеты не было никакого резона — напротив, правительство активно скупало переселенцев.

Ху, однако, сам себе всё испортил.

Родом из шахтёрской семьи (мать родила его в медицинском центре главного ствола Большой Восточной Шахты, в двух километрах ниже уровня поверхности), прихожанин Объединённой Церкви, хороший товарищ и весёлый парень, он отлично чувствовал направление рудных жил, но не очень-то разбирался в людях. Он попался на первой же попытке продать перекупщику самородок из редкоземельных металлов величиной с грецкий орех. Любой мужчина постарше, возьми Вилли его в долю, сразу узнал бы в перекупщике агента горной полиции — но парень пожадничал и решил сделать всё сам.

После короткого разбирательства с ним поступили по справедливости: навсегда лишили права работать под землёй. Решение суда фиксировалось в личном биочипе и пересмотрено быть уже не могло. На поверхности планеты работы не было. Через полмесяца, еле живой от голода и жары, Ху отправился в переселенческую заготконтору, продался, потратил полученные деньги на скромный ужин, после чего был заморожен в местном центре Бюро Занятости, и выброшен на орбитальный склад, дожидаться какого-нибудь мимолетящего корабля.

Через сорок семь лет после этого прискорбного случая бревновоз таки подвернулся, и забрал всё то, что накопилось на складе за эти годы.

Так Вилли угодил в царство Оскара Кралевского.

Новая жизнь после разморозки ему понравилась. На корабле, по сравнению с родной шахтой, было просторно, чисто и тихо. К тому же кормёжка у него не вызывала неудовольствия: на C312TG не было сельского хозяйства, так что продукты вторичной переработки считались нормальным шахтёрским рационом.

Когда же добрый господин предложил ему пост начальника личной охраны, он искренне обрадовался, и поклялся оправдать доверие.

В качестве символа его новой должности Оскар вручил Вилли Ху капитанский кортик: более серьёзное оружие Кралевский благоразумно оставил в собственном распоряжении.

Сначала Вилли опасался, что ему придётся делать что-то сложное или опасное. Но ничего подобного от него не потребовалось: он просто ходил за Господином с кортиком на поясе.

Единственное, чего он не понимал — так это то, что остальные размороженные отнеслись к его появлению как-то недружелюбно. Сначала это его просто удивляло, а потом стало раздражать — чем дальше, тем больше.

* * *

Где-то месяца через три жизнь на корабле вошла в колею. Скука и хроническое недоедание в сочетании с регулярно повторяющимися праздниками живота оказалось неплохим способом держать поданных в нужном состоянии — взвинченном, но покорном. Некоторые просили дать им какую-нибудь работу, или пытались придумать её сами. Оскар неизменно запрещал им даже прикасаться к важным частям корабля.

Разумеется, скуку можно было бы легко развеять, допустив желающих к корабельной библиотеке: содержащихся в ней книг, фильмов и компьютерных сим-игр хватило бы каждому на всю жизнь. У Кралевского, однако, были на сей счёт иные планы.

Первая кража еды оказалась настолько глупой и бессмысленной, что Оскар оставил её без внимания. Второй случай, однако, был более серьёзным. У одного из недавно размороженных пропали праздничные лепёшки, которые тот решил сберечь, чтобы растянуть удовольствие. Это было глупо: кулинарные изделия из дерьма начинали гнить на третьи сутки после изготовления, но монотонная жизнь действовала на людей отупляюще.

Обобранный пошёл жаловаться Кралевскому, рассчитывая, что тот сделает ещё немного вкусных лепёшек специально для него. Оскар вместо этого созвал общее собрание, объявил о краже, после чего Вилли устроил обыск. Лепёшки нашлись довольно быстро: их спрятали возле анабиозных камер. Преступник так и не обнаружился — зато обстановка на борту накалилась.

Виновника третьей кражи поймали сами размороженные — он был изловлен на месте преступления. Обозлённые люди чуть было не устроили самосуд, и только вмешательство Вилли разрядило обстановку. Оскар объявил, что он уже принял решение о наказании вора — он будет публично выпорот. Через полчаса Ху с удовольствием попробовал на тощих ягодицах несостоявшегося переселенца новенькую плётку, сплетённую им из электропроводов.

По окончанию экзекуции Кралевский дал избитому вору глюкозы. Сделать её было просто — но Оскар предусмотрительно исключил из рациона своих подопечных сладкое.

Через два дня тот же человек снова попытался украсть еду, и на этот раз был избит гораздо основательнее — так, что его пришлось унести в медицинский отсек.

На следующий Оскар объявил, что для совершения публичных наказаний будет использоваться бывшая столовая, суд будет происходить в капитанской каюте, любые попытки самосуда будут пресекаться. Вилли Ху стоял у него за спиной, выразительно похлопывая себе по ладони куском кабеля.

* * *

Первые признаки начавшейся социальной эволюции Кралевский заметил, когда один из свежеразмороженных пожаловался ему, что новые товарищи обращаются с ним грубо, и даже заставляют себе прислуживать. Оскар от разбирательства отказался, заявив, что через некоторое время всё устроится само собой. После чего поручил Вилли найти ещё парочку крепких парней: он решил увеличить свою охрану.

Ху с удовольствием взял на своё попечение нескольких ребят, с которыми хоть сколько-нибудь сошёлся нравом. У охранников появилось своё помещение: Кралевский отвёл под него бывший спортивный зал для экипажа, а под комнату отдыха — раздевалку. Теперь охранники ели и спали вместе. Оскар включил внутреннюю корабельную связь между раздевалкой и капитанской каютой, которую занимал сам: теперь он мог вызвать свою команду в любое время.

За службу он платил едой, спиртом и глюкозой — это лакомство доставалось только людям Вилли. Кроме того, он разморозил двух женщин из основного груза, и предоставил их в полное распоряжение Ху и его ребят. Те довольно быстро обломали бабёнок, превратив их в нечто среднее между прислугой и бесплатными проститутками.

Кралевский наблюдал за всем этим с интересом: развитие событий шло в нужную сторону.

Теперь, чувствовал он, пора устроить небольшую встряску. Для этого нужно было немногое — всего лишь выбрать подходящую жертву.

* * *

Авессалом Экбатано, бывший гражданин E98IIVP, а впоследствии единица груза номер 19063, был типичным, классическим неудачником.

Если не считать самого факта появления на второй планете E98IIVP, что само по себе можно считать большим несчастьем, первый раз ему не повезло в раннем детстве. Он родился относительно здоровым ребёнком (две внутриутробные инфекции по меркам этого мира считались нормальным явлением), но в пять лет умудрился подхватить одну труднораспознаваемую хворь, именуемую в простречии корёжицей. К сожалению, заметили это только тогда, когда у ребёнка начали деформироваться мягкие ткани лица. Лошадиные дозы антивирусных препаратов помогли, но с вылезшими бровями, отвисшей нижней губой, размягчёнными костями черепа и прочими анатомическими особенностями покорёженного ничего сделать было уже нельзя. Косметическая медицина на E98IIVP была развита очень неплохо — однако, с восстановительными процедурами следовало подождать вплоть до полного прекращения роста. До того юный Авессалом был обречён на уродство.

Впрочем, он воспринял случившееся стоически: в конце концов, он прекрасно понимал, куда девались многие его друзья по детской песочнице. Вторая планета E98IIVP была местечком, для веселья мало оборудованным. Основным богатством планеты были редчайшие микробы и вирусы, генетический материал которых и составлял основной предмет экспорта системы. Большая часть этого богатства была опасной — а чаще смертельно опасной — для человека.

Второй раз Экбатано прокололся в пятнадцать лет, когда изнасиловал пацана из соседнего поселения. В принципе, ничего особенно криминального в этом не было: согласно законам системы, сексуальное использование чужого тела не считалось преступлением, если не влекло за собой ущерб для здоровья или рабочих обязанностей использованного. На подростковые же разборки обычно вообще не обращали внимания — разве что жертва получала тяжёлые телесные повреждения. Однако, вредный пацан, недолюбливавший уродца, сделал ему подляну: быстро сдал анализы, которые засвидетельствовали тот факт, что насильник не воспользовался кондомом, тем самым подвергая жертву риску заражения каким-нибудь вирусом. Это считалось серьёзным правонарушением. На родителей Авессалома наложили штраф. Поскольку же именно в этот момент семейство Экбатано испытывало временные финансовые затруднения, сотрудники правоохранительных органов забрали с собой маму Авессалома. Её отправили на принудительные работы в биологическую лабораторию, где она вскорости и померла от какого-то очередного штамма красной вертячки.

Куда хуже было то, что в уплату штрафа у подростка отобрали его медицинский полис.

На выкуп этого бесценного — в условиях E98IIVP — документа у Экбатано не было средств, равно как и шансов заработать их честным трудом. Поэтому он решился поработать курьером-контрабандистом, перевозя редкие вирусы из нелегальных лабораторий. Перевозить их можно было только в собственном теле: все остальные способы перевозки легко отслеживались полицией. После каждого рейда он долго лечился, но накопления росли, и даже появилось что-то вроде надежды на будущее.

Однако, и тут случился облом: Авессалом случайно заразил какой-то дрянью полицейского, выпив с ним пива из одной кружки. На суде он пытался отмазаться тем, что его клиенты забыли его предупредить насчёт контактности вируса к слизистым оболочкам.

Обвинение настаивало на принудительной отправке преступника в старательскую артель, занимающуюся поисками в пустыне новых вирусных штаммов. Без биологического скафандра Экбатано протянул бы на этой работе где-то дня три-четыре. Но его всё-таки не скормили вирусам: над планетой как раз пролетал корабль скупщиков тел. Поэтому его заморозили и зашвырнули вверх, на орбиту, где в ожидании покупателей плавали связки брёвен, копившиеся чуть ли не полвека.

К сожалению, Авессалому не повезло и на этот раз: он попался на глаза Кралевскому, обходившему склады.

Размороженный, Экбатано не слишком удивился и не слишком огорчился. Его вполне устраивало то, что на корабле не нужно думать о хлебе насущном. Однако, общаться с уродцем никто не хотел: уж больно мерзко выглядела его рожа. Потом кто-то из ребят Ху (предварительно проинструктированный Оскаром), прицепившись к какому-то пустяку, хорошенько Авессалома отметелил. Потом прошёл слух, что уродец болен чем-то заразным. Оскар к этому не имел никакого отношения — но всё это вполне отвечало его планам.

Однако, самого Экбатано больше всего доставало не это. Его донимала похоть. Зуд в крови был невыносимым. Рукоблудие, которым он постоянно занимался, не помогало. Ему хотелось трахаться.

Авессалом не был рефлектирующей натурой. Он не размышлял о том, по какой причине ему так ведёт. И, разумеется, он не подозревал, что Оскар добавляет в его лепёшки Оскар кое-какие стимуляторы из корабельной аптечки.

Тем не менее, остатки природной хитрости всё-таки оставались при нём. Он продержался неделю, прежде чем осмелился пристать к одному недавно размороженному мальчику, выглядящему достаточно безобидно. Тот пожаловался Оскару, но Кралевский оставил дело без рассмотрения, зато удвоил дозу стимуляторов.

Первая попытка изнасилования Авессалому не удалась: мальчик вырвался и убежал. Но Экбатано подкараулил его возле туалета и напал. Мальчик попытался сопротивляться, и распалившийся Экбатано свернул ему шею.

Тут-то его и повязала команда Вилли.

* * *

Оскар разморозил уродливого подонка именно за этим. Авессалом Экбатано со своей перекорёженной мордой выглядел достаточно противно, чтобы не возбуждать ничьих симпатий. К тому же народ сходил с ума от скуки. Поэтому решение Кралевского о смертной казни для насильника и убийцы было воспринято с восторгом.

Экзекуция продолжалась почти весь день: Оскар разрешил каждому человеку нанести удар плетью по телу преступника. Когда все удовлетворились, Ху лично засёк Авессалома Экбатано до смерти. Особенно эффектными получились удары по мошонке: Вилли всего тремя ударами стальной плети превратил гениталии преступника в бесформенный кусок кровавого мяса. Дождавшиеся конца казни смотрели на это как зачарованные.

— Между прочим, — сказал невзначай Вилли, переворачивая на живот истекающее кровью тело, — это очень приличный хавчик. Не хуже говядины.

Через полтора часа выяснилось, что он всё же ошибался: мясо гражданина системы E98IIVP, даже отбитое топориком и хорошо прожаренное (благо, в бывшей столовой сохранился весь набор традиционных кухонных принадлежностей, в том числе и огромная электрическая плита) было жёстким и имело неприятный привкус. Тем не менее, это было настоящее горячее жаркое, а кстати выданный спирт сделал его более чем приемлемым.

Часть туши убийцы была выделена друзьям жертвы — в качестве моральной компенсации. Один из них отказался есть человечину, зато другой, наблюдая, как лихо Ху и его коллеги уплетают жаркое, подсел к столу и получил свою порцию.

Единственная часть тела убийцы, которая не пошла в дело, была его голова. Её Оскар приказал отделить от тела и доставить ему лично. Ему захотелось пополнить свою коллекцию ещё одним черепом. Первого человека, которого убили по его приказу.

Наблюдавя за происходящим, Кралевский решил, что месяца через два можно будет приступать к сладкому. К законной, справедливой, давно взлелеянной мести.

* * *

Бывший начальник службы безопасности корабля Яйно Йорве пришёл в себя после очередного болевого шока. Как обычно, первое, что он почувствовал, была боль в заднем проходе: его распирала металлическая трубка, через которую его кормили жидкой питательной смесью.

Как любезно объяснил ему Господин, эта смесь получалась на одной из стадий вторичной переработки фекалий, и легко усваивалась организмом, но была малоприятна на вкус. Хотя Йорве с удовольствием ел бы её ртом: всё лучше, чем то, чем заставлял его есть Господин. В самом лучшем ему приходилось кушать собственное дерьмо. Перед кормлением Господин любил опрыскивать рот Йорве кислотой.

Узник прислушался, не идёт ли кто. Глаз у него не было: зрения, как и некоторых других полезных функций, он лишился где-то с месяц назад, когда Господин часто бывал не в духе. Тогда Йорве практически не покидал медицинского отсека. Некоторые пытки, придуманные для него Господином, были настолько изощрёнными, что требовали почти непрерывной работы медицинского робота.

Рядом тихо заскулил Жиро. Йорве знал, что Господин почему-то бережёт этого юношу — он даже не выдернул ему сухожилия. И до сих пор не кастрировал: по приказу Господина Йорве регулярно приходилось делать Жиро минет. Видимо, всё самое главное для Жиро Господин приберёг на потом. Когда Йорве умрёт. А это когда-нибудь случится. Несмотря на постоянное восстановительное лечение и противошоковые стимуляторы, вкачиваемые в кровь, он чувствовал, что его тело истерзано почти до предела. Это наполняло его тайной радостью: больше всего на свете он боялся, что Господин найдёт какой-нибудь способ мучить его вечно.

На этот раз вместо Господина пришёл Ху с двумя ребятами. Значит, пытка будет публичной, понял Йорве, и чуть было не отрубился снова: публичные пытки были особенно жестокими.

Вилли молча выдернул из его задницы трубку. Так же молча подтёр кал и кровь вокруг развороченного заднего прохода.

— Ну, мужик, — наконец, сказал он, — сегодня для тебя приготовили что-то особенное. Тебе сказать или как?

Йорве промолчал. Он прекрасно знал, что ему всё скажут независимо от того, хочет он того или нет.

— Господин сегодня решил заняться твоими ножками. Они у тебя такие аппетитные. Мы их сначала отобьём для мягкости, а потом подрумяним. Ты не против?

Яйно непроизвольно застонал. Кожу с ног ему сняли уже давно, и тогда он чуть не сошёл с ума. Дробление костей и пытки огнём были ещё страшнее. Он это хорошо знал, поскольку именно таким способом его избавили от рук. Но сразу обе ноги… Может быть, на этот раз он не выдержит?

Увы. Медицинский отсек рядом, а Господин очень внимателен к состоянию своих жертв. Когда он разморозил Яйно, он пообещал ему долгую, полную острых ощущений жизнь. Судя по тому, что началось после этого, он намеревался своё обещание сдержать.

— Ну ты не бойся, мы тебе оставим кусочек на закуску, — закончил Ху. — А пока мы тебя немножко пощекочем… Ну а это лично от меня.

Он прижал к заднему проходу бывшего начальника службы безопасности электрическую дубинку, некогда принадлежавшую самому господину начальнику. Сам Яйно редко пользовался этой штукой, предпочитая истязать свои жертвы собственноручно. Теперь его иногда посещала мысль (в те редкие моменты, когда он был способен о чём-то думать), что он недооценивал возможностей этого простого и полезного приспособления.

— Подожди, не торопись, — это был голос Оскара. — Я передумал. Сегодня займёмся вторым. У меня есть несколько интересных идей насчёт его попки.

Яйно испытал нечто вроде облегчения: не сегодня. А завтра… завтра будет завтра. Он уже давно разучился думать о том, что будет завтра.

Когда истязатели ушли, Йорве впал в короткое беспамятство, но вскоре снова пришёл в себя. Боль лениво жевала его тело — обычная, фоновая боль.

Сначала он попытался — в который уж раз — перестать дышать. Как обычно, не получилось: после недолгой борьбы задыхающееся тело отключало разум и снова наполняло лёгкие воздухом. Но на этот раз он продвинулся дольше, чем обычно. Во всяком случае, он успел потерять сознание и скатиться с койки.

Когда у него ещё были глаза, Яйно успел изучить помещение, в котором его держал Оскар. Это была маленькая комнатка, в которой когда-то стояли шкафы с оружием. Поэтому она запиралась извне на кодовый замок. Впрочем, даже если он сумел бы каким-то образом выбраться отсюда, ничего не изменилось бы: бежать было всё равно некуда.

Он, извиваясь, пополз по полу, помогая себе обрубками рук. Культя правой немедленно послала в мозг разряд сухой, обжигающей боли. Йорве тихонько вскрикнул: на большее у него не хватило сил.

— Я соскучился по тебе, — раздался над ним голос Господина.

Бывший начальник службы безопасности в страхе скорчился: таких неожиданных визитов он боялся больше всего.

— Я поймал себя на мысли, — почти нежно проговорил Оскар, — что забыл некоторые детали того дня, когда мы познакомились. Помнишь тот кусок дерьма? Помнишь, как ты сказал — «это я насрал»? Повтори, будь любезен.

Тяжёлый ботинок опустился на правую культю и прижал её к полу. Йорве закричал, на этот раз громко.

— Нет, мой хороший, не так, — ботинок давил и плющил обожжённый обрубок, — я хочу слышать те самые слова. Те самые слова. Ну-ка, давай-ка. Без посторонних шумов. Повтори, мой сладкий, что ты тогда мне сказал про боевое крещение?

— Я сказал тогда… что я… насрал… — выдавил из себя Яйно.

— Ах ты сучонок, — оскалился Господин, — тебе ведь было приятно унижать меня? Ах, тебе было приятно, приятно… — нога всё вдавливала и вдавливала культю в пол, Йорве корчился и кричал, — тебе было приятно, тебе было приятно… Ты мне ещё сказал — «ну как, понравилось?» Повтори это сейчас. Повтори. Я хочу это слышать. Слышать, мой сладенький, слышать, — тут в раздавленной культе лопнул какой-то сосуд, брызнула фонтанчиком кровь, и Оскар отнял ногу.

— Ладно, не буду тебя сегодня обижать, милый мой дружок. На самом деле у меня для тебя хорошая новость. В самом деле хорошая. Видишь ли, мне надоело воспитывать тебя. Я уже не так тебя ненавижу, как раньше. Пресыщение, увы. Поэтому я намерен тебя заморозить. На годик-другой. Или на сколько понадобится, чтобы обострить свои чувства. Замечательная вещь — анабиоз. Года бегут так незаметно… Я намерен растянуть наши с тобой отношения на возможно более долгий срок.

Йорве тоненько заскулил от ужаса.

VI

День начался как обычно: Оскар проснулся на своей койке в капитанской каюте. Тонкая простыня приятно холодила тело. Под подушкой, как обычно, дремал тепловой пистолет.

Одно время Кралевский взял привычку брать к себе женщину из гарема, но потом решил, что тем самым роняет достоинство правителя. К тому же в женских объятиях он слишком расслаблялся. Однажды утром он, полусонный, поймал тяжёлый презрительный взгляд роскошной мулатки с C7IQR, которой он был тогда нешуточно увлечён. В тот же день он отправил её в обратно в морозильник, но урок запомнил. Потом он поговорил с Ли Юном, и китаец — осторожно, намёками, — сказал ему, что спящий человек выглядит смешным и жалким. С тех пор Оскар после любых гаремных утех обязательно уходил спать к себе.

Он с удовлетворением отметил, что, несмотря на вчерашнее, у него наличествует хорошая утренняя эрекция. Постоянное общение с медицинским роботом и регулярные терапевтические процедуры очень помогали быть в форме.

В ванной комнате — в отличие от кабин экипажа, снабжённых простейшей сантехникой, и палуб, на которых жили простые подданные, Оскар пользовался великолепно оснащённой капитанской ванной — он умылся, почистил зубы, показал зеркалу язык. С сомнением заглянул в огромную ванну, напоминающую размерами небольшой бассейн. Одно время он любил часами лежать в тёплой воде, время от времени прикладываясь к охлаждённой ёмкости с крепенькой. Теперь он позволял себе это нечасто — с тех самых пор, как на нижней палубе случилась большая драка, и Ли Юн в отчаянии стучался в дверь его каюты, а он, голый и распаренный, всё никак не мог прийти в себя и открыть.

Проблемы с выпивкой у него начались на третьем году правления. К тому моменту он научился гнать из отходов вполне приличное пойло. Сначала он выдавал канистры с прозрачной жидкостью своим приближённым, но потом увлёкся этим делом сам. Медицинский робот эффективно снимал похмелье, но зависимость от алкоголя крепла. Инцидент с ванной его встревожил, но недостаточно. Даже всё уменьшающийся интерес к гарему его не волновал: алкоголь оказался более покладистым, чем капризные женщины. Но однажды вечером он решил немножечко выпить перед сном, а пришёл в себя на нижней палубе, в каком-то вонючем углу. От одной мысли, что его подданные могли его увидеть — пьяного, слабого, беззащитного, — его так затрясло, что похмелье куда-то пропало. Кралевский потратил два часа, чтобы по возможности незаметно добраться к себе в каюту. Там его уже поджидал Ли Юн с какими-то иголочками. Улыбаясь и кланяясь, он объяснил, что господину пора бы избавиться от пагубной привычки. Оскар, пришибленный и напуганный, согласился на всё. Следующие две недели Ли Юн каждое утро начинал с сеанса лечения. Он втыкал свои иголочки в нос, губы и уши Кралевского. Непонятно, как это работало — но от сосущего под ложечкой желания принять на грудь он и в самом деле отделался…

Теперь ему предстояла работа: проверка систем очистки и торжественная раздача еды на сегодня.

Системы очистки были настроены лично Кралевским с таким расчётом, чтобы никто, кроме него, не смог в них разобраться даже при большом желании. Для этой цели он постепенно и планомерно снимал с труб указатели, менял направление стрелок на кранах и вентилях, врезал в стояки ненужные краны и путал проводку. В получившейся системе не разобрался бы даже хороший профессионал. Оскар не без оснований опасался, что когда-нибудь он разморозит человека, который будет что-нибудь смыслить в очистных системах — и заранее принимал меры.

На этот раз, однако, он ограничился обходом и общей профилактикой. Пришлось, правда, заменить забившийся очистной фильтр на подсистеме переработки сахаров. К сожалению, липкая вонючая жидкость слегка испачкала его рукав, и пришлось отмываться. Кралевский в который раз подумал, насколько тяжёлым и неблагодарным трудом оплачивается его власть. Что ж, тем больше прав он имеет на неё.

Раздача еды всегда была любимой забавой Кралевского. Раньше, когда поданных было немного, он лично наделял едой каждого. Теперь был введён институт раздатчиков пищи, контролируемый непосредственно его личной гвардией. Были также учётчики, за которыми присматривала служба безопасности, отделённая Кралевским в отдельную структуру. Их отчёты он выслушивал регулярно после обеда.

Сама по себе процедура была не столь уж эффектной. Оскар снимал с конвейера поднос с серыми лепёшками и передавал его очередному раздатчику. Тот, склонив голову, благодарил господина за пищу, и торопился уйти. Но Кралевского волновал этот момент соприкосновения — когда тяжёлый поднос переходил из рук в руки. В этом было что-то такое, что Оскар про себя называл «священным». Он всегда заглядывал в глаза раздатчикам, чтобы понять, чувствуют ли они какой-то трепет сопричастности к таинству. Чтобы подстегнуть их духовное развитие, он ввёл правило, согласно которому всякий раздатчик, уронивший с подноса хотя бы кусочек еды, убивается на месте. В дальнейшем — лет через пять-шесть — Оскар намеревался начать вводить культ самого себя в качестве Подателя Жизни, в котором ритуал раздачи еды должен был занять место причастия.

На этот раз всё прошло удачно: никто не споткнулся, ничего не полетело на пол, все вели себя кротко и почтительно — именно так, как Кралевскому и хотелось.

Теперь можно было и поесть самому.

* * *

Кралевский аккуратно разделывал ножом почечную часть Айши, тушёную с овощами. Овощи были почитай что последние: корабельные холодильники медленно, но неуклонно опустошались. Тем не менее, ему хотелось как-то воздать должное своей первой женщине, и поэтому он пожертвовал для готовки часть драгоценных запасов.

В последнее время Айша вела себя крайне дерзко, но окончательно избавиться от неё он решился только после того, как её поймали около анабиозной камеры: она пыталась нарушить режим разморозки тела, тем самым покушаясь на жизнь женщины с C7IQR. В последнее время Оскару нравились высокие блондинки с крупными формами, и маленькую черноволосую Айшу это бесило. Какое-то время Кралевский терпел её выходки, но попытка порчи его имущества переполнила чашу справедливого гнева.

Всё же он не стал отдавать девушку охране и не мучил её перед казнью. Собственно, она даже не поняла, что её казнили: Оскар просто отправил её в заморозку. Она заснула в уверенности, что господин просто устал от её капризов и вскорости, соскучившись, вернёт её к жизни. Во всяком случае, Оскар сказал ей именно это.

Он редко снисходил до такой деликатности, но в данном случае ему не хватило духу просто пустить Айшу под нож. В конце концов, она была у него первой, а это что-нибудь да значило.

По той же причине он решил сохранить в своей коллекции её маленький изящный череп.

Тихо ступая в своих длинных коричневых туфлях с пряжками, вошёл Ли Юн. Кралевский непроизвольно напрягся. Пожалуй, единственное, что его раздражало в старом китайце, так это его манера тихо красться, почти не производя шума. Еле слышный звук шагов действовал на нервы.

— Я не потревожил вас, уважаемый господин? — китаец тихо зашелестел языком, как осенний клён. — Не прийти ли мне позже?

— Садись и ешь, — Оскар отделил острым ножом хорошо прожаренный шмат мяса и бросил его на заранее приготовленную тарелку. — Ешь.

— Если так будет угодно господину… — китаец ловким движением схватил маленький столовый ножик. Откуда-то из рукава появились костяные палочки — единственная дань традиции, которую Ли Юн позволял себе за столом с Оскаром.

— Доложи, — распорядился Оскар, когда старик кончил есть.

— Гарем очень напуган, — китаец показал палочками на остатки мяса Айши. — Никто не знает, чего ждать. Айша поддерживала порядок. К ней привыкли. Теперь порядка нет. Все боятся. Нужна новая первая жена, которая установит порядок.

— Может быть, Раху? — предложил Кралевский, ковыряясь в зубах. Эта красивая мулатка с какой-то отдалённой системы его больше не возбуждала — зато она прекрасно умела ладить с остальными женщинами.

Но китаец покачал головой.

— Нет, не Раху. Её любят, но не боятся. Нужно, чтобы её боялись.

— Тогда Малкина. Я её недавно разморозил. Она кобылка с характером.

— Нет. Её будут бояться, но не любить. Нужно, чтобы её любили.

— Хорошо. Найди мне новую хозяйку гарема. Но — быстро.

— Да, господин.

— Иди.

Китаец зашелестел туфлями, удаляясь — спиной вперёд, тело полусогнуто в почтительном поклоне.

Хозяин корабля в который уже раз мысленно поздравил себя с удачей: первый из размороженных им людей, Ли Юн, оказался чуть ли не самым полезным его приобретением. Старик умел и любил служить, окружая господина заботой, но соблюдая при том должную дистанцию. Это умение быть под рукой, но не стоять рядом зеркально соответствовало одному из важнейших искусств правителя: быть близким к своим подданным, будучи одновременно недосягаемо далёким.

Постигая эту сложную науку, Кралевский волей-неволей осознал, какую огромную пользу получают дети из богатых домов, пребывая в окружении вышколенных слуг. Их общество воспитывает в них ту мягкую властность, которой так отчаянно не хватало ему самому.

Вообще, власть преподнесла Оскару немало сюрпризов и открытий, и не все они были приятными. Он всё больше осознавал, до какой степени был наивен. Но он старательно учился — благо, обстановка тому благоприятствовала. Созданное им общество худо-бедно, но всё же зависело от него, и осознавало эту зависимость.

Сам же Оскар, не жалея сил, времени и чужих жизней, постигал главную науку правителя — науку карать и миловать.

В каком-то смысле Кралевскому повезло. Поскольку ему почти не приходилось заниматься разными побочными занятиями, не имеющими отношения к власти как таковой — например, управлением, или какими-нибудь административными делами, только отвлекающими от главного — он довольно скоро убедился, что в основе власти лежит именно милость и кара. Милость и кара не как орудия правосудия или дисциплины, а как самоцель, как самая суть власти. Они теперь представлялись ему двумя концами шеста, который он держал в руках, подобно канатоходцу, удерживающемуся на тонкой проволоке.

Другим уроком для него стала необходимость в постоянной подозрительности. Раньше Оскар думал, что никому не доверяет. За эти годы он научился и в самом деле никому не доверять, и понял, как это трудно и противоестественно для обычного человека — никогда и ни в чём не доверять другим людям.

Первым его предал ни кто иной, как Вилли Ху. Он честно прослужил три года, но потом стал слишком самоуверен. Последней каплей оказалась сущая мелочь: Вилли не понравилось, что Оскар приказал ему запытать насмерть своего друга, посягнувшего на женщину из оскаровского гарема. Хорошо, что сразу напасть на Кралевского он не решился — у того был тепловой пистолет, с которым он не расставался никогда. Вместо этого он стал строить разные планы, и в конце концов придумал убить своего господина, вызвав его в спортзал, якобы по срочному делу. Для верности он переговорил с парочкой ближайших друзей. Один из них немедленно донёс Оскару.

Впрочем, Оскар уже был в курсе ситуации: месяца за три до происшествия Кралевский, изучив всю имеющуюся на борту документацию к бортовым компьютерам, сумел активизировать и настроить корабельную систему слежения. Слежка оказалась необыкновенно увлекательным занятием. Первое время Оскар тратил на прослушивание чужих разговоров чуть ли не весь день. Через какое-то время он понял, что следует сосредоточиться на своём ближайшем окружении — и, как выяснилось, не ошибся.

Вилли повязали его же люди. Под пытками он признался, что собирался прикончить Оскара и захватить власть на корабле. Что он будет делать после этого, Ху как-то не особенно задумывался. Более умный человек сообразил бы заранее, что после остановки вторичной переработки начнутся голодные бунты, причём в анабиозные камеры никто добровольно не пойдёт — все уже хорошо усвоили, что человечина является едой, и понимали, что в случае чего замороженные будут пущены на мясо… Увы, Вилли об этом просто не подумал. Оскар сделал из этого закономерный вывод, что глупость опасна не только для самого глупца, но и для окружающих его людей.

Кралевский лично запытал Вилли до смерти. Его череп пополнил коллекцию: это был первый предатель, которого Оскар разоблачил и убил.

После расправы над изменником — а также избавившись от его ближайших друзей по спортзалу — Кралевский задумался о реорганизации своей системы безопасности.

* * *

Альфонс Мухин и Карл Тусе были уроженцами второй планеты системы E98IIVP. В отличие от третьей планеты той же системы, знаменитой своей пакостной микрофлорой, вторая была абсолютно стерильна: жизнь на ней так и не появилась. При этом, благодаря странному капризу природы, её атмосфера состояла из чистого кислорода (имеющего, правда, небиологическое происхождение), а три четверти поверхности покрывал пресноводный океан. Однако, в прозрачном воздухе планеты не было ни моля углекислоты, а в почвах отсутствовали азотистые соединения. Любое земное растение в этих условиях погибало примерно за неделю.

Это, впрочем, было бы не так уж и фатально: в конце концов, в Галактике было полно миров, жители которых по тем или иным причинам не имели возможности обзавестись пшеничными полями или яблоневыми садами. Хуже было то, что недра планеты оказались совершенно пусты: добывать там было решительно нечего. Дурацкий каприз природы обделил вторую E98IIVP решительно всем, даже красивыми видами: единственный континент представлял собой плоскую равнину, по которой ветер гонял пыль.

В период экономического подъёма планета жила за счёт переработки биологического сырья с соседнего мира, неустанно порождавшего всё новые и новые виды микробов и прочей дряни с восхитительно интересными ДНК, а заодно и сторонних производителей биогенов. С этого кормилось два с половиной миллиона человек, составлявших население планетки.

Кризис парализовал две трети мощностей. Оставшиеся на плаву заводы и промышленные лаборатории стали крайне сговорчивыми на предмет заказов. Довольно скоро планета стала лидировать в неофициальном реестре крупнейших производителей разных сомнительных веществ и существ. Вокруг чего, разумеется, развёлся обычный в таких случаях криминальный гадюшник. Власти планеты, сами по уши замазанные в криминальном биологическом бизнесе, предпочли не бороться с набирающей силой преступностью, а договориться с ней полюбовно.

Альфонс Мухин был лидером небольшой молодёжной банды, промышлявшей охотой на лиц, не имеющих государственных полисов безопасности. К сожалению, Мухин был плохим стратегом — банда хирела, поскольку за систематическую неуплату налогов лишилась лицензии на серьёзные преступления, вроде вооружённых налётов. Приходилось пробавляться мелкими кражами у инопланетников, прилетающих на E98IIVP в надежде обделать разные делишки.

Карл Тусе, напротив, принадлежал к банде могущественной и уважаемой: он был полицейским. Занимался он сбором дани с банд, промышляющих в районе единственного на планете космопорта. Мухинская группировка была как раз в его ведении.

Личные отношения с Мухиным у Тусе начались с того момента, когда кто-то из мухинских обокрал зазевавшегося полицейского из команды Тусе. Это было бы ещё полбеды, но мерзавец ещё и много трепал языком, и над Карлом стали смеяться. Тусе потребовал от Мухина выдачи вора. Мухин ответил отказом: к сожалению, он и в самом деле был плохим стратегом.

Тусе решил отомстить. Вскорости подвернулся и случай: ребята Мухина обчистили какую-то инопланетную дуру, некую Терезу Макгрегор, попытавшуюся въехать на планету без государственного полиса безопасности. Само по себе это было совершенно нормально, но дура повесилась в сортире космопорта, что дало хитрому Карлу повод замутить воду. На банду Мухина пало подозрение в убийстве. Лицензии на убийства у мухинцев не было.

Альфонс, прознав о том, что ему шьют мокрое, пришёл в ярость и сделал ответный ход: написал донос на Тусе, обвинив его в вымогательстве и утаивании средств.

Однако, на E98IIVP не ценили людей, не способных самостоятельно решать свои проблемы. Поэтому начальство Тусе решило не затруднять себя долгими разбирательствами и сделало вид, что поверило обоим доносам сразу. Мухина и его банду взяли в космопорту, и всех без долгих разговоров заморозили и выкинули на орбиту. То же самое проделали и с Карлом Тусе.

Их тела находились в одной связке, и даже по корабельной ведомости они проходили под близкими номерами: 14845 и 14848. Так что неудивительно, что разморозили их вместе.

О сложных отношениях, связывавших земляков, Оскар узнал довольно быстро. Как-никак, это был первый случай, когда два человека устроили драку непосредственно в анабиозной камере.

* * *

— Докладывай, — распорядился Кралевский.

Альфонс Мухин, начальник службы безопасности Оскара, деликатно кашлянул, прочищая горло.

— Серьёзных происшествий нет. Две драки. Одна — между свежеразмороженным и старожилом. Новичок пытался отнять у старожила еду.

— Это ожидаемо, — протянул Кралевский.

На третьем году правления он ввёл новое правило: все свежеразмороженные не получали еды в течении пяти дней. Объяснил он это просто и грубо: «пусть сначала насрёт достаточно, чтобы было из чего делать ему еду». На самом деле, конечно, фекалии не были так уж дефицитны. Зато голод очень способствовал правильному началу включению в новый социум. Разумеется, не обходилось без эксцессов, но Оскар считал это нормальным и даже полезным: старожилы имели лишний повод почувствовать, что находятся в привилегированном положении, а новички — ощутить себя на нижней ступени социальной иерархии и стремиться как можно скорее её покинуть.

— Я распорядился насчёт порки, — добавил Мухин.

— Знаю. А вот Тусе предлагает публичную казнь. Согласно его докладу, новичок жестоко избил старожила. Это ужасно.

— Проверьте, было ли обращение к медицинскому роботу, — огрызнулся Мухин.

— Уже проверял. Было. Два сломанных ребра.

— В таком случае, шеф, — решительно сказал Мухин, — я готов ужесточить наказание…

Оскар приподнялся.

— Дорогой мой, — тихо проговорил он, — неужели ты думаешь, что я нуждаюсь в твоей готовности? Или ты хочешь сказать, что это ты решаешь, наказывать мне кого-либо или нет? И с каких же это пор ты стал хозяином на этом корабле?

Мухин отпрянул.

— Я вернул тебя к жизни, — Кралевский форсировал голос, но пока удерживался от крика, — не для того, чтобы ты мне говорил: я, так и быть, накажу преступника, если ты меня об этом попросишь! Кто разрешил тебе разговаривать со мной в таком тоне?! Я спрашиваю тебя — кто, когда, почему разрешил тебе говорить мне — «так и быть, я готов»?!

— Я не говорил «так и быть», шеф… — попытался было защититься Альфонс.

— Не перебивай. Ты не говорил — но лучше бы это сказал. Ты сделал хуже: ты дал мне понять, что моё мнение тебя не интересует. Сначала ты потребовал от меня отчёта. И когда я отчитался перед тобой, ты милостиво решил, что преступник заслуживает несколько более серьёзного наказания, чем то, которое наложил на него ты! Своей необъятной властью! — Оскар перешёл на крик. — Впрочем, теперь уже неважно, — он заговорил спокойно, сухо и неприятно. — Я хотел бы получить объяснения. Сейчас же.

Альфонс оторопело смотрел на хозяина.

— Ну же, смелее, — Оскар добавил в голос горечи, — объясни мне, пожалуйста, почему ты считаешь возможным общаться со мной подобным образом. Или тебе наскучило моё общество? Ты хочешь обратно в морозильник? Что ж, я тебя не держу. Но сначала я хотел бы получить объяснения.

Мухин очумело потряс головой. Кралевский внимательно наблюдал за ним: ему было важно сбить Альфонса с толку.

— Значит, объяснений нет. Очень хорошо. Покинь помещение и пригласи ко мне господина Тусе. С тобой мы разберёмся позже.

Мухин поплёлся к двери, мучительно соображая, чем же именно он сегодня вызывал гнев господина.

Карл Тусе, командир личной гвардии Оскара, вошёл в каюту с опаской. Позавчера Оскар устроил ему разнос по поводу уровня дисциплины гвардейцев: один из них, вызванный в пять утра лично Кралевским, бежал до капитанской каюты целых шесть минут. Унылый вид Мухина тоже его не порадовал: похоже, хозяин был не в духе.

— Садись, Карл, — бросил Оскар. — Что у нас нового?

— Две драки, — начал докладываться Тусе. — Одна — между свежеразмороженным и старожилом. Размороженный пытался отнять у старожила еду.

— И что? — полюбопытствовал Оскар.

— Господин Мухин распорядился насчёт порки виновного, — пожал плечами Тусе.

— И был совершенно прав, — прокомментировал Кралевский.

— Я предлагал смертную казнь, — признался Тусе.

— Вот как? И почему же ты не казнил негодяя?

— Потому что господин Мухин был против, — насупился Карл.

— В таком случае почему ты не решил вопрос с Мухиным? — Оскар сделал паузу, потом, устало вздохнув, начал монотонно выговаривать ему: — Ты профессионал. Ты умеешь решать вопросы быстро, аккуратно и в рамках данных тебе полномочий. — Кралевский давно понял, что с Тусе нужно разговаривать так, как когда-то с ним разговаривало его полицейское начальство. — Ваши недоразумения с Мухиным мне надоели. Иди и договаривайся с ним как хочешь, но чтобы через час вопрос был решён, в ту или иную сторону. И чтобы это решение было согласованным. Со-гла-со-ван-ным. Иди.

Потом Оскар ещё немного посидел, размышляя, правильно ли он себя вёл на этот раз. Решил, что может поставить себе «удовлетворительно».

* * *

«Поиски пропавшего транспорта прекращены».

Оскар сложил губы трубочкой и присвистнул. Свиста не получилось, получилось какое-то прихлюпывающее «хц-хц-хц». Тогда он встал, и, загребая ногами, потопал к холодильному шкафчику, где уже много лет лежала специально отложенная для такого случая бутылка настоящего земного «Camus». Эту редкостную бутылку Оскар обнаружил в капитанской каюте, роясь в личных вещах покойного. Должно быть, капитан собирался отметить этим вином какое-то важное событие — скорее всего, выход в отставку. Кралевский в который раз поздравил себя с тем, что сохранил его тело на складе. Ему было приятно думать, что покойный всё-таки примет участие в его торжестве хотя бы в качестве блюда.

На столе перед Кралевским лежал череп покойника. Остальные черепа Оскар вытаскивать не стал, хотя любил их рассматривать. Но на сей раз посторонние покойники были неуместны. Это было их личное с капитаном дело.

Кралевский наполнил пузатый бокал на ножке и вдохнул аромат благородного напитка. Чокнулся с черепом: тонкостенный хрусталь пропел свою хрустальную ноту, череп отозвался глухим стуком. Немного отпил. Покатал жгучий клубочек коньяка по языку, глотнул. Решил, что ему это понравилось. Впрочем, он где-то когда-то читал, что коньяк пьют не до, а после обеда. Что ж, пожалуй, можно и подождать.

Он пододвинул к себе блюдо с крышкой. Открыл. Поднялся аппетитный парок. Отрезал кусочек. Мясо пожилого мужчины оказалось жестковато, но всё же приятно на вкус. Не так давно Оскар отыскал на складе кулинара из какой-то отдалённой системы, который умел готовить человечину правильно. Во всяком случае, он умел маскировать сладковатый привкус так, что мясо походило на баранину. Кралевский не стал выяснять, где он этому научился.

«Вчерашнее сообщение подтверждено: переселенческий транспорт, пропавший около пяти лет назад в районе Капеллы, галактический сектор 215–217, официально признан утраченным. По нашим сведениям, между владельцами транспорта и страховыми компаниями уже достигнута договорённость о начале выплаты страховой премии, несмотря на отсутствие каких-либо следов гибели корабля. По мнению экспертов, корабль мог исчезнуть в результате маловероятной интерференции гиперпространственных полей в зоне дейкстра-сингулярности…»

Кралевский хихикнул. В течении последних четырёх лет он где-то раз в месяц входил в межпространственную информационную сеть и просматривал новости. К сожалению, ему были доступны только официальные каналы, не требующие специального запроса со стороны пользователя. В принципе, вылезти в сеть не составляло труда, но Оскар подозревал, что внешний вызов можно каким-то образом идентифицировать. Пришлось довольствоваться той информацией, которая шла по общему вещанию.

«Согласно галактическому гражданскому кодексу, имущество, поиски которого прекращены, приобретает статус бесхозного. В маловероятном случае обнаружения транспорта права на него приобретает совершивший находку. Последний раз подобный случай имел место сто шестьдесят три года назад, когда старательская группа обнаружила на шестой планете систему E208XT остатки боевого флота так называемой Арктурианской Империи. Информацию о судебном разбирательстве по этому делу вы можете скачать с нашего коммерческого канала всего за пятнадцать кредитов по глобальному адресу…»

Кралевский прервал контакт с сетью.

Итак, транспорт считается утраченным. Для этого понадобилось всего лишь какие-то пять лет. Это значит, что ещё через два-три года о нём забудут окончательно.

Что дальше? В принципе, его вполне устраивало его нынешнее положение. Он получил то, к чему стремился — власть. Не то жалкое подобие власти, которое имели разного рода тоталитарные правители систем, вроде султана пресловутой D2CFF — вечно трясущиеся за своё положение, вечно заигрывающие с сильными демократическими мирами, запуганные, связанные по рукам и ногам всякими обязательствами, ненавидимые. Нет, его власть была идеальна. Он был полновластным хозяином жизни и смерти полутора тысяч человек. Ещё восемнадцать с половиной тысяч потенциальных подданных лежали на складе — так что любой не устраивающий его человечек мог быть в любой момент казнен или заморожен, и замена всегда нашлась бы. У него были верные слуги, прекрасный гарем, и прочие атрибуты властителя.

Всё это его в высшей степени устраивало.

Однако, можно ведь и помечтать о большем. Например, о захвате — или хотя бы ограблении — какой-нибудь планеты. В последнее время Оскар взял привычку просматривать данные по окраинным переселенческим мирам. Некоторые из них представляли собой довольно-таки лакомые кусочки. Если, скажем, разморозить пару тысяч сильных мужчин, натренировать их, создать небольшое войско… Рискованно, очень рискованно, но почему бы не помечтать? Небольшая планетка с хорошей геологией или биологией. Единственное поселение. Партия товара, готового к отправке. На орбите появляется транспорт… Поселение разрушить, жителей вырезать. Товар — сбыть по нелегальным каналам, хотя бы за сотую долю стоимости…

Оскар внезапно понял, что его решительно не устраивает единственная бутылка «Camus». Он должен пить хорошее вино каждый день. Вообще, единственное, чего ему покамест недостаёт, так это настоящей роскоши. Властитель имеет священное право на роскошь. Надо узнать побольше о нелегальном рынке. Для начала — пошарить в сети. Кстати, придётся поискать на складе специалиста по информационному поиску в сети…

Кралевский внезапно почувствовал себя молодым и сильным. У него снова появилась цель.

Он допил коньяк и взялся за привычную работу — просмотр ведомостей. Надо было, наконец, решить вопрос с хозяйкой гарема. Оскар решил попробовать на это место новенькую.

VII

Анна-Мария Ферминале, единица груза номер 18017, была очень красивой, очень умной и очень спокойной девочкой. Она никогда ничему не удивлялась, очень редко злилась и практически ничего не боялась.

То же самое можно было сказать о подавляющем большинстве населения её родной системы AA58C.

AA58C по праву считалась жемчужиной сектора. Две планеты-сестры с идеальным климатом — одна похолоднее, другая пожарче, с разбросом температур от стандартной весны средних широт до субтропического лета — спокойно процветали на протяжении полутора веков, и не слишком-то страдали от галактического кризиса. Секрет успеха не скрывался: все любопытствующие отлично знали, как и почему граждане системы имеют то, что имеют. Вот только желающих последовать их примеру находилось немного.

Отцы-основатели системы были скоробогачами, сделавшими капиталы на волне первого экономического подъёма Галактики — то есть ещё во времена безраздельного господства макгрегоровского привода. В ту пору путь с Земли до AA58C занимал сорок семь лет, и никакой земной толстосум не отважился бы на столь длительное путешествие даже в замороженном виде. Так что состояния основателей были сколочены в ходе грязного и кровавого передела богатейших природных ресурсов близлежащих звёздных скоплений. Люди, выжившие и победившие в этой драке, отличались повышенной живучестью, крайней аморальностью и святой верой в преуспеяние любой ценой.

Само по себе это было бы неудивительно: именно эта порода людей обычно создаёт торговые и финансовые империи, которые впоследствии пускают по ветру их изнеженные потомки.

Однако же, на сей раз стареющие акулы, в отличие от своих предшественников, приняли меры, чтобы подобное развитие событий пресечь. Как исчерпывающе высказался по этому поводу идейный вдохновитель и основной спонсор проекта AA58C Ной Гогидзе, «нахрен же мне сдались такие внуки, чтобы они мои денежки просрали в университете каком-нибудь говённом, да?»

Поэтому политическое устройство AA58C имело ряд уникальных особенностей. Гражданство системы предоставлялось только лицам, имеющим на счету сумму в двести тысяч кредитов в каком-нибудь надёжном галактическом банке. Лица, не имеющие средств или их утратившие, считались негражданами и не могли обладать правами и привилегиями гражданина. В частности, неграждане не могли наследовать гражданам, принимать денежные дары от граждан, да и вообще свободно распоряжаться деньгами. По этой самой причине дети, рождённые от сколь угодно богатых родителей, считались негражданами, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Стать гражданином, оставаясь на родной планете, шансов не было никаких — негражданам полагалась только грязная и малооплачиваемая работа, облагаемая большими налогами. Легальных средств снабдить своих детей собственными средствами у богатых родителей не было. Единственным путём обретения гражданства была так называемая Лотерея: каждый негражданин, родившийся на одной из планет системы, мог в любой момент обратиться в особую комиссию, где ему выдавали небольшую сумму денег, новые документы, и билет на космический корабль, летящий в случайном направлении. По дороге соискателей гражданства выбрасывали на разных планетах, исключая тоталитарные миры. Задача кандидата была проста: во-первых, выжить, во-вторых — заработать любым путём двести тысяч кредитов. После чего вернуться домой со славой и с собственным капиталом. Таким образом, каждое новое поколение начинало с нуля.

Разумеется, состоятельные люди, обладатели миллиардов, вполне могли устроить своим отпрыскам секретный анонимный счёт в каком-нибудь хорошем банке. Однако, такие вещи быстро выяснялись: слишком уж заметна была разница между теми, кто смог вырвать деньги из оскаленной пасти галактической экономики, и теми, чьи подвиги ограничились путешествием до ближайшего финансового терминала. Жульничающих подвергали остракизму, так что и они, и их родители — вне зависимости от размеров состояния — рано или поздно предпочитали эмигрировать в менее жесткие миры. На AA58C оставались только фанатики обогащения.

Возвращались домой обычно четверо из десяти. Сожалеть о неудачниках было не принято. Недостача покрывалась иммиграцией извне: ловкие люди, сорвавшие куш, могли рассчитывать на радушный приём на AA58C, где никто никого не попрекал сомнительным происхождением начального капитала или незнанием светских приличий.

При всём том жестоковыйные обитатели системы отчаянно баловали своих детишек и ни в чём им не отказывали. Это воспитывало в детях любопытство, жестокость и презрение к людям — качества, считавшиеся ценными. Образованию же придавалось мало значения: дети учились чему хотели или не учились вовсе. Все хорошо помнили, что даже Ной Гогидзе читал по складам, а писать научился только под конец жизни.

Анна-Мария родилась на второй планете системы — той, что пожарче — и была третьим ребёнком в семье Ферминале. Она смутно помнила своих братьев, Лучиано и Гортензия, ушедших в космос сравнительно поздно: Лучиано было уже восемнадцать, когда он подал документы в Комиссию. Он вытащил плохой билет, то есть бесследно сгинул где-то в окрестностях Фомальгаута. Гортензию повезло чуть больше. Он выжил и даже насобирал что-то около половины необходимой суммы, после чего навсегда осел на небольшой курортной планетке неподалёку от Земли. С Гортензием Анна-Мария тайком поддерживала отношения: свой человек за пределами системы иногда бывал очень полезен.

Девочка, в отличие от непутёвых братьев, относилась к жизни серьёзно. Первый раз она попыталась обокрасть родителей по-крупному в шесть лет — воспользовавшись отцовским финансовым терминалом. Разумеется, это было немедленно отслежено: девочка не умела обращаться с распределённой системой доступа и прочими хитрыми ловушками. Приехала полиция, и юную Анну-Марию отправили прямиком в суд, а оттуда — на два месяца в детскую тюрьму. Гражданская ответственность на планетах системы начиналась с четырёх годочков: как справедливо заметил великий Ной Гогидзе, «в таком возрасте я уже по карманам тырил, да!»

По случаю отправки дочки в тюрьму родители талантливой девочки устроили небольшой домашний праздник для друзей. Счастливый папаша, Жорж Ферминале, расчувствовавшись, сказал, что, по его мнению, ребёнок растёт просто прелесть какое золотце. Госпожа Ферминале (урождённая Жюстина Матвеенко, женщина с очень запутанным прошлым) была в этом вопросе согласна с мужем. Когда маленькая Анна-Мария вышла из заключения, мама подарила ей живого пони с вышитой попоной, а папа презентовал увесистый томик Уголовного Кодекса системы. На обложке Кодекса и на попоне красовалась главная моральная заповедь AA58C, приписываемая всё тому же Гогидзе: «Будь честным и не попадайся».

Второй раз Анна-Мария попалась уже в восемь. К тому моменту ей удалось разными способами скопить небольшой нелегальный капиталец: легальные капиталы неграждан облагались грабительскими налогами. Прокололась она на попытке перевести деньги в один из галактических банков. На сей раз ей дали год с небольшим. В тюрьме ей сломали руку, зато девочка сумела получить за это компенсацию по суду. Узнав об этом, родители окончательно уверились в том, что дочка у них растёт хорошая, и можно надеяться на её скорое и счастливое возвращение после Лотереи.

Она отправилась пытать счастье в тринадцать лет. Это был не каприз, а расчёт: к тому моменту ей удалось-таки собрать и вывести за пределы планеты некоторую сумму, достаточную для того, чтобы начать самостоятельную игру. Перед отлётом она изучила все доступные данные о текущем состоянии галактической экономики, и ей не терпелось применить их на деле.

Корабль, на котором летела маленькая Анна-Мария, взорвался где-то неподалёку от султаната D2CFF. Никто так и не узнал, что взрыв устроил один из юных соискателей гражданства системы: он сумел каким-то образом подобрать ключ к реакторному отсеку, сломать защиту, и вывести двигатели Дейкстры в закритический режим. Мальчик собирался захватить спасательный бот, отсидеться в нём, а потом пошарить по обломкам, собирая деньги, ценности, и вообще всё, что можно продать. После чего ждать спасателей из близлежащей системы, благо взрыв двигателей Дейкстры приводил к имплозии гиперпространства в радиусе нескольких мегапарсеков. Не заметить этого было просто невозможно.

План был остроумен и мог бы принести успех, но всё поломала специфика местности, то есть своеобразные нравы D2CFF. Все небесные тела, оказавшиеся в пределах досягаемости султанского флота, считались собственностью султана. Поэтому прибывшие на место происшествия офицеры султанского космофлота, обнаружив бот с пассажиром, для начала хорошенько его обшарили и нашли деньги. Господа офицеры выбросили ненужного свидетеля в открытый космос, а деньги поделили между собой. Воодушевлённые удачей, они предприняли более тщательные поиски, и нашли несколько анабиозных капсул с замороженными телами — кое-кто из пассажиров и экипажа успел-таки добежать до анабиозных камер. В их числе была и Анна-Мария.

Замороженные тела тоже стоили денег, но возиться с ними было себе дороже. Поэтому их маркировали как собственность султана, после чего отправили в общую кучу на орбите — ждать покупателя. Так Анна-Мария оказалась на корабле Кралевского.

Внятных документов на неё не было, поэтому в ведомости был указан только пол, приблизительный возраст и пометка «белая раса, европеоидная внешность». Оскар заинтересовался именно этим: покойница Айша всеми правдами и неправдами мешала ему размораживать белых куколок.

Когда же он увидел тело девочки — хрупкая белокурая красавица, похожая на маленькую принцессу, казалось, спала, кротко улыбаясь — то почувствовал нечто вроде душевного волнения.

* * *

— Ну чего ты хочешь, моя сладенькая?

— Я тебе сто раз говорила — не называй меня «сладенькой». Я этого терпеть не могу. И вообще, мне скучно.

— Иди ко мне.

— Я же сказала: мне скучно! Я не хочу трахаться. Мне надоело. Каждый раз одно и то же. Будешь на мне лежать и сопеть. И слюнявить меня своими противными губами.

— Крошка, я ведь могу и рассердиться…

— И что ты сделаешь? Убьёшь меня и съешь? Или снова заморозишь? Лучше уж помолчи.

Оскар в который раз признался себе, что проклятая девчонка права: он и в самом деле не мог с ней ничего сделать. Ни-че-го. И маленькая чертовка об этом прекрасно знала. Однажды он попытался было её наказать… да какое наказать — просто отшлёпал по попе. Пигалица сначала ужасно разрыдалась, а потом неделю не подпускала его к себе. С тех пор он зарёкся трогать её и пальцем.

При этом Кралевский отлично понимал, что с ним происходит. Это была глупая, безнадёжная, отчаянная влюблённость, на которую он считал себя совершенно неспособным. Увы, эта болезнь время от времени поражала и великих владык. Плохо было то, что его юная возлюбленная это тоже понимала, и вертела им как хотела.

— Мне надоело жить на этом корабле.

Кралевский вздрогнул. Ну вот, опять она за своё. В последнее время эти разговоры стали просто невыносимы.

— Милая, мы ничего не можем сделать. Корабль повреждён, и я не знаю, что в нём сломалось. Он больше никуда не полетит.

— Надо связаться с какой-нибудь планетой. У тебя же есть выход в сеть.

— Откуда ты знаешь? — Оскар прикусил язык, сообразив, что выдал себя. Впрочем, уже не в первый раз: в обществе Анны-Марии он вообще сильно глупел.

— Ну ты же сам говоришь, — отплатила ему девчонка. — Значит, есть. Свяжись с какой-нибудь планетой. Нас всех спасут, и мы улетим отсюда.

— Я не хочу, чтобы нас спасали, моя крошечная, — Кралевский ненавидел себя за это пошлое сюсюканье, но удержаться от него не было никаких сил: он каждый раз сбивался на этот тон, — ведь тогда я потеряю тебя. Ты ведь не останешься со мной.

— Я не хочу здесь жить! — девочка капризно топнула ножкой. — Не хочу! И никто не хочет! Все говорят, что ты нас тут запер и кормишь хлебом из какашек! И ещё вы едите людей!

— Ну ты-то не ешь какашек, — попытался было защититься Оскар. Щадя чувства любимой, он выделял на её питание остатки продуктов из корабельных запасов: там ещё оставалось немного овощей и говядины.

— Ещё чего, чтобы я ела какашки! Ты просто… просто… ты просто зверь! Ты мучитель! Ты мучаешь себя и нас всех, — девочка разрыдалась, потом немного успокоилась. Кралевский попытался было подползти к ней, но девочка молча и больно ударила его по руке.

— Не трогай меня! Ты, когда мне туда лезешь, мне в глаза не глядишь, — добавила она мстительно. — Потому что у тебя глаза как у рыбы. У гадкой снулой рыбы.

У Оскара сделалось такое лицо, что девочка разревелась и выбежала из каюты.

* * *

Бухнуться в кровать, повернуться спиной к двери, скататься в клубочек — чтобы были видны трогательные позвонки. Поза обиженного котёнка. Символизирует крайнюю, запредельную обиду на весь мир вообще и на обидчика в частности.

Анна-Мария прекрасно понимала, что помещение сканируется следящей системой корабля, и что Оскар прямо сейчас смотрит на неё через монитор.

На самом деле она напряжённо размышляла.

Влюбить в себя жабообразного дядьку, который тут, оказывается, рулит всеми раскладами, оказалось на удивление легко. Дядёк повёлся сразу — на самую обычную «лолиту». Эту нехитрую тактику — ручки, губки, голые коленки, капризный голосок, прикосновения, первая близость, слёзы, капризы и так далее — она сначала освоила по пособиям, а потом хорошенько отточила на друзьях семьи, а также и на самом папаше Ферминале. Друзья семьи расплачивались ценными подарками. Законному отцу её прелести достались бесплатно — чтобы тот не мешал работать. Долгое время Анна-Мария думала, что хотя бы мама ни о чём не подозревает. Пока случайно не узнала, что та не только в курсе дела, но и посильно участвует в бизнесе, взимая с её кавалеров дополнительную плату, превосходящую скромные дочкины расценки на порядок. Она наябедничала папе, и тот объяснил ей, что стряхнуть маму с хвоста проблематично: в чём — в чём, а в этих вопросах у госпожи Ферминале была щучья хватка. Тогда девочка поговорила с мамой сама и выцыганила у неё пятнадцать процентов сверху…

Как бы то ни было, Оскар оказался очень лёгкой добычей. Однако, дальше ходу не было. Она могла сколько угодно вертеть этим липучим дядьком, но одно она поняла твёрдо: развести его на серьёзное изменение ситуации не получится.

Она немножко подумала над чисто теоретическим вопросом: каким образом паршивый говнокрут — девочка прекрасно знала, как называют космонавты оператора биологических систем замкнутого цикла и каково его положение на борту — сумел перебить экипаж и захватить корабль? То, что он именно это и сделал, у неё не было ни малейших сомнений — в обычную оскаровскую сказочку о какой-то непонятной катастрофе она не поверила ни на кредит. Вопрос был в том, как ему это удалось. Может быть, ей будет полезно это знать. Мало ли как оно всё сложится дальше.

Анна-Мария не собиралась убивать Оскара, хотя была способна это проделать. Но она знала, что после его смерти на борту начнётся хаос, и власть возьмут Мухин или Тусе. Её, скорее всего, попользуют в качестве подстилки и отправят на мясо. В самом лучшем случае победитель возьмёт её к себе в гарем. Влюблённый по уши Кралевский заморозил всех своих женщин, сделав её единственной. Но новый хозяин корабля миндальничать не будет. Если, конечно, он вообще оставит её в живых. После гибели Оскара система очистки очень скоро придёт в негодность, а другого говнокрута нет даже на складе тел — об этом ей сказал сам Оскар, и она была склонна ему верить в этом вопросе. В случае чего единственным источником питания останется человечина… Нет, убивать его нельзя. Во всяком случае, до того момента, когда она сумеет связаться с внешним миром.

Между тем, она была уверена, что Кралевский за ней следит — постоянно и неотступно. Скорее всего, он сейчас пялится в экран и рассматривает её спину, забросив прочие дела. Это плохо: подданные наверняка почуяли слабину, у толпы на это звериный нюх. Наверняка в ближайшем окружении уже зреют заговоры. Чего доброго, дядька попытаются скинуть. Разумным решением было бы его не убивать, а пленить — чтобы он контролировал очистные системы под присмотром… Нет, всё это её не устраивает.

Что ж, подумала Ферминале. Кажется, придётся какое-то время поиграть в хорошую девочку. Не слишком долго, пока муть в голове у толстогубого уродца ещё не осела. Но пока что — пусть он немного успокоится и займётся делами управления. Пока она будет искать слабое звено в его системе.

Она легко перекатилась на бочок и улыбнулась сквозь подсыхающие слёзки.

* * *

Верный слуга своего господина, Ли Юн, сидел, скорчившись, в своей каморке и вспоминал свою хозяйку, Терезу Макгрегор.

Воспоминания ходили вокруг него, словно угрюмые гости.

Вот она, совсем ещё юная Тереза Макгрегор, приподнимаясь на цыпочках, пытается дотянуться лицом до огромной жёлтой лилии, которую держит в руках её отец — высокий, красивый, ещё не подсевший на синтетические эндорфины. Девочка тянется за цветком, вытягивается в струнку — подрагивающие кудряшки рассыпаются лёгким пеплом, футболочка обтягивает крепенькие грудки… Он поспешно опускает глаза: на это слуге смотреть не положено.

А вот она же, спящая, в огромной кровати под балдахином. Велено её разбудить, но он никак не осмелится коснутся её тела: это кажется ему святотатством. Он только смотрит на спутанный ворох волос на подушке — как перья упавшего голубя. Наконец, он касается одеяла, приподнимает его — и видит острые ключицы, и вдыхает тёплый аромат сонного тела. Одеяло сползает ниже. В последний момент он понимает, что на ней нет лифчика — и успевает отвернуться, чтобы не увидеть запретное. За спиной — шорох, слабое «ой», писк — «не поворачивайся». И шорох надеваемой одежды, сводящий с ума.

Тереза на морском берегу, под дождём. В сумрачных волнах сияют отражения молний. Он держит над ней «зонтик» — источник энергетического поля, отталкивающего воду. По сути дела, это миниатюрный генератор Макгрегора — тот самый, благодаря которому люди впервые пробили пространство. Увы, теперь эта штука используется только в качестве дорогостоящей игрушки… Он пытается сосредоточиться на мыслях о прогрессе технологий, но рука предательски дрожит, и струя воды, прорвавшись через силовые линии, окатывает девочку ледяной волной. Девочка визжит и прижимается к Ли Юну…

Он пытается вспомнить другое. Вот тридцатилетняя женщина с красивым злым лицом бьёт его туфлей. Вот она же, пьяная и несчастная, целует его в ухо, кусает за мочку, шепчет какую-то непристойность. Он отстраняется, зная, что если сейчас воспользуется её слабостью, то больше не сможет ей служить… Вот она же — ей завтра будет тридцать шесть, она называет это «тридцать с хвостиком» — стоит на краю ванны, задрав ногу, и изучает при помощи маленькой телекамеры свой пах. «Ли, посмотри, у меня там, кажется, бородавка». Он смотрит и подтверждает — да, бородавка, судя по всему — какой-то новый штамм старой как мир конической папилломы, это лечится… А вот Тереза сразу после оргазма, с некрасивым лицом, покрытым красными точками, требует, чтобы он вытер ей потную спину сухим полотенцем… А вот из душа выходит мужчина, на которого Тереза потратила предпоследний год жизни… А вот…

Нет, нет, всё это не помогает. Он помнил и любил ту, настоящую Терезу — которая, привстав на цыпочки, тянулась лицом к лилии. Её одну, только её одну.

И что же ему делать, куда деваться, если эта проклятая девчонка, Анна-Мария, так похожа на его обожаемую госпожу?

* * *

— Сюда, пожалуйста, — голос Ли Юна был еле слышен. — Здесь осторожнее.

— Он спит? — спросила Анна-Мария громким шёпотом.

— Он спит. Я добавил в его питьё немного снотворного из аптечки. Он будет спать ещё час.

— Этого хватит. Он ничего не заподозрит?

— Он не подозревает меня, — грустно сказал Ли Юн. — Я единственный, кому он доверяет.

— Я доверяю тебе, — девочка выделила голосом слово «я». — Не думай о нём. Я всё делаю правильно. Так будет лучше для всех.

— Но не для меня, — вздохнул маленький китаец. — Я не смогу больше жить…

— Вот уж нехитрое дело, — не удержалась девочка, но вовремя прикусила язык. Проповедовать жизнелюбивую мораль AA58C было бы сейчас не вполне уместно.

Они находились в святая святых корабля — в капитанской каюте. Там находился единственный монитор, напрямую связанный с корабельным компьютером. Оскар в последнее время предпочитал спать именно там — на узкой койке рядом с монитором.

Ли старался не смотреть на хозяина, которому он изменил.

Девочка, напротив, с интересом рассматривала спящего Оскара. Её интересовали люди, которым что-то удалось. Этот толстогубик умудрился украсть корабль и устроиться на нём жить так, как ему хотелось. Надо будет потом с ним побеседовать на эти темы… Впрочем, сейчас у неё другая задача.

Анна-Мария устроилась перед консолью и стала ждать, пока Ли Юн войдёт в систему.

Она далеко не сразу поняла, какого рода власть она имеет над Ли Юном. Сначала она принимала его сверхъестественную услужливость как должное. Потом, столкнувшись с тем, как китаец обращается с прочими слугами господина, она сообразила, что он выделяет её среди прочих. Её сбивало с толку отсутствие какого бы то ни было намёка на обычные мужские желания: девочка привыкла думать, что мужчинам нужно в основном это… Однако, порасспросив Оскара и узнав, что китаец всю жизнь был слугой у одной-единственной женщины, девочка начала о чём-то догадываться. Анна-Мария провела несколько экспериментов и выяснила, что китаец ведётся на определённые жесты и интонации в голосе. Дальнейшее было делом техники: ориентируясь на реакции обрабатываемого человечка, подстроить под него собственное поведение.

Умная девочка никогда не предлагала ему впрямую изменить хозяину: подобное предложение вызвало бы у старика разного рода ненужные душевные терзания. Девочка просто обращалась с ним как со своим слугой и требовала выполнения своих капризов. В том числе и таких, которые в той или иной мере противоречили воле хозяина.

Приучив Ли Юна к двойной жизни, она, наконец, объяснила ему, чего именно она от него хочет. Китаец думал два дня (ночью он плакал), но потом всё-таки согласился на всё.

Ждать момента пришлось почти месяц. Кралевский, при всём своём доверии к китайцу, никогда не подпускал его близко к монитору. Разумеется, система была запаролена, и никаких шансов на взлом пароля не было. В принципе, это можно было бы попробовать сделать из рубки, но Оскар предусмотрел и это, просто-напросто приварив тепловым пистолетом дверь рубки к косяку.

Поэтому Ли Юн использовал каждый удобный момент, чтобы посмотреть, как его хозяин работает с консолью. Тем более, что в последнее время он стал делать это довольно часто: похоже, он что-то искал в межпространственной сети, не выходя при этом в активный режим запросов. Работа же в пассивном режиме требовала времени, и к тому же официальные каналы работали недостаточно надёжно. Связь часто прерывалась, что иногда приводило к зависанию интерфейса. Приходилось заново набирать коды доступа. Китайцу несколько раз удалось вовремя подобраться на достаточное расстояние, чтобы разглядеть, в какие именно клавиши тычет пальцем хозяин. Во время его отсутствия — особенно в тех случаях, когда Кралевский уходил к Анне-Марии, которая то ласками, то капризами удерживала Оскара при себе часами — китаец сумел разобраться в системе и научился входить и выходить из неё, не оставляя следов.

Разумеется, Оскар перед сном тщательно запирал каюту на кодовый замок. Разумеется, верный Ли Юн давным-давно выяснил, как она открывается извне — для того, чтобы прибираться в ней в часы отдыха господина, не беспокоя его: китаец умел передвигаться и даже работать бесшумно. Хороший слуга всегда знает о хозяине немножко больше, чем тот считает ему нужным сообщить…

Всё прошло гладко: Ли Юн ввёл все нужные пароли, после чего со вздохом освободил место. Анна-Мария недовольно посмотрела на него, и он, виновато улыбнувшись, положил на кресло шёлковую подушечку, чтобы ей было удобнее сидеть.

Ферминале-младшая была хорошо знакома с тонкостями работы в сети. В частности, она прекрасно знала, каким образом обеспечить анонимность работы. Ей понадобилось полминуты, чтобы выйти на связь с секретным спутником-анонимайзером, аккуратно стирающим все следы начального сигнала и генерирующим его уже от своего имени. Ещё полминуты заняла проверка счёта: она последний раз проплачивала услуги спутника ещё в бытность на родине, и с тех пор прошло много лет. Впрочем, счёт оказался в полном порядке. Среди клиентов анонимайзеров попадались очень непростые люди, и владельцы сервиса на всякий случай старались не обижать никого.

На втором и третьем анонимайзере, к которым она обратилась, ситуация оказалась аналогичной. На всякий случай она решила построить колечко из трёх спутников, гоняющих сигнал между собой и выпускающий его наружу в случайный момент: этот нехитрый приём ей однажды очень помог.

Наконец, простроив цепочку передачи, Анна-Мария начала работать. Для начала она вытащила из компьютера координаты корабля. Это было несложно: координаты считались важнейшей информацией, которую необходимо сохранить даже в случае разрушения компьютера — чтобы в любом случае был шанс передать её и спастись. Оскар стёр бортовой журнал, но координаты стереть было невозможно. Потом Анна-Мария открыла личную информационную ячейку в «Центавр-Инфо-Банке» и слила туда информацию, переопределив внешние права доступа к ней.

Ли Юн, неплохо разбирающийся в делах такого рода, смотрел на девочку с тихим изумлением. Его покойная хозяйка не могла даже открыть новый счёт в банке без получасового сражения с «проклятой железкой». Анна-Мария проделала куда более сложную работу минут за десять: цепочки цифр на экране метались, как вспугнутые золотые рыбки.

Наконец, она закончила с техническими делами и набрала код личного вызова.

Ждать пришлось долго: абонент на той стороне был, видимо, занят. Наконец, экран осветился, и девочка увидела на экране лицо худого черноволосого мужчины.

— Привет, Гортензий, — улыбнулась девочка. — Это Анна-Мария тебя беспокоит. По делу, — добавила она.

— Привет, сестрёнка, — если брат и удивился, то виду не подал. — Давно не виделись.

— Лет семь или восемь. Не так уж много.

— Как летит время. Кстати, что-то ты у нас такая молоденькая? Ты же сейчас вроде бы должна быть, кхм, в самом соку?

— Я лежала на холоде и хорошо сохранилась.

— Ах вот как… Ладно, это не моё дело. А почему сигнал от тебя идёт из каких-то непонятных точек, да ещё из разных? Моя аппаратура сбоит.

— На всякий случай, братец. На всякий случай.

— Вот как? У тебя что, проблемки с Лотереей? — подозрительно спросил Гортензий.

— Никаких проблем, дорогой Гортензий. Наоборот. У меня есть межзвёздный транспорт и двадцать тысяч туш переселенцев. Точнее, восемнадцать. Это бесхозное имущество. Я знаю его координаты. У меня есть к кому обратиться, но я сначала позвонила тебе. Ты можешь найти покупателя?

Гортензий думал минуту.

— Тридцать процентов с общей суммы, — заявил он, наконец. — Иначе я не вижу своего интереса.

— Братишка, не понтуйся. Твой боковик — пятнадцать. Пять я добавляю, чтобы ты всё сделал чики-пуки. Ищи покупателя и связывай меня с ним напрямую.

— Погоди, крошка. Может быть, я сам возьму. Это тот транспорт, который недавно объявили пропавшим?

— Он самый.

— Ты на борту?

— Это неважно. Кстати, не напрягайся, сигнал не сканируется.

— Я уже знаю, откуда ты разговариваешь, детка.

— Ну, тогда забирай всё бесплатно. Конец связи.

— О-о, я пошутил.

— Я тоже пошутила насчёт пятнадцати процентов. Твои двенадцать, минус три за юмор.

— Первое слово было пятнадцать, тебя никто за язык не тянул.

— Тебя тоже. Ты понтовался.

— Узнаю родную систему и её нравы.

— Ищи покупателя и связывай со мной. Обчешем всё втроём.

— Я же сказал: может быть, сам возьму.

— У тебя что, есть деньги? С каких это пор?

— Да так, провернул тут кое-что. Думаю возвращаться на родину.

— Ух ты, круто. Тогда вызови справочник. Официальная цена корабля такого класса…

— Не с того мы начали, сестрёнка. Давай плясать от печки. Насколько я понимаю, ты ведь не контролируешь транспорт?

— Это не обязательно. Транспорт — бесхозное имущество. Владельцы официально прекратили поиски, так что бери, кто первый пришёл. Я продаю координаты транспорта, покупатель его забирает. Что делается на борту, никого не гребёт.

— Ещё как гребёт, моя крошечная. Если на нём есть жильцы… особенно вооружённые… ты понимаешь проблему?

— Думай сам… — протянула Анна-Мария. — Я могу сделать так, что сюрпризов не будет.

— Ты можешь это гарантировать?

— Если покупатель не будет делать глупостей, то да.

— Гут-гут. Подожди-ка, я поговорю с разными людьми. Оставайся на связи.

Оскар заворочался во сне и что-то пробормотал.

— Уважаемая госпожа, — зашелестел Ли Юн, — быть может, надо было его успокоить? Здесь нет вооружённых людей, кроме охраны господина. И они вооружены всего лишь холодным оружием. Разве это опасно?

— Тише, дурак, — девочка сморщила нос. — Пусть лучше он думает, что тут у нас армия головорезов.

Она снова прильнула к экрану.

* * *

Оскар проснулся с ощущением, что его предали.

Это было совершенно иррациональное, но при этом ясное и отчётливое чувство. В воздухе пахло изменой. Изменой было пропитано всё вокруг. Он чуял её всем телом, всей кожей — как липкую холодную взвесь в воздухе.

Обливаясь потом, Кралевский просмотрел видеозаписи из наиболее значимых точек корабля. Вроде бы всё шло нормально. Обе службы безопасности — личная гвардия и служба безопасности — более или менее бдили. На третьей палубе имела место драка из-за куска настоящего мяса, о которой ему не доложил Тусе, и одно изнасилование, о котором не сообщил Мухин. Две попытки суицида, несколько оскорблений. Ничего особенного.

Напоследок он просмотрел записи из собственной каюты. Эту привычку — записывать происходящее у себя — он завёл довольно давно, и первое время ему это очень мешало спать: чувство, что за ним наблюдает камера, было довольно противным. Просмотрев несколько записей своего сна, он немного успокоился. Более того, через какое-то время ему стало неуютно засыпать без пригляда техники. Однажды он засёк, как Ли Юн во время его отдыха занимается уборкой — хитрый китаец, судя по всему, подобрал код к дверному замку. Оскар ничем не выдал того, что он это знает: пусть слуга думает, что он немножечко обхитрил господина, это только полезно…

На этот раз, однако, запись оказалась просто убийственной. Кралевский, не дыша, наблюдал, как двое изменников — вернейший из слуг и любимейшая из женщин — сидят у экрана монитора и договариваются о продаже его, Кралевского, корабля. Его собственности. Его царства.

— Миллион пятьсот, больше не даю, — настаивал голос из экрана. — Этого тебе хватит за глаза, дорогая.

— Милый братишка, ты, видимо, считаешь, что я отморозила мозги. Даже если продавать корабль такого класса сугубо нелегально, как ворованное, он стоит никак не меньше пяти лимонов. Это без груза.

— Это старое корыто.

— Это старое корыто возьмут у меня за десять, если я немножко подожду. А торопиться мне некуда. Или ты называешь реальные цены, или мы прекращаем разговор.

— Реальные цены — это что такое?

— Я сказала — пять миллионов кредитов. У тебя что-то с ушами?

— Лапочка, таких денег не бывает.

— У тебя — да. Ты всегда был нищебродом и не умел зарабатывать.

— Попридержи язык, сестрёнка…

Кралевский, не веря себе, слушал, как брат и сестра сварливо торгуются. У него кружилась голова.

… - Ну, допустим. Только допустим, что я на это согласен.

— Не виляй. Четыре лимона, и у тебя координаты.

— Как я узнаю, что твоя информация чего-то стоит?

— Ты доверяешь «Галактису»?

— Это те ребята, которые ищут в космосе всякую дребедень?

— Да. Я открою свой файл для их сканера массы. Они просканируют пространство в данной точке и подтвердят наличие объекта в данной точке пространства.

— «Галактис» — солидная фирма… Ну, допустим, они подтверждают, что корабль существует. Как я узнаю, что это тот самый транспорт?

— Идиот. Закажи две проверки с задержкой в неделю. Или в месяц. Если объект не поменяет места дислокации, то это он. Какой корабль будет висеть в одной точке месяц?

— Так он висит в одной точке? Хм, значит, рядом нет массивных небесных тел? Корабль просто болтается в пустоте?

— Именно.

— Тогда понятно, почему его не нашли.

— И не найдут. С тебя четыре лимона.

— Не торопись, моя крошечная. Допустим, «Галактис» подтвердит, что в данной точке находится корабль. Потом ты врубаешь двигатели и прыгаешь в неизвестном направлении. Мои деньги пропали, так?

— Неплохой план, но этого я не могу.

— Ты же сказала, что корабль в порядке.

— Да, в порядке, но… Неважно. Делаем так. Ты переводишь деньги на нейтральный счёт и блокируешь его. Я получаю номер счёта, но снять с него деньги не могу. Право на разблокирование передаёшь представителям «Галактиса», когда они прибудут на место и захватят корабль в ловушку. Координаты я сообщаю тоже им, а не тебе.

— Неплохо. Но ты слишком доверяешь «Галактису». Они, конечно, солидная фирма, но откусить целый корабль они вполне могут.

— Мы не будем говорить, что там висит. Сканер показывает только массу объекта. Разблокирование счёта по сообщению — «объект заданной массы обнаружен и захвачен».

— Их услуги обойдутся тебе недёшево. «Галакси» сейчас дерёт за свои услуги ого-го.

— Их услуги обойдутся тебе недёшево. Моя цена известна, ты на неё согласился. О расходах речи не шло. Проверка нужна тебе, а не мне. Не хочешь лишних расходов — просто переведи мне деньги, и покончим с этим.

— Было бы честно разделить расходы.

Девочка коротко и грязно выругалась. Гортензий расхохотался.

— Ах ты какая жадная сучка. Где открываем счёт?

— В «Первом Межсистемном».

— Ты отстала от жизни, сестрёнка. Давай лучше «Омирон-кредит XXX».

— Сначала я его проверю. Не доверяю рекомендациям.

— Твоё право, детка.

— Свяжусь в удобное для себя время. Ищи деньги. Всё.

— Всё.

Оскар несколько минут приходил в себя. Потом он начал понемногу соображать.

Итак, дрянная девка, которую он любил (на всякий случай он поискал следы этого чувства в душе, но ничего не нашёл) тайно связалась с каким-то субъектом — судя по всему, братом. Она намерена продать координаты его корабля за четыре миллиона кредитов. Сумма, прямо скажем, незначительная, когда речь идёт о целом корабле с грузом, пусть даже и старом. Но девочку, похоже, она устраивает. Каким-то образом она склонила его слугу и ближайшего помощника к предательству. Деньги? Исключено. В этом Оскар был уверен. Секс? Тоже нет. Неважно. Они его предали.

Что теперь? Пока что сделка не состоялась, и координаты транспорта ещё не стали известны этому скользкому типчику по имени Гортензий. Однако, девчонка уже слила информацию этим ребятам из «Галактиса». Это значит, что местонахождение корабля перестало быть тайной. Конечно, просто так Гортензий её не получит: «Галактис» — солидная фирма и не выдаёт секреты клиентов. Но, если Анна-Мария больше не выйдет на связь, «Галактис» рано или поздно захочет проверить, висит ли что-нибудь по указанным координатам. Масс-сканер скажет, что да. Тогда они пошлют сюда свой кораблик с силовой ловушкой. После чего…

Что делать? Единственный вариант — бегство. Разблокировать двигатели и прыгнуть в любом направлении. Он сохранил на складе несколько пилотов. К тому же он сам в последнее время напряжённо изучал астрогацию, так что один прыжок провести сможет… Ну, допустим, сможет. Но тогда две тысячи размороженных им людей поймут, что двигатели работают, и его, Кралевского, рассказы о внезапной катастрофе корабля были ложью. А на этом мифе основана его легитимность как правителя.

Оскар понял, что его царству пришёл конец.

Оставалось только одно. Начать всё заново.

Или, по крайней мере, закончить с прошлым.

VIII

Пить хотелось ужасно. Не есть, нет — о еде даже и думать было невыносимо — а именно пить.

Она лежала, свернувшись в клубочек, в позе обиженного котёнка. В данном случае она не надеялась разжалобить того, кто за ней следил через монитор. Просто это была оптимальная поза для экономии сил. Которых осталось не так уж много: сухая голодовка выматывает очень быстро.

Несколько дней назад — она уже не помнила, сколько времени прошло точно: казалось, прошла вечность — Анна-Мария Ферминале проснулась от какого-то отвратительного поскуливания под дверью. Звук был тихим и жутким: так скулят умирающие животные. Животных на корабле не было. Поэтому Анна-Мария не стала открывать дверь. А через полтора часа, когда звук прекратился, она убедилась, что дверь заблокирована извне и открыть её она не в состоянии.

Потом были те двое. Во всяком случае, ей казалось, что их было именно двое. Один упал в начале коридора, второй почти дошёл до её двери. Тот, что в коридоре, всё время вскрикивал от боли и звал маму. Тот, что дошёл до двери, стонал и ругался. Оба затихли довольно быстро — всего за полчаса. Тела, судя по всему, так никто и не убрал.

Попахивать стало на третий день. Зато больше не было никаких звуков. На корабле стояла мёртвая — в полном смысле этого слова — тишина.

Анна-Мария не задавалась глупыми вопросами. Она просто пыталась выжить. Убедившись, что дверь не открывается, и никто к ней не приходит, она решила экономить силы. Лежать, не вставать, как можно меньше двигаться.

Жажда была мучительной. Она пробовала пить мочу, но её вырвало. Вонь от подсыхающей лужи блевоты немного перебила тошный запах из-под двери, а потом она как-то принюхалась и перестала замечать запахи вообще.

Последние часы она провела в полубессознательном состоянии.

А потом заработали двигатели Дейкстры и она чуть не сошла с ума от боли.

* * *

— Угощайся.

Медицинский робот тихо гудел, прокачивая жидкость через обезвоженное тело Анны-Марии Ферминале.

Оскар сидел рядом, протягивая ей бокал с шампанским.

— Думаю, мы можем прикончить остатки запасов. Больше они не понадобятся.

Анна-Мария помотала головой, потом всё-таки взяла бокал. Шампанское оказалось так себе: дома она привыкла к настоящему земному напитку, благо родители могли себе это позволить. Но это всё-таки было холодное шампанское, и она допила всё до дна.

— Спасибо. Я думала, что умру в той комнате, — просто сказала девочка.

Оскар пожал плечами.

— Я решил так: если ты выживешь, я не стану тебя убивать. Когда я после прыжка зашёл к тебе, ты дышала. Я вколол тебе снотворного и заморозил. У меня были всякие дела, а ты могла опять сделать какой-нибудь фокус.

Девочка попыталась разжечь в себе ненависть к сидящему у её постели мужчине. Ничего не получалось: мешало подлое, постыдное, чисто физиологическое чувство благодарности. Благодарности к человеку, который мог её убить, имел повод убить — и не убил.

Вместо этого он предпочёл убить всех своих подданных.

— Сначала я обработал мясо, которое ела гвардия и служба безопасности, — рассказывал тем временем Оскар как ни в чём не бывало. — Потом добавил то же вещество в еду из системы очистки. Им же я отравил воду. Эта штука начинала действовать примерно через сутки, и довольно медленно. Гуманнее, конечно, было бы дать какой-нибудь быстрый яд. Но тогда мне не удалось бы отравить всех сразу.

Девочке некстати вспомнились стоны под дверью.

— Потом я обошёл все закоулки, — продолжал Оскар, — и добил оставшихся в живых. Тепловой пистолет — хорошая штука. Он почти разрядился, но всё ещё работает. А мне пришлось ещё вскрывать дверь рубки. Дальше было просто. Разблокировал двигатели и прыгнул подальше. Зато теперь нас никто не найдёт. Ну, если мы сами этого не захотим… Ты как себя чувствуешь?

Анне-Марии было хорошо: вино ударило истощённой девочке в голову, и ей казалось, что она плывёт в лёгкой покачивающейся лодке. Она чуть опустила ресницы и улыбнулась.

— Ещё трупы. Две тысячи трупов. У меня было два робота-уборщика, и от обоих мало толку. У меня ушло больше месяца на то, чтобы просто прибрать за собой. Ещё пришлось почистить склады. Прикончить всех, кого я заморозил раньше. Очень жалко девочек из гарема, но мало ли что. Тебе хорошо? Сейчас будет лучше.

Он щёлкнул тумблером, и медицинский робот чуть изменил состав прокачиваемой жидкости, добавив в кровь Анны-Марии эндорфинов. По тому, как посветлели её глаза, Оскар понял, что это сработало.

— Ну, и ещё кое-какие мероприятия. У меня там на холодке лежали старые знакомцы из бывшего экипажа… — он мечтательно улыбнулся. — Пришлось ими заняться по-быстрому. Этот мерзавец Йорве так орал, когда я его засунул в кислотный бак. Зато я получил его череп очищенным. А педику я отрезал… впрочем, ладно. И кстати о приятном: давай-ка ещё немножко.

Он переключил тумблер ещё на одно деление, добавляя эндорфинов.

— У меня были две возможности, — он перешёл к главному. — Я могу начать всё сначала. На складе есть ещё восемнадцать тысяч брёвен, так что поле для экспериментов обширное. С другой стороны, я подумал вот о чём. В конце концов, цивилизация — не такая уж плохая штука, если у тебя есть деньги. Я никогда не был миллионером, и не прочь попробовать. Поэтому я связался с твоим братцем и передоговорился с ним насчёт сделки. Отвратительный тип. Он извёл меня своим упрямством в денежном вопросе. С тобой он был куда податливее.

— Ты продал корабль? — слегка удивилась Анна-Мария. Она поняла, что деньги от неё ушли, но сейчас ей это было безразлично. Главное — она жива…

— Да. За ту же цену. За четыре миллиона. Кстати, этот трюк со спутниками-анонимайзерами меня впечатлил. Я с трудом разобрался разобрался, как оно работает. А эта душка Гортензий пытался сканировать сигнал… Знаешь, я решил выделить тебе небольшую премию. Сто тысяч. За свежую идею, сулящую перемены в жизни.

Анна-Мария снова испытала то же чувство постыдной благодарности. Этот мужчина её не убьёт и даже даст немножко денег. Сто тысяч — этого хватит, чтобы начать свою игру… Впрочем, сначала надо как-то выбраться отсюда. Желательно не вместе с транспортом: неизвестно ещё, кто там стоит за Гортензием и зачем он его приобретает. Интересно, а что будет делать этот тип? Неужели дожидаться корабля с ловушкой? Нет, он не настолько глуп. Надо будет пристроиться в его лодку — по крайней мере, пусть довезёт до ближайшей пристани. Хм, а может быть, губастик всё ещё влюблён в неё? И ждёт обычной женской благодарности? В таком случае болвана можно раскрутить на деньги…

— Сто тысяч? — начала она капризным голосом. — Какой ты жадный…

Оскар молча ударил девочку по губам.

— Й-й-ё, — взвизгнула та от неожиданной боли. — Поняла, — добавила она на всякий случай. — Только не отбирай у меня денег. Лучше побей. Или давай потрахаемся. Только когда я немножко оклемаюсь, ладно?

Кралевский усмехнулся.

— Ты никак не поймёшь, зачем ты мне нужна? Ты мне не нужна. Точнее… нужна, но не за этим. Можно назвать это суеверием. Или внутренним чувством. Или интуицией, будь она неладна. Но мне почему-то кажется: если я отпущу тебя, то сделка пройдёт нормально и я смогу улететь отсюда. С деньгами. Я, конечно, посмотрю, чтобы ты не делала глупостей. Ладно. Лежи, отдыхай.

Он встал и вышел, не закрыв дверь. Запираться было не от кого.

— Я не буду делать глупостей, — пообещала Анна-Мария куда-то в пространство.

* * *

Со стороны корабль казался похожим на незаточенный карандаш: длинный ребристый цилиндр с тупыми концами. К нему медленно приближался маленький кораблик, окутанный мерцающим коконом силовой ловушки. Наконец, он прилепился к одному из торцов и ярко засветился. Кокон расправился в пустоте и оплёл большой цилиндр.

Анна-Мария рассеянно подумала о карандашах. Интересно, а губастый знает, что такое карандаш? Вряд ли…

— Ты знаешь, что такое карандаш? — спросила она Кралевского.

— Знаю. Такая фигня, чтобы писать на твёрдом, — процедил сквозь зубы Оскар. Он был занят: раз за разом посылал запрос в «Первый Межсистемный Банк».

— Счёт заблокирован, — пожаловался он, наконец. — Но ведь они уже захватили корабль? В чём дело? Они нас кинули?

— Подожди ты, — досадливо поморщилась девочка. — Они-то уже распорядились разблокировать счёт, просто банк ещё не обработал запрос. Или не проверил. В любом случае, от нас тут уже ничего не зависит. Сиди, жди.

— Ну, допустим, — Кралевский немного успокоился. — Что ты там говорила про карандаши?

— Ты видел когда-нибудь настоящий карандаш? Деревянный? С грифелем внутри?

— Я знаю, что это такое. Читал, во всяком случае.

— Наш корабль похож на карандаш.

Кралевский без интереса посмотрел в иллюминатор.

— Никогда не думал о том, как он выглядит снаружи… Интересно, что они будут делать, когда найдут все эти трупы?

— Кто? «Галактис» внутрь не полезет. А покупатель… Если это всё-таки мой братишка — просто выкинет.

Оскар и Анна-Мария находились в спасательном боте. Каюта была крошечной: почти всё свободное пространство занимали установки межпространственной связи, аварийные запасы еды, энергии и кислорода, а также удобства: пластиковый пакет для водных процедур, крохотный унитаз с искусственной гравитацией и двухкамерная анабиозная установка. Грузовой отсек тоже был забит — там лежали кое-какие предметы, который Оскар показывать девочке не собирался. В общем-то, места оставалось ровно столько, чтобы один человек мог устроиться за пультом, а второй — смотреть ему через плечо.

На экране загорелась надпись: «Подтверждение запроса». Кралевский, тут же позабыв обо всём, склонился над клавиатурой и возбуждённо засопел.

— Ага, вот они, денежки. Три миллиона девятьсот восемьдесят шесть тысяч шестьсот три кредита, — огласил он конечную сумму. — Мой второй заработок. Первый был меньше. Пятнадцать монет. Как-никак, прогресс налицо. Ну, куда тебе переводить твою сотню?

— Это сложно… Давай я сама?

— Нет уж. Я бы и на минуту не оставил бы тебя наедине со своими деньгами. Говори, куда.

— Для начала — на тот старый счёт в «Галактическом». А дальше я разберусь.

— Хорошо.

Оскар осторожно нажал несколько клавиш, потом аккуратно закрыл сессию связи.

— Ну вот. Теперь ты богатенькая маленькая сучка. Можешь купить себе плюшевого мишку.

— Богатенькой я ещё буду, и довольно скоро. У меня вообще-то есть ещё деньги. То, что удалось спрятать от маменьки… — Ферминале-младшая задумалась — видимо, вспоминала содержимое каких-то своих тайных закромов и пути к ним. — Ну да ладно. Так ты меня подвезёшь до ближайшей системы?

— Подвезу. Ребятам с «Галактиса» всё равно, сколько нас на борту… А вот и они, кстати. Легки на помине.

В иллюминатор рыбкой вплыл ещё один кораблик, побольше.

— Это за нами. Нас доставят на BW712IV. Это такая планетка возле Альфы Единорога. Средней паршивости место, зато оттуда можно задёшево добраться хоть до Земли. Но на Землю мне не надо. Да и тебе, наверное, тоже… Всё, нам пора. Давай, детка. Счастливо.

— Не забудь меня оживить там, на месте.

— Я скажу ребятам из «Галактиса», чтобы они тебя разморозили.

— Значит, мы больше не увидимся?

Кораблик приближался к боту, гостеприимно помигивая хвостовыми огнями.

— Я всё хотела тебя спросить, — решилась девочка. — Два вопроса. Что ты сделал с тем китайцем? Убил?

— Нет, — Кралевский помрачнел. — Я не собирался его убивать. Просто запер.

— И он умер от голода?

— Если бы. Он покончил с собой. Воткнул себе в шею какую-то иголку. И умер.

— Он что-нибудь оставил?

— Записку, — неохотно ответил Оскар. Он не стал объяснять девочке, что записка была написана иероглифами, и он её выкинул, не пожелав возиться с дешифровкой. Предсмертные излияния старика, в чём бы они не заключались, Кралевского не интересовали. Зато его голову он взял с собой, вместе со всей коллекцией. Это был первый человек, который изменил ему — и сам покарал себя за это.

— Понятно.

— У тебя был какой-то второй вопрос.

— Всё-таки… Всё-таки, почему ты не убил меня? Ты что-то говорил про свои суеверия, но я не поняла.

— Это, наверное, суеверия, но не мои, — Оскар задумался. — Есть такое чувство… В общем, ты сильный враг, Анна-Мария, а сильных врагов нельзя убивать просто так. Хотя бы для того, чтобы их место не занял враг ещё сильнее… Тебе этого сейчас не понять. Это интуиция власти, если хочешь.

— Фигня, — девочка сморщила носик. — Власть — это когда есть деньги.

Кралевский вздохнул.

— Нет, крошка, это разные вещи. Это надо чувствовать. Но я всё равно хочу попробовать деньги на вкус. Ладно, теперь это уже не имеет значения. Сейчас они нас втянут. Счастливо.

— Счастливо.

Дверца анабиозной камеры захлопнулась. Смотровое окошечко тут же начало затягивать инеем.

Корабль «Галактиса» подошёл совсем близко. Левый борт корабля медленно раздвинулся, обнажив тёмный провал. Силовое поле потащило бот в отверстую пасть грузового люка.

Оскар ещё раз просмотрел показания приборов. Проверил, надёжно ли заперт потолочный люк. Открыл дверцу соседней камеры. Лёг в криогенную ванну, устроился поудобнее, подключил устройства, настроил таймер — и провалился в ледяной сон.

IX

Первое время — где-то полгода после того, как корабль «Галактиса» выбросил его бот в окрестностях системы BW712IV — Кралевский занимался тем, что заметал следы.

Во-первых, он не без оснований опасался того, что покупатели корабля вполне способны задуматься над тем, а не вернуть ли им четыре миллиона обратно. Во-вторых, отдельную проблему представлял личный биочип с накрученной на неё информацией. Правда, Кралевский был практически уверен, что после прекращения поисков пропавшего транспорта его личный номер был стёрт из оперативных баз: число разыскиваемых людей в Галактике и без того исчислялось сотнями миллионов, и полиции всех солнц и планет охотно пользовались любым поводом почистить эти списки. Однако, на каких-то информационных кладбищах эти данные всё-таки лежали — и кто-то мог их поднять. Кралевскому же нужна была безопасность. Что означало: необходим новый чип.

Впрочем, даже если бы он засомневался в необходимости подобной операции, назад хода не было: свой собственный чип он привёл в негодность ещё на корабле, при помощи медицинского робота. Это заняло у него неделю работы — устройство упорно не хотело нарушать закон — и кучи нервов. Тем не менее, микросхема внутри его тела была необратимо разрушена. Что зафиксировал бы первый же космопортовский сканер.

Поэтому он не стал торопиться с посадкой на планету. Зависнув в нейтральной зоне, за пределами сферы действия законов системы, он принялся за систематический просмотр бизнес-каналов. Довольно скоро он нащупал то, что обычно называют серой зоной — область сомнительных объявлений, ссылок с намёками, и так далее. Как правило, за этими ссылками (зачастую с платным просмотром — Оскару пришлось завести для этого отдельный счёт с небольшой суммой на нём) скрывались предложения мелкого жулья: упрощённое оформление документов, налоговые махинации, консультации по деликатным вопросам. Дальше хода не было.

Это занятие отняло у него ещё три месяца — так что пришлось докупать еду и кислород, благо вблизи транзитной планеты всё это стоило дёшево. Однако, безвылазное сидение в крохотной кабинке, где даже сон представлял определённую проблему, стало давить ему на нервы. Кралевский чуть было не поддался искушению разморозить Ферминале-младшую, которая наверняка знала какие-нибудь особые ходы в нелегальные сферы, но вовремя напомнил себе, что ушлая девочка наверняка его подставит. И продолжил ковыряться самостоятельно.

И всё же он почти отчаялся — когда, наконец, докумекал посмотреть сведения о фирмах, специализирующихся на косметических услугах.

* * *

«Земное Здоровье» позиционировало себя как клинику и рекреационный комплекс вышесреднего уровня. Несмотря на это, головной офис клиники выглядел довольно-таки неказисто: нечто вроде толстого колеса, насаженного на короткую ось. Такая архитектура была отчасти оправдана местонахождением офиса: он висел на стационарной орбите высоко над поверхностью планеты — в нейтральной зоне. Внутри оси находились генераторы Дейкстры, позволяющие сооружению в случае крайней нужды делать нуль-прыжки на небольшие расстояния. Колесо было занято собственно клиникой, а также разного рода развлекательными заведениями. Ознакомившись с ценами на простейшие услуги, Оскар почувствовал, что дело здесь нечисто.

Первый же разговор с сотрудниками клиники — разумеется, анонимно, по межпространственной связи — превратил его подозрения в уверенность. Как выяснилось, клиника принимала пациентов на своих, довольно нетривиальных, условиях. А именно — желающий воспользоваться услугами «Земного Здоровья» должен был лично посетить орбитальный комплекс и пройти некое «общее обследование», стоимость которого неприятно удивляла. При этом врачи могли отказать в дальнейших услугах без объяснения причин. Деньги при этом не возвращались. При этом желающие поправить здоровье именно в «ЗЗ», похоже, не переводились. Во всяком случае, искать счастья в других системах клиника не собиралась.

Кралевский отдавал себе отчёт в том, чем ему грозит визит в эту лавочку. Тем не менее, он бестрепетно перевёл на счёт «Земного Здоровья» первый взнос в полторы тысячи кредитов.

* * *

Обследование — или то, что в «ЗЗ» называли этим словом — продолжалось пять дней. За это время Оскар познакомился с местным вариантом так называемой «итальянской кухни» (ему не понравилось), с винным погребом (что оказалось куда интереснее), немного позанимался на архаичных силовых тренажёрах (это влетело в копеечку) и подал заявку на ряд косметических переделок.

Его заявку приняли — и, похоже, забыли о ней.

Представитель дирекции появился в тренажёрном зале, когда Оскар лежал на примитивном устройстве для сокращения мышц ног. Мышцы исправно сокращались в правильном ритме, нагоняя усталость и молочную кислоту. Кралевский уныло смотрел в потолок и размышлял, что же ему делать дальше.

Представитель дождался окончания работы тренажёра, поздоровался, не представляясь, вежливо предложил руку, чтобы помочь пациенту сойти. Рука оказалась мягкая и влажная. Не такая рука, которую хотелось бы пожимать, но Оскар её всё-таки пожал. В конце концов, ему были нужны их услуги, а им — его деньги.

— Мы навели о вас справки. И просканировали ваше тело, — не чинясь, начал представитель дирекции.

— И что же вы обнаружили? — усмехнулся Кралевский.

— Как вы понимаете, ничего. Но это ничего не значит. У нашего бизнеса много конкурентов, — со значением добавил он, — иногда они используют некорректные методы. Например, обращаются к представителям неких структур, чтобы они искали у нас какие-нибудь нарушения…

— Вы боитесь полиции системы? — усмехнулся Оскар. — Бросьте. Вы ей проплачиваете достаточно, чтобы они не лезли в ваши дела. С прочими организациями вы тоже как-нибудь договоритесь. Давайте по делу.

— Мы так и не поняли, кого вы представляете, — осторожно начал собеседник. — Ваш биочип разрушен, а ваши генетические данные и сетчатка не прописаны ни в одной известной нам базе. Я только могу сказать, что вы непростой человек. Вы управляли людьми… и многих убили.

— Почему вы так думаете? — поинтересовался Оскар.

— Я разбираюсь в людях, — грустно вздохнул собеседник, и Кралевский понял, что тот действительно в них разбирается. — Так вам нужен личный чип?

— Да, что-то вроде этого, — не стал скрывать Оскар. — И ещё — глубокая пластика. Мне нужно сменить лицо… и в какой-то мере тело.

— Понятно… Операция по подсадке нового чипа тривиальна, — собеседник поиграл губами, изображая работу мысли, — у нас это будет стоить где-то пятьдесят, плюс-минус туда-сюда… (Кралевский сообразил, что речь идёт о тысячах кредитов, и задумчиво кивнул.) Но нужен сам чип. Не скрою, у нас есть определённые возможности. В том числе, — со значением заметил он, — новый, чистый. Но это будет стоить несколько дороже.

— Не напрягайтесь, — Кралевский позволил себе улыбнуться, — у меня есть несколько чипов, которые меня бы устроили. Правда, они, э-э-э… их надо извлечь из материала, или как это у вас там называется?

— Мы сделали обыск в вашем боте, — пожал плечами собеседник, — и знаем, что вы везёте с собой некий багаж… можно предположить, для каких целей. Но таких вещей мы не делаем. Погодите, погодите, — он выставил вперёд ладонь, предупреждая Оскара. — Я же не сказал, что мы не можем вам помочь. Скажу вам по секрету: здесь, совсем недалеко от нас, висит небольшая исследовательская станция. К нашей клинике она не имеют никакого отношения. Запомните — ни-ка-ко-го. Так вот… возможно, они взялись бы за эту работу. Я, конечно, это не могу гарантировать. Но если вы пожертвуете что-нибудь на их исследования… дополнительно…

— Семьдесят, — предложил Оскар.

— О нет. Научные исследования сейчас очень дороги. Сто.

— Я прилетел к вам со своими чипами. Вам нужно только провести операцию. Присадить мне эту штуку в голову. И вы хотите за это содрать с меня стольник? — нахмурился Кралевский.

— Но вам же понадобится стереть этот чип? В нём же есть данные о конкретной личности?

Кралевский ухмыльнулся.

— Почему же стереть? Та конкретная личность меня вполне устраивает. Теперь давайте о теле. Мне хотелось бы…

— Понимаю. За трансформацию лица и тела — четыреста пятьдесят тысяч. И здесь мы не торгуемся.

* * *

Голова, лежащая в медицинском боксе, когда-то принадлежала некоему Ввагру Паргентуму, он же единица груза номер 19972. Оскар в который уже раз с интересом рассматривал это лицо — глубоко посаженные глаза, тонкий нос, почти незаметная полоска губ. Длинные чёрные волосы с ледяной проседью и совершенно седая борода. Судя по всему, покойник был интересным человеком.

Впрочем, это-то Кралевский знал доподлинно. Перед тем, как остановить на нём свой выбор, Оскар внимательнейшим образом изучил его документы. Как выяснилось, номер 19972 имел приблизительно тот же биологический возраст, что и Оскар — сорок четыре года. Но вот попал в морозильник он довольно-таки давно — целых сто тринадцать лет назад.

Его местом жительства была система, проходящая в современных реестрах под номером FC1XZI. Миры запредельно низкой категории F называли ещё «проваленными» или «схлопнувшимися». Как правило, это были системы, дальнейшая эксплуатация которых оказывалась невозможной. Такое случалось — например, после планетарной катастрофы, истощения основного ресурса, и так далее. В таком случае всё уцелевшее население проходило сквозь анабиозные камеры и выбрасывалось на орбиту, ждать своей участи. Рано или поздно какая-нибудь помощь приходила.

FC1XZI, однако, была совершенно особым случаем.

Маленькая планетка не имела своего солнца, да в нём и не нуждалась: её прекрасно освещал центр Галактики. В покрывающих планету водах жили какие-то неприхотливые водоросли, кое-как нагнавшие планетёнке кислородную атмосферу. Когда-то над гладью вод возвышался единственный остров, на котором стояла главная достопримечательность планеты — монастырь Крестоносного Ордена имени Святого Тела Христова, или, проще говоря, святотельцев.

Так называемые святотельцы, они же крестоносцы, формально относились к сайнс-христианам, верующим в то, что Иисус на кресте своей волей ввёл себя в состояние анабиоза, а через трое суток вышел из него и тем самым дал повод для рассказов о Воскресении. Такие взгляды считались вполне респектабельными и даже научными. Их придерживались — разумеется, неофициально — даже некоторые высшие иерархи Объединённой Церкви Христа. Некоторые радикалы, однако, шли дальше: они утверждали, что никакого Вознесения не было, а вместо этого Господь наш Иисус Христос снова впал в анабиоз, выход из которого и ознаменует второе пришествие. Святотельцы же представляли самое крайнее течение, согласно которому тело Иисуса, сохраняемое в криогенном саркофаге, спрятано руководством Объединённой Церкви в одном из древних земных городов — то ли в Риме, то ли в Нью-Йорке. В целях освобождения Христа они планировали навербовать по всем системам обитаемой Галактики сторонников, объединить и вооружить их, после чего напасть на Землю и спасти тело Господа. Этот план назывался у них называлось у них вполне традиционно — Крестовым Походом за освобождение Гроба Господня.

Всё это представляло бы очень мало интереса, но однажды в руках святотельцев каким-то образом оказалась небольшая, но вполне убедительная флотилия боевых кораблей среднего класса. Которые умудрились добраться до Солнца и попытались атаковать колыбель человечества. Как утверждали впоследствии злые языки, к вооружению фанатиков приложил руку известный межпланетный спекулянт Ной Гогидзе, в интересах которого было чуть-чуть поколебать кредитный рейтинг Земли. По тем же слухам, из этого ничего не вышло: репутация Земли оказалась твёрдой, как скала.

Флотилия была стёрта в пыль: Земля умела себя защищать. А через какое-то время все миры, на которых действовали святотельцы, посетили с визитами земные боевые звездолёты, после визитов которых несколько планет пришлось списать в утиль. К числу невезучих относилась и FC1XZI. После отбытия нежданных визитёров океан планеты стал совершенно ровным — никакие острова больше не портили его поверхность.

Через некоторое время Гогидзе опять попробовал слегка надавить на Землю-матушку, на этот раз по политической линии. Поэтому командир земного боевого звездолёта, атаковавшего FC1XZI и ещё дюжину миров, в припадке позднего раскаяния дал межпространственным СМИ ряд интервью. Из которых следовало, что большая часть атак была произведена на совершенно мирные и никому не угрожавшие объекты и сооружения. История с монастырём на FC1XZI была особенно вопиющей: никакого опасного оружия у монахов не было, да и быть не могло, ибо они относились к особому течению, отвергающему любое насилие и полагающее возможным воскресить Святое Тело только непрестанной молитвой… Скандал был крайне неприятным: Землю вообще и Объединённую Церковь в частности стали обвинять в безжалостном истреблении безобидного меньшинства.

Надо было что-то делать. Экспедиция, посланная на FC1XZI, обнаружила в глубинах океана развалины, а в них — повреждённую, но сохранившую герметичность криокамеру. В ней лежало тело настоятеля монастыря, Ввагра Паргентума.

Тело извлекли из пучины вод, разморозили, извинились и предложили денежную компенсацию. Однако, Ввагр и в самом деле оказался настоящим фанатиком. Узнав о том, что монастырь разрушен, а монахи мертвы, он молча подписал все бумаги по поводу компенсации и отсутствия претензий, получил номер счёта, встал, вышел из переговорного помещения, добрался до заготовительной конторы и продал себя на переселенческий корабль. Все деньги, включая выручку за собственное тело, он тут же перевёл на счет погибшего монастыря…

Свежезамороженное бревно попало в обычную партию, и, наверное, доехало бы до пункта назначения, но как раз в этот момент у переселенческой компании возникли финансовые трудности. Судно вместе с грузом было арестовано в одном из портов. Корабль конфисковали, а груз законсервировали на одном из орбитальных складов. Там тело Паргентума лежало десятилетие за десятилетием, пока пролетавший мимо корабль не взял на борт партию своего обычного груза.

Кралевский потратил два дня, чтобы разобраться во всей этой запутанной истории. Судя по сетевой информации, за прошедшие годы святотельцы — точнее, то, что от них осталось — превратились в весьма уважаемое меньшинство, к представителям которого власти любых систем старались относиться с осторожным пиететом. Такому отношению весьма способствовали экономические успехи Ордена: бывшие крестоносцы почему-то занялись коммерцией и финансовыми операциями, и весьма преуспели в этих занятиях.

Оскару понравилась перспектива стать Ввагром Паргентумом. Он почувствовал перспективу, какие-то новые, не вполне понятные возможности, и был готов их испробовать.

Он думал обо всём этом, продолжая рассматривать бокс. Сложный манипулятор — медицинские роботы здесь были, конечно, не чета корабельному — вскрыв макушку черепа, копался в его глубинах, нащупывая драгоценный чип.

Кралевский старательно отгонял от себя неприятные мысли о том, что чип может быть испорчен или повреждён. У него, конечно, было в запасе ещё три тела, но Ввагр Паргентум был самым интересным вариантом.

Медицинский робот подхватил голову манипуляторами, поднёс к её макушке молекулярное лезвие и осторожно проделал отверстие в макушке. Микроманипуляторы закопошились в одной из половинок, выискивая в промороженном сером веществе крошечную микросхему.

Оскар знал, что где-то рядом в специальной анабиозной камере осторожно оживляют тело настоятеля — для того, чтобы тут же разобрать его на части. Впрочем, голову тоже придётся оживлять, хотя бы ради кожи и волос. Интересно, успеет ли Ввагр Паргентум прийти в сознание и понять, что с ним делают? Вряд ли, конечно, но вдруг? Оскар представил себе, как отрезанная голова глупо хлопает глазами, и невольно рассмеялся. Жаль, конечно, что он не увидит этого зрелища.

— Уже пора, — раздался над ухом голос ассистента. — Снимите только халатик и вот сюда, — Оскару было указано на стандартную медицинскую койку.

Кралевский, кряхтя, занял место на койке. Его голову обхватили кривые лапы зажимов. Койка бесшумно поднялась, раскрылась, превращаясь в операционный стол.

— Не беспокойтесь, трепанации не будет. У нас своя технология. Ткани черепа размягчаются, а потом…

— Кстати о черепе, — напомнил Кралевский. — Вы обещали мне сохранить череп. Мне он нужен.

— Конечно-конечно. А насчёт всего остального не беспокойтесь. Вы будете точной копией этого… этого господина, — он показал на то, что осталось от головы монастырского настоятеля. — Кое-какие ткани мы возьмём у него. Кожу, к примеру. Мы вас обтянем его шкурой, как новенькое кресло. Кости мы оставим ваши, у донора костяк был хуже. Да, заодно уж — не желаете ли увеличить пенис?

Оскар скривился: навязчивая реклама этой услуги забивала все информационные каналы, посвящённые медицине и косметике — да и не только их.

— Всё же подумайте. Сейчас мы делаем большую операцию, почему бы заодно и не это? А также увеличим чувствительность нервных окончаний в головке чле… хорошо, не надо так не надо, — ассистент понял, что клиент сейчас рассердится. — Не забудьте, — мстительно напомнил он, — что за обтяжку кожей вы платите отдельно от общего счёта.

— Забудешь тут. Вы меня совсем разорили этаким манером.

Ассистент кисло улыбнулся типовой клиентской шутке и включил общий наркоз. Через несколько секунд лицо Оскара разгладилось, глаза закатились.

Щупы медицинского робота осторожно сняли кожу с неподвижного тела, пережали крупные сосуды и начали закачивать размягчающий раствор.

* * *

VIP-зона ресторана «Аврора» располагалась внутри оранжереи. Над столиком Оскара склоняла свои листы пальметта. Вокруг цвели розы и ещё какие-то цветы — с толстыми стеблями и пышными шапками оранжево-жёлтых лепестков. Под ногами была настоящая земная трава, а наверху висело ненастоящее, но довольно убедительное небо в стиле «земное лето средней полосы, вечерние сумерки».

Увы, оригинальное небо четвёртой планеты BW712IV — зелёная муть с вечно висящим посередине медным блюдечком Альфы Единорога — выглядело куда менее презентабельно, да и вечный день тоже успевал быстро надоесть. Планета вращалась очень медленно, делая что-то около двух оборотов за земной год. Собственный год планеты был невероятно долгим. Что и неудивительно для планетки, едва ползущей по удалённой орбите около красного гиганта спектрального класса K.

На седую прядь в бороде Кралевского села огромная бабочка с чёрно-оранжевыми тигровыми крыльями — фирменный знак заведения. Другая бабочка обосновалась на краешке тарелки с кресс-салатом.

— Во имя Тела Господня простите меня, досточтимый мастер, за вторжение в мир ваших размышлений, — патокой растеклось в ухе, — но позвольте же мне продолжить.

Оскар слегка приподнял бровь.

— Говорите, — разрешил он. — Я вас слушаю. Только недолго.

— Благодарю, досточтимый мастер… Как я уже имел удовольствие сообщить, я представляю наш святой Орден в этой системе. Когда нам стало известно, что столь великий и легендарный человек, как вы, соизволили прибыть в наш Богом забытый мир…

— Бог не забывает даже пылинки. Это люди могут забыть Бога, — бросил Кралевский.

— Вы непреклонны… Но прошло больше ста лет, досточтимый мастер, — собеседник добавил в голос ещё молока и мёда, — за это время…

— Что может изменить время? — Оскар посмотрел на собеседника в упор. Тот потупил взор, но не сдался.

— Время ничего не меняет, но оно даёт нам, грешным людям, шанс измениться, — наконец, сказал он. — Орден ни на йоту не изменил своим целям, досточтимый мастер, но несколько пересмотрел средства. Мы поняли и приняли то, что насилие в столь святом деле, как наше — ложный путь…

— Я знал это всегда, — заметил Кралевский.

— О да, досточтимый мастер, о да… Но и ваш путь, путь чистой молитвы, тоже недостаточен, да простится мне подобная дерзость, — вежливо, но твёрдо ответил собеседник. — За те сто лет, что вас не было с нами, мы выработали новую идеологию.

— Я уже ознакомился с ней. И не считаю её истинной. Мы были воинами и молитвенниками, а не торгашами.

— Понимаю ваши чувства. Но наша сила в том, что мы не стали, как вы выразились, торгашами. Торгаши всегда проигрывают, ведь для них нет ничего выше денег. Для нас же они лишь средство…

— Средства влияют на цель, — нахмурился Оскар. — Вы поощряете стяжательство. Вы стали богатыми.

— Во-первых, мы, а не «вы», досточтимый мастер. Вы ведь, судя по вашим одеждам и вашим словам, по-прежнему пребываете в лоне Ордена?

— Орден у меня в сердце, — вспомнил Кралевский подходящую к случаю ритуальную формулу.

— Вот именно… И, во вторых, то, что мы имеем, нам не принадлежит. Каждый новый брат даёт клятву: отдать всё, и даже продать самого себя и своих близких, если это потребуется понадобится для выкупа Святого Тела у беззаконников…

— Однажды я совершил это, — напомнил Оскар, стряхивая с усов ещё одну бабочку.

Как ни странно, но к лицу досточтимого мастера Ввагра Паргентума оказалось не так уж и сложно привыкнуть. Первое время, правда, ощущались разные мелкие неудобства с мимикой: слишком тонкие губы никак не желали складываться в улыбку, слишком высокие брови двигались как наклеенные, и так далее. Но в целом новая внешность Кралевскому нравилась. Он даже поймал себя на том, что стал испытывать интерес к модным магазинам. Положение, однако, обязывало — бывшему монастырскому настоятелю не пристало разгуливать в чём попало. Впрочем, когда Кралевский впервые примерил на себя традиционное орденское облачение — чёрные одежды с небольшим фартучком спереди и крестом под горлом, — то пришёл в восторг: до того хорошо смотрелся на нём этот экстравагантный наряд. Несколько визитов к дорогому портному завершили дело. С тех пор проблема с гардеробом была решена.

Время Оскар тратил на два занятия — чтение материалов по святотельской теологии и истории ордена, а также на изучение новой для себя планеты.

В целом транзитный мирок производил хорошее впечатление. В отличие от родины Оскара, система BW712IV честно соответствовала стандартам категории B. Экономический кризис, конечно, ударил и по ней, о чём свидетельствовали пустынные космопорты, закрытые развлекательные центры и прочие нехорошие признаки упадка. Однако, даже и в таком виде здесь было где потратить свои денежки. Оскар, впрочем, старался быть осторожным, не шиковал, не делал глупостей, и постепенно приглядываются к обстановке.

Он не предпринимал никаких попыток связаться с единоверцами, но и не скрывался, справедливо полагая, что рано или поздно его обнаружат. Кто-нибудь обратит внимание на одинокого человека, разгуливающего в странном наряде. Либо заинтересуется показаниями сканеров. Либо ещё как-нибудь: информация, как вода, обязательно да просочится.

Что касается богословских вопросов, то, насколько ему стало ясно из прочитанного, в орденской среде отношение к почтенному Ввагру Паргентуму было сложным. С одной стороны, богословская линия, которую представлял Паргентум, была в конце концов отвергнута Орденом как еретическая. Зато деяния настоятеля, в особенности же последний его поступок, считались достохвальными и всячески превозносились… В любом случае, его появление создавало для святотельцев известную проблему. Поэтому он не слишком удивился, когда однажды вечером обнаружил у себя в почте — он снимал средней паршивости номер в гостинице неподалёку от космопорта — традиционное орденское приветствие и просьбу о конфиденциальной встрече на нейтральной территории.

— Да, вы совершили это, досточтимый мастер, — собеседник как раз дошёл до этого самого пункта, — но всё-таки ваши богословские воззрения…

— Они не изменились, — бросил Оскар. — И, надеюсь, не изменятся. Единственный путь к Воскрешению Святого Тела — непрестанная молитва и только она одна. Иного не дано.

— Откровенно говоря… — говорящий замялся, — нас, то есть руководство Ордена, беспокоит некое обстоятельство… Давайте говорить начистоту. Никто не сомневается в вашей мудрости и в вашей сердечной близости к Богу. Однако, прошло столько лет. Духовная власть, стоящая над нами — и над вами, досточтимый мастер, и над вами тоже, — приняла определённые решения, касающиеся нашего общего пути. Мы должны подчиниться им. В общем… вы ведь не собираетесь открыто проповедовать свои взгляды?

Это был момент истины. Кралевский выдержал приличествующую паузу, потом мотнул головой.

— Я буду делать то, что велит мне моя совесть, и никто не сможет мне это запретить. Но сейчас я не собираюсь заниматься проповедью среди братьев. Мне нужно многое обдумать. Пока что я хочу пожить наедине с собой. Как частное лицо. Возможно, когда-нибудь… — он сделал ещё одну паузу, — но пока об этом рано, — отрезал он.

Собеседник откровенно обрадовался.

— Вот и хорошо, вот и хорошо, досточтимый мастер, — заулыбался он, — это прекрасное решение, устраивающее всех нас. Теперь последний вопрос. Орден не хочет и не смеет оставить такого человека, как вы, мастер, без своей поддержки. Простите за обращение к этой теме, но… Вы нуждаетесь в материальной помощи? У вас есть деньги?

— Я не бедствую. Пара миллионов у меня есть, — небрежно бросил Оскар.

— Вот как? Могу ли я узнать нечто о происхождении этих средств, мастер? — вежливости в голосе собеседника не убавилось, но взгляд стал холоднее, хотя и уважительнее. Кралевский окончательно уверился в том, что с ним беседует не просто смотрящий от Ордена в системе, а кто-то из высшего руководства.

— Охотно удовлетворю ваше любопытство, велемудрый арисата, — Оскар, прикинув возможный ранг собеседника, поименовал его высоким титулом.

Собеседник прищурился.

— Вы почти угадали. Можете обращаться ко мне «высоко просвещенный авва».

Кралевский чуть подумал, потом почтительно склонил голову. «Высокопросвещённый авва» был, насколько он помнил, на две или три ступени выше «мудрого арисаты». Обладатель такого титула принадлежал к высшей иерархии Ордена.

— Впрочем, вы можете назвать меня просто «авва», — добавил тот.

Оскар снова склонил голову — он понял, что ему оказали честь.

— Как вам будет благоугодно, авва, — сказал он со всей возможной почтительностью. — Я думаю, вы и без того знали, что у меня есть кое-какие средства, не знали только сумму. Что касается их происхождения, то я считаю его честным. Не буду сейчас рассказывать всю свою историю, чтобы сберечь время…

— Понимаю, — собеседник обозначил губами вежливую улыбку. — Но всё же ответьте мне на мой вопрос. Пока что меня интересует только это.

Кралевский постарался взять себя в руки. Он был готов к тому, что беседа может в любой момент перейти в допрос, но чувствовал, что именно сейчас ему придётся быть очень убедительным.

— Однажды — неважно, при каких обстоятельствах — мне довелось спасти человека. Точнее, — добавил Кралевский, — я его разморозил. В ситуации, когда он мог остаться в анабиозе навсегда.

— Очень интересно, — взгляд собеседника слегка расфокусировался, как будто он к чему-то прислушивался.

— Его звали Ли Юн. Китаец. Он всю жизнь был слугой одной богатой женщины, — Оскар сделал паузу, как бы припоминая дальнейшее. На самом деле вся история у него была заготовлена заранее, и была, в общем, правдивой; самая хорошая ложь получается из чистой правды, чуть-чуть подогретой недоговорённостями. Кралевский понимал, что прямое искажение фактов иногда необходимо, но этим сильнодействующим средством нужно пользоваться с осторожностью.

— Он говорил мне, что та женщина разорилась. В конце концов она то ли продала его заготовителям, то ли умерла, — он не очень-то распространялся на эту тему… Старик был благодарен мне за то, что я его разморозил. Но он прожил недолго. Он умер.

— Как? — иерарх неожиданно заглянул ему в глаза. Оскар взгляд выдержал.

— Он покончил с собой. Воткнул себе в шею какую-то иголку. После его смерти я нашёл записку, адресованную мне. Понимаете? — Кралевский замолчал, не желая смазывать впечатление от рассказа. Ему хотелось, чтобы собеседник сам додумал за него окончание истории.

— Понимаю, — протянул собеседник. — В записке, скорее всего, был номер счёта и код доступа. Вы, наверное, решили, что этот верный слуга всю жизнь подворовывал деньги у своей госпожи? И всё-таки решились взять эти средства?

Оскар демонстративно потупился.

— И были совершенно правы, — закончил собеседник. — Я снова убеждаюсь, мастер, что вы заблуждаетесь только головой, но не сердцем. Ваши богословские суждения — простите меня, но я вынужден это сказать, — далеки от истины. Но ваши поступки — и я счастлив, что могу это подтвердить, — практически безупречны. Когда-то вы отдали Крестоносному Ордену всё, включая цену своего тела. Это сыграло большую роль в становлении новой теологии Ордена. И вот теперь я узнаю, что, не раскаявшись в предыдущих заблуждениях, вы снова поступили правильно, хотя и противоположным образом. Это делает вам честь, мастер.

— Я не считаю эти деньги своей собственностью, — Оскар постарался, чтобы это прозвучало немножко фальшиво. — У меня нет ничего своего.

— О да, конечно, разумеется. Всё, что у нас есть, равно как и мы сами, принадлежим Ордену. Но пока что наша цель — стать кошельками с золотом. Вы знаете наши нынешние воззрения. Орден принял решение выкупить Тело Христово у Объединённой Церкви. В этом растленном и порочном мире купить можно всё, вопрос лишь в цене. Нам нужно столько денег, чтобы выкупить у кощунников величайшую реликвию этого мира. Пусть даже на это потребуются тысячелетия, но мы соберём нужную сумму. Поэтому мы обратились к коммерческой деятельности — и Господь благословил нас успехом… Вот что я могу вам предложить. Вы же не хотите иметь дело с деньгами… но иметь деньги вам всё-таки нравится, не так ли? Передайте свои капиталы в доверительное управление Ордену. На льготных условиях. Мы вложим ваши средства в наши лучшие проекты. Уверяю, очень скоро ваши два миллиона превратятся в четыре, а потом и в восемь… Соглашайтесь, мастер. Впрочем, вы уже согласны.

Оскар промолчал.

— И последнее. Вам не пристало жить в этой системе, мастер. Это не самое подходящее место для вас.

— Я и не собираюсь здесь жить, — пожал плечами Кралевский. — Я слишком долго сидел на скале посреди океана. Я не жалею об этом, но всё же… А те миры, которые мне пришлось посетить, мне не очень понравились. Если уж у меня есть средства, то я хочу посмотреть Галактику.

— О, это очень скучно. Поверьте опытному путешественнику. Вы даже не представляете себе, как грустна наша Галактика… Но я не об этом. Вам нужно гражданство какой-нибудь старой, уважаемой системы. Не оставаться же вам гражданином мира класса F, это просто неприлично… А теперь я вам напомню о том, что в нашей Галактике есть одна планета, очень и очень виноватая перед нашим Орденом и перед вами лично. Особенно перед вами.

Оскар потряс головой: это было почти невероятным предложением.

— Я правильно вас понял? Вы говорите о земном гражданстве?

— Именно! — собеседник улыбнулся, довольный произведённым эффектом. — Согласитесь, вы его заслужили.

— Но я же подписал бумаги. Отказался от всех претензий, — с неподдельной грустью напомнил Кралевский, мысленно проклиная того фанатичного дурака, чью шкуру он теперь носит.

— Да, но это было больше века назад. Компенсация, которую вам выдали, была жалкой и унизительной. Наш Орден усилился, и с нами предпочитают не связываться. Короче говоря, мы ведём переговоры с Землёй. Им тоже не нужно, чтобы эта старая история… простите, мастер, но ваша история и в самом деле старая… так вот, им не нужно, чтобы эта старая история снова начала обсуждаться открыто. Они готовы предоставить вам полноправное гражданство. А мы, со своей стороны, хотели бы сделать вам маленький дополнительный подарок. Дом у моря. Мы, разумеется, не можем отдать вам его в полную собственность. Это стоит… вообще-то стоимость собственности на Земле деньгами не измеряется. Но мы готовы предоставить его вам в бессрочное пользование. Просто после вашей смерти — живите долго, мастер! — дом вернётся к Ордену. Как и остатки ваших капиталов, — неожиданно жёстко завершил он. — И, конечно, мы ждём от вас абсолютной лояльности. В частности, вы никогда ничего не будете писать, в особенности на богословские темы. А также никаких мемуаров. Возможно, хотя и маловероятно, вы нам ещё понадобитесь… но лучше заранее настроиться на спокойную обеспеченную жизнь вдали от дел. Понимаете меня?

Не дождавшись ответа, он продолжил:

— Зато мы освобождаем вас от тягот монашеского служения. Своей властью я возвращаю вас в мир. За вами сохраняется ваш титул, но монашеское одеяние вам носить отныне не следует. Но теперь вы можете жениться и завести потомство. Откровенно говоря, мы были бы рады, если бы вы произвели на свет новых граждан Земли… воспитанных в духе преданности орденским идеалам. Сейчас вы, конечно, об этом даже и не думаете — но пройдёт время, и мы вернёмся к этому разговору… И последнее: смените имя. Возьмите себе любое другое, но не это. Никакого Ввагра Паргентума не должно быть.

— Это обязательное условие? — поинтересовался Оскар.

— И не только наше, но и земной стороны. В ином случае оформление гражданства очень затянется.

— Итак, вы предлагаете мне почётную ссылку, — заключил Кралевский. — Я для вас — оживший анахронизм, реликт прошлой эпохи, о которой вы хотели бы как можно скорее забыть. Что ж. Благодарю вас, высокопросвещённый авва, за то, что вы не решились меня просто убить.

— Орден последователен. Мы отказались от насилия как от метода — в том числе и как метода решения внутренних проблем. Ну, почти отказались. Надеюсь, вы не в обиде? Вижу, что нет.

— Вы видите? — не удержался от Кралевский. — Вы умеете читать в сердцах?

— Не я. Вот это, — иерарх Ордена извлёк из кармашка на своём фартучке маленькую чёрную коробочку и положил её на столик перед собой. — Это портативный детектор лжи. Он соединён непосредственно с моим мозгом, так что мне не нужно перетруждать свою проницательность. Во время нашей беседы вы, конечно, лгали и выкручивались, но в пределах допустимого. Ну, как всякий нормальный человек на вашем месте. Насколько я понял, факты вы излагали почти правильно. Правда, судя по всему, вы несколько преуменьшили сумму, которой располагаете — но это тоже вполне естественно. Не скрою, у нас были некоторые вопросы и сомнения… но теперь их больше нет. На этом позвольте откланяться… А пока — отдыхайте, путешествуйте. Вот сетевой адрес, — он протянул Оскару маленькую карточку, — свяжитесь с нашими специалистами, оформите трастовый договор… И заведите себе постоянный контакт в сети, на случай экстренной связи. Скажу откровенно: земные чиновники очень нерасторопны, особенно в таких вопросах. Они способны тянуть с уже принятым решением очень долго. Но не думайте, что мы забыли о вас. Орден никогда ничего не забывает… Всего доброго. Счёт оплачен, — добавил он, уже вставая из-за столика.

После его ухода Кралевский немного посидел в одиночестве. Поковырялся в тарелке с салатом, понаблюдал за полётом бабочки.

Дела складывались, в общем, весьма интересно.

Пора было отдавать последний оставшийся должок.

* * *

Анна-Мария Ферминале открыла глаза.

Она находилась всё там же — в анабиозной камере спасательного бота. Над ней стоял худощавый бородатый мужчина с глубоко посаженными глазами. Наверное, подумала она, это служащий «Галактис». Губастого вроде бы поблизости не было. Свалил, наверное, как и обещал.

— Я действую от имени и по поручению владельца этого транспортного средства, — бородатый обвёл глазами тесную кабинку бота. — Он просил передать, что теперь это ваша собственность. Он также просил передать, что уровень жизни в данной системе его не устроил. Поэтому его здесь больше нет, — тонкогубый показал взглядом на висящую в иллюминаторе планету.

Девочка начала соображать. Вряд ли губастый приготовил для неё какую-нибудь специальную подляну. Однако, подстраховаться не мешает. Для начала надо проверить состояние своих счетов. Потом спуститься вниз, можно даже на этом боте — всё равно он ни на что больше не годен. Немного осмотреться, не особенно высовываясь: мало ли что тут за порядки. Вроде бы планетёнка внизу не очень опасная, но, должно быть, бойкая. Всё-таки транзитный мир… Сначала надо обустроиться: окопаться, слиться с ландшафтом. И ни в коем случае не пускаться сразу в рискованные спекуляции… На это уйдёт время… Кстати, сколько прошло времени с момента заморозки? Впрочем, это как раз неважно… Сначала надо закончить с этим бородатым.

— Это всё? — поинтересовалась она на всякий случай.

— Вроде бы всё. Ах, да. Тот человек просил передать… В общем, он пожелал вам удачи. Теперь всё.

— Спасибо. Вас подбросить вниз?

— Нет. Мне туда не надо.

Бородатый оттолкнулся ногами от пола, легко подтянулся — гравитация была выставлена на минимум — и нырнул в потолочный люк.

X

Капитан корабля слегка повёл плечами, оправляя белоснежный китель. Привычным жестом разгладил седые бакенбарды, поднял руку и хорошо поставленным оперным баритоном возгласил:

— Итак, драгоценные дамы и уважаемые господа, сейчас вы увидите перед собой древнюю прародину человечества!

Судя по всему, сцена была хорошо отработана. Сначала светильники, освещавшие прогулочную палубу, тревожно замерцали розоватым и голубоватым, и, рассыпая в воздухе золотистые звёздочки, померкли. Одновременно с этим глухая переборка, отделяющая палубу от космической пустоты, начала таять в воздухе. Оскар понимал, что это всего лишь набор оптических эффектов, но зрелище захватывало.

Лайнер напоминал дорогую игрушку. За последние годы Оскар привык к комфорту, но земной корабль был именно роскошен. В частности, вместо обычной практики заморозки пассажиров в космопорту и оживления уже после высадки на новой планете, здесь был принят специальный ритуал: красивый старт, пребывание на орбите, потом погружение в анабиоз, н, наконец, торжественное прибытие и посадка. Всё это было старомодно, но эффектно.

Какая-то полузнакомая — кажется, виделись при посадке — дама в коротком чёрном платье из перьев неизвестной птицы охнула и невольно прислонилась к его плечу, когда стена исчезла, и в самом центре разверзшейся пустоты вспыхнула сияющим голубым шаром третья планета системы ААААА.

— Земля, — выдохнула дама. — Боже мой, настоящая Земля.

— Это нам порастрясло карманы, — с гордостью сообщил полноватый господин в дорогом костюме, судя по всему — законный супруг впечатлительной дамы. — А всё-таки, — фамильярно обратился он к Оскару, — земляшки свински вздули въездную пошлину. Просто безумные какие-то деньги требуют.

Кралевский пожал плечами: у него не было причин интересоваться размерами пошлины. Как и стоимостью билета на этот лайнер.

— Простите, я не в курсе, — наконец, сказал он.

— Мы поздравляем пассажиров, — снова взял слово капитан, — с прибытием в Солнечную систему. В честь прибытия на верхней палубе состоится банкет. Присутствующих среди нас граждан Земли, — вполголоса добавил он, — с возвращением на родину. Добро пожаловать домой. Позвольте мне, как велит традиция, пригласить вас, дорогие соотечественники, на скромный ужин в кают-кампании.

— Видите, меня зовут, — извинился Оскар.

— О, так вы землянин?! — полноватый господин невежливо вытаращился на Кралевского. — Редкая птица! Ох, простите, не хотел обидеть. Вы, земные, все гордецы — а мы попроще, чего уж там…

— Я не землянин, — усмехнулся Кралевский. — И лечу сюда в первый раз. Надеюсь, мне понравится.

— Так-так… — на лице толстяка отобразилась некая умственная работа. — Вы хотите сказать, что разжились земным гражданством? Чёрт возьми, я сам ловкий парень, но вы… Давайте, что-ли, познакомимся. Меня зовут Жорж Ферминале. Фер-ми-на-ле. И я гражданин AA58C. Знаете такую систему? Лучшая система в Галактике… после Земли, конечно. Ну и мы там не последние люди. Вот, видите ли, путешествуем с супругой и дочерью. Можем себе позволить, — с гордостью добавил он.

Оскар подумал про себя, что Галактика — очень тесное место. Во всяком случае, члены семейства Ферминале в ней попадались чаще, чем позволяла на то надеяться теория вероятностей.

— А всё-таки, — Жорж Ферминале подмигнул, — любопытно мне узнать, как это можно поиметь земное гражданство… Не то чтоб мне самому нужно было. Я гражданин AA58C, и своё гражданство я потом и кровью заработал, вот так. А вот как зарабатывают земное — извините, не слыхал… Вы на банкет идёте? Кстати, познакомитесь с нашей дочкой. Красавица. Недавно вернулась домой. И привезла с собой денежек. Она у нас просто прелесть какое золотце.

— Сожалею, но меня пригласил капитан. Было бы невежливо отказаться, — Кралевский улыбнулся и ушёл.

— Интересный человек. Что-то в нём такое есть, — задумчиво протянула мадам Ферминале. — Жорж, дорогой, не упускай его из виду. Кстати, надо бы и в самом деле познакомить его с Анной-Марией? Девочка что-то хандрит в последнее время. Небольшой роман пошёл бы ей на пользу, Жорж.

Жорж подумал, пожевал губой.

— Да нахрен мы ему сдались, — заключил он. — Пузом чую — птица другого полёта.

* * *

Неторопливо двигаясь в направлении кают-компании, Оскар прокручивал в памяти события последних лет.

Некоторое время он потратил на путешествия по Галактике, благо средства позволяли. Для начала он заказал роскошный тур по самым известным курортным системам. Единственное, что он вынес из этого путешествия — так это знание кое-каких светских условностей: общение с обеспеченными людьми оказалось полезным в смысле вежества и отёсанности. Что касается самих миров, то Оскар с неудовольствием убедился, что агатовые пляжи AS25TIX волнуют его не более, чем буйное разнотравье A97D8I или охотничьи угодья AP0189III. Отели и рестораны везде были примерно одинаково хороши, прислуга — одинаково хорошо вышколенной и одинаково ненавидящей господ отдыхающих. Аборигены несколько различались: сумрачные охотники AP0189III, галдящие темнокожие бездельники AS25TIX и томные куртизанки A97D8I относились к разным культурам и вели себя по-разному. Но кошельки туристов они опустошали с одинаковым рвением.

Позагорав на курортах, Кралевский решил посмотреть на серьёзные миры, считающие себя жемчужинами Галактики. Это оказалось интереснее. Например, «фабрика мысли» ASSHII с её знаменитым Университетом заинтересовала его настолько, что он провёл там четыре месяца: планета оказалась неожиданно уютной, а общение с его обитателями — совершенно не страдающими снобизмом, несмотря на академические степени — развивающим и поучительным. Не менее любопытным местом оказались и пять технологических планет системы AW6OX. Финансовые миры его не очень заинтересовали, зато инвестиционный центр A55UFO оказался вполне себе ничего. Было искушение завернуть и на AA58C, родину маленькой Ферминале, но по здравому размышлению он решил эту экскурсию отложить до лучших времён.

Проблем с кошельком у Оскара не возникало: как и обещал высокопросвещённый авва, его состояние, переданное в управление орденским финансовым кудесникам, и впрямь росло как на дрожжах. Это позволяло ему не стесняться в средствах и жить по стандартам тех миров, которые он посещал. Впрочем, его расходы сводились в основном к личному потреблению. Кралевский не покупал дорогих вещей, за исключением одежды и кое-каких аксессуаров. Он не зарился на собственный звездолёт, недвижимость в курортных зонах, и прочие дорогие и бесполезные игрушки. Путешествовать он предпочитал налегке. Даже свою коллекцию черепов — единственное, чем он дорожил — Оскар предпочёл хранить в ячейке одного из галактических банков. Впоследствии он собирался украсить ими своё земное жилище. Тот самый дом у моря, который ему обещал высокопросвещённый авва.

Увы. С земным гражданством всё оказалось куда сложнее, чем ему хотелось надеяться.

Разумеется, Кралевский с самого начала понимал, что решать эту проблему будет непросто, что бы там не говорил самонадеянный иерарх. Ибо во всех вопросах, связанных с Землёй, обычные методы не работали — или, как минимум, сильно буксовали.

В Галактике всегда находились системы, по тем или иным причинам претендующие на превосходство, а то и на лидерство. Некоторые из них и в самом деле имели на то основания или надеялись их приобрести. Земля никогда не вмешивалась в эти крысиные бега и сама в них не участвовала: её положение было уникальным и неповторимым. Она была не участником галактических соревнований, а их судьёй — и одновременно призом.

Чем именно обеспечивалось столь исключительное положение, никто толком не понимал. Это просто принималось всеми как данность: Земля была центром Вселенной, так было всегда, рассуждать на эту тему никому не приходило в голову.

Разумеется, Оскар относился к разного рода самоочевидностям без всякого доверия. Поэтому он потрудился ознакомиться с цифрами и фактами. Обычно они всё проясняли — но, увы, не в данном случае.

С одной стороны, Земля уже много столетий ничего не производила — за исключением разве что виноградного вина, сыра и некоторых деликатесов. Финансовым или информационным центром Галактики она тоже никогда не была. Земные университеты и прочие образовательные учреждения имели посредственную репутацию, земные женщины не славились выдающейся красотой, и так далее. Шедевры зодчества, живописи и скультптуры Земли заслуженно почитались — но не более, чем, скажем, знаменитые творения архитекторов AAW3QII или музеи ANIP99… Проще говоря, на третьей планете системы ААААА не было ничего особенного. Если, конечно, не считать природных условий: какими бы привлекательными ни казались горы и равнины освоенных человечеством миров, всё-таки по-настоящему слиться с природой возможно было только на Земле, где каждая капля воды и каждая линия солнечного спектра идеально подходили для жизни Homo Sapiens Sapiens. Однако, туризм на Землю был жесточайшим образом ограничен. Во-первых, не существовало нормальной туристической инфраструктуры: никаких новых курортов, отелей и всего такого прочего на планете не строилось уже много столетий — а те, которые существовали, поражали своей ветхостью и убожеством. К тому же все места в них были проданы на полтора столетия вперёд. Можно было ещё поселиться у какого-нибудь землянина, если он вдруг соблаговолил бы сдать свой дом или квартиру на месяц-другой — например, на время длительной отлучки. Такие предложения продавались на открытом аукционе и уходили за сумасшедшие деньги. Кроме того, въездные пошлины для неграждан были совершенно непомерными и даже неприличными. Конечно, в Галактике хватало богатых снобов, которых всё это не останавливало… Но тем не менее, создавалось такое впечатление, что Земля брезгливо отпихивается от любых заработков.

При всём том Земля была богата, очень богата. Так, расходы на безопасность — в частности, на содержание чуть ли не сильнейшего в Галактике боевого космического флота — были совершенно непомерными. По объёмам импорта предметов роскоши Земля уступала разве что крупнейшим из богатейших систем, а в пересчёте на одного жителя — уверенно держала первенство. В случае возникновения каких бы то ни было проблем Земля легко платила огромные взятки. Зато земные чиновники славились своей неподкупностью. Им могли предлагать любые деньги, иногда они их даже брали — но, как обычно выяснялось впоследствии, только в том случае, если интересы взяткодателя случайно совпадали с уже принятым решением.

Особой статьёй расходов Земли были её граждане. Все миры категории A обеспечивали своим постоянным жителям определённый уровень комфорта. Однако, положение землян было уникальным. Родная планета фактически оплачивала все счета своих граждан, которые последние могли хоть как-то обосновать. Например, Земля добровольно приняла на себя обязательство покрывать любой счёт за доставку своего гражданина из любой точки Вселенной до Земли — так называемое «право обратного билета». Жадин, выставлявших непомерные счета за транспортные услуги, обязательно наказывали — но в целом это было выгодно, и любой роскошный лайнер с удовольствием делал крюк на пару-тройку прыжков, чтобы забрать с какой-нибудь отдалённой планеты случайно затесавшегося туда земного туриста, мучимого неожиданным приступом ностальгии… Примерно та же политика проводилась и по отношению к прочим потребностям. Конечно, синекура имела некие рамки. Земные власти брались оплатить гражданину обучение в Галактическом Университете на ASSHII, но не покупку в модном магазине или ресторанный счёт.

Однако, в целом любой гражданин Земли, вне зависимости от уровня доходов, мог не задумываясь позволить себе то, чего не мог себе позволить иной набоб-инопланетник, лопающийся от денег. Кроме того, у них не было проблем с трудоустройством: землянин всегда мог заработать, если того хотел — и был готов пошевелить ради этого хотя бы мизинцем. Фактически, земляне взяли на себя роль аристократов Галактики.

Быть гражданином AAAAA было невероятно почётно, стать им — практически невозможно. Гражданство Земли нельзя было купить, унаследовать, получить в качестве приложения к браку или усыновлению, и так далее. Его предоставляли только урождённым землянам — и очень, очень редким счастливцам, которые имели особые заслуги перед Землёй.

Единственное, чего земляне не любили и даже побаивались — так это потери лица. Ситуации, в которых Земля выглядела небезупречно, обычно как-нибудь да замазывались, иногда ценой существенных уступок. Оскар это понимал и терпеливо ждал, уповая на упрямство Ордена.

Он не имел иллюзий по поводу того, почему Орден прилагает такие усилия ради его ничтожной персоны. Святотельцы с давних пор обладали на Земле кое-каким недвижимым имуществом, и хотели удержать его за собой. Однако, земляне, верные своей обычной практике, приняли закон, согласно которому владеть земной недвижимостью могут только граждане планеты. Насколько Оскару удалось выяснить, шаря по сети, в Ордене состояло всего двое граждан Земли, которые и считались номинальными владельцами всего (Орден, разумеется, считал всю собственность его членов своей, но землян это не очень волновало). Оба были дряхлыми старцами, а потомства у них не было. Кралевскому предстояло принять эстафету.

Высокопросвещённый авва связывался с Оскаром по сети примерно раз в год. Обычно он интересовался финансовым положением и занятиями своего подопечного, потом скороговоркой сообщал ему, что вопрос с земным гражданством будет вот-вот решён, после чего отключался. На третий год слова «вот-вот» из лексикона иерарха пропали, зато прозвучала жалоба на земную бюрократию. На четвёртый год иерарх предложил Кралевскому «сохранять спокойствие и ждать», на пятый — что соглашение с Землёй уже «практически достигнуто». В тот же год последовал внеплановый звонок: высокопросвещённый сообщил, что Орден намерен снова поднять тему бессмысленного и жестокого уничтожения Землёй монастыря на FC1XZI, и что Оскару, возможно, потребуется сделать ряд заявлений для прессы. Довольно быстро последовал отбой: никаких заявлений, никакой публичной активности, «вопрос решается». Следующие два года никаких вестей от аввы не было вообще. Засим последовал короткий сеанс связи: авва интересовался оскаровским здоровьем, напоминал о договорённостях, вопрос о земном гражданстве не поднимался… Оскар решил, что оно и дальше так будет продолжаться, но полгода назад — Кралевский как раз летел к очередному новому миру — иерарх добрался до него прямо на борту лайнера и сказал, что вопрос решён положительно, а посему Оскару надлежит сразу по прибытию на место купить билет до ближайшей системы, где есть земное консульство, и начать процедуру оформления.

Заодно пришлось и сменить имя: и Земля, и Орден были равно заинтересованы в том, чтобы досточтимый Ввагр Паргентум канул в Лету. Сначала он хотел взять себе какое-нибудь нейтральное прозвище, но потом решил схулиганить. Теперь в его биочипе было прошито имя Оскара Кралевского. Его это устраивало.

В кают-компании было уютно: тихая старинная музыка, приглушённый золотистый свет, хорошо сервированный стол, украшенный вазами с земными фруктами.

Похоже, землян на борту находилось немного — на ужине присутствовали всего восемь человек. Высокий старик — судя по глазам, живущий уже не первую сотню лет. Его супруга, чернокожая женщина средних лет. Молодой человек с вихром на затылке и рассеянным взглядом: таких Оскар в изобилии видел на ASSHII и прочих «научных» мирах. Влюблённая парочка, поглощённая друг другом. Женщина непонятного возраста в декоративных тёмных очках. Какой-то непонятный человек без особых примет. И, наконец, девушка ослепительной красоты, с ниспадающей гривой рыжих волос — у Кралевского аж перехватило дыхание, когда он её разглядел. Почему-то было сразу понятно, что этого тела не касался нож хирурга: всё было настоящее.

Капитан, завидев Оскара, заулыбался.

— Ну вот, теперь все в сборе. Драгоценные дамы и уважаемые господа, позвольте представить вам господина Кралевского. В отличие от нас, он не был рождён на нашей благословенной планете. Гражданство было даровано ему за особые заслуги перед Землёй, — последние слова он слегка подчеркнул голосом. — Прошу за стол, господин Кралевский.

— Особые заслуги? — переспросил старик. У него оказался жёсткий, почти лающий голос. — О да, понимаю… Позвольте пожать вашу руку, молодой человек. Добро пожаловать домой.

Потом чернокожая супруга старика, испытующе глядя на Кралевского, протянула ему руку для поцелуя. Оскар, за последние годы поднаторевший в светском обхождении, справился с этой задачей, слегка коснувшись — даже не губами, а дыханием — надушенного запястья негритянки. Та одобрительно посмотрела на любезного мужчину, уголки толстых губ поощрительно приподнялись. Оскар понял, что общество его приняло.

Оскар механически представлялся, выслушивал имена, чтобы тут же их забыть, говорил какие-то комплименты, одновременно представляя себя со стороны. Похоже, он смотрелся неплохо: уже поживший, но крепкий мужчина с умным лицом, аккуратно подстриженной бородкой, в элегантных чёрных одеждах. Хотя авва и запретил ему носить монашеское платье, он всё же не стал от него отказываться вовсе. Знаменитый портной с AS25TIX сочинил для него нечто вроде фантазии на тему орденского одеяния — без явных конфессиональных признаков, вроде фартучка или креста, но достаточно близкую к теме. С тех пор Кралевский только совершенствовал этот фасон.

— А вот, — капитан, наконец, обратил благосклонный взор на рыжеволосую красавицу, — а вот наша Ди-Ди.

Девушка, смущаясь, опустила ресницы.

— Меня зовут Серна. Серна Дебрянски-Дейкстра.

Она робко коснулась его руки кончиками пальцев. На тонком запястье сиял золотой браслет со звёздочкой в середине и коротким «Ad Astra».

* * *

Их называли просто — Семейство.

Ирония судьбы состояла в том, что основатель Семейства, профессор Симон Дейкстра, был как нельзя более далёк от каких бы то ни было семейных или фамильных ценностей. Он не имел семьи и не собирался её заводить, поскольку боялся женщин и ненавидел детей. Большую часть жизни он провёл внутри собственного черепа — сначала в мире чистой математики, а потом в пустоте безмыслия.

Физическая реальность его интересовала в основном как источник интересных задач. Одна из таких задач, формулировка которой на математическом языке занимала десять или двенадцать строчек — если вкратце, то речь шла о некоторых свойствах нуклеарных L-валентных субстриктов Макгрегора-Юкавы-Хаусвальда — дала ему всё. Потому что физическая интерпретация этой задачки, известная как теория сингулярного гиперперехода, позволило создать дейкстровский гиперпривод, сделавший межзвёздные дороги короткими, а профессора — богатым и знаменитым.

Большого счастья ему это не принесло. Деньги как таковые его мало интересовали. Личные потребности Симона ограничивались ежеутренним яичком всмятку и бигосом из говядины с кислой капустой на обед. Впрочем, ему было всё равно, что есть, лишь бы это было каждый день одно и то же. Что касается славы, то занятия полиэквивалентными субстриктами он считал интересным, но побочным ответвлением своих главных научных интересов, среди которых на первом месте было доказательство теоремы Мортке-Голдштейна. Он работал над доказательством более двадцати лет, и в конце концов предложил свой вариант, довольно элегантный. Компьютерная проверка не обнаружила ошибок, и доказательство было опубликовано. К сожалению, через некоторое время выяснилось, что в программе, проверяющей ошибки, есть ошибки. Новая проверка показала, что доказательство неверно, причём упущенное звено в рассуждении оказалось почти элементарным. Ознакомившись с результатами экспертизы, профессор Дейкстра счёл, что его мозг более не способен к серьёзной математической работе. Поэтому он принял решение его выключить. Ему это удалось, хотя и не совсем. К сожалению, традиционный способ — пуля в висок — оказался ненадёжным. Пуля прошла навылет, разрушив часть мозга, но не убив профессора. Последующие сорок лет жизни он провёл в закрытой больнице, в состоянии овоща.

Однако, если не считать отсутствия разума, все остальные функции организма Симона Дейкстры были в полном порядке. Что позволило медсестре-сиделке Эльзе Дебрянски, ухаживавшей за профессором, зачать от него ребёнка.

Во время разбирательства — сначала административного, потом судебного: дело об изнасиловании знаменитого пациента вышло за пределы стен клиники — она объяснила свои мотивы просто. Одинокая, немолодая, некрасивая и отнюдь не блистающая интеллектом (несмотря на данное ей злоязычными журналистами прозвище Умная Эльза) женщина знала, что профессор был гением и заработал кучу денег. Справедливо рассудив, что пуля, разрушившая мозг, не могла повредить гены, она воспользовалась своим служебным положением, чтобы заиметь потомство от титана мысли. «Если будет у меня умненький мальчик» — повторяла Эльза, — «уж он-то меня не оставит под старость под забором».

Насчёт мальчика она угадала. В положенный срок Эльза разродилась здоровым младенцем мужского пола.

Разумеется, она была изгнана из больницы с волчьим билетом, и с тех пор никогда нигде не работала, посвятив себя сыну. В ту далёкую пору Земля уже не бедствовала, но ещё не шиковала, так что детство ребёнка, названного Симоном в честь отца, было нелёгким. Однако, тяжёлая жизнь, а также фанатическая убеждённость матери в гениальности сына, сыграли свою роль. Правда, ожидания Эльзы оправдались не вполне. Если гены великого отца и проявили себя, то в иной сфере. Великим математиком Симон не стал, зато получил известность как юрист: в математике он разбирался, но всё же хитросплетения законов интересовали его больше, чем строгая красота уравнений.

В отличие от наивной матери, Дебрянски-младший отдавал себе отчёт в том, какие выгоды он может извлечь из своего происхождения. На кону было немалое состояние профессора, а также права на все патенты в области гиперпривода. При этом никто толком не знал, существует ли завещание Дейкстры, и если да, то что именно оно гласит. Дебрянски рассчитывал на то, что завещания не существует, и приготовился к судебным сражениям с опекунами профессора. Поэтому он предпринял усилия, чтобы добиться юридического признания отцовства, благо генетический анализ был на его стороне. Это ему удалось, хотя и стоило многолетней нервотрёпки.

Когда профессор, наконец, скончался, его потомку было тридцать девять лет. За это время он вырос в преуспевающего адвоката, хорошо знающего систему и умеющего с ней бороться. Нашлись и спонсоры, готовые вложиться в ведение многолетнего процесса со всеми претендентами на наследство — и наследие — покойного. Их помощь понадобилась прежде всего в борьбе с опекунским советом, лоббирующим интересы Массачусетского университета, которому профессор якобы собирался отписать нажитое и придуманное.

Симону выиграл этот раунд, равно как и весь процесс, благодаря умелой работе с общественным мнением. Ему удалось нарисовать в умах публики эффектную картинку, бьющую на чувства: незаконнорождённый сын пытается заявить свои права на наследство, удерживаемое бездушными и бездарными приживалами. Особенно красивым оказался эпизод, когда некий весьма уважаемый член опекунского совета публично заявил, что покойный Дейкстра ни за что не отдал бы плоды своего гения человеку, который даже не способен понять его великую теорию. Симон устроил настоящее шоу, публично, в присутствии журналистов, сдав в Калифорнийском университете экзамен по теории сингулярного гиперперехода. Это был, наверное, самый знаменитый экзамен за всю историю университета. Его транслировали по новостным каналам в прайм-тайм.

В конце концов процесс был выигран. Восторг победы оказался несколько омрачён разве что смертью госпожи Дебрянски: Умная Эльза не дожила двух дней до окончательного вердикта Верховного Суда Земли. Симон был вне себя от горя и не скрывал этого — что тоже повлияло на массовые настроения, а также и на решение судей.

После победы Симон Дебрянски-Дейкстра — он взял двойную фамилию, не желая отрекаться ни от отца, ни от матери — взялся за дело всерьёз. Вложив капиталы отца и задействовав спонсоров, Симон постарался сконцентрировать в своих руках все исследования в области сингулярного гиперперехода. Это оказалось на удивление несложно: за полвека с момента постройки первого двигателя Дейкстры никаких принципиальных изменений в его конструкцию и принципы работы не внесли. Между тем выяснилось, что в бумагах и файлах покойного профессора содержится очень много ценной информации относительно тонких аспектов теории. Их практическое применение позволило внести в классическую дейкстровскую схему ряд важных усовершенствований. В результате всего этого родилась Корпорация Дебрянски-Дейкстра, сокращённо Ди-Ди. Логотип Корпорации — звёздочка и девиз «Ad Astra» — вскоре стали известны по всей Галактике.

Симон Ди-Ди, в отличие от нелюдимого отца, был общительным человеком и любил семейный уют. Он был трижды женат. К концу жизни у него образовалось многочисленное потомство. Все дети росли в его доме и получили соответствующее воспитание. Когда Симон отошёл от дел, корпорацией дружно рулили его внуки. Симон, однако, предвидел проблемы в будущем, а поэтому постарался оформить корпорацию и всё с ней связанное как общесемейную собственность.

Принадлежность к Семейству определялась прежде всего кровью, а также некоторыми особыми условиями, в чём-то напоминающими пресловутую Лотерею AA58C. В частности, в правилах Корпорации — равно как и в завещании самого Симона — было прописано, что какие бы то ни было права на участие в делах новый член семьи получает только после сдачи экзамена по теории сингулярного гиперперехода.

Скреплял Семейство хорошо проработанный семейный миф. Разрабатывать его начал сам Симон Ди-Ди — по некоторым данным, он даже нанял для этой цели команду психологов. В дальнейшем миф был отшлифован до блеска в нескольких поколениях и превратился в святыню. Основой его было почитание памяти Дедушки, Бабушки и Отца — то есть Симона Дейкстры, Умной Эльзы и самого Ди-Ди — а также героизированная история Корпорации. Так или иначе, это оказалось эффективным средством поддержания корпоративного духа.

Серна Дебрянски-Дейкстра была прямой наследницей Ди-Ди: в её прекрасном теле текла добрая толика крови Профессора и Умной Эльзы. Несмотря на это обстоятельство, Серна уродилась красавицей. Её многочисленные родственники, обязанные своей представительной внешностью услугам косметической хирургии, её обожали и души в ней не чаяли. И, как это было принято в Семействе, не щадили. Девочка росла в обстановке тяжёлого прессинга. С самого раннего детства ей объясняли, что самые страшные, несмываемые оскорбления, которые только может услышать женщина из уст мужчины, звучат как «ты моя красивая дурочка» и «прелесть какая глупенькая». И что ей придётся из кожи вон лезть, лишь бы только не услышать подобное в свой адрес.

Всю свою недолгую жизнь Серна доказывала, что она не глупее и не хуже своих несимпатичных братишек и сестрёнок. Она получала призы на детских утренниках. Потом и кровью зарабатывала в колледже высшие баллы. Давилась серьёзными книжками, когда её сверстники весело прожигали жизнь в ночных клубах. При этом она занималась гимнастикой, ела на ужин сырые овощи и каждый вечер расчёсывала волосы ста взмахами — поскольку взрослые ей объяснили, что её здоровье и красота тоже принадлежат Семейству.

Теперь она возвращалась на Землю после сдачи традиционного экзамена в Галактическом Университете. Несколько лет подряд — тех самых золотых лет, которые многие считают лучшими в жизни — она грызла холодную жесть уравнений. Она засыпала и просыпалась рядом с учебниками, а математические конструкции казались ей реальнее столов и стульев. Она медленно, шаг за шагом, проходила весь путь, пытаясь не только запомнить, но и понять суть теории. Потом она прилетела на ASSHII и взяла два семестра в Галактическом Университете, чтобы отшлифовать усвоенные знания до блеска. Потому что она хотела получить хороший балл, ибо — по неписаной традиции — первая должность, которую предлагали в Корпорации, прямо зависела от балла, полученного на экзамене. И ещё потому, что получить плохую оценку означало признать себя прелесть какой глупенькой.

Серна получила девять баллов из десяти возможных. Победила. Доказала свои права. Впервые за многие годы Серна разрешила себе жить, слушать музыку, видеть людей вокруг себя. Она почувствовала свой пол. Её тело начало смущать её по ночам.

Короче говоря, она была готова влюбиться.

* * *

— Я поговорила с папой. Он согласен.

Кралевский зевнул, распахнул халат и почесал безволосую грудь. Вообще-то кожа Ввагра Паргентума, которую он привык считать своей, была обильно покрыта жёсткой чёрной шерстью. Но Серне нравилась гладкая кожа, а огорчать Серну по пустякам Оскар не хотел. Поэтому он убрал волосы с груди и всех прочих мест.

— На что согласен? — на всякий случай уточнил он.

— На то, что мы будем жить здесь.

— Ну хорошо, — Оскар постарался подавить лёгкое разочарование. Он немножечко надеялся на то, что папаша Серны будет просить его переехать в какой-нибудь дворец. Он, конечно, отказался бы — но всё-таки… Вообще, Кралевский был разочарован поведением Семейства. Отец Серны, Уриэль Ди Ди, даже не потрудился познакомиться с будущим зятем. Остальные вели себя примерно так же — как будто его не существует. Оскар понимал, что его появление в жизни дочери, скорее всего, сломало надежды Семейства на какой-нибудь выгодный брак. Но зачем это демонстрировать столь явно? Надо уметь проигрывать.

— Я хочу жить в твоём доме, любимый. У тебя прекрасный дом. Я его уже полюбила.

— Мне он тоже нравится. Интересно узнать, кому он принадлежал раньше.

— О, я наводила справки. Любопытная история. Дом когда-то принадлежал Макгрегорам. Знаешь, тем самым Макгрегорам, которые изобрели первый межзвёздный двигатель. Ещё до того, как Дедушка Симон создал теорию. Потом они разорились, а дом отошёл за долги человеку, который ссужал их деньгами. Но он вступил в ваш Орден…

— А когда умер, Орден наложил на его имущество лапу.

— Не очень-то ты любишь своих единоверцев.

— У меня с ними теологические разногласия.

— Объясни мне как-нибудь, в чём они состоят. Мне это интересно. Или ты считаешь, что я неспособна их понять?

— Нет, нет и нет! — Кралевский замахал руками, отгоняя даже тень подобного подозрения. — Просто сейчас это всё уже неважно. Старые дела, знаешь ли.

— Не такие уж и старые. Ты хоть знаешь, что мы сейчас ведём с ними переговоры?

— Кто и с кем?

— Ну, мы, Семейство. В смысле — Корпорация. С вашим Орденом. У нас намечается долговременное сотрудничество в финансовой сфере. Давно пора бы, но у этих ваших святотельцев были очень глупые взгляды на Землю… ну и вообще. Зато сейчас мы достигли взаимопонимания. Когда мы поженимся…

— Стоп-стоп-стоп. А при чём тут наш брак?

— Ну как же? Такое сотрудничество — это во многом вопрос доверия. Наш брак этому способствует. Возможно, мне даже дадут вести один из новых проектов. Представляешь, как нам повезло?

Кралевский промолчал. Он уже понял, что для любого члена Семейства благополучие Корпорации было самоочевидной ценностью, а возможность принести ей хоть какую-нибудь пользу — редким счастьем. Непонятно, правда, почему в таком случае Семейство столь демонстративно пренебрегает Оскаром…

— Имей в виду, дорогой, — продолжала Серна, — что я хочу венчаться в соборе. У нас есть свой собор, семейный. Правда, там уже сто лет не было свадеб. Но я хочу так. У тебя есть возражения?

— Никаких.

Они сидели на открытой веранде оскаровского дома: он — в старом плетёном кресле, она — в парусиновом шезлонге. Предвечернее время тянулось медленно, и это было прекрасно.

Между ними стоял крохотный мраморный столик с бокалом вина и стаканом апельсинового сока. Сока, выжатого из настоящего апельсина. Сорванного с высокого дерева в саду за домом.

Вдалеке шумело море.

— Но ты же не принадлежишь к Объединённой Церкви. У тебя не будет с этим проблем?

— Думаю, наш высокопросвещенный авва проявит толерантность в этом вопросе, — съехидничал Оскар. — А почему ты хочешь венчаться в соборе?

— Потому что хочу. Кажется, так полагается говорить влюблённой дурочке? — не видя её, он почувствовал, как девушка улыбнулась. — Оскар, любимый, я не дурочка. Я вижу и понимаю больше, чем ты думаешь. Я люблю тебя и буду любить тебя всегда. Но я люблю с открытыми глазами.

— Пожалуйста, не надо, — Кралевский отхлебнул сока. Он был кисловатым: апельсины ещё не созрели. Но это были его апельсины. Он всё никак не мог привыкнуть к этому чуду — настоящей апельсиновой роще.

— Не надо чего? — она легко перекатилась в шезлонге, впрыгнула в тапочки и подбежала к нему. Из одежды на ней был только голубой шарфик вокруг шеи.

— Сиди смирно, — распорядилась она и распахнула его халат. — О-о-о!

Оскар некстати вспомнил, что медики из «Земного Здоровья» всё-таки увеличили ему член — разумеется, вписав это в счёт.

— Я тебя не замучила, любимый? — она подобралась поближе, обвила его руками за шею, осторожненько нажала на нужные точки. Кралевский почувствовал, что кровь приливает к паху, в который уж раз за день. Он обнял её за бёдра. Она чуть отстранилась, выжидая, ловя нужный момент.

До встречи с Оскаром Серна была девственницей. Их первая ночь была более или менее сносной только благодаря тройной дозе стимулятора, которую она приняла перед постелью. На второй раз стимулятор не понадобился, а через месяц Оскар с удивлением понял, что девушка, пожалуй, понимает в плотской любви больше, чем иная опытная куртизанка с A97D8I. Когда Кралевский посмел сказать это своей юной любовнице, та спокойно ответила: «Но я же учусь».

Став женщиной, Серна стала действовать, как и в любой другой незнакомой ситуации. Она обложилась книгами, в которых подробно рассказывалось, что и как женщина может делать с мужчиной, доставляя удовольствие ему и себе. Потом настала очередь тренажёров и компьютерной имитации. Она была хорошей ученицей и очень старалась. К тому же эта наука оказалась куда проще и значительно приятнее, чем высшая математика. Через какое-то время её ласки стали настолько изощрёнными, что Кралевский понял: эта девушка превосходит всех, кто у него когда-либо был. За то время, что они провели вместе, Ди-Ди изучила его тело так, что могла играть на нём, как на музыкальном инструменте — и ненавязчиво обучив его игре на своём теле. И она не собиралась останавливаться на достигнутом. Серна Дебрянская-Дейкстра просто не могла не поставить себе цель — стать лучшей.

— Так почему же ты хочешь венчаться в том соборе? — спросил, наконец, Оскар, после того, как всё кончилось.

— Ты так внимателен, любимый, — Серна лежала у его ног, обвив его щиколотки волосами, и это было чертовски приятно. — Честно говоря, потому, что ни одну из наших женщин, которая венчалась в этом соборе, не бросил муж.

— Примета? — засмеялся Кралевский.

— Примета, — не приняла шутку Ди-Ди. — Я не суеверна, но я думаю, что сейчас примета сработает. У меня хорошая интуиция, любимый. Я не хочу, чтобы ты меня бросал надолго.

— Разве я могу тебя бросить? — разнежившийся Оскар зажмурился, наслаждаясь ощущениями.

— Можешь, — Серна двумя ловкими движениями головы освободила его ноги от своей гривы и села перед ним по-турецки. — Прости, любимый, но ты сам спросил. Ведь ты меня не любишь. Только не спорь, — она приложила палец к губам. — Да, конечно, ты предпочитаешь меня другим женщинам. И я уж постараюсь, чтобы так оно и было всегда. Я всегда буду лучшей. Но ты меня не любишь так, как я тебя. И поэтому ты можешь меня бросить. Во всяком случае, ты мне будешь изменять. Ты, может быть, даже уйдёшь от меня к другой женщине. Конечно, потом ты вернёшься, и я тебя прощу. Мне просто хотелось бы, чтобы это случалось не так часто. Мне ведь будет тяжело тебя прощать. Пожалуйста, не забывай об этом, любимый.

— Скорее уж, ты меня бросишь, — усмехнулся Кралевский.

— Нет, — всё так же серьёзно сказала Серна. — Такие, как я, любят один раз.

— Все женщины так думают, — опять не удержался Оскар.

— Я не думаю. Я знаю, — Ди-Ди поцеловала его ногу.

— Я когда-нибудь состарюсь. Надоем. Буду тебе не нужен, — Кралевский понимал, что он говорит банальности, но остановиться не мог.

— Ну и что? Бабушка Эльза была с Дедушкой Симоном всего один раз. Дедушка тогда был совсем неинтересным собеседником. И, наверное, плохим любовником, — улыбнулась Серна. — А она была ему верна всю жизнь.

— Ну, вряд ли это можно поставить в заслугу, — не удержался Оскар. От семейных мифов, которыми его временами пичкала Серна, его откровенно воротило.

— Но ведь это правда, — мягко возразила Ди-Ди.

На сей раз Оскар промолчал: как бы то ни было, оскорблять её чувства было бы глупо и жестоко.

— Ты можешь ещё раз меня так погладить? Ну, как ты умеешь? — он решил перевести разговор в более интересное русло.

Серна рассмеялась.

— Передохни хоть немножко… Кстати — ты ведь, наверное, думаешь, что я влюбилась в первого встречного? Может быть и так. Если бы мы не встретились, я была бы другой. И, возможно, лежала бы у других ног. Но ты всё-таки не первый встречный. Я знаю, что в тебе есть тайна. То, что ты прячешь. И я, наверное, люблю это больше всего — то, что ты прячешь. Чего я никогда не увижу… Ты рассказывал, как был монахом. Жил в маленьком монастыре. Не знал женщин. Молился. Я не могу себе этого представить — как ты там жил.

— Давай не будем об этом, — Оскару решительно не понравилось направление мыслей возлюбленной.

— Ты, наверное, не понял. Я-то знаю, каково это — жить в монастыре. Я жила такой жизнью… ну, почти такой. Но ты — нет. Ты другой человек. Ты змея наоборот.

Кралевский поднял бровь.

— Змея — это такое земное существо. Она сбрасывает кожу. А ты наоборот — как будто носишь чужую… Но я не хочу знать это наверняка. Здесь я предпочту, пожалуй, закрытые глаза… Я, наверное, замучила тебя своими глупостями. Вот дурочка, ведь правда?

— Ты очень умная, — серьёзно сказал Оскар. Он отлично знал, что с «дурочкой» и «глупенькой» соглашаться не следует ни в коем случае. — Погладь меня.

— Подожди. Я изучила новый способ. Тебе понравится.

Она взяла его ногу и стала осторожно покусывать зубами пятку, потом прошлась по подушечкам пальцев. Через некоторое время Оскар почувствовал прилив сил и привлёк женщину к себе.

* * *

В шкафу, на длинной полке, каждый на своей подставке, стояли черепа. Одна подставка пустовала.

Кралевский стоял возле полки, рассматривая свои трофеи.

Крайний слева — гладкий круглый череп капитана. Первый человек, которого Оскар убил.

Рядом — слегка вытянутый череп Арона Коффе. Невиновный, убитый из осторожности, на всякий случай. Потом он убил из тех же соображений множество людей, но этот был первым.

Изуродованный болезнью череп Авессалома Экбатано — с проваленными глазницами и недоразвитой обезьяньей челюстью. Первый человек, убитый чужими руками, по приказу Оскара.

Маленький череп Айши. Его первая женщина.

Массивный, почти квадратный череп Вилли Ху. Первый предатель.

Невыразительный желтоватый череп Яйно Йорве. Человек, который поднял на него руку — и которому он сполна отомстил.

Ли Юн, тоже предатель, казнивший себя сам.

За ним следовало пустое место, которое должна была бы занимать голова Анны-Марии Ферминале. Этим пустым местом Оскар гордился не меньше, чем самими черепами.

Наконец, Ввагр Паргентум. Человек, чью имя Оскар присвоил и чью шкуру носил на себе.

Он был один: Серна улетела на другой континент, готовиться к свадьбе. Вскоре он тоже полетит туда. После обряда они совершат небольшое путешествие по планете. Старая земная традиция. Ди-Ди заикнулась было насчёт какого-то космического курорта, но Оскар с раздражением заявил, что устал от космоса. Это было почти правдой: покидать Землю, пусть даже ненадолго, ему не хотелось. Серна покорно согласилась, а он со стыдом подумал, что злоупотребляет её терпением. Хуже того, он понимал, что ему нравится злоупотреблять её терпением. Это было хоть какое-то подобие власти.

Власть — вот чего он лишился. Орден, Семейство и Серна крутили им, как хотели — и он понимал, что теперь так будет всегда. О да, конечно, он получил за это многое, начиная от денег и земного гражданства, и кончая любовью прекрасной женщины. Но…

Оскар рассеянно покрутил на пальце кольцо, управляющее домашней автоматикой. Провёл по сегменту, ответственному за освещение, чтобы приглушить слишком яркий свет. Открыл окно.

Над домом сияли звёзды.

Он оглянулся. Черепа на полке зловеще ухмылялись. От этих ухмылок возникало неприятное чувство, что все эти убитые им люди каким-то образом одержали над ним верх.

Надо, наконец, избавиться от этой дикарской коллекции. Рано или поздно её кто-нибудь обнаружит — или Серна, или кто-нибудь ещё. Может быть, спрятать? Отослать в какой-нибудь звёздный банк? Нет, ненадёжно. Их надо уничтожить. Просто уничтожить. Это единственный разумный выход. Единственный разумный выход. Единственный. Разумный. Выход. Он повторил шёпотом эти слова, чувствуя на языке их вкус — сырой земляной вкус поражения.

Черепа ухмылялись.

— Весьма трогательно, — чужой голос разрезал ночной воздух, как ножницами. — Скелеты в шкафу. Как это называется-то? Овеществление метафоры. Н-да.

Оскар не стал прыгать в окно, кричать «кто здесь?» и даже оглядываться. Он понимал, что всё это глупые и бесполезные жесты. Если его разоблачили — что ж, сейчас ему это скажут. Кто именно? Скорее всего, Семейство решило как следует прошерстить биографию будущего супруга Серны. Или всё-таки Орден усомнился в его легенде? Или какие-нибудь полицейские силы распотрошили «Земное Здоровье» и нашли там какие-то следы его пребывания — маловероятно, но чем чёрт не шутит… Или…

— А вы неплохо держитесь, — одобрил его всё тот же голос. — И рассуждаете вполне правильно. Хотя правильные рассуждения тоже бывают ошибочными. Такой вот парадокс. Да что вы стоите-то, присаживайтесь, что-ли… Впрочем, это я раскомандовался, это же ваш дом… Вы уж меня простите. Старые привычки.

Кралевский нарочито медленно повернулся, готовый ко всему — даже к тому, чтобы увидеть с десяток вооружённых людей.

К счастью, в комнате находился лишь один человек, и он сидел. Оружия у него не было.

Оскар сделал свет посильнее.

В углу стояло плетёное кресло. В нём удобно расположился высокой горбоносый старик с сединой в волосах.

— Мы давно не виделись, Кралевский, — проговорил старик. — Но вы меня помните. Должны помнить. Вы были ещё ребёнком. Тогда в вашей системе ещё останавливались транспорты, пока трассу на AA114WW не закрыли… Иногда кто-нибудь из экипажа сходил на планету. Погулять на твёрдой земле, пока корабль собирает энергию. Дети крутились в космопорту, выпрашивали подачки. Вы ходили туда часто — надеялись заработать. Робот рассыпал тележку с багажом. Вы помогли мне его собрать. Я дал вам деньги.

В руке старика откуда-то появились две купюры: пять и десять кредитов стандартной галактической наличностью.

— Неужто совсем не помните? А ведь этот эпизод изменил вашу жизнь.

— Нет, почему же, помню, — вздохнул Оскар. — Я потратил эти деньги… довольно глупо.

— Знаю, — улыбнулся старик. — Но это уже не имело значения. Программа была введена и отработала успешно… Нет, лучше с начала. Извините, но история эта довольно длинная. Так что лучше б вам расположиться поудобнее. А то — ну что это такое: я сижу, а вы стоите. Ни два, ни полтора.

Оскар сел на стул — и почувствовал, что не знает, куда девать руки. Чувство было непривычным и очень неприятным.

— Нервничаете, как есть нервничаете, — откомментировал старик. — Не контролируете ситуацию? Ничего страшного. На самом деле всё в вашей воле… Ну да будем последовательны. Итак, представлюсь. Я — вербовщик. Мне поручего сделать вам предложение. Которое вы можете принять или не принять. Если вы его не примете, мы простимся, и на этом всё закончится. Более вас никто не потревожит. Но сначала всё-таки послушайте… — старик сложил купюры вместе и стал их скручивать. — Начать придётся очень издалека, вы уж извините.

Седовласый прокашлялся.

— Вы, Оскар, человек начитанный и неглупый. Позвольте мне задать вам вопрос несколько теоретического свойства. Как вы думаете, почему в Галактике так и не обнаружены иные разумные расы, кроме человеческой?

— Банально, — уж на этот-то вопрос Оскар ответ знал. — Жизнь встречается в основном на землеподобных планетах, которых не так уж много. Развивается она обычно до уровня бактерий. Иногда — до чего-то вроде растительности. Животные и насекомые встречается редко, существа с развитым мозгом — ещё реже. Вероятность того, что в нашем углу отыщется ещё одна планета с разумной жизнью, крайне мала. Так что… — Оскар развёл руками.

— И вы совершенно правы, — старик успел скатать деньги в трубочку и теперь мял её пальцами, — совершенно правы. Так оно и есть. Ну а что, если расширить область нашего рассмотрения хотя бы до ближайших галактик? Неужели там, по-вашему, нет никаких братьев по разуму?

— Узнаем, когда доберёмся. Если у нас появится что-нибудь получше дейкстровского двигателя, — Оскар не понимал, куда клонится разговор, но опасности пока не чувствовал.

— А почему они, по-вашему, не прибыли к нам в гости? Ведь ежели рассуждать по теории вероятности, то должны же найтись какие-нибудь умники, нас опередившие в развитии?

— Значит, не нашлись, — Кралевский не нашёл лучшего ответа.

— Это вряд ли… — рассеянно заметил старик, скручивая трубочку в колечко, — но не смею более держать вас в неведении. Космос населён, причём самыми разнообразными расами. Человечество же занимает малую и довольно захолустную его часть.

Оскар уставился на старика с откровенным недоверием.

— Вы хотите сказать, что являетесь… этим, как его… нечеловеком? Нелюдем?

Седовласый издал короткий смешок.

— Помилуйте, как можно. Я-то как раз самый что ни на есть хомо. Как и все мы.

Кралевский среагировал на главное слово:

— Кто — «мы»?

— Власть, — спокойно ответил старик. — Хозяева Метагалактики. Вы удивлены? А между тем удивляться нечему. Вселенная управляется людьми… Хотите знать, почему? Ну так слушайте. Всё дело в устройстве разума. Не человеческого разума, а разума вообще. Разума как такового. Видите ли, ум разумного существа, каковой имеется у большинства космических рас, не понимает саму идею власти. В принципе не понимает.

— Это как же? — Кралевский заинтересовался.

— Потому что нормальное разумное сознание сугубо эгоистично. Разумное существо — оно обычно интересуется только собой и своими делами. В самом крайнем случае — делами своего потомства, да и то не очень-то… Власть же предполагает пристальный интерес к чужой жизни и чужим делам. К чужой, посторонней жизни огромного множества других существ. Интерес искренний, глубокий, вплоть до, извиняюсь, подглядывания, подслушивания, выслеживания… ну да вы сами знаете. Также необходимо умение и желание карать и миловать — неважно даже, во имя чего… Ну да мне ли вам объяснять, вы эту науку изучили практически… Причём, заметьте, власти нужно отдавать всего себя, а это противоречит фундаментальной эгоистической структуре разума. Всякое нормальное разумное существо очень далеко даже от самой идеи чем-то или кем-то управлять. Хотя оно вполне способно подчиняться. Если есть кому. На кнут и пряник все реагируют правильно, но сначала нужен кто-то с кнутом и пряником… Улавливаете ход мысли? Вижу, улавливаете. Вот и хорошо.

Старик пожевал губами, потом продолжил.

— И тем не менее, для развития любого общества власть необходима. Общество безвластное, анархическое… а таковыми в космосе до некоторого времени были абсолютно все общества… — так вот, такое общество не способно на сколько-нибудь значительное усилие, требующее жертв. Собирать грибы — пожалуйста. Размышлять о вечном тоже можно. А вот чтобы построить пирамиду — для этого нужны рабы. Чтобы построить звездолёт, нужны они же, только закабалённые более сложным экономическим способом. А для того, чтобы были рабы, необходимы поработители. Воины. Надсмотрщики с бичами. Начальники. Понимаете?

— Вы хотите сказать, поэтому к нам никто и не летает? Все собирают грибы? — решил уточнить Кралевский.

— Сейчас уже нет. Видите ли, четыре миллиона лет назад одна цивилизация эту проблему всё-таки решила. С тех пор, собственно, всё веселье и началось… Сейчас объясню, подождите. Видите ли, желание власти, как таковое — штука очень парадоксальная. Это нереализованный инстинкт хищника.

Оскар чуть приглушил свет.

— Если точнее — это инстинкт хищника, пробудившийся в нехищном существе. Ну представьте себе хомячка с мозгами кошки или куницы… Ему хочется выслеживать и нападать на всяких мелких пушистых тварей. На тех же соплеменных хомячков, кстати. Представляете? Лежать в засаде. Подкрадываться к добыче. Рвать на куски. Кушать, так сказать, тёплую хомячатинку. Но он всего этого не может. И ему приходится есть зёрнышки и листочки. Однако, к другим хомячкам он начинает относиться по-особому… Как к потенциальным жертвам, понимаете? Он не может их съесть, но может, скажем, их покусывать. Нападать на них — немотивированно, как бы ни за что… Следить за ними — как хищник выслеживает добычу… А всё потому, что ему хочется их кушать.

— Что такое хомячок? — поинтересовался на всякий случай Кралевский.

— Мелкий такой зверёк… Но давайте по сути. Так вот, у хищников разум появиться не может. В принципе не может. Разум — это свойство слабых, он развился из способности прятаться и спасаться. Так что для появления разума, одержимого жаждой власти, требуется исключительное стечение обстоятельств. И оно однажды склалось. На некоей планете эволюция вывернулась так, что там сосуществовали два близкородственных вида. Один разумный — и, разумеется, нехищный. Другой — хищный и неразумный. Различались они примерно как земные лошади и ослы. Они могли скрещиваться и давать потомство. Правда, потомство это уже было не способно к размножению. Как мулы. Мул, если непонятно — это помесь осла и кобылы… Соответственно, при таком скрещивании перемешивались и инстинкты. В большинстве случаев — бесполезно: потомство было либо неразумны, либо нехищно. Но в одном случае из тысячи получалось именно то, что надо. Волк в овечьей шкуре, так сказать. Разумное существо с хищными инстинктами. Существо, способное к господству. Дальнейшее понятно: их цивилизация стала быстро развиваться. Через четверть миллиона лет — ничтожный в общем-то срок по галактическим меркам — они уже вышли в большой космос. И выяснили, что иные расы, в том числе весьма древние, всё ещё собирают грибы. А что было бы, если осчастливить их нужным количеством господ? Или, другими словами, их подчинить? Заманчиво, да. Но властители были малочисленны: нужное сочетание хищных инстинктов и разума случалось раз из тысячи. Передать же свои качества потомству они не могли, поскольку были бесплодны. И они принялись за эксперименты. Проводились они, как вы, наверное, догадываетесь, на Земле… Да, у них всё получилось. Они вывели породу властителей, способных к размножению. То есть нас, людей. Расу господ, так сказать. На чём их собственная история и завершилась.

— Каким образом? — полюбопытствовал Кралевский, уже зная ответ.

— Ну… Они всё-таки были плохими хищниками. Да и умом-то особенным, честно говоря, не отличались. Люди их быстро превзошли по обоим параметрам. Ну а что с ними случилось… Да ничего особенного. Сейчас тем, что осталось от их цивилизации, управляет какой-то неандерталец.

Говорящий сделал паузу.

— Теперь вы знаете правду. Человечество создано искусственно — как крайне извращённая раса существ, желающих власти и способных к ней. Правда, даже среди людей свойства настоящего властителя проявляются далеко не у каждого. Большая часть людей по природе своей — подданные. Впрочем, они тупы и своенравны, так как задавленный инстинкт власти у них проявляется как инстинкт сопротивления… Ладно, это уже тонкие подробности. В целом же, задача человечества — готовить управленческие кадры для Большого Космоса. Все миры, все галактики, да и Вселенная в целом управляется выходцами с Земли. Обычная практика такова. Земные правители, хорошо себя проявившие, забираются нами. На небо, так сказать. Обычно мы даём им прожить жизнь, чтобы оценить их качества всесторонне. И забираем на небо. Как правило, после биологической смерти. Наши технологии переноса сознания это позволяют. На Земле это, кстати, всегда знали даже непосвящённые: вожди, великие воины, цари и фараоны имеют иную посмертную судьбу, нежели простые смертные.

Оскар молчал, переваривая услышанное.

— И ещё одна важная подробность. Если вы изучали земную историю… а также и современную внеземную… вас, наверное, удивляло разнообразие политических режимов, вплоть до самых странных, которые люди в разные времена устанавливали над собой. А между тем удивляться нечему. Это были периоды подготовки руководящего корпуса для разных космических цивилизаций. Вот, например, советский коммунизм… вы знаете, что это такое было?

Кралевский кивнул.

— В это время целая галактика насекомообразных существ осталась без руководства. Срочно нужно было несколько десятков тысяч властителей разного уровня. Правда, эти насекомые — вполне достойные существа, кстати — являются чем-то вроде частей роя, а не индивидами в обычном смысле этого слова. Института частной собственности, столь нам привычного, у них нет. Поэтому нужны были люди с коллективистской идеологией, отрицающей частную собственность. Разумеется, с точки зрения людей советский социальный эксперимент казался странным и неприятным. Зато сейчас Ленин и его соратники управляют огромным звёздным скоплением…

— То есть Ленин до сих пор жив? — уточнил Оскар.

— Жил, жив, и будет жить… И он, и Сталин, и ещё несколько миллионов коммунистов. Впрочем, нацистская верхушка тоже. Нацисты руководят своеобразной цивилизацией иглокожих, основанной на биологической иерархии. Любопытные миры, мне приходилось там бывать. Кстати, это недалеко. Их даже с Земли видно. Разрешите, я приглушу свет… — Оскар не успел ничего сказать, как свет в комнате погас. — Вон, видите? — старик протянул руку к окну. — Во-он там. Вблизи Млечного Пути, около вон той звезды… галактика с широкими рукавами, что-то вроде свастики… нет, всё-таки не видно, очень жаль… — свет опять зажёгся. — Поверьте тогда на слово… Есть ещё миры, управляемые фараонами и царями Вавилонии. Или, скажем, особые еврейские пространства: избранный народ был избран поставлять кадры для очень древней космической расы, жителей пустоты, не привязанных к планетам… Так вы представили себе общую картину?

— Представляю себе Гитлера, управляющего Галактикой, — усмехнулся Кралевский.

— Гитлера? Да, интересно было бы себе представить. К сожалению, некоторые многообещающие нацисты не справились… Ладно, это всё детали, которые покамест нам не очень нужны. Поймите главное. Потребность в правителях велика и постоянно возрастает. Поэтому-то мы дали человечеству выйти в космос и занять небольшую часть Галактики, где никто не живёт. Конечно, Земля остаётся избранным миром. Например, она состоит у Метагалактики на довольствии. Вы, небось, задумывались, откуда у Земли неограниченные средства?.. Ну вот, основное я сказал. Теперь, наконец, обратимся непосредственно к вашему делу.

— Вряд ли вы пришли ко мне, чтобы предложить какую-нибудь галактику в управление, — Кралевский позволил себе усмехнуться.

— Нет, конечно. Вы, уж не обижайтесь, но вас и не планировали на такой масштаб. Когда я вас запрограммировал… вы уже поняли, что те деньги, которые я вам дал, были, так сказать, не просто деньгами? Вижу, поняли. Вы показались перспективным, и я ввёл в вас своего рода программу. Которую вы успешно выполнили. Впрочем, иначе мы бы с вами и не разговаривали… Так вот, касаемо вашего случая. Вы предназначались для планетной системы из соседней Галактики. Это тоже здесь неподалёку. Там есть планетёнка, на которой обнаружены любопытные такие существа. Нечто вроде наших медуз. Живут в метановых облаках. Да вы в окошко посмотрите, я вам их покажу…

Земная ночь свернулась и исчезла, её место заняла мутная белёсая мгла. Из этой мглы выплыл какой-то полупрозрачный слизистый клубок величиной с человеческую голову, окаймлённый щупальцами многометровой длины. Внутри клубка сжимались и перистальтировали внутренности.

Тварь подплыла к окошку, и Оскар невольно отшатнулся — до того мерзкой она была.

— Ну хватит, хватит, — хихикнул старик и картинка пропала. — Вот они, ваши новые подданные. Забавные, да. Но, вижу, вы не в восторге?

— Откровенно говоря… — начал было Кралевский.

— Совершенно естественная у вас реакция, — ухмыльнулся старик. — Ну, вы, конечно, понимаете, что в человеческом теле управляться с этакими зверюгами было бы затруднительно. Так что если вы согласитесь, вам выдадут нечто посущественнее… Опять же в окошко гляньте.

Мутная белёсая мгла вернулась — и рассеялась. Открылась огромная равнина, над которой клубились облака. Посреди этих облаков плавало нечто огромное и студенистое. Вниз свешивались какие-то шевелящиеся верёвки. Приглядевшись, Оскар понял, что это щупальца. Бахрома из этих щупалец медленно шевелилась.

— Это их матка. И ваше будущее тело. Разумеется, в том случае, если вы согласитесь.

— А если нет? — Оскар напрягся.

— На нет и суда нет. Я просто попрощаюсь и уйду. Вы проживёте обычную жизнь… не самую плохую, согласитесь. У вас всё есть: состояние, земное гражданство… прекрасная женщина, наконец. У вас не будет только одного — власти. Вашей жизнью будут управлять другие. А так… хороший секс, хорошее вино, апельсины… Кстати об апельсинах: если вы всё-таки согласитесь, вам придётся есть говно. Точнее, всасывать испражнения ваших подданных. И перерабатывать их внутри своего организма — в особые гормоны, жизненно необходимые этим тварям. Это, так сказать, биологическая основа вашей над ними власти. Так что работа говнокрута вам ещё раем покажется. Зато у вас будет неограниченная власть над ними. Карать, миловать… истязать… пожирать их заживо, если угодно. Это и есть самая подходящая для них форма правления…

— А кому буду подчиняться я сам? — как бы между прочим поинтересовался Кралевский. — У вас же, небось, иерархия? Надо мной посадят начальника, который будет ежедневно требовать от меня данных по сдаче этих самых гормонов?

— Нет, Кралевский, нет! Космос устроен как система с неограниченной конкуренцией. Правительство Вселенной существует, но оно крайне ограничено в своих полномочиях. Всё, что оно делает — так это ищет новые миры и направляет туда властителей. А если бы оно посягнуло на нечто большее, его бы давно свергли… Так что вы получаете свой мир в полное, абсолютное распоряжение. Никто не вправе будет вам указывать, что и как делать. В принципе, вы можете их всех убить. Или пойти войной на другие миры. Впрочем, на ваш мир тоже могут напасть. Я даже уверен, что нападут. Или соседи, или кто-нибудь ещё. Как напали когда-то на меня.

Старик вздохнул.

— Я правил большим звёздным скоплением, но проиграл межзвёздную войну. Против меня выступил сам Атилла, этот гнусный варвар, со своими пауками. Моих подданных вырезали. Он убил бы и меня, но среди нас такое не принято. Побеждённым просто возвращают человеческое тело — правда, долгоживущее и с особыми возможностями. Но навсегда лишают власти. Это ужасно, Кралевский — быть владыкой миров и потом вернуться в это болото… Такие, как я, обычно подаются в вербовщики. Это последняя возможность остаться при делах…

— А какими существами вы правили? — поинтересовался Оскар.

Старик промолчал. Контуры его тела слегка сместились — чуть вытянулись руки, чуть заострилось лицо, в котором проступило что-то насекомое, скорпионье. Это продолжалось секунды две и пропало.

— Ну, в общих чертах, основное я вам рассказал, — снова заговорил старик. — Детали вы узнаете на месте.

— Я ещё не согласился, — заметил Оскар.

— Ах ну да… Тогда слушайте. Сейчас сюда летит Серна. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Вы уже убедились, что я знаю всё, что мне нужно знать. Так вот, Серна очень торопится. Она бросила все дела, схватила первый попавшийся глайдер и сейчас очень торопится. Видите ли, ей показалось, что вам угрожает какая-то опасность. Великолепная интуиция, цены бы ей не было… Жаль, очень жаль, что для власти она непригодна. В отличие, кстати, от основателя этой милой семейки. Сейчас он правит тысячей миров… Да и некоторые его потомки неплохо устроились. Но не Серна. Она непригодна, — повторил он.

— Почему непригодна? — недоумённо спросил Кралевский.

— Как бы вам сказать… У неё замечательные задатки, но она добрая девочка. Это значит — с пониженным инстинктом сопротивления. Так называемые добрые люди были созданы специально. Для того, чтобы неопытные властители оттачивали на них свой инстинкт власти. То есть всячески ими помыкали. Добрый человек, как бы он ни был умён и талантлив — это всегда жертва, всегда груша для битья. Добро и было создано для того, чтобы начинающее зло могло точить об него молочные зубки… Но сейчас она боится вас потерять, и поэтому опасна.

Вербовщик переломил скатанную трубочку пополам и бросил на пол.

— Скоро она сядет здесь — наверное, прямо на веранде. И кинется сюда. Найдёт вас. Бросится на шею и будет со слезами каяться за свои иррациональные страхи. Даже назовёт себя дурочкой. Вы её успокоите. Утешите её. Возможно, займётесь любовью… Утром вы пойдёте смотреть рассвет… А я отправлюсь к другому кандидату.

Над домом послышался шум приближающегося глайдера.

— О, как быстро. Я думал, у нас есть ещё несколько минут. Решайте, Кралевский. Сейчас. Другого времени не будет. Скажу только одно: я отдал бы всё, чтобы оказаться на вашем месте.

— Эти медузы… — начал было Оскар.

— Это подданные, Кралевский. Им можно приказывать. Их можно мучить. Их можно убивать. Ими можно воевать. Да что я вам объясняю…

— Но всё-таки зачем? — пробормотал Оскар. — Не лучше ли этим медузам спокойно жить на своей планете? Собирать свои грибы, или что они там едят?

— Философствуем? — старик привстал. — Прощайте. Извините за беспокойство.

— Нет, — сказал Оскар, тоже вставая.

— Что нет?

— В смысле, да. Вы меня поняли, — Оскар сказал это с тяжёлой злобой.

— Угу, понял. Всё-таки вы согласны. Тогда — последнее испытание. Настоящий властитель должен властвовать и над своими животными инстинктами. В частности, над страхом смерти. Это тело вам больше не понадобится. Избавьтесь от него.

Он достал пистолет и кинул его Кралевскому.

— Не беспокойтесь, это не тепловая штуковина, которой вы орудовали на корабле. Обычные пули. Стреляйте в голову или в сердце. Предупреждаю: в сердце бывает больно. Лучше в голову. Точнее, в рот.

Глайдер пошёл на снижение.

— Нет, в сердце, — решил Кралевский. — А Вы не могли бы оказать мне любезность? Даже две, — попросил Оскар. — Во-первых…

— Нет, на курок вы должны нажать сами. Иначе не считается.

Оскар неумело приставил пистолет к груди.

— Так?

— Чуть выше и левее. Вы ещё о чём-то просили?

— Да. У меня в том шкафу коллекция. Я хотел бы взять её с собой на ту планету.

— Там метан. К тому же у вас не будет глаз. Эти существа слепы.

— Хорошо. Но сохраните её для меня. Мало ли что… И последняя просьба — я хочу, чтобы там был и мой череп.

— Ах вы поэтому хотите в грудь? Чтобы сохранить экземпляр? Ну что ж, в этом есть своя логика.

Шум снижающегося глайдера превратился в грохот.

— Да, садится прямо на террасу. Террасе конец. Давайте, что-ли…

Кралевский перехватил пистолет поудобнее и выстрелил старику в лицо.

Грохот выстрела заглушил протяжный вой снижающегося глайдера.

Тело вербовщика нелепо изогнулось и рухнуло обратно в кресло.

— Никому нельзя доверять, — сказал Оскар куда-то в пространство. — Никому нельзя доверять. Уж это-то я усвоил.

Вербовщик не шевелился.

— Нельзя предлагать властителю убить себя, — продолжал Оскар. — Властитель может убить своих врагов. Или подданных. Или тех, кого он любит. Но не себя. Только не себя.

Вой стих — видимо, глайдер всё-таки сел.

— И другие нестыковки, — Оскар прикрыл глаза. — Не вижу смысла торопиться. Медузы могли и подождать лет семьдесят. И ещё одно: это плохое предложение. Я хотел бы предложение получше.

Он бросил пистолет и вышел из комнаты. Нужно было перехватить Серну на веранде и под каким-нибудь предлогом не пустить её домой.

* * *

— Кажется, череп почти не испорчен. Поздравляю с пополнением коллекции.

Уриэль Ди Ди, маленький человек в старомодном сером костюмчике и ещё более старомодных очках, скептически смотрел на тело вербовщика.

— Вы и про коллекцию знаете, — вздохнул Оскар.

— Ну разумеется. Мы стараемся знать всё, что нас касается. Вы же, как-никак, будущий родственник. Правда, до сегодняшнего дня у меня были в этом некие сомнения. Поэтому, кстати, я вёл себя несколько не по-джентльменски. В частности, не стал торопиться со знакомством. Чтобы не слушать потом бесконечных разговоров Серны о вас. Начинающиеся со слов «а помнишь». Очень неприятно, поверьте.

— Ну, Серна утешилась бы, — Кралевский взял голову вербовщика за подбородок и попытался приподнять её. Но тело уже окоченело.

— Серна вас любит, — печально сказал Уриэль Ди Ди. — Она так торопилась к вам… У неё прекрасная интуиция. Я за ней еле угнался.

— Что, она увидела ваш глайдер и полетела обратно? Ну и дисциплина у вас в Семействе, — вздохнул Оскар.

— Не так. Я её просто обогнал. Моя машина всё-таки помощнее. Обогнал ненамного, но всё же успел сесть раньше неё. Убедился, что свой экзамен вы сдали на отлично. Позвонил ей и посоветовал возвращаться.

— И она послушалась? — скептически поднял бровь Кралевский.

— Конечно. Мне она верит. Если я сказал, что с вами всё в порядке, значит, с вами всё в порядке. Ну и, кроме того, я ей напомнил, что если она здесь появится с бухты-барахты, то будет выглядеть как последняя дурочка. В ваших глазах прежде всего. А этого она боится. Так что она сейчас летит над морем. Обратно. Да, кстати — предполагается, что вы про её эскападу ничего не знаете, хорошо? Хотя… — Уриэль Ди Ди задумался, — ей всё-таки придётся сказать, что вам было плохо. Например, аллергический шок… Или сердечный приступ. Старый добрый сердечный приступ. Иначе она и в самом деле решит, что поступила глупо. И перестанет доверять своей интуиции. Вам не сложно будет соврать любимой женщине про сердечный приступ?

— Не сложно, — улыбнулся Кралевский.

— Учтите, она какое-то время будет вас беречь. Даже умерит свои сексуальные аппетиты. Ничего, потом наверстаете.

— Добрая девочка, — вспомнил Оскар. — С пониженным инстинктом сопротивления.

— Это кто вам сказал? — во взгляде Уриэля Ди Ди обозначилась откровенная неприязнь. — А, этот… Нет, Серна совсем не добрая. Просто она вас любит. Поэтому вы будете видеть её только с хорошей стороны. Но вообще-то любовь и доброта — разные вещи. Любовь делает человека жестоким ко всему, что не является объектом его любви. О, наша Серна ещё себя покажет, я уверен. Это я говорю не как отец, а как менеджер по кадрам, — добавил он.

— Ну допустим. А вообще, хотелось бы всё-таки понять… Вот этот — Кралевский показал глазами на труп, — рассказывал…

— Он говорил, в общем, правду, — перебил его Уриэль Ди Ди, — за исключением некоторых деталей. Но, как выражались наши далёкие предки, the devil in the details. Что означает — мелкие штрихи содержат важную информацию, меняющую всю картину…

— Всё-таки, зачем всё это было нужно? — невежливо перебил Кралевский. — Какая-то подстава?

— Просто экзамен, — Ди Ди снял очки. — Ваш куратор ввёл вас в курс дела и предложил две возможности. Отказаться или согласиться. Если бы вы отказались от предложенной перспективы, вас оставили бы в покое… и всё. Откровенно говоря, я даже не рассматривал такую возможность. С другой стороны, вы могли ему во всём поверить и убить себя. Тем самым нарушив сразу несколько основных правил, которые человек нашей породы знает на уровне, э-э, спинного мозга… Ну сами понимаете — что это за правитель, которому протягивают пистолет и он, извините, стреляется? Потому что, видите ли, ему что-то там рассказали?

— Даже если рассказали правду, — добавил Оскар.

— Да-да, вы правильно схватываете… Так вот, если кандидат ведётся и кончает с собой, вербовщик занимает его место. За этим они, кстати, и идут в вербовщики… Единственный шанс вернуться в систему. Конечно, это риск. Но они на это идут. Мыкаться по Вселенной, лишившись власти… тяжело. Надеюсь, нам с вами не придётся пережить такое…

— Так что же всё-таки… — начал было Оскар.

— Вы насчёт перспектив? Вы спокойно доживёте земную жизнь. Долгую и счастливую. Потом поработаете с медузами: эта вакансия за вами закреплена. А дальше Семейство постарается вам помочь. У наших есть планы насчёт захвата одного скопления. Но об этом сейчас не будем: это, сами понимаете, деликатная тема… Вас и ваших медуз возьмут в союзники, а потом предложат мир побольше и посимпатичнее. Учтите только, что вам сказали правду: никакого, так сказать, начальства над вами не будет. Космос устроен как система с открытой конкуренцией. Но я надеюсь, за оставшееся время нашего знакомства я сумею убедить вас в преимуществах стайной охоты… Кстати, сейчас уже утро, а я привык завтракать рано. Не желаете ли составить мне компанию? В получасе полёта отсюда есть, кажется, одно местечко… давно там не был, вот и повод.

— Отличная идея. А что, кстати, если позвонить Серне? Она там, наверное, волнуется.

— В самом деле, отличная идея. Заодно и успокоим нашу девочку. Она, правда, жуткая соня, но сегодня она вряд ли спала… Да, и позвольте мне распорядиться насчёт вашего трофея. Я пришлю сюда специалистов. Когда вы вернётесь, череп будет уже на полке. Разрешите мне оказать эту маленькую любезность.

— Спасибо. Мне очень приятно, — ответил Кралевский.

— Ну что ж, дорогой зять, подведём итоги. Ночь у вас была интересной. День обещает быть полезным. Вечер, надеюсь, будет ясным. А сейчас — завтракать!

Преступление и наказание

Когда Малкин пришёл в себя, перед ним сияли звёзды — крупные, как яблоки, и такие же красные.

Леонид Иосифович зажмурился, мотнул головой, и ударился затылком о какую-то трубку в гермошлеме. Затылок ответил на грубое обращение взрывом боли. Трубка хрустнула, и из неё что-то закапало.

— Казнь египетская… — проворчал Малкин, пытаясь сообразить, что там нужно делать дальше. Пожалуй, стоило бы для начала прийти в себя. Он нащупал кнопки на левой перчатке. Надавил на верхнюю. В запястье кольнуло: микрошприц впрыснул в жидкую кровь старика порцию стимуляторов. Через пару минут туман в голове рассеялся, и Леонид Иосифович решился открыть глаза ещё раз.

Звёзды были на своих местах — большие и красные. Судя по очертаниям созвездий, корабль уже успел совершить несколько пульсаций, и теперь находился где-то в районе Денеба.

Малкин, разумеется, понимал, что красными они кажутся из-за силового поля корабля, искажающего метрику пространства, но зрелище от этого не становилось приятнее.

— И мальчики кровавые в глазах… — пробормотал Леонид Иосифович, пытаясь перевернуться. Силовой пузырь слегка прогнулся, спружинил, и вернул его тело в прежнее положение.

— Так-так, — Малкину очень захотелось потереть нос, как он это обычно делал на лекциях в университете. К сожалению, до носа было примерно как до университета.

Старик вздохнул и нажал нижнюю кнопку, включающую силовой толкатель. Скафандр закачался, звёзды в гермошлеме поплыли куда-то влево и вниз.

Наконец, он увидел корабль: серебристое пятнышко почти сливалось с тяжёлой багровой звездой прямо по курсу.

Для того, чтобы собрать нужное оборудование, пришлось изрядно попотеть. Например, силовой толкатель для Леонида Иосифовича раздобыл один знакомый ловчила из Международного Центра космокультуры, списав его в расход как «дематериализовавшийся в ходе научных экспериментов». Это было распространённой отмазкой. Кое-какие предметы, оставленные галактами на Земле, действительно самоуничтожались при попытке разобрать их на части или просветить рентгеном. Гораздо чаще, однако, вещички попадали на чёрный рынок антиквариата, а оттуда — в частные коллекции. Власти смотрели на это сквозь пальцы: ни один из артефактов, оставленных галактами на Земле, не представлял никакой практической ценности. Попросту говоря, ничего не работало. Толкатель считался устройством для перемещения в силовых пузырях, и функционировал только внутри силового поля. Которого у землян, разумеется, не было. И вряд ли будет, если мероприятие сорвётся.

Из поломанной трубки уже не капало, а текло: прохудился увлажнитель. В общем-то, неудивительно: скафандр был старенький, и к тому же изрядно потрёпанный. Судя по всему, его списали из какого-то учебного комплекса. При желании можно было разжиться и чем-нибудь поновее, но не хватило времени.

Главное неудобство операции — помимо подразумеваемого риска — заключалось в том, что платить за всё про всё пришлось самому Малкину: заинтересованное лицо в категорической форме заявило, что никакого участия в подготовке дела он принимать не может, тем более — компенсировать расходы. Даже ту вещь, которая была абсолютно необходима для дела, пришлось передавать через цепочку посредников — так что, честно говоря, едва успели. Хорошо, что спонсоры нашлись достаточно быстро, и не жались по расходной части. Впрочем, предполагаемый куш был таков, что и расходы, и риск, можно было считать вполне приемлемыми…

— Кто бы мог подумать… вот так, на старости лет, ввязаться… — Малкин нащупал на запястье среднюю кнопку, включил прямую тягу, и полетел к кораблю.

Через пару минут звездолёт закрыл собой звёзды. Леонид Иосифович дотянулся до обшивки, снова переключил толкатель, и, перевернувшись, прилип к борту.

Теперь нужно было попасть внутрь.

Он осторожно оторвал от левой ладони клейкую ленту. В перчатку был вделан пропуск, открывающий поверхность звездолёта. Пропуск был его собственный, полученный непосредственно от хозяина корабля: ещё совсем недавно Леонид Иосифович имел право именоваться «консультантом по правовым вопросам в распоряжении Его Превосходительства Генерального Инспектора 404-го сектора Внешней зоны ответственности Галактического Содружества». Имени у этого существа не было. Точнее говоря, произносить его считалось крайне неприличным и даже противозаконным: оно слишком явно указывало на родную планету и расу его владельца, а для чиновников такого уровня это считалось непозволительным нарушением галактической корректности. Как, впрочем, и собственное тело: мозги особо важных функционеров упаковывались в стандартные казённые тела, отличающиеся друг от друга разве что степенью поношенности. Таким способом галактическая бюрократия ненавязчиво подчёркивала свою объективность, беспристрастность, и неангажированность — качества, высоко ценимые в кипящем вареве межзвёздных отношений…

Конечно, пропуск мог быть заблокирован. В подобном случае Леонид Иосифович имел только один шанс выжить: как-нибудь дотянуть в силовом пузыре до ближайшей космической базы, а там сдаться местным властям, полагаясь на снисходительность галактического правосудия. Впрочем, Малкин имел все основания полагать, что до этого не дойдёт. Если что-то пойдёт не так, заказчик авантюры вряд ли допустит, чтобы полиция взяла его живым, — особенно с той вещью.

Он поймал себя на дурацкой мысли, что звездолёт чем-то напоминает огромную чёрную ягодицу. Усмехнулся. Растопырил пальцы и мягко шлёпнул раскрытой ладонью с пропуском по корпусу. Ровная поверхность обшивки вспучилась, открылась, потом вспыхнул неяркий свет.

Малкин находился внутри, в приёмной камере корабля.

Сначала он освободился от скафандра. Это заняло минут десять: неуклюжее изделие никак не хотело выпускать тщедушное тело старика на свободу. Наконец, старик выпростался из резины и пластика. Первое, что он сделал после этого — с наслаждением почесал нос.

Корабль галактов упал на Землю четыре года назад. Космический грузовик, перевозивший из конца в конец Галактики что-то дефицитное, из-за какого-то крайне маловероятного сбоя оборудования сбился с курса, и со всей дури грохнулся на первую подвернувшуюся планетку. Сам корабль, разумеется, не пострадал — силовые поля галактов оказались чертовски прочными. А вот несколько индейских деревушек в районе верховий Амазонки разнесло на молекулы. Впрочем, подобное начало отношений оказалось по-своему удачным: пилоты, изрядно опасавшиеся кутузки и кляузы галактическим властям, чрезвычайно удивились, когда их начали принимать земные президенты и главы правительств. Когда же до них дошло, что Земля не является членом Галактического Содружества, и даже не знает о его существовании, их радости просто не было предела: за обнаружение новой цивилизации полагалась огромная премия от галактических властей.

Разумеется, галакты, как могли, удовлетворили законное любопытство землян относительно положения дел в обитаемом Космосе. По их словам, Галактическое Содружество, гражданами которого они имели честь состоять, было мирной и процветающей конфедерацией, объединяющей несколько тысяч разных народов с самых разных звёздных систем. Главной задачей его было поддержание мира во Вселенной (собственно говоря, оно и было создано для предотвращения космических войн, опустошавших Галактику) — но, конечно, дело этим не ограничивалось. Когда-то Содружество было выборной демократией (или чем-то вроде этого — те времена уже никто не помнил), но со временем реальная власть (как это обыкновенно бывает) перешла в руки касты профессиональных бюрократов, практически несменяемых — благо, космические технологии позволяли продлевать срок жизни любого существа чуть ли не до бесконечности. Впрочем, бюрократия управляла подведомственным ей Космосом довольно успешно, а установленные ей законы (с которыми землян охотно ознакомили) были, в общем-то, разумными и справедливыми. Особый упор делался на обеспечение прав собственности, поощрение торговли, смягчение нравов, а также обеспечение равенства прав всех существ, и недопущение какой бы то ни было дискриминации. В этом галакты достигли немалых успехов, в чём земляне убедились воочию: на корабле мирно уживались представители дюжины разных галактических рас.

Расширение Содружества происходило, опять же, исключительно мирным и демократическим путём. Новообнаруженная цивилизация могла подать заявку на вступление, после чего компетентные чиновники проводили экспертизу, определяя, имеет ли данная раса основания претендовать на членство. Судя по рассказам галактов, это была довольно муторная процедура. Зато успешно прошедшие её получали полное освобождение от всех налогов на срок где-то около пяти тысяч земных лет. За это время в новую планету обычно вкладывались такие капиталы, что её дальнейшее благоденствие оказывалось почти гарантированным. Землянам же, по словам галактов, особенно повезло: новых цивилизаций в Галактике не находили очень давно, так что на следующий же день после приёма в Содружество на Землю может пролиться золотой дождь. Надавав земным президентам и главам правительств массу полезных советов, как вести себя с галактическими функционерами, галакты улетели восвояси, в предвкушении премии потирая руками, щупальцами, усиками и псевдоподиями.

Заявка на членство в Содружестве была подана Землёй где-то через год: по галактическим законам, для этого требовалось волеизъявление двух третей жителей планеты. Голоса собрали, что называется, на раз. Землянам очень захотелось пожить, наконец, настоящей жизнью — сытой, обеспеченной, интересной, а главное — долгой. Галактические технологии обещали всё это каждому, кто сможет успешно вписаться в новый мир. Вписаться хотелось всем: в этом вопросе угрюмые и драчливые обитатели третьей планеты Солнечной системы проявили редкостное единодушие.

Очень скоро на Землю опустился другой корабль, на сей раз набитый под завязку ответственными лицами. Они скоренько прокатились по планете, выписали землянам кучу всяких справок, и улетели, ещё раз подтвердив, что приём Земли в Содружество — дело, в общем, решённое. Уровень развития человечества был вполне достаточным для вступления, а крупнейшие инвестиционные фонды Галактики уже вовсю пишут финансовые планы.

Человечество замерло в ожидании. Люди даже перестали воевать: всем стало понятно, что отстаивать свои интересы в Галактике можно только сообща, как единая раса…

Через десять дней на Землю опустилось личное судно Его Превосходительства Генерального Инспектора.

Малкин шёл по коридору, не оглядываясь. Он знал, что единственный пассажир корабля находится в овальном зале. Леонид Иосифович когда-то называл это место «рубкой». Он, разумеется, знал, что корабли галактов не нуждаются в ручном управлении. Тем не менее, в овальном зале действительно было что-то от рубки. Или от капитанского мостика. Во всяком случае, Его Превосходительство предпочитал использовать для приёмов именно это место.

Так было и в последний раз, когда он объявил представителям Земли свой вердикт.

Нельзя сказать, что он был совсем уж неожиданным. С самого начала, когда корабль сел на специально подготовленном космодроме вблизи Вашингтона, стало ясно, что визит высокого гостя на Землю не заладился. Тон задал первый же инцидент, когда представитель Земли, привыкший к свойскому обращению с галактами, поинтересовался именем господина Генерального Инспектора. Тот оскорбился, и прочитал растерявшемуся землянину получасовую лекцию о галактической корректности. На робкую попытку оправдаться незнанием галактических обычаев последовала резкая отповедь на тему того, что незнание законов не освобождает от ответственности, и что земляне слишком много на себя берут…

После этого раздражение господина Генерального Инспектора, похоже, только нарастало. Напрасно главы правительств и государств трясли перед ним талмудами с экономической статистикой: по мнению галакта, земная экономика вообще никуда не годилась. Напрасно учёные пытались ознакомить высокого гостя с земными успехами в области познания: галакт публично заявил, что земляне, скорее всего, не смогут постичь даже азов галактической науки, до того примитивны их представления о Вселенной. Преступность на Земле он назвал «чудовищной», искусство — «отвратительным», историю — «тёмной и кровавой». Что касается морального состояния жителей планеты, то для его характеристики у Генерального Инспектора просто не нашлось слов.

Так что оглашённый вердикт, хотя и поверг всех в уныние, но никого особенно не удивил. Сам Малкин, разумеется, при сём присутствовал — в качестве юрисконсультанта от Земли. Ему было выделено место около возвышения, на котором восседал господин Генеральный Инспектор 404-го сектора. Впрочем, слово «восседал» здесь не очень подходило: искусственное тело Инспектора, очень напоминающее огромную чёрную матрёшку, не сидело, а стояло на своём постаменте.

— С сожалением вынужден заключить, — размеренно вещал галакт, — что ваша цивилизация не соответствует высоким требованиям, предъявляемым кандидатам на вступление в Содружество. Вынужден также сообщить вам, что особенности биологии, психологии, а также исторического развития человечества не позволяют надеяться на скорый пересмотр данного заключения. Мой следующий визит на вашу планету состоится не ранее, чем через тысячу двести лет по вашему летоисчислению, и будет носить, скорее всего, инспекционный характер… Я проинформировал вас о своём решении, и готов ответить на вопросы, если они будут.

Вопросы были. В течении последующих четырёх часов лучшие политики и учёные Земли пытались переубедить господина Инспектора, или хотя бы заставить его объясниться. Леонид Иосифович тоже имел свои пять минут, за которые не сказал ничего путного… Господин Генеральный Инспектор вежливо выслушал каждого, после чего преспокойно перенёс срок своего следующего визита ещё на тысячелетие вперёд.

На следующий день Земля погрузилась в траур. Разумеется, изменить было ничего нельзя: решение было окончательное, и обжалованию не подлежало. Так что по завершению всяких полагающихся формальностей корабль Его Превосходительства должен был отбыть на базу.

А за неделю до отлёта с Леонидом Иосифовичем связались заинтересованные лица.

Галакт всё так же стоял на своём возвышении, только теперь он был похож не на матрёшку, а, скорее, на половинку сваренного вкрутую яйца, поставленного на срез. Это означало, что он спит. Малкин, правда, в это не очень-то поверил.

— Добрый день, господин Генеральный Инспектор, — Леонид Иосифович произнёс стандартное вежливое обращение на общегалактическом, попутно вспомнив, каким трудом ему давались формы галактического делового языка, — и прошу простить меня за визит без предварительного согласования, — в последнюю фразу Малкин таки добавил яду.

Тело галакта заколыхалось, и через несколько секунд на возвышении стояла матрёшка. Это означало, что галакт проснулся.

— Как вы сюда попали? — голос галакта исходил от всей поверхности тела, как в аудиоколонке.

— Может быть, я хотя бы присяду? Стульчик мне организуйте, что-ли, раз уж я здесь… — проворчал старик уже на русском — благо, галактическая техника позволяла прекраснейшим образом обходиться без услуг переводичиков.

— Пожалуйста, — чуть помедлив, ответил Инспектор. Из пола выпросталось возвышение, похожее на то, на котором стоял галакт, но поменьше размером. Леонид Иосифович осторожно присел на него, расставив ноги.

— Как вы сюда попали? — повторил галакт.

— Обычно. Вы же мне сами рассказывали, что ваше силовое поле захватывает все предметы малой массы, которые попадают в радиус его действия. Ну, а я при старте как раз и оказался в радиусе. То есть подобрался поближе, и… — Малкин предпочёл умолчать о том, как он в скафандре полз на брюхе к кораблю, и что он испытал при старте.

— Вы незаконным образом проникли в корабль Генерального Инспектора, — констатировал галакт. — Это может быть квалифицировано как нарушение…

— …сто пятого, двести тридцать шестого, а при желании и пятьсот семьдесят первого пункта Галактического Уложения о перевозках, — перебил его старик.

— Вы неплохо знаете Уложение, — признал Инспектор. — О пятьсот семьдесят первом параграфе я не подумал.

— Всё, что вы нам дали изучить из своей культуры — это вашу правовую систему. И мы таки её изучили, — не без самодовольства заключил Леонид Иосифович. — Поскольку Земля, вашей милостью, не входит в Галактическое Содружество, всё, что мне причитается за безбилетный проезд на вашем лимузине — так это высылка на Землю за мой счёт. А вот тот факт, что я сумел пробраться к вам на борт, наверняка будет засчитан вам лично как халатность…

— В Галактическом Уложении… — начал было галакт, но Малкин его перебил:

— В законах на эту тему ничего нет. Но я всю жизнь проработал в бюрократических структурах, и знаю порядки. Они везде одинаковы. Если с вами что-то случилось, то виноваты в этом вы. Бюрократия любит функционеров, с которыми ничего неподобающего не происходит, нес па? Конечно, лишний человек на борту — не велик прокол. Но ведь вам сейчас не нужно никакого внимания к себе, не так ли? (Галакт промолчал.) С другой стороны, вы можете просто выкинуть меня в открытый космос. Скафандр я снял, так что смерть наступит мгновенно. Никто ничего не узнает, правильно?

— В таком случае, зачем? — галакт оборвал вопрос.

— Зачем я здесь? Поговорить о всяких интересных вещах, — Малкин попытался сесть поудобнее, и чуть не свалился с возвышения. — Сделали бы хоть спинку этому вашему стульчику… Ну ладно, не хотите — как хотите. Я и так посижу. Вы ведь ждали кого-нибудь с нашей стороны, правда? Скорее всего, именно меня, как юриста. За этем вы и рассказали мне про то, как сюда проникнуть. Хотя, наверное, не мне одному. Земляне ведь так непонятливы… Вам нужен был человек. Без записывающей аппаратуры, без всяких этих штучек. Который выслушает ваши условия. И которого вы вернёте на Землю, чтобы он сообщил эти условия земным правительствам. Конечно, никаких доказательств у него не будет. Но они поверят — это ведь единственное объяснение. А времени у вас достаточно, не так ли?

По поверхности тела галакта пробежала волна, и гриб чуть-чуть опал.

— Ну конечно, вы ничего сами не скажете. Вы для этого слишком осторожны. Хорошо, начну первым. Вы, господин Генеральный Инспектор 404-го сектора, на днях отказали в приёме в Галактическое Содружество вполне-таки себе нормальной цивилизации. Отказали безо всяких причин. А я вот думаю, что причины есть. Где? Если их нет у нас, то они есть у вас.

— Почему вы думаете? — галакт опять оборвал вопрос.

— Почему я так думаю? Элементарно. Ну, во-первых, до вас тут побывало сколько-то ваших. Конечно, это были существа не того уровня — так, мелкие сошки. Но мелкие сошки обычно хорошо разбираются в технической стороне дела. Мы попытались выяснить у них всё, что только можно. Они все говорили: Земля — вполне нормальная планета, бывают и хуже.

— Мне не понравились люди, — ответил галакт. — Вы агрессивные, бессмысленно жестокие, лживые существа. Всю свою историю вы воевали друг с другом. Иногда ради ресурсов, иногда ради какой-то ерунды, которую вы называете «идеалами». Вы преисполнены предрассудков — расовых, националных, религиозных, и ещё всяких, не хочу разбираться. Ваше искусство убого и примитивно. Ваша наука…

— Так я и знал, — невежливо перебил галакта Малкин, — стандартный набор благоглупостей. Всё это наверняка можно сказать о любой планете нашего уровня развития. Можете не продолжать. Может быть, всё-таки поговорим о деле?

Галакт промолчал.

— Хорошо, раз так. Тогда скажу я. Вы — Генеральный Инспектор 404-го сектора Внешней зоны ответственности. Подозреваю… нет, я уверен, что на галактически корректном языке «внешняя зона» означает крайнее захолустье. Впрочем, захолустье бывает разным — где деревенька, а где и тайга. Но, судя по тому, что рассказывали нам другие галакты — те, кто побывал здесь до вас, — в нашем секторе вообще никто не живёт. Это пустой участок. Кстати, это правда?

Господин Генеральный Инспектор 404-го сектора не издал ни звука.

— Молчание — знак согласия… В таком случае, кто вы? Нечто вроде президента Антарктиды. То есть чиновник с большими полномочиями, вот только беда — применить их не к кому. Пустые планеты да облака вонючего газа. Похоже на ссылку…

Галакт шевельнулся.

— Уж извините, если задел ваши чувства, господин Генеральный Инспектор. Но я не думаю, что это результат каких-то интриг. Скорее, это напоминает типичный бюрократический способ избавления от нежелательных элементов. Вы — крупный номенклатурный работник, который на чём-то погорел. Уж не знаю, что вы такого совершили… хотя догадываюсь.

Галакт не издал ни звука.

— Поделюсь тогда с вами своими догадками. Любая номенклатурная система, если она хочет существовать долго, вырабатывает некоторые внутренние правила. Правило первое: своих не выдают, что бы они не совершили, разве что в самом крайнем случае. Нельзя позволять населению усомниться в мудрости и прозорливости чиновников. Номенклатурная должность означает безнаказанность. Так?

Галакт упорно молчал.

— Но есть и второе правило: проступки должны наказываться, иначе система пойдёт вразнос. Просто наказание должно быть незаметным и непонятным для внешних. И возникают такие специфические понятия, как «загнать за можай», «бросить на перифирию», и прочее. Вот вас, например, бросили на перифирию. Засунули в задницу. Туда, где все ваши полномочия ровным счётом ничего не стоят. Это значит, что вы сильно напроказили… Скорее всего, дело в деньгах. Вы, наверное, тяпнули не по чину, господин Генеральный Инспектор. Кто-то предложил вам хорошие деньги, и вы не отказались. Не жалеете теперь?

Галакт продолжал молчать.

— С другой стороны, 404-й сектор — это же синекура. Скорее всего, вы вообще не появлялись на своей базе, а приятно проводили время в каких-нибудь ваших галактических столицах. И вдруг бац! Населённая планета! Новенькая цивилизация! Ваш статус резко меняется. Вы бросаетесь сюда, и…

— Я отказал вам в приёме в Галактическое Содружество, — наконец, соизволил что-то сказать галакт. — Теперь в моём секторе, как вы выразились, только пустые планеты и облака газа. И я опять могу вести тот образ жизни, который меня устраивает. А не торчать на этой дурацкой базе.

— Нет, не в том дело, — Леонид Иосифович откровенно ухмыльнулся: разговор шёл примерно так, как он думал. — Отказ землянам в приёме создаёт вам проблемы. Есть же финансовые интересы. Информация о Земле уже распространилась в заинтересованных кругах. Безналоговая зона — это всегда привлекательно. Кто-то уже выделил деньги, составил бизнес-план… И вдруг такой афронт. Какой-то проворовавшийся неудачник…

По телу галакта пробежала дрожь, и Малкин тут же сбавил тон.

— Но, насколько я понимаю, ваше решение считается окончательным. Формальных поводов его оспорить вы не дадите, уж настолько-то вы разбираетесь в делах. В любом случае, им придётся искать к вам какие-то подходы. Сначала, наверное, попробуют решить дело через ваше начальство. Но вы ведь упрётесь: терять-то вам нечего… Значит, договариваться придётся с вами лично. Чего вы захотите? Просто денег? Участия в прибылях?

Галакт молчал.

— В любом случае: вы хотите получить взятку. Большую взятку. А поскольку, как я уже сказал, терять вам нечего, вы играете по крупной.

— Даже если так? — галакт чуть шевельнулся.

— Думаю, что ваши планы таковы. Вы уже давно подумываете об отставке. Но для этого вам нужен постоянный источник дохода. Не одномоментный куш, а дойная корова. Земля вполне подходит: безналоговая зона с хорошими перспективами — это золотое дно. Осталось понять, как именно вы собираетесь нас доить. Что вы хотите получить с Земли в качестве платы, чтобы уйти с дороги?

— Пятьдесят процентов земной поверхности в мою собственность, — спокойно сказал галакт. -

— Пятьдесят процентов? Вы хотите сказать — пять процентов? — переспросил Малкин.

— Я сказал — пятьдесят. Плюс некоторые эксклюзивные права. Это можно оформить как бессрочную аренду. Торговаться я не намерен. Вы, Малкин, доведёте это до сведения земных правительств. Учтите: у вас нет и не будет никаких доказательств. Если вам поверят, я решу вопрос с вашей планетой лет за триста. Если нет — что ж, значит, вам не повезло. У меня много времени. Я могу оттягивать решение вашего вопроса почти до бесконечности, даже если на меня будут давить с самого верха. Я — Генеральный Инспектор, и в своём секторе принимаю решения самостоятельно. А вопрос с Землёй не так важен, чтобы ради него…

— Десять процентов, и покончим с этим, — ответил Малкин. — Мы тоже можем быть упорными. Земляне и их правительства уже смирились со своим положением. А вот на вас обязательно будут давить. Кроме того, цивилизация, узнавшая о существовании Галактического Содружества, и не принятая в него, может стать источником проблем… хотя бы информационных. Рано или поздно мы найдём способ довести до Галактики правду. О том, что совершается чудовищная несправедливость. В Галактике наверняка есть свои СМИ…

— Они нам подконтрольны и не представляют опасности, — проскрипел галакт.

— Они подконтрольны вашей системе, но не вам лично, — отрезал Малкин. — А вы — хороший кандидат на козла отпущения. В самом крайнем случае номенклатурных всё-таки выдают, и тогда уж навешивают на них всех собак. Вы можете сопротивляться очень долго, но в конце концов пойдёте под суд. И тогда система начнёт работать против вас. Сколько всего на вас спишут…

— Всё это пустые угрозы. Но я готов подумать о сорока процентах, — после длительного молчания ответил галакт. — И это последняя цена. Для того, чтобы обеспечить себе приемлемый уровень жизни, мне нужны средства. Если я их не получу, я не изменю решения.

— Нет, — Малкин чуть подался вперёд, — вам ведь не нужно столько земли. Признайтесь: вы просто перестраховываетесь. Земная поверхность нужна вам для размещения офисов компаний, технологичных производств, и так далее, так? Я представляю себе эту кухню. Вам хватит и пятнадцати процентов, если будете брать лучшее…

— Земляне — удивительно противный народишко, — прошипел галакт. — …Тридцать процентов. Тридцать процентов, или я сейчас же выкидываю вас в космос!

— Что ж, — проворчал Малкин, — тридцать процентов — это ещё как-то обсуждаемо. Но ведь земельная собственность находится в основном в частных руках…

— Это меня не волнует, — галакт заметно успокоился. — За триста лет вопрос можно решить. Я бы порекомендовал провести всепланетную национализацию, а потом объявить о приватизации. Я буду участвовать в разделе через подставных лиц — это вы организуете сами. И помните, решение вашего вопроса зависит от меня, и только от меня. Даже если бы вы каким-то чудом свяжетесь с моим начальством, и попробуете обвинить меня…

— Знаете, что мне не нравится в вашем предложении? — Малкин неожиданно встал и сделал шаг в сторону галакта. — Сроки. Триста лет — пустяки по вашему времени, но лично я к тому моменту уже умру. Так что доступ к галактической медицине для меня, знаете ли, жизненно важен, — он сделал ещё один шаг вперёд.

— Невозможно, — отрезал галакт. — После того, как моё заключение пойдёт руководству, минимальный срок пересмотра — триста-четыреста лет. Я могу сократить его до двухсот, если очень постараюсь. Но это всё, что я могу вам предложить.

— А теперь резюмируем, — старик подошёл совсем близко к чёрной матрёшке. — Итак, вы пытаетесь ограбить беззащитную планету, волею случая оказавшуюся в вашей власти. Наверняка вас уже ловили на чём-то подобном — иначе бы вы не оказались в 404-м секторе. Вы это знаете, и все это знают. Но вы уверены, что никто, включая ваше непосредственное начальство, не пойдёт на скандал. Я знаю логику бюрократов: они предпочтут терпеть вас и дальше, нежели со скандалом пересматривать ваше решение. Потому что пересмотр решения одного чиновника ставит под сомнение всю систему. Ваше положение, таким образом, почти неуязвимо…

Галакт издал звук, похожий на хмыканье.

— Но есть ещё один выход, — старик сунул руку за пазуху. — Чёрт, не умею я этого… Но придётся.

В дрожащей руке старика тихо тявкнул маленький, почти игрушечный пистолетик.

В теле господина Генерального Инспектора образовалась аккуратная красная дырочка. Потом внутри что-то глухо ухнуло, и чёрная матрёшка с бульканьем осела, как подтаявший сугроб.

— Сработало, — смотря куда-то вверх, констатировал Леонид Иосифович. — Никогда бы не подумал, что до этого дойдёт…

Прямо перед ним засеребрился воздух, и прямо перед Малкиным повисло большое чёрное яйцо. Стандартное тело галактического чиновника крупного калибра.

— А-а, высокое начальство пожаловало, — без удивления сказал старик. — Кстати, вы здесь вживую, или всё-таки изображение?

— Изображение, — после некоторой заминки сказало яйцо.

— Ну ладно. Кстати, кто вы? Когда мы с вами говорили в прошлый раз, вы так и не представились.

— Я — Куратор третьей секции Внешней зоны ответственности. Сектора, начиная с четыреста второго и кончая пятьсот шестьдесят седьмым. К сожалению, пресловутый четыреста четвёртый…

— В зоне вашей компетенции. Понятно. Сочувствую.

— В частном порядке, — заметило яйцо, — я хотел бы вас поблагодарить за хорошо проведённую операцию. Запись ваших разговоров пойдёт наверх. На самый верх. У нас были серьёзные проблемы с этим существом. Что поделать. В семье не без урода, как говорят у вас на Земле… Когда-то он подавал большие надежды, — добавил Куратор, — пока не связался с финансовыми спекулянтами с Фомальгаута. Очень жаль.

— А что вы намерены с ним делать дальше? — Малкин покосился на то, что осталось от господина Генерального Инспектора.

— Как вы понимаете, он будет оживлён, а тело восстановлено, — ответило чёрное яйцо. — Вы ведь не думали, что сможете убить его на самом деле?

— Нет, конечно, — улыбнулся Малкин. — Я бы, наверное, иначе и не смог… Но ведь оживление и восстановление займёт какое-то время?

Яйцо качнулось в воздухе, изображая кивок.

— И немалое… — протянул Малкин. — А тем временем его обязанности будет отправлять какой-нибудь врио. Поскольку же доклад по Земле ещё не представлен, вопрос с Землёй будет решать именно зам…

— Не будем об этом, — перебил его Куратор. — Это наши проблемы. Могу только ещё раз заверить вас в том, о чём мы говорили тогда — Земля очень скоро станет полноправным членом Содружества… И не забудьте, кстати, оставить пистолет здесь. Следствие будет идти под нашим контролем, но всё же может возникнуть вопрос, каким оружием убит Генеральный Инспектор. Наши тела довольно прочные. Во всяком случае, никакое земное оружие не смогло бы…

Малкин взял пистолет за рукоять, и осторожно опустил на пол.

— Вот так хорошо. Когда будет нужно, он самоуничтожится. Потом корабль сядет на базе, и там вас арестуют.

— Ну да. Я даже знаю, что мне дадут. За попытку убить галактического чиновника такого ранга полагается, насколько я помню ваш Уголовный Кодекс, от семисот до тысячи лет заключения.

— Скорее всего, вам дадут тысячу: это же всё-таки Генеральный Инспектор. Я, конечно, похлопочу, чтобы скостили хотя бы лет двести, но…

— Да не стоит трудиться, — махнул рукой Малкин. — Теперь о моих условиях. Как вы утверждали, тюремная медицина у вас на уровне? Мне хотелось бы дожить до конца срока без проблем со здоровьем…

— За это можете не беспокоиться, — старику показалось, что чёрное яйцо добавило в голос гомеопатическую дозу иронии. — Вас будут регулярно омолаживать. Со своей стороны я постараюсь сделать условия вашего заключения более или менее сносными. Вам выделят для отсидки участок территории на планете землеподобного типа. Пять-шесть квадратных километров. Больше, извините, не полагается, это же всё-таки заключение… Кстати, может быть, вы хотите провести часть срока на своей планете? После приёма в Содружество это станет возможным.

— Пожалуй, соглашусь. Присмотрите мне какой-нибудь маленький островок в Карибском море… Ещё один вопрос. Насколько я понял, галактическое право требует, чтобы были наказаны и мои сообщники. Ведь кто-то же снабдил меня скафандром, толкателем… Я бы хотел дать показания следствию.

— Можете дать их сейчас… Насколько я понимаю, всё это ваши друзья?

— Ну, не только, — Малкин замялся. — Я ведь тоже иногда задумываюсь о… о своём будущем, — он опасливо покосился на тушу неудачливого взяточника. — В общем, перед тем, как согласиться на ваше предложение, я поговорил с некоторыми людьми. Мне же нужны были спонсоры.

— Которые сообразили, галактические технологии омоложения в любом случае придут на Землю не скоро, и поначалу будут стоить очень дорого. Так что уж лучше воспользоваться услугами нашей тюремной медицины. Особенно если вы не можете долго ждать… И почём же вы продавали места в нашей тюрьме? — на сей раз ирония в голосе собеседника была отнюдь не гомеопатической.

— Ну, в общем, мне пообещали… некую сумму, — осторожно сказал Леонид Иосифович. — Слава Богу, на Земле ещё не перевелись миллиардеры… Плюс к тому одна женщина. Кинозвезда, кумир моей молодости. Сейчас старушка, порок сердца, то-сё. Но если вы вернёте ей её двадцать пять… За это она согласна на всё. Даже на моё неназойливое общество.

— Короче говоря, вы намерены провести свой срок в приятной компании. Что ж, в таком случае не будем откладывать. Корабль уже подходит к базе. Кстати, подумайте ещё вот о чём. Нам придётся оживить Инспектора, и вернуть ему полномочия. С вашего сектора мы его, конечно, уберём: нам не нужны лишние проблемы. Уберём куда-нибудь, где вообще нет никаких планет. Соответственно, его место остаётся вакантным. Мы обычно стараемся не назначать на инспекторские должности местных уроженцев, но здесь особый случай… В принципе, никто не мешает вам подготовиться к подаче заявки на конкурс. Если вы хорошо подготовитесь…

— Я подумаю, — осторожно сказал Леонид Иосифович, — предложение, конечно, лестное… Просто мне сложно представить себе, как я буду разгуливать в таком виде. Мне дорог мой желудок, да и прочие части тела… Хотя за тысячу лет простые человеческие радости могут и надоесть…

— Думайте, у вас на это будет время, — чёрное яйцо исчезло, не попрощавшись.

Малкин тяжело вздохнул, пнул ногой орудие убийства, и сел поудобнее, ожидая ареста.

Семейное дело

Одолевший дракона сам становится драконом.

Старинная легенда

Германия, Франкфурт-на-Майне, 1885

Собственный дом господина Мартина Брюмеля, виноторговца

Затрещина. Затрещина. Ещё затрещина.

Мальчик шмыгнул носом, проглатывая сопли вместе с юшкой: тяжёлая отцовская рука первым же ударом отворила сосуды в носу.

Господин Мартин Брюмель внимательно посмотрел на сына. Пожалуй, можно добавить ещё парочку горячих.

Раз. Раз. Раз.

Мальчик упал. Мелькнули тонкие ножки в чулках.

Господин Брюмель пнул ногой тщедушное тельце.

— Встань, уродец, когда с тобой разговаривает твой отец!

Сын, пошатываясь, поднялся с пола. Мартин Брюмель с отвращением посмотрел на свою плоть и кровь. Хилое, ни к чему не пригодное тело. И такой же никчёмный умишко. Господин Брюмель уже заранее ненавидел эту тощую, прыщавую человеческую оболочку.

Хорошо хоть, на Поединке с ним не будет лишних хлопот. Если, конечно, гадёныш доживёт до Поединка. И если он окажется к нему способен. Парню четырнадцать лет, а у него до сих пор не растёт борода. Да что там — даже пух на щеках не пробился. А если он так и не созреет? Бывают же евнухи от природы… Что тогда? Снова жениться, заводить ребёнка? Поздно, да и хлопотно. Придётся всё-таки иметь дело с тем, чем одарила его мать-Природа и фрау Маргарет Брюмель, царствие ей небесное…

В результате всех этих размышлений маленький Герман получил ещё одну затрещину.

— Скажи Марте, чтобы сварила мне кофе, и принеси его мне, ты, свиная задница, — наконец, милостиво разрешил господин Брюмель. — И пошевеливайся!

Мальчик всхлипнул и побежал на кухню.

Виноторговец склонился над бумагами.

Королевство Румыния, Валахия, 1896

Сельская местность.

Герман Брюмель стоял в придорожной канаве, сжимая короткий нож. Вокруг валялись обломки экипажа. В лунном свете поблёскивал обитый медью обод колеса. Лошадиная туша валялась посреди дороге, из разорванного горла в пыль натекла тёмная лужа.

Шансов было мало: волк был всего один, но старый, матёрый, а в голове у Германа всё ещё гуляла выпитая ракия. Надо было, конечно, остаться у Дербяну, а не нестись на ночь глядя к этой глупой певичке…

Ах, как нелепо всё получилось. Как некстати.

Волк подобрался ближе. Жёлтые глаза зверя светились в темноте.

Герман переложил нож в левую руку. Так удобнее.

Волк раскрыл пасть и издал какой-то странный звук. Потом звук повторился, и Герман почувствовал, что его напомаженные кудри встают дыбом.

— В-в-вы…

Волки так не воют. А вот волкодлаки — может быть.

Герман крепче сжал нож, впервые в жизни пожалев об отсутствующем нашейном кресте. Здесь все ходят с большими серебряными крестами. Говорят, что это помогает от оборотней. Чего боятся оборотни? Креста… молитвы… жаль, что он не знает ни одной молитвы. Серебра, чеснока… Или это относится к вампирам? Чёрт, не разберёшься в этих деревенских суевериях. Проклятая ракия.

Или это не ракия, а бред? Когда он бежал из дому, ему приходилось прятаться на чердаке рыбного склада. Приходилось воровать подгнивающую рыбу и жарить её на костре из щепок. Иногда он заболевал. Тогда всё вот так же вертелось перед глазами, а потом он слышал шаги, это были шаги отца, который пришёл за ним, чтобы отвести его в ад для плохих детей, и от этого делалось так страшно, что он кричал, кричал, кричал, пока оставалось хоть немного сил…

Нет, это всё происходит на самом деле. Он действительно стоит здесь, у него в руке нож, перед ним — волк. Который пытается заговорить с ним. На плохом немецком.

— В-в-вы… зыыы… ввваю-ю…

Это было настолько абсурдно, что Герману вдруг стало весело.

— Так ты волкодлак? Ты меня вызываешь? На дуэль, да? Хорошо, я готов. Иди сюда, серый.

Небеса качнулись. Хмель вылетел из головы. Герман внезапно увидел окружающий мир неподвижным, маленьким, и очень чётким.

Ночь. Пустая дорога. Луна. Нож. Волк.

Герман взмахнул ножом.

Волк прыгнул.

Королевство Румыния, Валахия, 1899

Владение господина Георгиу Караджале. Усадьба, второй этаж, библиотека.

Коротко и пронзительно свистнула сталь.

Отрубленное серое ухо шлёпнулось на стол, испачкав кровью старинный пергамент.

Старик рассмеялся. Кисти шёлкового халата заколыхались.

— Ты плохой боец, — почти спокойно сказал он волку. — В других обстоятельствах ты уже был бы трупом.

Забившийся в угол зверь заворчал и попытался пошевелиться. Сабля опять свистнула.

— Сиди уж. Ты вызвал меня на Поединок, и я теперь связан. А ведь мне совсем не хочется натягивать на себя твою шкуру…

Волк дёрнулся, сабля описала полукруг — в трёх дюймах от серой морды.

— …чтобы меня потом затравили собаками вонючие крестьяне, — закончил старик. — К сожалению, я сам научил их, что делать с волкодлаками. А мой сын всё ещё ребёнок… Что же мне с тобой делать? Может, ты мне что-нибудь присоветуешь?

Волк оскалил зубы. Шерсть на загривке встала дыбом.

— Скорее всего, ты пришёл ко мне сам. Мои дорогие соплеменнички прислали бы бойца получше, если б знали, что я вернулся. Правда… — сабля описала в воздухе затейливую восьмёрку, заставив волка ещё глубже вжаться в угол, — кое-кого из лучших я уже… — старик осторожно, крохотными шажками, наступал, ни на миг не теряя бдительности, — прикончил. Без всякого Поединка. Их отлавливали и казнили мои воины. Обычно на колу. Некоторых сначала поджаривали, — ещё одно осторожное движение, — на медленном огне, это тоже приятно… Я ненавижу нашу породу, и намерен истребить её всю целиком…

Волк прыгнул прямо на острие сабли.

Лезвие вошло в брюхо, но жёлтые кривые клыки всё-таки дотянулись до горла.

Тело старика растаяло в воздухе, не успев коснуться пола. Через несколько секунд от него осталась груда тряпья. Последним исчезло красное пятно на рукаве халата.

Раненый волк лежал на боку, и смотрел, как с лап сходит шерсть.

Центральная Африка, 1974

Господин Герман Брюмель, профессор, доктор филологии, почётный председатель Немецкого филологического общества, автор пятнадцати монографий (включая знаменитое «Введение в индоевропейское языкознание», по мнению специалистов — сравнимое по значению с классическими трудами Мейе и Семереньи), и более сотни статей, посвящённых различным вопросам индоевропеистики, выхватил пистолет, и, почти не целясь, нажал на спуск. Бурое пятно в зелени дёрнулось и исчезло. Профессор на всякий случай выпустил ещё пару пуль куда-то в зелёную кашу: дикари имели скверную привычку нападать скопом. Послышался шум падающего тела и гортанные крики.

Профессор шёл — точнее, пробирался — вдоль узкой просеки, прорубленной в живом зелёном мясе. Высокие шнурованные ботинки по щиколотку утопали в мягком, пружинящем переплетении растений — травинок, усиков, лепестков, длинных корней, намертво сцепившихся друг с другом. Эта травяная сеть была довольно-таки коварной: уже дважды он чуть было не попал в хорошо замаскированные ямы-ловушки, вырытые унгклеле на дороге к логову дракона.

В принципе, унгклеле — вполне мирные люди. Не беззащитные, разумеется (беззащитные перевелись в этих местах ещё в допотопные времена), но, в общем, мирные. По крайней мере, они не вооружены поголовно «калашниковыми», которые теперь гремят по всему контитенту, разнося весть о «деколонизации», «третьем пути», «движении неприсоединения», или как они там ещё это называют. Господин Герман Брюмель уже успел насмотреться на таких — с русским автоматом за плечами и американской полевой рацией за поясом. Обе сверхдержавы исправно снабжают дикарей всем этим добром. Попросту говоря, бесцельно швыряют миллионы долларов в сырые вонючие джунгли и болота. Лучше тратили бы эти деньги на ракеты, раз уж они так любят ракеты. Вложения в прогресс рано или поздно окупаются. А вот вложения в регресс рано или поздно приводят к большим неприятностям. Эти обезьяны ещё себя покажут.

Та-ак, кто-то натягивает тетиву. Стрелять? Пока рано. К тому же, судя по ощущениям, дикарь целит в грудь. Попадёт в плечо или ниже…

Стрела клюнула в предплечье и отскочила. Профессор решил, что бронежилет, несмотря на свою тяжесть, в общем, не лишняя вещь.

Ещё три пули, выпущенные в джунгли, тоже оказались не лишними: кто-то громко завопил, а следующая стрела ушла далеко вверх. «V moloko», как говорил в таких случаях русский инструктор, у которого профессор год назад брал уроки стрельбы. Инструктор был очень толковый, хотя брал недёшево, к тому же пил дрянной бренди, и, пьяный, грязно ругался по-русски. Господин Герман Брюмель на дух не переносил русской брани: он провёл четыре года в советском концлагере, о чём сохранил самые неприятные воспоминания.

А вот и дерево. Здесь можно отдохнуть. Только недолго: дикари рядом, сейчас будут стрелять. Примерно оттуда…

Ага, вот они где.

Пиф-паф. Ещё один труп.

Инструктор, помнится, очень удивился, когда почтенный профессор лихо уложил тремя выстрелами четырёх крыс в тёмном подвале. Ну не объяснять же ему, что одно дело — мишени, и совсем другое — живые создания. Живое чувствуется на расстоянии, инстинктивно…

Хорошо, что большая часть инстинктов убийц передаётся, так сказать, вместе с телом. Плохо, что это не касается знаний. Герман очень дорого заплатил бы за кое-какие сведения, касающиеся его народа. Увы. А ведь когда-то у убийц была даже своя литература.

Опять стрела. Мимо. Не будем суетиться, побережём патроны.

Всё-таки огнестрельное оружие — очень интересная штука. А ведь раньше Герман долго не хотел даже брать в руки эти некрасивые, плюющиеся свинцом железки. Потому-то он и предпочёл провести войну в стенах аудитории, а не в окопе. Конечно, надо было и поберечься: бомбы не различают людей и убийц. Но настоящей причиной была всё-таки эстетика — стрельба представлялась ему вульгарнейшим занятием. Это, впрочем, не спасло его от лагеря. Но всё-таки…

А ведь высадили его здесь чертовски удачно. Через земли такара или мбоо белому человеку не пройти и мили. То есть убийца, может быть, и прошёл бы — но всё же неоправданный риск… — профессор ощутил знакомое гаденькое чувство, нечто среднее между страхом и жалостью к себе, но тут же его подавил. Человеческое, слишком человеческое. Каждый раз приходится напоминать себе: я не человек, я убийца… И всё-таки, положа руку на сердце: насколько же приятнее сидеть в университетской библиотеке! Или хотя бы в «Сарацине», за кружечкой пива. Правда, сейчас в «Сарацине» стало неуютно: студенты совсем потеряли совесть. Однажды они повесили над барной стойкой красный флаг.

Профессор кожей почувствовал, как натягивается тетива. На этот раз целят в голову — и не промахнутся.

Упасть. Перекатиться. Ещё одна пуля. Ещё один труп.

Нет, унгклеле, конечно, не воины. По сути дела, это ведь даже и не племя. Скорее — нечто среднее между профессией и стратой: потомственные жрецы местночтимого божества. Что-то вроде левитов, если с чем-то сравнивать. Упражняться в военном искусстве им незачем: в случае чего соседи будут иметь дело с драконом… Мирные люди, пользующиеся огромным уважением у окрестных племён — как шаманы, предсказатели будущего, а также как непревзойдённые врачи. Говорят, в последнее время они даже научились делать бизнес на своих снадобьях. Всё-таки капиталистические отношения естественны: когда людям есть, что предложить рынку, они предпочитают нормальный капитализм бессмысленным левацким закидонам.

Леваки. Он даже пытался читать какие-то их сочинения. Бред. Очевидный бред, насаждаемый большевиками. В сущности, коммунисты не хотят даже мирового господства. Это слишком рационально для них. Они хотят, чтобы все сошли с ума. Безумие — вот их подлинный идеал. Профессор вспомнил свою единственную статью на политическую тему — «Советская риторика с точки зрения науки о языке». Они отказались её печатать в университетском сборнике. Ну разумеется, никому не хочется портить отношения с левацкой кликой. Но всё же, всё же — неужели им не понятно, что, заигрывая с Советами, они сами роют себе могилу?

Сколько там осталось до логова? Километра полтора, как минимум.

А что будет, кстати, если дракон попытается драться всерьёз? Впрочем, не будет же он убивать господина Брюмеля? Учитывая все обстоятельства, это было бы крайне нелепым поступком… Правда, он может попытаться его пленить и передать унгклеле, которые его и прикончат… Дракону-то Поединок к чёрту не задался. Живёт себе и живёт, никому не мешает. Это он, Герман, пришёл по его тело…

Но другого выхода нет. Очень жаль, но дракона придётся убить.

А туземцы-то, между прочим, смылись. Побежали, небось, под защиту своего живого бога? С них станется…

До чего же он мало знает! Разве что удастся поговорить с драконом до Поединка. Вот интересно: осознаёт ли тот всю иронию ситуации? Это, конечно, зависит от того, кто он. Интереснее было бы иметь дело с существом, причастном европейской культуре — тогда, может быть, его удастся разговорить. С другой стороны, убивать неевропейца как-то проще. Забавно получится, если дракон окажется русским: оба условия будут соблюдены в точности…

А ведь возможно, подумал профессор, дракон вообще никогда и не был человеком. Как же тогда его вызвать на Поединок? С этим могут быть проблемы…

Герман уловил краем глаза едва заметное движение. Упал. В прыжке ушёл под защиту дерева. В падении успел достать пистолет. Замер.

Ага, это он.

Сам пришёл.

Из сплошной зелёной стены зарослей выметнулась маленькая голова на длинной шее, украшенной костяным гребнем.

По старокитайской классификации — жёлтый земляной дракон. Редкое существо.

Профессор машинально отметил, что в уголках рта рептилии поблёскивают два золотых пятнышка — этакие крошечные блестящие щёчки.

Янтарные глаза мигнули.

— Представься, — сказал дракон на неплохом английском. Он говорил довольно быстро, с едва заметным присвистом и пощёлкиванием на конечных согласных.

— Я — Герман Брюмель, убийца, — представился профессор. — Я вызываю тебя на Поединок.

Что-то изменилось. Всё та же тропинка, всё та же жирная блестящая зелень, всё тот же воздух — сырой и тяжёлый, как мокрая простыня. Но профессор почувствовал, как между двумя телами что-то натянулось. Невидимая связь, которую можно разорвать только одним способом.

— Брюмель? — заинтересовался дракон. — Где-то я слышал эту фамилию… Ну да теперь это неважно. Прежде чем мы начнём, хотелось бы спросить: зачем тебе понадобилось моё тело? Я старенький, к тому же живу в сыром болоте. Что, в Европе нет других убийц?

— Практически не осталось, — вздохнул профессор.

— А сам ты на что? Дети-то есть? — поинтересовался дракон.

— Ты европеец? — Герману остро захотелось сменить тему.

— Можно сказать и так, — дракон зевнул, показав неожиданно маленькие клычки и розовый раздвоенный язык. — Сейчас мне уже лет четыреста с хвостиком, пожил в разных телах, так что теперь я, наверное, космополит… Это тело, правда, сильно старше меня. Ему, небось, уже веков семь натикало. Драконы живут долго. За это мы их и любим. Но учти: я на пределе. В лучшем случае ты получишь старую, дряблую тушу, в которой и издохнешь лет через сто, как бы не раньше…

— Если бы у меня был выбор, — честно сказал профессор, — меня здесь не было. Но, видишь ли, ты — единственный убийца, которого я смог отыскать. Ничего личного.

— А откуда такая спешка? Тебя что, преследуют? Какая-нибудь организация, готовая положить сотню-другую профессионалов, лишь бы добраться до твоей шкуры? Неприятно, конечно, но можно спрятаться, обзавестись потомством, а дальше сам знаешь…

— Я болен, — помолчав, признался Брюмель. — Это не лечится.

— Убийцы не болеют человеческими болезнями, — отрезал дракон. — Они или живут, или не живут.

— Да. Только люди придумали кое-какие новые штучки. У меня рак крови. Я схватил изрядную дозу радиации на советском атомном полигоне. Ты знаешь, что такое атомная бомба?

— Мы тут, в глуши, тоже радио слушаем, — дракон хрюкнул: видимо, это был такой смешок. — А что ты делал на атомном полигоне? У нас вообще-то не принято соваться в такие места.

— Я немец, и предпочитаю жить в Германии. А немцы, если ты слушаешь радио, тридцать лет назад проиграли войну.

— Ну, это с ними не в первый раз происходит. Ты был на фронте? И зачем тебя туда понесло? Защищал фатерлянд?

— Не был, конечно. Я и первую-то войну провёл в аудитории, студентом. Студентов не призывали. А профессоров в Германии отправлять на фронт вообще не принято. К сожалению, к концу войны началась неразбериха, а я вовремя не сориентировался. И попал в советскую зону оккупации. Потом меня арестовали: какая-то сволочь донесла, что я состоял в нацистской партии, ну и вообще. Могли бы и расстрелять, но отправили в Советский Союз, в лагерь. Заключённых использовали… для разных надобностей. Мне вот не повезло. Вообще-то там все наши перемёрли от облучения. Мне удалось бежать, но свою дозу я схватил. Тогда я думал — ничего. Но теперь оно вот как сказалось.

— Н-да, проблема, — констатировал дракон. — Сколько тебе ещё дают эскулапы?

— Меньше года. Так что, — он посмотрел дракону в глаза, — я взял билет в один конец. Меня высадили с вертолёта посреди джунглей. Даже если ты меня убьёшь, то в моём теле долго не протянешь. К тому же у меня нет с собой ничего. Ни еды, ни воды, ни рации. Только оружие. Так что, скорее всего, тебя убьют твои же унгклеле, приняв за меня…

— Понятно. Больше нет вопросов. Начнём?

— Подожди-ка. Скажи честно, ты ведь на что-то рассчитываешь? Думаешь, что сможешь убить меня и выжить самому? А может быть, ты знаешь, где искать других убийц? Если так, я мог бы рассмотреть варианты, при условии, что…

— Ты же меня уже вызвал, так? — ответил дракон сварливо. — Тебя что, ничему не учили? Мы теперь магически связаны. Мы в Поединке. Пока один из нас не умрёт.

— Ещё бы меня чему-то учили! — профессору захотелось стереть пот со лба, но мешал пистолет.

— А сколько тебе лет? — голос дракона стал чуть тише.

— В сумме — около ста. Я сменил три тела.

— Небось, начал с папы? Как же это старик так лажанулся?

— Мне не очень хочется это обсуждать… Ну да ладно, иначе ты не поймёшь. Я действительно убил отца. Но не в Поединке.

Дракон уставился на собеседника одним глазом.

— Это как же?

— А вот так. Видишь ли, я ненавидел своего папашу. Он… — профессор запнулся, потом продолжил спокойным тоном, — он меня бил. Постоянно. Ни за что. Просто бил, и всё.

— Странно, — философически заметил дракон. — Вообще-то убийцы стараются аккуратно обращаться со своими будущими телами. Твой предок, видать, был редким исключением.

— Однажды я понял, что больше не выдержу. И подсыпал ему крысиного яду в кофе. Потом забрал все деньги, какие нашёл в доме, и сбежал.

— В таком случае, как ты смог стать убийцей? Если ты не разу не участвовал в Поединке…

— Случайно. Меня занесло на Балканы. Однажды ночью, на просёлочной дороге, на меня напал волк. То есть не напал… вызвал на Поединок. Видимо, нюхом почувствовал, кто я…

— Забавно. Он должен был произнести слова вызова, а ты — ответить. И как же ты отреагировал на говорящего волчару?

— Ну… я был изрядно пьян. Если был бы трезв, то, наверное, не выжил.

— А так ты его убил. И сам оброс шерстью.

— В общем, да. Я тогда чуть с ума не сошёл.

— Сочувствую. Жить в теле хищника очень неприятно. Я в сходной ситуации предпочёл стать драконом.

— И я года три пробегал в таком виде. Представляешь себе, что это была за жизнь… Потом мне опять повезло. Представляешь себе, в этом диком краю я нашёл убийцу! Жил себе, как ни в чём не бывало, и даже имел собственный замок. Его звали Георгиу Караджале…

— Что? — у дракона внезапно сузились зрачки. — Георгиу Караджале? Точно он?

— Он так сказал. А что?

— Псссст! — ящер несколько раз стрельнул языком в воздух. Потом, успокоившись, пояснил: — Я его знаю. Когда-то, кстати, он был драконом, как я сейчас. Потом стал человеком. Был известен как Влад Тепеш, он же Дракула. Сумасшедший, мерзавец, и трус к тому же. Уничтожил два десятка убийц. Не на Поединке, а человеческими руками. Ну и людишек в придачу положил немеряно… Тогда все наши собрались его порешить. Он сменил несколько тел и сбежал куда-то в Китай… Значит, он всё-таки вернулся на родину. Так это ты его прикончил? — в голосе дракона послышалось нечто вроде уважения.

— Ну да, — профессор смущённо улыбнулся. — Он был совсем не трус, кстати. И очень умелый воин, несмотря на возраст. Я жил в его теле. Ознакомился с его рукописями. Нашёл досье со списком убийц. Имя моего отца там тоже было. И был ещё один список. Где искать убийц. Любимые места обитания, так сказать.

— Досье? Очень похоже на него. Этот ублюдок, кажется, всерьёз рассчитывал прикончить нас всех, и потом спокойно коротать вечность, разменивая потомство… А я у него, небось, тоже числился? Вот, значит, как ты меня нашёл…

— Ну… да, — профессору отчего-то стало неловко. — Только не думай, что я с тебя начал. Видишь ли, когда я понял, что долго не протяну, я предпринял поиски по спискам Караджале… и никого не нашёл. Пришлось ехать сюда.

— Значит, меня подвела страсть к спокойной жизни на одном месте. Понятно, — съехидничал дракон. — Так, значит, ты нашёл рукописи и список. А потом, наверное, вызвал его сына?

— В общем, да. Я вырастил его, потом вызывал его на Поединок. Убил в честном бою. И уехал в Германию. Как раз успел поступить в Берлинский университет, и тут началась Первая мировая.

— Н-да. Похоже, ты действительно не знаешь некоторых вещей… С другой стороны, ты убил Дракулу. Ладно, — решил дракон. — Имеешь право. Что ты хотел спросить?

Профессор неожиданно осознал, что, увлёкшись беседой, утратил необходимую бдительность. Пока дракон заговаривает ему зубы, унгклеле могут подкрасться…

Нет. Вокруг — никого.

— Кто мы такие? Откуда появились? Зачем?

— Не всё сразу, — плоская голова наклонилась ниже. — Учти, я тоже из поздних, и знаю мало. Но всё-таки кое-что слышал… С чего начать-то?

— С начала.

— Ну, я так не могу. Что тебе известно?

— Немного. В основном — то, что отыскалось в библиотеке того румына. Ещё кое-что обнаружил в старых манускриптах. Я же не просто так стал филологом.

— Понятно-понятно. Итак?

— Ну-у… Мы не люди. На всех известных языках мира нас зовут словом, обозначающим смерть, или существо, которое её приносит. Мы себя называем так же — убийцы. У нас есть особое свойство. Если кто-то из нас вызывает другого такого же на бой… это называется Поединок… и побеждает, то его тело меняется. Он превращается в того, кого убил. В том состоянии, в котором он был до момента вызова на Поединок, если быть точным, — добавил он.

— Есть такое дело, — задумчиво подтвердил дракон.

— Это свойство передаётся по наследству, — профессор частил, понимая, что разговор в любой момент может прерваться. — Ещё мы от рождения умеем убивать… это что-то вроде инстинкта. На нас не действует большинство известных ядов и микробов. Сообщества у нас нет, каждый живёт сам по себе. Иногда мы охотимся друг на друга, в поисках более молодого и сильного тела. Но обычно используем для тех же целей своих детей, благо способность к Превращению наследуется. Правда, это проявляется только после полового созревания. Так что приходится ждать, пока ребёнок вырастет…

— В самом деле, экое неудобство. А то было бы славненько. Убиваешь младенчика, чтобы занять его место в колыбельке. Ты бы смог, кстати?

Профессор отвёл глаза.

— Теперь буду рассказывать я. Убийцы появились около ста тысяч лет назад. Тогда на Земле существовала цивилизация, от которой сейчас и следа не осталось. Мы были…

— Солдатами. Кшатриями. Кастой элитных воинов. Вот уж нетрудно догадаться, — проворчал профессор, осторожно поводя пистолетным дулом.

Дракон неожиданно захрюкал.

— Уфф, насмешил! — наконец, выдохнул он. — Ну сам подумай: зачем воину, убившему врага, превращаться в него? Это, знаешь ли, противоречит элементарной логике. Если ты убил его, а не он тебя, значит, ты сильнее. Зачем же тебе его тело? И, кстати, зачем воевать народу, умеющему делать такие штучки, как Превращение?

— Я тоже об этом думал, — осторожно заметил профессор. — Но я не вижу других вариантов.

— Ладно, слушай. Прародители наши любезные ни в каких воинах не нуждались. Воевать-то было не с кем.

— Что, их жизнь была основана на мире и любви? — Герман скептически поднял бровь.

— Ну зачем так сразу — на мире и любви? — дракон в зарослях шевельнулся, пристраивая свою тушу поудобнее. — Просто они первыми овладели магией. После чего немедленно уничтожили все остальные народы. Чтобы не создавать себе проблем в будущем. Очень прагматично.

— Но в таком случае, зачем они…

— Не перебивай. Через некоторое время маги изобрели заклинания, позволяющие трансформировать тела. Естественно, маги тут же попытались воспользоваться ими для достижения личного бессмертия. Тут-то и выяснилось, что всё не так просто. Оказалось, что можно сколько угодно перестраивать своё тело, вот только молодость себе вернуть нельзя. Энтропия, будь она неладна. Хаос возрастает. Понимаешь?

— Пока не понимаю, — профессор почувствовал острое желание присесть. Спокойная беседа расслабляла. А если дракон решит напасть без предупреждения?

— Опять трясёшься, — дракон, похоже, угадал ход его мыслей, — говорю же, без тебя не начнём… Или тебе не терпится? Ну давай, доставай свою пукалку. Кстати, что там у тебя в загашнике? Ты же, надеюсь, не с голыми руками на меня попёр?

— Этого я, извини, не скажу, — господин Герман Брюмель напрягся, ожидая подвоха, потом немного отпустил себя, чтобы адреналин не перегорал в крови понапрасну. — Так при чём тут энтропия?

— Ну как же? Что такое старение? Это сотни тысяч мелких поломок в каждой клетке. И эти сотни тысяч поломок происходят каждую секунду. И даже если ты в состоянии починить каждую конкретную поломку… ну ты понял. Так вот. Свою молодость вернуть нельзя. Но ведь можно воспользоваться чужой молодостью. Например, убив того, кто помоложе. И магически спроецировать структуру его тела на себя любимого. Оставив себе только то, что называется душой. Которая бессмертна… Ну да ладно, о душе сейчас как-то не хочется. Момент, знаешь ли, неподходящий для таких разговоров.

— Интересно, — пробормотал профессор, подыскивая контраргументы.

— Ещё как интересно. Кстати, ваша разлюбезная цивилизация тоже пользует всякие такие методы. Зачем, ты думаешь, европейцам были нужны колонии? Ради этих, как его… рынков сбыта? Или там дешёвой рабочей силы? Ничего подобного. Европейцы разрушали социальные тела неевропейских обществ, — профессор невольно улыбнулся: ему показалась забавной голова рептилии, что-то вещающая о «социальных телах», — затем, чтобы за их счёт продлить жизнь себе. Правда, и дикарства таким образом они нахватались… Пока это незаметно. Но я так думаю, скоро на Западе начнётся расцвет язычества, и вообще всякой дряни… наплачетесь ещё.

— Про преступления западной цивилизации я могу послушать и в университете, — решительно пресёк тему Герман. — Скажи лучше, откуда взялось всё это зверьё? Волкодлаки, лисы-оборотни… драконы, наконец? И зачем?

— А кто тебе сказал, что тело должно быть одно? Можно ведь спроецировать на себя несколько разных структур. Одна стареет себе, а другую ты как бы держишь в запасе. Кончается одна жизнь, начинается другая, новая. Или их можно чередовать по желанию. Нужно, правда, чтобы тела сильно отличались друг от друга, во избежание интерференции и резонанса между структурами… Я понятно выражаюсь? Ты ведь у нас, вроде бы, гуманитарий?

— В общем да… А ты, кстати?

— Да так… интересуюсь всем помаленьку. Ну и вот. Последние оборотни дотянули этак до пятнадцатого, что ли, века. Теперь с этим уже всё. Эта магия кончилась. Хорошо, хоть Превращение ещё действует.

— Почему кончилась?

— Всё та же энтропия. Как бы тебе это объяснить-то… Ты привык к технике. Техника что такое? Она ничего в мире не меняет, только переставляет части. Блюдёт законы сохранения. А на место Бе, Бе на место А. Энергия туда, энергия сюда. А как можно, например, добыть энергию из ничего?

— Никак, — пожал плечами профессор. — Это невозможно. Законы сохранения…

— Никто их не отменяет. Но они действуют с точностью до неизменности мира. В нашем мире энергии в мире определённое количество, так? Значит, чтобы её стало больше, надо изменить мир в целом. Сделать его больше, например. Или меньше. Понимаешь?

— Теоретически…

— Так вот, магия — это и есть способ воздействия на мир в целом, — перебил дракон. — То есть каждый успешный магический акт чуть-чуть меняет всё. На самую малость, правда. Но от этого мир становится другим, понимаешь? То есть на это самое чуть-чуть выходит из-под действия магии, настроенной на тот мир, который был…

— Значит, магия слабеет по мере использования? — осторожно спросил профессор.

Дракон кивнул. Зеленя заколыхались.

— Сначала разрушились самые сильные заклинания… Даже хуже: сначала они стали действовать не так… Что привело к чертовски хреновым последствиям. Не спрашивай меня, что случилось. Не знаю. Из магов выжили буквально единицы. Многие — только потому, что в момент катастрофы бегали по каким-нибудь отдалённым лесам. В виде белочек и зайчиков. Или драконов. Кстати, драконам особенно не повезло: у них заклятие оборачиваемости перестало действовать чёрт знает как давно. Наверное, из-за размеров… Хорошо хоть, живём долго. И черепная коробка большая. Волком быть, если помнишь, куда сложнее. Очень отбивает способность к абстрактному мышлению, правда? — дракон захрюкал как-то особенно неприятно. — Представляю себе, как ты на луну выл, да овец воровал. А вот интересно, волчицы тебе давали? Или ты к цивилизации тянулся? В смысле — к собачкам деревенским захаживал по мужской надобности? Небось, и щенков наплодил? Правда ведь жаль, что зверюшечку нельзя вызвать на Поединок? А то мелкими перебежками, от волчонка к волчонку, глядишь, и протянул бы лет сто. Пока не озверел бы окончательно…

Сухо стукнул выстрел, потом второй. Два кусочка свинца вошли в неповоротливую драконью тушу, скрытую зарослями.

Попасть в голову почему-то не получилось. Странно. Ну да ничего, теперь это неважно.

— Ай-яй-яй, отравленные пули, — в голосе рептилии прорезалась издёвка. — Специальный драконий яд. Старинный рецептик-то. Поди, у Дракулы вычитал? Как неспортивно…

Перекат. Выстрел. Перекат.

— А ведь ты думаешь, что я тебя не убью, такого умника. Дескать, лучше умереть драконом, чем маленьким больным человечком… а вот это мы сейчас проверим…

Герман снова ушёл под защиту дерева, в три приёма перезарядил обойму. Яд должен подействовать через несколько минут, если верить рукописям Караджале. Он рассчитал правильно: дракон тяжёл, неповоротлив, лучшая стратегия — внезапная атака. Сейчас он, впрочем, сам станет этой неповоротливой тушей. Будем считать, что у него есть лет сто в запасе. За это время вполне можно успеть…

Он так и не додумал свою мысль до конца. Шея дракона стремительно вытянулась, оказавшись неожиданно длинной, и обвилась вокруг дерева. Маленькие острые клыки сомкнулись чуть ниже профессорского затылка. Позвонки хрустнули, и тело господина Германа Брюмеля исчезло.

Пистолет закувыркался в воздухе и упал куда-то в заросли. Бронежилет сложился пополам. Пустой ботинок покачнулся и медленно завалился набок.

Через полчаса на тропинку выбрался голый сухопарый человек. Подобрал валяющееся под деревом тряпьё. Неторопливо оделся. Постоял немного, привыкая к новому телу. Потом сложил руки рупором и крикнул.

Из зарослей бесшумно появился высокий туземец в набедренной повязке.

— Это ты, господин? — спросил он на языке унгклеле.

— Да, это я. Всё стало так, как я сказал раньше. Я взял тело этого белого. Но оно нездорово. У него больная кровь.

— Ты знаешь, господин. Врачи унгклеле лечат любые болезни крови, — с гордостью сказал туземец.

— У меня та же самая болезнь, что у тех двух белых, которых вы исцелили четыре луны назад, — осторожно сказал бывший дракон. — И, кажется, в запущенном состоянии.

— Не сомневайся, ты будешь жить, господин, — туземец сложил руки на груди в знаке полной уверенности. — Но ты не оставишь нас?

— Возможно, мне придётся отлучиться на некоторое время. После вашего врачевания у меня останется лет двадцать жизни, и мне нужно будет найти себе новое тело… Детей-то мне делать уже поздно, тут ваши снадобья не помогут. Наверное, придётся расширить дело. Надо принимать больше больных.

— Вчера к нам привезли ещё троих, господин, — туземец улыбнулся. — Мы их вылечим. Это большие люди, их жизнь стоит дорого.

— Мне нужно около двух миллионов долларов, чтобы купить новое тело. И ещё как минимум миллионов десять на жизнь, раз уж я придётся и дальше находиться в человеческом облике. Быть драконом обходится значительно дешевле… Мне нужно хорошее тело, а никто не хочет продавать детей за нормальную цену, — проворчал бывший дракон. — Кстати, — внезапно обратился он к туземцу, — ты любишь своих детей?

— Да, господин, я их люблю, — с достоинством сказал негр. — Но если тебе нужна их жизнь…

— Не беспокойся, она мне никогда не понадобится… Так, значит, ты их любишь? Со мной вот тоже однажды произошло что-то подобное. Когда-то, когда я жил в другом теле, у меня был сын. Хилый, некрасивый. Но я… я его почему-то любил. Да, наверное, любил. Во всяком случае, мне не хотелось убивать его на Поединке и жить в его теле. И… я бил его. Унижал, наказывал. Наверное, я пытался таким способом убедить самого себя, что он ни на что не годен, что такое тело мне не нужно… Ну так за это он подсыпал мне в питьё крысиную отраву. И удрал из дому. Я три дня блевал от его угощения. И всё время думал о том, что моего парня прирежут где-нибудь в городе, просто так… зазря. Я чувствовал вину. Даже не перед ним. Скорее, перед собой. Я не сделал добра ни ему, ни себе. Ты понимаешь меня?

— Нет, господин, — спокойно ответил туземец.

— Потом мне захотелось стать какой-нибудь долгоживущей травоядной животиной, которой не нужно каждые тридцать-сорок лет убивать своих детей, чтобы жить дальше… Поэтому я пришёл сюда. Убил дракона. И сам стал драконом. Мне нравилась такая жизнь. Понимаешь ли ты меня?

— Тот старый дракон был совсем глуп, господин, — туземец почтительно склонился, — а ты мудр. Мы делаем так, как ты говоришь, и наши животы всегда полны. Никто не сожалеет о том старом драконе. Ты ведь не оставишь нас?

— Не оставлю. Теперь я не чувствую никакой вины. Ведь это он сам вызвал меня на Поединок, а не я. Оказывается, это очень важно. И, признаться, я убил его… с удовольствием. Не надо оставлять в живых того, кто помнит про твою… ошибку. Всё кончилось хорошо. Ладно, иди. Ты всё равно не понимаешь, о чём я говорю. А теперь мне нужно побыть одному, — господин Мартин Брюмель, кряхтя, присел, чтобы затянуть потуже шнурок на левом ботинке. Потом выпрямился.

— Иди в деревню. Оставь меня одного.

Туземец почтительно поклонился и побежал вдоль по просеке.

Между волком и собакой

Россия, 2025. Подмосковье.

Специализированная школа-интернат N 2 «Сосновый бор».

«Интерес к телесности, парадоксально понимаемой как более подлинное выражение „духа“ — в том числе, разумеется, и „национального духа“ — нежели его традиционно понимаемые эпифеномены, такие, как образованность, вкус, или умение разбираться в людях, знаменует собой не только окончательную исчерпанность романтической рефлексии над темой „национального“, но также и…» — перо соскользнуло с палетки, покатилось, и, звякнув, упало на пол. Владим включил подстольную камеру и осмотрел пол: вредная вещица имела манеру закатываться чёрт-те куда. Наконец, он обнаружил её под тумбой. Достать её оттуда манипулятором было невозможно, а звать кого-нибудь из ходячих было неловко.

Пришлось подключать клавиатуру. Он с отвращением ткнул пальцем в холодный шершавый пластик, и подумал о том, что обострённая чувствительность, как и любое компенсаторное обострение чувств, в некотором смысле выдаёт калеку больше, чем само увечье. Слепых отличает прекрасный слух. Точнее сказать, разборчивость в звуках. Юрик, например, плохо слышит шумы, но прекрасно различает шёпот в дальнем углу комнаты. Распространяется ли это правило на «чувствительность» в романтическом смысле слова? И не является ли скрытым условием чаемой романтиками эмоциональной бури — онемение духовного центра человеческой личности? Это могло бы быть интересным поворотом темы…

Владим перечитал уже написанное, и невольно поморщился. Умничанье, длинные фразы, псевдоэрудиция и неряшливость мысли. Натан Аркадьевич в таких случаях говорил — «это товар для Кременчуга». Кажется, это из Бабеля… Он набрал адрес поисковика, проверил: да, так и есть. «В сущности, эрудиция есть одна из утонченных форм рессентимента: знать здесь означает уметь уличить новое в том, что оно старо. Ничто так не тешит инстинкты энциклопедиста, как случайно подвернувшаяся возможность сравнить только что родившуюся мысль с какой-нибудь избитой истиной, и тем самым прихлопнуть её, как муху.» Это ведь моё сочинение, с отвращением подумал Владим. И, кажется, получил за то него десять баллов. Господи, я же ведь целый месяц был ницшеанцем. То есть считал себя ницшеанцем. Ницшеанцем нельзя быть: им можно только казаться, не важно — другим, или самому себе. Эта мысль, кстати, промелькнула в том письме к Виктории, где я впервые отважился намекнуть на свои чувства к Ней…

Какой же я был тогда пошляк.

А каким пошляком я покажусь себе через год-другой?

Компьютер мелодично зазвенел: в почтовый ящик упало письмо. Может быть, это от Неё? Обычно она не баловала его перепиской, но вдруг? Влад потянулся было к экрану, но, поколебавшись, убрал руку. У меня есть работа, сказал он себе. Мне надо закончить с рефератом, а потом ещё контрольная по алгебре. Аль-джебра… может быть, всё-таки взять ещё и арабский? Ника, кажется, довольна. Интересный язык. Будем посылать друг другу газеллы. Или как их там? По крайней мере, моя поэтическая глухота не будет до такой степени бросаться в глаза.

Он ещё немного помучился, потом, проклиная себя, кликнул по почтовому ящику.

Письмо было от Виктории.

«Владик»,

— писала она. У него защемило сердце от мысли, сколько раз она меняла окончание в этом коротком слове из пяти букв, как она колебалась, мучительно выбирая между официальностью и фамильярностью. Она сама не выносила фамильярости, и не позволяла называть себя иначе как Викторией, пока он не показал Ей королевский профиль на золотом соверене, после чего Она согласилась на грецизированную Нику, но это только между нами, только между нами, как же я всё-таки её люблю, о, если бы это была бумага, я целовал бы её письмо, это распущенность чувств, хуже того — сублимация, дешёвая сублимация по Фрейду. Духовность как невозможность телесного обладания. Какая гадость, я безнадёжный пошляк, post-lost, набоковщина, псевдоэрудиция, как это было у Вальдора про бессмысленность и неумолимость цепочки ассоциаций? Бессмысленный и беспощадный, ага. Разгадкой является слово «бунт». Бунт паралитика, ага. Он посмотрел на свои неподвижные ноги, укутанные пледом. Вот я опять думаю о себе, а не о Ней. Я эгоцентрик, даже в любви. Эгоцентричный ребёнок. Неумение отдать себя другому, неумение и нежелание, рефлексия — только маска, за которой скрывается всё то же самое, человеческое, слишком человеческое…

Фу. Немедленно прекратить истерику.

Влад ещё раз тронул экран, и письмо раскрылось.

* * *

Ника писала в своей обычной манере. «Владик, мы похожи, как две зверюшки, бежавшие из звериного круга, и нас разделяет та же вода. Кстати, ты не задумывался о том, что тетраграмматон раскрывается как фигура вида предикат1-субъект = предикат2- субъект? Йод и ве соответствуют качествам, равно приложимым к хэ. Или наоборот. N.»

Владим стёр письмо (Виктория не хотела, чтобы её письма сохранялись на школьных машинах), и задумался. Так, в начале детский код: бежать из Зодиака — значит, отсутствовать в нём. Куда из него можно бежать? Очевидно, в другую магическую систему, не в линнеевский же словарь… Тетраграмматон. Кольцо. ROTA. Ага, Тарот. Цыганская колода. Звери старших арканов Таро минус четыре апокалиптических, которые есть в Зодиаке… получаются волк и собака. Час между волком и собакой, предрассветное время. Французская идиома — когда пастух не может отличить собаку от волка. Франция? Не похоже. Ника не любит эту культуру.

Ника. Виктория. Гордая, жестокая, неприступная Виктория. В белом шёлковом капюшоне, которым она покрывала свою лысую голову. Однажды он попытался прикоснуться к нему — она опрокинула его вместе с коляской, и потом смотрела, как он ползает по полу, пытаясь подняться. Когда прибежали санитары, она и не подумала сделать вид, что хотела помочь. За это ей снизили все оценки за четверть на один балл. Она приняла это равнодушно: в конце концов, это было справедливо. Она наказала его, и заплатила за это.

Хотя… если уж честно, тогда, беспомощно корчась у её ног, он чувствовал себя на своём месте. На своём настоящем месте.

Быть у её ног. Счастье, недоступное непосвящённым.

Восемнадцатый аркан. Arcanum — секрет. Очевидно, это значение предусмотрено. Тем более, название карты — «тайные враги». Ну да, наша переписка просматривается, мы все это знаем. Как и все наши действия. Нам не лгут, детям вообще нельзя лгать, а больным детям — тем более. За нами присматривают — постоянно, ежеминутно. Для нашей же пользы. Это очень обидно, но это правда. Во-первых, с каждым из нас в любой момент может что-то случиться: здоровых здесь нет. Во-вторых, дети иногда делают глупости. Дети-инвалиды делают их реже, чем обычные дети, как утверждает статистика. Но они тоже их делают. Как Ашот. Ашот, кажется, был единственным, кому удалось вскрыть внутреннюю сеть интерната. Он воспользовался этим, чтобы пустить по своему видеоканалу старую запись. После чего аккуратно принял самолично составленную им смесь лекарств, которая быстро и безболезненно переправила его на тот свет. В обнаруженной возле тела записке Ашот объяснил свой поступок тем обстоятельством, что профессор Тительбаум, которому он послал своё доказательство теоремы Морфи-Шапиро о крайнем значении, обнаружил в его опусе какую-то банальную ошибку. Как выяснилось несколько позже, ошибку допустил профессор Тительбаум.

Arcanum. Тайна. Какие у нас есть тайны? То, что мы с Ней любим друг друга? Да об этом знает весь интернат, включая нянечек и уборщиц. Что делать, время от времени такое случается, как говорит Натан Аркадьевич. К тому же это… безопасно. Я, слава богу, паралитик. Я не чувствую своих ног, а также всего, что между ними. И даже если Она захотела бы чего-то подобного… ей же нельзя, категорически нельзя, с её-то здоровьем, но, может быть, Она всё-таки думает об этом…

О господи, как я посмел. Какая гадость. Да что это со мной сегодня?

Быстренько взяли себя в руки, возвращаемся к нашим баранам. Вода, рак в воде… лебедь, щука. Не сюда, это ложный ход… Полная луна? Полнолуние? Что может случиться в полнолуние? Тема оборотня, ликантроприя, превращение человека в волка. Значение аркана: смута, обман, сомнение, измена. Нехорошо. Отложим. Что ещё? Вода. Видимо, имеется в виду колода, где волка и собаку разделяет вода. Имеется в виду что-то очень конкретное. Отложим пока. Пойдём дальше. Взбираясь по ступеням аналогий… Кстати, когда я последний раз видел настоящие каменные ступени, а не эскалатор? Года в четыре, ещё до болезни. Тогда я был непослушным ребёнком, и всё время норовил убежать от мамы. Обычно я бегал в парк. Там росли каштаны…

Здесь тоже есть парк. Два раза в неделю я там бываю на прогулке. Иногда — с Ней. Когда у неё есть время и желание, она меня катает… Он вспомнил о прозрачной тишине, о тихом шелесте шин по гравиевой дорожке, о Её руке в белой перчатке на металлическом поручне кресла, и у него перехватило дыхание.

* * *

— А у нас новость, — Натан Аркадьевич ловким движением курсора мышки достал из просматриваемой папки письмо. — Викуся наша, красна девица, добру молодцу Владу шлёт привет и самые тёплые пожелания.

— Думаете, она всё-таки решилась? — спросил Семён Игоревич, копаясь в портфеле с бумагами.

— Должно быть, не будь я педагог с тридцатилетним стажем… Ну что, посидим сегодня?

— Далеко там зашло?

— Обыкновенно.

— Ну что ж, посмотрим.

— Вызовите только Петрова.

— Сам придёт, чего человеку названивать. У него последний урок сейчас, пусть отдохнёт.

— Ох, нелёгкая эта работа. Из болота тащить идиота.

— Натанчик, не забудь…

— Сёма, усё будет путём. Старый конь борозды не испортит.

* * *

…Что там дальше? Фигура речи. Риторическая фигура… имеется в виду фраза типа deutsche Sprache — schwere Sprache, два эпитета и один субъект, носитель свойств. Очевидно, ещё и намёк на нас самих. Двойничество. Мы любим друг друга, но нас разделяет вода. Где забвенье навсегда. Символ подсознания? Нет, не то. Йод-хе-ве-хе. Йод? Возможно, химия? А хэ тогда — водород или гелий, пока непонятно. В таком случае Ве — W — вольфрам? Соответствует качествам — образует соединения с водородом? Нет, конечно. «Равно приложимы… кстати… запуталась.» Может быть, равно неприложимы? Тогда — инертный гелий. Гелий, «солнечный газ», Солнце… Или так: гелий — второй, йод — пятьдесят третий, вольфрам — семьдесят четвёртый элемент в таблице Менделеева. Числовая символика? Потом, потом… Так, что я знаю о вольфраме? Почти ничего. Твёрдый металл, крайне тугоплавкий, используется для создания режущих сплавов. Атомный вес — в районе 180… Нет, 183,85. Элементарные вещи забываю… Название переводится как «волчья пена». Опять волки! Назван так из-за того, что «пожирает олово, как волк овцу». Кристаллы тунгстена… Это из учебника по истории химии… Проверить?

Владим потянулся к экрану, чтобы набрать строку для поиска в сети, потом махнул рукой. Я опять не успеваю за ней, подумал он. Там, где я ковыряюсь с отдельными нитями, она видит сплошную ткань. Помню, я сам пытался играть в её игры, писал ей такие же шарады — которые Она читала так же легко, как я читаю ленту новостей, и потом легко указывала мне на несбалансированность ассоциативного ряда, на неуместные смыслы, которые я туда не вкладывал, и я бросил эту игру, но Ей было важно, чтобы я оставался в ней, и я принял это, как я принимаю всё, что исходит от Неё… а ведь ей всего четырнадцать. Что с нами будет дальше? Буду ли я Ей нужен… впрочем, я ей и сейчас не нужен. Хорошо — смогу ли я хотя бы забавлять Её? Допустит ли она меня служить Ей так, как я того хочу?

Ладно. Надо отвлечься на минуту-другую. Или на полчаса. Или на сколько нужно, чтобы подсознание проработало.

Владим вошёл во внутреннюю сеть интерната, потом вышел во внешние сети. Поискал материалы конференции по ГМ-анализу. Нашёл, скачал себе абстракты докладов. Ага, Юрий Зальц и Максим Селянин. Всё-таки успели послать тезисы. Он вспомнил, как Юрик, размахивая тростью (он принципиально ходил с традиционной белой тросточкой, не пользуясь «пищалкой» и прочими приспособлениями для слабовидящих), шагал от стены к стене, надиктовывая компьютеру текст, а скрюченный сухоручка Макс держа в зубах «летучую мышь», быстро-быстро вносил поправки. Одно время Макс и Юра недолюбливали друг друга, поскольку каждый считал себя настоящим математиком «от бога», а другого — выскочкой и любителем. Натан Аркадьевич насилу заставил их сесть за ту работу по гиперкластерам. Работу они, впрочем, завалили, но с тех самых пор именно эта парочка составляет славу и гордость математического класса интерната.

А ведь когда-то (три месяца назад, целую вечность!) я всерьёз интересовался ГМ-теорией. У меня были неплохие шансы на то, чтобы стать третьим после Макса и Юры. Или, уж если честно, рядом с Максом и Юрой. Тогда я написал свои «Замечания к вопросу о единственности натурального ряда», где продвинулся дальше Есенина-Вольпина и Лейбовича… Юра тогда сказал, что это красивый результат… Как давно всё это было. И как неинтересно. Теперь я живу совсем в другой эпохе. В эпохе царствования Виктории…

Откуда-то выскочила и начала кривляться на экране реклама порносервера. Владим поморщился. Никакой цензуры или запретов просматривать те или иные материалы, конечно, не существовало («интеллектуал должен иметь доступ к любой информации, которая ему нужна» — говорил об этом Натан Аркадьевич), но список посещаемых каждым учеником серверов аккуратно вёлся в лог-файле, находящемся в общедоступном пользовании. Наверное, эта дрянь, просочившаяся через сетевые фильтры, тоже будет отмечена. И завтра все интересующиеся узнают, что Владим Щенцов интересовался порнухой… брр. Хотя, вообще-то, это проблемы Вениамина Борисовича, который не настроил сетевые фильтры. Или это какая-то новая приблуда, специально заточенная так, чтобы просачиваться через всякие заглушки? В последнее время их стало многовато…

В голове что-то щёлкнуло. Сетевые фильтры! В последние два месяца она ходила на курсы к Вень-Борисычу, и даже, кажется, что-то там делала… То есть… да, это возможно, но зачем?

Как там было? Волк и собака. Их разделяет вода. Он и Она, он здесь, а она на женской половине интерната. А вода — это сетевые фильтры.

Он подвинул кресло поближе. Рекламная клякса всё крутилась, плюясь розовыми брызгами. Он осторожно коснулся экрана, и на месте рекламы показалось окошечко. Пароль. Нужен пароль.

Который зашифрован в письме.

Значит, тут есть ещё один уровень. Час между волком и собакой… Всё предыдущее указывает на немецкий язык — только на нём возможен намёк на вольфрам. Искомое — между Wolf и Hund. Его разделяет вода — Wasser. Может быть (Владим почувствовал, что он подбирается к разгадке), имеется в виду словарная статья? Какое-то слово между H и W. Вода его разделяет… Видимо, составное слово, содержащее в середине Wasser. Хотя не обязательно: там было сказано — «наоборот». Значит, наоборот. Если поменять их местами, они будут не равны. Скорее всего, там всего два слова. И Wasser — не второе, а именно первое. Второе… Собака. Псы Гекаты. Луна. И опять же, лунный аркан. Девственница. В последнее время Она читает всякие вещи по мифологии, я должен догадаться. Это где-то рядом, совсем близко…

Йод. J после W?

А ведь есть и другое изображение того же аркана? Кажется, там была летящая женщина…

Wasserjungfer! Стрекоза!

Он набрал это слово по-немецки. Ничего не произошло. Владим чертыхнулся и повторил то же самое по-русски. На экране появилось тёмное прямоугольное окошко. Через несколько секунд по нему побежали буквы.

* * *

— Привет.

— Здравствуй.

— Ты долго копался с этим паролем. Я подумала, что ты не сможешь прочитать письмо.

— Это было несложно. Я читал абстракты Юрика и Макса.

— Там нет ничего интересного. ГМ-анализ — тупиковое направление. Ты напрасно терял время.

— Я так не думаю.

— Ты и не можешь ничего думать по этому поводу, мальчишка. Ты не разбираешься в ГМ-анализе.

— Ты тоже.

— Мне достаточно ознакомиться с базисом теории, чтобы понять, перспективна она или нет. Тебе нужно разбираться, потому что ты мыслишь линейно, а не объёмно, как я. Не ври мне.

— Зачем ты меня вызвала?

— Сначала признай, что ты врёшь. Что ты ничего не понимаешь в ГМ-анализе, и плохо знаешь математику.

— Я плохо знаю математику, Ника. Что тебе нужно?

— Ты опять мне соврал. Ты неплохо разбираешься в математике, Владим, и не сомневаешься в этом. Ты просто не захотел со мной спорить. Тебе приятнее подчиниться мне, чем настоять на своём, даже если ты прав. Мне не нужен такой человек рядом со мной.

— Ты занимаешься психологическим манипулированием, Ника, и сама это знаешь.

— Ну и что? Это ничего не меняет. Ты не должен поддаваться манипулированию, даже если это делаю я. Ты всегда должен быть самым лучшим. Иначе ты мне не нужен.

— Я тебя люблю.

— Это тебя не извиняет.

— Зачем ты вызывала меня таким способом?

— Наконец-то ты задал правильный вопрос, мальчишка. Я сделала дырку в фильтрах. То, о чём мы сейчас говорим, не отображается на сервере, не записывается, в общем — никуда не идёт. К сожалению, я вынуждена довериться тебе.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты совершил серьёзное нарушение режима.

— Что я должен сделать?

— Ты опять ведёшь себя как мальчишка. Если я сказала «серьёзное», значит, я имела в виду именно «серьёзное». Такое, за которое можно вылететь отсюда. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит. Ты настолько легкомысленно относишься к своей жизни, что готов сделать всё что угодно по первому слову другого человека? В таком случае ты кретин.

— Ника моя, ты не другой человек. Ты это Ты.

— Я другой человек, Владик. У меня своя жизнь. Кстати, я никогда не говорила, что люблю тебя. И даже если бы я это сказала, это ещё не повод немедленно выполнять любые мои желания. Я бываю вздорной, капризной, глупой. Во всяком случае, ты должен быть к этому готов. Ты не готов. Я сожалею, что обратилась к тебе.

— Ника, перестань меня воспитывать. Тебе это, кажется, доставляет удовольствие?

— Почему я должна перестать? Я люблю доминировать. Воспитывать, наказывать. И никогда не упускаю такую возможность. Для тебя это не новость, Владик.

— Ты опять за своё. Объясни, что тебе нужно.

— Хорошо. Но тебе придётся сделать то, что я скажу.

— Я подумаю.

— Ты подумаешь о том, как ты это сделаешь, мальчик. Потому что мне это действительно очень нужно…

* * *

Натан Аркадьевич оторвался от экрана, и потянулся к открытой пачке «Парламента». Закурил. Где-то под потолком заскулила вытяжка.

— Хорошо она его ломает, — нарушил тишину Семён Игоревич. — Немножко в лоб, но тут так и надо…

— Тоже мне, — буркнул Вениамин Борисович, продолжая смотреть на экран. — Психология на троечку. Парень, кстати, неплохо держится. Просто у него партия такая, заранее проигрышная. Тут уж держись, не держись, а всё одно к одному ложится.

— В том-то вся и наука, — Семён Игоревич, прищурившись, посмотрел на собеседника. — Поставить человека в заранее проигрышное положение.

— Вот как у них сейчас, ага, — заметил Натан, выпуская в воздух новую струйку дыма. Вытяжка опять загудела, перемалывая воздух.

— Мы всё-таки играем за них, — обиженно заметил Вениамин Борисович. — Пусть даже они так не думают. Кстати, эта дырка в фильтрах очень остроумно сделана. Я бы ни за что не догадался.

— А не надо догадываться. Доверяй, но проверяй, — Семён Игоревич хихикнул. — Да, забавная девчонка эта, как её… Виктория Бунак. Очень объёмное мышление, но не в ущерб логике. И своеобразный такой склад психики.

— Н-да, хороша кралечка. Пошлифовать — алмазно будет, — откликнулся Аркадьевич, затягиваясь.

— Ну как сказать… Я бы всё-таки не переоценивал… Кстати, что у неё?

— Ходячая. Плохо слышит. Левый глаз… носит сложные очки. Аллергия на всё что можно и нельзя, на коже какая-то гадость, типа экземы. Лысенькая. С костями у неё плохо, носит железный корсет. И кое-что ещё, и кое-что другое. Как у всех наших девочек.

— Понятно. Невидимые миру слёзы. Корсет — очень миленько. Чего она там от него хочет?

— Чтобы он влез на наш медицинский сервер и изменил там кое-какие вещи. Это тянет на исключение.

— Чьё?

— Его, конечно. Она только откроет ему доступ. Что является серьёзным нарушением наших правил, но всё-таки за это мы не выгоняем. А вот он…

— И она его вот так подставляет? А он что?

— Страдает и подчиняется.

— Вот стерва.

— А кем она ещё может быть, при таком-то психотипе?

— Ну так что, выгоняем парня?

— А то как же. Натан Аркадьевич, вы документ подготовили об отчислении? Владим Щенцов, четырнадцать лет, личный идентификационный номер один-один-девять… как там дальше?

— В компьютере всё, батенька. Всё в компьютере, как на ладошечке. Ешь его с кашей, да и всё тут.

— Ну так уж и с кашей…

— Я говорю о формальной стороне вопроса…

— Как говорили некогда в славном городе Одессе, я с вас удивляюсь. Да нешто мы здесь формалисты какие?

* * *

— Ника, я не могу…

— Я много раз демонстрировала тебе, что я умнее тебя. Ты научился мне доверять. Доверься мне и на этот раз. Я требую.

— Ты умнее меня, Ника. Но не умнее наших врачей. Ты понимаешь, что изменение состава лекарств может тебя убить?

— Да, я понимаю. И хочу, чтобы состав был изменён.

— Ника. Мы все тут больны. Неизлечимо. Ты же не надеешься?

— На что? Стать здоровой? Нет, разумеется. Но кое-что поправить можно. Владик, я изучила всю основную литературу, касающуюся моих болезней. Я также изучила те средства, которыми меня пичкают местные лекаришки. И кое-что нашла. Это мелочь, но она для меня важна. Та смесь лекарств, которая мне назначена, имеет ряд побочных эффектов. В частности, выпадение волос. В детстве, когда я была здоровой, у меня были золотистые волосы, очень красивые. Мама делала мне косичку, а я любила хвостики. Я хочу назад свои волосы.

— Любое изменение лекарственной смеси ведёт к непредсказуемым эффектам.

— Отговорка глупцов. Для тебя, может быть, эти эффекты непредсказуемы. Для меня нет.

— Ты обращалась с этим в медблок?

— Разумеется, нет, кретин. Тогда я должна была бы признаться, что залезла на их сервер. К тому же они меня не послушают.

— Почему?

— Они считают нас детьми. Талантливыми, да, но детьми.

— Ника, если у тебя получится, то что?

— Ты хочешь сказать, что они это увидят? Да, конечно. У меня начнут расти волосы, это будет заметно. Но победителей не судят. Я обнаружила их профессиональную ошибку. Насколько я знаю, это может вызывать скандал. Они не захотят скандала, и оставят мне мои волосы. И не исключат.

— Почему ты хочешь, чтобы это сделал я?

— Потому что, скорее всего, тебя засекут. Изменение содержимого медицинской базы — это почти преступление. Того, кто это сделал, исключат из школы. Я не хочу быть исключённой. У меня есть будущее. Например, в психологии. Я не хочу потерять своё будущее, Владим.

— Ты жертвуешь мной?

— Да. Правда, есть маленький шанс, что всё пройдёт гладко, но я бы на твоём месте на это не рассчитывала.

— Твои волосы тебе дороже, чем я?

— Конечно. Мои волосы — это часть меня. Ты — нет.

— Почему ты думаешь, что я сделаю это?

— Потому что ты этого хочешь. Пожертвовать собой ради меня. Я знаю, что это так. Я сама воспитала в тебе это желание.

— Если меня выгонят, я не закончу образование. И надежды на работу у меня не будет.

— Да. Тебе придётся существовать на социальное пособие. Если за три года, которые мне остались до окончания школы, ты не потеряешь формы, я, возможно, возьму тебя на работу к себе. Ты осведомлён о моих планах. Не обольщайся: маловероятно, что ты не опустишься за это время. Ты не самый лучший.

— Возможно.

— Я хочу, чтобы ты всё знал. Я не люблю тебя. Да, я никогда не говорила тебе этого вот так, открыто и честно. Но ты ведь всегда это чувствовал, не правда ли? И ты был согласен на меньшее. Тебя устраивало, что я позволяю тебе себя любить. Какое-то время ты был даже счастлив. Пришло время расплачиваться за своё счастье, мальчишка.

— Мне нравится, когда ты называешь меня мальчишкой.

— Конечно. Тебе нравится быть мягким, податливым, доминируемым. Тонко чувствующим. Слабым, короче говоря. Всё, у меня больше нет времени. Да или нет?

— Давай коды базы.

— Ты меня разочаровал. Я надеялась, что ты всё-таки откажешь мне. Найдёшь в себе силы послать меня подальше. Но это значило бы отказаться от меня самому, а не быть отвергнутым, не так ли?

— Нет. Я делаю это, потому что я люблю Тебя.

— Вздор. Ты ничего не понимаешь в психологии, Владик. Такой человек, как ты, ни за что не откажется от любимого им типа страдания. Тебе нравится любить, быть отвергнутым, и хранить верность. И думать, что отвергнувший всё-таки любит тебя. Или хотя бы начнёт уважать за его муки. Обычный набор глупостей, знаю его наизусть. Открой окно доступа к общей базе интерната.

— Сделал.

— Теперь нажми на кнопку «административный доступ».

— Да.

— Что ты видишь?

— Она требует код доступа.

— Ничего не пиши туда! Сейчас я перехвачу управление.

— Ты долго.

— Жди.

— Я жду.

— Жди.

— Ну?

— Не нукай. Вот. Теперь просто нажми ввод.

— Опять хочет код доступа.

— Снова ввод.

— Что теперь?

— Что ты видишь?

— Ничего пока.

— Идёт проверка целостности базы. Жди…

* * *

— Что он там?

— Ай-ай-ай, Викуся, как нехорошо ты делаешь! Что это ты подсунула бедному влюблённому мальчику?

— То самое и подсунула. Прав ты был, Аркадьевич.

— Ну дык! Я в таких случаях говорю…

— Она всегда может сослаться на то, что просто ошиблась.

— Ну да. А мы её за ушко да на солнышко.

— Она знает. Но на самом деле её это не интересует. На самом деле она хочет…

— Понимаю, понимаю… Натан Аркадьевич! Может, брать их?

— Ну, давай. Высылай своих архаровцев. Пусть привезут сюда голубчика тёпленьким. И побыстрее. Мало ли что.

— Да всё нормально будет.

— А её просто вызови.

— Придёт?

— Куда денется? Придёт, голуба. Ещё и рыдать тут будет.

— Уверен?

— Ну, не то чтобы уверен. Но чует моё сердце — без сырости тут не обойдётся.

* * *

Единственное, чего Владиму никак не удавалось — это изобразить удивление. Когда открылась дверь, руки санитаров взялись за спинку коляски, и повезли его в директорское крыло, он уже успел закрыть канал связи с медицинской базой. Разумеется, кое-что можно восстановить, но это потребует времени и усилий.

Или они следили за нами с самого начала? Скорее всего, да. Ухищрения Виктории в лучшем случае помогли выгадать час-другой. И совершенно напрасно. Он успел внести изменения в базу. Но у Ники так и не будет своих волос — во всяком случае, до окончания школы. Потому что они сейчас всё восстановят прежнюю номенклатуру назначенных лекарств, и соответствующие тому дозировки.

Может быть, это и к лучшему.

Интересно, сможет ли он из пособия оплачивать доступ в сеть? В таком случае, он смог бы связаться с Юриком, а тот мог бы помочь с текстами курсов. Особенно с математикой. Не стоит терять времени даром…

Он думал о ГМ-анализе, когда его кресло вкатили в кабинет Натана Аркадьевича.

В директорской были все: сам Натан Аркадьевич, Петров, и даже Вень-Борисыч сидел на том же самом месте, что и всегда, перелистывая какие-то бумажки.

Санитары довезли его коляску до середины ковра, и отправились проветриваться в коридор.

— Ну что ж, молодой человек, — начал Аркадьевич. — Вы истерик тут закатывать не будете? Очень, знаете ли, не хотелось бы.

— Не буду, — ответил Влад, пытаясь улыбнуться. Улыбка получилась неубедительная.

— И партизана на допросе изображать тоже не нужно. Чистосердечное признание облегчает участь. Есть такая предками данная мудрость народная…

В этот момент в комнату вошла Она.

Он не увидел её лица: капюшон был надвинут на лоб.

— А вот с вами, барышня, у нас будет разговор серьёзный. Нехорошо-с, да. Экую вы гадкую штуку учинили над молодым человеком.

— Не паясничайте, Натан Аркадьевич, — презрительно бросила Ника. — Мы взрослые люди. Уголовное дело на меня уже заведено? Имейте в виду — я ничего не намерена признавать. С этого момента мы будем общаться только через моего адвоката.

— Какой адвокат, какое дело? — вскинулся было Влад, но Она посмотрела на него так, что он съёжился.

— Обыкновенное дельце-с. Попытка покушения на жизнь и здоровье, — Натан Аркадьевич решительно не желал менять тон. — Вот ты тут сидишь и думаешь, что твоя любимая Викуся тобой пожертвовала. Но ещё не знаешь, до какой степени ты прав. А может, нам Викуся сама всё расскажет?

— С этого момента мы будем общаться только через моего адвоката, — равнодушно повторила Виктория.

— Ух ты какая цаца. Ну и не надо, — легко согласился Натан Аркадьевич. — Ты хоть посмотрел, чьи файлы ты правил? — обратился он к Владу.

— Её, — пожал плечами Владим, всё пытаясь сосредоточиться на происходящем. Дознание шло как-то не так, как он ожидал. И куда-то не туда.

— Ну и осёл ты, братец! — Натан Аркадьевич хихикнул, потом подавил смешок и взглянул строго. — Она дала тебе базу другого человека. И изменения, которые она внесла в состав назначенных ему укольчиков, примочек и притираний, были как раз такие, чтобы он через пару недель тихо отдал бы богу душу… Это попытка убийства, Владим. Я не шучу.

Директор говорил ещё что-то, но Владим окончательно перестал понимать, что происходит. Всё как-то поплыло перед глазами, а потом он сообразил, что это — самый банальный обморок, успел подумать о том, как это пошло, и, наконец, потерял сознание.

* * *

— Ну как вы себя чувствуете, товарищ нарушитель? — Натан Аркадьевич стоял рядом и брызгал на него водой. — Экая у вас тонкость чувств. Больше не будете глазки этак закатывать? Повод-то найдётся.

Владим сидел в кресле, вцепившись в поручни, и изо всех сил пытался казаться адекватным.

— Ну что ж, продолжим. А знаете ли, кого именно ваша барышня наметила в жертвы? Одного несчастного парализованного мальчика, ей хорошего знакомого. Казалось бы, зачем? А между тем, причина очень смешная. Видишь ли, барышня увлекается психологией. Психология же, в отличие от математики, наука практическая. Вот она и начала ставить всякие опыты над ближними. В частности, влюбила в себя этого самого мальчика. Довольно банальным способом, кстати. У мальчика были лёгкие мазохистские наклонности, которые наша талантливая барышня в нём разглядела. И, под видом дружеского участия… ай-ай-ай, — директор интерната покачал головой. — Но это было бы полбеды. Знаешь, чем психология отличается от квантовой физики? В квантовой физике наблюдатель влияет на наблюдаемое. А в психологии имеет место и обратный эффект — влияние наблюдаемого на наблюдателя. Короче, эта самоуверенная дурочка влюбилась. Сама. По-настоящему. В объект своих экспериментов, разумеется.

— Любимых всегда убивают, так повелось в веках, — процитировал Петров. — Оскар Уальд. Там у него, правда, мужик бабу зарезал.

— Я никогда не любила его, — Ника, наконец, нарушила молчание. — Сегодня я ему это сказала, — голос её подозрительно дрогнул.

— Не надо только слёз, — тут же отреагировал Натан Аркадьевич. — Вениамин Борисович, дайте этой дуре чего-нибудь попить… А мы продолжим. В общем, она влюбилась. И, осознав, что избавиться от своих чувств не может, решила избавиться от объекта этих чувств. Причём — его же собственными руками. Типичная логика молодого интеллектуала. Ты правил свою собственную медицинскую карту, Владим, — закончил он.

— Ну, конечно, — загудел Вениамин Борисович, — в глубине души она рассчитывала на провал своей затеи. Ей, понимаешь, хотелось быть по-настоящему наказанной. Что есть, в свою очередь, форма символической самоотдачи любимому, и так далее по учебнику. Любовь-наказание-прощение… что там ещё? Короче, морковь всякая вперемешку с леди Макбет.

— Леди была по другой части.

— Неважно. Что будем делать с этой дурой?

— Как что? Накажем. Владика исключим из интерната, благо есть за что. А её оставим. Пусть учится дальше. На три балла снизим ей оценки в полугодии, и на балл — годовые.

— Ну да. Нечего тут. Всё, пошла отсюда, цаца.

* * *

— Ну что, очухался, парень?

Влад в очередной раз попытался сконцентрироваться на происходящем. У него перед глазами всё ещё стояла предыдущая сцена — когда Виктория с откинутым капюшоном ползала перед его креслом, и, рыдая, пыталась целовать его ноги. Это было так неожиданно и так противно, что он вздохнул с облегчением, когда санитары буквально выкинули её из кабинета.

— Не горюй, мы тебя так просто не оставим. Та статья про натуральный ряд была ничего. Не теряй контактов с ребятами. Если очень постараешься, то после окончания они тебя возьмут. Не увлекайся только особенно этим… жизнью на природе. Хотя ты парень уже сформировавшийся, так что вряд ли тебе это грозит. По девкам ты, после этой истории, вряд ли сразу побежишь…

Влад, наконец, нашёл в себе силы прервать эту самодовольную болтовню.

— В самом деле, прекратите паясничать, Натан Аркадьевич. Вы прекрасно знаете, что ни по каким девкам я бегать не способен. Физически. Я даже не знаю, каким образом я смогу покинуть здание интерната. Кресло ведь казённое?

— Ах, да, это… — махнул рукой Натан Аркадьевич. — Семён Игоревич, позвоните медикусам вашим. Пусть распакуют парня. Эх, ему бы ещё пару лет… Ну да как сложилось — так сложилось. А пока… — он нажал на столе кнопку вызова.

Санитары ввалились из коридора, шутливо переругиваясь.

— Отвезите этого орла в третий блок. И приготовьте всё для распаковки. Позовите Протасова, пусть сам сделает. Если спит — растолкайте.

* * *

— Ну-с, молодой человек, это у нас будет последняя лекция по педагогике, — Натан Аркадьевич расхаживал по медблоку, комкая в левой руке так и не надетый бумажный халат. Время от времени он тянулся к карману, где лежала пачка «Парламента», и каждый раз с виноватым видом отдёргивал руку. Курить в блоке запрещалось.

Влад лежал под капельницей, закусив губу, и мужественно старался не заорать.

— Что, ножки болят? Ещё бы… Десять лет ничего не чувствовали, а тут экстренная распаковка. Каждый нерв гудит… Кстати, первая эрекция тоже будет болезненной, ты не пугайся… а вот и она, — простыня, покрывающая тело Владима, встала колом. — Ничего-ничего, вдох-выдох, вдох-выдох. Всё нормально? — обратился он к сидящему у приборной доски высокому врачу в белом халате. Тот молча кивнул, и снова уткнулся взглядом в свои экранчики.

— Зачем? — наконец, выдавил из себя Влад.

На одном из экранов что-то вспыхнуло.

— Ого, это у нас такой импульс умственной активности? — пошутил директор.

— Нет, это яички размораживаются, — серьёзно ответил врач. — Фигово ему, это как сапогом по тому самому месту… Ничего, ничего. Девкам тоже первый раз больно бывает.

Влад замычал, прикусив губу.

— Начнём с начала, — Натан Аркадьевич положил, наконец, смятых халат на стул, и зашагал туда-сюда, заложив руки за спину. — Наш интернат, в некотором роде, экспериментальный. Существует он на частные пожертвования, ты это знаешь. На самом деле пожертвования не совсем частные… но тс-с, я этого не говорил. По официальной версии, сюда берут детишек трёх-четырёх лет с имеющимися или намечающимися физическими дефектами. При этом, как ты уже догадался, вы все здоровы. Инвалидами вас делаем мы. На время, конечно. Ты как сюда попал?

— Мама…

— Понятно, мать отдала. Потому что в федеральной клинике ей сказали, что у ребёнка что-то страшное-неизлечимое, и всю оставшуюся жизнь будет ездить в инвалидном кресле. Мама, конечно, сначала бросилась тебя врачевать… но ей вовремя промыли мозги насчёт вреда знахарства и самолечения. И вовремя предожили хорошую бесплатную клинику. Уж если там не помогут, то никто не поможет. Кто бы не согласился? Там-то тебя и запаковали в паралитика. А потом отправили сюда.

Натан Аркадьевич помолчал.

— Теперь, уж прости, я отвлекусь от конкретики. Если бы тут была твоя Вика, она бы сразу всё просекла. Тебе хотя бы известно понятие отрицательного опыта?

— Ну да, — разговор пошёл о понятных вещах, и Владим почувствовал себя несколько лучше. — Положительный опыт обогащает человеческие возможности. Например, если я научусь играть на скрипке, я буду уметь играть на скрипке. Отрицательный опыт — то, что возможности сужает. Антиобучающий опыт. Например, опыт наказания, травмы…

— Во-во. Весть вопрос в том, какой опыт считать положительным, а какой — отрицательным. Например, очень многие виды опыта, которые считаются естественными и необходимыми для человека, в каком-то смысле отрицательны… Например, опыт получения удовольствия. Ты знаешь физиологический механизм?

— Ну конечно. В некоторых ситуациях вырабатываются эндорфины, от концентрации которых зависит… ой…

— Что там у него?

— Отходят ступни и пальцы ног, — пояснил врач.

— Больно ему? Может, вколоть что-нибудь?

— Да не надо. Он же десять лет ног под собой не чуял. В буквальном смысле слова. Так что теперь уж пусть привыкает.

— Ну ладно, смотри… Итак, существует несколько типов эндорфиновых цепочек. Есть простейшие — например, утоление сильного голода или жажды всегда переживается как удовольствие. Или секс. Пусть от гениталий до мозга довольно-таки короткий. Но на самом деле существует куда больше типов таких зависимостей. К тому же они конкурируют друг с другом. Среди них, однако, есть одна связка, особенно для нас интересная. Это положительная обратная связь между повышенной активностью коры головного мозга и эндорфиновым фоном. Можно назвать это «удовольствием от мышления». В зачаточном виде оно есть у животных. Даже любопытная кошка испытывает что-то подобное. У людей, однако, эта связка имеет особое значение. Собственно говоря, именно она делает человека действительно разумным существом. Думать может и собака. Человек — это существо, которое любит думать. Вот в чём весь фокус.

Владим не выдержал и заорал в голос.

— О, это кости пошли оттаивать… — отозвался доктор. — Сейчас немножко подморозим…

Он переключил что-то на пульте. Через несколько секунд Влад нашёл в себе силы замолчать, а потом даже вымученно улыбнулся.

— Ну, ну, не строй из себя страдальца. Сейчас тебе уже совсем хорошо… Вот через полчасика опять начнёт болеть, ты уж тогда потерпи, — отреагировал директор. — Так ты меня слушаешь?

Влад кивнул.

— Например, проблема умственно неполноценных детей. Такое бывает даже без явных дефектов мозга. Я этим занимался ещё до интерната. Так вот, основная проблема с ними не в том, что они не могут думать. А в том, что они этого не хотят… Лежи, не дёргайся. Но ведь на этот вопрос можно посмотреть шире. В конце концов, не так уж много людей любят напрягать мозговые извилины. Почему, собственно?

Натан Аркадьевич выдержал эффектную паузу.

— Вот тут-то мы и возвращаемся к понятию отрицательного опыта. Все дети гениальны, это знает любой хороший педагог. Почему же из них получаются уроды и идиоты? Почему трёхлетний ребёнок интересуется всем на свете, а пятнадцатилетний — ничем, кроме пива, девок, и компьютерных игрушек, и компании таких же, как он, раздоблаев? Что мешает ему проводить ночи напролёт в обнимку с учебником по дифференциальным уравнениям? Исключим пока из рассмотрения всякие материальные причины, типа необходимости зарабатывать себе на жизнь. Итак, в чём дело? Отвечаю: в том, что связка «мышление — удовольствие» перебивается другими, конкурирующими. Например, удовольствием от агрессии. Ударить кого-нибудь — это приятно. Адреналин тоже конвертируется в эндорфины. Впрочем, подчинение тоже может быть приятным. Ещё приятнее стайные ощущения, свойственные человеку как коллективному виду. Быть в толпе, быть с толпой — это очень древнее… Про алкоголь, наркотики, и прочую хрень я даже и не говорю. Но не только это, конечно. Все сильные физиологические и околофизиологические эмоции легко перебивают тонкое удовольствие от удовлетворения собственной любознательности. Ну а половое созревание вообще всё накрывает медным тазом… Какой из этого следует вывод?

— Опыт нормального детства является отрицательным, — выдавил из себя Влад. Он уже всё понял, и подыскивал контраргументы.

— Бери уж шире — опыт так называемой нормальной жизни является отрицательным, — ответил директор. Но ты прав: детский опыт — самый важный. Основные вещи всё-таки закладываются до двадцати лет… Выходом из положения является изоляция ребёнка. Однако, тут есть своя закавыка. Во-первых, сами по себе желания никуда не деваются. Он всё равно хочет бегать, драться, его интересует, что там у девочек под юбкой… Во-вторых, умный ребёнок быстро понимает, что взрослые сознательно препятствуют удовлетворению его желаний, и начинает их ненавидеть. И эта ненависть весьма легко распространяется на весь процесс обучения, и всё что с ним связано. В-третьих, изолированный ребёнок лишается крайне ценного опыта существования в коллективе…

— Понятно, — Владим опять ощутил приближение эрекции, и сжал зубы.

— Но ведь изоляция бывает не только внешней, но и внутренней. Интересен в связи с этим опыт физически ущербных детей. Иногда они здорово опережают своих сверстников по уровню развития. Не потому, что они умнее, а потому, что они лишены тех удовольствий, которыми наслаждаются здоровые. Даже пива попить — и то врачи запрещают. Единственная отрада — книжки и компьютер. Однако, из инвалидов редко вырастают по-настоящему талантливые люди. Потому что где-то после окончания пубертатного периода опыт инвалидности становится отрицательным. Для того, чтобы реализовать свои знания и способности, надо успешно функционировать в рамках существующего общества, конкурировать, и так далее. Желание-то у них есть, а физические возможности подводят. Грубо говоря, здоровье не позволяет развернуться. Некоторые выбираются, но какой ценой… Так что ездить на кресле-каталке хорошо, да в меру. Лучше, чтобы после определённого возраста все хвори чудесным образом исчезали. Ну, так ведь на то и современная медицина, чтобы творить чудеса. Можно я всё-таки закурю? — умоляюще обратился он к доктору. Тот покачал головой.

— Какие всё же садисты эти медикусы… Остальное ты можешь додумать самостоятельно, не ошибёшься. Разумеется, виды физических дефектов мы подбираем, исходя из психотипа и личных склонностей учеников. Например…

— Вика… была бы симпатичная? — перебил его Влад.

— Очень, — вздохнул директор. — Мы уж постарались её изуродовать как только могли. Ну, и отключили генитальную чувствительность. А так она очень красивая. И очень, э-э, секси. Если ещё учесть известную извращённость её психики… Думаю, что к этому возрасту её или зарезали бы, или она сейчас ходила бы, увешанная бриллиантами, как новогодняя ёлка, и доламывала жизнь очередного богатого мужика. В любом случае ничего хорошего. Да ты за неё не беспокойся. Выйдет она отсюда раскрасавицей. С нежной белой кожей и косой до попы. И с так называемой интимной жизнью, — он скорчил гримасу, — у неё будет всё в порядке. Просто это не будет главным её занятием. Надеюсь только, она не увлечётся неофрейдизмом, он сейчас опять в моде. Гуманитарный склад ума, блин. Она тебя, кстати, искать будет, — добавил он.

— Я этого не хочу, — сказал Влад, попутно удивившись тому, что это было правдой. Он действительно больше не хотел этого… всего того, что было связано с Никой, и с этой сладкой болью.

— Вот, кстати, ещё одна паразитная эндорфиновая связь, — менторским тоном сообщил директор, откровенно за Владом наблюдавший. — Ты понимаешь, о чём я?

Владим кивнул. Ему было стыдно.

— К сожалению, наши методы тоже не идеальны. Поэтому мы тебя и убираем отсюда, собственно… Аттестат ты получишь, уж извини, неполный. Всё-таки два года осталось, как-никак. Ну да ничего, перебьёшься. Да, ещё. Вот это от нас подарок.

Он протянул Владу какую-то жёлтую книжечку.

— Билеты в хороший спортзал. Качать мышцы надо правильно. Там наши тренера, они всю специфику знают. И последнее: у тебя на счету есть немного денег. Если жить в Москве, хватит месяца на два скромной жизни. За это время, уж будь любезен, поступи куда-нибудь, где дают приличную стипендию. Сейчас не сезон, конечно, но от нас обычно всех берут. В Университет не рекомендую — там тебе скучно будет, как в детском саду. Ладно, сам разберёшься. Поддерживай связь с ребятами… это я уже говорил. Про неразглашение особенностей нашего обучения ты, наверное, всё понял? И не спрашивай, что с тобой случится, если ты сболтнёшь лишнего. Ты мальчик сознательный, а у нас в стране, слава богу, не демократия какая-нибудь. Хотя где сейчас демократия? Ладно, лежи. Я к тебе ещё зайду. Не прощаюсь, — и он вышел, на ходу выпрастывая из кармана курево.

Врач подошёл, вытащил иглу из вены. Владим попытался лечь поудобнее. Кости ног ныли, в паху разливалась тягучая боль, но, в общем, это было сносно. Он попробовал согнуть ногу в колене, и, не рассчитав, сбросил с себя покрывало.

— Лежи, лежи, — врач накрыл его новой простынёй. — Не дёргайся. Ещё успеешь набегаться. Будешь эту свою коляску вспоминать, как рай небесный. Может, тебе поспать? Я снотворного дам.

— Не надо, — подумав, сказал мальчик. — Мне бы что-нибудь почитать.

— Лёжа? Только глаза портить. Впрочем, такой момент… ладно уж. Чего тебе?

— Вы можете со своего компьютера распечатать файл? Мне нужны тезисы Зальца и Селянина в сборнике трудов тринадцатой московской математической конференции по ГМ-анализу.

— Юры Зальца, что-ли? Это который слепой? Мы, кстати, собираемся ему зрения добавить. Ему, понимаешь ли, уже сложно усваивать столько информации пальцами. Гениальный парень, но с ним надо осторожно… Тринадцатая… ге-эм… так и пишется? Сейчас поищу.

Он повернулся к компьютеру и набрал строку поиска.

Почва

Посвящается Фрэнсису Фукуяме

5549 год до н. э. Восточный залив

Император Денгард смотрел на морщинистое лицо лесного царька. За годы службы он повидал их множество: лоснящихся от наглости, хитрых, деланно дружелюбных, озлобленных, угнетённых, злых, торжествующих, униженных. Этот был просто уставшим.

— Садись. Я знаю, что ты хочешь сказать, — махнул рукой император.

— Ничто не укроется от твоей мудрости, Великий. Государь, мы просим тебя о милости, — сказал царёк. — Мы смиренно склоняемся перед тобой, чтобы ты, Государь, дал нам свой суд и защиту, и признал нас своими должниками. Владыка, — царёк замялся, — могу ли я…

— Спроси: что ты мне дашь? — Императору было скучно.

— Мне ничего не нужно, — торопливо сказал царёк. — Только имперское гражданство и права кредитора. Мне придётся жить в Столице…

— То есть это ты хочешь жить в Столице, — Император зевнул.

— Да, хочу, — просто сказал царёк. — Что мне делать в лесах? Я достаточно отёсан, чтобы существовать в цивилизованном обществе. Скромные средства…

— …которые у тебя есть. Ты ограбил своё племя, и приехал ко мне. Часть средств пойдёт в имперскую казну как залог за имперский кредит. Часть останется тебе. На это ты сможешь прожить в Столице года полтора-два, если не роскошествовать. Я дам тебе пять судов и владение на Побережье. И кредит твоему народу. Пятнадцать процентов годовых.

— Благодарю, Великий, — склонился царёк. Император понял, что он и не рассчитывал на большее. Те, другие, кто стоял на его месте, обычно хитрили, пытались льстить или торговаться. Этот последний оказался, по крайней мере, самым честным.

— И всё-таки, — император чуть подался вперёд. — Вы не были нам должны. Ваши племена неплохо организованы. Нам не особенно нужны ваши леса. Почему вы отказались от независимости?

Дощатый пол качнулся.

— Кому она нужна, независимость? — Царёк горько усмехнулся. — Государство — это люди, а все толковые люди, которые у нас были, давно в империи. Мой младший брат владеет здесь торговой сетью по продаже листьев дерева хэ, и уже имеет имперское гражданство, деньги, поместье на Побережье и кой-какое имущество на Островах. Другие устроились не хуже. У нас остались безынициативные идиоты, годные только для сбора орехов, и плясок на празднике Предков. Наша экономика гибнет. Запасы серебра истощились, и я уже не могу делать подарки Совету Племён, чтобы подтвердить своё право на власть. Я хотел создать плантации грибов шуа, которые нигде больше не растут, кроме наших сырых лесов. Но никто не хочет давать деньги для ведения бизнеса на неимперской территории. Никто не хочет иметь дела с людьми, живущими вдали от имперских дорог, имперских законов и имперских денег. Мы можем взять кредиты только у тебя. Разреши мне уйти, Великий Владыка.

— Ступай, — император махнул рукой. — Да, вот ещё что… Исключительное право поставок грибов шуа в Столицу. Сроком на пять лет. За это время ты успеешь раскрутиться.

— Я твой верный слуга, Владыка! — царёк отвесил низкий поклон, и в его глазах император впервые увидел нечто похожее на благодарность. Получив бумагу и трижды коснувшись губами имперской печати, он, слегка сгорбившись, попятился к выходу.

Император смотрел, как вместе с лесным царьком уходит в прошлое история мира.

— Это конец эпохи, а, может быть, и просто конец, — сказал император. — Вообще-то, теперь мне следовало бы упразднить собственную должность, не так ли?

Совет Кредиторов собрался в каюте Ицки Цаваны, личного колдуна императора. По старому обычаю, в императорской каюте серьезные дела не обсуждались.

Каюта Цаваны была невелика, а мебели в ней вообще не было. Рассаживались кто на чём. Сам Денгард успел занять место в углу, на какой-то древней святыне в виде грубо обтёсанного деревянного ствола с неразборчивыми письменами на торце. Имперский Канцлер Вишэ ру'Дхорг удобно устроился на полу, связав ноги немыслимым узлом. Некогда Вишэ был Четвёртым Таном Семи Островов, потом — пленником Его Величества, потом — официальным заложником, потом удачливым негоциантом, а потом вошёл в круг ближайших приближёных императора и в Совет Кредиторов, но сохранил свои старые островные привычки. Старый, надменный аристократ-кредитор Деншун, чьё состояние восходило чуть ли не ко временам «Весеннего цветка», не имеющий никакой должности или официального титула (должность означала наёмную работу, а пятнать свои руки наёмным трудом, по мнению Деншуна, было позволительно только должникам-простолюдинам), по общему мнению знающих его людей — самый дисциплинированный и работоспособный человек в Империи, устроился в подвесном гамаке с таким видом, будто это был по меньшей мере трон. У его ног удобно примостилась на полу очаровательная вдова Мо, некогда хозяйка лучшего публичного дома в Ра-Нанге, а ныне имперский министр внутренних дел. И, наконец, сам хозяин кабинета, колдун Ицка Цавана, единственный человек в Совете, чья должность не покупалась и не продавалась, а передавалась по наследству: высокий, седой, загорелый до черноты, в принципе не любил сидеть, и предпочитал стоять посреди комнаты, заведя руки за спину. На качку он не обращал никакого внимания: родившийся на корабле, он почти всю жизнь провёл в море.

— Я имею смелость полагать, что Их Величество не вполне право, — Деншун начал свою речь вычурно и манерно, что заставило императора насторожиться: старый лис в таких случаях заканчивал какой-нибудь колкостью.

— Как известно, сегодня было ликвидировано последнее формально независимое от империи государственное образование: лесное царство Чгангва. Фактически, царь Путухимоту просто кинул свой добрый народ, в обмен на возможность спокойно жить вдали от соплеменников и заниматься торговлей наркотическими грибами. Как я и предполагал четыре года назад. Что конкретно произошло? Мелкий царёк отдал нам трон и получил за это деньги. За последние годы мы видели это десятки раз. И, в общем-то, для нас это ничего не меняет.

— Меняет, — заметил император. — Это было последнее независимое государство в мире. Теперь империя и планета — одно и то же.

— Остаётся выяснить, надолго ли, — мурлыкнула Мо.

— Вот именно. Это важный вопрос, не так ли? По крайней мере для меня, — улыбнулся Император.

— Это навсегда, — решительно заявил Вишэ ру'Дхорг. — Время независимых государств ушло в прошлое. Империя победила потому, что она меньше всего напоминала государство. С самого начала…

— Это верно, — сказал император. — Это совершенно верно.

История империи началась с мятежа — первого и последнего за всё время её существования. На пиратском судне «Весенний цветок», промышлявшим у берегов Му, взбунтовалась команда, недовольная несправедливым (по всегдашнему мнению любых бунтовщиков) дележом добычи со свежеограбленного купеческого корабля. Покидав в море всех умевших обращаться с секстантом и астролябией, бравые пираты загрустили, обнаружив, что шансы на возвращение в гавань стремительно тают. Положение спас пленный купец, которого оставили в живых в надежде получить выкуп. Он что-то смыслил в морском деле, и сумел довести судно до Лемурии. Впрочем, вряд ли бы горе-мореходы куда-нибудь доплыли, если бы не странные способности колдуна Мбенгу Цаваны, личного раба покойного капитана «Весеннего цветка», который, оказывается, умел вызывать и прекращать морские бури. Так или иначе, «Цветок» добрался до побережья. К тому времени, однако, купец и колдун, оказавшиеся в буквальном смысле слова в одной лодке, успели понять, что беспошлинная торговля куда выгоднее разбоя, если взяться за дело с умом: перепродав через свои каналы награбленное пиратами и честно разделив прибыль, они предложили пиратам составить торговое партнёрство. Через некоторое время на побережье Лемурии возникла фактория. После Великой Войны от этого места не осталось ничего, кроме кучки камней в ядовитых джунглях, покрывших континент. Руины, впрочем, никого не интересовали: имперцы не страдали излишней сентиментальностью. Не страдали ею и их отдалённые предки. Быстро богатеющая фактория приобрела у Лемурии несколько малоценных островов, после чего быстро добилась формальной независимости, назвалась Торговым союзом, и занялась морской торговлей. Впрочем, торговцы не считали эту землю своей: настоящим домом для них были корабли — быстрая, подвижная флотилия, готовая в любой момент сняться с якоря и оставить за своей спиной неутихающую бурю, делающей невозможной никакую погоню.

Фактория просуществовала до начала первого конфликта между Атлантидой и Му, известного в истории покойной Атлантиды как битва при Аингунге, в истории покойной Лемурии — как Катастрофа, а в имперской истории — как период Сверхприбыли. Скупленного за бесценок у вторгшихся в Лемурию атлантов имущества, перепроданного в земле Орх и на Семи Островах, хватило на финансирование серьезных разработок в области вооружений, особенно — нового по тем временам огнестрельного оружия. Потом последовал контрудар Му, известный в истории покойной Лемурии как Возмездие, в истории покойной Атлантиды — как битва при Оук-хэ, а в имперской истории — как Второй период Сверхприбыли. Решающую роль в этих событиях сыграли военные секреты, по мнению историков Атлантиды украденные агентами торговой колонии и перепроданные Му, по мнению историков Лемурии — созданные колдунами Му самостоятельно, а по мнению имперских историков — разработанные на островах Торгового союза и проданные Лемурии, поскольку Му предложила больше. Мнение имперских историков было правильным, поскольку, по имперской поговорке, ложь не экономична. Тем не менее атланты сочли себя оскорблёнными, и устроили карательную экспедицию на острова. Торговый Союз оскорблённым себя не счёл, но выставил карателям солидный счёт. Атланты, разумеется, ответили на подобную наглость ещё одной карательной экспедицией. Тогда, похоронив мёртвых, Союз объявил атлантам торговую блокаду, а для пущей убедительности закрыв стеной непрекращающегося шторма самую большую гавань атлантов. Через короткое время Атлантида была вынуждена пойти на переговоры и возмещение ущерба…

— Давайте рассмотрим возможные вызовы. Внутренние вызовы, потому что внешних уже не осталось. — Канцлер чуть подался вперёд. — В чём причина нашего успеха? Мы победили, потому что ни с кем не боролись. За всё время своего существования империя не вела ни одной крупной войны. Бряцающие оружием государства презирали нас за это — и проигрывали. Зато все покупали наше оружие и наши технологии, и занимали у нас деньги. Cуществование империи было выгодно решительно всем, даже её номинальным противникам…

На самом деле к морскому колдовству приходилось прибегать нечасто. Торговый бойкот сам по себе оказался крайне эффективным орудием давления. Маленькая наёмная армия Торгового Союза использовалась в основном для охраны судов, везущих товары. После нескольких столкновений и пираты, и каперы различных деспотий и империй поняли, что с Торговым Союзом шутки плохи. Однако, попытки втянуть купцов в Большую Политику (так называли различные цари, царьки, вожди племён, и прочая мелочь, свои попытки убить сколько-нибудь соседей и отнять у них немножко земли или золота) продолжались и до, и после провозглашения Торговым Советом доктрины Нейтралитета, запрещающей брать на себя какие бы то ни было союзнические обязательства. Зато все покупали у Торгового Союза его товары, а также — с двойной и тройной переплатой — товары врагов, которые было невозможно или постыдно купить непосредственно у них самих.

Однако, Торговый Союз никогда не стал бы Империей, если бы не один случай. Небольшое, но древнее государство с солидной историей, знавшее и времена величия, и, как следствие, падение, разорение, два завоевания, войну за независимость и несколько крестьянских восстаний, задолжало Торговому Союзу солидную сумму, и не имело никаких шансов на то, чтобы расплатиться. Как правило, за этим следовало занесение провинившегося государства в чёрный список: купцы покидали страну, зато оживлялись соседи, которые через короткое время и делили между собой территорию и ресурсы банкрота. Однако, на сей раз дело повернулось иначе. Только что пришедший к власти правитель — Денгунг Третий — предложил купцам необычную сделку.

— Давайте так, — чернобородый Денгунг отхлебнул из дешёвого медного кубка сока кислицы. Вина он не пил: он слишком хорошо помнил, чем закончилось для его отца пристрастие к чёрным винам Семи Островов. Кисленький сок хорошо утолял жажду и не содержал хмельного.

— Мы все здесь деловые люди. Мне досталась страна без денег и с большими долгами. Вы прекрасно знаете, что выплатить эти долги мы не можем. Конечно, вы можете нас обанкротить, и мы умрём, но это не вернёт ваших денег. В таком случае почему бы не забрать за долги саму страну?

Купцы переглянулись. Денгунг снова поднёс к губам посудину с соком.

— Давайте так. Вы подумаете и решите, что вы будете делать. Но имейте в виду: если вы таки будете возвращать свои деньги, придётся сделать ещё одно вложение. Страна в хорошем состоянии, её довело до банкротства бездарное правление моего дорогого папаши. Налоги, чиновники, порча монеты, ну и всё как везде. С этим всё равно надо что-то решать. Я предлагаю…

Условия были подписаны через неделю. Империя Деншаар (так называлась страна) становилась собственностью Торгового Союза. Управление переходило к Совету Кредиторов, состоявшего из купцов, имевших серьезные финансовые претензии к Деншаару. Бывший Правитель Деншаара Денгунг Третий был нанят Советом Кредиторов как консультант по вопросам управления, с правом последующего вхождения в Совет через десять лет при условии успешной работы. Работа заключалась в основном в ликвидации всего и вся. Ликвидации подлежали армия, чиновничество, земельное дворянство с его правами и привелегиями, рабство и подневольный труд, государственная казна, священный трон правителя, официальный культ бога Дентрангра, герб, гимн, название (сохранено было лишь слово «империя», и то исключительно ради того, чтобы хоть как-то называть подконтрольную Торговому Союзу территорию). Ликвидировалась и чеканка монеты: на территории империи разрешалось хождение любых денег, лишь бы продавец и покупатель могли сговориться об оплате. Ликвидировалась также система имперского правосудия: её место заняли платные торговые суды, использующие по желанию клиента любые системы законодательства, и работающие за процент от суммы иска. Для защиты территории извне и поддержания порядка внутри неё нанимались сторонние войска: это было куда дешевле, чем содержать свою армию и стражу.

Основой государственно-территориального устройства империи стал принцип внешнего управления. Любые земли, принадлежавшие Торговому Союзу, рассматривались не как часть его территории, а как находящиеся во временном владении, на период до уплаты долга с соответствующими процентами. Соответственно, понятие «подданный» заменялось понятием «должник». Уплативший свою часть долга подданный империи освобождался от обязательств перед ней и мог либо спокойно жить на её территории, либо эмигрировать, либо, наконец, вложить средства в экономику империи и самому стать аристократом-кредитором. После уплаты долга территорией она освобождалась от имперского управления и население могло решать свою судьбу самостоятельно — вплоть до образования самостоятельных государств с любой формой правления: империя больше ими не интересовалась. Однако, отделившихся было на удивление мало. Зато началась массовая иммиграция на имперские земли.

Несколько раз Торговый Союз делился на части — когда группа удачливых коммерсантов начинала думать, что условия работы в рамках империи их не устраивают. Однако, обычно это кончалось разорением: Союз был слишком привлекателен экономически. Отделившиеся земли, как правило, также недолго существовали в ситуации автаркии. Некоторые окончательно разорялись и продавали себя за возможность получить деньги на текущие нужды. Некоторые, напротив, стремились в империю в момент экономического подъёма: им нужны были дешевые кредиты и рынок сбыта. Вторых было больше…

— Мы не стремились к мировому господству, — продолжал Канцлер. — Мы всегда презирали тех, кто к нему стремился. Признаться, в своё время мне было трудно это понять.

Император улыбнулся, вспомнив историю ру'Дхорга.

После Войны Семь Островов остались последним крупным вызовом империи: аристократическое общество с утонченной культурой было самодостаточным и не слишком нуждалось в услугах имперцев, а имперцы, верные своей политике, не стали давить на Острова. Однако, наступившая через семь лет после окончания Войны засуха подорвала экономику Островов, а непродуманные экономические реформы правительства окончательно её добили. В результате Острова оказались должны империи немалую сумму в золоте. Новое правительство отказалось платить долги старого или подчиниться империи вплоть до выплаты долга: всем уже слишком хорошо было известно, чем это обычно кончается. Торговая блокада Островов оказалась крайне неприятной, но не смертельной мерой. Однако, возможности развития для Островов были отрезаны: оставалась лишь перспектива унылой автаркии. В конце концов конфликт был разрешен в имперском стиле — то есть относительно мирным путём: островитяне сохранили своё правительство, но выдали заложников, и обязались в экономической политике следовать рекомендациям империи. Это отдалило срок формального поглощения Семи Островов лет на десять, до тех пор, пока переживающей экономический подъём стране не потребовался кредит. Ру'Дхорг сумел быстро сориентироваться в обстановке и после ряда крайне успешных спекуляций недвижимостью на Островах приобрёл достаточно денег, чтобы взойти на борт императорского корабля. Через несколько лет император лично дал ему беспроцентную ссуду на покупку места в Совете Кредиторов…

— Ну и, конечно, Война, — подал голос колдун. — После того, что сделали друг с другом Атлантида и Му, мы стали популярны, — Ицка Цавана усмехнулся. — как и наши военные разработки.

После Третьего Возмездия Му (называемого покойными атлантами «осенней войной») отношения между Лемурией и Атлантидой стали таковы, что всем стало ясно: одна из сверхдержав должна исчезнуть с карты мира. Сателлиты отчаянно маневрировали, пытаясь обеспечить себе выживание в любой ситуации, независимые государства пытались выстраивать собственную политическую линию, и только империя, твёрдо придерживавшаяся Нейтралитета, сохраняла ровные и стабильные торговые отношения с обеими враждующими сторонами. Поскольку же экономики обеих сверхдержав отчаянно нуждались друг в друге, для империи наступил очередной период Сверхприбыли.

Однако, было ясно, что после войны, чьей бы победой она не закончилась, Империи придёт конец. Выжившему победителю понадобятся ресурсы, ухоженные и обустроенные земли, наконец, деньги. Всё это можно будет отобрать только у имперцев, а обычная тактика торгового бойкота в такой ситуации окажется неуместной: обнищавшая и разгромленная сверхдержава, будь то Му или Атлантида, будет интересоваться только выживанием.

Тем не менее империя была верна своим торговым обязательствам. Атлантам было проданы контейнеры с микрофлорой, от соприкосновения с которой любая органика изгнивала за несколько часов. Контейнеры были проданы вместе с гарантиями, что подобного оружия у противоположной стороны нет. Это была правда: атомные заряды, проданные лемурийцам, не имели никакого отношения к биологии. В результате Войны Му превратилась в мёртвый континент, который через десяток лет покрыли ядовитые джунгли. Зато от Атлантиды остался только пепел на океанском дне. Последовавшие за этим природные катаклизмы чрезвычайно способствовали распространению пацифистских настроений…

— Это уже неважно, — поморщился Канцлер. — В любом случае планета наша. Только сумасшедший захочет отделиться от успешного предприятия, а Империя оказалась успешным предприятием. Мы — естественная монополия. В общем, боюсь, наш общий друг император остался без работы.

— Значит, мальчики, мы всех победили, не так ли? — хитро улыбнулась Мо. — У нас больше нет противников? Но, кажется, император другого мнения?

— Да, — император тяжело вздохнул. — У нас остался один, очень серьёзный противник. Очень серьёзный и очень, очень могущественный. Наша Империя.

— Очередной парадокс, не так ли? — подал голос Ицка Цавана. — Как обычно…

— Я понимаю, — мягко перебила Мо. — Ицка, скажи мне одну вещь. Как зовут нашего Императора? Ты не помнишь? Так я скажу, — Мо картинно подняла глаза к небу и пропела: — Император Денгард, Великий и Вечный, Первый Клинок империи, Отец Отечества, Середина Четырех Сторон Света, Хозяин Моря и Суши, Доминатор Земель Орх и Кабаз, Тан Семи Островов, Владыка Ургана, и ещё что-то там такое. Тебе это ничего не напоминает?

— Ну и что? Все эти титулатуры ничего не значат.

— Нет, Ицка. Они ничего не значат для тебя. Для меня. Для императора, наконец. Но так будет не всегда. Взгляни, во что превращается Империя. В самую обыкновенную сверхдержаву. Всё очень просто. В послевоенный период мы остались единственной силой, которой доверяли. Национальные государства вышли из моды. Правители наперебой стали брать кредиты и отдавать свои земли нам в управление. Некоторые оставались недовольны и отделялись, но таких было мало. А потом, после истории с Островами, у нас просто не осталось конкурентов. Имперские порядки стали всемирным стандартом. Объединение мира стало лишь вопросом времени. И вот оно произошло. Но по ходу дела случилось ещё кое-что. Мелочи, господа, мелочи. Помните, как во время переговоров с Островами император подписал договор, обязывавший нас уважительно относиться к их культуре? По этому самому пункту, в частности, император обязался принять титул Тана Семи Островов. Впоследствии, чтобы соблюсти приличия, император принял титулатуры всех остальных земель, входивших в империю. Разумеется, это ничего не значит. Слово «император» для нас — это всего лишь технический термин, как и слово «империя». Мы-то знаем, что император — это квалифицированный чиновник, занимающийся внешними отношениями. И обсуждаем, чем он будет заниматься теперь, когда других государств просто не осталось. Но для множества людей на планете он на полном серьёзе — Владыка, Великий и Вечный, Первый Клинок империи и всё такое.

Мы не привязаны к этим побрякушкам. Мы даже не привязаны к своей собственности: мы хорошо знаем, что она имеет ценность, пока она имеет цену, а цена определяется спросом. Мы до сих пор живём на своих кораблях, хотя они, конечно, комфортабельнее прежних… — тут ей пришлось недовольно поморщиться: императорский «Весенний Цветок XVII» опять качнуло, на этот раз сильно. — Столица — это пока ещё всего лишь гнездо чиновников. Но это только пока. У нас остались наши корабли, но нам некуда плыть: весь мир уже принадлежит нам. Мы не можем уплыть от себя, как мы до сих пор уплывали от всех опасностей. Следующий император захочет жить на суше. Сколько ты ещё продержишься, Ден?

— Года два-три, — отозвался император. — Думаю, моё место купит молодой Рандж-па, у него хватит денег, чтобы пройти аукцион и получить эту должность. Хотя не уверен.

— Возможно, хотя я тоже не уверена. Но дело не в этом. Мне нравится Рандж-па, но он слишком молод. И слишком долго жил на суше.

— Вряд ли это так уж важно. Плохо другое. Появляется новая порода людей — патриоты империи. Мы никогда не были патриотами. Мы — торговцы, коммерсанты. Земля для нас — всего лишь товар, даже если это вся земля. Что вы будете делать, если сейчас какая-нибудь из наших территорий заплатит нам причитающиеся деньги и захочет независимости?

— То есть? — недоумённо отозвался Канцлер. — Это их право: отделиться от империи и разоряться самостоятельно. Нам это обычно бывало только выгодно. Они или разорятся и будут клянчить у нас деньги, или упорядочат свои дела и им понадобится рынок и кредиты.

— Да, так было, но сейчас? Когда вся земля — наша собственность? — вкрадчиво спросила Мо.

— А что это меняет? — с легким раздражением в голосе отозвался Канцлер.

— Увидим… — протянула вдова.

5549 год до н. э., тот же день. Побережье Восточного залива.

Молодой Рандж-па смотрел из окна на залив, где стояли имперские суда. Где-то среди них чёрной точкой маячил императорский корабль.

Рандж-па сжал кулаки. Скоро, очень скоро он взойдёт на палубу «Весеннего Цветка»: залоговые деньги уже внесены, принципиальная договорённость с другими претендентами достигнута. Сейчас можно даже сыграть на понижение: с традиционной точки зрения, император был нужен для представительства имперских интересов перед другими государствами. Но час назад с императорского судна отбыл бывший лесной царёк, а ныне обычный гражданин империи. Империя поглотила планету.

Рандж-па, сверкнув чёрными глазами, покосился на огромный глобус.

— Это наше, — прошептал он. — Это всё наше. И я — первый император Единой Земли. Империя выполнила своё предназначение. Начинается новая эра.

* * *

5471 год до н. э. Императорский дворец, Приёмный Зал

Император Рандж-па Четвертый, Прямой Потомок Императора Рандж-па Первого Великого, Великий и Вечный, Первый Клинок империи, Отец Отечества, Середина Четырех Сторон Света, Хозяин Моря и Суши, Доминатор Земель Орх и Кабаз, Тан Семи Островов, Владыка Ургана, Карбоха, Амоомзерхра, земель Кувайды, Ого, Минтуро, Ондо, Гуа и прочая, прочая, прочая, смотрел на морщинистое лицо лесного царька. За годы правления он повидал их множество: лоснящихся от наглости, хитрых, деланно дружелюбных, озлобленных, угнетённых, злых, торжествующих, униженных. Этот был просто уставшим.

— Садись. Я знаю, что ты хочешь сказать, — махнул рукой император.

— Ничто не укроется от твоей мудрости, Великий. Государь, мы просим тебя о милости, — сказал царёк. — Мы смиренно склоняемся перед тобой, чтобы ты, Государь, простил нам наш мятеж, даровал свой суд и защиту, и признал нас своими покорными подданными. Владыка, — царёк замялся, — могу ли я…

— Спроси: что ты мне дашь? — Император торжествовал.

— Мне ничего не нужно, — торопливо сказал царёк. — Только имперское гражданство и права наместника. Мне придётся жить в Столице…

— То есть это ты хочешь жить в Столице, — Император ухмыльнулся.

— Да, хочу, — просто сказал царёк. — Что мне делать в лесах? Я достаточно отёсан, чтобы существовать в цивилизованном обществе. Скромные средства…

— …которые у тебя есть. Ты ограбил своё племя, и приехал ко мне. Часть средств пойдёт в имперскую казну как дань. Часть останется тебе. На это ты сможешь прожить в Столице года полтора-два, если не роскошествовать. Я дам тебе пять имений и владение на Побережье. Ну и военная помощь твоему народу. Против народа Тонга.

— Благодарю, Великий, — склонился царёк. Император понял, что он и не рассчитывал на большее. Те, другие, кто стоял на его месте, обычно хитрили, пытались льстить или торговаться. Этот последний оказался, по крайней мере, самым честным.

После попытки отделения от Империи Семи Островов при Рандж-па Третьем Империя впервые применила биологическое оружие. Эффект устрашения оказался, однако, нестойким: Большой континент полыхал, и Рандж-па Четвёртый был вынужден во имя единства Империи использовать ядерные заряды. Однако, самым надежным способом сохранения единства оказалась гарнизонная система. Рандж-па Четвёртый пытался замкнуть мир в кольцо гарнизонов. Стратегически важная точка в лесах Чгангва замыкала юго-восточное направление и давала надежду на стратегический прорыв. Рандж-па Четвёртый верил, что именно при нём Империя вернёт себе утраченное Единство и Мировое Господство…

5462 год до н. э. Императорский дворец, Приёмный Зал

Гонец был смущён и напуган: он знал, что несёт дурные вести, и боялся гнева Монарха. Тот, однако, уже был осведомлён о случившемся. Его интересовало только одно: кто возглавил мятеж.

— Значит, вот так? Жаль, он был очень талантливым молодым военным, — только и сказан Император, когда ему назвали имя главаря бунтовщиков. Как он и предполагал, это был заместитель начальника гарнизона. Ничего страшного, думал Император, бунт в мокрых лесах Чгангвы обречён. Через несколько месяцев можно будет двинуть войска, а через полгода вожаки мятежа (или то, что от них останется) лично познакомятся с тупыми кольями, вбитыми на Чёрной площади Столицы.

Он ещё не знал, что от Шестого и Пятнадцатого Соединений уже два дня как не приходят вести, что несколько линейных кораблей самовольно покинули Хрустальную Бухту, и что началась эпоха гарнизонных восстаний.

* * *

5379 год до н. э. Восточный залив

…Колдун закончил свои приготовления и начал магическую песню. Матросы в ужасе закрывали уши руками, чтобы не слышать древние страшные слова. Лишь Император Рандж-па Пятый стоял с опущенными руками: он и без того ничего не слышал после страшного взрыва, уничтожившего Столицу. Он смотрел назад, туда, где уже поднималась буря.

Кто-то тронул его за плечо. Немой слуга держал в руке ящичек с драгоценностями. Это было всё, что удалось захватить с собой перед бегством. Никто не предполагал, что Император осмелится выйти в океан на смешном церемониальном судёнышке под парусами. Однако, никто не предполагал и того, что задумал Император.

Император взял ящичек, и бросил его в воду.

Колдун продолжал петь, но его голос уже тонул в рёве поднятого им ветра. Он воздел худые чёрные руки, обожжённые атомным огнём, к бушующему небу, где кружился вихрь.

— Проклинаю землю, — неслышно, одними губами, сказал Император. — Проклинаю землю, предавшую нас. Да не будет ей отныне покоя.

С закрытыми глазами он видел пробуждающиеся на дне моря вулканы. Гигантские волны, накрывающие побережья, рушащиеся горы, и ревущие валы, и затопленные селения, и трупы, кружащиеся в водоворотах, и море, море, море на месте суши. И он чувствовал, что его проклятие сбудется.

— Да погибнет мир, если он не мой. Да погибнет мир, если он не наш. Да погибнет мир, — шептал Император.

— Мы возвращаемся к тому, чем были. Ауумуретх'ад дооооб. Мы — странники по морям. Ауумуретх'ад дооооб. Мы возвращаемся в море. В море, из которого мы пришли. Да будет так. Вечно, — пел колдун, вплетая в слова заклинания.

Поднималась буря.

* * *

1620 год н. э. Атлантический океан. Борт корабля «Mayflower»

— Смотрите, смотрите! Это он!

— Действительно, какое-то судно… Не может быть.

— Плохая примета… Неужели всё-таки он?

— Он идёт против ветра!

— Позвольте мне трубу…

— Джентльмены, по моему скромному мнению, это относится к тем вещам, которые не должны нас занимать… даже если это и в самом деле «Летучий Голландец».

Древний корабль, окружённый ореолом бури, пропал за чертой горизонта.

Эфир

— Нет, я не астролог, — мэтр Мишель де Нострадамус, казалось, был смущён. Во всяком случае, он избегал смотреть в лицо Медичи, которая, почуяв неладное, сжала тонкими пальцами подлокотники кресла и подалась вперёд, пытаясь высмотреть на лице великого предсказателя признаки вины.

— Ты сказал, — Екатерина ещё сильнее наклонилась вперёд, — что ничего не смыслишь в астрологии? Ты признаёшь, что морочил нам голову?

— Нет, нет, моя госпожа и повелительница, нет, — мэтр испугался, — я ничего такого не говорил. Я в должной мере посвящён в звёздную науку, и могу составить натальную карту не хуже, чем мои учителя из Монпелье и бордосские мэтры. Но истинные сокровища знания черпаются не из вычислений.

— Ага! — Екатерина откинулась в кресле, — я понимаю, достопочтенный мэтр! Магия, вот на что ты намекаешь, магия и некромантия! Ходят слухи о терафиме, которого ты держишь в потайной комнате, каковой есть голова христианского юноши, умученного по вашему тайному обычаю… Ну что ж. Веди меня к своему терафиму.

Нострадамус побледнел.

— Никогда, — с жаром заговорил он, прижимая худые руки к груди (Екатерина поморщилась: мэтр явно переигрывал) — никогда я не занимался недозволенной и богопротивной некромантией! Я — добрый христианин, как и мои родители, госпожа.

— Но не твои предки, — Екатерина откровенно забавлялась, — не твои еврейские предки, мэтр! И уж, наверное, они оставили тебе кое-какое наследство, кое-какие тайные знания, недоступные добрым христианам? Можешь не отвечать, мэтр, я не выдам тебя, но покажи мне своего терафима.

— Если бы я ничего не смыслил в этих делах, — с горечью ответил Нострадамус, — я, пожалуй, поверил бы в тайное иудейское знание, столько о нём идёт разных слухов. Увы, госпожа, поверьте: у иудеев нет ничего такого, что заинтересовало бы учёного человека. Вся их тайная премудрость — это всего лишь хорошая бухгалтерия и умение вести счета.

— Меня не интересуют счета, — Медичи решила, что пора рассердиться, — не заговаривай мне зубы. Я хочу знать истинную природу твоих предсказаний. Повторяю, если ты не понял: меня не волнует соответствие твоих занятий законам божеским и человеческим. И то, и другое — в моей воле, по крайней мере сейчас. Меня интересует, не угрожает ли что-либо таковому положению вещей в будущем.

Нострадамус замолчал. Екатерина быстро просчитала возможные реакции: сейчас человечек начнёт хитрить, торговаться, пытаться получить дополнительные сведения… Увы, все шарлатаны одинаковы. В этом мире вообще нет никого, кроме обманутых и обманщиков. Что ж, этот — ещё не худший из всех.

— Госпожа и повелительница, — Нострадамус поднял глаза, и Медичи вздрогнула — настолько печальными они были, — я вижу то, о чём пишу. Я как бы смотрю в огненное зеркало с туманной поверхностью, и вижу там отражения грядущих событий. Иногда мне удаётся постичь, когда и где оные совершатся, чаще же я ничего не разбираю. Мои центурии — это всего лишь мои догадки о том, что могли бы означать видения.

Екатерина мысленно поправила себя — помимо обманутых и обманщиков, существуют ещё и безумцы. Некоторые из них забавны, некоторые — опасны, и все — бесполезны.

— Я не безумец, госпожа, — Нострадамус грустно улыбнулся, — я в здравом уме. Среди пророков много умалишенных, но я, во всяком случае, самый здравомыслящий из них. У меня нет никаких видений. Я вижу будущее не очами души, но телесными очами, — он немного поколебался, — Я покажу вам терафима.

Он повернулся спиной к Екатерине Медичи и начал ковыряться в стене. Екатерина усмехнулась — она заметила потайную дверь почти сразу, когда вошла в комнату. И эту дверь, подумала Екатерина, глядя на сутулую спину мэтра, мои люди могли бы вышибить одним ударом, а он поставил на неё хитрый механический замок, которым, наверное, гордится. Возможно, он всё-таки не шарлатан и не безумец. Или, точнее, в нём есть ещё что-то, кроме шарлатанства и безумия, и это что-то может оказаться именно тем, что она искала.

Екатерина неторопливо покатала эту мысль в голове, как вино во рту, и обнаружила, что она пугает её больше, чем ей хотелось бы. Будущее, которое она всегда считала огромным и непостижимым, внезапно представилось ей в виде какой-то маленькой опасной вещицы, чем-то вроде булавки с отравленным острием, которой так легко уколоться, неосторожно к ней прикоснувшись.

Госпожа и повелительница была совсем не уверена, что ей хочется брать такие вещи в руки.

«Во всяком случае, — наконец, решила она, — я буду знать то, что я буду знать. И буду молчать, что бы я не узнала. Он тоже будет молчать. Может быть даже… нет, не стоит. У него неплохая репутация на этот счёт. Он знает, чем торгует, и очень осторожен. Поэтому к нему обращались великие люди, воистину князья мира сего…» — странно, но воспоминание об этих людях, даже о тех, которых она от всей души ненавидела, доставило Екатерине нечто вроде облегчения. Во всяком случае, когда мэтр, наконец, справилася со своим хитрым замком, и застыв у двери в потайную каморку, начал делать неловкие приглашающие жесты, Екатерина уже овладела собой.

В крошечной комнатке было темно, пока мэтр, наконец, не затеплил какую-то плошку с жиром. Крошечный огонёк едва освещал комнату, но Екатерина Медичи всегда гордилась своими глазами кошки, умеющей видеть в темноте.

Впрочем, смотреть было почти не на что.

Терафим занимал совсем немного места. Екатерина ожидала увидеть что угодно — человеческую голову, идола, или даже какие-нибудь вращающиеся колёса, стёклянные трубки, змеевики, как в лаборатории алхимика. Но увидела только деревянный стол, странное круглое зеркало на нём, и две медные трубки по бокам. Зеркало было стеклянным, на удивление тщательно отшлифованным.

И ещё одно заметила Екатерина — это была очень, очень старая вещь.

— Не я создавал эту машину, госпожа, — Нострадамус был всё так же почтителен и суетлив, но его голос слегка окреп: пожалуй, решила Медичи, впервые за всё время разговора мэтр почувствовал себя уверенно, — это греческая работа. По неким свидетельствам, кои я с величайшим трудом отыскал в сочинениях древних, зеркало некогда принадлежало магу Гемистию, последователю Аристотеля. Оное же отражает свет тончайшей субстанции воздуха, именуемой эфиром, или квинтэссенцией. Сей незримый очами свет, распространяясь кругообразно, мгновенно преодолевает не только пространство, но и самое время…

— Довольно, я поняла, — Екатерина в нетерпении посмотрела на зеркало, — покажи мне будущее.

— Госпожа, я уже говорил, что не властен над видениями. Зеркало лишь отражает образы, волнующиеся в сей субстанции, каковы же они, не зависит от человеческой воли…

— Ещё раз, довольно разговоров, — Медичи приблизилась к зеркалу, — я хочу видеть, как работает твоя машина. Сделай так, чтобы она работала.

— Она работает всегда, госпожа, достаточно убрать внешние источники света, — Нострадамус дунул на дымящуюся плошку, и в комнатке стало совсем темно.

Некоторое время не происходило ничего. Наконец, Екатерина заметила, что от зеркала исходит сияние — очень слабое, почти призрачное. Потом поверхность чуть-чуть прояснилась — так, что можно было разглядеть нечто вроде волнующегося моря. Екатерина увидела запрокинутое лицо мужчины, цепляющегося за что-то тёмное. Кажется, всё его тело было в воде. Медичи приблизилась к зеркалу почти вплотную, чтобы разглядеть всё, но тут поверхность зеркала вспыхнула огнём. В ясном свете пламени метались какие-то крошечные фигурки. Госпожа и повелительница невольно отшатнулась. На фоне пляшущих языков огня появилось лицо прекрасной женщины, которую страстно целовал усатый мужчина в уродливой шляпе.

Потом зеркало помутнело, и свет стал серым, как в сумерках. Екатерина увидела невысокого человечка с усами, одетого в странную одежду. Он стоял на возвышении перед толпой и высоко вскидывал правую руку.

— Се, — раздался голос мэтра, — величайший тиран грядущего. Я видел его множество раз. Ведомо, что его зовут Гитлер — я видел в зеркале надписание его имени.

Екатерина усмехнулась — в человечке не было ничего страшного. Зеркало опять погасло, а когда опять блеснул свет, он был изумрудно-зелёным. Из этой изумрудной зелени вдруг высунулась зубастая пасть какого-то дракона. Дракон наклонился, а когда страшная морда поднялась вверх, в его зубах было человеческое тело.

Светлый круг опять потускнел, потом вспыхнул ярко. По красной пустыне катился человек, обхвативший голову руками. Его лицо приблизилось, и было видно, как его глаза вылезают из орбит… После этого в зеркале появилась огненная надпись: «TOTAL RECALL». Она стала подниматься ввысь, под ней замерцали другие надписи, но набежавшая тень скрыла всё.

— Природа сих начертаний мне неизвестна, — в голосе мэтра Екатерина почувствовала неподдельное сожаление, — они появляются и исчезают беспорядочно. Мню, что они той же природы, что и изречение, начертанное незримой рукой на стене Валтасаровых покоев, кое гласило — «Мене, мене, текел…»

Медичи недовольно передёрнула плечами: она впилась взглядом в зеркало. На этот раз в нём метались две фигуры, пытающиеся поразить друг друга неким светящимся оружием, наподобие мечей. У одного, одетого в белое, меч был белый, у другого, тёмного, в руке сияла полоса красного цвета.

По поверхности зеркала опять пробежала тень, мелькнула непонятная надпись «LUCAS FILM». Потом в глубине стекла отразилось мужское лицо. Мужчина вырезал себе глаз. Наконец, он его вынул — но внутри пустой глазницы пылал какой-то бесовский красный огонь.

— Это, — зашелестел губами Нострадамус, — демон, ищущий убить молодого принца. Я много раз видел это. Если я правильно постиг смысл надписания, сопровождающего сие, имя ему — Терминатор, что есть имя некоего римского бога, вернее же сказать — могущественного злого духа, именуемого также Терминус…

Потом по зеркалу прокатилась волна ряби, и в углу засветились три буквы — «HTB». Под буквой «Т» мерцала зелёная точка. Появилось красивое женское лицо, шевелящее губами. Потом картинка сменилась, возникли какие-то горы, человек в зелёной повязке поднял железную трубу, и из неё вырвался огонь. Снова появилась женщина с шевелящимися губами, и всё погасло.

В призрачном свете магического зеркала лицо Екатерины было освещено, как при полной луне. Нострадамус искоса взглянул на госпожу и повелительницу, и с удивлением понял, что она улыбается: в уголках губ затаились тени.

Медичи мгновенно поймала его взгляд. Она сделала вид, что ничего не заметила — но её лицо тут же застыло.

На этот раз зеркало показало пышный трон, на котором сидел укутанный в непонятные одежды толстый человек. Над ним был укреплён какой-то герб, Нострадамусу незнакомый. Вокруг толпились люди, разряженные ещё более пёстро и нелепо. Прямо к трону шел человек, одетый в чёрное. Внезапно он выхватил кинжал и бросился к толстяку. Изображение снова подёрнулось туманом.

Вдруг Екатерина засмеялась и хлопнула в ладоши.

— Зажги огонь, достопочтенный мэтр! — приказала она. — Меня больше не интересует твоя машина.

Мэтр, не смея ослушаться, снова затеплил плошку. Зеркало тотчас угасло, как будто подёрнулось пылью.

— Я удовлетворена, достопочтенный мэтр, — Екатерина Медичи даже не пыталась скрыть облегчения, — и благодарю тебя за то, что я увидела. Прими небольшой подарок для пополнения твоей редкостной коллекции диковин, — с этими словами госпожа одним ловким движением руки достала небольшой кожаный мешочек и бросила его на стол перед зеркалом. В мешочке глухо звякнули монеты.

Но мэтр не потянулся к золоту. Он смотрел, не отрываясь, на Екатерину, и в его глазах было недоумение.

— Госпожа, — наконец, выдавил он их себя, — вы разочарованы, но ведь я предупреждал вас, госпожа, что вы можете не увидеть своего собственного будущего. Я не управляю зеркалом, и иногда приходится ждать очень долго, прежде чем оно покажет нечто, имеющее отношение к нашему времени. Однако, у меня есть некие записи и свидетельства…

— Нет, нет, достопочтенный мэтр, меня всё это больше не интересует, — проворковала Медичи, — и я уже сказала тебе, что вполне удовлетворена.

Нострадамус ещё раз испытующе глянул на Екатерину, и вдруг внезапо упал на колени.

— Умоляю, — он протянул к Екатерине худые руки, — вы что-то постигли… объясните мне, госпожа!..

Екатерина прикрыла глаза.

— Кажется, — наконец сказала она, — ты и в самом деле стремишься к тайным знаниям. Но ты ищешь их среди призраков. То, что показывает зеркало… всё это ложь, пустые выдумки, и ничего более. Это ворота из слоновой кости, пропускающие только сны и грёзы. Я знаю это точно, достопочтенный мэтр, хотя и не обучалась тайным наукам. Но я знаю людей, мэтр. Этого достаточно.

Нострадамус с недоумением воззрился на Екатерину. На её лице было написано злое торжество.

— Хорошо, я объясню тебе, — наконец, сказала Екатерина. — Величайшая наука, которая только существует на свете — это познание человеческой души по внешним её проявлениям. Те, кто не достаточно искушены в этой великой науке, не способны удержать в руках власть. Правитель, не способный прочитать на лице приближённого его подлинных помыслов, не живёт долго…

Екатерина слегка нахмурилась — и тут же её лицо вновь окаменело.

— Так знай же мэтр, что существа, видимые в твоём зеркале, всего лишь притворяются. Они не делают того, что изображают, но только лицедействуют, как актёры. Я видела это так же ясно, как я вижу тебя перед собой.

Мэтр с недоумением взглянул на Екатерину. Та повела бровью:

— Помнишь ли ты человека, которого ты именовал величайшим тираном? Но я-то хорошо знаю, какова тираническая душа, и как она являет себя в людях любого звания. Тот человек был совершенно безобиден, он всего лишь играл тирана. Или — тот, с выпученными глазами. Его глаза вылезали из орбит, он корчился, но ему на самом деле не было больно. Я очень хорошо знаю, как именно искажается лицо человека, ощущающего столь сильную боль, но тот человек в зеркале только изображал страдание. Или целующаяся пара. Они целовались, как возлюбленные — но я видела, что ни он, ни она, не любят друг друга. Или женщина с буквами HTB — такого лживого лица я не видела даже у своих служанок, а они все воровки… Я не знаю, что она говорила, знаю только, что она лгала. Впрочем, такое случается часто, — Екатерина помолчала, — но самой забавной была последняя сцена в этом странном спектакле. Государь, сидевший на троне. Всё, что там было, было неправильным. Его герб не имеет смысла, как будто составитель не знал основ геральдики. Однако, я не исключаю, что в будущем законы сложения символов могли бы измениться. Но есть вещи, которые не меняются. Человек на троне не чувствовал себя правителем, пусть даже правителем самого маленького королевства. Он сидел на месте правителя, как сидят на лавке в дешёвой пивной! Вокруг трона стояла стража — и она была расставлена совершенно нелепо. Никто из этих смешно одетых людей с мечами не мог бы достаточно быстро заслонить собой своего государя. Уж в этом-то я разбираюсь, поверь мне. Но и убийца, напавший на него, был тоже смешон. Кто же вытаскивает кинжал на полпути? Всё это — балаган, мой дорогой мэтр, это всего лишь балаган.

— Но… — Нострадамус замялся, пытаясь возразить достаточно почтительно, чтобы не задеть вспыльчивую гостью, — но… волшебство… эти фигуры в зеркале… это не дело человеческих рук!

— Возможно, — равнодушно сказала Екатерина, — но меня это больше не занимает. Может быть, зеркало отражает игры ангелов, а может быть — шутки демонов. Возможно даже, что эти образы действительно исходят из будущего, кто знает? Я не сведуща в тайных науках, чтобы выносить суждение о столь возвышенных предметах. Я знаю только одно — это лицедейство. Мне этого достаточно. Благодарю тебя, достопочтенный мэтр, за доставленное удовольствие.

Когда Екатерина уже садилась в экипаж, ей послышался тонкий, еле слышный звон разбитого стекла.

Конец прекрасной эпохи

21 декабря 1998 года от Р.Х. (европ. стиль)

Российская Империя. Москва, Большой Елисеевский тракт.

Трактир «Палкин» (новое здание).

Ипполит Мокиевич Крекшин с кряхтеньем подставил плечи трактирному арапке, который не без усилия принял полпудовую шубу, и понёс её на руках в гардеробный зал, где висели на крюках чёрные гроздья разновидных кожухов, полушубков, телогреек. В отдельном закуте на буковых распорках отдыхали женские меховые польты, шубейки, палантины. Рыжая лиса соседствовала с голубыми североамериканскими норками и ослепительным белоснежным горностаем, мерцающим в дальнем углу закута. «Не иначе как Иосиф Галактионович Сумов пожаловали с супругою» — решил Ипполит Мокиевич, вспоминая, кому именно принадлежали знаменитые на всю Первопрестольную горностаи, в то время как арапка, взгромоздив шубу Ипполита Мокиевича на специальный бронзовый нашест (обычные крюки ломались, не выдерживая такой чрезвычайной тяжести), оглаживал её щёточкой, отрясая с неё снег, и одновременно поглядывая чёрным лукавым глазом на гостя. Тот, добродушно усмехаясь, добыл в необъятных недрах своего знаменитого чёрного жилета гривенник, и, хитро закрутив монетку щелчком, послал её под прилавок. Арапка стрельнул глазом, привычно оскалил ровные белые зубы, однако же лезть за подачкой не стал, уважая себя при госте. «Добро», — подумалось старику, «есть ещё школа, не подводит Палкин». Кстати пришло на ум приятное воспоминание о новомодном заведении в американском стиле на Новой Басманной, куда его с полгода назад затащили друзья по департаменту — по случаю внезапно настигшей непогоды, а также, отчасти, в видах изучения новых явлений жизни. Он фыркнул, вспомнив высокие красные стулья без спинок, на которых крепкому человеку и сесть-то боязно, — ну и ещё как он на весь зал по-купечески зычно крикнул половому: «милейший, а для моей жопы тут что-нибудь есть?» Впоследствии же обнаружилось, что этой невинной эскападой Ипполит Мокиевич причинил себе больше пользы, чем иными своими хитрыми подходцами. А именно: тогдашний московский голова, Лука Ованесович Лазарев, знаменитый своей неумеренной любовью к Отечеству, и очень всякие иностранные новшества не любивший, прослышав про ту историю, Крекшина крепко зауважал. И безо всякой для себя выгоды замолвил за него словечко на самом верху. Так что старая тяжба насчёт откупных дел довольно споро решилась к полному Ипполита Мокиевича удовольствию. Хотя не обошлось и без конфуза: всякие тявкающие газетёнки, бесстыдно злоупотребляющие дарованной покойным Государем Императором свободою слова, прямо так и пропечатали анекдот, и с продолжением про благоволение градоначальника и откупа, ну и потом позволяли себе на этот счёт самые нескромные разговоры, так что Крекшин, немало на то разгневавшись, однажды пригрозил в приватной беседе главному редактору «Московских Ведомостей» (особенно на сей счёт отличившейся), что поймает какого-нибудь бумагомараку, и засунет ему шкодливое перо в то самое место, которое до известных пор считалось неудобоназываемым в печати, в отличие от вольного устного языка…

— Ба-ба-ба, кого я вижу, — задребезжал у него за спиной пронзительный до неприятности козлетон, — никак Ипполит Мокиевич собственной персоной пожаловали? То-то я гляжу, такая страшная шуба…

Крекшин повернулся на голос, уже точно зная, кого встретил. Так и вышло: небезызвестный Илья Григорьевич Мерцлов, журналист и литератор на вольных хлебах, с некоторого времени — депутат Государственной Думы от Национально-Прогрессивной Партии, в двубортном сером жилете английского фасону, стоял на верхней площадке, и делал знаки руками, выражающие желание немедленно заключить Ипполита Мокиевича в объятия. «Вот же влип», — с досадой подумал купчина, «привязался ко мне этот Мерцлов. Теперь, небось, не отвяжется.» Однако ж, открыто показывать неуважение тоже было бы недальновидно: Илья Григорьевич, известный как своей ловкостью в обтяпывании разных дел, так и изрядной злопамятливостью, мог впоследствии почему-нибудь да подвернуться — то ли к выгоде, то ли к худу. «Ну его. Ежели раньше меня помрёт — пойду на могилу плюну», — в который уже раз решил для себя Ипполит Мокиевич, и, напустив на себя приветливый вид, отправился наверх. Палисандровая лестница застонала под многопудовым весом ходока.

— Ну здравствуй, здравствуй, дорогой, — пропел козлетоном Илья Григорьевич, приобнимая купца. — В Москве надолго ли?

— Вот приехал… — неопределённо обозначил свои планы Крекшин, не желая входить в подробность.

— А я вот как раз с Бостонского аукциона. Представьте, остался совершенно без копейки — но дьявольски доволен! Очень там интересные вещички видал…

«Вот же чёрт бойкий», — решил про себя Крекшин. Страсть Мерцлова к аукционным торгам была притчей во языцах. Злые языки распускали слухи, что господин депутат поправляет-де свои финансовые дела, по заказам коллекционеров разыскивая на торгах всякие редкости. «Хотя — пущай себе обходится как хочет, лишь бы на казённые деньги не зарился», — резонно умозаключил честный купец, и посмотрел на Илью Григорьевича с несколько большей симпатией: в чём — в чём, но в обычном думском казнокрадстве тот доселе замечаем не был.

— А как с англичанами? Составилось ли дело? — продолжал интересоваться Мерцлов.

«Ну вот же привязался», — опять подумал Ипполит Мокиевич, «и всё-то он знает. А ведь английское дело вовсе не желательно к огласке… Как бы выкрутиться…»

— Да, право, что я о внешнем-то, — тут же сдал назад Илья Григорьевич, откровенно за Ипполитом Мокиевичем наблюдавший. — Давайте, что-ли, о приятностях жизни. Тут у нас как раз кляйне ферейн составился на предмет опробывания кабанчика. Не желаете ли?..

— Так ведь пост! — брякнул Ипполит Мокиевич, не сразу сообразив, что Мерцлов, будучи лютеранского вероисповедания, постов не держит. Илья Григорьевич осознал, что подкатил со своим кабанчиком несколько не ко времени, и, раскланявшись уже не так тепло, поспешил наверх, в кабинеты.

«Что же это у них за ферейн такой?» — подумалось Крекшину. «Небось, опять что-нибудь политическое замышляют. Хотя нет, в „Палкине“ побереглись бы…» Так и не придя ни к какому устойчивому мнению, он поднялся наверх.

Там его уже поджидал прибывший несколько ранее друг и компаньон Лев Генрихович Остензон, прозванный газетчиками «русско-американской акулой». Деловые качества его были таковы, что однажды самому Пьеру Бурдье, известному на весь мир выжиге и спекулянту, пришлось поджать хвост и убраться с южно-американского рынка (где как раз вступило в силу аргентинско-бразильское торговое соглашение) несолоно хлебавши, когда там появился со своими капиталами Остензон. О настоящих размерах его состояния ходили легенды.

При всём том в личном смысле Лев Генрихович был милейший человек, и, к тому ещё, первейший благотворитель и филантроп. Единственно что за ним водилось предосудительного, так это его крайняя нелюбовь к духовному сословию, впрочем, по-человечески понятная: бывшая супруга Льва Генриховича, Нина, сделала ему немалый афронт, а именно — против воли мужа бросила дом и подвизалась в Новопечерске при некоей «старице Синклитике», в миру более известной как Жанна Пферд, в прошлом известной трибаде, и в новом своём положении отнюдь не излечившейся от противуестественного влечения к своему же полу… Впоследствии госпожа Остензон самовольно покинула Новопечерск (как говорили злые языки, на почве женской ревности: старица увлеклась другой), бедствовала, и даже пыталась списаться с мужем, чтобы тот или взял её обратно в дом, или хотя бы назначил достаточное содержание. Лев Генрихович поступил удивительным образом: рассчитав всю сумму содержания на десять лет вперёд, выдал своей бывшей супруге все деньги единым чеком, поставив при том условие гражданского развода, и что эти десять лет она никаким образом не будет его беспокоить. Расчёт оказался верен: Нина промотала весь свалившийся на неё капитал в полгода, после чего попыталась опять получить что-нибудь с мужа. Господин Остензон, однако, никаких её претензий не пожелал и слушать, ссылаясь на прежний уговор. Нина ещё покрутилась в Москве, просадила остаток денег, после чего съехала из Первопрестольной незнамо куда. С тех самых пор Лев Генрихович жил бобылём — хотя в последние месяцы неоднократно бывал замечен в обществе некоей белокурой певички из «Оперы-Палас».

«Акула» сидел за обычным их столиком в малой зале (там собиралась только публика соответствующего калибра) и со вниманием разглядывал изящный, розового резного стекла, бокал для хлебного вина. Такие бокалы вошли в обиход, как это обычно у нас происходит, под французским влиянием: модные парижане, в последние годы изрядно пристрастившиеся к употреблению ирландских уиски и русских водок, привнесли в эти простые занятия толику галльского изыска, введя в употребление так называемый la coupe courte: особую рюмку с невысокими краями и специальным стеклянным шипом на боку, для кусочка сыра или оливки, или иной лёгкой закуски.

— Ага, Ипполит Мокиевич, дорогой! Вот радость-то, — просто и искренне сказал Лев Генрихович, вставая из-за стола. Они обнялись. Остензон был высок, широк в кости, но по сравнению с Крекшиным казался худощавым. Белое, гладко выбритое лицо его с маленькими, но чрезвычайно живыми и проницательными глазками лучилось довольством и расположением. Крекшин, правда, помнил, как благообразный Остензон с тою же доброжелательность в облике подписывал соглашение об исключительных поставках горячекатаной рельсы для Каирско-Кейптаунской Железнодорожной компании, впоследствии ту компанию и разорившее. Но то был, как говорят во втором, заатлантическом, отечестве Льва Генриховича, «business». Это как в картах: сколько продул, столько и изволь отстегнуть, или уж не садись за тот столик, где играют по-крупной.

Крекшин не раз задумывался, что вышло бы, если б где-нибудь его интерес схлестнулся с остензоновским. Пока что Бог миловал: друзья ровно трусили в одной упряжке.

Сегодняшнее дело в этом смысле никаких изменений тоже не обещало. Тем не менее, Крекшин, непонятно от чего, ощущал какое-то беспокойство. Что-то томило его, непонятное, но ожидаемое в самом ближайшем будущем.

Ипполит Мокиевич с шумом отодвинул тяжёлый деревянный стул, сделанный специально по крекшинской телесной пропорции, и уселся, по неистребимой привычке оперев локти на скатерть. Столешница, тоже сделанная на совесть, слегка скрипнула.

— Ну, дорогой, с приездом, — «акула» поднял рюмку, пододвигая Крекшину его персональный графинчик и стопочку. Добрый купчина не уважал новомодные французские «гвоздики», как их называли в Москве из-за шипа, и предпочитал старую добрую питейную посуду раньшего времени. Палкинские же графинчики и стопочки сохраняли неизменный вид с пятидесятых годов, и были творением знаменитого Ивана Билибина III-го, изготовившего партию специально для «Палкина». Впоследствии трактир выкупил исключительные права на эту коллекцию, после чего учредил, и каждый год возобновлял, пятитысячерублёвую премию — тому, кто обнаружит питейное заведение, незаконно пользующееся того же вида посудой. Премию присуждали трижды, и каждый раз «Палкин» выигрывал дело по суду вчистую. Последний раз на использовании палкинской посуды попался «Русский Дом» в Новом Орлеане. После этого уже никто не пытался скопировать знаменитые палкинские графины с белыми птицами на горлышке.

— Беленькая-то подморожена, — с неудовольствием заключил Крекшин, после того, как друзья опрокинули по первой, и закусили горячими грибочками. — А хорошая водка должна питься легко и безо всякой заморозки. Вкус должен быть у хлебного вина, вкус, а не это самое…

— Ну не скажи, — привычно откликнулся Остензон, предпочитавший кушать главный национальный напиток холодненьким — с морозцем как раз вкуснее.

— Это у тебя фамильное, — столь же привычно уколол его Крекшин. То был намёк: батюшка Льва Генриховича, ныне покойный Генрих Францевич Остензон, сделал свой первый капитал на спиртовом заводике, где применялся дешёвый холодный способ — что впоследствии изрядно ему повредило в глазах общественного мнения, когда в тридцатые началась всероссийская борьба с зелёным змием, чуть было не кончившаяся принятием Думою «сухого закона» наподобие пресловутого американского.

«Акула» открыл было рот, чтобы вернуть колкость (благо, было чем), но в этот момент принесли знаменитый палкинский «митрополичий супчик». После супчика же (вкушение какового сопровождалось дальнейшими возлияниями) образовавшееся благодушие сделало дальнейшую пикировку совершенно неинтересной.

— У нас в Америке, — откинувшись на резную спинку своего сиденья, рассказывал Остензон, — новоначальные православные… много их там развелось… так вот, часто интересуются насчёт постов. А я им всегда говорю: главное — держать в уме, что водка — постная, остальное же не столь существенно…

— Они же там вроде бы уиски употребляют, — свернул Крекшин с неприятной темы поповщины, поскольку считал себя русским православным человеком, верил в Господа нашего Иисуса Христа, и уважал Святую Церковь.

— Уиски тоже постное, — отмахнулся Лев Генрихович. — Вот ведь, кстати, загвоздка: уж как пятьсот лет прошло, или сколько там… а лучше водки люди ничего не выдумали. А говорят — развитие идёт, развитие… Где оно?

— Ну не скажи, — Крекшин, несмотря на то, что в душе был совершенно согласен с собеседником, из чувства противоречия полез возражать, — много всего напридумывали люди полезного. Особенно сейчас, в наши года — так ведь и прём, так и прём… Вот сам посуди. Ты на чём сюда приехал? Небось, на тролли-басе?

— Ну, — осторожно ответил Остензон, — на нём. Так я его уже три года как не менял. Как езжу в одном вагоне, так и езжу себе. Да и вообще, что нового в тролли-басе? Простая, в сущности, штука. Сверху провод, снизу колёса. Много их, правда, стало, ну да это не развитие, а голое количество…

— Ага, — ухмыльнулся Крекшин, — а из чего такого твёрдого он у тебя сделан? Тут писали, что на Тверской, на четырнадцатой линии…

— Ну, было дело, — посуровел Остензон, — ты же знаешь, я свой сам вожу, наёмным не доверяю. Мало ли что. Вот и въехал в ту коробочку. Я потом штраф заплатил, ну и тому мужику добавил. Всё по-честному.

— Я не про то. Та коробочка всмятку была, а на твоём красавце, кажется, ни царапины? Это что?

— Новый металл, — помолчав, сказал Остензон. — То есть не новый, конечно. Называется «титан». Да про это ж писали уже. Недавно химики французские открыли способ. Ну, я купил патент. Хотел продать, а потом думаю — нет, лучше придержу пока. Но экипаж себе, конечно, сделал. Опять же — целее буду. Сам знаешь, при нашем-то ремесле…

— В Москве таких дел почитай уже лет десять как ничего не было, — несколько обиженно заметил Крекшин. — Это у вас в Новом Йорке того… неспокойно.

— Ох, чует моё сердце, что и у нас со временем то же будет, что и в Нью-Йорке. Поберечься никогда не мешает, — возразил Остензон, накалывая грибочек на двузубую вилку с резной костяной ручкой.

— Это так кажется, — Ипполиту Мокиевичу опять вступил в ум злополучный американский бар, — как было у нас спокойно, так и будет. Мода — она как инфлуэнция: переболеют и ладно. Живы будем — не помрём.

Юркий половой соткался чуть ли не из воздуха. Умело заменил рюмку у Льва Генриховича — с розовой на фиолетовую, с фирменной палкинской полынной настоечкой. На кончик шипа был аккуратно наколот кусочек тёмного, почти чёрного, африканского козьего сыра.

— Вот они, моды-то, — ткнул пальцем Крекшин в рюмку. — Придумали тоже: рюмка с гвоздём. Что, нельзя вилкой? Можно, сами знаем. Играемся по-детски, вот и всё.

— Вот и я говорю, что нет никакого развития, — ловко поддел Остензон, — тролли-басы — это ведь тоже, знаете ли… рюмка с гвоздём. Чем он, собственно, от трамвая отличается? Трамвай по рельсам, а тролли-бас без рельсов… И чего?

Крекшин невольно повернул голову к окну. Посередь улицы, под густым переплетением проводов, сплошным потоком ехали трамваи. Вокруг сновали юркие тролли-басы разных видов и размеров. Разноцветный рой электрических экипажей шумел, звенел, гудел, требуя дороги. По отдельной дорожке ехал неуклюжий спиртоход, оставляя за собой прозрачное облачко перегоревшего дыма. Электрические экипажи его обгоняли, победно позвякивая медными частями.

На глазах купца длинный золотистый тролли, ловко отцепился от электрического провода, проехал, не снижая скорости, между рядами два десятка аршин, после чего водитель захлестнул «усы» экипажа к другой электролинии. Экипаж прибавил ходу, и через мгновение скрылся за углом высокого здания Общества Взаимного Кредита.

— Шельмец водитель… Ну и немецкий аккумулятор у него стоит, литиевый, — оценил Лев Генрихович, тоже за сценкой наблюдавший, — дорогая всё-таки вещь…

— Ну вот! — Крекшин решил снова взять на себя роль защитника прогресса цивилизации, — литиевый аккумулятор, это тебе не рюмка с гвоздём.

— Или вот эти новые итальянские дирижабли, «Монгольфье», — добавил «акула».

— Я так слышал, что ничего особенного, — Крекшин почувствовал в голосе друга нечто вроде интереса, и решился закинуть удочку. — Итальянцы себе имя делают, с этими «Монгольфье». А я вот недавно во Владивосток летал, на «Витязе». Всего-то за два дня с половиною. Красотища-то какая! Смотровая палуба — что на твоём корабле! Смотри в своё удовольствие на облачный план. Страшновато, правда — этак вниз смотреть. Огородки стеклянные стоят, конечно, но всё равно — жуть такая под ногами. Так что я всё больше в ресторане ихнем время проводил. Не так, конечно, как здесь — но лопать вполне можно. Личные каюты, кстати, шёлковыми обоями отделаны, настоящими, не пожалели денег, паршивцы. А ты говоришь.

— Да пожалуйста, хоть бархатом рытым… А «Монгольфье» — интересная штука, — протянул Остензон, снимая губами с «гвоздика» сыр. Подвигал челюстью, проглотил, дёрнув кадыком. — Восемь винтов, с моторами «Электрик Павер». Два огромных литиевых аккумулятора, подзаряжающиеся от атмосферного электричества, изобретение профессора Штирнера из Ганнегау, держится в секрете… Для страховки — спиртовые двигатели. С ними соединена установка по экстренному производству водорода из спирта и воды — на случай потери гелия из оболочки. Специальный патент Берлинской Электрической Лаборатории, собственность Германской Империи, не продаётся. Корпус из армированного алюминия. Грузоподъёмность…

— Погоди, погоди, — Крекшин был знаком с удивительной памятью своего друга, равно как и с его осведомлённостью в технических новинках, однако такая подробность изложения навела его на мысль, — армированный алюминий… А у тебя — патент на новый металл. За этим держишь?

Остензон улыбнулся.

— А ведь Урманцев-то тебе торговать патентом не даст, — заключил Крекшин. — Разве только представить ему дело в разрезе российских государственных интересов… но это ж как повернуть-то надо?

Урманцев, министр воздухоплавания Российской Империи, был человеком предрассудков — среди всего прочего, очень не любил во вверенной ему сфере частный произвол, и однажды даже выдвинул прожект, предполагающий отчуждение всех воздухоплавательных средств с последующею передачею таковых в полное ведение министерства. Прожект, разумеется, благополучно положили под сукно, а сам Урманцев едва не лишился места. При всём том был он честен, прям, и в своём деле разбирался как никто другой. В любом случае, решать с ним деловые вопросы было мукой мученической. К тому же, «русско-американскую акулу» Остензона Урманцев за что-то недолюбливал, и даже, по слухам, выражал в частном порядке мнение, что сердце у этой акулы, если оно вообще есть, целиком американское. Прослышавший про то Остензон, искренне считающий себя патриотом обоих отечеств, очень на эти слова обиделся.

К несчастью, министр имел полную возможность запретить торг патентом, если последний имеет важное воздухоплавательное значение.

— Чего тут думать, — Остензон покрутил в пальцах тяжёлую серебряную ложку. Немедленно появился половой, лихо щёлкнув каблуками, искательно заглянул в глаза важному гостю, но не прочёл там ничего для себя, и столь же стремительно исчез.

— Интерес очевиден. Россия получит доступ к дирижаблям «Монгольфье». Наши «Витязи» хороши, конечно, — в безветренную погоду да в жаркий день. А «Монгольфье» — это будущее. Не отстать бы от прогресса — вот и весь интерес. Этого, с государственной точки зрения, и должно быть достаточно. Или старик всё бредит военными маршами?

— Но ведь была же аэровойна, — Крекшин звякнул крышкой портсигара, достал длинную греческую пахитосу. — Одолжайся, пожалуйста, — протянул он серебряную коробочку другу.

Тот с удовольствием взял пахитосу, размял в пальцах.

— А молодые сейчас не говорят «одолжайся», — заметил он. — Вот уже и язык меняется. Стареем, брат. А прогресс мимо идёт. Как бы не отстать… Всем разумным людям ясно, что война между цивилизованными державами совершенно невозможно, тем более воздушная.

— Но ведь было же, — Крекшин подвинулся чуть ближе к собеседнику, — было… У меня дед с немецкого фронта в четырнадцатом году без ноги пришёл. И кашлял всё время вот этак… газов. А, между прочим, бомбы с «Цепеллинов» ихних очень даже сбрасывали.

— За что и поплатились, — Остензон нервно дёрнул уголком рта, что было верным признаком подступающего раздражения. — Хотя я всё же понимаю немцев. Стамбульский мир был унизительным. Но всё же — война была похабная, но короткая. Четыре месяца всего. А раньше по сто лет воевали.

— Так что с того? Всё равно все государства военные аэростаты содержат. Известное ж дело, — огрызнулся Крекшин. — А против кого, спрашивается?

— Суеверие, дикость… — Лев Генрихович снова поморщился. — Есть такая вещь, как военный бюджет. Как он наполняется свыше положенного, так они, понимаешь, новый дирижабль строить начинают. И ведь знают, что зенитная электропушка сбивает любой пузырь за одно попадание, а всё туда же…

Крекшин промолчал, потому что довод был отчасти справедливый.

— Кстати сказать, — Крекшин немедленно напрягся, зная, что за этим последует, — что вышло с английским делом?

Ипполит Мокиевич вздохнул, стараясь выглядеть натурально.

— Пока тёмная водица. Крутят они что-то…

Английский интерес Крекшина был связан с недавним изобретением профессора Рейли, о котором в последнее время ходило столько разговоров. В принципе, идея получения электрической энергии путём разложения атомного ядра была теоретически доказана ещё в сороковые годы. Однако, практического применения эти построения не имели: радий стоил дороже золота, а более дешёвый уран содержал нужный изотоп в ничтожном количестве, причём получить его химическим путём не представлялось возможным. Исследование же иных способов его производства требовало огромных финансовых вложений, на которые никак не находилось охотников. Профессор Рейли, однако, во вспомоществованиях к исследованиям не нуждался, располагая капиталами своей жены, эксцентричной богачки Джулии Виндельбанд. По слухам, на свои опыты он истратил почти всё её состояние, однако добился-таки успеха, создав некий «хроматографический метод разделения изотопов». В заинтересованных кругах поговаривали даже о перспективах «атомной энергетики», имеющих виды стать третьим альтернативным источником энергии, помимо воды и угля…

Крекшин ездил в Лондон, разговаривал с Рейли, и остался при следующем мнении: что-то в этом есть, но участие в этих делах надо обозначать с осторожностью. С Остензоном на эту тему он говорить пока не решался, понимая, что энергичный Лев Генрихович, предпочитающий в денежных делах американский принцип «Yes or No», не одобрит его топтания на месте и долгих раздумий.

— Ну, дорогой, что за слово — «крутят»? — Остензон махнул рукой, и Крекшин понял, что в прогнозе своём не ошибся, — или у них есть что-то предложить, или нет. Если нет, надо кончать разговор. Если есть, спрашивать цену и условия участия. Иначе дела не будет… Но я вижу, ты молчишь. Значит, сам не определился. Так?

— Так, — подтвердил Крекшин, и, желая скрыть смущение, ещё выпил. — Хороша… — он утёр пястью усы и бороду. — Прямого смысла в изобретении Рейли я пока не вижу. Даже если он построит этот свой «атомный реактор», уголёк-то всё равно дешевле выйдет. А вот военное значение…

— Опять про военное! Ты же знаешь, как я смотрю на эти вещи. — Остензон поёрзал, усаживаясь поудобнее, сплёл пальцы, и начал рассуждать. По всему видно было, что говорит он не по первому разу, и хорошо обдуманное.

— Миром правит энергия. Меняется энергия, меняется и мир. Пока мы дровами топились, было одно. Потом паровые машины и уголёк подоспели, стало другое. После этого — электричество и спирт. Кто у нас сейчас главный в мире? Не правительства уже, нет… Электрические компании, угольные, и транспортные! Главная энергия у нас — электричество, ну это понятно. Вспомогательная — спирт, тоже понятно. Уголь, значит, он и в котлах горит, и в спиртовые реакторы его засыпают, опять же. Ну и перевозка всего этого по рельсе или по шоссе, тролли-басами и спиртовозами… Вся система друг на дружку завязана… Ну да не в том соль. Я о чём толкую? Электрический ток по проводам течёт. Вагонетки по рельсам ездят. А что такое война? Что людей убивают, ладно… Но провода рвутся, рельсы корёжатся! И вот ты мне скажи — кто сейчас на это пойдёт?

В кармане Остензона мягко пропел репетир. Финансист потянул за золотую цепочку, и извлёк на свет радио-телефон в виде массивной брелоки. Приложил к уху, послушал, потом отрывисто сказал «yes». Нажал на рычажок, отключающий связь.

— Вот, кстати, — он положил брелоку перед купцом, — последняя модель, прямо из Парижа. Корпус серебряный, одновременно служит антенной. Ловко.

— Финтифлюшка, — пробурчал Крекшин, известный своим пристрастием к немецким золотым «Сименсам», увесистым, но надёжным. — Да и вообще, на наших станциях только немецкие модели и работают. А во французских — то шёпот, то треск… Так что про войну-то?

— А, ну да. Я о чём! Кто, на самом-то деле, войну остановил в четырнадцатом? Неужели эти болтуны политиканы? Крупные промышленники, вот кто! Электрификация Европы и России требовала немедленного мира, и созыва международной конференции…

— Что-то ты всё не про то. Провода, рельсы… Промышленники. Это всё какой-то… материализм у тебя получается, — Крекшин произнёс сложное слово с запинкой. — Я так думаю, люди мягче стали под влиянием развития. Почитай как восемьдесят лет без войны живём.

— Ну, до настоящего смягчения нравов нам ещё долго, — протянул Остензон, — есть ещё немало всяких несправедливостей. Вот, к примеру, обращение с туземными народами! Всего тридцать лет прошло, как индийцы британские избирательное право имеют. Причём, заметь, только в самой Индии. Генерал-губернатора себе избирают, а премьер-министра имперского — ни-ни…

— Как же им давать право, когда их эвон сколько? — возмутился Крекшин. — Так ведь премьером британским станет какой-нибудь факир индийский!

— Факир факиром, а право избирать и быть избранным он иметь должен, — наставительно заметил Лев Генрихович. — У нас в Америке, в свободной стране, — с гордостью в голосе напомнил он, — был же в президентах Озборн Красный Медведь!

— Тьфу на вашего Озборна, — закряхтел Ипполит Мокиевич, и тут же меленько перекрестился, — чур меня, чур… То есть, конечно, умница-то он умница, но ведь рожа у него совершенно ж как у дикаря! Перо ему в голову, да затычку какую-нибудь костяную в нос, славно смотрелся бы! Одно слово — краснокожий.

— То-то этот краснокожий дикарь оттяпал у Британии Канаду, — съехидничал Остензон, — побольше бы нам таких дикарей… И, заметь, всё мирно прошло, без всяких дирижаблей с бомбомётами.

— Не оттяпал, — надулся Крекшин, — а купил. Американцы всё покупают.

— Ну вот тебе ещё одно свидетельство, что война — дело глупое. Пока британцы боевые дредноуты строили, да эти, как их… аппараты тяжелее воздуха…

— Аэропланы, — подсказал Ипполит Мокиевич, однажды в таком аппарате летавший, и сохранивший о том полёте пренеприятнейшую память. — Гадость страшная. Всё дрожит, трясётся, спиртом горелым несёт, теснотища жуткая. Никакого сравнения с дирижаблем.

— Вот-вот. А зачем, по-твоему, их строят? Военная надобность, будь она неладна! Аэроплан трудно в воздухе сбить, потому что он летает без пузыря — вот и вся причина существования этой курьёзной конструкции… Так вот, пока англичане аэропланы делали, американцы спокойно себе тянули кабели через океан. И теперь вся атлантическая цепь островков для подзарядки дирижаблей принадлежит Северо-Американским Соединённым Штатам. А это и есть настоящее господство в воздухе.

— Погоди, погоди, — взволновался Ипполит Мокиевич, — так ведь «Монгольфье» эти самые, ты говорил… они же электричество из воздуха получают, так? Подзарядные станции в океане, значит, уже не нужны… То есть они совершенно вытесняют американцев с длинных трасс? Интересно девки пляшут… Участвую, — он протянул другу огромную руку.

Лев Генрихович помедлил, потом согласно кивнул.

Крекшин расслабился: слово Остензона стоило любого контракта.

— Только если ты возьмёшь на себя Урманцева, — добавил «акула».

Крекшин почесал в бороде. Остензон знал, о чём просить: если кто и мог повлиять на министра в полезном смысле, то, наверное, только Ипполит Мокиевич собственной персоной.

— Ладно, — наконец, взвесив все за и против, кивнул головой Крекшин, — разобьюсь в лепёшку, а старика уломаю. Присылай своего Петрова, бумаги писать. А с моей стороны…

— Знаю уж, кто с твоей стороны будет. Небось, молодой Илья?

Крекшин усмехнулся в бороду. У него-то и в самом деле имелся подходец к упрямому старику. Некогда — давно это было — Ипполит Мокиевич безвозмездно выручил деньгами министерского внучатого племянника, Илью, богемного юношу, к семнадцатилетию своей жизни не научившегося ничему, кроме штосса, и не сделавшего ничего, кроме карточных долгов. Крекшин же юноше симпатизировал, так как намётанным глазом разглядел в нём практическую жилку. И, оплатив его обязательства, в качестве условия потребовал, чтобы тот пошёл на Второй Крекшинский Оптовый Склад (одно из старых московских предприятий, целиком принадлежащее Ипполиту Мокиевичу уже почитай как лет двадцать, и исправно прибыльное) простым приказчиком. Илья Урманцев условие принял, и честно выполнил, — хотя после первой недели работы попытался было убить себя из револьвера прямо на рабочем месте. Однако ж, после пообвыкся, загорелся, заслужил доверие, и где-то через год занял место помощника управляющего. Через полтора года молодой коммерсант вернул Ипполиту Мокиевичу деньги, доложив поверх номинальной суммы приличный процент. В настоящее время Урманцев-младший представлял интересы Крекшина в славном городе Буэнос-Айрес, похудел, загорел, разучил испанский язык и танец танго, а также обзавёлся супругою, местной красавицей по имени Долорес Гонзалес, после крещения в православие — Дарьей, коя уже успела подарить ему очаровательного сына.

Господин министр был весьма доволен превращением никчёмного оболтуса в успешливого человека, и Крекшину всячески благоволил — благо тот ни с какими деловыми интересами к нему на кривой козе не подкатывал, ждал момента…

Договор скрепили рукопожатием.

Друзья и компаньоны взяли ещё по маленькой, и приступили было к знаменитой палкинской постной каше, когда послышался шум и голоса, и с третьего этажа, со стороны кабинетов, показался ни кто иной, как Мерцлов. По нему было видно, что кляйне ферейн завершился каким-то неподобающим образом.

Он свернул было к лестницам, но потому, похоже, передумал. Нетвёрдой походкой пересёк зал. Подскочившему половому что-то буркнул, и плюхнулся за дальний столик. Появился второй подавальщик, хлопнул скатёркой, тут же возник и графинчик с беленькой. Илья Григорьевич утёр рот салфеткой (наблюдавший за сценой Крекшин с неудовольствием подумал о съеденным в пост поросёнке), живенько всосал в себя первую. Наколотую оливку оставил без внимания.

— Не иначе как напиться решил, — с растущим удовлетворением в голосе заметил Крекшин.

— Продул… Не знаю что, но продул вчистую, — подтвердил Остензон. — А знаешь что? Зови его сюда. Ты же с ним вроде в знакомстве?

— Это он всё подхода ко мне ищет, — Крекшину идея показалась неприятной, но потом он ощутил укол любопытства — очень хотелось знать, где именно проштрафился Мерцлов. — Хорошо, — он щёлкнул пальцами, появился половой, Мерцлов сказал ему пару слов. Тот подобострастно кивнул и растворился в пространстве.

Через пару минут Мерцлов подошёл к столику, где заседали друзья, и плюхнулся на свободное место. По всему было видно, что господин депутат от национал-прогрессистов совершенно уничтожен.

— Эх, Ипполит Мокиевич, миленький! — не дожидаясь расспросов, закозлетонил он. — Вот и я, грешным делом, решился было на коммерческое предприятие… и что же? Полный афронт! Никто, никто даже не пожелал меня услышать! Даже Сумов!

«Ах, вот они, горностаи», — вспомнил Крекшин вешалку. «Значит, это он Сумова вызвал. Небось, договариваться пришлось, подходы искать. А ведь Иосиф Галактионович шутить не любит, и если что — дважды одного человека не слушает», — подумалось ему. «Значит, человек в своём прожекте до крайности дошёл», — ему сделалось даже жалко несчастного Мерцлова, задарма растратившего репутацию на какой-то там идее-фикс.

— А ведь верное дело, само в руки так и прёт! — гнул своё Мерцлов. — Вот она, наша вековечная российская косность! И н-не спорьте со м-мной… — он, не спросясь, ухватил графинчик, и захлебнул очищенной прямо из горла.

— Ведь это з-золотое дно! З-золотое! Я бумаги имею… — взгляд его сфокусировался на Крекшине и даже приобрёл осмысленность. — Вы слышали что-нибудь о масле сенека?

Господин Остензон чуть подался вперёд.

— Горное масло из Пенсильвании?

— Именно, именно! Я вижу, вы человек образованный, — зачастил Илья Григорьевич, — так вот, мне посчастливилось раскопать некоторые детали…

— Ну какие там детали, — Остензон пожал плечами, — мало ль было подобного в любой сакцесс-стори?

Историю «масла сенека» Лев Генрихович знал в качестве семейного предания — по американской линии. К этому делу был причастен ни кто иной, как знаменитый Джордж Биссел, чьи миллионы легли в основу финансовой империи Бисселов. Известная часть этих средств досталась госпоже Виржинии Биссел, ныне — Веры Остензон. Дотошный и любознательный Лев Генрихович хорошо разбирался в истории знаменитого семейства, столь значительно повлиявшего на историю САСШ («история Бисселов — полная энциклопедия американского businnes’а», — так выразился на сей счёт Лев Генрихович в интервью «Ведомостям»), и помнил множество любопытных анекдотов.

— Классический пример пренебрежения экспертизой. Горное масло сенека, названное по имени вождя племени сенека, было найдено в американском штате Пенсильвания. Использовалось для лечения водянки и зубной боли. В 1854 году Джордж Биссел пытался наладить его добычу, с целью внедрить в качестве средства освещения, заместо угольного газа. Идея была неплохой… хотя и несвоевременной. На подходе была электролампочка Эдисона-Свана. Но тогда об этом не знали. Компания могла бы иметь временный успех… Но убедить инвесторов оказалось непросто. Биссел решил обратиться к науке, и заказал профессору Саллиману из Йельского университета экспертное заключение по перспективам использования масла сенека. Саллиман был очень уважаемый человек, ему поверили бы. Он подготовил заключение, но затребовал за него хорошие деньги. Пятьсот долларов, насколько я помню.

— Пятьсот двадцать шесть д-долларов точно, — невежливо перебил Мерцлов, и снова потянулся к графинчику. Крекшин заметил, что рука журналиста и литератора на вольных хлебах заметно дрожит. «Кур воровал» — почему-то вспомнилась купцу деревенская поговорка.

— Да, верно. По тем временам — целое состояние. Биссел денег не заплатил, и профессор тайно передал свои документы какому-то знакомому, а сам уехал на Юг. Его так и не нашли. Инвесторы были разочарованы. Бисселу пришлось прикрыть дело… то есть, попросту говоря, скрыться с остатками денег. Каковые он вложил их в Электрическую компанию Биссела, — продолжал Остензон, — дальнейшее вы все знаете. Потом какие-то люди пытались возобновить добычу масла, но к тому времени вся осветительная индустрия перешла к электрическим компаниям… Собственно, всё. Не вижу, в чём здесь может быть современный интерес. Для истории разве что…

— Я ввввас уммммоляю, — Мерцлов пренеприличнейшим образом присосался ко графинчику, так что Ипполит Мокиевич невольно поморщился, — у меня документы есть… Вот, извольте! — он полез куда-то во внутренние карманы жилета, закопался там, и, наконец, выудил пожелтевший от времени пухлый конверт с непогашенной североамериканской маркой в правом верхнем углу. — Это и есть отчёт профессора Саллимана. Приобрёл на Бостонском аукционе… Ч-читайте сами… чрезвычайно интересно… — Мерцлов вдруг неожиданно клюнул носом, и стало ясно, что он успел изрядно набраться.

Лев Генрихович Остензон аккуратно развернул бумагу, и стал тихо читать вслух по-английски.

«…Я полагаю, что промышленное применение масла сенека может иметь далеко идущие последствия. В частности, масло при перегонке легко разлагается на фракции, некоторые из которых могут быть использованы не только для яркого освещения, но и для других нужд — например, для смазки движущихся деталей в различных устройствах, в качестве замены угля в топках паровых машин, и в иных целях… Господа, мне представляется весьма вероятным, что ваша компания обладает таким сырьём, из которого при помощи простого и недорогостоящего процесса можно изготавливать весьма ценные продукты.»

— По н-некоторым данным, — язык Ильи Григорьевича слегка заплетался, но глаза были трезвые и отчаянные, — огромные запасы горного масла н-найдены в Британской Аравии. Там его называют н-нефтью… от арабского «нафта»…

— И что? — попытался изобразить интерес Крекшин. Остензон, однако, слушал со вниманием.

— Кажется, припоминаю… Горючая жидкость, очень дешёвая при добыче — она сама выходит из земли под давлением. Англичане пытались её использовать в топках, но это неудобно. Современная техника требует или чистое электричество, или спирт.

— Вот я и говорю! Из масла сенека можно получать н-нечто вроде спирта, — Мерцлов покачнулся на стуле, — п-процесс перегонки Саллимана… В-вот, — он опять зарылся в сюртуке, и, наконец, извлёк из потайного карманчика пробирку, положил на стол, после чего, свесив подбородок на грудь, тихо поник.

— Алкоголь и расстроенные нервы, — констатировал Остензон, — нельзя же так… А историйка интересная.

Он взял пробирку. На дне её виднелась прозрачная жидкость.

— Любопытно, любопытно… Эй, милейший! Огня!

Появился половой, услужливо щёлкнул серебряной электрозажигалкой.

— Нет, не так… — досадливо поморщился Лев Генрихович. — Принеси блюдце и свечу.

Всё затребованное тут же появилось, как по мановению ока.

Остензон, сопя, раскупорил пробирку и вылил немного содержимого на блюдце. По комнате пополз резкий, неприятный запах.

— Н-да, спирт, по крайней мере, на нюх привычней… Посмотрим, — «акула» наклонил свечу над блюдцем, и тут же отпрянул — хлопнуло прозрачное пламя, вздулось над столом шаром, и через короткое время опало.

Лев Генрихович тщательно осмотрел блюдце. Потрогал пальцем.

— Ни малейшей копоти, — заключил он. — Очень интересно.

Мерцлов подрёмывал, свесив голову на грудь. Похоже, нервическое напряжение его окончательно вымотало.

Крекшин опять ощутил то самое смутное беспокойство, которое так досаждало ему до начала разговора.

— Знаешь что, — решился он, наконец, — ты же знаешь, у меня есть нюх…

Остензон кивнул: нюх у Ипполита Мокиевича и в самом деле наблюдался.

— Так я что… Знаешь, вот я тебе скажу. Денег на этом сделать можно. Очень хорошие деньги, чую. Но… не нравится мне это дело. Вот не нравится, и всё тут.

Лев Генрихович, откинувшись на стуле, рассмеялся, показав меленькие белые зубы. «Действительно акула», — подумалось Крекшину, «этот своего не упустит».

— Чудак ты, Крекшин! Неужели я буду иметь дело с этим прохвостом, когда он нам всё сам же и сдал? Да ни копейки я ему не дам, сам займусь… Кстати: давай вложимся вместе в предварительное исследование. Если масло сенека можно перегнать до чего-то вроде керосина или спирта, может случиться неплохой барыш…

Крекшин почти не слушал. Он физически ощущал непонятную тяжесть, нависшую над головой. Очень далеко — за гранью человеческого слуха — что-то ревело и грохотало. Лязгали гусеницы, тоненько пели моторы бомбовозов. Земля дыбилась и стонала от взрывов, и дым заволакивал мир. А из аравийских песков всё новыми и новыми фонтанами взлетала к небу чёрная Кровь Войны.

— Не буду участвовать, — набычился Крекшин. — Не знаю почему. Богородица не велит, вот.

Илья Григорьевич Мерцлов неожиданно поднял мутные глаза на собеседников.

— В-вы ещё… того… пож-жалеете, — сказал он, прежде чем окончательно отключиться от действительности.

— Экий он хлипкий… — Остензон с брезгливостью посмотрел на журналиста и литератора. — Ладно, ты как хочешь, — обратился он к купцу, — а я попробую. Попытка — не пытка. В конце концов, — добавил он задумчиво, — я ничем не рискую.

Наваждение

15 июня 2023 г. Соединённые Штаты Америки. Вашингтон. Белый Дом.

— Это капитуляция, — констатировал Президент.

— Да. Полная капитуляция, — с ноткой растерянности в голосе подтвердил Викли, рассматривая бумаги. — Интересно, почему они на это пошли? — он покосился на дверь, несколько минут назад закрывшуюся за китайской делегацией,

— Честно говоря, сам не возьму в толк… Прежде всего, это успех американской дипломатии, разве не так?

— Ну, не только по этой линии. И даже не столько, — заметил Викли.

Президент посмотрел на разложенную на столе карту Китая.

— Да, мы давили на них всем весом. Авианосцы всё-таки оказались не лишними.

— И боевые спутники. И торговая блокада. И поддержка общественного мнения. И китайские диссиденты, не забывайте о них…

— Это точно. Чьи права мы защищали бы в противном случае?

— Они нам очень помогли. Особенно этот… Ли Ли-сянь. Между нами говоря, он…

— Он сукин сын. Но это наш сукин сын. И он нам очень помог. Надо будет сделать его президентом в каком-нибудь китайском государстве.

— Он уже президент. Правда, временный. В Маньчжу.

— Это где?

— Джим, теперь нам всем придётся заучить наизусть все эти названия. Демократическая республика Хань. Танская Конфедерация. Маньчжу. Республика Гонконг. Республика Южный Тибет. Королевство Лха — Северный Тибет. Государство Южная Монголия…

— Какой ужас.

— Ну да, ужас. Шестнадцать суверенных государств на территории бывшей Китайской Народной Республики. В принципе, я не исключаю возможности дальнейшего дробления. Территориальные конфликты заложены в саму конструкцию, если можно так выразиться.

— То есть, если они будут плохо себя вести, мы разрежем этих ребят на много-много кусочков.

— Примерно так.

— И оккупационный режим. Вот это мне по-настоящему нравится.

— Ну-у, формально говоря, это международные миротворческие силы…

— Ничего международного в этом мире не осталось, — усмехнулся Президент. — Мы раздавили дракона. Теперь весь мир управляется отсюда. Вашингтон, федеральный округ Колумбия.

Президент посмотрел в зеркало, насупил брови, скорчил свирепую рожу. Потом рассмеялся.

— Бен, а ведь теперь придётся раздать чёртову уйму правительственных наград. Так что жду толстенной пачки представлений.

— За этим дело не станет, — недовольно сказал Викли. — Очередная бумажная буря. Из одного МИДа придёт столько, что ты не успеешь их все подписать до окончания своего срока. Придётся идти на второй.

— Ничего, они это заслужили, — Президент опять насупил брови. — Или не заслужили, всё равно. Я утвержу всё. Всё равно в ближайшие сто лет ни у кого не будет повода кого-нибудь за что-нибудь награждать… А помнишь, как этот жёлтый парень, доктор Юн, подписывал договор? Я думал, он будет локти кусать. А он…

— Для них очень важно сохранить лицо в любой ситуации…

— Лицо? Ха! — Президент хлопнул в ладоши. — Дружище, лицо теперь есть только у Америки. У всех остальных есть задницы. Зад-ни-цы. Господи, я дожил до этого дня!.. Бен, старина, я не могу поверить — мы их уделали! Мы надрали задницы всему миру! — он осёкся. — Извини, друг, это, кажется, та дрянь, которую мне вкололи…

— Это наша последняя разработка, — обиженно заметил Викли. — Нейроцеретелин-кварто. Десять минут назад твой интеллект был примерно равен эйнштейновскому… сейчас соображу, сколько это единиц…

— Не надо, — поморщился Президент.

— Мы же рассчитывали на серьёзные переговоры, — извиняющимся тоном сказал Бен. — Которые могли бы потребовать…

— …известного напряжения ума, — закончил за него Президент. — Да ничего, всё нормально. Просто сейчас у меня такое чувство, как будто мне только что сделали лоботомию.

— Это всегда так, — успокоил его Викли. — Нейротрансмиттеры шалят. Память-то нормально работает?

— Да как сказать… Всё как в дымке, — Президент вздохнул. — Я ведь не очень-то башковитый парень, да-а? — он опять скорчил физию, на этот раз жалостливую. — Бен, ты был когда-нибудь на кукурузном поле ночью?

Викли покачал головой.

— Ну конечно. Ты ведь, наверное, родился прямо в канцелярии. С дипломом в руке.

— Примерно так, — легко согласился Викли.

— Ну вот… Ты, дружище — канцелярская крыса. А я вот провёл молодость на ферме. Знаешь, как шелестит кукуруза? Это… это такой тихий, изматывающий звук, от которого невозможно убежать. Он везде, понимаешь? Везде. Зажимать уши бесполезно. И ты бежишь, бежишь, бежишь по полю, а она шелестит, шелестит у тебя в голове… Знаешь что? Теперь мы бросим все силы на медицину. Я так думаю, что американцы не должны умирать. Ну, или хотя бы, не должны умирать так, как все остальные. Американцы должны жить дольше и лучше, чем сейчас. Ты меня понимаешь? Дадим на это пятьсот… нет, семьсот миллиардов. Мы это потянем?

— Давайте поговорим об этом потом, — мягко сказал Викли.

— Мы теперь боги, Викли. Мы всегда были богами, а теперь мы ими стали на самом деле. Кто управляет миром, тот уже не человек. Он выше… — Президент откинулся в кресле. — Мне бы тоника. Или чего покрепче. Мне можно?

— В принципе, нет, — ухмыльнулся Бен. — Алкоголь после приёма нейростимуляторов — это категорически запрещено. Но ведь ты мне этого потом никогда не простишь, не так ли?

— Я тебя очень люблю, Бен, — Президент широко улыбнулся. — «Четыре розы». На два пальца, и со льдом.

— Нет бы перейти, наконец, на какое-нибудь приличное пойло, — проворчал Бенджамин Викли, пряча улыбку. — В конце концов, существует коньяк.

— Вот ты его и пей, — Президент попытался сфокусировать взгляд на карте, но быстро оставил эти попытки. — Где мой виски?

— Ли принесёт. Если мы очень-очень её попросим, конечно. И коньяк тоже, ладно?

— Хм-м-м… Погоди-ка… Ты сказал, что, если мы попросим… попросим… На что ты намекаешь? Она нас слышит? То есть она нас слушает?

— Надеюсь, что так, Джим. Национальная безопасность требует…

— А мне сдаётся, что она просто упивается ощущением власти над мужчинами. Как типичная…

— Эй, эй! Она и в самом деле нас слушает, Джим! Не выдавай наших маленьких секретов, а то она оставит нас без выпивки.

Президент потёр лоб.

— Чёртовы ваши снадобья… Не могу сосредоточиться.

Дверь открылась, и вошла Моррисон с накрытым подносом.

— Летиция! — Президент подмигнул. — Ну, что у нас там?

— Как обычно, — Ли ловким движением сдёрнула салфетку.

— Вот это я понимаю, сервис, — Президент протянул руку к своему стакану.

В это время зазвонил красный телефон.

* * *

— Итак, вы обладали важнейшей информацией, которую от меня сознательно скрывали, — Джим Сенд, Президент Соединённых Штатов Америки, расхаживал по кабинету, заложив руки за спину, и пытался собраться с мыслями. — Оказывается, у нас есть противники посильнее китайцев? И они способны звонить мне по закрытой линии? А я об этом ничего не знаю? Господи, что я тогда вообще здесь делаю?

— Успокойся, Джим, — Моррисон хладнокровно просматривала документы. — Есть вещи, которые совершенно незачем знать человеку, пришедшему в Белый Дом на четыре года. Бен, объясни ты ему…

— Мы знали об их существовании, — неохотно признал Бен. — Но совершенно не предполагали, что они проявятся именно сейчас. Нужно будет проконсультироваться с англичанами. Они знают об этих существах больше всех. Кроме русских, конечно. Но русские ничего не расскажут.

— Кто они?

— Чужие, — ответила Моррисон, — Просто чужие.

— Пришельцы? Они с другой планеты? — спросил Президент.

— Нет. Они живут здесь, на Земле. Давно. Очень давно. Кажется, они древнее, чем люди. Я точно не знаю. Бен, вызови британского премьера…

— Уже. Я сделал это сразу, как только…

Зазвонил белый телефон.

Президент снял трубку.

— Да? Привет, Арчи. Мы только что приняли капитуляцию китайцев… Ты уже знаешь? Уволю к чёрту весь аппарат. Проклятый британский шпионаж, не могу поверить, что он ещё жив… Но, Арчи, я не о том. У нас тут возникла очень странная проблема. Представляешь себе, по красному телефону позвонили… Да, это защищённая линия. Её установили ещё в прошлом веке, во времена «холодной войны». Да, для русских. Потом для китайцев. И вот, представь себе… Что? Что? Ты опять в курсе? Дать тебе пять минут? Да, я слушаю тебя внимательно.

Президент ходил по кабинету, прижимая трубку к уху, и время от времени пытался что-то сказать. В конце концов он положил её обратно на аппарат.

— Ну, знаете… Я ничего не понимаю.

— И что же он сказал? — мурлыкнула Моррисон, продолжая просматривать бумаги. — Наверное, какую-нибудь гадость?

— Они же наши союзники… Они же наши союзники… — бормотал Президент, пытаясь прийти в себя. — На что они рассчитывают?

— Значит, они всё-таки испугались. Я всегда говорила, что британцы стали слишком осторожны, — заметила Летиция. — Что он сказал?

— Что он нам сочувствует, но ничем не может помочь. И что нам придётся сражаться с бесами, полагаясь на нашу мощь, — выдавил из себя Президент. — Что, это и в самом деле…

— Ну да. Христианские народы обычно называют этих существ бесами. Или чертями. Или дьяволами, если угодно, — пояснил Викли. — В любом случае, англичане в этом деле нам не союзники. Впрочем, теперь никаких союзников у нас не будет вообще…

— Что значит не будет? Кто тут управляет миром, чёрт подери? — Президент оскалил зубы.

— То-то и оно, что мы, — вздохнула Летиция. — То-то и оно.

* * *

Посетитель выглядел вполне благообразно. Если бы не короткие рожки на бритой голове, а также то, что он минуту назад возник из воздуха прямо в кабинете, его можно было бы принять за человека.

— Оех, Князь Воздуха, — представился он, не протягивая руки. — Очень, очень приятно. — Заранее простите мне мою возможную неловкость, я уже четыреста лет не был… в свете дня, если можно так выразиться… — он улыбнулся, показав длинные жёлтые клыки. — Но теперь, надеюсь, я буду здесь бывать чаще. Гораздо, гораздо чаще.

Оех, не дожидаясь приглашения, расположился в гостевом кресле, достал сигару. Щёлкнул пальцами. Посыпались искры. Кончик сигары задымился. Гость с видимым наслаждением сделал пару затяжек, потом опять щёлкнул пальцами. Сигара исчезла вместе с дымом.

— Не будем терять времени, господа. Насколько я понимаю, я имею честь беседовать с Джимом Сендом, Президентом Соединённых Штатов Америки. А это ваши подручные…

— Мои коллеги, — Президент нахмурился.

— Хорошо, пусть будут коллеги, — посетитель не был расположен к спорам по пустякам. — Ну, а я представляю Ад.

— Что? — Президент мотнул головой.

— Ад. Hell, — любезно повторил посетитель. — Ах да, у вас это слово, кажется, считается бранным. Мы не в обиде…

— И что вы нам принесли? — заставил себя улыбнуться Президент.

— Войну, разумеется, — пожал плечами Оех.

В комнате повисло молчание.

— Пусть так, — Президент уже взял себя в руки, — но является ли это решение достаточно продуманным? Мы готовы к переговорам по любым вопросам…

— О, — собеседник вежливо улыбнулся, — ничего личного. У нас нет никаких претензий к вашей стране. Вы нам, собственно, не нужны. Просто условия нашего существования таковы, что… но вы, кажется, не в курсе ситуации. В таком случае, объяснимся. По-вашему, кто мы?

— Мы знаем о вас немного, — вмешался Бен, — но достаточно. Вы — иная раса, враждебно настроенная по отношению к людям. Кажется, вы древнее нас. Место вашего обитания нам точно неизвестно. Большинство народов, сталкивавшихся с вами, считают, что вы живёте под землёй. Видимо, это какое-то иное пространство…

— Ну да, — посетитель чуть шевельнулся, устраиваясь в кресле поудобнее. — Просто при переходе в субизмерение у людей возникает чувство падения в пропасть… Ну и к тому же у нас не очень-то уютно, — откровенно признал гость.

— За что вы так ненавидите людей? — неожиданно спросила Летиция.

— Ненавидим? Слишком сильное слово. Мы не испытываем ненависти ни к кому. Просто выполняем свою работу. Вот и всё.

— А почему… — Бен открыл было рот, но осёкся: Оех неожиданно повернулся, и выпустил в его сторону струю горького серного дыма. — Помолчите, я же сказал, что всё объясню… — В кабинете резко запахло тухлыми яйцами. Оех поморщился, и, щёлкнув пальцами, убрал запах.

— Вы сбили меня с мысли… Так вот, с самого начала. Очень давно, около десяти миллионов лет назад, в космосе шла война между несколькими расами. Призом служила перспектива господства в Галактике. Солнечная система, и особенно Земля, была… как бы это сказать… стратегически важным пунктом. За него отчаянно сражались две расы. Но в войне участвовала ещё и третья, которая нас и сделала. Мы были предназначены для…

— Вы… были сделаны? — вырывалось у Моррисон.

— Ну да, разумеется. Что стоит великой галактической расе создать существ, приспособленных для выполнения определённой задачи? Так вот, мы предназначены для того, чтобы вести партизанскую войну. Во время боевых действий на поверхности планеты мы должны были сидеть в одном из субизмерений пространства, сидеть тихо и смирно, предоставляя противникам уничтожать друг друга. Но как только один из противников получает решающий перевес — тут-то мы и вступаем в дело. Простая схема, конечно, но все работающие схемы просты, не так ли?

— И что же было дальше? — поинтересовалась Моррисон.

— Точно неизвестно. Похоже, война кончилась плохо для всех… Во всяком случае, последний раз мы воевали с галактами ещё в ледниковый период. Довольно успешно, кстати… Правда, кое-что попортили. Раскололись тектонические плиты, ну и земная ось перевернулась, ну и ещё кое-что по мелочи. В общем, наделали шуму. После этого проход между измерениями закрылся. Очень, очень надолго. Похоже, его запечатали извне. И мы просидели у себя в аду миллионы лет. Пока на Земле не появились люди, и не начали воевать друг с другом. Тогда нас выпустили…

— Кто выпустил? — наконец, задал свой вопрос Президент.

— Ах да. Я же не объяснил самого главного. Наши создатели предусмотрели ту возможность, что нам не захочется исполнять их волю. В конце концов, мы разумные существа, а разумному существу свойственно лгать, предавать, и не подчиняться своим хозяевам… Поэтому они создали особого рода механизм, находящийся между измерениями. Люди называют его «Врата Ада». Или «Адская Пасть», что точнее. Она, собственно, и определяет, когда нас выпускать в ваш мир, а когда нет. Важно то, что эта штука наделена некоторым подобием разума, хотя и очень-очень ограниченным. Это тупой цербер. Тупой и неумолимый. Modus operandi у неё очень простой: пока на Земле идёт борьба между приблизительно равными по силе противниками, она закрыта. Но когда кто-нибудь получает решающее преимущество — вот тут-то она и открывается. То есть субизмерения соприкасаются, и мы получаем возможность погулять по матушке-земле. Мы уничтожаем противника, после чего пасть как бы всасывает нас всех назад, в обычное место нашего обитания… В ад, то есть. Опять же, простенькая схема, но действенная.

— Но при чём тут мы? — опять спросил Президент. — Мы не участвовали в ваших войнах, и даже не знаем о них. Почему же вы хотите на нас напасть?

— Видите ли, адской пасти совершенно безразлично, что за противники воюют на поверхности планеты. Что галактические расы, что человеческие племена. Она смотрит на то, идёт ли на Земле война, и есть ли в ней глобальный победитель. Или хотя бы единственный кандидат на эту роль. И когда какой-нибудь очередной царёк готовится сесть на трон Владыки Мира… вот тут-то и появляемся мы.

— Но ведь вы знаете, что ваша война давно кончилась. Почему бы вам не оставить нас в покое?

— А почему мы должны оставлять вас в покое? В конце концов, война — это единственная возможность хоть немного побегать по поверхности. Если бы вы хоть пару минут провели у нас в аду, вам стало бы это понятнее… Между прочим, некоторые люди имели это удовольствие. Те немногие, кому посчастливилось вернуться, оставили впечатляющие рассказы, на них основана вся ваша мифология ада… Наше субизмерение очень плохо оборудовано для жизни.

— В таком случае, почему бы вам не выйти на поверхность и остаться здесь? Мы могли бы сосуществовать в мире…

— Адская Пасть, — вздохнул Оех, — очень тупой цербер. Она выпускает нас сюда только ради войны, для войны, и в интересах войны. И если мы сложим оружие, она просто всосёт нас обратно, и закроется. Навсегда. Впрочем, мы не сложим оружия. Особенно сейчас.

— А раньше?

— Ах, раньше… На протяжении человеческой истории пасть открывалась множество раз. Как правило, это происходило, когда на Земле появлялась мировая империя, имеющая решающий перевес над всем остальным миром. Впервые на вашей памяти это было в Атлантиде… кстати, они очень хорошо воевали, и нам в конце концов пришлось просто потопить континент. Очень жаль. Мы стараемся не вредить биосфере планеты. Это не в наших интересах, в конце концов. Потом было много всего, сейчас и не упомнишь… С Римом вышла неприятная история. Мы с Ганнибалом… кстати, наша обычная тактика — смешиваться с войсками одного из противников, как правило — слабейшего… да, так вот, мы почти что раздавили его, и в этот момент проклятые этрусские жрецы сумели-таки закрыть Пасть! И держали её закрытой веками, пока, наконец, мы не вырвались при Атилле… Помните слово «вандалы»? Это были мы. Как, впрочем, и «татары», прикончившие Киевскую Русь, на радость Европе. Русские, кстати, всё поняли правильно: слово «татары» происходит от слова «тартар», ад. Татар считали чертями. И вполне справедливо. А вот арабы до сих пор с гордостью носят имя, которое носили мы, когда разрушали Персию и Византию… славное было времечко…

— Подождите. Вы хотите сказать, что эту вашу Пасть можно закрыть? Закрыть отсюда? — перебил Президент.

— Ну да. Это было предусмотрено нашими создателями в качестве меры безопасности. Правда, это не можем сделать мы сами. Мы полностью подчинены Пасти, как это ни печально… Зато это могут сделать люди. Нужно совершить ряд символических действий, довольно сложных. В человеческой мифологии есть представление об ангелах, научивших людей магии. Видимо, это были остатки галактов, знавших о нашем существовании. Вообще, земная магия основана на манипуляциях с Пастью. Одно время люди даже научились её приоткрывать. Ненамного, правда. На ползуба, если можно так выразиться. Несколько наших, как правило, просачивалось в щель… Вы называли это «вызыванием духов». Обычно у нас просили помочь прикончить соседа, или хотя бы попортить ему здоровье. Ну, мы всегда были готовы оказать такую услугу. В конце концов, цель нашего существования — вредить сильнейшему…

Гость откинулся в кресле, затягиваясь.

— В последние несколько столетий Земля была избавлена от нашего присутствия. Так уж сложилось, что в мире не осталось ни одного сколько-нибудь явного гегемона. Все воевали со всеми, и приблизительно на равных. И Пасть оставалась закрытой. А ведь несчастные немцы во время вашей второй мировой пытались нас выпустить… Увы, магию вы растеряли. А двухполюсная мировая система не оставляла нам никаких шансов выйти к вам естественным образом. Потом вы победили Советы, и мы уже потирали руки от нетерпения, но возникли арабы, а потом китайская угроза… Однако, теперь всё обстоит просто прекрасно. Вы уничтожили своего последнего врага, и Пасть, наконец, отреагировала на этот факт. То есть открылась полностью. Весь Ад стоит в очереди на выход… И вот теперь мы подходим к теме моего сегодняшнего визита. Вы, наверное, понимаете, чего мы хотим?

— Чтобы мы сдались? — Президент буквально выплюнул последнее слово.

— Как вы невнимательны… Мы намерены воевать с вами как можно дольше. Разумеется, воевать честно: Пасть, к сожалению, не прощает халтуры. Но мы должны беречь планету — разумеется, в рамках возможного. Поэтому галактическое оружие мы имеем право применять только в самом крайнем случае. В принципе, наш обычный способ — это использование оружия противника. Причём того, которое он применяет актуально, а не того, которое лежит у него на складах. Вы меня понимаете?

Президент помотал головой.

— Вижу, что нет. Хорошо, давайте по-другому. У нас с вами есть общий интерес. Вы ведь не хотите стать последним президентом Соединённых Штатов? Наверное, нет. Значит, военные действия не должны быть слишком интенсивными. А это зависит не только от нас, но и от вас. Если вы удержитесь от немедленной эскалации конфликта. Давайте постреливать друг в друга из автоматов, в крайнем случае — из гранатомётов. Разумеется, нам вы никакого ущерба не нанесёте в любом случае, а у нас будет повод удержаться от…

Зазвонил красный телефон.

Президент почти инстинктивно потянулся к трубке, и тут Оех неожиданно ударил его по руке.

— Не трогать! Это не ваше дело!

Он по-хозяйски схватил трубку, поднёс к уху.

— Это вы? Как это? Это невозможно — соглашение уже заключено… Вы не можете! Вы поплатитесь за это, вы очень дорого заплатите… Нет! Не смейте! Я требую…

Князь Воздуха обессилено уронил трубку на рычаг, и обвёл взглядом кабинет. Президент невольно отпрянул: такая нечеловеческая злоба была написана на исказившемся лице демона.

— Вы дорого заплатите за это, ничтожные людишки… — выдавил он из себя, и исчез.

В комнате повисло облако серного дыма.

— Ну и как это надо понимать? — пробормотал Викли.

— Мне кажется… — начала было Моррисон, но тут красный телефон зазвонил снова.

— Джим, мне кажется, на этот раз ты можешь взять трубку! — улыбнулась Летиция. — Это уж точно тебя. И я даже знаю, кто это.

* * *

— Мы готовы выдать вам тело преступника в любой момент, как вы того пожелаете, — почтительно склонив голову, говорил доктор Юй Юн-лян, вице-президент Танской Конфедерации, — к сожалению, он успел умереть раньше, чем мы смогли его арестовать, — добавил он. — Я уверен, вы можете опознать его. Ваши научные методы так совершенны…

— Значит, только тело. Ну и хорошо, — подумав, сказал Президент. — Мне никогда не нравился этот тип. Хотя, почему он не бежал? Если вы утверждаете, что он чёрный маг, он мог бы пройти сквозь стену, или что-то в этом роде? Почему ему не помогли эти плохие парни из преисподней?

Доктор Юй позволил себе вежливо улыбнуться.

— Демоны не спасают неудачливых магов. Утащить его к себе они, возможно, не отказались бы, но сейчас Пасть закрыта. Надеюсь, навсегда.

— Как ему удалось её открыть? — поинтересовалась госпожа Моррисон. — И может ли это сделать кто-нибудь ещё?

— Не беспокойтесь об этом, — махнул рукой доктор Юй. — Ли Ли-сянь был последним, у кого это получилось. Его семья всегда интересовалась чёрной магией, и преуспела в некоторых запретных искусствах. Но открыть Пасть может только правитель, а в его роду никогда не было людей выше начальника уезда… Напрасно его сделали президентом Маньчжу.

— Временным президентом. До проведения демократических выборов, — Президент поймал себя на том, что оправдывается.

— Это неважно. Он был верховным правителем, и тем самым получил право заключать договоры с Пастью, — объяснил доктор Юй.

— Какие договоры? — подал голос Викли. — Насколько мы поняли…

— Не доверяйте демонам, — перебил его Юй, на минуту забыв о вежливости, — это чрезвычайно лживые существа. Хотя, кое-что было правдой. Насколько нам известно, они действительно созданы внеземной расой для ведения военных действий. И они действительно подчиняются разуму, именуемому Пастью. Важны мотивы…

— Чьи мотивы? — переспросил Президент.

— Надо было вколоть ему нейростимуляторы, — прошептал Викли Летиции. — Он туго соображает.

— Мотивы их создателей, — любезно пояснил доктор Юй. — У нас есть пословица: обезьяна наблюдает с горы за сражением тигра и дракона. Слабому нет смысла участвовать в сражении сильных. Зато он может воспользоваться открывающимися выгодами. Когда галактические расы сражаются за господство над пространством, весьма разумно занять нейтральную позицию, оказывая услуги всем желающим. В той войне Земля была важным стратегическим пунктом. Изначально она принадлежала древнему народу, который не захотел участвовать в космической войне, потому что не видел в ней смысла. И он оставил Землю соперникам. Но предварительно создав демонов — и Пасть, которая их выпускала или всасывала обратно. Разумеется, за плату.

— За плату? То есть это наёмники?

— Ну да. Ад — это коммерческое предприятие. Пасть берёт плату за услуги демонов, а те сражаются на той стороне, которая даст больше. Плата принимается тем, что наиболее ценят все живые существа…

— И что же это? — Президент покосился на своих помощников.

— Кажется, я поняла, — осторожно сказала Моррисон. — Но разве этим можно расплатиться? Или всё-таки можно? В таком случае на что рассчитывал Ли Ли-сянь?

— Я ничего не понимаю, — недовольно сказал Президент.

— Имеется в виду жизнь, — пояснил доктор Юй. — Точнее, жизненная энергия существ. Мы, китайцы, называем её «ци», вы, европейцы — «душой». Это единственная валюта, которая имеет хождение в Галактике. Но существуют галактические законы, и они мало отличаются от земных. Например, убийство, в том числе и с целью получения жизненной энергии, карается смертью. Даже убийство врага на войне не может быть использовано для получения жизненной энергии: жизнь убитых принадлежит той стороне, на которой они воевали. Единственный легальный способ получения этой энергии — оформление договора согласно законам, принятым в галактическом сообществе. При этом правитель, например, в некоторых случаях имеет право расплатиться жизнью подданных. Этим и воспользовалась та раса, что создала демонов. С Пастью можно подписать контракт. Минимальной ставкой является жизнь самого мага — это случай так называемой «продажи души». Но, конечно, лучше расплачиваться чужими жизнями, чем своей. И чем их больше, тем на больший объём услуг можно рассчитывать. Правда, демоны мало что умеют, разве что воевать. Но на эту работу всегда есть спрос.

— А что, галактические законы действую на Земле? — недовольно спросил Викли.

— Разумеется, — улыбнулся доктор Юй. — Земля — часть Галактики, и на неё распространяется галактическое право. Незнание законов не освобождает от их выполнения. Разумеется, мелкие разборки между населяющими планету дикарями мало беспокоят высоких господ, правящих в Галактике. К тому же мы пока не способны серьёзно нарушить эти законы: в основном, они касаются того, чего мы пока не умеем делать. Например, присваивать чужую жизнь. Но как только люди станут сильнее, им придётся столкнуться с галактическим правом…

— Но всё-таки, почему Ли Ли-сянь пошёл на это? Всё-таки он был диссидентом, и разделял наши идеалы, — недоумённо спросил Президент. — Да, он был несимпатичным парнем, но на китайского националиста он был совсем не похож.

— В том-то всё и дело, — вздохнул Юй. — Он искренне верил в преимущества американского строя и образа жизни. Он считал вас непобедимыми. А поэтому думал, что единственным способом восстановления могущества Китая является сделка с демонами. Жизнь двухсот миллионов китайцев показалась ему приемлемой ценой за разрушение Америки. Какая глупость, — сокрушённо добавил он. — Вообще, сделки с демонами никогда не приносили пользы. Пасть всегда требовала слишком много жизней. Что пользы в гибели твоего врага, если ты истощаешь собственный народ? В Карфагене это поняли слишком поздно, — добавил он.

— В Карфагене? Кажется, Оех что-то говорил об этрусских жрецах…

— Которые закрыли Пасть какой-то своей магией? Да, вы мне это рассказывали. Очень забавно. На самом деле карфагеняне отказались проводить последнее, самое грандиозное, жертвоприношение, которого потребовали демоны за уничтожение Рима. Они решили, что обойдутся своими силами, и расторгли контракт. За что и поплатились: демоны не прощают обмана. Хорошо, что мы успели вовремя остановить Ли Ли-сяня.

— Я не понимаю только одного: что ему было нужно от нас? — подала голос Моррисон. — Почему бы им просто не напасть на Америку? Если они столь могущественны, как вы говорите, это было в их силах.

— Мне не хотелось бы касаться этого вопроса, — замялся доктор Юй, — но если вы настаиваете… Демон приходил, чтобы прощупать почву для соглашения. Он ведь предлагал вам затянуть войну?

— Да, — подтвердил Президент. — Он говорил, что…

— Неважно, что он говорил. Видите ли, если бы военные действия пошли слишком интенсивно, Америка была бы разгромлена года за два. Тогда всё, на что могла бы рассчитывать Пасть — это на те двести миллионов жизней, которые пообещал ей Ли Ли-сянь. И то не было бы уверенности, что он сможет заплатить. Мао, например, так и не расплатился за победу над японцами, в отличие от Сталина… но это всё в прошлом. Так или иначе, почему бы им не договориться с вами?

— Никогда, — твёрдо сказал Президент.

— Вот именно, — обрадовался доктор Юй, — вы лично никогда на это не пошли бы. Вы слишком прямой человек, — здесь он слегка поклонился. — Значит, войну надо было дотянуть до следующих выборов. На которых к власти придёт тот, кто ради победы готов на всё. Война выносит на поверхность политиков определённого типа… И тут уж демоны стали бы диктовать условия. Я даже не представляю себе, сколько жизней американцев они захотели бы получить… Много, очень много жизней. Но всё это в прошлом. Пасть закрыта. Вы получите тело Ли Ли-сяня завтра.

— Последний вопрос, доктор. Вы совершенно уверены, что он — последний, кто мог открыть Пасть? — забеспокоился Викли.

— Не последний, конечно. Но Пасть может открыть только правитель, имеющий право распоряжаться жизнью подданных. Вы поступили очень неразумно, когда выдали этому человеку диктаторские полномочия. Правда, ненадолго, до выборов. Вот он и не стал ждать.

— И мой последний вопрос, — заговорила Летиция. — Скажите честно, доктор… хотя я понимаю, что это бестактность с моей стороны, но всё же… Вы ему не сочувствуете?

— Кому? Ли Ли-сяню? — Юй неожиданно сморщился, как от кислого. — Он глупец. Он верил в мощь запада больше, чем в мудрость наших предков. Нет, нет, я ему не сочувствую.

— А в чём же состоит мудрость предков, доктор? Давайте начистоту: Китай побеждён и раздроблен, а мы правим миром. И мудрость ваших предков вам не очень-то помогла, да?

— Ну и что? Вы стремитесь к могуществу, а мы — к выживанию. Китай существовал ещё тогда, когда вас не было, и будет существовать, когда вас не будет. Многие обладали миром, но немногие сумели удержать то, чем обладали. Почему вы думаете, что с вами будет иначе? Да, сейчас вы сильны и едины, а Китай — слаб и раздроблен. Но мы, китайцы, останемся добрыми соседями, наши разногласия незначительны. Мы один народ, мы это хорошо помним. Зато нас больше никто не боится и никто не желает нам зла. Когда-нибудь раздробление кончится, и мы воссоединимся. Ни к чему торопить события, которые ещё не созрели.

— А что вы думаете о нас? На самом деле? — не отставала Моррисон.

Юй деликатно опустил глаза.

— Америка — великая страна, — наконец, нашёл он нужные слова. — Американцы — великий народ. Но мы опасаемся переразвития великого. Над теми, кто вознёсся слишком высоко, смыкаются воды. Извините, мне пора.

Доктор Юй встал, поклонился, и меленькими семенящими шажками проследовал к двери.

— Как ты думаешь, он сказал нам правду? — спросил Викли Летицию.

— Вряд ли мы это когда-нибудь узнаем, — отозвалась та. — Во всяком случае, непосредственная угроза миновала.

— А что этот парень говорил про развитие и какую-то воду? — некстати спросил Президент.

— Намёк на двадцать восьмую гексаграмму Книги Перемен, — ответил Викли. — Она называется «Переразвитие великого».

— И как ты держишь в голове столько всякой чуши, — проворчал Джим Сенд, — у меня от неё мозги из ушей лезут. Что такое гексаграмма?

— Такая китайская гадательная хреновина, — в тон шефу ответил Викли. — Там нарисованы чёрточки, а под ними — всякие слова. Афоризмы. В основном такие, что они приложимы к любой ситуации. Китайцы просто обожают эти штучки-дрючки.

— Перестань, Бен, — неожиданно резко прервала его Летиция. — Гексаграммы описывают состояния, в которые попадают сложные системы. Люди, народы, государства. Доктор Юй полагает, что мы находимся в состоянии, описываемом двадцать восьмой гексаграммой.

— Ну и что там написано? — спросил Президент.

— Ничего хорошего, — вздохнула Моррисон. — Особенно в конце. Мы попытаемся перейти вброд реку и потонем. Это такая метафора. Знать бы, к чему она.

— Впрочем, на наш век хватит, — закончил Викли. — Ну что теперь — подписывать наградные листы?

— Очень не хочется, — тяжело вздохнул Президент. — А что, кстати, если наградить этого доктора Юя? В конце концов, он решил нашу проблему, не так ли?

— Может, дадим ему Нобелевскую премию мира? — без тени иронии спросила Моррисон. — За выдающиеся усилия в деле установления демократии и мира во всём мире…

— За это лучше выпить, — подумав, ответил Президент. — Викли, ты как?

— Коньяк, — подумав, сказал Бен. — Только хороший коньяк.

Летиция встала, машинально оправила узкую юбку.

— А ведь они рассчитывают когда-нибудь вписаться, Джим. В галактическое сообщество.

— Кто? — не понял Президент.

— Китайцы, — Викли потеребил нижнюю губу.

— Ждут своего часа, значит, — Президент злобно оскалился. — Думают, они будут править миром, когда мы сдохнем. Ничего-ничего. Пока что мы тут главные, что бы они там о себе не мечтали. И мы можем устроить им много весёлых сюрпризов.

— А вдруг они в самом деле не стремятся к власти над миром? — тихо сказал Викли. — Хотя бы потому, что у этого мира уже есть хозяева?.. Впрочем, хватит на сегодня. Проблемы надо решать в порядке их возникновения. Это наш путь. Так что будем пока считать, что вся эта чёртова хрень — просто наваждение. Ладно, Джим, твоя взяла. Дай-ка я попробую это пойло. Чувствую, сейчас это будет самое то. За нашу победу, дамы и господа.

Первый помощник Президента Соединённых Штатов Америки неловким жестом ухватил тяжёлый стакан с виски. Зажмурившись, влил в себя содержимое.

— Дерьмо, — удовлетворённо констатировал он. — Как я и думал.

— Пожалуй, — сказал Президент, — при случае я приглашу этого доктора Юя на ферму. Пусть послушает, как шелестит кукуруза. Сдаётся мне, что ему понравится этот звук… Ну всё, мне надо идти, разбираться с наградными листами. Оставляю вас тут тет-а-тет. Береги честь, Ли. Бен — мужчина ого-го, да и ты тоже не промах… Шучу, шучу…

Он тяжело поднялся, и, шаркая ногами, поплёлся к выходу.

Лед

Хороший коммунист — мёртвый коммунист.

Популярный лозунг времён холодной войны

Россию надо подморозить.

Константин Леонтьев

2010 год. Москва. Бункер 00А154. Помещение А. «Саркофаг».

Сначала не было ничего — только ужас, ужас и холод. Когда ужас становился нестерпимым, он проваливался куда-то вниз, в белесый туман, туда, где нет ничего, и где — он знал это — и его самого не станет. Но пустота лопалась, и он снова оказывался в самом центре засасывающего ужаса, чтобы снова провалиться в ничто. Потом что-то изменилось. Что-то горячее поползло вверх — он не понимал, что и куда, но именно вверх. Ужас стал нестерпимым, он отчаянно цеплялся за небытие, но горячее упрямо поднималось, и неожиданно он почувствовал боль — сначала еле заметную, а потом она заполнила его целиком. Боль сжимала, давила, вминала его в какой-то страшный колодец, у которого не было верха, только низ, низ, и который становилась всё теснее, теснее, теснее, но откуда-то снизу его тянули за нить, приковывающую его к чему-то на самом дне колодца. Он знал, что достаточно порвать эту нить, и он станет свободен, но не мог: стены давили уже со всех сторон, как внутри сжимающегося кулака. И наконец этот кулак сжался — так, что внутри него что-то разорвалось и лопнуло, потом еще раз и еще раз, и он понял, что всё ещё жив.

Жив. Вокруг темно и тихо. Боль тоже ушла — хотя какой-то отдаленной частью сознания, всё еще находящейся там, в пустоте, он понимал, что на самом-то деле каждая жилка в его теле буквально разрывается на части.

— Ууу? — попытался он заговорить, но не услышал своего голоса. Однако в затылке что-то загудело, и ему почудилось какое-то неразборчивое бормотание где-то далеко-далеко. Бормотание приближалось, удалялось, и, наконец, перешло в ровное гудение, сквозь которое пробивался человеческий голос. Человек говорил по-русски, медленно, внятно, повторяя одно и то же. В памяти зашевелились какие-то слова. Кончить. Прекратить. Перестать.

— Прекратить, — хотел сказать он, но запнулся на первом слоге.

Что-то изменилось. Гудение стало ближе, и он, наконец, смог разобрать, что ему говорят.

В памяти, наконец, прояснилось. Он жив, и, значит, дело очень плохо. Либо его захватили враги, либо… либо еще хуже. Нет.

— Союз?

Это слово он, кажется, выговорил.

— Товарищ Сталин, Советского Союза больше нет, — ответил бесплотный голос, но он понял, что уже всё знает.

2010 год. Москва. Бункер 00А154, территория комплекса.

— Как ви меня нашли?

Сталин был всё еще очень плох. Несколько раз Богданов пытался прокачивать ему эритроцитную массу, чтобы поднять гемоглобин, но отмороженный организм не принимал чужую кровь. Впрочем, Богданов не знал, как ведут себя отморозки после стольких лет глубокого льда. Этого не знал вообще никто.

— Архив прадеда. Там были бумаги…

— Понятно. А пачему ви решили мэня отморозыть?

Вместо ответа правнук основателя Института Переливания Крови развел руками.

— Панимаю. Било интэрэсно, да?

— Давайте откровенно, товарищ Сталин. Я вообще-то симпатизирую коммунистическим убеждениям. Но вы же сами видите: идея оказалась ложной. Красивой, но ложной. Она довела страну до краха. До того страшного и стыдного состояния, в котором она находится сейчас. Но вы, кажется, откуда-то знаете…

— Да. Я бил мёртвим, но мёртвие — очэн информированные люди.

— Об этом, пожалуйста, поподробнее…

— Это трудно рассказать, нэ хочу, — поморщился Сталин. — Так в чем же ви обвиняете мэня?

— Нет, я всё понимаю. Многое было сделано не так, как вы хотели, а так, как требовала ситуация. Но… эти убийства? Тридцать седьмой год…

Сталин дернул щекой.

— Какие убийства? Ви имеете в виду пэрвую массовую заморозку?

Богданов резко обернулся.

— Так вы… не единственный?

— Я послэдний, кого положили в глубокий лёд. Я распорядился, чтобы мэня разбудили, только если Союзу будэт угрожать опасность…

— Да, я догадывался. Но что вы можете сделать? Один?

— Пачэму один? — старик в кресле криво усмехнулся. — У мэня есть товарищи. Харошие, провэрэнные люди. Их много. В разных мэстах.

— Товарищ… товарищ Сталин. Я должен вам сказать, что…

— Что ви этого нэ хотите. А скажитэ, господын Богданов, я вас спрашывал о том, чэго ви хотите и чего ви нэ хотите?

— Поймите своё положение, — поморщился Богданов. — Вы привыкли к власти. И вам кажется, что она у вас есть. Так вот, осознайте, что ее у вас нет. Вы не можете мне приказывать. Вообще-то, вы никто. Вы один. И вы останетесь единственным, кого…

Что-то загромыхало под дверью.

— Заходитэ, товарищ Ворошилов, — улыбнулся Сталин. — Заходитэ, у нас тут интэрэсная бэсэда.

* * *

— Ви приняли правильное рэшэние, господин Богданов, — заметил Сталин. — И ви будете работать на нас ни за страх, а за совест.

Богданов промолчал.

— Ви еще чем-то интэрэсуетэсь, господин Богданов? — опять спросил Сталин, чуть наклонив голову.

— Уже не очень интересуюсь. Просто хочу знать, кто запустил автоматику разморозки этих ваших проклятых могильников.

— У Саветской власти нэт сэкрэтов от трудящихся. Ну развэ что очэнь нэмного, — старик переложил трубку в левую руку. — А это савсэм малэнький сэкрэт. Товарищ Павел Флорэнский — очень, очень талантливый человэк. Он изобрел электроинтегратор. Ви называете это кампью… терь (тут Сталин запнулся). — Канечно, это бил очэнь простой кампьютерь. Но он работает. Есть мнэние, что товарища Флорэнского надо отмэтить. А ви как считаете, товарищ Ягода?

2010 год. Соловки. Подземный комплекс А404 «Интеллигенция», сектр «Евразийцы».

— Как вы себя чувствуете, Георгий Семенович?

— Хе-хе… Отвечу вам по-русски, Виталий Германович — как говно в проруби. Отвратительно. Но это, так сказать, телесным составом. Хе-хе… что касается душевного моего состояния…

— Понимаю.

— Ничего-то вы не понимаете, Виталий Германович! Вы, так сказать, офицер, белая кость, для вас идея важнее жизни. А я вот всегда интересовался вопросами жизни… Помнится, выпустил одну брошюрку… ну да я же вам рассказывал, еще тогда, в апреле семнадцатого. Хе-хе… Однако, никак не могу согреться. Знобит…

— Меня тоже знобит. Это пройдет.

— Ледок, ледок-то не пройдёт… это вы, батенька, обманывать себя изволите. Через этакую штуку пройти без ободранных бочков затруднительно…

— Все-таки это не настоящая смерть.

— Ничего-то вы, батенька, не поняли. Куда уж настоящее… А, вот и он. Здравствуйте, здравствуйте, драгоценнейший Евгений Степанович! С воскресеньицем вас! Так сказать, смертью смерть поправ…

— Давайте не будем кощунствовать хотя бы сейчас, Георгий Семенович. Вы знаете, мне это никогда не нравилось.

— Давайте не фарисействовать, Евгений Степанович! Я, кажется, не давал никакого повода…

— Ну вот, опять началось. Вы и на том свете лаяться будете?

— Так мы уже на нем побывали, дражайший…

— Давайте не будем профанировать то, что профанировать нельзя. С догматической точки зрения мы не были мертвы. Наши души находились подле тел и воспринимали реальность, хотя и пассивно. Это не более чем глубокий сон. Мы не Лазари, Георгий Семенович, и не надо смешивать рукотворное и нерукотворное. Именно здесь, именно сейчас, именно нам, как никогда, необходимо трезвое, я подчеркиваю, трезвое восприятие реальности такой, какая она есть, а не останавливаться на субъективных переживаниях, каковы бы они не были…

— Господа-товарищи! Эй! Есть врачи?

— Я врач. Что случилось?

— Кажется, перелом.

— Да, кости у нас у всех хрупкие. Иду-иду. Господа, отложим этот спор. Моя принципиальная позиция, впрочем, ясна.

— Врачи есть, спрашиваю?

— Иду, иду.

2010 год. Колыма. Подземный комплекс 9-Щ453.

— Товарищ полковник! — молоденький лейтенант чуть не плакал. — Каждый второй…

— Что ещё? В чем дело?

— То же самое, товарищ полковник!

— Они хоть живы?

— Живы, товарищ полковник… но… эта… ни соображают ни хера. Глаза стеклянные, во…

— Остановить разморозку сектора. Чернова ко мне.

— Есть! — лейтенант с синим лицом, в полуистлевшей форме, лихо козырнул и побежал по коридору.

Полковник склонился над картой комплекса и обвел красным карандашом еще один сектор.

Снизу донёсся дикий крик — это орал какой-то бедняга, — наверное, из восточного сектора. Полковник поморщился: раствора на всех не хватало, так что люди иногда просто сходили с ума от боли в отмороженных мышцах.

За железной дверью забухали сапоги.

— Товарищ полковник! Старший лейтенант Чернов по вашему приказанию прибыл!

— Вольно, лейтенант. Доложите обстановку.

— Разморозка личного состава лагеря идет по плану. По невыясненным причинам возникли трудности с восточными секторами. Много мертвых, еще больше полуотмороженных. Работы остановлены до вашего распоряжения.

— Вы их видели?

— Так точно, товарищ полковник.

— Давайте без формальностей. Как они?

— Если без формальностей, то хуёво, товарищ полковник, — молодцеватый Чернов, уже неделю как живой и потому похожий на человека, позволил себе едва заметно усмехнуться в усы. — Ну дурачки, одним словом. И глаза такие… знаете…

— Знаю. Скажи главное: они приказы понимают?

— Да, приказы выполняют. Рявкнешь по-нашему, они на раз всё делают, как на маневрах.

— Оружие держать в руках могут?

— Не зна… так точно, товарищ полковник. Легкое стрелковое оружие могут.

— В таком случае продолжить разморозку сектора.

— Но…

— Никаких но. В стране сам знаешь что творится. Контрреволюция. Нам понадобится каждый штык, каждый винт. Пришли мне Рыбина.

— Который штрафбатом командовал?

— Того самого. Справится Рыбин. А не справится…

— Так продолжать?

— Да. Ступай.

— Есть! — Чернов приложил руку к полинявшей фуражке и скрылся за дверью.

2010 год. Самара.

— С-сволочь, — обессиленно сказал Лысый, бросая в сторону окровавленную тряпку.

— Никак? — бородатый кавказец ухмыльнулся, но глаза остались серьезными и холодными.

— Ничего его не берет. Мы уж чего с ним только не делали…

— Зрачки смотрел, уродец? — кавказец уже не улыбался.

— Да. Боли не чувствует. Ему яйца калёными щипцами рвали, а ему хоть бы хны.

— Они все такие? Как ты думаешь, Лысый?

— Да нет вроде. Командуют-то ими, небось, нормальные. А эти зомби какие-то. Откуда они только взялись? И форма какая-то странная. Тряпки как будто хуй знает сколько в луже лежали. Не гнилые, а вот как бы…

— Хватит пиздить, — в комнату вошел Ханчик. Лысому достаточно было краем глаза глянуть на него, чтобы понять: дело действительно плохо.

— Так, братва, слушай сюда. Надо уёбывать.

— Ты чего? Мы ж весь город держали. Нас Масуд на такие бобы поставит, что…

— Ты не понял? За бугор надо уёбывать. В городе местные сбесились.

— Они ж всегда…

— Всегда. А когда эти появились, они с цепи сорвались. Набережную сейчас громят.

— Там же наши были.

— Их всех порезали.

— Эти, отморозки?

— Нет, местные бараны. Уходим, быстро.

В стекло ударила автоматная очередь.

2010 год. Москва. Кремль.

— Товарищ Сталин, это же все контра недобитая. Шлёпнуть в патоку, и все дела.

— Нэ тарапитэсь, товарищ Тухачевский. Послушаэм товарища Бухарина.

— Если вы уж предоставили мне слово, Иосиф Виссарионович, то я хотел бы предостеречь от поспешных решений. Пока у нас работает фактор внезапности. Никто ничего не понимает. Но нам нужна как минимум еще неделя, а за это время контра может организовать саботаж…

— Ви не чувствуете момента, товарищ Бухарин. Какой саботаж? Они ужэ всё что маглы разрюшили до нас. Ничэго нэ работает. Когда наши вошли в Самару, помните что било?

— Да, но…

— Это називается триумфальное шествие саветской власти. Как ви думаете, товарищ Каменев?

2032 год. Москва. Улица Маршала Конева. Ночь.

Серебристая «Победа» лихо тормознула у самой кромки тротуара. В салоне загорелся мягкий свет, потом тихо стукнула дверь, и из машины выпорхнула девушка. Не оглядываясь, она побежала по мостовой, по-конски цокая высокими каблучками.

Подбежав к стоявшему на тротуаре мужчине, она уткнулась в широкую мужскую грудь, и отчаянно, по-детски, разревелась.

— Дашка… Голова садовая… — он неуклюже гладил её по спине, вздрагивающей от рыданий. — Ну что тут поделаешь…

— Его отправля-я-я-я-я-ют… в Герма-а-а-а-нию… и он говорит, чтобы я его не ждала-а-а-а…

— Глупая Дашка. Он же тебя любит.

— А я его не люблю! — Дарья по-кошачьи отпрянула от отцовской груди. Слезы мгновенно высохли, только губы предательски подрагивали. — Мне он больше не нужен! Вот дядя Гена…

— Опять ты про дядю Гену. Ты пойми, дядя Гена — отморозок. Ему знаешь сколько лет?

— Сколько бы ни было! Папа, я давно хочу тебе сказать…

— Да знаю я, знаю. Дарья, ты большая девочка. Это несерьёзно. Он же не совсем живой.

— Я его люблю. Для меня он живее всех живых.

2032 год. Москва. Личное письмо.

«Дорогая Даша. Мы так и не поговорили. Да я и сам не хотел тебе это говорить. Я не знаю, как ты к этому отнесешься. В общем, я наврал тебе про Германию. Я подал заявление о приёме в Коммунистическую Партию Советского Союза, и сегодня райком дал положительный ответ.

Мой кандидатский срок — до 2078 года. Я не хочу приглашать тебя на заморозку, да тебя и не пустят, потому что ты не родственница. Не надо слёз. Я уже не мальчик. Я хочу приносить пользу своей великой Родине, и стать настоящим большевиком. А ты меня знаешь. Оставаться попутчиком, как твой папа, я не хочу. А другого пути нет. Ну вот и всё. Прощай. Извини, что так вышло. Передай привет дяде Гене. Павел.»

2036 год. Из секретного меморандума АНБ США.

«…По некоторым данным, на XXX Юбилейном Съезде Коммунистической Партии Советского Союза будут внесены существенные изменения в Устав и Программу Партии. Учитывая нынешнюю роль Устава, речь идет о законодательном закреплении некрократии как основы государственного устройства Союза ССР.

По сути дела, советская некрократия представляет собой единственно возможную в современных условиях устойчивую систему осуществления патерналистского государства, где источником легитимности власти служит власть предков над потомками. В современном Советском Союзе, пережившем распад, хаос и восстановление, ренессанс архаических, консервативных (во всех смыслах этого слова) ценностей получил причудливое, но по-своему логичное, оформление. Надо признать, что сейчас никакой сколько-нибудь значительной оппозиции „диктатуре отморозков“ в стране не существует. Этому способствуют как экономические успехи страны, так и ценностный комфорт, который новая власть сумела обеспечить своим гражданам.»

Возьми человечка

Посвящается Альфреду Коху

— Да, Виталий Аркадьевич, именно что к вам. По известному вам дельцу, ага? Вижу-вижу, что сообразили. Позвольте, я присяду… Мальчику своему скажите, чтобы он за подмышку не хватался. Ой, какой милый у него пистолетик, чёрный такой, плоский… а на нём ещё какая-то штучка, наверное, глушитель, да? А как он называется, интересно? Ой, я в оружии совсем не разбираюсь. Совсем-совсем не разбираюсь. Не люблю, когда кровь, знаете ли. Да вообще-то — кто ж её, проклятую, любит? Изверги какие-нибудь разве что. Вот вы — кровь любите? Нет, нет, вы мне честно, как на духу — любите? Вот так вот, прямо: смотреть, смаковать… То-то же. Я всегда говорил: Виталий Аркадьевич — человек небезнадёжный. Грешный, да. Но небезнадёжный. С ним поговорить надо по-людски, он ведь всё поймёт, если к нему по-человечески-то… Ну не сразу, может быть, поймёт, потому что всё-таки, конечно, грешный, да? Вот вы сами же и признаёте, что грешны. Значит, есть же в вас что-то, и вы это чувствуете, ну не всегда, может быть, но чувствуете, правда же?

Меня шмальнуть? Это на вашем языке значит подстрелить? Вот так прямо взять и подстрелить? Хе-хе-хе. Ну попробуйте. Только, ради бога, не здесь. Тут народу много, люди испугаются, будет шум, гвалт, а я, знаете ли, не люблю, когда шумно. Знаете, это ж кошмар какой-то, когда все начинают кричать, пугаться. Так уж лучше не надо.

Я очень извиняюсь, но, с вашего позволения, я тоже закажу что-нибудь. Вы так вкусно кушали, просто прелесть какая-то. Да вы продолжайте, продолжайте. Я салатик какой-нибудь сейчас закажу, вот тут есть какой-то морской салатик с черепокожими. Черепокожие — это такие всякие рачки, креветочки, вот их мне можно кушать. Нет, мяса мне сейчас никак нельзя. И рыбки тоже нельзя, никак. Что ж вы хотите — Великий Пост, батенька, Великий Пост!

Что? Я, знаете ли, христианин. Православный, то есть. Верую в господа Иисуса Христа и почитаю Святую Церковь. А как же! Русскую Православную Церковь, да. Нашу, Московскую, так сказать, Патриархию. Хотя, в принципе, взгляды у меня на некоторые вещи более широкие, чем у них, может быть, принятно. Но это — тссс! — только между нами.

Что-что? Хе-хе-хе. Ну конечно, тут есть всякие свои сложности, и с символикой, и всё такое. Но ведь главное не это? Главное — это что у тебя там внутри… в сердце, если хотите. А символика эта вся… не знаю, не знаю. Хотя, конечно, народу это надо. Да и нам тоже, в общем-то, не вредно. Верите ли, даже меня — меня! — иногда так и тянет перекреститься…

Почему же нет? Вполне серьёзно считаю. Вот, если вы слышали, есть такое мнение — бандит, дескать, перекрестится на церковь, а потом спокойно пойдёт себе убивать, грабить… как это сейчас называют, рэкетировать… А я так думаю — лучше пусть перекрестится. Может, от чего-то это его удержит. А не удержит, так потом… напомнит. Я, знаете ли, после всего очень многое передумал, переосмыслил как-то. И что-то понял для себя. Это, знаете ли, дорогого стоит… Конечно, теперь-то уже поздно, но всё-таки, в каком-то высшем смысле, может быть, и нет. В доме Отца Нашего горниц много. Может быть, и нам с вами найдётся закуточке какой-нибудь, как вы думаете, а?

Ой, что-то я много болтаю. Вы не обращайте внимания, это у меня от волнения. Да-да, если вы заметили, я тоже волнуюсь. Да-да, не только вы волнуетесь, но и я тоже. Это ж не так всё просто.

Вы, Виталий Аркадьевич, не в обиду вам будет сказано, всё-таки немножечко эгоист. Вы простите, что я вам так прямо это говорю, но ведь правда же, да? Вы вот сидите и думаете о себе любимом. Что вам сейчас, дескать, тяжело. А ведь не только вам тяжело. Мне в каком-то смысле тоже тяжело, да. Я ведь принимаю на себя ого-го какую ответственность. Так ведь — чик, и нету. А у нас с вами — это всё совсем, совсем по-другому. Это, фактически, что-то вроде, как вы это называете, «отношений» — ну вы понимаете, о чём я говорю, да? В общем, такая близость… Да, именно близость, очень хорошее слово. Близость. Связь. Это связывает, да. Даже на уровне чисто психологическом. Ну и, конечно, организационно… но мы об этом попозже поговорим, хорошо? После всего. Тогда и поговорим. Ладушки?

Да, я тут неудачно так очень оговорился, про это… ну, про «чик». Ну конечно же не «чик», это я погорячился. Нам ведь тоже живого человека… чик… вы как считаете, это нам как стакан воды выпить? Нет, конечно же. Это вы себе воображаете, что мы прямо уж такие монстры. Ничуть! Мы такие же как вы. Конечно, некоторые изменения происходят, тут уж ничего не поделаешь… Но вот скажите, по мне — видно что-нибудь? Нет, не видно. И, уверяю вас, про вас тоже не скажут.

Ах, какой чудный салатик. И, действительно, постненький. Что? Ну вот видите, я же кушаю… Нет, нет, что вы! Вы, наверное, думаете, что мы… Хе-хе-хе. Отнюдь нет, милейший Виталий Аркадьевич, отнюдь нет! Есть, есть и у нас свои маленькие радости. Вот, к примеру, салатик… или, скажем, рюмочка хорошего винца… Пост? Можно, хотя и не во всякий день. Однако нам-то в любом случае полагается послабленьице, как бы по немощи телесной… Вот сейчас и попрошу. Милочка, мне, пожалуйста, красненького… вот этого, пожалуйста, хе-хе-хе… Как так нету Петрю? В книжечке вашей есть, а по-настоящему — нету? Да, Петрю восемьдесят девятого. Очень люблю этот год. И вы хотите сказать, что — нету? А вы шепните на ушко Рафаэлу Аршаковичу, что, дескать, специальный посетитель требует красненького… Да-да, вот так и скажите, он поймёт.

Что-что? Э, батенька, а вот это всё теперь совсем не действует. Это и раньше не очень-то способствовало, ну а сейчас так и вовсе… Теоретически, конечно, оно можно… попробовать. Поселиться, хе-хе-хе, в келейке, рядом со старцем каким-нибудь… этаким Зосимою, да? Ну, вольному воля, попробуйте. А когда проснётесь с симпатичным таким засосом на шейке, попробуйте, скажем, к буддистам съездить… Так и будете ездить, пока не… Ну вы сами понимаете, да.

А, вот и красненькое! Дайте-ка мне пробку… Да, оно самое. Нет, ждать, пока оно продышится, мы не будем… а перелейте-ка нам это чудо в графинчик. Это, девушка, делается над пламенем свечи… Да-да-да, очень правильно. Вино, знаете ли, любит женские ручки, я всегда это говорил… Вот хорошо. Подождём немножко, а я пока салатик поковыряю…

Да, и мальчика своего всё-таки отошлите. Он тут стоит, слушает, а у нас тут разговор серьёзный, ага?

Вот теперь можно пить. Желаете ли, Виталий Аркадьевич, я вам плесну? Нет? А что это там у вас в бокальчике? Никак, Шеваль-Блан? Ах, ах, ах. Да вы, Виталий Аркадьевич, у нас гурман старой закалки. Я вот лично вас очень хорошо понимаю. Представьте себе, люди совершенно разучились есть! Помню, в Малом Ярославце… Эх, были времена!

Вы пока думайте, думайте. А я себе ещё чего-нибудь закажу. Милочка! Мне, пожалуйста, ещё вот этого… да-да, именно. Но только без соуса. Знаем мы ваши соуса, там наверняка сметанка какая-нибудь, а я, знаете ли, не хочу скоромиться. Мелкий грешок, а неприятно. Отец Григорий, мой духовник, он так говорит: мелкий грешок — как блошка: сидит и кусает, сидит и кусает… Что-что? Да, тоже из наших. У нас, кстати, в главном офисе своя церковка, совершенно чудесная. Конечно, никаких тебе крестов, икон — в общем, без всякой символики. Простота, строгость. Но при этом никакого тебе протестантского духа. Входишь и чувствуешь — ты не где-нибудь, а в Храме Божьем. Это, доложу я вам, дорогого стоит.

Что насчёт символики? Да как вам сказать… По работе это не то чтобы мешает, как и прочие штучки… но неприятно. Да, неприятно. Почему — это долго объяснять, всё равно не поймёте. К тому же тут всё очень индивидуально. Я вот, например, хуже всего переношу чеснок. Причём, что любопытно, ежели соус из него какой-нибудь — это нормально совершенно, даже люблю. Но вот в головках — очень неприятно. До болезненности. Но ведь у нас как: ежели кому невмочь, ему товарищи помогут. Работа есть работа, и она будет, сами понимаете, сделана. Не за страх, а за совесть, ага.

Как они хорошо всё-таки тут готовят. Надо будет Рафаэлу Аршаковичу — это, если вы не знаете, шеф здешний — передать сугубый комплимент. Милочка! Рафаэлу Аршаковичу передайте, что специальный посетитель никаких претензий не имеет и очень всем доволен. А то старик небось волнуется, хе-хе-хе… Так чтобы не волновался. И ты тоже, милочка, тоже не волнуйся. Всё у вас будет хорошо. Верьте моему слову, у меня интуиция — у-у-у!

Да, интуиция. Вот смотрю я на вас, Виталий Аркадьевич, и вот что думаю. Что ни говори, а вы, Виталий Аркадьевич, настоящий делец. Сейчас говорят — «бизнесмен», ну а мне старое слово нравится. Делец. Хорошо звучит, правда? Это я с восхищением говорю, а не с укоризной. Делец! Это ж как надо чтобы были мозги устроены! Я всегда в таких случаях говорю: настоящий делец — он всегда видит для себя какие-то новые возможности. Даже если стоит на ящике с петлёй на шее — он до последнего будет думать, что ему эта ситуация даёт, а не только что ему страшно и ужасно… Вот вы, к примеру. Не так уж долго беседуем, а вы уже и заинтересовались, уже обдумываете всякие варианты. Так вы не стесняйтесь, я вам всё расскажу, если что. Впрочем, какие-то основные вещи вы уже знаете, так что не выбирайте выражения, а говорите прямо. Называйте, так сказать, вещи своими именами.

Ну что вы, совершенно не против! Хоть горшком назови, только в печь не сажай. Хе-хе-хе… Мы сами, правда, это слово не используем. Не то чтобы не любим, а именно что не используем. Да, из-за этого тоже. И вообще, «вампир» — это как-то глупо звучит, вы не находите? Тем более, это современное кино ужасное про вампиров… Терпеть не могу. Нет, пока я был живой, я очень кино любил. Тогда это была, в некотором смысле, новинка. И, кстати, очень я любил кино отечественное. Вы знаете ли Веру Холодную? О, вот это была великая актриса! В России была своя, можно сказать, школа, да. А сейчас, увы, не смотрю… Насилие, убийство, кровь опять же на экране. Меня от этого, извините за такое выражение, тошнит. Да-да, тошнит.

О господи, ну конечно же нет! Никакой кровью мы не питаемся. Мы же не кровососы какие-нибудь. Я вам больше скажу: живая кровь для нас — ядовита. Да-да, ядовита самым натуральным образом. После каждого поцелуя лечится приходится. Вот, представьте себе, я вас поцелую, а мне же потом сутки в земле лежать, в себя приходить. И если мы кого и целуем, так исключительно по рабочей надобности, по прямому указанию начальства… Вот так-то. А вы — «кровососы». Ну хорошо, не говорили, а подумали. Всё равно ведь неприятно, да.

Почему? Так было задумано. Наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд как будто не видна — это вот точно про нас. Ну и сами посудите — что было бы, если б нам это самое… кровососание… доставляло нам какое-нибудь, прости Господи, удовольствие? Это ж что получилось бы? Всякий, э-э-э, вампир, чуть начальство отвернётся, набрасывался бы на невинных людей, и ну из них кровь сосать? Кошмар это был бы, сущий кошмар. Поэтому Великие, когда нас создавали, озаботились о том, чтобы это занятие было бы для нас по возможности неприятным. Так что насчёт удовлетворения — моральное, только моральное, никакое иначе. Чувство, так сказать, выполненного долга.

Да, разумеется, долга. Мы, вампиры, существа служебные, как и прочая нежить. А какая у нас служба, это вы, кажется, и сами сообразить можете.

Ну, можно сказать и так. Вообще-то, конечно, «тайная полиция» — это не совсем точно. Хотя… да ладно, не будем придираться к частностям, смысл получается тот же, а насчёт различий — это долгий разговор получится.

Ну, если это вам настолько интересно… Позвольте тогда, уважаемый Виталий Аркадьевич, познакомить вас с историей вопроса. Началось всё это во времена весьма отдалённые. Когда в Цха произошла демократическая революция… Что-что? Нет, я не кашлял. Это было такое древнее государство… вы его Атлантидой обычно называете… Ну конечно же была, почему же не быть-то ей… Да, затонула… Тут затонешь, когда по тебе так шандарахнет… Ой, вот этого не знаю. От тогдашних технологий рожки да ножки остались. И, положа руку на сердце, может, оно и к лучшему? Вот сейчас тоже. Напридумывали всякой дряни, вроде атомных бомб этих кошмарных. Ну кому от них лучше стало? Вам от них лучше стало? Нет. И мне не стало. И, уверяю вас, нам всем вместе взятым тоже нисколечко от этого удовольствий не добавилось. Так что ну его, любопытство это нехорошее. Не людское это дело, знать, как оно там в природе внутри всё устроено.

Так мы на чём остановились? Да, значит, случилась некогда в Атлантиде революция. И установился у них порядок, сильно похожий на то, что у нас сейчас называют, так сказать, демократией. Ну и что вы думаете, началось?

Да, да, да. Именно так. Даже капитал за границу вывозили, прямо как у нас. В Му. Это, знаете ли, был такой континент… Ну, его тоже сейчас нет. В силу тех же самых причин и соображений. Рыбка ищет где глубже, человек — сами понимаете — где лучше… В общем, безобразие. А главное — никакими законными методами, в рамках, так сказать, демократической модели, прекратить это было совершенно невозможно.

Вот тогда-то и появились мы. В качестве, так сказать, необходимого дополнения к гражданским свободам.

Может быть, к десерту приступим? Вы как, Виталий Аркадьевич, насчёт сладенького? Ну хорошо-хорошо, продолжаю. Значит, создали нас именно как тайную полицию. Судебно-карательный орган последней инстанции. Заметьте, совершенно неподкупный. Вот вы ведь даже и не пытались нам какие-нибудь деньги предложить — сами знаете, что для нас они ничего не значат… А что значит? Приказ вышестоящего начальства. У нежити с этим строго.

Ох, Виталий Аркадьевич, до чего же вы любопытный, всё-то вам надо знать. А ведь можно было бы и самому подумать, у вас голова светлая. Ведь правда, светлая? Ну понятно же, что мы не сами собой управляемся. Это было бы, так сказать, странно, да? Иначе, извините, мы бы рано или поздно вышли бы из-под контроля, а Великие этого совсем не хотели. Поэтому Посох может в руках удержать только живой человек. Причём облечённый законной высшей властью в государстве. Никак иначе. Вот если вам, например, Посох в руки дать, так у вас, извините, руки отсохнут. В самом буквальном смысле. Так что лучше и не думайте, да.

Ну конечно же, можно. Только сложно это, и времени требует. В России, чтобы изготовить новый Посох, десять лет мучаться пришлось. Иначе бы всё по-другому пошло, ага. Старый-то Посох силу потерял ещё при Андропове. А что ж вы хотите? Знаете, какие жертвы нужны, чтобы Посох освятить? Ого-го. Ну и не только жертвы… В общем, пока сделали, пока освятили, пока передали Президенту… Вот тут-то вы и разгулялись, господа хорошие. Разгулялись, силу почуяли, ага. То ли дело в Америке…

Что-что? Ну конечно, тоже! Любое государственное устройство, кроме явной диктатуры, в особенности же демократическое, держится на вампирах. Любое! Зарубите себе на носу. Другое дело, хорошо ли держится… Тут многое от инструментария зависит. Наши российские вампиры — это тебе не западные товарищи. Мало, мало нас, ну и возможности у нас так себе, средненькие. А в Штатах наша, так сказать, популяция, знаете какая? Ого-го! Да и Жезл Власти ихний — это тебе не российский Посох. Это, знаете ли, штука совсем другого калибра, ага.

Ну да что нам заокеанские дела мусолить. Время дорого. Ближе к делам нашим скорбным. Давайте, что-ли, посмотрим на вот какую сторону дела. Вы, Виталий Аркадьевич, на чём свои капиталы нажили, положа руку на сердце? На том, что, как бы это сказать, Родиной торговали. Кому-кому, говорите? Хе-хе-хе. Ну, не только им, конечно. Хотя, наверное, и им немножко досталось, а? Ну что вы, какой же я антисемит. Мы же с Вами, Виталий Аркадьевич, одной, так сказать, крови, помните, как это у Киплинга — мы с тобой одной крови, ты и я? Н-да, в нашем случае это звучит немножко двусмысленно, да. Не без того! Хе-хе-хе. Я, правда, выкрест. Смешное слово, правда? Выкрест. Но заметьте — совершенно не корысти ради. Даже, скорее, напротив. Меня ещё и отговаривали, да, а я упёрся: вот не приму вампирства без Святого Крещения, и делайте со мной что хотите. И, вы знаете, вняли. Мой папа… ну я так называю своего инициатора, у нас это принято… так вот, мой папа даже был мне крёстным отцом. Выдержать два часа в церкви, среди всей этой символики! Потом он, конечно, долго болел… а я казнился, поверите ли, Виталий Аркальевич, казнился! Что по глупости своей, по дури, подверг… Ну да мне быстро мозги вправили на сей счёт. Да, быстро.

Так насчёт бизнеса вашего, Виталий Аркадьевич. Ну мы же понимаем, когда в девяностые. Тогда время такое было. Власти нормальной нет, новый Посох только-только вырезали. Тогда все чем-то таким занимались, крутили, понимаешь, всякова-якова.

Хотя, знаете ли, тоже ведь нехорошо. Не то, что вывезли, а то, что за гроши продали. Да-да, это я о советском золотом запасе. Вы почём золотишко-то отдавали? Негусто, негусто. Это ж в двадцать раз ниже настоящей цены. В двадцать! Не совестно? И ведь с каким, так сказать, цинизмом провернули! Теми же самолётами, что сюда гуманитарную помощь возили! Ах, ах, ах. Ну да ладно, дело прошлое, тут уже ничего не попишешь. Не вы — так другой. Это и я понимаю, и начальство моё, оно ведь тоже не дурное, оно тоже понимает, да.

Да, и про международные кредиты, и про всякие хищные народности, которым вы оружие продавали… и про другие всякие дела, это всё тоже интерес представляет скорее исторический. Что было — то было. Мы ведь с вами не по этому поводу встречаемся.

Нет-нет, про приватизацию я вам рассказывать не собираюсь. Даже и не думаю. В этом вопросе вы, хе-хе-хе, дока. Вам бы книжки писать… Ничего, дай бог, время пройдёт, может, чего и напишете. Ну это уже совсем потом, для исторического, так сказать, интересу. Вы тогда на всё посмотрите под другим совсем углом зрения. Это я вам обещаю, ага.

Правильно, правильно, Виталий Аркадьевич, давайте поближе, как это вы хорошо пошутили, к телу. К телу, н-да… Позвольте, я начну издалека, мне так будет удобнее. Был я тут как-то в Италии, по обмену опытом с тамошними товарищами… кстати, чудесная страна Италия, правда? У вас там такой домик хорошенький… Так я о чём, бишь? А, ну да. Так вот в той Италии видел я статую — какую-то такую очень известного автора, не помню, как бишь его… — в общем, статую, символизирующую Счастливый Случай. По нашему говоря — фарт. Так вот, изображал он этакого крылатого, так сказать, мальчугана, или скорее юношу. И вы знаете, что там было самое интересное? У юноши спереди вихор такой торчит — а затылок гладенький. И местные товарищи мне объяснили это дело так: если фарт перед тобой — хватай его за вихор, а вот бегать за ним бесполезно, потому что сзади его ухватить не за что… Как вам аллегория?

Ну что ж тут не понимать, Виталий Аркадьевич, вы же умный человек. Вы ж первым почуяли, что в воздухе что-то такое изменилось, что-то начало меняться в стране, помните? И не в благоприятную вашим делам сторону. Как вы это игриво выразились, жопой чуяли, что фарт кончается.

Так надо было слушать свою жопу, мудак! Надо было отойти в сторону и не мешать! А ты полез! Ты на кого полез, мелочь воровская? Ты полез на власть! Ты решил, что ты самый крутой! Ну и получил по морде. Раз получил по морде, два получил по морде… последнему кретину уже ясно было, что надо ложиться! Но ты ведь оборзел! Ты борзо хрюкнул! Ты на власть хрюкнул, ты, мелочь воровская, вонь подрейтузная! Ты…

Милочка! Кофе нам, кофе и коньячок! Нет-нет-нет, только армянский. Шустовский, хе-хе-хе. Я кроме шустовского, никакого другого не пью, да и за коньяк-то не считаю. Так и передайте Рафаэлу Аршаковичу, хе-хе-хе… Нет-нет, всё это, что у вас в книжечке — этого я пить не буду. А вы намекните лично Рафаэлу Аршаковичу, что специальный посетитель желает капельку из старой бутылочки с белой этикеточкой… он поймёт.

В общем, так, Виталий Аркадьевич. Я тут недавно по работе встречался с одним вашим знакомым, ещё по золотым делам, ну вы понимаете, о ком я… Да, конечно, он давно у нас. Кстати, отличный работник. Так вот, он как раз настаивал на том, чтобы — вас — «чик-чик». Опасный, говорит, человек Виталий Аркадьевич. Очень опасный. Столько, говорит, людей положил ни за что. Не нравится ему человек, не доверяет он ему — так человека через неделю-другую уже и след простыл. Потом кой-кого находили — в подмосковном лесочке, в мокрой глине… Со следами, так сказать, физического воздействия на теле. Паяльники там всякие… гадость. Так вот, мы ведь паяльник к вашим разным местам прилаживать не будем. Я ведь сейчас что сделаю? Встану и уйду. А ночью — всенепременно вас посещу. И следующей ночью — тоже посетителей ждите. А потом будете вы лежать в лучшей клинике Цюриха, и будут у вас ручки-ножки, того… отгнивать. Знаете, как оно бывает? Вот вы лежите, живой пока, а пальчик у вас уже мёртвенький. И уже пахнет… А потом ещё пальчик, а потом ручка. А потом глазик. И будут на вас смотреть лучшие цюрихские доктора, ласково так будут смотреть. Они этих дел на своём веку навидались. Будут они на вас смотреть ласково, положат в лучшую палату. Подальше от остальных, чтобы нам вас посещать было удобнее. А если увидят у вас на шее крестик, или, скажем, чеснок какой-нибудь на стенах — сами же и снимут. Потому что за такие штучки мы можем и рассердиться на швейцарских лекаришек, понимаете, да? И, кстати сказать — следы нашего укуса не отслеживаются никакой, как это вы называете, биохимией. Синячок остаётся, но и только. А можно и без синячка, если нежненько… Я, например, всегда нежненько работаю. Ну, разве что засосик на память.

В общем, выбирайте, Виталий Аркадьевич. Или на тот свет — и, поверьте мне, не самой короткой дорожкой… и не самой приятной, да. Или — королевский поцелуй. И, соответственно, к нам.

Не буду врать, жизнь ваша поменяется. По внутренней своей сути — да, поменяется, как же без этого… Крутой вираж, так сказать, да, крутой, тут уж ничего не поделаешь. Но ведь это же лучше, чем «чик»? Всё-таки, знаете ли, ногами по земле ходить, а не под землёй лежать — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Уверяю вас, лучше уж так, чем никак. В конце концов, вы сами знали, на что идёте, когда начинали этот бизнес, так ведь?

Вы имейте в виду, Виталий Аркадьевич, что мне от этого чистый убыток. Вампиры — существа долгоживущие, да и уничтожить нас весьма затруднительно… Что? Кол осиновый? Хе-хе-хе. Хотя, конечно, неприятно, очень неприятно, да. Или серебро… Неприятно, да. Но — терпимо. По крайней мере, в первые пятьсот лет. Дальше, конечно, сложнее… Но я не о том. В принципе, вампир может протянуть долго, очень долго, да. Всякие травмы физические для него, в общей перспективе, безвредны. Ну, полежит недельку-другую в земле, силы восстановит — и вперёд… А вот королевский поцелуй — он сокращает жизнь… вернее, то, что у нас вместо жизни.

Почему так? Ну, батенька, это опять же предусмотрительная мера. Мы ведь обычным путём не размножаемся, ага. Что и неудивительно, с точки зрения опять же контроля. Мы существа служебные, а значит — не должно же нас быть слишком много, понимаете? С другой стороны, некоторая естественная убыль всё-таки имеет место быть. Что? Да, есть способы убить вампира. Конечно, это не те детские глупости, которые в кино показывают. Тут надо владеть серьёзной магией — но, в общем, да, можно убить. Есть ещё и всякие катастрофические события. Огонь, вода… мало ли. В общем, как ни крути, а умножение рядов тоже должно иметь место. Отсюда и королевский поцелуй. Ну не принято у нас слово «укус», милейший Виталий Аркадьевич, не принято! К тому же, действительно, это и не укус вовсе. Да вы сами почувствуете, в чём разница…

Вот так оно дело и обстоит. Обычно вампира хватает на пять-шесть королевских поцелуев. Причём первый рекомендуется делать в молодости, в районе где-то около ста лет. Мне, например, самый возраст пришёл, да. Пора, пора мне уже и обзаводиться потомством.

Ага, у нас это так и называется. Ещё говорят — «избранник». Хорошее такое слово, старомодное немножко, но хорошее. Вот вы, Виталий Аркадьевич, будете мой избранник. Да.

Конечно, я не сразу решился. Я ваше личное дело и так, и сяк изучал. Много было сомнений, да. А сердечко-то, сердечко-то — оно мне шепчет — «он! он! возьми, возьми человечка!» Ну что поделаешь, сердцу не прикажешь ведь, да?

Ох, Виталий Аркадьевич, я так волнуюсь. У меня это первый раз… Вы у меня, Виталий Аркадьевич, первенький. Это, знаете ли, как невинности лишиться, что-ли. Ой, я даже краснею. Хотя вам-то, наверное, смешно, да? Старый вампир, сто лет в обед… и как мальчишка. Смешно, право… Вот я себе тоже говорю, что не надо же так…

Милочка, вы карточки пластмассовые берёте? Эту, как её, «визу»? Или только наличными?

Ну да, не без этого, милейший мой Виталий Аркадьевич. У нас тоже есть свои обычаи, проверенные временем, хе-хе-хе. До тех пор, пока у вампира нет своего потомства, он находится в полном распоряжении родителя. То есть, хе-хе-хе, в нашем с вами случае — в моём. А вот я, напротив, выхожу из попечения своего, так сказать, папы. С самыми, заметим, наилучшими воспоминаниями и пожеланиями в его отношении. Я вас непременно познакомлю… Да, кстати, вы только не подумайте чего плохого! Мы, вампиры, существа несексуальные. Так что о девочках-припевочках и прочем таком трам-пам-пам можете забыть. Да и что в этом хорошего, скажите на милость… Я уж и думать об этом отвык. А вот королевский поцелуй… о-о-о. Это, знаете ли, очень, очень приятно… У меня, если честно, от одной мысли об этом клыки встают…

Вот сами посмотрите…

Что это вы, Виталий Аркадьевич, побледнели-то так? Скоро и у вас, милый мой, такие же будут. Это ничего, что у вас там сейчас короночки. Вырастут, ей-богу, вырастут! Будьте покойны, Виталий Аркадьевич, обязательно вырастут… А ещё у вас будет знаете что? Но это уже, хе-хе-хе, я вам шепну на ушко…

Куда это вы собрались? Ах, да, конечно. Ну давайте, давайте, я вас тут подожду. Естественная, так сказать, надобность…

Милочка! Извольте счёт. Спасибо! Это я к тому, что ваше вознаграждение — здесь, в книжечке. Нет-нет-нет, не за что, у вас тут всё так чудесно… непременно загляну ещё…

Что? Тот господин, который вот здесь сидел? Ахти боже мой, сейчас, сейчас…

…Разойдитесь, все разойдитесь! Это просто обморок. Самый обычный обморок.

…Ну вот мы и дома, милейший Виталий Аркадьевич. Это я вас довёз. Вы такой бледный… Заметьте, я уже отношусь к вам по-родственному. Уже сейчас, да. Я, как вас увидел — у меня просто сердце упало. Подумал самое худшее… Инфаркт там, или инсульт. Знаете, бывает…

Ну вот, дорогой Виталий Аркадьевич, вы уже в себя пришли. Вы не стесняйтесь, право. Нам теперь друг друга стесняться нечего, правда ведь? Потому что вы всё уже решили. И, надо сказать, правильно решили. Вы не пожалеете, Виталий Аркадьевич, нет, не пожалеете. Мы ещё, хе-хе-хе, всем покажем, да… Мы им всем покажем.

…Я ждал тебя сто лет. Я больше не могу ждать. Иди ко мне.

…Да, вот так. Нет, не надо раздеваться. Рубашечку только отодвинем, ага… Не хочется в такой момент — через одежду. Хочется чувствовать кожу. Голую кожу.

Ах, какая у тебя там синяя жилочка…

Ну, иди сюда, глупый. Это же совсем не больно.

Шейку…

Шейку…

Как бы

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

А.С. Пушкин

Дорогой гражданин-товарищ-начальник! Во-первых, имею честь сообщить тебе, что ты козёл. А остальное будет во-вторых.

Эй, начальничек, хорошо тебе слышно? Слушай-слушай. Я знаю, ты, небось, все ухи растопырил. Потом ещё будешь чесать репу свою дурацкую — верить мне или нет. Мне-то уже всё равно, я своё дело сделал. А вот тебе не всё равно. Так вот: лучше ты мне верь, добром прошу. Мне сейчас пиздить незачем.

Значит, какой сейчас у тебя расклад на руках, начальничек. В твоём блоке, в двадцать девятой камере, обнаружен труп неизвестного чувака. То есть которого к вам сюда не сажали. Или сажали? Нет, вряд ли. Много чести простому человеку в такую тюрьму попасть. Как-никак, секретный кремлёвский спецблок для особо важных политических преступников.

Ну так, значит, неизвестный. Голова пробита, в руке пистолет. Одет цивильно, в недешёвом таком прикиде, а во внутреннем кармане эта самая кассета. Вот ты её и слушаешь, ага? Слушай-слушай.

Поиск по отпечаткам пальцев и прочую мутотень ты уже запустил. Может, даже и нашли кого. Так ты не менжуйся, всё правильно. Это я и есть. Лейтенант советской армии Серёга Коновалов, родился в семидесятом году, в городе… во, бля, интересно мне — у вас города обратно переименовывали, или нет? Уже не узнаю. Вообще, мне одно херово — что ни узнаю ни хуя, чем оно там всё закончилось. Хоть бы глазком одним поглядеть, что-ли.

А вот хрен ли. Всё на мне держится. Как мне кеды в угол — так оно всё и схлопнется. Минус на минус выйдет плюс. И какой там получится плюс — хер его знает.

В общем, начальник, весёлая у меня была жизнь, у лейтёхи Коновалова. Даже три жизни. Только вот во всех случаях кончалось всё одинаково — тюрягой. И вот чего я тебе скажу: международная тюрьма мне не сильно больше понравилась, чем зиндан на Манежной площади.

Ну, в общем, начну с начала, что-ли.

Короче, всё и так у нас хреново было, а когда законно избранный наш президент Хазбулатов Руслан Имранович со всеми вообще пересобачился, и Сибирь с Дальвостоком окончательно отделяться решили, в армии нашей начались всякие настроения. Ну, настроения, они и раньше были — когда ракеты пилили, и безъядерной себя объявляли, блядь, державой. И когда военный флот китайцам продали, чтобы Литве за оккупацию заплатить — они же, суки, в Гаагу бумагу подали, что мы им там всю экологию разрушили на хуеву тучу миллиардов, а Мировое Сообщество взяло и подмахнуло: искупайте, мол, историческую вину. Тогда тоже было всяких разговоров разных. Но как бы кроме разговоров ничего не случилось. А вот когда пошёл настоящий распад Конфедерации — тут и наше терпение кончаться стало.

Хотя до чего-то конкретного дело всё равно не дошло. Ну, поволновались ребята в казармах, помитинговали. Был я на этих митингах — так, крику много, а толку чуть. Помню ещё, петицию подписывали, чтобы солдатам оружие на руки выдали, а то что это за армия, где стрелялки только у господ офицеров остались, чином не ниже майорского. Потому что по закону о реформе армии оружие только сверхсрочникам выдавалось и профам. А профовская армия — это, я вам скажу, ваще. Там же ведь бабки платили, по расценкам западных, бля, профессиональных армий, ну, и всё начальство туда своих деток посдавало. Морды — во какие, а в казармы только за получкой подкатывали на мерседесах всяких разных, ёксель-моксель! В общем, обосраться и не жить… вояки, бля.

Наверное, и в этот раз обошлось бы, да свет наш Руслан Имранович перепугался, что армия у него ненадёжная, того и гляди заговор какой-нибудь устроит. И расформировал все войска нахрен, а вместо неё призвал своих землячков. Дескать, ну её, российскую армию, нет ей больше веры, и будут демократическое отечество наше защищать чечены.

Не знаю уж, чего дальше было с Хазом. Наверное, прирезали его. А вот что было с Москвой, когда чечены в неё вошли, хорошо помню. Я тогда на побывке у родителей был, а не на службе. Потому и уцелел: чичи солдатиков-то наших, кто не успел драпануть из части, всех перевешали за разные интересные места.

А у нас в семье тогда почти все живые остались, кстати. Когда к нам пришли, мы сразу деньги все отдали, рыжину всякую, часы — они даже и пытать никого не стали. Верим, говорят, честные вы, по глазам видно. Жену мою, правда, попользовали малость. Ну, по женской части ей, конечно, всё порвали. Она после этого полгода про постель и думать не могла — я к ней то-сё, а она сразу в крик. Хотя потом ничего — на бабе как на кошке заживает. И ещё племянницу увели. Молодая девка была, красивая. Потом нам в окно её голову закинули смеха ради. Дудаев ихний, кстати, специально по телевизору выступал, чтобы они только мужиков убивали, а баб и пацанов оставляли на развод. Нам, говорит, нужны рабы и проститутки.

Дальше чего было. Ну, Мировое, блядь, Сообщество покочевряжилось маленько, да власть ихнюю и признало. Мусульмане, то-сё, дикий народ, им можно. Опять же с Россией возиться меньше, ядрёну бомбу тут уже никто не склепает. А Сообществу Мировому, в общем, ничего больше и не надо было. Разве что нефть — так ведь когда все нефтяные места от Конфедерации отделились, там натовцы быстро устроились и свои порядки навели, а вдоль всех трубопроводов поставили войска, типа охранять. Там у них всё строго — за двести метров до трубы тырц-тырц на поражение. Чичи пару раз попытались трубу подорвать, чтобы им денег давали за небуйное поведение, так натовцы со спутника сожгли лазером Урус-Мартан, и всё между ними стало чики-пуки, полное типа взаимопонимание.

Ну, а я что? А я ничего. Думал одно время в партизаны пойти, да всех партизан московских чичи переловили в неделю. Показали потом по телику, чего они с ними в шариатском суде сделали — всем сразу расхотелось с чичами воевать. Да и за что воевать-то? Мы-то свою страну просрали. Может, у них чего получится.

В общем, тошно, не тошно, а жить-то надо. Конечно, устроиться непросто было. Я-то мужик ушлый, всегда себе работу найду. В ту пору в Москве вся работа была специальная, ну да нам не привыкать. Опять же, жить-то надо. Первые месяцы я в похоронной команде работал при шариатском суде. Помню, за хозяина был Ильяс, рябой такой, толстый мужик. Неприятный, в общем, тип. У него было такое развлечение, ежели из суда привезут кого живого и на лицо не поуродованного, так Ильяс придёт, и обязательно пальцем глаза выдавит. Такое вот у него удовольствие было, что-ли. Но к своим хорошо относился. Было дело, попался я с нарушением — с трупа снял колечко и заныкал. Ну Ильяс себя в этой ситуации человеком проявил. Мог бы и голову отпилить, и что хочешь сделать, ну и глаза опять же… А так он мне только палец отрезал, и то мизинец. В общем, дёшево я отделался. Главное, на работе оставил. Говорит, нравишься ты мне, хороший ты русский свин. Вот так вот.

А вот когда новые порядки уже установились, дела пошли хужее. Чичи зверствовать по-тупому перестали, зато гайки завернули так, что ни вздохнуть, ни пёрнуть. Каждый день какое-нибудь новое постановление. И с работой тоже беда: Ильяс на повышение ушел, а новый чич на моё место какого-то мальчика поставил. Попка свеженькая ему приглянулась, видите ли.

Ну, пришлось перебиваться всякими заработками. Конечно, не без нарушений, но какое-то время крутился. В общем-то, и попал я по чистой дури. Шел по улице, спешил домой, ну и не заметил, что чечен на Мерседесе едет. По закону шариатскому, надо было на колени бухнуться и кланяться, пока машина мимо не прорулит. А на мне штаны хорошие, доперестроечные ещё, коленками в грязь ну очень не хотелось. В общем, думаю — пронесёт. Иду себе и иду. Обычно, кстати, проносило. А тот чич не в настроении был, сразу по мобиле в шариатское отделение номерок-то мой и сдал. Русским всем тогда номера выдали, на спине носить, ну не привыкли люди ещё. А по номеру они в момент в базу данных лезут, а там всё прописано — и кто ты есть, и где живёшь, и все дела. В общем, прихожу я домой — жена лежит с распоротым пузом, кишки наружу, кровищи до хрена, а меня прикладом по затылку и трындец.

Очнулся я уже в шариатском суде. Ну это заведение известное. Хорошо хоть, конец дня был, они там все устали, так что особенно не усердствовали. Ну, два пальца отстрелили, это за ничего считалось. Зато быстро приговор зачитали. Приговор обычный — за оскорбление чечена тысяча палок. На самом деле палки это ещё ничего, всё равно до пятисотой никто не доживает, это тебе не всякие ихние пыточные штучки. У меня друг был, он вроде бы чича по лицу ударил — так они ему кожу со спины содрали, рёбра повыламывали, лёгкие наружу вытащили, потом внутренности помалешку стали доставать… Сам видел — это в нашем суде было. Под конец мужик весь чёрный на лицо стал. Страшное дело.

Короче, наказание назначили на завтрашний день, а пока отправили в зиндан. Зиндан — это яма такая в земле бетонированная. По всей Москве их полно, и частных, и государственных. А самый большой общественный у них на Манежной площади. Вот туда меня и кинули.

Зиндан на Манежной — это такая очень продуманная вещь, а не просто яма с говнищем. Ну ещё бы — немцы строили. Так-то всю Москву под чичей турки обстраивали, потому как мусульмане и вроде как им единоверцы. А вот самые ответственные сооружения — это немцы делали, с их инженерией. Здоровенный такой бетонный цилиндр, с уровнями как бы разными, а на верхушке — купол стеклянный, со статуей, где чеченский волк грызёт русскую свинью, это у чичей распространённое такое изображение. Красиво, кстати. Говорят, какой-то бывший наш российский скульптор делал, типа Шемякин, или как его там… Ну да я в искусстве плохо понимаю.

Меня-то туда только переночевать отправили, поэтому кинули на самый верхний уровень, где, в общем, жить ещё можно. Конечно, пол с электричеством — каждый час током по ногам вжик, а ноги-то босые, обувь отбирают, так что бьёт конкретно. Ну это чтоб мы тут не скучали. Сверху, опять же, лампочки со стробоскопчиком, по глазам светом лупит. Это вроде как для воздействия на психику. Немцы придумали.

Людей там, значит, хватает. Все босые, растерзанные, друг на дружку не смотрят, ну да это у нас всегда так. На полу моча, говно — отсюда в сортир не водят, всё в дырки стекает, на головы тем, кто пониже сидит. Короче, весёлого мало.

Ну, я, значит, местечко себе у стены нашёл, где почище, и током не так сильно дерёт, тряпочку себе сухенькую под ноги подложил, не помню, откуда взялась, вроде рубашка чья-то. Скрючился, зажмурился, чтобы светом по глазам не фигачило, и стал, значит, утра ждать.

В общем, сижу, и на думку меня пробивает.

Думаю я, понятно, как же это мы дошли до жизни такой. И ведь хорошо как всё начиналось в девяносто первом. Демократическая, так сказать, революция. Народ, блин, свергает прогнивший гекачепистский режим. Трёхдневное противостояние, бля, бескровный переворот! Ни одной жертвы среди восставших! Войска, бля, братаются с народом, курлы-мурлы и всё такое. И впереди счастье без конца, мать его так.

И ведь действительно было. Я-то это дело помню. Лично братался с народом этим самым.

Мы тогда ночью на броне к баррикадам подошли. Толпень была, конечно, та ещё. Никакой организации, пацаны и девки сопливые, да ещё всякие дядечки демократические. Бродят чего-то, баррикады у них эти самые — пальцем проткнуть можно. Я тогда ещё подумал — один хороший залп, и все разбегутся с визгом и соплями. Они же, блин, в жизни себе не представляли, что это такое, когда в тебя стреляют. Разбежались бы как миленькие.

Ну мы, конечно, стрелять даже и не думали. В народ-то, в своих-то. Да срали мы говном на гекачепе ихнее мудацкое, из-за которого…

В общем, думаю я обо всех этих делах, тут нас всех током тырц! И разряд такой неслабенький дали. Я-то ещё ничего, а люди как горох посыпались. Ну, поорали маненько, перестали. Я чего — сижу себе. Главное, не суетиться. Только зажмурился покрепче — стробоскоп очень уж зачастил, глазам больно.

Чувствую — кто-то меня трясёт за плечо. Ну, открываю я полглаза, смотрю — старичок. Тощий, плешивый, глазки безумные. В общем, типаж. Такие, по идее, должны были передохнуть в первую же неделю, когда чичи пришли, а вот хрен. Чичи их особенно не трогали — вроде как старость уважают. Живут себе по помойкам, кое-как подкармливаются.

Ладно. Я, как бы, руку с плеча стряхиваю — не до тебя, мол. А старикашка этак вежливо, по имени мне и говорит — «Извините, вы меня не узнаёте?»

Ну я тогда на него внимательнее глянул — интеллигентный всё-таки человек, слова вежливые говорит. «Не, — говорю, — извините, не узнаю». А он опять — «Вы меня простите, может я ошибаюсь, но вы помните девяноста первый год, Белый Дом? Я вот вас на всю жизнь запомнил. Такое не забывается.»

Тут и я поднапряг память. А ведь точно, был там такой дедок! Как раз когда мы на броне подъехали. Он там, значит, вперёд всех с трёхцветным знаменем попёр. Рожа сумасшедшая, под гусеницы лезет, орёт чего-то. Мы его вытащили, на броню усадили. Я ему, значит, фляжку в руки сую, а он колпачок отвинтить не может — руки трясутся. Ну, я отвинтил. А он меня так недоверчиво зырк — «Это у вас что, водка?» «Да, — говорю — уж не кока-кола». Я думал, дедуся откажется, а он этак лихо её родимую внутрь — оппаньки! Вроде понормальнел, глаз посвежел. А вокруг, значит, молодёжь гудит, девчонки в нас цветочками бросаются, в общем, песец гекачепе, да здравствует свобода. Ну, ребята уже сами в толпу лезут, то-сё, ладушки-братушки. В общем, праздник.

Эх, погуляли мы тогда… пошумели. Особенно когда пошли Лубянку громить. Когда в само здание залезли, вот где самое оно-то было. Сначала столы-стулья да сейфы всякие в окна повыкидывали, а потом и за гебистов принялись. Правда, мало их там осталось — видать, поразбежались как-то. Но кой-кого, конечно, из окошек повыбрасывали, за всё хорошее. А потом здание почистили от всякого барахла. У меня братан тогда домой видак принёс. А вообще-то серьёзные люди туда с машинами подъезжали, грузили мебель, оргтехнику, все дела… Гуляй, рванина. Какие-то шустрые коммерсанты туда сразу водки подвезли, и меняли бутылку на телевизор, или ксерокс какой-нибудь. Отдавали. Кто-то на этом хар-рошие деньги сделал. Эх, где тогда была моя голова садовая…

Я потом ещё этого дедка по телику видел. Когда Московский процесс шёл над гекачепе. Тогда дедок был свидетелем обвинения, как участник «живого кольца защитников Белого Дома». Тут он и оттянулся он на коммуняках во весь рост. Требовал, помнится, для гекачепистов то ли смертной казни, то ли пожизненной тюряги. Ну им вроде бы всем дали по полтиннику, всё равно ведь не доживут.

Он и на Втором процессе был, над коммунистической партией. Оказывается, диссидент был матёрый, двадцать лет по лагерям и психушкам промотался. Ну тут он вообще лютовал, томами Солженицына тряс, и всё хотел крови коммуняк. В общем, шиз полный оказался.

А теперь вот здесь сидит. Так-то она, жизнь, поворачивается.

«Да, — говорю, — здрасьте, так точно, всё помню.» Ну, он весь такой из себя радостный, вроде как знакомого нашёл. Конечно, обстановочка не очень располагающая, но как-никак. Усадил я его рядом, на тряпочку, чтобы током его не хуячило. Он, значит, про свои дела мне начал заливать. Оказывается, он тут, в Москве, всего сутки. А до того он в Гааге заседал, в правозащитной комиссии какой-то против коммуняк. Когда в России чеченская власть настала, он на это сильно обрадовался, потому что чичей при Сталине вроде как угнетали, и это теперь будет историческая справедливость. Даже вроде как статью про это написал в какую-то западную газетуру, Нью-Йорк Таймс, или как её там. А приехал в составе международной комиссии, которая сейчас вся сидит в зиндане у самого Басаева. Сидит, конечно, в хороших условиях, потому что на выкуп. А его, как русского, отправили сюда, потому что за него Запад платить отказался.

Короче, слушаю я всё это бухтенье вполуха, а про себя думаю: вот, через час-другой мне подыхать под палками, и последнее, что я в этой жизни слышу, это болтовня старого мудака. И даже не обидно мне, а просто всё равно.

А старикан, значит, сипит чего-то, разоряется, на тему того, что надо было всё по-другому делать, и как мы тут все ничего не понимали. Блин, козёл вонючий. Допетрил наконец — а теперь-то уж чего? Помирать пора. Ну я молчу, а он бухтит. Даже девяноста первый припомнил. «Мы, — говорит, — были в корне неправы. Но и вы, мол, были в корне неправы. Надо было по нам, мудакам, палить, палить и палить, пока бы всех не разогнали. И страну бы сохранили, и нас бы, мудаков, спасли. Хоть не жизнь, но честь нашу, потому что…» — и, значит, всё в таком духе.

Тут стробоскоп, что по глазам бил, погас. Я подумал было — сломался, может. Потом — нет, немецкая техника не ломается так с полпинка. Весь напрягся, думаю — щас чего-то будет.

И вокруг сразу что-то зашумело, крики раздались. Ну, думаю, сейчас что-то будет. И покрепче зажмурился.

А меня тут за загривок лапищей — «эй, Серёга, ты чё? глаза открой!»

Тут-то до меня и дошло, что ни в каком я не в зиндане сижу, а с ребятами на броне. И в голову въехало (не знаю уж откуда), что это девяносто первый год. И сейчас перед нами будет та самая белодомовская толпень.

Вот только не спрашивайте, откуда я это знал. Знал — и всё тут. Ниоткуда. Я потом себе плешь проел — как такое может быть. А тогда у меня времени думать не особенно было. Калаш с плеча — и по толпе. Помню, старикан тот самый давешний попал под первую мою очередь, тут же и ушёл под гусеницы. Ещё несколько пацанов зацепило — так и покатились. Ну, в нас камни полетели, бутылки какие-то… Наши сначала охуели — никто ж не думал, что так выйдет — потом сами стрелять начали. Конечно, паника и жопа… потом, когда расследование было, выяснилось, что больше затоптали, чем постреляли. Обычная, блин, ходынка.

Меня тогда больше прикололо, что у меня все пальцы целые.

Ребят я уже у Белого Дома встретил. Кстати, и спецура подтянулась. Ребята серьёзные, нам после них почти работы не осталось. Взяли Белый Дом почти без потерь. Ну, пожар этот самый, конечно, был ни к чему. И на лестнице бой дурацкий, когда эти козлы спецназовца замочили, а они озверели и начали всех крошить в мелкий винегрет…

Потом была такая байда, что Руцкой оттуда живым ушёл. Не знаю — может, и правда недострелили гада. А вот Хаза, и Ельцина заодно — этих при мне положили. Ельцина, может, и зря — этот вроде нагрешить не успел. Ну да одним трупом больше-меньше, это уже как-то по барабану.

И тогда по всей стране началось.

Потом писали, что, дескать, иначе и быть не могло. Не мог Союз вот так просто расфигиться, слишком крепкие связи, хозяйство-мозяйство, тыры-пыры, туда-сюда. Я-то знал, как оно было бы при другом раскладе, да кто ж мне поверит. Да и не высовывался я особенно. Жопой чуял — выйдет мне когда-нибудь боком моё, блядь, геройство.

Ну, конечно, непросто у нас всё было. И в девяноста втором, когда советские деньги отменили. Выдали, понимаешь, каждому гражданину Евразийского Союза на руки по двадцать новых рублей — и крутись как хочешь. Я-то ещё ничего, я-то помнил, как при Русланке один доллар стоил пятьсот лимонов. А людям поволноваться пришлось. Ничего, пережили. И в девяноста четвёртом, когда наш Исполняющий Обязанности Президента Союза господин Крючков прямо на сессии парламента получил три пули в живот, и с того света еле выкарабкался — помню, как все тряслись, что теперь опять хуета какая-нибудь начнётся… Но всё это была мура по сравнению с тем, что могло бы быть, так что я жил себе тихо, не высовывался, чтобы, ни дай Бог, не вспомнили о моей исторической роли.

К тому времени погоны я с себя снял, и тихо-мирно занимался бизнесом. Ну, сначала, конечно, пару раз нагрелся по полной. Один раз по-крупному — в девятоста четвёртом, на китайском шмотье, когда границу на ввоз перекрыли. Тогда многие деньги потеряли. Я-то потом своё отбил. Конечно, подставил кой-кого. А что делать? Жить-то надо.

Ну так ты слушаешь, начальник? Слушай-слушай.

Западники сначала на всё это смотрели, рты разинув — думали, само всё накроется. А когда поняли, что не накроется — взялись за нас по-настоящему, и дожали в два приёма.

Сначала на нациков поставили всяких с окраин. Ну, этих быстро задавили — помню, тогда по телику каждый день крутили фильмы про Карабах, интервью с ветеранами войны, ёксель-моксель, страх один. Трупов мы тогда насмотрелись — ну почти как я в чеченской Москве в первые дни. Зато народ напугали конкретно. Всё-таки телевизор — это, бля, большая сила.

А вот потом стало сложнее. Оппозиция объединилась, и создала Евразийский Демократический Фронт. Вот же слова, бля, до сих пор выговорить не могу… Народ их «демкАми» называл. Эти были вежливые такие, ни к какому кровопролитию не призывали, Союз разваливать не желали, и на каждом углу любили мир и ненасилие. Вежливенько так подавали заявочки на митинги свои, газетки разные подпольные выпускали, то-сё, пятое-десятое. И долбили в одну точку: свободные демократические выборы с участием иностранных наблюдателей, свобода собраний, отмена цензуры, ну и международный суд над виновниками событий девяноста первого.

Тут же на Западе началось. Вся старая падла изо всех щелей повылазила. Каждый день — мероприятия, блядь, разные, в Совете Европы заседания, европейские интеллектуалы письма протеста, блядь, строчат пудами, какие мы здесь все говнюки. Ну и, конечно, экономические, блядь, санкции в полный рост. И всех требований-то — разрешить Демфронт, свободу собраний, выборы, и прочие безобидные вещи. А за каждый шаг в этом направлении — сладкая, блядь, конфетка: то санкции отменят, то на какое-нибудь сборище международное пустят.

Наши, в общем, покорячились, да и начали всякие вещи разрешать, тем более, что за это валюты прибавлялось. Демфронтовцы тоже как бы нормально себя вели, не наглели. Мне они даже нравились одно время, но вот только когда по телику увидел я того самого давешнего дедка, который, я так думал, под гусеницами Богу душу отдал, стало мне как-то неуютно. Он, значит, покалечился малость, но выжил, сука. Сидел у них в президиуме, морда каменная, только глазёнками зырк-зырк. И вот бля буду — нехорошо мне стало от этого зырка. Даже было подумал — может, драпануть из Союза нахрен, граница-то открытая, деньги есть, чего ещё ждать. Но потом понял, что ежели до чего серьёзного дойдёт — и там ведь найдут, суки… В общем, остался я дома. Думал, может, пронесёт.

Накануне первых свободных выборов у меня опять очко заиграло — чуял я, что ничего хорошего из этого не выйдет. Наши-то лопухи кремлёвские всё ушами прохлопали — даже армию на улицы не вывели. А чего, типа, выводить — и так рейтинги законной власти за восемьдесят процентов зашкаливают. Ну, выберут кое-где оппозицию эту самую в депутаты, да в мэры всякие разные — так и хорошо, пусть просрётся публично, меньше будет разговоров. И иностранных наблюдателей на участках мы не боимся — пусть смотрят, у нас всё по-честному…

Кто ж знал, что оно всё так обернётся?

Потом западники хвалились, что они год операцию готовили. И действительно, всё прошло как по нотам. Демки уже Останкино взяли и к Кремлю толпу повели, а наши всё ещё не чесались. А иностранные наблюдатели прекрасно всё координировали — у них и рации, и хуяции, и денег полные чемоданы, и сами они, как потом выяснилось, в больших военных чинах были люди.

А на следующий день во всех газетах заебонили про демократическую революцию, оппозицию у власти, и всё такое. И, конечно, обращение к странам НАТО — защитить молодую российскую демократию от всяких, блядь, посягательств.

В общем, натовцы в Москве вели себя получше чичей, это факт. Никого особенно не поубивали, да и вообще порядку при них больше стало. Хорошо на дорогах стало: гаишников наших мудацких они разогнали, поставили свои патрули, езди — не хочу. Наши водилы, правда, не сразу привыкли, когда чуть что — «выйти из машины, ноги на ширину плеч, руки на капот». Ну да после первого удара сапогом по яйцам сразу всё доходило. Умеют же, блин! Нам бы так.

Конечно, Союз тут же ликвиднули. Ну, понятное дело, Прибалтика только того и дожидалась, а вот зачем чичам Кавказ отдали, я так и не понял. Даги и лезгины там всякие, конечно, тоже сволочи, но жалко же их — когда чичи стали Кавказскую Исламскую Империю делать, они там их перерезали нахрен, то ли за неправильный ислам, то ли из конкуренции. Да и грузин жалко — вина у них хорошие были, а теперь ни грузин, ни «Хванчкары», а одно сплошное пустое место. Ну хорошо хоть не у нас. У нас люди так говорили — пущай там эти дикари между собой разбираются, лишь бы нас не трогали. Конечно, русских там тоже порезали. Ну да они тоже сами виноваты — а ты не живи на югах, нефиг русскому человеку за теплом и фруктами гоняться.

Но в общем все довольны были, что, дескать, обошлось. Так что когда первые слухи пошли насчёт стерилизации, многие не верили. Я-то всё из первых рук знал, потому как пристроился шофёром в натовскую комендатуру. Там у них был один мужик хороший, Смит. У него, конечно, всякие свои прибамбасы были — по малолеткам был большой специалист, и чтобы потом никаких проблем. Ну, я его возил по разным московским местам. А что делать? Жить-то надо. Так вот он меня и предупредил — «смотри, заболеешь — в медпункт не ходи, потом детей не будет». И разобъяснил, что к чему.

Натовцы, однако, честными оказались, и играть в прятки не стали. Для начала публично объявили во всех газетах и по телевизору. Дескать, по их расчётам, России столько населения не прокормить, так что будет в следующем веке в России жить двадцать миллионов человек, из них русских пять миллионов — нефтяную трубу обслуживать. Тем более, что гены у нас порченые тоталитаризмом, пьянством и прочими нашими историческими грехами. Нефиг, понимаешь, нам собой землю поганить.

Народ, конечно, поволновался малость, потому что решили — сейчас эти суки пойдут по домам у русских мужиков яйца резать. Тут же последовали разъяснения: не волнуйтесь, граждане, никаких таких ужасов не предвидится, права человека мы уважаем, и вообще всё будет на сугубо добровольной основе. Просто каждый русский, кто сходит в медпункт на один безобидный укольчик, получит вместе с укольчиком пенсионную книжку. Будет, значит, после окончания трудового возраста получать зелёные баксы от американского правительства. А кто не сходит — тот, значит, на старости лет без пенсии останется. Потому что он, значит, на детей своих будущих рассчитывает, и пенсия ему, получается, на хрен не нужна… Ну, а бабам, кроме пенсионной книжки — сразу две штуки баксов на руки. И ещё разобъяснили, чтобы насчёт секса не беспокоились — после того укольчика всё прекраснейшим образом стоять будет, как стояло, даже лучше прежнего. Только детишек не будет. А нафиг они вам нужны, господа-товарищи, нищету-то плодить?

В общем, даже как-то логично получилось. Ну, сначала народ, конечно, малость робел. Но когда по всем каналам социальную рекламу включили — потянулись люди, потянулись… Пенсию в зелёных баксах получать — это тебе не в жопе пальцем ковыряться. Да и, в самом деле, какого, извиняюсь, хуя, нам так жить? Мы-то свою страну просрали. Может, у них чего получится.

Как раз на этом деле я и погорел. Вышло, значит, распоряжение, что на работу в натовских структурах берут только стерилизованных. Ну а я решил по русской привычке словчить — вдруг да ещё пригодятся мне мои погремушки. Мне Смит белый талон стерилизованного обещал сделать, и сделал даже, я за ним в комендатуру ехал — и надо же, на патруль нарвался! Ну а когда меня взяли, на всякий случай сверились со своими базами данных, и тут — бамц-бамц! — а я, оказывается, ещё с начала демократической революции разыскиваюсь как преступник против свободы и демократии, расстельщик первой антисоветской революции девяноста первого года.

На следующий день мне в камеру газетки принесли: пойман, бля, преступник номер один, убийца Хаза, Руцкого, и так далее. Кровавый мол, палач собственного народа. Дедушка давешний диссидентский тоже выступил, крови моей хотел. Судить его, говорит, на хрен, судом всего прогрессивного человечества.

Как просил дедушка, так и сделали. Судили меня международным образом, по Интернету. Сделали страничку на всех языках, на котором каждый мудак мог отметиться — какое мне, лейтёхе Коновалову, измыслить наказание за его зверство. Говорят, первый опыт в таком роде. Ну и понятно, что вышло — смертная казнь через электричество, по американскому образцу. Говорят, больше всех испанцы за это голосовали. И чем я их так обидел — до сих пор понять не могу. Нормальная, вроде, страна, ничего против неё никогда не имел.

Сначала решили меня поджарить на следующий день после голосования, а до того — никого ко мне не пускать ни с какими визитами. Во избежание. Но за два часа до гриля ко мне в камеру пришел самолично тот самый мой дедок оппозиционный. Он, оказывается, уже неделю как натовцами был назначен «российское правительство» возглавлять, в чине премьера. Понятно, что правительство это самое — смех один, а всё же как бы официальное лицо.

Явился он, значит, с двумя натовскими офицерами, но вёл себя вежливенько так. Спросил, узнаю ли я его. Я, значит, ему на это говорю, что да, типа припоминаю. Тут он натовцам — «оставьте нас». Ну они, конечно, скривились, а хули делов — не тот вопрос, чтобы собачиться. Вышли.

Тут старикан, значит, про свои дела мне начал заливать. Оказывается, он ко мне пришел, чтобы выразить, блин, сочувствие. Он, говорит, в этом самом «российском правительстве» самая распоследняя шавка, потому что «правительство» это, естесстно, ничего не решает, а заправляют всем натовцы. И что он, дедок, тут было вздумал по старой памяти какую-то петицию написать против решения о стерилизации русских. Так ему американский сержант эту самую петицию чуть ли не в жопу засунул. Очень, говорит, обидно это ему было.

И вот он сипит чего-то, разоряется, на тему того, что надо было всё по-другому делать, и как мы тут все ничего не понимали. Блин, козёл вонючий. Допетрил наконец — а теперь-то уж чего? Помирать пора. Ну я молчу, а он бухтит. Даже девяноста первый припомнил. «Мы, — говорит, — были в корне неправы. Но и вы, мол, были в корне неправы. Надо было нас, уцелевших, резать, резать, и резать, пока бы всех не перерезали. И страну бы сохранили, и нас бы, мудаков, спасли. Хоть не жизнь, но честь нашу, потому что…» — и, значит, всё в таком духе.

Тут в камере свет погас. Я подумал было — сломался, может. Потом — нет, американская техника не ломается так с полпинка. Весь напрягся, думаю — щас чего-то будет.

И вокруг сразу что-то зашумело, крики раздались. Ну, думаю, сейчас что-то будет. И покрепче зажмурился.

А меня тут за загривок лапищей — «эй, Серёга, ты чё? глаза открой!»

Тут-то до меня и дошло, что ни в какой я не в тюряге сижу, а с ребятами на броне. И в голову въехало (не знаю уж откуда), что это девяносто первый год. И сейчас перед нами будет та самая белодомовская толпень.

Вот только не спрашивайте, откуда я это знал. Знал — и всё тут. Ниоткуда. Я потом себе плешь проел — как такое может быть, да ещё два раза подряд. А тогда у меня времени думать не особенно было. Помню, как броневик разворачивали, и с давешним дедом на броне, под трёхцветными знамёнами на Кремль шли. Ещё помню, как гекачепистов в коридоре расстреливали. Я деду в руки автомат сую, а он, понимаешь, морду воротит. Ну тут уже я озверел — нет, ребята, революция так не делается! Подогнал какого-то пацана из демшизы, дал ему в руки калаш — на, стреляй по кровавым извергам народа. Пацан аж обоссался, когда машинка застрекотала. Стоит, как дурак, ствол вверх едет, вокруг все легли — смех один, да и только. Тоже мне, убойная команда.

Потом ещё была комедия, когда правительство формировали. Сидим мы, значит, в самом что ни на есть Кремле, вокруг евроремонт и панели дубовые, а под дверь из коридора течёт кровища — лужи-то так и не убрали. Ребята из Белого Дома только-только прибыли — поняли, суки, что сейчас опоздают к шапочному разбору. Ну, я, значит, кулаком по столу: у нас тут революционная ситуация, никакие законы не действуют, как сейчас решим, так всё и будет. А на столе мой «калаш» лежит — типа, не забывайте, ребята, кто за вас всю грязную работу сделал, пока вы там в Белом Доме сидели и пёрнуть боялись…

Сначала-то я был министром обороны. Газеты, блядь, ещё издевались — впервые, дескать, в русской истории на таком месте лейтенант оказался. Соратнички тоже нервничали — то погоны генеральские в морду тыкали, то, наоборот, советовали штатским заделаться — только, грят, не срами кресло. Но я ни в какую. Был я, дескать, лейтёхой, им и останусь. Хотя, чего уж там, очень хотелось мне в старшие по званию… Но чую — не тот случай. Зато народу понравилось, — а, значит, рейтинг мой начал потихонечку подрастать.

Конечно, были всякие сложности. На людях демократические приказы подписывать по поводу армии, а всякими хитростями сохранять боеспособные части, консервировать военные заводы, ну и так далее. Потом вышел в премьеры, когда Хазбулатов ласты склеил. Я тут, кстати, не при чём был: ну не поладили они с Руцким, так уж вышло. Мне же потом пришлось всё дело заминать, чтобы, не дай Бог, чего не выплыло. Хотя разговорчиков, конечно, было много, и в прессе тоже. Тут мне, значит, доверили и это — со средствами информации работать. Чтобы, значит, они в своей свободе слова меру знали, и говном мазать демократическое правительство не очень уж старались. А я что — я служу, дело делаю, ну и потихонечку английский учу в виде хобби. Авось, потом пригодится.

Ну, и, конечно, своих людей на всякие стратегические места начал ставить. Потихоньку-полегоньку так, безо всякого нажима. До поры до времени никто и не дёргался — типа, рычаги всё равно у нас. Дедок тот давешний, правда, оказался всех умнее: от постов и должностей сразу отказался, а где-то через год вообще съехал из Москвы нахрен. Я сначала думал, он за границу умотает — нет, затворился у себя на даче под Питером, и затих. Вроде как книгу писать собрался. Я на всякий случай распорядился за ним приглядывать, на предмет всяких посторонних контактов, но не плотно: вреда от него вроде бы никакого не обещалось.

Ну, значит, в девяноста третьем всё и встало на свои места. Собственно, никакого переворота и не было. Просто президент Руцкой скоропостижно скончался, а его законный преемник Ельцин вдруг решил сесть мэром на Москву, а на федеральный уровень больше не лезть. Возник небольшой такой конституционный кризис, который мы успешно преодолели с помощью «Альфы» и двух полков ВДВ. Ну, конечно, газеты попиздили немножко про «российского Пиночета» — так на то они и газеты. Я на них зла не держал, а Третьякову из «Независимой» потом даже орден дал за заслуги: меня он, правда, не любил очень конкретно, но в деловых вопросах с ним договориться было можно вполне.

В экономике у нас дела пошли неплохо. Порядок навели, факт. Я, слава Богу, помнил, как сам в бизнесе крутился, как от налогов уходил, какие схемы были, то-сё. Ну и мужиков толковых подобрал, на хозяйство поставил. В общем, дали мы в девяноста седьмом тридцать два процента роста вэ-вэ-пе, и всё Мировое Сообщество тихо припухло от такого рекорда Гиннесса.

С другими делами тоже наметились просветы в тоннеле. Конечно, в девяноста четвёртом были у нас всякие сложности на Кавказе. Ну да к тому моменту почва подготовленная была — наши люди оттуда чуть ли не килограммами возили всякие интересные кассеты с шариатскими судами и прочей дрянью. Я-то по старой памяти знал, чего у них там делается, и сколько кому заплатить можно. Зато, когда понадобилось, мы по телику всё это гонять стали круглые сутки. Ну и психологи наши поработали — довели людей до такого озверения чувств, что готовы был в Чечню с дрекольем идти, чичей зубами рвать… А всё телевизор, бля! Великая сила, ёксель-моксель. Правильно я не давал его приватизировать, грудью лежал, так и не дал. Ох, правильно. Потому что государственный это инструмент, как ни крути… В общем, когда на Урус-Мартан полетели вакуумные трёхтонки, все только кипятком ссали от облегчения. Ну а что потом с ними сделалось — ты, начальник, сам понимать должен. Небось, не маленький.

Я потом на месте Урус-Мартана приказал памятник поставить: русский медведь рвёт чеченского волка. Шемякину заказали. Хорошо, кстати, изваял, смачно. А всё равно та свинья на Манежной была лучше. Факт.

Западники, конечно, какое-то время поводили носом, принюхались, а потом начали крутить свою обычную музычку. Ну да я-то всё хорошо помнил, как они Крючка сделали — и про оппозицию, и про выборы. Они, значит, свою игру ведут — а я не мешаю, но тоже ходов не пропускаю. Они у нас одну партию создают — а у меня уже две подставные наготове, с лидерами, с лозунгами, со всеми делами, и всю толпень к себе переманивают. Они сюда своих людишек засылают — а у нас уже готовые оргструктуры под гебешным колпаком. Особенно они на Прибалтике нагрелись — ох, и поводили же мы их за нос! Я потом на приёме в Бангкоке так и сказал ихнему Биллу Клинтону — это в Америке президент такой был — «Сенькью вери мач, Билл, за твою поддержку нашей молодой демократии, а только знай, что зря вы на нас деньги тратили, и ни хрена у вас, мерикосов, не вышло». Билли, конечно, глазом не моргнул, а госпожа Мадлен Олбрайт аж лыбу до ушей отшарила. Ну я ей тоже зубы показал, а она мне этак с ехидцей — «всё ещё впереди, господин Президент».

И ведь правы оказались, черти звёздно-полосатые!

Беда пришла, откуда не ждали. В девяноста девятом прозвенел первый звоночек. Экономика вверх прёт, уровень жизни тоже хорошо так поднимается, а народ как-то скучать начал. Сначала рейтинг правительства вниз пополз. Тихонько так, на один-два процента в месяц, но хреново, что безо всяких причин. Вроде бы все дела в полном ажуре — Союз стоит нерушимо, Кавказ замирён, жратвы от пуза. Хочешь работать — работай, за это нормальные деньги платят. По софту мы вообще весь мир сделали — самые лучшие программисты все наши, скоро Билла Гейтса без работы оставят. Национальная гордость тоже вроде бы на нужном месте. Ядерный щит крепок как никогда. В космосе две наши станции крутятся, мерикосам фигу показывают. Свобода слова полнейшая — ну а если что и делается насчёт затыкания рта, то осторожно, и без шума и пыли. А так — пиши-говори чего хошь. Кино и телевизор на всю мочь двадцать четыре часа в сутки гонят фуфло на все вкусы. Порнуху я разрешил, пусть себе люди смотрят, если кто интересуется. В общем, живи — не хочу. Чего ещё надо? Блин, даже мировой чемпионат по футболу — и тот выиграли!

С футбола-то, кстати, всё и началось. Когда наши фэны в Барселоне сорвали матч, скандал был, конечно, ещё тот, я это дело на государственном уровне улаживал. И когда в Англии убили полицейского, у нас тоже были всякие проблемы — ну да тут мы отмазались, потому что ихние скинхэды первые начали. Но всё это была, оказывается, фигня по сравнению с Лужниками в девяноста девятом, когда кровь с трибун текла ручьями, а на игровое поле кинули вместо мяча отрезанную голову… Этот кадр, кажется, потом получил на Берлинском биенналле по документальной фотографии первое место. За выразительность, бля.

А потом настал весёлый двухтысячный. Для начала — в Москве, в подземном переходе на Пушкинской — взрыв. Тоже море крови, трупы рядами, никто ничего не понимает… Ну, наши напряглись, и быстро этих ребят взяли. Я-то сначала сперва подумал — может, это какие случайно сохранившиеся чечены мстят. Нет ведь, свои, московские! Пацаны с безумными глазами, да две девки такие же. Все из хороших семей, богатенькие, детство-отрочество в ночных клубах протусовались. Не психи, не наркоши, чистенькие. Члены, бля, ультралевой организации. У одной девицы на пузе портрет Мао был выколот, а на сисярах — Ленин и Сталин. Сам видел. Я на допросы лично ходил. Всё хотел понять, зачем им это было надо. Знали же, что возьмут, и всё такое… А мне на это — «да ну тебя на хуй, всё скучно, жить незачем, вокруг говно буржуазное, дай, думаем, чё-нибудь взорвём, хоть так приколемся за всеобщую справедливость.»

И ведь не врали, суки. Даже под гипнозом и химией то же самое говорили.

Самое хреновое было то, что никакого массового возмущения это не вызвало. Даже, кажется, наоборот. Когда суд над ними был, я думал — придёт толпа, разорвать гадов на клочки, даже милицейские кордоны поставил. А пришли какие-то уроды с плакатами — «Дайте им свободу!», «Просим помилования», и ещё какая-то жуть, у меня аж в глазах побелело. И тут же подписи собирают под обращением к Президенту, то есть ко мне — опять же, помиловать эту сволоту. А всякие приличные на вид люди в очках и шляпах спокойненько так подходят и подписываются.

Тут моя жопа аж инеем покрылась — понял я, что происходит что-то совсем нехорошее. И простыми средствами тут не обойдёшься.

Ну ту, ситуацию мы решили. Приговорили гадов к смертной казни, а я тут же, прямо на заседании суда, своей волей заменил им на двадцать пять лет. Это вроде бы чуток сбило настроения, но чуял я — ненадолго.

А потом был кошмар с подводной лодкой. Шли, значит, учения. Лодка была одной из наших лучших, так что ракетами её можно было полпланеты уделать. И, значит, там, на борту, происходит самый настоящий бунт. Четверо ублюдков скрутили весь экипаж, половину поубивали, и в Генштаб начали хреначить открытым текстом, что они требуют немедленной свободы прибалтийским республикам и всего золотого запаса Российского Союза впридачу, а то они сечас сейчас начнут лупить атомными ракетами по Кремлю. И ведь умудрились вскрыть коды запуска, сволочи…

Хорошо ещё, что у нас с советских времён остались кое-какие спецсредства на такой случай. В общем, нажали в Генштабе на секретные кнопки, да и разнесли лодку в клочки. Свою, родную. Сто тридцать человек. Миллиард долларов. И страшнейший национальный позор в случае чего. На этот счёт спасла только плотная секретность — уж я все руки выкрутил, чтобы ничего не просочилось за пределы руководящего состава.

Но самое поганое было то, что эти ублюдки оказались совсем даже не прибалтами. Сам их личные дела смотрел. Русские, кондовые русские! Даже и не жили никогда ни в какой Литве, или там, блядь, Латвии. Просто втянулись как-то в московский «Саюдис», зафанатели, начали учить литовский язык, даже имена себе взяли ихние… Потом начальник этого «Саюдиса» поганого — наш, кстати, агент, нормальный совершенно мужик — у меня в кабинете в ногах валялся, божился, что в его обществе даже и разговоров о диверсиях и бунте не было, за этим следили строго, и всё такое…

В общем, когда студенты-мехматовцы из какой-то там «Армии Освобождения Ичхерии» подпалили Останкинскую башню, я уже не удивлялся. Разве что тому, с каким восторгом все газеты написали, что, мол, так и надо проклятому телеящику, нечего ему голову морочить честным людям. И опять то же самое — «освободить», «оправдать», «помиловать ребят». И всесоюзный сбор подписей за помилование. Митинги, демонстрации, шествия какие-то. Мы проверяли-проверяли, думали, опять америкосы гадят: нет, всё чисто. Массовое, бля, волеизъявление.

Тут до меня окончательно дошло: народ задурил. И что с этим делать — непонятно.

Слушаешь, начальник? Не устал ещё? Слушай-слушай.

В общем, пока мы мычали и телились, за помилование ублюдков, что башню подожгли, собрано было триста тысяч подписей. И, соответственно, явилась в Кремль делегация от общественности, эти подписи вручать. Лично мне, как руководителю государства.

И что ж вы думали? Во главе делегации этой поганой — тот самый дед, старый диссидюга, который, значит, на дачу смылся от всей политики. А теперь вот, понимаешь, оказался востребован временем. Старый, понимаешь, знакомый.

Потом, уже в больнице, я всё это дело в голове прокрутил, и понял, что нехорошее предчувствие у меня с самого начала было. Интуиция, понимаешь. Но ведь сам же виноват! Кто, спрашивается, приказал пропустить эту шоблу в Кремль без обыска и безо всяких проверок? Да я же и приказал, кто ж ещё-то. Очень уж они безобидно смотрелись, не хотелось людей обижать подозрительностью. А кто, спрашивается, полез с ними за руку здоровкаться? Опять же я. Ну и кто получил от того самого дедка две пульки в пузо?

Одно хорошо: пока я полуживой в кремлёвке валялся, страна как-то притихла. То ли одумались, то ли просто не готовы были ещё к такому повтороту событий. Тем более, тут уж наши спецы страху нагнали. Хотя репортаж из кремлёвской операционной в прямом эфире — это было всё-таки чересчур.

Естественно, вся эта делегация дурацкая сидела здесь, дожидалась, значит, следствия. Да-да, здесь, у тебя, гражданин-товарищ-начальник. У нас эта контора называлась «особым блоком», а уж как у вас там называется, этого я не знаю. А в двадцать девятой камере как раз обретался давешний дедок, так некстати покусившийся на мою персону.

Ну, как только я чутка в себя пришёл, так сразу отправился потолковать со старым знакомым. Лично, с глазу на глаз.

Дедок-диссидент меня, само собой, не очень-то рад был видеть, но в молчанку играть не стал. «Вы, — говорит, — были в корне неправы. Но и мы, мол, были в корне неправы. Надо было вас, узурпаторов, стрелять, стрелять, и стрелять, пока бы всех не перестреляли. И страну бы сохранили, и вас бы, мудаков, спасли. Хоть не жизнь, но честь вашу, потому что…»

И вот смотрю я, значит, деду в глаза, стеклянные от осознания собственной правоты, и стало мне до того тоскливо, что хоть иди и топись. Неисправимо это. Не-ис-пра-ви-мо.

В общем, плюнул я, позвонил охране, чтобы выпустили этого долбоёба из камеры, и гнали отсюда к чертям свинячим. Нефига на него казённый хлеб переводить.

Отпустил я этого козла. А сам в камере остался. Позвонил охране — дескать, думаю о судьбах державы, прошу не беспокоить. Даже если атомная война начнётся.

Не так уж и плохо здесь, кстати. Без излишеств, строго так, но мне не привыкать. Это тебе не зиндан, и не международная, блядь, тюряга. Тихо, спокойно. Посидишь на коечке — нужду справишь — и обратно на коечку.

Сижу я и думаю про себя — «Привыкай, лейтёха Коновалов. Потому что власти твоей осталось от силы года два. И если не шмальнут тебя сразу во время революционных событий, сидеть тебе здесь, лейтёха, пока какие-нибудь распиздяи не оставят от России рожки да ножки.» Но уже спокойно так думаю, без лишних нервов.

Потом меня в сон потянуло. Ну, я что? Лёг на коечку, примостился кое-как, руку под голову. И заснул себе.

И, значит, приснилась мне такая вот хрень. Будто я — рыцарь, или как его там… витязь, что-ли, какой-то былинный, типа Рэмбо. Шлем на мне, латы, меч по ноге хлопает, и сижу я на огроменном таком белом коне. Вокруг поля, деревья, солнышко вовсю шпарит, в общем, местность такая вся неколхозная. Только не еду я ни хрена, а торчу, как мудак, у какого-то перекрёстка. Посерёдке лежит белый камень неслабых размеров, тяжёлый, сука, весь в землю ушёл. Одна верхушка сверху осталась. Вроде на нём какая-то хрень написана, сейчас уже не разберёшь. Да и не в этом, чую, дело, чего там на нём накарябано. Потому что боевая задача и так ясна. Есть три дороги, надо куда-то свернуть. Не самому, а как бы вот для всех сразу. Тоже знаю: куда я — туда все. Как бы так всё устроено, что всегда один за всех выбирает. Это, типа, закон жизни.

Ну чего? Еду я налево. Вся дорога кровищей залита, кости гнилые валяются, черепа, и чем дальше, тем больше этого добра. А по сторонам тени какие-то нехорошие маячат. То ли волки, то ли ещё что похуже. Конь, бедолага, ржёт, глазом косится. Не, думаю, туда нам не надо.

И только подумал — опять я у того дурацкого камня оказался. Ладно, поехали направо. Дорога широкая, ровная, одно плохо — нигде ни травинки, ни былинки, лунный пейзаж какой-то. Проехали ещё немножко, смотрю — а по краям дороги пески… Ёшкин кот, опять влипли.

И как подумал — снова, бля, на перекрёстке стоим на этом грёбаном, чтоб его. Ну тут уж чего репу-то чесать — едем вперёд. Всё вроде нормально, никакой кровищи, зелень кругом, травка. Далеко уже заехали, и вроде всё в порядке. Я даже спешился, коня в поводу повёл. Смотрю — лужок зелёный, приятный такой. Ну, я, конечно, подлянки жду, осторожно так ступаю — вдруг болото. Не, всё типа честно. Расположились. Конь травку пощипывает, я в травке разлёгся, культурно отдыхаю. Однако, смотрю — коняга-то мой как-то странно башкой завертел, хрипит, пена выступила… Смотрю на травку эту зелёненькую, ёпть! — да это ж полынь, дурман, и ещё что-то такое гадкое. Я к коню — а тот от меня. Насилу ухватил за повод, ногу в стремя — а тот уже этой гадости нажрался, и, чую, хреново ему…

И опять, блин, я у грёбаного этого камня-алатыря, только теперь уже совсем без вариантов. А на камне сидит чёрный карлик, рожи корчит, лыба до ушей. И мордой своей подозрительно смахивает на дедка моего знакомого того самого. Я, значит, спешился, с мечом к нему подбираюсь, а он сидит себе, только пальцем тычет — мол, осталась тебе одна дорога, назад.

Ну, смотрю я, что там сзади. Тоже дорога, и, в общем, неплохая. И едут по ней всадники на конях — только спины видать. Одно плохо — кони ихние на месте ногами перебирают, а сами всадники прозрачные такие, как медузы. И не солнышко над ними ни хера, а полная луна светит… Призраки, короче.

И чую я: дедок тоже явно из этой компании. Поэтому и наглый такой: его ж человеческим оружием не возьмёшь. Он и так не живой, чё ему.

И до того мне погано стало, что ёбнул я со всей дури мечом в камень этот вонючий, да так ёбнул, что проснулся.

Только когда сон уже кончался, на самом краешке, увидел я, как разваливается всё на куски, и а в воздухе появляется четвёртая дорога. И бежит по ней белый конь без седока…

А когда я совсем глаза протёр, то уже знал, что дальше делать надо.

Позвонил я своим ребятам, велел принести диктофончик и кассетку чистую. И водочки. Она, родимая, мне сейчас совсем не помешает.

Ну что, начальник, не надоело? Да всё уже. Самый хвостик остался.

В общем, так. Пистолет всегда при мне, так что посторонней помощи не потребуется. Теперь только всякие соображения на дорожку.

Значит, так. Были у нас три варианта, так сказать, развития событий. Какой выбрать — от меня зависело. Не будет меня — не будет и того, кто выбирает. А значит, случится всё сразу.

История у вас, дорогие товарищи, будет в эти годы исключительно мудацкая. Я так думаю, что там все варианты перемешаются. То есть все три наши исторические, блин, судьбы, вместе сложатся, и на три поделятся.

Вот будет каша! Уссаться можно.

Интересно, правда, кто у вас первым президентом России будет? Но уж точно не Хаз. И не Руцкой. Эти варианты уже отыгранные. Союз, наверное, развалится, но тоже как бы по-дурацки, не до конца. С этим вам ещё возиться надо будет… С Чечнёй, наверное, воевать вам всё же придётся, это никуда не денется… но Москву они вряд ли возьмут. Хотя, чую жопой, их в Москве будет много. Как — не знаю, но будет. Западники сюда тоже влезут с разными делами. Вы с ними поосторожнее. Интересно, башня Останкинская у вас сгорит? Если сгорит, не дёргайтесь особо, это привет от нас… В девяноста третьем, девяноста четвёртом и девяноста восьмом будут какие-то напряги. У нас они были во всех вариантах, но разные, так что какая из этого хуйня в результате слепится, без поллитры не разобраться.

Вроде всё сказал… Сейчас водочки хряпну. Без закуси. На том свете рукавом занюхаю.

Да, к чему это всё я. Слышь, начальник, вы все мне кой-чего должны. Так вот: найди лейтёху Коновалова, в вашем мире он тоже есть. И не будь жопой, сделай его, что-ли, майором. И дай ему квартиру нормальную. За заслуги перед Отечеством. Ему тоже жить надо.

Сделай, а? Не будь говном.

Ну, теперь можно и водочку. Хух! хорошо пошла.

Ну, ещё одну, последнюю. За здоровье.

Будьте здоровы, дорогие сограждане!

Белая Новь

Отрывок из романа-трилогии иеромонаха Михаила (Шолохова) «Генеральная Линия»

Россия, 1929. Село Святоспасское (бывш. Олсуфьево)

…Молодой монах перегнулся через стол. Был он из сорокатысячников, принял постриг по церковному призыву, и откомандирован в село в целях разъяснения генеральной линии Вселенского Православия на местах. Местным он не был, никого в округе не знал, и староста крепко надеялся, что погостит-погостит залётный гость, да и уедет себе восвояси.

— Вот, понимаешь ты, — горячился монах, — когда лава идёт конная, да на пулемёты… Страшная вещь пулемёты эти. Как горох люди, как горох с коней сыплютси… И вот, понимаешь ты, Их Высокоблагородие, в мундире белом, парадном, на белом жеребце, да как взмахнёт шашкою, как закричит: «За Царя! За Веру! За Русь Святую! По красным выблядкам — а-арш!» Ну и такое тогда со мною сталося от этих его слов… Вроде как ужо и земли под собой не чуйствуешь, а небо вот оно рядышком… И не страшно… Многонько тогда наших туды ушло, на небо-то… Зато красных положили всех. А главного их, комиссара, пленили. Он, грят, один десятерых наших руками заломал, такая в ём силища была. И вот, связали его, привели к Их Высокоблагородию. А тот комиссар весь из себя огромный, понимаешь ли, в два роста обыкновенных человеческих, и весь шерстями зарос, страху-то… И воняет от него дюже… то ли псиною, понимаешь ли, то ли кровью гнилою, бес его разберёт…

Монах смутился скверного слова, плюнул через левое плечо, меленько перекрестил себе груди, и даже чуть осадил назад, но потом снова переломился через столешню, и с горячностью продолжал рассказ свой:

— И вот, понимаешь ты, его волокут, а он нейдёт. Так Их Высокоблагородие с коня спрыгнуло, подходит к самому этому чудищу, комиссару, и этак в глаза его смотрит. Так тот морду-то свою воротит, не выдерживает, понимаешь ты, взгляду Их Высокоблагородия… Так Их Высокоблагородие мундир-то белый на себе рвёт, и Крест Христовый, из себя золотой, в брулиантах, личный Матушки-Императрицы подарок, с грудей сымает, и комиссару тому в рыло его поганое суёт… Так тот на колени пал, завыл страшно, и, понимаешь ли, тут же прямо на месте издохнул…

Старосту одолела дремота, и он едва успел укрыть зевающий рот горстью. Такие сказки он не раз слышал от прохожих людей, которых много прошло через село после Гражданской.

— Да, были времена, — вежливо поддержал он гостя в его разговорах, — Теперь уж не то… Не те уж люди пошли… вера оскудела…

Обыкновенно такой зачин имел успех, и дело кончалось распитием четверти, но монах моментом наёжился.

— Как не то? То есть как это не то? Новая Русь отстраивается, это что ли не то? Я, понимаешь ли, в самой Москве был, так там такое творится! Великая идёт стройка, великая!

Староста прикрыл глаза, чтобы не выдать в них интересного блеску. Если чернец и впрямь побывал в Москве, значит, дело серьёзно…

— А скажи-к ты, мил человек, — ввернул староста, — что там такое в Москве творится? У нас, вишь, дикость…

Монах аж задохся от ощущения чувств.

— Эта… значит… Москва, она Москва и есть. Всё агромадное… народищу-то… черно от народу. После гражданки-то, городу от народу-то многонько полегчало. Кто на войне полёг, кто от голодомору… А сейчас карточки-то отменили, в лавках продают жамки пшеничные, говядину на скоромные дни выбрасывают, а по постным рыбу всякую… А на Красной Площади около самой стены кремлёвской — Генерала Врангеля усыпальница… Вся их белого камня, резного, а над ней Крест Животворящий воздвигнут. И говорили мне городские люди, что над каженной башней кремлёвской будет Животворящий Крест стекляной, извнутри светящий…

— А сам-то ты Врангеля видал? — староста чуть приподнял седую бровь.

Монах раскрыл было рот, да и замолчал.

— Греха на душу не возьму, врать не буду… не видал, — наконец, выдавил из себя чернец, оконфузившись, так что шея покраснела, — дюже там людей много… А говорили мне, что лежит он, родимый, в подземелье под усыпальницей, в гробе хрустальном, а в руке у него шабля, которой он самого Троцкого зарубил… И что шабля-то вся как есть черная от крови той поганой… Да не было у меня времени полдня стоять, очереди ждать. Я уж просил духовного отца мово, святого старца, отпусти ты меня, хочу на Врангеля посмотреть, мне ж потом сором будет, что был в самой Москве и Врангеля не видел… А он, понимаешь ли, мне, значь, грит: дескать, ради Вселенского Православия мученики наши святые вон что терпели от красных собак, а ты слова мирского худого боисси… И так он меня этим приложил, я уж и не знал куда очи деть…

— Ну а на царёвой-то могиле был ведь? — вежливо спросил староста, стараясь свести дело к заготовленной уже для гостя четверти.

— Да… И Регента видел, Светлейшего князя-то… Очень из себя представительный такой. Ехал в экипаже на утренний молебен, так вокруг, понимаешь ли, народу-то… А он из коляски серебром одаривает. А всё одно, вот ежели бы Патриарх проехал, так народу поболе было бы. Поболе… Под благословение-то…

— А вот кто главнее, Регент али Патриарх? — хитро свернул староста на скользкую тему, но монах, однако ж, был изрядно подкован в генеральной линии.

— Равнодостойны оба. Согласно Уложению, — в точности отрапортовал он, сурово глянув на старосту.

— А мне так думается, Регент главнее… — ещё хитрее зашёл староста с другого краю.

— Ну тебя, тоже скажешь! Регент — власть светская, а генеральную линию определяет Святая Церковь. Вызволившая Русь из красного ада к Соборности и построению Царствия Небесного в отдельно взятой стране…

Монах встряхнулся, сообразив, что таким макаром недолго и наговорить лишнего.

— Ну да заговорилси я с тобой… Грех, однакож.

Староста опять приподнял бровь.

— А ты, мил человек, не ерошься, — наставительно произнёс он, — ты тут, прости уж за такое слово, новый бушь… Нам бы посмотреть, что ты такое есть, и каким ты с нами-то будешь…

— Э, нет, не то ты говоришь, дядя! — чернец осмелел, опять подался вперёд, — Что-то я чую, Святая Вера у вас тут по жизни не на первых местах…

Староста понял, что тут надобно рассердиться.

— Да кто ты есть, — загремел он, — чтобы мне, старому человеку, такие слова говорить! Я сам на германской да на гражданской за Царя, Веру и Русь Святую кровь проливал, за то медали имею…

Монах, однако, нисколько от того не расчувствовался.

— Э, дядя, много сейчас таких образовалось, которые воевали славно, да гордыню-то от подвигов своих такую прияли, что супротив генеральной линии Церкви Вселенской встали и идти по ней не хочут! От и ваше село такое: дворы-то у вас богатые, а о Боге да о Вере вы токмо по Святым праздникам и поминаете. И будет про то у нас большой разговор с приходом твоим, дядя…

Староста спал с лица, соображая, к чему клонится генеральная линия.

— Ты меня не пугай, — наконец, решился он, — я сам тебя попугаю. Нас тут красные мучали-терзали, мы не боялись, так не гоже нам Святой Церкви, матери нашей, бояться. А хучь ты и монах, а к мирянам имей заслужонное уважение, потому как через то нерушимый блок монахов и мирян православных…

— Ты тут меня за Православие не агитируй! — чернец тоже пошел на рожон. — Вот ты мне скажи: скока из прихода твово записалось в монастырское хозяйство? Небось, беднота-то туда за милую душу, а середняки с кулаками на своём хозяйстве сидят да поглядывают?

Староста осёкся.

— Да, — наконец, выдавил он из себя, — охват у нас тут недостаточный. Дык и монастырь у нас плюнуть да растереть. Трактор-то обещались нам направить, да мало тех тракторов в городе наделали, а был бы трактор, вот и была бы нам здесь живая агитация лучше всякого крёстного хода. А на быках — это что в монхозе, что на своей полоске мыкаться. Ты нас тож пойми. У нас волость идеологически неохваченная, в гражданку так вопче красные партизаны водились… Всякий тут народ. А церковных людей — я вот тебе один и есть, а больше почитай никого и нету…

— А вот тебе последняя новость, дядя, — зло прищурился инок, — вышло на сей счёт постановление новое от самого Святейшего Патриарха. О проведении поголовной монастыризации частных хозяйств и всемерной борьбе со стяжанием и мшелоимством.

— Эта… как же? — у старосты отклячилась нижняя челюсть вместе с бородою.

— А вот так, дядя. Кто не с Церковью, тот с диаволом. Лошадку да коровёнку в монастырь сведёшь, — с видимым удовольствием заключил инок. — Жалко, небось? Прикипела, видать, душа к тленным сокровищам? Ужо не Иконам Святым, а коровёнке своей молимся? Нищих да сирых от порога гоним? Да красных бандитов добрым словом поминаем? Повыведем, повыведем мы вас на чистую воду, бисово семя, отродье кулацкое…

— А вот за такие хульные слова на крестьянский род, — неожиданно спокойно ответствовал староста, блеснув из-под бровей очами, — да за гордыню, придётся тебе ответ серьёзный держать перед старцем твоим. Давно ж, видать, ты гребовал исповеданием помыслов. Будет тебе епитимья. А коли узнаю, что не будет — так сам дойду до старца твово, на святой Библии поклянусь… Я герой войны, послушает меня старец-то…

— Не грозись, дедушка… что мне выйдет? — рыпнулся было в свару монах, уже почуявший, что доверия церкви не оправдал, и наговорил-таки лишнего.

— А то и выйдет, внучек, — жёстко заключил староста, — что крестик на стол положишь.

Юбер аллес

Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет.

Из письма новгородцев Рюрику

Российская Федерация, Ленинградская область, г. Тоцк.

15 июня.

На работу Петров перестал ходить, когда подорожал автобус. Месяца через полтора ему позвонили из какой-то «ликвидационной комиссии» и посоветовали забрать с завода свою трудовую книжку. Он подумал и решил, что как-нибудь успеется. Потом он встретил на улице Пал-Егорыча, и узнал, что заводику действительно настали кранты.

— Ёрш твою медь, — орал Егорыч, размахивая руками перед сашиным носом, — дирекция, она, блин, етыть её в рот, ноги сделала, мы все приходим, а там хрен вот такущий! Всё просрали, пропердолили, и ноги! Мы тыр-пыр, а куда? Куда теперь? Ну вот ты мне скажи, куда? Куда теперь, ну? Ну пошли, что-ли…

Они пошли к ларьку, закупились, и хорошо выжрали в скверике «осколки» (дешёвой водки, изготовляемой в близлежащем Осколово из спирта неизвестного происхождения) и слегонца побухтели за жизнь. А когда Саша наконец притопал домой, то нашёл пустую квартиру, и Люськину записочку на кухне — «тебя не было, мне позвонили из дома, я к своим в Питер на три дня». Она сварила ему большую кастрюлю борща, и взяла с собой все деньги, которые были в доме.

Через два месяца Люська отправила ему из Питера весточку в конвертике. Она писала, что у неё всё хорошо, в Питере есть работа, и чтобы он на её счёт не беспокоился. Кроме того, туда была вложена бумажка достоинством в полста зелёных. Подписи не было. Письмо передал ему Чижов, ездивший Питер по каким-то своим бизнесовым делам. Бизнес у него не клеился. Через некоторое время он стал названивать, и настырно врать про какое-то горящее крупное дело, на которое ему не хватает какой-то малости, всего на две недели, вернет с процентами. Петров понял, что на Чиже висят долги, и посоветовал ему пересидеть в Хопрово, где у Чижа был свой домишко с шестью сотками. Чиж помолчал, после чего убитым голосом сообщил, что в Хопрово ему ехать уже нельзя. Через пару дней он позвонил ещё раз, откуда-то издалека: разобрать было почти ничего невозможно, кроме того, что звонит Чижов и о чём-то его предупреждает. Саша понял так, что прогоревший Чиж от отчаяния взялся за какое-то совсем уж непотребное дело — из таких, о которых лучше уж ничего не знать. Поэтому он просто повесил трубку. Больше Чиж не проявлялся.

По телевизору говорили, что стагнация (Саша не могу взять в толк, за каким хреном каждому очередному бардаку и развалу начальники придумывают новое красивое название) вот-вот кончится, и что правительство намерено и дальше вести жёсткую монетарную политику, чтобы не допустить падения курса национальной валюты. С национальной валютной у Саши было плохо. Зелёная бумажка, которой Люська расплатилась с ним за восемь лет совместной жизни, кончилась за неделю. В понедельник Саша наскрёб по карманам железа и пошёл к киоску за четвертинкой осколовской тошнухи. На осколовскую не хватило, и хачик в киоске продал ему какую-то совсем уж левую водку, в бутыльке без этикетки и акцизной ленточки, но с круглой сиреневой печатью на боку. Хачик поклялся мамой, что это водка. По тому, что он не сказал «хорошая водка» (осколовскую тот называл «очен харошая»), Саша понял, что лучше бы это не пить, но сейчас ему было всё равно.

Возле лавочки валялся грязный пластмассовый стаканчик. Саша хотел было его поднять, но передумал и раздавил ногой. Потом вытащил из кармана бутылку, свинтил пробарь, тот деловито хрупнул. Водка воняла горелой резиной. После первого же глотка он поперхнулся, и поэтому остался жив.

Российская Федерация, г. Москва.

16 июня.

— У нас нет другого выхода, — повторил российский Президент. — И у нас очень мало времени. Это надо делать сейчас, или не делать вообще.

— Если только это выход, — добавил Премьер. Он смотрел прямо в глаза, голос у него не дрожал, но Президент чувствовал, что тот уже согласен, уже убеждён, точнее говоря, уже хочет быть переубеждённым.

— У нас нет другого выхода. Кстати, национальная культура сохранится. Они будут очень тщательно её сохранять.

— Сохранять — да. Но не воспроизводить, так? Культура существует, пока она жива, понимаете вы это или нет?

— Она уже мертва. Посмотрите на то, что пишут, что показывают по телевидению.

— Это временное явление. Это когда-нибудь кончится.

— Вместе с нами. Вы можете сообразить, что нас очень скоро не будет? Просто не будет. И, главное, все всё прекрасно понимают. Просто ничего не могут сделать.

— И что же такое все понимают?

Президент в упор посмотрел на собеседника.

— Вы хотите это услышать? Наша страна неконкурентоспособна. Нация неконкурентоспособна. Мы исчерпали себя. Мы не можем сделать усилия, чтобы подняться. Мы вообще ничего не можем. Всё.

Премьер отвёл глаза.

— Есть новости с мест?

— Всё идёт нормально.

— Сколько их сейчас?

— Ну, полсотни, наверное, наберётся. Там очень низкий процент людей с этим геном. Мы специально искали такое место.

— И ничего?

— А чего вы ожидали? Революции?

— А чего ожидали вы?

— Мы, — серьёзно сказал Президент, — ожидали, что никто ничего не заметит.

— И как?

— Пока всё в порядке. Это же маленький замурзанный городок. Мелкий дребезг на микроуровне. Ленивость и нелюбопытность. А потом будет поздно.

— А не получится ли так, что западники нас за это накажут?

Президент улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Может быть, накажут. Но я думаю, что для начала они здорово перегавкаются друг с другом.

Российская Федерация, Ленинградская область, г. Тоцк.

17 июня.

То, что с ним происходит что-то непонятное, он почувствовал сразу после выписки. В больнице его продержали где-то около суток, из которых половину времени он провалялся под капельницей. На прощание главврач, замученный старый дядька в грязном белом халате, посоветовал воздержаться от принятия пищи в течении ближайших двух дней. Саша ухмыльнулся и попытался стрельнуть у доктора сигарету. Доктор поморщился и мотнул головой в сторону двери. В другое время он пошёл бы выписывать бюллетень, но теперь оставалось одно: идти домой.

Странности начались дома. Сначала он поймал себя на том, что стоит посреди прихожей, как баран, потому что ему не хочется подходить близко к вешалке. Присмотревшись, он понял, что вешалка висит криво. Потом в памяти что-то шевельнулось, и он чуть ли не увидел, как прибивал её к этому самому месту года три назад — и ведь до сих пор не замечал, что перекосил. Он потоптался ещё немного, но всё-таки заставил себя повесить куртёнку на колышек, хотя делать этого ужас как не хотелось.

В комнате он почувствовал себя совсем неуютно. Всё было привычным, знакомым, но каким-то неправильным. Особенно зловещим казался мусор в углу. Саша никак не мог заставить себя сесть к нему спиной: он ощущал, что из мусора на него кто-то смотрит.

Он включил телек, но по телеку показывали тоже всё неправильное.

Ночью ему приснилось, что среди мусора сидит крыса. Она смотрела на него красными глазами, и он чувствовал, что, когда он отвернётся, она укусит его, и потом он умрёт. Умрёт в мучениях, гадко и страшно. Саша встал, попил холодной ржавой воды из-под крана, и стал искать совок и веник.

Потом он ненадолго заснул, а утром принялся мыть полы. У себя под кроватью он нашёл осколки стекла, отвёртку с обломанной рукоятью, и пятидесятирублёвку, оказавшуюся там невесть как и когда.

Он вернулся из магазина, прижимая к груди две пачки стирального порошка, упаковку хозяйственного мыла, и банку с белилами. Кисточку он нашёл в бельевом шкафчике. Щетина засохла намертво, и пришлось долго вымачивать в керосине, благо Люська всегда держала небольшой запасец для коптилки, на случай непланового отключения света.

Весь день он провозился с самым неотложным ремонтом. Ночью ему опять блазились кошмары: бесконечно длинные грязные улицы, тёмные углы, из которых смотрели крысы, черти, и какие-то маленькие гнусные человечки. Они были везде, выглядывали из каждого окурка, из каждого грязного пятна, из каждой незаделанной щели. И все они тянулись к нему, чтобы коснуться его, запачкать, осквернить, убить.

Но под утро ему приснился огромный железный циркуль. Он спускался с небес, в нестерпимом блеске, и на обоих концах его были сияющие иглы. Мерзкие твари в ужасе сбились в кучу, но циркуль вонзился в самое средоточие этой мерзости, а когда он снова поднялся, на сияющей игле корчилось что-то бесформенное и страшное, но уже издыхающее.

Саша проснулся, и почувствовал под щекой мокрое: он плакал во сне.

— Бог — эти Порядок, — прошептал он в подушку. — Порядок — это Бог. И когда Порядок будет везде, всё будет в Порядке. Я люблю Порядок.

Ему стало легко и хорошо, и он опять уснул, думая про себя, что наконец-то понял самое главное, и теперь-то уж точно всё пойдёт как надо.

Российская Федерация, Ленинградская область, г. Тоцк.

18 июня.

Окна Петров вымыл утром, а потом опять отправился за покупками. От пятидесяти рублей почти ничего не осталось, и он стал размышлять над тем, можно ли заработать здесь, или сразу продать квартиру и отправиться в Петербург (почему-то он был уверен, что сможет найти там работу). На улице всё было неправильно, особенно же мусор, наваленный прямо около урны. Мусор должен был быть в урне. Правда, она была старая и ржавая, и к тому же не выгребавшаяся, наверное, с советских времён, но это было правильное место для мусора, и крыса в ней сидеть не могла.

Когда он подумал о крысе, у него пересохло во рту и захотелось сплюнуть. Он подошёл к урне и попытался попасть прямо в чёрный зев, но промахнулся: слюна повисла на самом краешке тяжёлой каплей. Это выглядело противно, и хуже того, неправильно. Саша поднял смятую коробку из-под папирос, и, стараясь не запачкаться, аккуратно счистил липкую гадость с края, после чего отправил коробку на место, в урну.

— Извините, — раздался за спиной чей-то голос.

Саша обернулся с острым чувством неловкости, как будто его застали за нехорошим делом. И обомлел: перед ним стоял правильный человек.

Трудно сказать, в чём, собственно, заключалась эта самая правильность, но Саша ощутил это сразу.

Секунды через две он сообразил, что перед ним Пал-Егорыч.

Правда, этот Егорыч был разительно не похож на прежнего — хотя бы тем, что был в пиджаке и при галстуке.

— Я очень рад видеть вас снова, — правильно сказал Павел Егорович и слегка склонил подбородок. Саша машинально кивнул, и тут же опять ощутил неловкость: кажется, ответить нужно было как-то иначе.

— Я… хм… э… очень рад, — выдавил он из себя, чувствуя, что говорит что-то не то.

Павел Егорович сделал вид, что пропустил это мимо ушей.

— Добрый день, господин Семенихин, — наконец, нашёл правильные слова Петров.

Павел Егорович поощрительно улыбнулся.

— Дорогой Александр, не следует, наверное, так волноваться, — заметил он как ни в чём не бывало, — и, может быть, нам лучше пройти в некоторое помещение? Мы могли бы там беседовать. Я не приглашаю к себе. Я извиняюсь, в моих комнатах нам будет не удобно. В моих комнатах, вы это догадываетесь, делается небольшой ремонт.

Соединённые Штаты Америки, федеральный округ Колумбия, г. Вашингтон.

18 июня.

— Так они знали? — недоверчиво спросил человек из госдепа.

— Они всё знали ещё в сорок четвёртом, — ответил Великий Магистр ложи «Меч и Карбункул», председатель Всеамериканского общества «Милосердие и Здоровье» и владелец корпорации «Медиформ» господин Курт Залески. — А детали выяснили впоследствии. Конечно, требовалось время на то, чтобы разобраться в механизме воздействия, и ещё больше времени — на организацию производства самого вещества. Но, в принципе, сейчас они могут производить бета-форму. Правда, тот образец, который вы мне предоставили, довольно грязный. Разучились работать. Ничего, скоро научатся, — с удовольствием добавил он.

— Госдепартамент интересуется двумя вопросами, — прервал его собеседник, низенький человек в модных прозрачных очках без оправы. Господин Курт сразу заметил, что кривизна стёклышек в этих очках нулевая, а сами стекла отливают в синеву. Видимо, скрытые мониторы, или ещё какая-нибудь глупая техническая игрушка. Ну, американцы всегда любили игрушки.

— Два вопроса. Намба ван: могут ли они восстановить по бета-форме альфа-форму?

— Нет, — господин Курц сделал выразительную паузу. — Это совершенно разные вещи. Никакой связи. Альфа-форма активизирует совсем другие группы, так называемые «гены свободы». Название, разумеется, глупое: скорее уж, гены самоорганизации… Впрочем, вы, американцы, никогда не отличались хорошим вкусом на названия. Сказывается отсутствие классического образования, полагаю…

— И вопрос намба ту: сколько у них людей с чумным геном?

— До двадцати процентов, — вздохнул Курт. — Возможно, даже больше. Если бы Гитлер знал это тогда… Наша расовая теория действительно никуда не годилась. Мы ошиблись в самом главном вопросе — славянском. Впрочем, тогда никто ничего толком не знал.

— Простите, Курт, я давно хотел спросить… Вы ведь сами бета-формер?

— Моё положение позволяет мне самому контролировать свою биохимию. Это всё, что я хотел бы вам сказать, — помолчав, ответил Магистр.

— Благодарю за откровенность, мистер Залески… И всё же…

— Рано или поздно, мои дорогие, вам придётся возвращаться к тому, что открыл нам Гитлер. Это неизбежно. Русские просто немножечко вас опередили. Если вы примете правильное решение сейчас, вы сохраните превосходство. Через некоторое время придётся говорить о паритете. А потом… В любом случае, Германия ждать не будет.

— Вам не следовало этого говорить, Курт.

— Я здесь не при чём. Я не имею никакого влияния на своей исторической родине. Но я знаю немцев. Даже те мартышки, которых сделали из них вы… Это начнётся очень скоро.

— Они ничего не узнают.

Великий Магистр откинулся в кресле и рассмеялся.

— Думаю, они уже знают. И я знаю, кто им сообщил эту информацию. Или сообщит в скором времени.

Российская Федерация, Ленинградская область, г. Тоцк.

18 июня.

Правильных людей в городе было пятьдесят восемь человек. Саша оказался пятьдесят девятым. Уже были собраны некоторые данные, из которых явствовало следующее. Правильные начали появляться где-то месяца три назад. Как правило, изменению предшествовало какое-нибудь неприятное происшествие: бытовая травма, отравление, хорошая драка, или просто ссора на семейной почве. К примеру, господин Семенихин (точнее говоря, Пал-Егорыч) в нетрезвом состоянии подрался с деверем, оба легко отделались, но через пару дней господин Семенихин начал понимать, что к чему, и быстро стал правильным.

Общим моментом было то, что все — хотя бы на короткое время — пользовались медикаментами. Их список был уже составлен и проанализирован: он был небольшим и довольно-таки произвольным. Важно было ещё и то, что таблетки, пилюли или йод с зелёнкой (они тоже входили в список) были куплены здесь, в Тоцке. Питерские и московские средства никакого эффекта не вызывали, это было уже проверено.

От Саши потребовался подробный отчёт о происшедшем с ним лично. Он писал его час. За это время Семенихин сделал несколько звонков, и Организация нашла ему новое место работы, а также выделила из своего фонда небольшой кредит на неотложные нужды, под пять процентов годовых.

Новость о существовании Организации Петров воспринял как должное: ему было совершенно очевидно, что правильные люди должны объединить усилия и поставить все дела под чёткое руководство единой воли. Иначе справиться с бардаком и грязью в городе и стране было бы невозможно. Не вызывало сомнения и то, что он должен в неё вступить, и служить ей, пока в нём будет нужда. Организация служила Порядку, а Порядок — это то, ради чего следует жить. Здесь всё было ясно. Оставалось лишь определится с тем, на каком участке работы он, Александр Петров, будет нужнее всего.

Впрочем, оставались кое-какие личные вопросы. Саша прикинул, сколько ему нужно денег для пристойного ремонта в доме: цифры в голове ложились ровными рядами, и через пару минут ему стало ясно, что выделенной суммы не хватит. Ещё через две минуты он сообразил, где можно взять недостающее.

Российская Федерация, г. Москва.

18 июня.

— Да, господин Канцлер, Вы всё поняли совершенно правильно. Да, господин канцлер. Мы просто доводим ситуацию до Вашего сведения, господин Канцлер. Мы не можем скрывать подобную информацию от наших европейских друзей. Да, бета-форма. Нет, нет. Решение уже принято, господин Канцлер. Да? Ничего не имеем против, господин Канцлер…

Президент России положил трубку и грустно улыбнулся.

Российская Федерация, Ленинградская область, г. Тоцк.

18 июня.

К палатке они пошли вечером. Давешний хачик попытался было лезть на рожон, но господин Семенихин сломал ему мизинец на левой руке, и тот стал понятливее.

— Ваш напиток вредит здоровью, — постарался поговорить с ним по-человечески Александр. — Вы не достаточно предупреждаете об этом покупателя, и такой напиток не должен поступать в продажу. Вы нанесли мне вред, вы должны быть наказаны. Поскольку в этом городе я не могу успешно обратиться в суд, и ваше наказание не наступит в должном порядке, вы должны дать мне сейчас деньги в размере штрафа за ваше преступление.

Слово «деньги» хачик понял правильно. Но, когда Александр, пересчитав полученную сумму и сверившись с документом, выдал ему сдачу, хачик почему-то опять впал в истерику, так что пришлось снова применить насилие.

На прощание они аккуратно разбили все бутылки, которые показались им сомнительными.

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань

1 августа.

…Шаймиев извивался, пытаясь вырваться из рук спецназовцев. Наконец, он обессиленно затих.

Представитель Президента подошёл ближе и заглянул в глаза татарину.

— Мои извинения, но мы не могли поступить иначе. Сейчас для нас всех это единственный способ выжить. И для вашего народа тоже.

— Нет… — прохрипел Шаймиев — это измена… евразийская идея… да вы же сами наполовину татары…

— Уже нет. Мы попытались сделать всё осторожно, без потрясений. Германин добавляется в лекарства, в еду, в напитки… правда, он разрушается водкой, но мы работаем и над этой проблемой… Но вы догадались. Так что придётся…

Шаймиев ещё раз попытался вырваться, когда игла вонзилась ему в вену. Потом была боль и темнота.

— Вот и всё, — склонился над поверженным властителем Татарстана. — Всё кончилось.

— Ваше поведение… возмутительно… — прошептал Шаймиев. — Это… это не есть порядок.

— Это просто шок… Германиновый шок. Скоро всё нормализуется.

Но Шаймиев чувствовал, что с ним произошло что-то страшное и непоправимое. Ему мучительно хотелось поправить галстук, застегнуть запонку, а невесть откуда всплывшее воспоминание о вчерашнем дне вызывало приступ головной боли… Он чувствовал, что становится другим.

Становится правильным.

Российская Федерация, г. Санкт-Петербург.

11 августа.

Академик Шойфман заваривал себе чай. Сначала он обмыл заварочный чайник кипятком, согрел его, потом засыпал туда две чайные ложечки крупнолистового китайского чая из старой жестянки с вытертым синим слоном на боку.

— Давайте, наконец, прекратим этот бессмысленный разговор, молодой человек, — не оборачиваясь, сказал он своему собеседнику. — Вы являетесь ко мне домой, прикрываясь звонком из Администрации Президента. Вы говорите, что речь идёт о деле чрезвычайной важности. А теперь вы объясняете мне азы культурологии! Вам не кажется, что это немножечко слишком?

— Терпение, Виталий Аркадьевич, — без тени смущения в голосе ответил ему собеседник. — Но вы хотя бы согласны с тем, что я говорил до того?

— Разумеется, нет! — вспылил Шойфман. — Вы говорите, что экономика и всё прочее определяется национальной культурой. Мой бог, это до очевидности неверно, потому что экономика — это часть культуры… но, допустим, я понимаю, что вы хотите сказать, и допустим, я соглашаюсь. Но дальше вы говорите, что национальная культура определяется биохимией мозга! И я таки знаю, что за этим будет! Это будет примитивный, тупой, самодовольный расизм, учение о биологической детерминированности, это девятнадцатый век и расовая евгеника…

— Нет-нет, что вы, Виталий Аркадьевич, — молодой человек, кажется, улыбнулся. — Расизм опровергнут практикой. Врождённые биохимические различия существуют, но они не так велики…

Но академик уже завёлся. Его подняли чуть ли не с постели, и теперь он не сможет заснуть без таблетки. Он это переживёт, как переживал всё остальное. Но, по крайней мере, никто — даже сам Президент — не заставит его в такой ситуации быть любезным.

— Вот-вот! Вы все говорите глупости, потому что не слышите сами себя! Вот вы сказали что? «Врождённые биохимические различия существуют, но они не так велики…» — передразнил он незваного гостя. — Не так велики! А с чем вы сравниваете их величину? Не так велики как что?

— …как благоприобретённые, — спокойно закончил собеседник.

Германия, федеральная земля Северный Рейн — Вестфалия, г. Дюссельдорф.

11 августа.

— Давайте не будем хитрить друг с другом, Ваше Высокопреосвященство! — посланец Великой Ложи Соединённого Братства встряхнул головой, отбрасывая назад длинную седую прядь. — Это непродуктивно. Мы имеем шанс покончить с враждой наших церквей и снова объединить христианский мир.

— Всё же у нас разное положение, — кардинал сделал паузу, чтобы пригубить тёмно-красного вина из высокого бокала.

— Да, но ненадолго. Насколько мне известно, русские расшифровали бета-протестантиновый комплекс, некогда разработанный нацистами. Однако, их «германин» делается варварскими методами…

— Из крови немецких младенцев? — кардинал язвительно улыбнулся. — Что ж, это было бы забавно… в любом случае.

— В любом случае, они скоро построят у себя четвертый рейх. Или четвёртый Рим. Или ещё что-нибудь в этом духе. Нам надо что-то делать.

— И вы предлагаете…

— Обмен. Честный обмен. Признаюсь, наше руководство тянуло с этим как могло…

— Это неравноценный обмен. Вы нам — почти что расшифрованный нами альфа-комплекс, а мы…

— Я не понимаю слова «почти». Оно, простите, здесь неуместно. Или у вас есть альфа-протестантин, или у вас его нет.

— Хорошо. В обмен вы хотите…

— Да. Нам нужна тайна Причастия. То, что вы называете Истинной Кровью Христовой. То, что позволило вам контролировать Запад на протяжении всего Средневековья…

— Да, пока не появились проклятые гуманисты с их элевсином… Они чуть не возродили язычество…

— В любом случае, сейчас не до старых счётов. Или-или. Запад должен объединиться. И дело не только в русских. Вы знаете, что в Иране отчаянно ищут секрет Хаомы?

— Ну, им придётся долго искать…

— Вы не понимаете ситуации. Сейчас чёртова наука слишком глубоко влезла в эти дела. Не сегодня — так завтра. Да или нет?

— Мне надо провести ряд консультаций…

— Некогда. Я знаю, что вы обладаете всеми необходимыми полномочиями. Да или нет?

Кардинал снова поднял бокал, посмотрел на свет.

— Такая возможность, такие перспективы… Но вы ведь знаете, что я отвечу.

— Вот так. Ну что ж. В таком случае мне остаётся забыть о западной цивилизации и вспомнить о нашем старом Фрице… Вам не кажется, что с Германией обошлись слишком жестоко?

— Нет, мне так не кажется, — голос кардинала стал сухим и неприятным. — Германия получила по заслугам. И я уверен, что вы никогда не посмеете снова…

— Полчаса назад я тоже был в этом уверен, господин кардинал. Но вы были очень красноречивы. Вы разубедили меня буквально одной фразой. Точнее, одним подразумеваемым словом. И это было слово «нет», не так ли?

— Это всё, что вы хотели сказать?

— Теперь уже всё. Увы, я потерял последний аргумент, который мог бы изменить решение Канцлера. Не могу сказать, что меня это радует. Скучная буржуазная демократия лично меня вполне устраивала. Ну что ж. Es ist Schicksal.

Российская Федерация, г. Санкт-Петербург.

11 августа.

— Это параноидальный бред. Вы хотите сказать, что западная культура…

— Все великие культуры, профессор. Все.

— …основана на том, что какие-то там зловещие тайные силы кормят своих граждан какой-то психотропной отравой? И при чём тут немцы? Не смешите меня.

— Ну почему же отравой? Это очень тонкое воздействие, по-своему позитивное. Насколько нам известно, протестантский Запад использует для этой цели некое сложное вещество, именуемое альфа-комплексом. На нём основана так называемая «протестантская этика» и всё с нею связаное. В том числе и экономическая система. И выборы. И всё остальное. Альфа-форма активизирует так называемые «гены свободы». К сожалению, альфа-протестантин и всё с ним связанное — главный секрет Запада, и он охраняется очень, очень тщательно. Но были попытки разработать что-то альтернативное. Вот у нацистов была интересная разработочка… Так называемая бета-форма.

— И что это даёт?

— О, замечательный эффект, особенно на немцев. Видите ли, у них действительно есть одна интересная национальная особенность. Чумной ген.

— Я не понял, при чём тут…

— Ну как же. В Средневековье немецкие земли сильнейшим образом пострадали от чумы, и ещё от кое-каких инфекционных заболеваний. Выжили немногие, но у них страх перед чумой закрепился на генетическом уровне. Точнее, страх перед всем тем, что приводит к чуме. Крысы. Грязь. Экскременты. А также всё то, что их напоминает… Любое нарушение правил воспринимается как грязь, нечистота, угроза, и всё такое. Пресловутая немецкая любовь к порядку — это просто глубоко вбитый в гены страх перед заразой…

— Остроумная теория, хотя и совершенно бредовая…

— Ну почему же бредовая? Бета-протестантин как раз и активизирует чумной ген. О, с человеком происходят интереснейшие изменения.

— И что же именно? Впрочем, догадываюсь. Характер нордический…

— …стойкий. Да, что-то вроде этого. Любовь к порядку во всех его проявлениях, целеустемлённость и продуктивность. Скоро вы всё это увидите наяву.

— То есть… вы хотите сказать…

— Положение у нас аховое, профессор. Это наш последний шанс…

— Погодите. Вы что-то говорили о чумном гене…

— Да, да. Среди русских — каждый четвёртый. У нас тоже ведь была когда-то чума… Гитлер в своё время этого не учёл. Иначе записал бы нас в истинные арийцы. У него этот критерий был основным. Но нацисты судили по состоянию национальной культуры: раз грязные сортиры — значит, бета-протестантин не действует. Когда разобрались, что к чему, было уже поздно. Хотя в других случаях они были по-своему правы. Например, среди евреев носителей чумных генов действительно маловато…

— Безумие, полное безумие… И что вы хотите от меня?

— От вас и от вашего института. Всего-то ничего. Надо как-то обосновать культурный переворот. Найти корни, ветви, скрытые тенденции… Обнаружить протестантскую этику в православии, наконец. Придумайте что-нибудь.

— Вы думаете, они… будут православными?

— Как вам сказать… Может быть и нет. А если да, то это будет мало похоже на нынешнее православие… Ну, как современный ислам мало похож на настоящий.

— А в чём разница?

— В том, что Скрытое Пророка было утеряно. Они очень сильно прятали рецепт той штуки, на которой у них всё держалось. Секрет знали немногие посвящённые, и однажды их стало слишком мало… В результате исламская цивилизация как поднялась, так и пала. Остался только бессмысленный запрет пить вино… кажется, от спирта у них нарушалась вся биохимия. В Ватикане, может быть, осталась какая-то информация… Исламисты долго искали, пробовали даже использовать наркотики, помните гашишинов? Но так ничего и не нашли. Впрочем, это нас не касается. Короче говоря, вы и ваш институт должны внятно объяснить, почему это в России все нужники стали идеально чистыми. Не знаю, правда, кому понадобятся ли ваши объяснения… впрочем, понадобятся. Тем восьмидесяти процентам россиян, которым придётся просто привыкнуть к новому положению дел. Вот здесь нужна работа с культурой, хотя мы им тоже поможем…

— Что значит поможете? Чем?

— Ну… в России наконец-то наступит порядок. Даже не так — Порядок. С большой буквы Порядок. Настоящий. Юбер, так сказать, аллес. Которого все так страстно желали.

— Я не уверен, что я желал такого порядка.

— Вы, может быть, и нет. Это же и есть настоящая русская национальная национальная идея. Русские на протяжении веков мечтали об этом — стать настоящими немцами. Теперь эта идея, наконец, реализуется. Это ли не счастье?

Профессор задумчиво покачал головой.

Российская Федерация, Ленинградская область, г. Тоцк.

16 сентября.

— Господин Петров, к вам записаны на приём Алексей Игоревич и ещё какой-то человек…

Александр движением пальца подозвал секретаршу поближе, привстал, и сильно ударил её по щеке. Голова девушки мотнулась, в глупых синих глазах выскочили крупные слёзы.

— Госпожа Курочкина, вы должны называть мне имя, отчество и фамилию каждого моего посетителя. Вы сказали сейчас мне слова «какой-то человек». Это нетерпимо совершенно. Это неуважение к своему начальнику и одновременно к его посетителю, — он с удовольствием ударил её ещё два раза. Девушка была неправильной, но он не терял надежды привести её к порядку. К тому же она была нетребовательна, и идеально подходила для быстрого отдыха после рабочего дня.

Всё ещё всхлипывая, девушка побежала открывать дверь, над которой был прибит щит с символом Организации — Циркулем, пронзающим иглой издыхающую крысу.

Алексей Игоревич был неправильным, но легко принял новый стиль работы. Если бы не вечно нечищенные ботинки и отвратительная расхлябанная манера разговаривать, его можно было бы даже принять за порядочного человека. Во всяком случае, его отчёты были всегда хорошо подготовлены.

— Ну вот, принёс, — он аккуратно разложил перед Петровым бумаги. — Всё тютелька в тютельку.

За истекший период Организация завершила первый этап реструктуризации городского хозяйства. Кроме того, после установления контакта с аналогичными структурами в области (правильные люди появлялись везде, и вели себя примерно одинаково), появилась возможность наладить работу в более широких масштабах. В частности, подготовлен проект прокладки асфальтированного шоссе в Хопрово (предполагается добровольно-принудительная мобилизация трудовых ресурсов населения). Поддержание правопорядка в городе осталось на уровне прошедшей недели: восемнадцать случаев продажи несертефицированного товара (меры приняты), четыре случая нарушения общественного спокойствия (в трёх случаях меры приняты, один случай спорный), один случай неисполнения распоряжения Организации (приняты решительные меры). По ходатайству бывшего мэра города (решением Организации он был отстранён от исполнения обязанностей, но сохранял номинальную власть) комендантский час в будние дни сокращён. Темп строительных работ в центре города выдерживался в пределах графика: за последнюю неделю было зафиксирован всего одна неявка рабочего к участку (меры приняты). Из московского Института культурологии и энтнографии поступил проект школьной программы для средних и старших классов…

Петров бегло проглядел листочки, расписался в ознакомлении, более тщательно просмотрел сводную таблицу недельных показателей, после чего выписал Алексею Игоревичу талончик на получение денег. Десять дней назад решением Организации было принято перейти на режим ежедневных выплат: было окончательно установлено, что большинство неправильных не способны рационально распоряжаться сколько-нибудь значительными денежными суммами.

Вторым посетителем оказался начальник Внутренней службы Организации, господин Чижов. Петров ощутил нечто вроде чувства вины перед наказанной секретаршей: Чижова и в самом деле мало кто знал в лицо, а представляться он не считал необходимым. Подумав, он решил не задерживать её сегодня после работы, а самому — обойтись без быстрого отдыха, хотя это входило в обязанности секретарши. Разумеется, он знал, что каждый раз после этого девушка плакала в туалете, но не считал нужным придавать этому значение. Все должны выполнять свою работу, только и всего.

Господин Чижов имел особые заслуги перед Организацией. Именно он в своё время взялся переправить в городок первую партию лекарств с германиновыми добавками. И даже сейчас, когда надобность в конспирации отпала, он оставался главным связующим звеном между Организацией и Центром.

— Хорошие новости, господин Петров — как обычно, Чижов не поздоровался и даже не сел. Это было отчасти оправдано спецификой его работы, но всё же несколько коробило. Тем не менее Петров понимал, что правильные люди иногда позволяют себе незначительные отступления от внешних форм Порядка, когда это полезно для его внутренней сути. А господин Чижов был, вне всяких сомнений, исключительно порядочным человеком.

— Господин Семинихин включён в состав правительственной делегации. Послезавтра он вместе с членами Правительства России отбывает в Германию с официальным визитом, — сообщил он.

— Это не важно само по себе. Важно, как господин Семенихин будет представлен принимающей стороне, — ответил Петров.

— Есть мнение, что официальное и неофициальное представление различаются. Есть также мнение, что принимающая сторона рассматривает господина Семенихина как будущего лидера правящей партии России, — господин Чижов позволил себе слегка улыбнуться.

— Также по некоторым неофициальным данным, вам, господин Петров, тоже скоро придётся отбыть в длительную командировку в Германию. Это личное приглашение Канцлера. Вместе с вами поедут специалисты из Центра, инструктора, многие другие люди. Это большая, очень большая делегация. Возможно, вам придётся руководить некоторыми действиями на территории Германии, которые правительство этой страны не хотело бы проводить силами никаких своих ведомств… Большая ответственность, большая работа.

— Следует ли, господин Чижов, делать вывод, что руководители Германии приняли правильное решение?

— Без сомнений, господин Петров. Сейчас им необходим наш опыт… Между прочим, в личном разговоре с господином Президентом господин Канцлер произнёс некоторую фразу. Господин Президент просил передать её вам лично. Он придал этим словам особое значение.

— Я внимателен.

— Я не достаточно знаю язык немцев. Постараюсь быть возможно более точен. Господин канцлер очень любит свою страну, но её состояние сейчас вызывает у него горе. Именно по вопросу нынешнего состояния Германии было произнесено им следующее. Unser gesamtes Land ist gross und reichlich, aber hat keine Ordnung in ihr.

Content

Михаил Харитонов
Успех
(сборник)

Успех

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Преступление и наказание

Семейное дело

Между волком и собакой

Почва

Эфир

Конец прекрасной эпохи

Наваждение

Лед

Возьми человечка

Как бы

Белая Новь

Юбер аллес