Ирвин Уоллес

Чудо

Говорят, что чудеса — в прошлом.

Шекспир, 1602 г.

Времена чудес минули?

Времена чудес навечно с нами!

Томас Карлайл, 1841 г.

Тем, кто верит в Бога, объяснения не

нужны; тем, кто не верит в Бога,

ничего не объяснишь.

Преподобный Джон Лафарж

1

ТРЕТЬЯ ТАЙНА

Непроницаемо черная ночь близилась к концу, и на востоке небо начало светлеть, возвещая о приближающемся рассвете. В шесть часов утра маленькая крестьянская девочка Бернадетта Субиру спустилась по склону холма, направляясь к зияющему в горе отверстию — гроту Массабьель. Там уже собралось около ста пятидесяти человек. Они смотрели на нее, они ждали ее и того, что должно было произойти.

Бернадетта, одетая в белый плащ с капюшоном, заношенное платьице с чужого плеча и деревянные башмаки, зажгла свечу, достала из кармана четки и с улыбкой почтительно преклонила колени перед видением, которое вот-вот должно было появиться.

Впервые она увидела его двенадцать дней назад на этом же самом месте. Перед ней возник образ «дамы в белом», как вспоминала потом Бернадетта, загадочной молодой женщины в белом платье с синим поясом, в белом покрывале на голове и с двумя желтыми розами на босых ногах. За эти двенадцать дней Бернадетта посещала грот семь раз, и шесть раз к ней являлась таинственная дама, которая впоследствии, после своего пятнадцатого появления, назовется воплощением Непорочного зачатия, Девой Марией.

Этим темным утром, во вторник 23 февраля 1858 года, Бернадетта пришла в грот в восьмой раз и теперь с улыбкой дожидалась появления дамы в белом.

Среди ста пятидесяти человек, собравшихся в гроте, присутствовал по меньшей мере один скептик, Жан Батист Эстрад, чиновник налогового ведомства и весьма заметная фигура в раскинувшемся неподалеку торговом городке Лурде.

Эстрад привел с собой свою сестру Эмманюэлиту и нескольких ее любопытных подружек. Женщины сгорали от нетерпения стать свидетельницами зрелища, о котором гудел весь город. По дороге сюда Жан Батист отпускал колкости в адрес суеверных дураков и средневековых предрассудков. «Надеюсь, вы не забыли прихватить с собой театральные бинокли?» — насмешливо спрашивал он своих спутниц.

Теперь, находясь среди других пришедших и глядя на крестьянскую девочку, стоящую на коленях и перебирающую четки, он больше не испытывал желания шутить. Позже он будет вспоминать об этом так:

«Пропуская сквозь пальцы бусины четок, она подняла глаза и посмотрела вверх, словно ожидая увидеть там что-то. Внезапно ее лицо осветилось ярким волшебным светом, преобразилось чудесным образом, и она как будто стала кем-то другим… Это была уже не Бернадетта, она превратилась в некое неземное существо, озаренное небесной красотой…

Состояние блаженного восторга длилось в течение часа, и к концу этого времени девочка-провидица проползла на коленях от того места, где молилась, к кусту дикой розы, росшему прямо на скале. Там, собрав все свои силы словно бы для какого-то подвига, она поцеловала землю и, все так же не вставая с колен, вернулась на прежнее место. Ее лицо в последний раз озарилось небесным светом, который стал медленно меркнуть, пока не угас вовсе. Пророчица еще некоторое время продолжала молиться, но теперь это снова была все та же маленькая крестьянская девочка. Наконец Бернадетта поднялась на ноги, подошла к своей матери, и они затерялись в толпе».

Взбираясь по склону холма вместе с матерью, Бернадетта вкратце пересказала ей содержание беседы, которая произошла у нее с загадочной дамой. Являясь девочке раньше, дама уже открыла ей две тайны, а сегодня настал черед последней, третьей.

Позже, когда переродившийся из циника в праведника Эстрад подружился с Бернадеттой, он спросил ее, что сообщила ей Дева во время своего седьмого явления. «В ответ я услышал,— вспоминал Эстрад,— что открытые ей тайны касались только ее самой, и никого больше. Провидица также сказала, что она не может открыть эти тайны никому, даже своему исповеднику. Любопытные предпринимали многочисленные попытки выведать у девочки содержание трех тайн с помощью хитрости или щедрых посулов, но все они потерпели неудачу. Бернадетта пронесла тайны до могилы, так и не открыв их ни одной живой душе».

Как-то раз Шарль Мадонн, молодой адвокат из соседнего городка, осмелился зайти еще дальше.

«О чем они, эти тайны?» — спросил он.

«Они касаются лишь меня»,— последовал ответ.

«А если бы сам Папа Римский попросил тебя раскрыть их ему, ты бы согласилась?»

«Нет».

Спустя годы, когда Бернадетта приняла постриг в обители Св. Жильдара, расположенной в Невере, в Центральной Франции, ее суровая и недоверчивая патронесса, мать Мария Тереза Возу, в обязанности которой входило опекать новоиспеченную послушницу, тоже задала ей вопрос относительно трех тайн, однако Бернадетта и на сей раз отказалась раскрыть их.

«Представь себе, что Папа потребует от тебя проявить смирение и раскрыть сущность тайн»,— настаивала святая мать.

«Это его не касается»,— тихо, но твердо ответила Бернадетта.

* * *

Закончив чтение этой исторической справки, подготовленной Лурдской комиссией, Папа Иоанн Павел III, наместник Иисуса Христа, верховный понтифик Римско-католической церкви, опустил листы и поцокал языком.

— И вот теперь, почти сто тридцать лет спустя, эти тайны и впрямь заинтересовали Папу,— проговорил он.

— Да, Ваше Святейшество,— с почтением склонил голову государственный секретарь Ватикана.— Особенно третья, открытая святой Бернадетте во время седьмого явления.

Они находились в просторном, отделанном многочисленными украшениями кабинете Папы на последнем этаже его резиденции в Ватикане. Сидя за своим письменным столом в обтянутом белым атласом кресле с высокой спинкой, Папа Иоанн Павел III устремил взгляд в утопленное в стене окно, обрамленное тяжелыми камчатными шторами с золотым шитьем. Из окна открывался вид на площадь Святого Петра.

— Получается, что теперь нам известны все три тайны Бернадетты? Вы в этом уверены?

— Более чем уверен, Ваше Святейшество,— ответил кардинал.— Все документы, полученные от Лурдской комиссии, вы сейчас держите в руках.

— Они абсолютно достоверны?

— Вы сами в этом убедитесь, Ваше Святейшество. Первые две тайны не представляют для нас особого интереса. Последняя, третья, и вы с этим уже согласились, может иметь колоссальное значение. Остается лишь одно: Ваше Святейшество должны решить, стоит ли открывать ее миру.

Папа задумался.

— Когда я должен принять решение?

— К концу недели, Ваше Святейшество. Лурдская комиссия ожидает ваших указаний относительно того, как ей следует действовать дальше. Через три недели должно начаться Великое национальное паломничество[1].

— Комиссия…— пробормотал себе под нос понтифик.— А что думает по этому поводу сама комиссия?

— Все изложено в этих документах, — ответил кардинал и, поколебавшись, добавил: — От отца Рулана из Лурда я слышал, что большинство входящих в комиссию священнослужителей и все представители торговых кругов выступают за обнародование третьей тайны. Они убеждены, что это заявление в значительной степени поднимет интерес к святым местам и в конечном итоге от этого выиграет не только город, но и весь мир. Остальные члены комиссии — все без исключения духовные лица — либо категорически выступают против обнародования, либо относятся к этой идее с неохотой, опасаясь, что оглашение последней тайны Бернадетты будет иметь негативные последствия для церкви. Однако возглавляющий комиссию епископ Пейрань со всей решительностью заявил мне, что последнее слово в этом споре должно принадлежать вам.

Понтифик понимающе кивнул головой, не сводя глаз с лежащих перед ним документов.

— Я внимательно изучу эти бумаги и вознесу молитвы Господу с просьбой наделить меня мудростью и помочь в принятии верного решения. И безусловно, до конца этой недели, в пятницу, оно станет вам известно.

— Очень хорошо.— Государственный секретарь энергично поднялся на ноги, но, прежде чем направиться к двери, внимательно посмотрел на понтифика и спросил: — Могу ли я высказать свое мнение по данному вопросу?

— Разумеется.

— Мне кажется, Ваше Святейшество, что все это несет в себе огромный риск.

Папа улыбнулся. Будучи мудрым и практичным человеком, он ответил:

— Господь наставит нас на путь истинный.

Когда была сделана — и тут же тайно выкуплена церковью — сенсационная находка, епископу Лурдскому и Тарбскому Пейраню было поручено создать специальную комиссию по изучению всех обстоятельств этого грандиозного события. Ежедневная газета «Л'Эссор бигордан» тут же окрестила ее Лурдской комиссией и напомнила читателям, что это второй случай в современной истории города, когда создается орган, включающий в себя столько выдающихся людей одновременно. Издатели и читатели гадали, что именно явилось причиной создания столь авторитетной комиссии, ведь им было сообщено лишь, что ее членам предстояло «обсудить историческое открытие большой важности». Слухи множились, но никто, помимо членов комиссии, не имел ни малейшего понятия, о чем конкретно идет речь.

Первая комиссия такого рода была назначена в ноябре 1858 года тогдашним епископом Лурдским и Тарбским Бертраном Севером Лорансом с вполне определенной целью. Девяти ее членам предстояло изучить феномен юной Бернадетты и определить, действительно ли ей являлась Богоматерь. После четырех лет, в течение которых проводились изыскания, досточтимые члены комиссии сообщили миру: «Мы пришли к выводу, что Дева Мария, Непорочная Матерь Божья, действительно являлась Бернадетте Субиру 11 февраля 1858 года, а также в последующие дни общим числом восемнадцать раз, в гроте Массабьель, что возле города Лурда. Мы полагаем все свидетельства об этом чуде подлинными и правдивыми и посему санкционируем в нашей епархии поклонение Святой Деве из Лурдского грота».

Таков был вердикт первой Лурдской комиссии, завершившей свою работу в 1862 году.

И вот теперь, по прошествии столь долгого времени, шестнадцать членов новой комиссии собрались в зале заседаний муниципалитета, но не для того, чтобы принять собственное решение, а чтобы выслушать решение, принятое верховным понтификом Римско-католической церкви в Ватикане. После шести недель бесплодных дебатов члены комиссии так и не смогли прийти к согласию.

Отчаявшись получить большинство в том или в другом лагере спорящих, епископ Лурдский и Тарбский направил материалы работы комиссии и свидетельства подлинности находки архиепископу Тулузскому. Тот выразил мнение, что с учетом противоречивости ситуации и важности находки окончательное решение должно быть принято на высшем уровне, в Риме, Его Святейшеством Папой.

Сегодня членов комиссии предупредили, что этим утром они услышат вердикт понтифика, и они, собравшись в ратуше, дожидались этого торжественного момента. Несмотря на то что в большинстве своем они являлись служителями церкви, обстановка в зале заседаний была лишена какой-либо религиозной атрибутики. Это было сделано по предложению отца Рулана, историка Лурда, занявшего нейтральную позицию в обсуждаемом вопросе.

Дальнейшая полемика утратила всякий смысл, однако почтенные члены комиссии были по-прежнему настроены воинственно и обменивались колкими репликами. Свою позицию в очередной раз излагал отец Эмери, один из десяти городских священников:

— Я считаю, что подобное объявление несет в себе опасность для церкви, для верующих, для всего города. Если событие, о котором вы хотите сообщить, не произойдет, вера будет подорвана, а церковь подвергнется осмеянию. Будет дискредитировано то, чему мы служим. Поэтому я говорю: пусть все остается как прежде!

Ему возражал сидящий на противоположной стороне стола Жан Клод Жаме, владелец популярного у туристов ресторана:

— Мы обязаны сделать это объявление, чтобы возродить интерес к религии, привлечь в наш город новых паломников. Только таким образом мы сможем вдохнуть новую жизнь в веру, которая в последнее время неуклонно угасает в душах людей.

В этот момент в располагавшемся за стеной кабинете мэра Журдена зазвонил телефон, и этот звук положил конец дальнейшим препирательствам. Мэр вышел из зала, чтобы ответить на звонок, но почти сразу вернулся и позвал за собой епископа и отца Рулана. Оставшимся в зале показалось, что томительное ожидание длится целую вечность, но на самом деле им пришлось ждать не более двух минут.

Высокий, крепко скроенный епископ вновь занял место во главе стола. В своей строгой черной сутане он напоминал аскетическую фигуру, словно сошедшую с полотна Эль Греко. Его голос был низким и сильным, речь — сжатой и уверенной:

— Его Святейшество пожелал, чтобы мы объявили миру тайну Бернадетты. Да, объявили ее миру, причем сейчас же. Не сделать этого, подчеркнул Его Святейшество, значит продемонстрировать недостаток веры. Что касается его самого, шутливо добавил Его Святейшество, то он остается истинно верующим.

Епископ помолчал и обвел присутствующих взглядом. Окончательный вердикт прозвучал, и тем самым был положен конец любым спорам. Теперь все они вновь стали единой командой, и никто не пытался скрыть охватившее его возбуждение.

— Таким образом,— подытожил епископ,— я должен известить архиепископа в Тулузе, чтобы он немедленно начал готовиться к церемонии обнародования третьей тайны Бернадетты. Она состоится в Париже и будет проведена кардиналом Брюне.— Иерарх сделал короткую паузу и холодно улыбнулся.— Восемь дней, отсчет которым начнется через три недели, станут самыми важными в истории Лурда начиная с того полудня, когда Бернадетта ощутила порыв ветра и увидела даму в белом, появившуюся в гроте. Я также уверен в том, что обнародование третьей тайны станет важнейшим событием в жизни многих людей на планете, которые услышат эту весть и обрящут путь к любимому всеми нами Лурду.

* * *

Обычно, когда Лиз Финч ехала на своем стареньком «ситроене» от площади Согласия по Елисейским Полям, лавируя в безумном и непредсказуемом автомобильном потоке Парижа, она то и дело посматривала на поражающую своим великолепием громаду Триумфальной арки, возвышающуюся далеко впереди. Для Лиз арка являлась воплощением всего, что только мог предложить Париж: классической красоты, удивления, восторга, обещания того, что ее жизнь в этом городе будет прекрасной.

Арка превращала ее мечты и заветные помыслы в реальность, помогала увидеть себя в качестве высокооплачиваемой и широко известной в Париже корреспондентки иностранного информационного агентства, женщины столь же замечательной, как и Джанет Фланнер. Джанет была хозяйкой изысканных апартаментов на острове Сент-Луи, женой успешного и состоятельного француза, управляющего одной из крупных компаний (он сочетал в себе блестящий ум и сексуальность и в качестве свадебного подарка преподнес невесте коллекцию произведений искусства французского примитивизма), а также матерью двух очаровательных детей, которые играли в Люксембургском саду под присмотром заботливой и хлопотливой няни-англичанки. Когда Лиз Финч видела Триумфальную арку, под ее плавным изгибом она видела такую же жизнь и для себя,— жизнь, наполненную удовольствиями й интересными друзьями.

Однако в это утро, возможно впервые за три года, проведенные ею в Париже, Лиз Финч не обратила внимания на знаменитую арку. В те секунды, когда ей удавалось отвлечься от сумасшедшего движения, она рассматривала свое отражение в зеркале заднего вида, и то, что она в нем видела, никак не способствовало повышению самооценки. Наоборот, созерцая себя в зеркале, она чувствовала, как начинают колебаться и рассеиваться, подобно миражу, надежды на то, что ей удастся и дальше оставаться в Париже.

Дело в том, что сегодня утром Лиз украдкой заглянула в служебную телеграмму, лежавшую на столе Билла Траска, ее шефа в Амальгамейтед Пресс Интернэшнл. Потом она получила от Траска задание на этот день и узнала, что поручено ее главной сопернице, Маргарет Ламарш. Все это вместе позволило Лиз понять, что она проигрывает, если уже не проиграла, в гонке за успехом. Ей показалось, что она участвует не в соревновании интеллектов и таланта, а в конкурсе красоты, а когда речь заходила о красоте, шансов у нее не оставалось.

В телеграмме из Нью-Йорка, поступившей на имя Траска, говорилось, что руководство требует в течение месяца сократить штат парижского бюро АПИ. Сотрудников из числа местных жителей — французов — должно стать вполовину меньше, штатных корреспондентов тоже. А учитывая, что корреспондентов было всего два — она и Маргарет Ламарш, несложно было подсчитать, что из них двоих останется только одна, причем оставшейся предполагалось значительно повысить зарплату и расширить круг полномочий. Проигравшая — а Лиз предполагала, что это будет именно она,— могла убираться ко всем чертям. Траск уже упомянул о грядущем сокращении, но не стал вдаваться в детали, однако Лиз знала правду и боялась ее.

Когда три года назад Лиз уволилась из газеты в Висконсине и поступила на более престижную работу в расположенное на Манхэттене агентство Амальгамейтед, а затем была направлена в престижное парижское бюро агентства, ее жизнь кардинально изменилась и наполнилась надеждой. Недавно она даже встретила молодого и привлекательного менеджера, парижанина, который находил Лиз интересной и рассыпался в комплиментах по поводу ее произношения. Эти отношения могли развиваться неторопливо — год, а то и два, но что она может успеть за тридцать дней? Если ее уволят, через месяц ей придется уехать из Франции, и тогда — прощай, Шарль! Прощайте и надежды заработать журналистскую известность. Максимум, на что сможет рассчитывать Лиз при таком развитии событий, это получить канцелярскую работу где-нибудь в Сидар-Рапидсе или Шайенне, выйти замуж за торговца страховыми полисами и родить двух детей-дебилов.

Значит, задача Лиз — не допустить, чтобы единственную должность штатного корреспондента, которая останется в парижском бюро АПИ через месяц, заняла Маргарет. Но теперь вот дело дошло до «конкурса красоты», и Лиз не нравились ее собственные перспективы. Лиз знала, что она гораздо более одаренный журналист, чем Маргарет, но с точки зрения привлекательности, бесспорно, уступает ей. Лиз была рабочей лошадкой, которая тащила на себе воз повседневных обязанностей и писала о самых прозаических вещах — от проблем французской экономики до автосалонов. Маргарет, в отличие от нее, поручали освещать самые «вкусные» задания: репортажи о показах мод, интервью со знаменитыми политиками, писателями и кинозвездами.

Задания, которые каждая из них получила сегодня утром, стали очередным подтверждением этой печальной закономерности.

Была одна тема, настоящий лакомый кусочек, и Лиз молила Бога, чтобы ее поручили именно ей, но тема досталась пустышке Маргарет.

От своих информаторов Траск, у которого был настоящий нюх на сенсации, получил сведения о том, что Андре Вирон, харизматичный министр внутренних дел, метящий в премьер-министры, балансирует на грани катастрофы, которая грозит обернуться общенациональным скандалом. Как оказалось, он поддерживал тайные связи с темной и скользкой личностью по фамилии Вейдман.

Этот Вейдман, владевший киностудией по производству порнофильмов и причастный к торговле кокаином, мошенническим путем заполучил крупные ссуды, причем не без помощи министра внутренних дел. Деньги поступили на его счета, но представленные им долговые обязательства оказались не заслуживающими доверия. Вопрос заключался в том, действовал ли Вирон без злого умысла, искренне поверив Вейдману, или же они были сообщниками и вдвоем набивали карманы фактически украденными деньгами. Траск безошибочно учуял в этой истории запах крупного скандала наподобие аферы Ставиского[2], которая потрясла Францию в тридцатые годы.

О, с каким наслаждением Лиз Финч вонзила бы зубы в этот сюжет! Но, увы, час назад он достался Маргарет Ламарш. А Лиз поручили совершенно бесперспективное, с ее точки зрения, задание: отправиться в отель «Плаза Атене» на пресс-конференцию парижского кардинала Брюне, на которой тот собирался сделать какое-то наверняка никому не интересное заявление религиозного характера. И вряд ли хоть кто-то в нью-йоркской редакции АПИ обратит внимание на сообщение об этом «событии».

Маргарет получила лакомое задание потому, что, по мнению Траска, была способна соблазнить Вирона и выудить у него правду. А Лиз бросили кость, поскольку природа не наделила ее качествами, необходимыми для того, чтобы соблазнить хоть кого-то.

Все это наглядно демонстрировало сейчас зеркало заднего вида.

Лиз видела копну рыжих волос, приобретших апельсиновый оттенок после недавних экспериментов с новой краской. Она видела хищную горбинку на переносице, которую даже римской назвать было нельзя. Слишком тонкие губы образовывали узкую полоску, а нижняя челюсть была словно подрубленной. Эта картина, которую не могла исправить даже безукоризненно чистая и гладкая кожа, приводила Лиз в уныние. К тому же она знала: то, что нельзя разглядеть в зеркало заднего вида, еще хуже. Ее груди были несовременно большими и отвисшими, бедра — чересчур толстыми, а ноги — кривоватыми. Если же добавить ко всему этому рост в метр пятьдесят шесть, получалась и вовсе катастрофа. Единственным достоянием, которым Лиз по праву могла гордиться, но которое — о жестокость природы! — невозможно увидеть с первого взгляда, был ее ум, светлый, цепкий и упрямый.

И еще безжалостный. Вот и сейчас он постоянно вызывал в воображении облик Маргарет Ламарш. Маргарет была рождена для того, чтобы стать моделью, и некоторое время действительно зарабатывала на жизнь, расхаживая по подиуму. На четыре года младше Лиз, в свои двадцать восемь она была высокой, стройной, грациозной, с блестящими темными волосами, точеными чертами лица гейши, красивыми пухлыми губами, маленькой грудью во французском стиле и длинными ногами. А также с примитивным мозгом. Но кого это волновало? Что за чудовищная несправедливость!

Лиз свернула на улицу Монтень, и тут в голову ей пришла другая мысль: а вдруг Траск поручил Маргарет столь сказочное задание вовсе не для того, чтобы та соблазнила министра внутренних дел Вирона, а потому, что сам хотел соблазнить ее? И возможно, уже соблазнил?

Лиз Финч тихо застонала. Если это предположение верно, а скорее всего, так и есть, ее шансы отвоевать единственное место репортера АПИ, которое останется в следующем месяце, равны нулю. Маргарет получит все: славу, деньги, престижную работу, а на долю Лиз останутся отбросы. Примерно такие же, какими она вынуждена заниматься сейчас.

Она подъехала к тротуару напротив «Плазы» и нажала на педаль тормоза. Швейцар в ливрее распахнул дверцу ее видавшего виды «ситроена» и одарил ее вежливой улыбкой, которую, увы, никак нельзя было назвать игривой. Лиз схватила с сиденья коричневую рабочую сумку, бесформенную и потрепанную, и поспешила в отель. В просторном вестибюле развалились в креслах несколько смуглолицых толстяков восточного типа, но ни один из них не удостоил ее даже взглядом.

Торопливо шагая к лифтам, расположенным во втором, меньшем по размеру вестибюле, представлявшем собой галерею, где гости за столиками пили послеобеденный чай, Лиз пыталась вспомнить, куда, черт побери, ей нужно идти. Она направилась было в зал Монтеня, но, не успев дойти до лифтов, все же вспомнила и резко остановилась. Когда Траск давал ей задание, он также вручил ей телеграмму, в которой говорилось, что кардинал Морис Брюне, архиепископ Парижский, намерен сделать важное сообщение на пресс-конференции в зале Режанс отеля «Плаза» в десять часов утра. Значит, ей нужен Режанс, самый величественный и важный из залов отеля.

Лиз развернулась и пошла в обратном направлении, размышляя по пути о том, что за важное сообщение может быть у попов. Наверное, собрались провести какую-нибудь незначительную церковную реформу. Скукота! Мертвый груз на информационной ленте агентства АПИ.

Пройдя в зал сквозь открытые стеклянные двери, Лиз немного удивилась тому, какое огромное количество народу привлекла эта клерикальная пресс-конференция. Длинный и узкий зал с тремя великолепными люстрами и стенами, обшитыми резными деревянными панелями, был битком набит репортерами. Проталкиваясь в дальний конец зала, где под большим портретом Людовика XV был установлен стол с кофе, Лиз вдруг заметила, что в зале возникло движение. Пресс-конференция вот-вот должна была начаться, и те журналисты, что еще не успели сесть, стали поспешно занимать места.

Направляясь к ближайшему свободному креслу, Лиз узнала Брайена Эванса, пухлого и розовощекого корреспондента лондонской газеты «Обсервер», с которым ей приходилось десятки раз встречаться на различных вечеринках и официальных мероприятиях.

— Эй, Брайен! — окликнула она коллегу.— Что здесь происходит? Гляди, какая толпа собралась!

Эванс подошел к ней и доверительным тоном сказал:

— У меня есть сведения, что церковь намерена сделать какое-то сенсационное заявление, связанное с Лурдом. Не знаю, о чем именно пойдет речь, но, учитывая, что новости из Лурда приходят не слишком часто, готов допустить, что это нечто действительно важное. Больше мне пока ничего не известно,

— Ну что ж, поглядим, послушаем,— задумчиво протянула Лиз, а затем села и достала из сумки ручку и блокнот.

Стеклянные двери зала бесшумно закрылись, на возвышении появился мужчина и сообщил, что сейчас перед собравшимися выступит кардинал Морис Брюне. После этого на трибуну вышел пожилой дородный человек в очках и сутане. В руках он держал два листка бумаги, которые аккуратно положил на пюпитр.

Поправив очки в роговой оправе, кардинал заговорил по-французски громким хрипловатым голосом:.

— У меня есть короткое сообщение, после которого я готов в течение десяти минут отвечать на вопросы из зала.

И тут же начал зачитывать свое сообщение:

— Всем присутствующим здесь, без сомнения, известна история святой Бернадетты из Лурда, блаженной Бернадетты Субиру, и являвшихся ей видений Девы Марии в гроте Массабьель в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году. Молитвы в Чудесном гроте и вода из источника, найденного Бернадеттой, почти сразу стали, исцелять хворых и увечных, вылечивали раны. Зафиксировано около семидесяти случаев исцеления, которые церковь официально объявила чудесными и богоявленными. В результате этого Лурд был признан главным местом поклонения христианского мира. В дополнение к вопросам веры, которые Дева Мария обсуждала с Бернадеттой, она поведала ей три тайны, которые Бернадетта отказывалась раскрывать до конца своей жизни. Тем не менее, как выяснилось недавно, она доверила эти тайны дневнику, который продолжала вести и после того, как покинула Лурд и стала монахиней монастыря Святого Жильдара в Невере, и который перед смертью передала на хранение своему родственнику в Бартре.

Кардинал прочистил горло.

— Теперь дневник Бернадетты найден, и его подлинность установлена научным путем. Нам стало доподлинно известно, что в своем дневнике Бернадетта собственной рукой записала содержание трех тайн, открытых ей Богородицей. Это предсказания. Два из них, имеющие меньшее значение и касающиеся в большей степени самой Бернадетты, уже воплотились в жизнь. Третье пророчество, которое Пречистая Дева поведала Бернадетте, явившись к ней в седьмой раз, двадцать третьего февраля тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, еще не сбылось.

Кардинал выдержал многозначительную паузу и перешел к самой важной части своего сообщения:

— Бернадетта записала в дневнике дату, когда должно свершиться третье пророчество Девы Марии, и этот день наступит ровно через три недели. Согласно решению Его Святейшества Папы Иоанна Павла Третьего и с благословения Господа нашего сегодня святая церковь возвещает миру содержание третьего пророчества, открытого Бернадетте Девой Марией. Суть его состоит в том, что Она, Дева Мария, вновь появится в гроте Массабьель в Лурде в двадцатом веке. «Она сказала мне,— записала в дневнике Бернадетта,— что вновь появится так же, как приходила ко мне. Но теперь Она явится другому и совершит чудесное исцеление. Она велела мне не раскрывать эту тайну, пока я жива, но сказала, что перед тем, как предстать перед Высшим судом, я могу записать эти слова и оставить их живущим. И вот я пишу эти строки в своем дневнике, чтобы однажды их смогли прочесть другие». Бернадетта записала дату, когда должно состояться новое явление Девы Марии. Так вот, это произойдет в нынешнем году, в течение восьми дней между четырнадцатым й двадцать вторым августа. Этот период отныне и впредь будет называться Неделей Новоявления. Пречистая Дева Мария возвращается в Лурд. Такова весть, ниспосланная Господом нашему миру.

Лиз Финч сидела словно окаменев, но мозг ее лихорадочно работал.

* * *

Сидя за своим письменным столом на третьем этаже здания АПИ, расположившегося на улице Итальянцев, Лиз Финч закончила писать самую, пожалуй, необычную заметку в своей жизни, распечатала текст и, скрепив листы, понесла материал в крохотный стеклянный кабинет Билла Траска.

Траск в рубашке с закатанными рукавами восседал в массивном деревянном Кресле и делал пометки в свежем номере «Фигаро», выискивая намеки на сенсации. Как всегда, Лиз засмотрелась на его шевелюру. Он зачесывал волосы на манер своего идола, культового журналиста двадцатых годов X.Л. Менкена из Балтимора. Вот только Траску такая прическа шла, как корове седло. Интересно, подумала Лиз, какого мнения придерживается на этот счет его вероятная любовница Маргарет?

Лиз небрежно швырнула шефу заметку.

— Все готово. Наслаждайся.

Траск прочитал заголовок и поднял брови.

— Что, без шуток? — пробормотал он, начал читать заметку и опять вздернул брови.— Но ведь теперь половина населения планеты попрется в Лурд!

Траск снова углубился в чтение и на сей раз внимательно прочитал статью до конца — все три страницы, а затем вернул листы Лиз.

— Хорошо, очень хорошо. Мне нравится. Никакой правки. Отсылай.

Лиз не знала, как реагировать на его нежданную похвалу. Поколебавшись, она спросила:

— Ты думаешь, подобная новость заслуживает такого большого объема?

— Конечно! Это очень важная новость.

В душе Лиз стала закипать злость.

— Но это же бред сивой кобылы, Билл, и ты сам это знаешь. Ты ведь не веришь ни единому слову из этой белиберды!

Траск с видимым усилием выпрямился в своем кресле.

— Солнышко,— заговорил он,— я здесь не для того, чтобы верить или не верить. Этому верят семьсот сорок миллионов католиков по всему миру. Этому верят пять миллионов человек разных конфессий, которые ежегодно приезжают в Лурд. Почти семьдесят счастливчиков, чудесное исцеление которых было официально признано церковью, тоже верят. Этого вполне достаточно, чтобы сообщение о новом явлении Девы Марии стало важной новостью, а больше меня ничего не интересует.

— Но я все равно убеждена, что это ахинея,— резко сказала Лиз,— и я очень рада, что покончила с этим.

Она направилась к двери, но Траск остановил ее:

— Не торопись, киска.— Он подождал, пока она вернется к нему, а затем добавил: — Ты с этим еще не покончила, Лиз. Ты только начинаешь. Я отправляю тебя в Лурд, чтобы ты вела репортаж с места событий. Это твое следующее и очень важное задание.

Лиз моргнула, как будто ее щелкнули по лбу.

— Билл, в какой форме я, по-твоему, должна преподносить это читателю? Что-то вроде краткой биографической заметки о Золушке, интервью со Златовлаской или криминальной хроники о злодеяниях трех медведей? Не впрягай меня в это, Билл, тут ведь совершенно не о чем писать. Пусть этим займется какой-нибудь внештатный корреспондент. Ну почему ты не можешь дать мне какое-нибудь приличное задание, где бы я могла развернуться? Что-нибудь вроде… скандала с Вироном?

Физиономия Траска осталась бесстрастной.

— Я уверен, что Маргарет достаточно компетентна и справится с этой темой. Каждому свое. Ей — Вирон, тебе — Дева Мария. И не пытайся вносить правку в мои решения, Лиз. Предоставь мне свидетелей или свидетельства возвращения Богоматери, и ты будешь достойно вознаграждена.

Лиз испытывала огромное искушение сцепиться с Траском, обвинить его в том, что он намеренно роет ей яму, отправляя ее в этот наисвятейший провинциальный городишко в Пиренеях, в то время как Маргарет поручено сенсационное расследование, о котором может мечтать любой журналист. Лиз хотела сказать ему, что это нечестно, очень нечестно.

Но она видела перед собой лишь его макушку с великолепной прической а-ля Менкен и понимала, что разговор закончен. Воевать дальше не имело смысла.

Почувствовав, что она все еще здесь, Траск пробурчал, не поднимая головы:

— Отправляйтесь, юная леди. Работайте, ищите, пишите. Еще столько несчастных душ жаждут спасения.

— Да пошли они, эти души! — огрызнулась Лиз и вышла, кляня Траска и собственную судьбу и недоумевая, какой идиот поверит во всю ту ерунду, которую ей предстоит написать.

2

ЧИКАГО И БИАРРИЦ

Клиника доктора Уитни представляла собой несколько кабинетов на двадцать третьем этаже небоскреба, возвышавшегося в центре знаменитой чикагской Петли[3]. От автостоянки до здания было полквартала, и хотя утренний дождь едва моросил, этого оказалось достаточно, чтобы легкомысленная синяя шляпка и синий плащ Аманды Спенсер промокли насквозь.

Войдя в вестибюль, Аманда сняла мокрую верхнюю одежду и ненадолго задержалась перед зеркалом в дамской комнате, чтобы убедиться, что дождь не нанес ущерба ее тщательно уложенным коротким волосам. Поправив прическу, она сняла чуть затемненные очки в голубой оправе (находясь за рулем, она была обязана их надевать), протерла их, сунула в сумочку и отправилась на встречу с лечащим врачом Кена Клейтона.

В приемной, выдержанной в спокойно-зеленоватых тонах, Аманда повесила шляпу и плащ на деревянную вешалку и подошла к седоволосой секретарше, сидевшей за стойкой. Та уже ждала ее.

— Рада вас видеть, мисс Спенсер.

— Надеюсь, я не опоздала?

— О нет, наоборот, боюсь, вам придется немного подождать. Доктор сейчас немного занят, однако совсем скоро он освободится. Он очень хотел видеть вас. Присядьте пока.

— Спасибо.

— Кстати, как поживает мистер Клейтон?

— Он еще слаб, но все же находит в себе силы, чтобы каждое утро отправляться в офис и проводить там полдня.

— Рада это слышать. Он такой замечательный молодой человек! Один из самых обаятельных людей, каких я встречала. Мы все желаем ему поскорее поправиться, мисс Спенсер.

— Благодарю вас,— сказала Аманда, взяла с настенной полки какой-то журнал и опустилась на стул.

Как и следовало ожидать, журнал оказался медицинским. Аманда откинулась на спинку стула и принялась перелистывать страницы, пестревшие рекламой лекарств и медицинского оборудования. Затем она наткнулась на статью про диабет, снабженную иллюстрациями и цветными графиками. Читать ей совсем не хотелось, поэтому она просто смотрела в журнал невидящим взглядом и думала о своем.

Секретарша абсолютно права. Кен обладал удивительным обаянием, и Аманда была очарована им уже через час после их знакомства, которое произошло два года назад. Она оказалась на барбекю, которое готовили на открытой террасе величественного особняка его родителей, Клейтонов-старших, расположенного на северном берегу реки Чикаго. Это была неформальная вечеринка, на которой присутствовали преимущественно сотрудники престижной юридической фирмы Бернарда Б. Клейтона. Кен на правах сына числился партнером фирмы и занимался юридическим сопровождением операций с недвижимостью. Аманда пришла с одним из младших партнеров.

После этого Аманда и Кен стали встречаться регулярно, а год спустя уже жили вместе в пятикомнатной квартире Аманды на бульваре Мичиган. Все в один голос твердили, что они — идеальная пара. Тридцатитрехлетний Кен был высоким красавцем с копной черных непослушных волос, мужественными чертами загорелого лица и спортивным телосложением — не зря он являлся чемпионом по гандболу. Аманда в свои тридцать обладала гибкой фигурой (чему в немалой степени способствовали регулярные занятия теннисом) и красивым лицом с широко расставленными карими глазами, точеным носиком и полными розовыми губами. Высокая грудь и стройные ноги дополняли ее облик, делая его почти совершенным. Но главным ее достоинством был ум, столь же светлый и острый, как у Кена.

Ее новые знакомые обычно удивлялись, узнав, что Аманда — высокооплачиваемый психолог и делит свое время между преподаванием на кафедре бихевиоризма Чикагского университета и лечением узкого круга пациентов. Она заинтересовалась психологией после того, как еще в юном возрасте прочитала работы Альфреда Адлера[4]. Ее кумиром была Карен Хорни[5], величайшая, с точки зрения Аманды, женщина-психолог. Тот факт, что знаменитый Джон Б. Уотсон[6] получил докторскую степень именно в Чикагском университете, а Карл Роджерс[7] в свое время был здесь директором консультативного центра, заставил Аманду поступить на работу именно туда. Через некоторое время она завела и собственную частную практику.

Она была очень занятым человеком, Кен — тоже, поэтому время друг для друга у них находилось лишь поздними вечерами да в выходные дни. Причем половину этого времени они проводили в постели. В сексуальном плане Аманда и Кен подходили друг другу идеально. Кен был неутомимым, умелым и заботливым любовником, поэтому, оказываясь в его объятиях, Аманда ощущала себя так, словно очутилась в раю.

Примерно год назад, не сомневаясь в глубине своих чувств и в том, что они нужны друг другу, Аманда и Кен решили пожениться. Бернард и Элен Клейтон, истинные католики, настаивали на полноценном церковном бракосочетании, а Кену и Аманде было все равно. Отец Аманды был католиком, но в церковь не ходил, а ее мать вообще не имела каких бы то ни было религиозных убеждений.

Бракосочетание назначили на август этого года.

Но однажды вечером Кен упал во время игры в гандбол. У него отказала правая нога, а потом в бедре начались нестерпимые боли. Это случилось меньше чем полтора месяца назад. Доктор Уитни, семейный врач Клейтонов, отправил Кена на обследование у специалистов, были взяты всевозможные анализы, проведены необходимые исследования, сделаны рентгеновские снимки.

И вот диагноз, прозвучавший приговором: саркома. Рак костной ткани, поразивший верхнюю часть правой бедренной кости. Со временем болезнь будет прогрессировать. Кен утратит подвижность, ему придется пользоваться костылями, а затем и вовсе пересесть в инвалидное кресло. Вероятнее всего, заболевание окажется смертельным, а возможных вариантов лечения всего три: операция, лучевая терапия и химиотерапия. Операбелен ли Кен? Да, операбелен. Доктор Уитни попытался подсчитать шансы на успех. Хотя и крайне небольшие, но они все же были. И пусть вероятность неблагоприятного исхода перевешивала, выбирать было не из чего.

Итак, они остановили свой выбор на операции. Ее нужно было делать немедленно. Свадьба Кена и Аманды была отложена на неопределенный срок. Не успев стать невестой, Аманда уже чувствовала себя почти вдовой. Но все-таки еще оставалась операция, а значит, хоть и слабая, но все же надежда.

— Мисс Спенсер,— донесся до нее голос секретарши,— доктор Уитни готов вас принять.

Секретарша открыла стеклянную дверь приемной, и Аманда, поднявшись со стула, взяла сумочку и скользнула в короткий коридор, упиравшийся прямо в дверь кабинета доктора. Идя по коридору, она продолжала гадать, зачем она понадобилась врачу Кена. Чем вызвано это странное приглашение? Аманда усматривала в нем предвестника какой-то новой беды.

Доктор Уитни, сидевший за письменным столом, приподнялся и сделал приглашающий жест, указывая на стул, стоявший по другую сторону стола:

— Присаживайтесь, мисс Спенсер.

Доктор Уитни являл собой полную противоположность тем псевдоврачам, которые мельтешат на телеэкране, рекламируя всяческие таблетки и медицинские услуги. Широкое, покрытое морщинками благообразное лицо человека, собравшегося достойно встретить старость, мохнатые брови, седеющие виски — вся внешность этого человека навевала мысли о его огромном опыте, мудрости и доброте.

После того как Аманда села, доктор Уитни снова опустился в кресло, закрыл папку, лежавшую перед ним на столе, и сразу перешел к делу:

— Мисс Спенсер, я посчитал, что нам лучше поговорить лично, поэтому и попросил вас заехать. Дело касается Кена и операции. Надеюсь, мое неожиданное предложение не доставило вам хлопот?

— Для меня самое важное — Кен.

— Насколько мне известно, он сказал вам, что операция — это его единственный шанс?

— Он мало что говорил. Сказал, что никаких гарантий нет, но операция дает хоть какую-то надежду на выздоровление и он готов пройти через это. Я была рада, что он принял такое решение, и всячески поддерживала его.— Аманда помолчала, а затем спросила: — Скажите, доктор, каковы все же его шансы?

Доктор Уитни заговорил, тщательно подбирая слова:

— Если операцию сделать, шансы есть, если не делать — ни единого. Я провел кое-какую предварительную работу и хотел бы поделиться с вами тем, что мне удалось выяснить. Около года назад я прочитал научную статью, написанную доктором Морисом Дювалем из Парижа. Он разработал новую технологию лечения подобных заболеваний, которая сочетает в себе хирургическое вмешательство, использование имплантатов и генную инженерию. Все эксперименты доктора Дюваля были успешными, но загвоздка в том, что до сегодняшнего дня он проводил их только над животными. На человеке данная технология еще не опробована. Я обсуждал эту тему с несколькими видными американскими хирургами, которым также приходилось слышать о достижениях доктора Дюваля, но они считают, что новая технология еще не готова для того, чтобы опробовать ее на человеке. Поэтому, учитывая тот факт, что время в нашем случае является ключевым фактором, у нас остается только одна возможность — традиционная операция по замене пораженной части костной ткани. Иногда это лечение оказывается успешным.

— Иногда… — печальным эхом повторила Аманда.

— Позвольте, я уточню,— проговорил доктор Уитни.— В отношении этого рода операций существует определенная статистика. Если сделать операцию прямо сейчас, пока поражение тканей у Кена еще не зашло слишком далеко, я даю тридцать процентов в пользу того, что Кен сумеет избавиться от рака и вернуться к нормальной жизни. Но остаются еще семьдесят процентов возможности неудачного исхода. Увы, такова статистика. Тем не менее я повторяю: у нас нет иного выхода, кроме как двигаться вперед.

— И когда же мы начнем двигаться вперед?

Доктор Уитни нахмурился.

— Сомневаюсь, что начнем,— ответил он.— Я назначил операцию на эту неделю, но теперь вынужден отменить ее.

Аманда подалась вперед.

— Господи, но почему?

— В том-то и заключается причина, по которой я пригласил вас для разговора. Вы самый близкий Кену человек, и именно эту проблему я хотел с вами обсудить.— Доктор кашлянул и отвел глаза в сторону.— Мы с Кеном виделись вчера вечером, я рассказал ему, что необходимо делать и как вести себя перед операцией. Он со всем согласился, но сегодня утром позвонил мне и сообщил, что передумал и отказывается от операции.

Аманда не поверила своим ушам.

— Отказался от операции? Сегодня утром я с ним не говорила, поскольку уехала из дома очень рано, когда он еще спал. Но я ничего не понимаю. Вы уверены, что ничего не напутали? Ведь Кен согласился с тем, что операция — его единственный шанс!

— Сейчас он уже так не думает. Он полагает, что есть другой, лучший выход. Вы читали сегодняшние газеты?

— Еще нет.

— Тогда взгляните.

Доктор Уитни взял со стола свежий номер чикагской «Трибьюн» и протянул Аманде. Она пробежала глазами первую полосу, и то, что она увидела, еще больше сбило ее с толку.

— Тут что-то про Лурд,— пробормотала она, поднимая на врача растерянный взгляд.

— Это всего лишь анонс. Заметка — на третьей полосе. Прочитайте ее.

Аманда развернула газету на третьей странице, и в глаза ей первым делом бросился крупный заголовок: «ДЕВА МАРИЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ЛУРД». Под заметкой стояла подпись какой-то Лиз Финч, парижской корреспондентки. Аманда торопливо прочитала заметку, а когда закончила, ее пальцы разжались и газета упала на пол. Наконец до сознания женщины дошла суть происходящего, и это ошеломило ее.

— Дева Мария снова появится в Лурде, чтобы сотворить чудо? Повторение галлюцинаций маленькой крестьянской девочки спустя сто лет? Вы хотите сказать, что Кен прочитал этот бред и поверил ему?

— Да.

— Чтобы Кен отказался от операции и доверил свою жизнь чуду? Доктор Уитни, это не похоже на Кена, и вы это знаете. Он не верит в чудеса, да и в церковь почти никогда не ходит. Он рассудителен, логичен, умен…

— Все это в прошлом,— отмел ее доводы врач.— Сейчас он болен и находится в отчаянии.

— Нет-нет, Кен на такое не способен!

— Вы хорошо знаете его мать, не так ли? И знаете, что религиозность Элен Клейтон граничит с фанатизмом. Можете себе представить, как подействовала на нее эта статья в газете? Прочитав ее, она немедленно позвонила Кену. Поскольку ей не нравится соотношение шансов на благоприятный исход операции, она решила, что Лурд способен предложить ее сыну куда лучшую возможность исцелиться. Она заставила Кена отправиться к их священнику, отцу Хирну, и как раз после разговора с ним он позвонил мне и отказался от операции, сказав, что уезжает в Лурд. Кену на славу промыли мозги, убедив в том, что он может исцелиться чудесным образом, и спорить с ним было бесполезно. Человека, заразившегося слепой верой, не переубедишь, пусть даже еще вчера это было не в его характере.

Потрясенная Аманда сидела на стуле и теребила сумочку.

— Доктор Уитни, в своей работе я пытаюсь иметь дело с реальностью. Вы же знаете, я — психолог.

— Мне это известно.

— Возможно, это временное помрачение ума и оно скоро пройдет. Но позвольте задать вам вопрос. Допустим, мы позволим Кену поехать в Лурд. Пусть помолится святым местам, пусть верит в то, что чудо способно его излечить. Но потом, убедившись, что этого не произошло, он вернется, придет в чувство и ляжет на операцию. Возможно ли такое?

— Мисс Спенсер, я хочу быть с вами совершенно искренним и повторю то, что уже говорил: при подобном заболевании ключевым фактором является время. Если Кен потеряет целый месяц, он может стать неоперабельным. В лучшем случае шансы на благоприятный исход операции уменьшатся с тридцати до пятнадцати процентов. Надежда на то, что он не умрет, и без того достаточно зыбкая. Отрежьте от нее половину, и дела станут совсем плохи. Если Кена действительно не исцелит чудо, ему будет не на что рассчитывать. Мне тяжело говорить вам это, но таковы факты, и я хотел, чтобы вы во всех деталях знали, как обстоит дело. Я надеялся, что вам удастся каким-то образом повлиять на Кена, что-нибудь придумать.

Аманда вцепилась в сумочку и решительно встала со стула.

— Я обязательно что-нибудь придумаю, — пообещала она,— причем займусь этим немедленно.

Доктор Уитни тоже поднялся, чтобы проводить посетительницу.

— Вы собираетесь поговорить с Кеном или с его матерью?

— Нет. Учитывая состояние, в котором они сейчас находятся, разговаривать с ними бесполезно. Я пойду к отцу Хирну. Прямо сейчас. Он — наша единственная надежда.

Договориться о встрече с отцом Хирном оказалось делом непростым. Аудиенция Аманде Спенсер была назначена только на вторую половину дня, да и то лишь после того, как она сослалась на свою дружбу с Элен и Бернардом Клейтонами и сообщила о том, какие отношения связывают ее с Кеном Клейтоном.

Но с другой стороны, эта отсрочка оказалась ей на руку. По здравом размышлении Аманда поняла, что недостаточно подготовлена к тому, чтобы дискутировать с блестяще образованным священнослужителем относительно Лурда и чудесных исцелений. Она имела довольно расплывчатое представление о Бернадетте и ее видениях, и то лишь благодаря старому фильму «Песня Бернадетты», который видела по телевизору, еще когда училась в колледже. А вот о самом месте, где происходили все эти чудеса, Аманда не знала вообще ничего.

Поскольку отец Хирн был готов принять ее только в половине пятого, в распоряжении Аманды оставалось еще пять часов, чтобы восполнить дефицит своих знаний и как следует подготовиться к встрече. Больше часа у нее ушло на то, чтобы, во-первых, поговорить со своей помощницей и дать ей указание обзвонить пациентов и отменить все назначенные на сегодня сеансы, а во-вторых, заморить червячка в переполненном кафе на Петле, наспех проглотив салат и две чашки кофе.

Следующие четыре часа Аманда провела в читальном зале Публичной библиотеки Чикаго, листая страницы немногочисленных работ, посвященных Бернадетте и Лурду. Она прочитала «Бернадетту из Лурда» Френсиса Паркинсона Кейеса, который безоговорочно принимал на веру рассказы о маленькой провидице, затем пролистала «Случай в Лурде» Алана Нима, пытавшегося занять беспристрастную позицию, и наконец «Одиннадцать лурдских чудес» доктора Д.Дж. Веста, который развенчивал легенду. По ходу работы Аманда делала выписки, и, когда настало время отправляться на встречу с отцом Хирном, она чувствовала себя достаточно подготовленной к беседе, которая обещала стать непростой.

Церковь Доброго Пастыря располагалась неподалеку от Линкольн-парка и имела даже собственную автостоянку. Этот храм, судя по его размерам и ухоженной прилегающей территории, посещался весьма состоятельными прихожанами и получал от них щедрые подношения. Впрочем, подумала Аманда, ее будущие тесть и теща вряд ли стали бы молиться в более скромном святилище.

Чтобы отогнать от себя посторонние и несвоевременные мысли, она сразу же прошла внутрь, где ее встретили служки и проводили прямиком к отцу Хирну. Священник оказался круглолицым мужчиной дружелюбного вида с солидным брюшком. Его кабинет, в отличие от остальных помещений церкви, был выдержан почти в спартанском стиле: скромные серые шторы на окнах, камин, а над ним — большой бронзовый крест с удлиненной, в стиле Джакометти[8], фигурой распятого Спасителя. Отец Хирн предложил Аманде обитый велюром стул рядом с его письменным столом, а сам сел в кресло с высокой прямой спинкой.

На стене рядом с ним висела забранная в рамку фотография Папы Иоанна Павла III.

Священник заговорил радушным, обезоруживающим тоном:

— Обычно до меня гораздо легче добраться. Я люблю общаться с людьми и редко отвечаю отказом на просьбы о встрече, но сегодняшний день выдался на редкость хлопотным. Так что вы уж простите меня, мисс Спенсер, но я вынужден ограничить нашу с вами беседу двадцатью минутами. Возможно, в следующий раз…

— Нет,— перебила его Аманда,— двадцати минут вполне хватит.— Понимая, что теперь каждая минута на счету, она взяла быка за рога: — Как я уже сообщила вам по телефону, я невеста Кена Клейтона.

— Я рад наконец-то познакомиться с вами. Разумеется, я слышал о вас. Более того, я должен был венчать вас с Кеном и надеюсь, что со временем непременно совершу этот обряд.

— В таком случае вы, должно быть, знаете и о болезни Кена? О том, что у него рак?

— Мне говорили об этом его родители, а сегодня рассказал и сам мистер Клейтон. Вы, вероятно, знаете, что сегодня утром он приходил ко мне и мы говорили о состоянии его здоровья.

— Именно поэтому я здесь,— сказала Аманда.— Мне тоже хотелось бы обсудить с вами эту тему.

— Я рад, что нам представилась такая возможность,— со всей искренностью заверил ее отец Хирн.

Его круглое лицо было невозмутимым, и, глядя на него, можно было предположить, что пастор даже не подозревает об истинной цели визита. Однако Аманда была уверена в том, что это всего лишь маска, скрывающая глубокое понимание того, что происходит.

— Как мне кажется, вы не очень осведомлены о том, чем я занимаюсь,— сказала она.— Знаете ли вы, что я — практикующий психолог?

Отец Хирн вытянул губы трубочкой и округлил глаза, изобразив удивление.

— Нет,— ответил он,— об этом мне слышать не приходилось.

— У меня есть частная практика,— сообщила Аманда,— и, кроме того, я занимаюсь преподавательской деятельностью в Чикагском университете, где преподаю медицинскую психологию, патопсихологию, а также теорию личности. Я говорю об этом только для того, чтобы вы поняли: я переживаю за Кена не только как женщина, которая его любит, но и как врач, который может оценивать его болезнь объективно. Святой отец, вы ведь отдаете себе отчет в том, насколько серьезно заболевание Кена, не так ли?

— Безусловно, мисс Спенсер. Мне невыносимо жаль, что на его да и на вашу долю выпало столь суровое испытание. И я не устану возносить молитвы, прося Господа послать ему скорейшее и полное выздоровление.

— Святой отец, я весьма высоко ценю вашу заботу и благодарна за нее.— Аманда изо всех сил пыталась контролировать свой тон и свои слова, чтобы в них не проскользнуло ни единой нотки сарказма.— Но как бы велика ни оказалась польза от молитв, я боюсь, Кену понадобится нечто большее. Единственный шанс на выздоровление может подарить ему только одно — немедленная операция. И он был готов пройти через это вплоть до вашей сегодняшней встречи. Однако после нее Кен отказался оперироваться и возложил надежды на некое чудо. Я считаю, что это его решение сродни самоубийству. Лишь хирургическим путем…

— Мисс Спенсер,— прервал ее отец Хирн,— я никоим образом не пытался отговорить мистера Клейтона от операции. Это вообще не в моих правилах — препятствовать прихожанам в их желании искать помощи у медицинской науки. Мистер Клейтон пришел к такому решению самостоятельно. Во время нашей сегодняшней беседы он выражал глубокие сомнения относительно того, что операция окажется успешной. Он сказал, что если ляжет сейчас на операцию, то упустит ниспосланную Богом возможность оказаться в Лурде во время возвращения туда Девы Марии. Мистер Клейтон сетовал на то, что после хирургической операции ему придется проходить период реабилитации, он окажется надолго прикованным к больничной койке и не сможет вознести молитвы непосредственно Богоматери и просить ее о чудесном избавлении от ужасной болезни. Вот почему он решил вверить свою жизнь Всевышнему и Матери Господней в святом месте, где происходили — и постоянно происходят! — чудесные исцеления страждущих со всех концов света.

Аманда ощутила прилив злости и нетерпения. На кону находится жизнь, человеческая жизнь, а этот ханжа поп, ни капли не заботясь о ней, извергает из себя поток пустословия!

— Отец Хирн, вы ведь сами не верите во все это!

Священник оторопел.

— Что вы имеете в виду? Во что я не верю?

— В то, что эта безграмотная девочка-пастушка и впрямь видела Деву Марию. Подождите, позвольте мне закончить мысль и не сочтите мои слова непочтительными. Даже если предположить, что Дева Мария на самом деле материализовалась в Чудесном гроте, вряд ли она избрала бы своей вестницей Бернадетту. Из того, что мне довелось читать, я сделала вывод, что Бернадетта являлась классическим образцом личности, страдающей истерической психопатией. Ведь кем она была? Маленькой полуграмотной девочкой, живущей в захолустной деревушке, вечно в болячках, вечно впроголодь, истосковавшейся по любви и вниманию. Идеальный субъект для галлюцинаций и обмана чувств. Наверняка она мечтала о таком прекрасном друге, как Дева Мария, призывала ее и наконец убедила себя в том, что Богородица явилась и говорила с ней. Причем убедила в этом не только себя, но и других. А те были тоже рады обмануться, поскольку хотели этого.

Аманда перевела дыхание и продолжила:

— Святой отец, неужели вы хотите, чтобы я вручила жизнь человека, которого люблю больше всего на свете, в руки психически неуравновешенной девочки, жившей сто тридцать лет назад? Могу ли я поверить в то, что Кен, у которого с помощью самых современных медицинских методик диагностировано серьезное и, возможно, неизлечимое заболевание, выздоровеет, если встанет на колени и помолится в какой-то французской пещере, где, по словам деревенской девчонки с головой, набитой всякими бреднями, она восемнадцать раз виделась и говорила с Богоматерью?

Выжатая как лимон, Аманда откинулась на спинку стула, надеясь на то, что у нее хватит сил противостоять буре, которая, в чем она не сомневалась, сейчас разразится. Однако, к ее удивлению, отец Хирн не проявил никаких признаков раздражения. Его голос, когда он заговорил, был твердым, но спокойным.

— Допустим, вы правы и Дева не являлась в гроте, чтобы ее увидела и услышала чистая и верящая детская душа. Допустим, она не наделила грот особой силой. Но как в таком случае объяснить многочисленные медицинские и научные факты, которые предъявлялись на протяжении многих десятилетий в подтверждение правдивости всего этого? Как, с вашей точки зрения, отнестись к тем семи десяткам людей, которые чудесным образом исцелились от неизлечимых болезней, выявленных у них ведущими специалистами различных стран? Как вы прокомментируете тот факт, что в каждом из этих случаев лучшие врачи мира признали, что излечила этих людей не медицина, а некая чудотворная сила? Что, наконец, вы скажете еще о пяти тысячах увечных или умирающих людей, которые полностью излечились, посетив Лурдский грот?

Аманда уже успела достать из сумочки свои записи. Заглянув в них, она заговорила:

— Я ознакомилась с работой врача, изучившего одиннадцать случаев так называемых чудесных исцелений в Лурде. В основу своего исследования он поставил вопрос: «Были ли это физиологические изменения или в основе заболеваний лежали психологические факторы?» Вывод доктора заключается в том, что все или большая часть так называемых исцелений касались болезней, вызванных истерическим состоянием и эмоциональными расстройствами вроде депрессии, тревожности и повышенной возбудимости, которые затрагивают сердце, кровеносную систему, почки и так далее. «Если ввести пациента в состояние гипноза,— пишет он,— и внушить ему, что он подвергается воздействию высокой температуры, на его коже образуются волдыри от ожогов, которые затем могут лопаться и кровоточить». Точно так же, только обратным путем, под гипнотическим воздействием Лурдского грота, болезнь, порожденная нездоровой психикой, может отступить и уйти, но «доктором» в данном случае является воображение самого больного. Это случается не очень часто, но все же случается, давая повод верующим думать, что они стали свидетелями внезапного чуда.

— Судя по всему,— с кривой усмешкой проговорил отец Хирн,— вы вовсе не верите в чудеса?

— Святой отец, благодаря своей профессии я сталкивалась со многими случаями, когда психика оказывала воздействие на физиологию. Однако на психиатрическое лечение нельзя полагаться целиком и полностью, особенно в случае с Кеном, который болен раком костных тканей в тяжелой форме. Я готова вверить его жизнь скальпелю хирурга, но я не готова верить в небылицы. Нет, святой отец, я не верю в чудеса.

— Но вы пришли сюда наверняка не для того, чтобы вести со мной дебаты?

— Я пришла сюда потому, что, невзирая на вашу профессию, считаю вас здравомыслящим и разумным человеком. И я надеялась, что вы сумеете отговорить Кена от идеи доверить свою жизнь иллюзорной надежде на мистическое исцеление в Лурде, убедить его немедленно лечь на операцию. Я надеялась на то, что вы поймете меня и поможете мне.

Довольно долго отец Хирн сидел в молчании и наконец заговорил:

— Мисс Спенсер, я не могу помочь вам, ибо не понимаю вас — точно так же, как вы не понимаете меня. Мы говорим на разных языках. Я — на языке безграничной веры в Бога, Спасителя, Деву Марию, а также в чудеса, которые они способны творить. Если вы неспособны понимать этот язык, нам с вами больше нечего сказать друг другу.

Аманда ощутила прилив тошноты.

— Иными словами, вы не станете отговаривать Кена от паломничества в Лурд и ожидания Девы Марии с ее чудесами?

— Ни в коем случае. Более того, пользуясь своими связями, я уже включил мистера Клейтона в список британских паломников, отправляющихся в Лурд под водительством моего старого друга и коллеги, отца Вудкорта из Лондона. Я буду молиться о том, чтобы паломничество мистера Клейтона оказалось успешным.

Аманда глубоко вздохнула и поднялась на ноги.

— Вы, видимо, уже и место для него зарезервировали?

— Да, место в специальном поезде для паломников, следующем по маршруту Лондон — Париж — Лурд.

Аманда подошла к двери, взялась за ручку, но затем повернулась к священнику.

— Я была бы вам крайне благодарна, если бы вы забронировали два места,— сказала она.

— Два?

— Да. Одно для Кена, второе для меня. Я не могу допустить, чтобы этот несчастный дурак поехал один. Спасибо, святой отец. Надеюсь, что в следующий раз мы с вами встретимся не на похоронах.

* * *

Сидя в «кадиллаке», увозящем его от здания Организации Объединенных Наций к советскому представительству, расположенному на 67-й Восточной улице в Нью-Йорке, Сергей Тиханов все еще находился в приподнятом настроении, вспоминая, какой теплый прием был оказан его выступлению на Генеральной Ассамблее ООН, особенно делегатами от стран третьего мира. Поскольку прекраснодушный Алексей Исаков, постоянный представитель СССР при ООН, славился неспособностью произнести яркую речь, то для выступлений по важнейшим проблемам в Нью-Йорк всегда направляли его, Тиханова, уже долгие годы занимавшего пост министра иностранных дел СССР.

Его сегодняшняя речь касалась продолжающегося ядерного противостояния с Соединенными Штатами Америки. Это было очень значимое выступление, и прошло оно на ура. Если Тиханов и был чем-то неудовлетворен, то лишь теми ограничениями, которые наложил на него премьер Скрябин при подготовке доклада, потребовав, чтобы там содержалось как можно меньше выпадов в адрес США. Именно это всегда раздражало Тиханова в его руководителе — примиренчество и мягкотелость в отношении американцев. Тиханов знал их лучше всех остальных из кремлевской иерархии, и ему было известно, что американцы, как дети, реагируют только на окрики и строгость.

Однако даже несмотря на то, что начальство покромсало доклад Тиханова, ему удалось донести до аудитории основные внешнеполитические посылы.

И еще одно беспокоило Тиханова в связи с его сегодняшней речью, словно отлитой из звучной меди. А именно то, в какой грубой форме отреагировал на нее посол Исаков. Прямо посередине его выступления посол поднялся со своего места и покинул зал. Подобная невоспитанность покоробила Тиханова.

Он собирался высказать все это Исакову и ожидал извинений, если, конечно, посол не сумеет дать какие-либо убедительные объяснения своему возмутительному поведению.

Впрочем, вполне возможно, что убедительные объяснения имелись. В тот момент, когда Тиханов, в полной мере насладившись заслуженными аплодисментами, выходил из зала, его перехватил один из членов советской делегации и передал, что посол Исаков хотел бы немедленно видеть его в представительстве. Возможно, размышлял Тиханов, случилось что-то непредвиденное и именно поэтому Исакову пришлось срочно покинуть заседание?

Не обращая внимания на охранника из КГБ, сидевшего рядом, Тиханов с комфортом раскинулся на заднем сиденье шикарного автомобиля. Ему хотелось поскорее добраться до места и выяснить, что на уме у Исакова. Подавшись чуть влево, он стал смотреть в промежуток между водителем и вторым охранником, сидевшим спереди, выискивая глазами здание представительства.

Когда они приехали, Исаков нетерпеливо расхаживал по комнате для гостей. Увидев Тиханова, посол провел его в свой кабинет, защищенный специальными электронными устройствами от прослушивания, и захлопнул дверь. Даже не присев и не предложив сесть Тиханову, он заговорил:

— Сергей, приношу извинения за то, что мне пришлось уйти во время твоей блестящей речи, но меня вынудил это сделать срочный звонок из Москвы. Звонок ни много ни мало как от самого Косова.

Генерал Косов являлся председателем КГБ, и его фамилия, прозвучавшая из уст посла, заставила Тиханова слушать своего собеседника с повышенным вниманием.

— Дело касается премьера Скрябина,— продолжал тем временем посол.— У него случился инфаркт. Он в коме.

— Инфаркт…— растерянно повторил Тиханов.— Я знаю, что у него частенько бывали сердечные приступы, но чтобы такое… Насколько это серьезно?

— Насколько серьезен, по-твоему, может быть обширный инфаркт? Что бы ни случилось, на старике можно поставить крест. Даже если он выкарабкается из комы, то все равно превратится в овощ. Врачи дают ему максимум месяц жизни.

— Месяц…— снова повторил Тиханов, усиленно соображая.

— Главная задача сейчас — выбрать преемника и держать его в полной готовности. Именно это и стало причиной звонка генерала Косова. Он просил проинформировать тебя, что на закрытом заседании Политбюро в качестве наиболее предпочтительной кандидатуры на пост премьер-министра СССР назван ты. Поздравляю, Сергей!

Посол протянул руку, и Тиханов неуклюже потряс ее. У него закружилась голова.

— Я… я, пожалуй, присяду,— заикаясь, проговорил он.

Словно пьяный, Тиханов дошел до дивана, оперся о его спинку и опустился на подушки.

— Давай-ка выпьем,— бодрым тоном проговорил Исаков, направляясь к бару.— Такое дело надо обмыть.— Открыв крышку бара, он обернулся.— Что будешь? Водку? У меня есть «Столичная».

— Давай,— шумно выдохнул Тиханов.— И побольше.

Наполняя большие рюмки, Исаков продолжал говорить:

— Каковы теперь твои планы, Сергей? Косов интересовался и этим, но я, естественно, не смог ничего ему сказать, поскольку не знал, как ты отреагируешь на это известие.

— Планы я менять не буду. Как и собирался, проведу два дня в Париже, два дня в Лиссабоне. Потом мы должны были встретиться с женой на нашей даче в Ялте. Я собирался взять четырехнедельный отпуск. На Черном море сейчас чудо как хорошо!

Исаков подошел и поставил на журнальный столик полные до краев рюмки.

— А может, тебе все же вернуться прямиком в Москву?

Тиханов задумался.

— Нет, думаю, мне сейчас не стоит там болтаться. Кроме того, не хочется быть втянутым во внутренние интриги Политбюро. По крайней мере, не теперь. Буду придерживаться своих планов, поеду в Ялту и стану ждать. Если я понадоблюсь Косову, он найдет меня там.

— Наверняка понадобишься,— вставил Исаков.— Как только старик помрет, они сразу же начнут проталкивать тебя в премьеры.

— Это радует,— скромно ответил Тиханов.

Едва отойдя от пережитого шока, он уже начал испытывать радостный восторг. Он так много работал, ему пришлось преодолеть столько препятствий, чтобы приблизить этот момент! Тиханову было плевать на то, что старик-премьер умирает. Он никогда не уважал Скрябина и не ставил его ни в грош. Тиханов уважал лишь кресло, в котором сидел старик, и власть, которой он пользовался. Уважал и мечтал заполучить и то и другое. И вот этот миг настал!

Тиханов глотнул водки и вдруг осознал, что посол что-то сказал ему. Извинившись за рассеянность, Тиханов попросил повторить. Исаков сказал, что ему нужно уладить кое-какие дела и что скоро он вернется.

Тиханов был рад хотя бы ненадолго остаться в одиночестве. Он ощущал потребность вновь пройти по долгому и тернистому пути, который привел его к этому триумфальному моменту.

Он появился на свет в далеком от столицы белорусском селе, до которого от Минска на машине надо было добираться не менее часа. Его флегматичный отец, владевший небольшим хозяйством, совсем не интересовался политикой. Простой и славный человек, он был прирожденным земледельцем. Мать по сравнению с ним была ученой — она преподавала в начальных классах школы, расположенной в близлежащем городке.

С тех пор как Тиханов научился разбирать буквы и понимать прочитанное, он зачитывался биографиями выдающихся личностей и лидеров Советского Союза. Его кумиром раз и навсегда стал легендарный министр иностранных дел СССР Андрей Громыко. Тиханов мечтал пойти по стопам этого выдающегося человека и с самого начала делал все для того, чтобы его мечта стала явью. Как и Громыко, он вступил в Коммунистическую партию Советского Союза, окончил Минский сельскохозяйственный институт, защитил диссертацию в Московском институте экономики имени Ленина. Как и Громыко, Тиханов хотел стать американистом, стал им и со временем получил назначение в американский отдел Министерства иностранных дел.

Затем его перевели в советское посольство в Вашингтоне. Работая там, Тиханов продемонстрировал такое тонкое знание американских реалий и понимание психологии американцев, что в итоге его назначили послом СССР в США. На этой высокой должности он также проявил себя в качестве деятельного и результативного дипломата. Как и его идол, Тиханов прославился тем, что одна из американских газет назвала «гранитной торжественностью его лица». Через несколько лет его вернули в Москву, поставили во главе Министерства иностранных дел, и он занял самый главный кабинет в высотном здании на Смоленской площади. В течение следующих десяти лет Тиханов стал самым выдающимся министром иностранных дел Советского Союза. Им восхищалось большинство членов Политбюро. Если ему и было куда расти, то речь могла идти только об одной должности, и сейчас она, можно считать, уже была у него в кармане.

Тиханов допил водку и подумал, что теперь-то у него появится возможность провести в жизнь собственную теорию относительно того, как строить политику по отношению к главному сопернику и врагу Советского Союза — Соединенным Штатам Америки. Он добьется того, чтобы в коридорах Кремля задули новые ветры. Он сумеет нейтрализовать США, поставит их на колени без всякой войны, поскольку знает американцев как облупленных. В душе все они жадины и слабаки, у них отсутствуют воля и готовность умереть за свою страну. Их нация, как когда-то древние римляне, пришла в упадок и уже не поднимется.

Когда Соединенные Штаты будут покорены, он, премьер Тиханов, станет не только самым популярным человеком в Советском Союзе, но фактически превратится в хозяина мира.

Из задумчивости его вывел голос Исакова, вернувшегося в кабинет.

— Ну что, Сергей, не передумал? По-прежнему хочешь поехать в Ялту?

— Только в Ялту! А до этого — в Париж и Лиссабон. Твои люди могут посадить меня сегодня вечером на самолет до Парижа?

— Элементарно. Но сначала ты, наверное, захочешь поговорить с генералом Косовым, чтобы подтвердить, что ты в курсе последних событий, и сообщить, где тебя искать в случае необходимости?

— Непременно.

— Да, кстати,— сказал Исаков,— чуть не забыл. Некий доктор Иван Карп просит, чтобы ты навестил его сегодня.

— Я ему позвоню,— ответил Тиханов.

Исаков подошел к письменному столу, порылся в лежащих на нем бумагах и, обнаружив то, что искал, вернулся к Тиханову.

— Он прислал для тебя вот это и, как я понял, сгорает от желания увидеться с тобой.— Посол протянул нахмурившемуся Тиханову большой конверт.— На, держи. Тебе лучше знать, насколько это важно и срочно.

— Ничего особо важного,— торопливо ответил Тиханов.— Просто результаты очередного медосмотра. Я потом почитаю. Ну да ладно, попробую выкроить для него немного времени.

Однако он понимал, что такого объяснения недостаточно. Ему было известно, что Исаков регулярно направляет в КГБ донесения обо всем, что происходит в его епархии. Очевидно, Исаков никогда не слышал о докторе Карпе, поэтому он мог заинтересоваться содержимым конверта. Нужно было рассеять его подозрительность.

— Когда я уезжал из Москвы,— принялся объяснять Тиханов,— моего врача не было в городе, а я и так уже непростительно затянул с обязательным ежегодным медосмотром. Кто-то сказал мне, что в Нью-Йорке работает доктор Карп — русский и к тому же вполне надежный врач. Вот я и заглянул к нему прямо в день приезда. Своеобразный мужичок, зануда и педант. Потому-то, наверное, он и хочет встретиться со мной лично. Впрочем, что он мне может сказать? Все как обычно: побольше физических упражнений, поменьше спиртного и, главное, диета.

— «Поменьше спиртного» — это их любимая песня,— согласился Исаков.

— Я договорюсь с ним о встрече после пяти, а то у меня сегодня еще куча дел. Да и с тобой мы должны поужинать на прощание. Так что позволь мне сначала увидеться с доктором Карпом, а потом я позвоню в Москву.

* * *

Тиханов сидел за небольшим обеденным столом в нише кабинета доктора Ивана Карпа, расположенного на четвертом этаже старого здания на углу Парк-авеню, и, теряя терпение, наблюдал за тем, как врач заканчивает чайный ритуал, разливая по чашкам крепкий коричневый налиток из заварочного чайника, который он снял с верхушки старинного латунного самовара.

Тиханов решил пройти обследование по двум причинам. Во-первых, он действительно пропустил все мыслимые сроки для полной диспансеризации, а во-вторых, в последнее время он испытывал легкие затруднения при ходьбе. Он бы, конечно, не стал связываться с незнакомым доктором за границей, но так уж случилось, что лечащий врач Тиханова ушел в отпуск, а поездка в Нью-Йорк должна была состояться вот-вот. Поначалу он хотел обратиться к врачу советской миссии при ООН, но затем передумал, логично предположив, что тот наверняка окажется агентом КГБ. Лучше было найти американца, который не станет доносить в КГБ о его вредных привычках.

И вот почти перед самым отъездом сотрудник одного из советских внешнеторговых ведомств, старинный приятель и давнишний партнер Тиханова по шахматам, который часто наведывался в Нью-Йорк, порекомендовал ему доктора Ивана Карпа. Этот Карп, еврей, эмигрировавший из Советского Союза много лет назад и давно принявший американское гражданство, по его словам, с симпатией относился к марксистской идеологии.

Оказавшись на Манхэттене, Тиханов позвонил доктору Карпу, и тот согласился принять его в современной клинике, расположенной в центре города. Оставив охранников в приемной доктора, Тиханов прошел тщательное обследование, после чего Карп пригласил его подняться этажом выше, сказав, что хочет показать своему коллеге, неврологу.

— Я думаю, нам не стоит тащить с собой ваших охранников из КГБ, как вы считаете? — спросил Карп.— Мы пройдем через запасной выход из моего кабинета.

Тиханов с готовностью согласился.

И вот теперь, вновь приехав к доктору Карпу за результатами исследований, Тиханов наблюдал за размеренными движениями доктора и ощущал, как внутри его нарастает раздражение. Ему хотелось поскорее покончить со всем этим, затем поужинать и вылететь по ожидавшему его маршруту — в Париж, Лиссабон и Ялту. По маршруту, в конце которого его ожидала почти безграничная власть.

Наконец доктор Карп, похожий на гнома с остроугольной бородкой, расставил на столе чашки с чаем и блюдце с «хворостом».

— Спасибо,— поблагодарил Тиханов.— У меня мало времени, так что давайте перейдем к делу. Я понимаю, любое обследование обнаруживает какую-нибудь новую болячку. Что на этот раз? Высокое давление? Шумы в сердце? Склонность к диабету?

Сидевший напротив Тиханова врач сделал глоток из чашки и, поставив ее на блюдце, мягко произнес:

— Ах, если бы все было так просто!

— Что вы хотите сказать, доктор? Вы нашли что-то более серьезное?

Некоторое время доктор Карп задумчиво молчал, а затем поднял глаза на собеседника и ответил:

— Буду с вами откровенен. Боюсь, у нас есть причины для серьезного беспокойства, и чем скорее вы об этом узнаете, тем лучше. Должен добавить, что речь идет о долгосрочной перспективе.

Нетерпение Тиханова уступило место тревоге, и он попытался справиться с ней с помощью шутки:

— Что ж, кто-то когда-то сказал, что в долгосрочной перспективе мы все умрем.

Доктор Карп невесело улыбнулся:

— Это верно. Спасибо, что облегчили мне задачу.

— Так в чем же дело?

— Обследование и анализы — и это окончательный диагноз — показали, что вы страдаете мышечной дистрофией.

У Тиханова перехватило дыхание. На смену тревоге пришло смятение.

— Мышечной… чем? — почти беззвучно переспросил он.

Тиханов, конечно, что-то слышал об этом заболевании, но не более того. Теперь же это словосочетание вызвало в его душе почти панический ужас.

Доктор Карп заговорил быстрее и на более профессиональном языке:

— Медицина различает четыре основные разновидности мышечной дистрофии. Тот вид патологии, который обнаружен у вас, относится к смешанному типу. Она характеризуется прогрессирующей симметричной атрофией скелетных мышц конечностей.

Тиханов отказывался верить в то, что слышит.

— Вы, должно быть, ошиблись, доктор! — возразил он.— Разве вы не ощупывали мои руки и ноги, разве не почувствовали, насколько они сильные? Да сейчас они у меня сильнее, чем когда-либо!

Доктор Карп покачал головой:

— Типичный симптом, способный ввести в заблуждение несведущего человека. Парадоксально, но пораженные мышцы могут увеличиваться в размерах из-за роста соединительной ткани и жировых отложений, создавая ложное впечатление крепкой мускулатуры. Однако на самом деле все обстоит иначе: они деградируют.

— Почему вы так уверены? — не сдавался Тиханов.

— Мистер Тиханов, я понимаю, что для вас это сильный удар, но результаты анализов бесспорны и не подлежат сомнению. Мы не можем не верить данным электромиографии, подтвержденным к тому же положительным результатом мышечной биопсии. Атрофия мышц будет прогрессировать, причем, как я уже сказал, в первую очередь поражению подвергнутся мышцы рук и ног.

В отчаянии Тиханов непроизвольно вскочил на ноги и принялся шарить по карманам в поисках сигарет. Дрожащими руками зажег спичку, закурил и только после этого спросил:

— Ну ладно. И что же мне делать?

— Боюсь, что выбор у вас невелик. Средств, которые могли бы остановить развитие болезни, на сегодняшний день не существует. Однако имеется ряд способов замедлить его и облегчить протекание болезни. Например, лечебная физкультура, физиотерапия, возможно, даже хирургическое вмешательство на определенном этапе.

— Сколько мне осталось, доктор?

— Если вы будете соблюдать предписанный режим и делать все, что положено в подобных случаях, вы можете наслаждаться еще как минимум десятью-двенадцатью годами полноценной жизни, прежде чем превратитесь в инвалида.

— А мне больше и не надо, доктор Карп.

— Значит, они в вашем распоряжении. Если уйдете в отставку.

— Уйду в отставку? Но вы же знаете, кто я такой…

— Разумеется, знаю, потому и говорю. Вы прошли блестящий путь, у вас за плечами годы успешной работы. Но теперь с этим покончено. Вам придется оставить свою нынешнюю работу, вести праздный образ жизни и лечиться.

— А если я не уйду в отставку? Если мне придется работать еще более напряженно?

Доктор Карп, опустив глаза, почесал в бородке.

— Атрофия будет прогрессировать, причем еще более быстрыми темпами. И в таком случае, мистер Тиханов, вы проживете не более двух-трех лет.

Тиханов задыхался, клокотал от злости на несправедливость всего происходящего. Он сел рядом с Карпом, схватил доктора за руку и стал трясти ее, лихорадочно говоря:

— Я не хочу принять это! Я не могу! Ведь должен же, должен быть какой-то способ остановить болезнь!

— Я не знаю ни одного врача на планете, который мог бы сказать вам что-нибудь более утешительное, чем то, что сказал я. Однако если вы хотите услышать альтернативное мнение…

— Но ведь, судя по вашим словам, это невозможно?

— И все же есть несколько врачей, которые утверждают, что могут кое-что сделать. Двух своих пациентов я направлял к одному из них, известному специалисту в области омоложения. Он работает в Женеве и говорит, что однажды ему удалось излечить эту болезнь. С обоими моими пациентами это не сработало, и я считаю, что его метод не более чем выстрел вслепую.

— В моем положении не помешает и выстрел вслепую. Вы знаете этого специалиста по омоложению, доктор?

— Пару лет назад я несколько раз разговаривал с ним по телефону, так что, можно сказать, я знаком с доктором Мотта.

— Сделайте мне одолжение,— торопливо произнес Тиханов,— позвоните ему в Женеву и договоритесь, чтобы он принял меня!

— Это возможно,-проговорил доктор Карп,— но…— Он взглянул на часы и закончил: — Там сейчас ночь.

— Разбудите его!

Карп колебался.

— Вы настаиваете? Право же, завтра утром…

— Я настаиваю! — чуть не прокричал Тиханов.— Разбудите его прямо сейчас и договоритесь обо мне! Разве может быть что-нибудь важнее этого?!

— Ну хорошо,— сдался наконец доктор Карп,— но на это потребуется определенное время, так что вам придется подождать и отложить другие дела.

— Да какие дела, доктор! — вскричал Тиханов.— Пошли они все к черту!

Карп встал из-за стола, пересек кабинет и вышел в соседнюю комнату. Тиханов одним глотком выпил остывший чай, снова налил полную чашку и осушил ее, предаваясь тягостным раздумьям о своей надвигающейся кончине и о блистательных возможностях, уплывающих прямо из рук. Он стал анализировать выбор, который ему предстояло сделать в ближайшем будущем: принять на себя бремя власти и наслаждаться ею в течение коротких двух-трех лет или уйти в отставку и прожить еще лет десять-двенадцать, сидя на завалинке.

В отличие от многих русских, Тиханов не был фаталистом. Да, жизнь и впрямь сладкая штука, и лишний десяток лет никому не помешает, но на что будет похожа эта жизнь, лишенная наслаждения властью, работой и того щекочущего ощущения, которое испытываешь, принимая ответственные решения?

Оттолкнув пустую чашку, он вытащил из пачки новую сигарету и закурил. Табачный дым немного успокоил его, а вместе со спокойствием пришла и надежда. Нет, его будущее не может замыкаться на двух одинаково неприемлемых вариантах. Где-то обязательно должен найтись кто-то, кто сумеет победить его смертельную болезнь. Возможно, такой ученый есть в Советском Союзе, достигшем в области медицины невиданных высот, однако Тиханов заранее знал: если он будет искать избавление от своего недуга на родине и даже найдет его там, об этом сразу станет известно и тогда его карьере, его политическому будущему настанет конец. На кой хрен старичкам из Политбюро нужен премьер, который в любой момент может отбросить копыта? В случае Тиханова главное — скрытность. Ему придется искать спасение на стороне, у незнакомых людей, которые не связаны с советским правительством, причем делать это необходимо быстро и тихо. В данный момент его единственным реальным шансом на спасение являлся этот швейцарский эскулап, доктор Мотта.

Прошло двадцать минут, и Тиханов уже стал недоумевать, почему звонок в Швейцарию занимает столь долгое время, но тут открылась дверь и в кабинет вошел доктор Карп с листком бумаги в руке. Он подошел к столу и сел рядом с Тихановым, который тут же снова напрягся.

— Мне удалось дозвониться до Женевы,— сообщил он.— Я разбудил госпожу Мотта и поговорил с ней. Доктор Мотта уехал вчера из Женевы и будет отсутствовать в течение трех недель.

— А куда он уехал? Его можно найти?

— Он отправился в Биарриц, лучший курорт Франции, чтобы лечить одного из своих пациентов, богача из Калькутты. Доктор Мотта собирается провести разработанный им курс инъекций клеточных субстанций. Поскольку индус отдыхает в Биаррице, Мотта решил совместить работу с отпуском, который он долго откладывал. Он остановился в отеле «Пале» и пробудет там около трех недель.

— Но он примет меня? — сгорая от нетерпения, спросил Тиханов.

— Безусловно. Расписание доктора Мотта составляет его супруга, она записала вас на прием к нему через три дня, в полдень. Они ежедневно созваниваются, и она сегодня же сообщит мужу о вас. Время вас устраивает?

— Вы еще спрашиваете, доктор! — поспешно откликнулся Тиханов. Он испытал чувство огромного облегчения, которое, впрочем, тут же сменилось страхом.— Надеюсь, вы не рассказали ему, кто я такой? — спросил он.

— О, конечно же нет! Я сказал первое, что пришло в голову: вы известный американский лингвист, преподаватель русского языка, а зовут вас Сэмюэл Толли.

— Сэмюэл Толли? Почему?

— Сам не знаю. Само выскочило. Я думал лишь о том, чтобы первые буквы вымышленных имени и фамилии совпадали с первыми буквами реальных. А вдруг на каких-то ваших вещах, к примеру на портсигаре или носовых платках, имеются инициалы?

— Очень предусмотрительно!

— Да нет, просто начитался шпионских и детективных романов,— хихикнул доктор Карп.— Я сообщил госпоже Мотта о характере вашей болезни, и она завтра же передаст эту информацию доктору Мотта, так что он будет готов к встрече с вами. А теперь, если вы дадите мне еще четверть часа, я напишу анамнез вашей болезни, Который вместе с результатами анализов вы передадите доктору Мотта, когда встретитесь с ним в Биаррице.

Доктор Карп поднялся на ноги.

— Я повторяю: это выстрел вслепую. Но вы хотя бы услышите еще одно мнение помимо моего. Кто знает, а вдруг вам повезет? В конце концов, попытка — не пытка.

* * *

Для человека столь высокого статуса, как Сергей Тиханов, добраться до Биаррица втайне от всех было весьма непростой задачей.

Прежде всего он отправился в Париж, остановился в советском посольстве и первый день играл по правилам. Позвонил в Москву генералу Косову и по почтительности, звучавшей в голосе собеседника, понял: председатель всесильного КГБ уже считает его состоявшимся премьер-министром. Тиханов узнал, что Скрябин до сих пор находится в коме и все еще жив лишь благодаря системе жизнеобеспечения: аппарату искусственного дыхания, искусственному сердцу и прочей мудреной медицинской технике. Однако, согласно прогнозам врачей, ему не поможет даже она. Кремлевские лекари отпускали нынешнему премьеру максимум несколько недель.

Учитывая его новый статус, Тиханов с легкостью запудрил Косову мозги, наврав ему с три короба о некоей порученной ему секретной миссии, о предстоящей встрече с тайной террористической группой с Ближнего Востока и о том, что в связи с этим его планы меняются. В Португалии, сказал Тиханов, ему придется пробыть дольше, чем предполагалось раньше. При этом он пообещал генералу постоянно поддерживать связь с Москвой и позвонить сразу же по приезде в Ялту.

Оставшееся время Тиханов потратил на то, чтобы обзавестись новой личиной, необходимой для поездки в Биарриц. Проблем не возникло и здесь. Понадобилось всего лишь связаться с французскими коммунистами. Те вывели его на неких темных и совершенно аполитичных личностей, которые могли изготовить любые документы. Вскоре в кармане Тиханова лежал американский паспорт на имя Сэмюэла Толли, карточка социального страхования и несколько пластиковых кредитных карт.

В последний день пребывания в Париже Тиханов хоть и с трудом, но все же уговорил Косова избавить его от телохранителей из КГБ, убедив генерала в том, что ближневосточные «борцы за свободу», а проще говоря, террористы, с которыми он должен встретиться в Лиссабоне, пообещали предоставить ему охрану.

Не прибегая к услугам посторонних, Тиханов забронировал себе билет на рейс авиакомпании «Эр Интер» из парижского аэропорта Орли до Биаррица и, оказавшись в солнечном, обдуваемом свежим бризом курорте на юго-западе Франции, сел в такси и велел шоферу ехать к величественному отелю «Пале», некогда летней резиденции императора Наполеона III и императрицы Евгении.

Тиханов зарегистрировался в гостинице под именем американского гражданина Сэмюэла Толли, после чего его провели в просторный и богато обставленный номер с двумя спальнями. Номер ему не понравился: слишком много роскоши и помпезности.

Часом позже, надев очки с толстыми стеклами, но без диоптрий, наклеив загодя приобретенные в Париже накладные усы и прихватив с собой конверт, полученный от доктора Карпа, Тиханов позвонил в дверь номе-ра 310-311. Он был крайне удивлен, когда в проеме открывшейся двери появилась миниатюрная и очень серьезная медсестра, одетая во все белое. Но затем Тиханов вспомнил: доктор Мотта находится здесь для того, чтобы провести курс лечения богатого индуса, и вполне естественно, что он привез с собой из Швейцарии медсестру. При этом в голове Тиханова невольно мелькнула мысль о том, что эта девица слишком молода и хороша собой, чтобы исполнять обязанности только медсестры.

Тиханов проследовал за ней по коридору и вскоре оказался в просторной приемной.

— Мистер Толли,— обратилась к нему медсестра,— присядьте, пожалуйста. Доктор Мотта примет вас через несколько секунд.

Тиханов на неверных ногах — теперь-то он знал, чем вызвано это недомогание,— прошел к старинному столу, стоявшему у окна. Выглянув из него, он понял, что находится в угловом помещении, выходящем окнами на открытый бассейн и на ресторан, примостившийся высоко над пляжем, утыканным солнцезащитными зонтиками.

Повернувшись спиной к окну, Тиханов оглядел помещение, в котором оказался. Здесь был трехместный диван, кофейный столик со стеклянной столешницей, рядом с которым стояли два мягких кресла, а также два стула, обтянутых атласом серебристого цвета. Судя по всему, доктор Мотта был состоятельным человеком и ни в чем себе не отказывал. Мысленно констатировав этот факт, Тиханов решил, что оказался в надежных руках, и в его душе вновь проснулась надежда.

Его размышления относительно того, куда сесть, прервал громоподобный голос с сильным немецким акцентом:

— Мистер Толли? Рад вас видеть! Присаживайтесь на диван.

Тот, кто произнес эти слова, оказался энергичным дородным мужчиной, одетым в фиолетовый халат, из-под которого торчали волосатые ноги. Его рыжие волосы были уложены в высокую прическу с франтоватым коком сверху. Маленькие узкие глазки, большой, похожий на плавник акулы нос, розовые, свежевыбритые щеки.

— Я доктор Мотта. Простите меня за фривольный наряд. Я прямиком с пляжа. Чудесное место! Вы здесь раньше бывали?.

— Нет, не приходилось.

— Мне тут нравится. Советую и вам задержаться на несколько лишних дней. Не пожалеете.

Доктор Мотта опустился на диван, который под его тяжестью издал жалобный вздох.

— Я знал, что вы придете в обеденное время,— продолжал Мотта,— и предположил, что вы будете голодны как волк. Поэтому я позволил себе заказать для нас обед. Заниматься делами всегда лучше на полный желудок. Так что сначала перекусим, а заодно и познакомимся.

— Очень любезно с вашей стороны,— сказал Тиханов, но тон его был напряженным и жестким.

Ему не хотелось терять время на всякие глупости. Нужно скорее переходить к делу, ради которого он сюда приехал. Однако отказываться от предложения пообедать было бы невежливо, а он не хотел с самого начала портить отношения со своим потенциальным спасителем.

Доктор Мотта набивал табак в прямую вересковую трубку.

— Не будете возражать, если я закурю? — спросил он.— Вообще-то во время сеансов я и сам не курю, и своим пациентам не позволяю, но сейчас мы не в клинике, так что можно расслабиться.

— В таком случае я тоже закурю,— отозвался Тиханов и полез в карман за сигаретами.

Позвонили в дверь, и на пороге появился официант в белой форменной куртке, толкавший перед собой тележку, уставленную блюдами. Пока он расставлял блюда на кофейном столике, Мотта смотрел на них горящими от голода глазами. Попыхивая трубкой, он изучал каждое кушанье.

— Пожалуй, стоит начать с салата а-ль-уазо, затем отдадим должное седлу барашка и запьем все это крепким французским кофе. Сладкое я заказывать не стал, но, если вы пожелаете что-нибудь из десертов, советую шоколадный крем.

— Нет, благодарю вас, тут и так всего хватает.

Опустошив тележку, официант сказал:

— Если вам что-то не понравится, позвоните, пожалуйста, в службу обслуживания номеров. А когда закончите, дайте нам знать, я приду и заберу грязную посуду.

Затем он ушел, а доктор Мотта проговорил, выбивая пепел из трубки:

— Ну что ж, приступим. Поедим, а после и поговорим.

— Хорошо,— согласился Тиханов и принялся накладывать в тарелку салат.

— Мне лишь в общих чертах сообщили о характере вашего заболевания, — проговорил доктор Мотта, не переставая жевать.— Я знаю, что у вас обнаружили мышечную дистрофию, но этот диагноз вовсе не означает смертный приговор. Медицина знает ряд случаев успешного излечения этой болезни. Все зависит от обстоятельств. Посмотрим, посмотрим…

Тиханова захлестнула волна облегчения. Он смотрел на доктора Мотта как на избавителя, который уже спас ему жизнь.

— Вы обследуете меня? — с замирающим сердцем спросил он.

— Если в этом возникнет необходимость,— откликнулся Мотта, энергично работая челюстями.

Тиханов прикоснулся к конверту, лежавшему на диване рядом с ним.

— Доктор Карп прислал результаты исследований и анализов…

— Очень хорошо, я непременно с ними ознакомлюсь. Тогда и выясним, что можно сделать.— Доктор Мотта поднял глаза на своего гостя.— А знаете, у меня ведь были случаи, когда удавалось излечить пациентов от этой болезни.

— Да,— кивнул Тиханов,— поэтому доктор Карп и направил меня к вам. Он рассказал мне о ваших успехах, но упомянул и о двух неудачах.

— Неудачах? Ну да, конечно, куда же без них! Bсe зависит от того, насколько запущена болезнь, как далеко зашла атрофия мышц.— Мотта промокнул губы льняной салфеткой.— Мышечная дистрофия не мой профиль, но она нередко сопровождает другие болезни, которые я лечу. Вы хоть знаете, в какой области я работаю?

— К своему стыду, весьма приблизительно,— извиняющимся тоном проговорил Тиханов.— У меня не было времени выяснить это. Я знаю лишь то, что сказал доктор Карп. А он сообщил мне, что вы занимаетесь омоложением пациентов с помощью регенеративных технологий.

— Выходит, вы все-таки имеете хоть какое-то представление о моей деятельности,— с самодовольной улыбкой сказал доктор Мотта.— Я был одним из немногих любимых учеников прославленного доктора Поля Неана. Он занимался с нами в своем шале в Кларансе, на Женевском озере. Он был пионером клеточной терапии, простой и поэтому гениальной. Доктор Неан готовил растворы из свежеизвлеченных органов эмбрионов ягнят. Пациентам, страдавшим недостаточной функцией щитовидной железы, он впрыскивал вытяжку из щитовидной железы неродившегося ягненка; дамам с климактерическими проблемами делались инъекции вытяжек из яичников, и так далее. Этот метод лечения берет начало в глубокой древности, и причиной его появления стало желание человека противостоять старению и телесному упадку. Само собой разумеется, он применялся по отношению ко многим недугам — от анемии до внешних и внутренних язв. Когда после смерти доктора Неана я принял его практику, мышечная дистрофия оказалась одной из многих болезней, с которыми мне пришлось иметь дело.

— А этот ваш доктор Неан… У него были успехи? — спросил заинтригованный Тиханов.

— Еще бы! Он лечил Папу Пия Двенадцатого. Он лечил короля Ибн Сайда, герцога Виндзорского, канцлера Германии Конрада Аденауэра, знаменитого английского писателя Сомерсета Моэма, актрису Глорию Свенсон и даже вашего бывшего вице-президента Генри Уоллеса. А вот когда к нему обратились с просьбой вылечить Игоря Стравинского, он отказался. У композитора обнаружили полицитемию, повышенное содержание эритроцитов в крови. Доктор Неан сразу понял, что ничем не сумеет помочь этому больному, и потому не стал браться за лечение. У меня тоже было много пациентов, имена которых гремели на весь мир, но и я брался лишь за тех, которым, как я считал, можно было оказать реальную помощь. Другим я отказывал, понимая, что время упущено и им уже не помочь. Таких я заносил в категорию неизлечимых. Но все же в большинстве случаев мне удавалось добиться успеха.

Доктор Мотта закончил трапезничать и снова промокнул губы салфеткой.

— А теперь, мистер Толли, займемся вами. Позвольте мне ознакомиться с результатами вашего обследования.— Он протянул руку, и Тиханов сунул ему конверт с бумагами от доктора Карпа.— Заканчивайте обед, а я пойду в спальню и прочитаю выписки. Там мне будет легче сосредоточиться. Думаю, это не займет много времени.

Мотта встал и направился в соседнюю комнату, на ходу вскрывая конверт.

Тиханов остался один на один с целым подносом еды, однако кусок не лез ему в горло. Он глотнул горького кофе, но тут же отставил чашку, закурил и попытался сосредоточиться на своих мыслях.

Примерно через полчаса в кабинет вернулся доктор Мотта, на ходу запихивая прочитанные им бумаги обратно в конверт. На сей раз он уселся в кресло напротив Тиханова. Лицо его было мрачным.

— Мне очень жаль, мистер Толли, но, боюсь, я не смогу вам помочь,— нараспев проговорил он.— У вас диагностирован смешанный тип мышечной атрофии, поражающий мышцы конечностей, причем болезнь сильно запущена. Диагноз не оставляет сомнений и подтвержден результатами мышечной биопсии. Я могу сделать только одно: подтвердить диагноз, поставленный доктором Карпом, и сроки, которые он вам назвал. Мне очень жаль; поверьте!

— Вы хотите сказать, что… Стоп! — Тиханов, обезумев от ужаса, сам не знал, что хочет сказать.— Подождите! Вы хотите сказать, что мне уже ничто не может помочь?

— Разве что чудо,— ответил доктор Мотта.

Часом позже Сергей Тиханов вышел из своего гостиничного номера. Раздавленный, уверенный в том, что ему вынесен смертный приговор, он пытался сосредоточиться и решить, что делать дальше. Вариантов было только два: объявить о своей болезни и этим пустить под откос всю свою дальнейшую карьеру либо выбрать жалкое подобие жизни — сидеть на печи и наблюдать за тем, как более молодые и ретивые коллеги забирают в руки власть над всем СССР.

Поскольку в сложившихся обстоятельствах Тиханов не мог принять определенного решения, он счел за благо придерживаться первоначального плана: поехать из Франции в Лиссабон, оттуда в Ялту, а там — будь что будет!

Бледный, с заплетающимися ногами, он подошел к стойке регистрации отеля. В его первоначальные планы входило купить билет на ближайший рейс до Лиссабона. Лысый консьерж занимался с другим туристом, пытаясь зарезервировать по его просьбе столик на четверых в ресторане «Ротиссери дю кок Арди». Дожидаясь, пока он освободится, Тиханов бросил взгляд на стенд, на котором были выставлены свежие номера европейских газет. Его внимание привлекло слово, повторявшееся в заголовках на разных языках: MIRACLE… MILAGRO… MIRACOLO…

Чудо.

Заинтересовавшись, он обошел стойку и приблизился к стенду. Заголовки разных газет сообщали об одном и том же событии, которое, судя по всему, обещало стать весьма заметным. Тиханов взял со стенда свежий номер «Франс суар», оставил на стойке несколько монет и, отойдя в сторону, пробежал глазами заметку с крупным заголовком: «В ЛУРДЕ СВЕРШИТСЯ ЧУДО. НАСЛЕДИЕ БЕРНАДЕТТЫ». Речь в ней шла о том, что обнаружен дневник Бернадетты Субиру, в котором она раскрывает содержание трех тайн, доверенных ей некогда Девой Марией. Сама Богородица, говорилось в статье, должна вновь явиться страждущим в Лурде примерно через три недели, в период после 14 августа, и подарить чудесное исцеление тем больным и увечным, которым особо повезет.

В иных обстоятельствах Сергей Тиханов счел бы все это типичным западным бредом, рассчитанным на безмозглого и суеверного обывателя, и выбросил бы газетенку в ближайшую мусорную корзину. Но теперь в его ушах похоронным набатом звучала фраза, которой доктор Мотта заключил их беседу. Тиханов спросил его, неужели ему уже ничто не сможет помочь. «Разве что чудо»,— ответил врач.

Размышляя о странном совпадении, этих слов с тем, что он только что прочитал, Тиханов неуклюже шаркал ногами по коричневому ковру, устилавшему мраморный пол вестибюля. Между двумя высоченными колоннами стоял узкий красный диван. Тиханов дотащился до него, сел и стал перечитывать заметку с еще большим вниманием. Это был репортаж с состоявшейся в Париже пресс-конференции какого-то французского кардинала. Тот сообщил журналистам, что Папа Римский распорядился поведать миру о содержании третьей тайны, которую Дева Мария открыла дочери мельника Бернадетте во время одного из восемнадцати явлений. Суть ее состояла в том, что Непорочная Дева в ближайшие дни вновь явится в Лурде и дарует исцеление многим больным.

В Советском Союзе расхожей стала цитата из Ленина, назвавшего религию опиумом народа. На самом же деле первым эту мысль высказал Карл Маркс, написавший: «Религия — это душа бездушного и сердце бессердечного мира, опиум народа». А Фридрих Энгельс, сподвижник Карла Маркса, добавил: «Избавьтесь от церкви, которая заставляет молча страдать рабочий народ в этой жизни, обещая ему блаженство в загробной». Ленин возвел этот принцип в закон, а Сталин потребовал, чтобы члены Коммунистической партии отказались от любых религиозных верований. Тиханов с юных лет являлся убежденным атеистом и теперь, как коммунист со стажем, он не принял всерьез эту религиозную дребедень.

Каким бы глубоким ни было его отчаяние, как бы сильно он ни жаждал исцеления, поверить в эту историю с Лурдом было просто невозможно. Тиханов уже собирался отложить газету в сторону, но тут взгляд его упал еще на одну заметку, посвященную Лурду. В ней говорилось о том, что в гроте, где бьет найденный Бернадеттой удивительный источник, произошло около семидесяти случаев чудесного исцеления. Люди из Франции, Германии, Италии, Швейцарии, страдавшие неизлечимыми болезнями, чудесным образом исцелились. Список смертельных недугов, которые были побеждены благодаря вмешательству свыше, впечатлял: остеосаркома, Аддисонова болезнь, рак шейки матки, а также еще ряд болезней, в том числе и тех, что были сродни мышечной дистрофии.

На газетной странице Тиханов обнаружил интервью с доктором Берье, директором Медицинского бюро Лурда. В нем говорилось о том, что все до единого случаи исцеления были самым тщательным образом изучены, подтверждены и засвидетельствованы мировыми светилами в области медицины. Особое внимание Тиханов обратил на одно из высказываний доктора Берье: среди счастливчиков, получивших исцеление, были не только католики, но и люди, принадлежащие к иным конфессиям, и даже атеисты.

Тиханов неподвижно сидел и переваривал прочитанное, которое произвело на него очень сильное впечатление. Мысленно он вернулся во времена своего детства, прошедшего в белорусском селе недалеко от Минска. Его мать была католичкой, а отец вообще никогда не задумывался о религии. Тиханов помнил маленькую деревянную церковь, запах горящих свечей, священника, воскресные мессы, святую воду, исповедальню. По мере взросления он вырос из теплой и уютной скорлупы мистицизма, а когда его разум окончательно сформировался и окреп, к огромному сожалению его матери, нашел для себя новую веру, обретя ее в работах Маркса, Ленина и Сталина.

Но когда-то, будучи маленьким, он все же верил в Бога. Возможно, ни к чему было вспоминать об этом сейчас, и все же это было хоть каким-то пропуском в мир веры.

«Разве что чудо»,— сказал доктор Мотта.

Это было опасным предприятием: ведущий советский функционер, в одночасье променяв Маркса на Деву Марию, отправляется на поклонение религиозным святыням Запада! Опасным, но не невозможным. Тиханов сможет найти способ осуществить это необычное паломничество. Он обязательно найдет его.

Господи, да о чем тут говорить! На карту поставлена его жизнь, и другого способа спасти ее не существует. Только этот. И вообще, чем он рискует? Ему нечего терять.

3

ВЕНЕЦИЯ, ЛОНДОН, МАДРИД

Когда три года назад она ехала на водном такси из аэропорта Марко Поло в отель «Даниели роял эксцельсиор» в Венеции, стояло ослепительное солнечное утро. Наталия Ринальди помнила тот день очень хорошо. Это была чудесная прогулка. Моторная лодка летела мимо полей, болот, холмистых островов, затем свернула в канал, вдоль обоих берегов которого выстроились темно-серые закопченные дома, и под конец выплыла на блестящую от солнца гладь Венецианской лагуны. Здесь же возвышалось темно-коричневое здание отеля «Даниели» с миниатюрными белыми балкончиками дом этаже.

Этим утром девушка испытывала странное ощущение, возвращаясь сюда в кромешной темноте, хотя, по словам тети Эльзы, утро было таким же солнечным, как и в день их прошлого приезда в Венецию.

Жизнь Наталии погрузилась в темноту через неделю после того, как три года назад она вернулась в квартиру своих родителей в Риме после проведенного в Венеции отпуска. В тот вечер Наталия принимала участие в репетиции в театре «Гольдони». Там ставили «Шесть персонажей в поисках автора» Луиджи Пиранделло, и она должна была играть падчерицу. В сентябре этой пьесой открывался новый театральной сезон, а для Наталии это стало первой крупной ролью и возможностью раскрыть свое актерское дарование.

Домой она вернулась, валясь с ног от усталости, но при этом испытывая чувство гордости: режиссер очень

лестно отозвался о ее работе и предрек Наталии большое будущее.

Улегшись в кровать, она задержала взгляд на бежевых обоях с незатейливым рисунком, знакомым ей с самого детства, затем глубоко вздохнула, выключила лампу на тумбочке и закрыла глаза. Когда в девять утра зазвенел будильник, она проснулась, открыла глаза, но темнота не рассеялась. Сначала девушка не могла понять, что происходит и где она находится, и только через некоторое время до ее сознания дошла ужасная правда: она утратила зрение. Каким-то образом, по какой-то непонятной причине ночью она полностью ослепла. И тогда Наталия закричала. Это был первый и последний раз в ее жизни, когда она впала в панику.

Насмерть перепуганные родители немедленно отвезли дочь в больницу, туда же пригласили и лучшего в Риме специалиста в области глазных заболеваний. Ей обследовали глазное дно, сделали офтальмоскопию. Затем потянулись недели, в течение которых врачи пытались определить причину столь внезапно поразившей ее слепоты. Они обсуждали возможность закупорки центральной артерии, снабжающей кровью сетчатку глаза, однако окончательный диагноз оказался иным: атрофия зрительного нерва, повлекшая за собой резкую потерю зрения. Необратимое, не поддающееся лечению заболевание.

Это случилось три года назад. Наталия была испугана, потрясена, но не сломлена. В двадцать один год, до того как ее внезапно обволокла темнота, она была веселой, жизнерадостной молодой женщиной и, подобно ее чрезвычайно набожным родителям, ревностной католичкой. Она безоговорочно верила в Отца, Сына и Святого Духа, а также в то, что всеведущий Господь не оставит ее в беде.

Несмотря на обрушившееся на нее несчастье, Наталия не пожелала замкнуться в себе и оплакивать свою несчастную судьбу. Наоборот, она решила быть максимально самостоятельной и оставаться такой же веселой, как прежде. Разумеется, с карьерой театральной актрисы пришлось распрощаться, но Наталия попыталась жить прежней жизнью. Она отказалась от собаки-поводыря, которую предлагали взять родители, отвергла белую тросточку незрячего и вместо этого заставила тетю Эльзу учить ее самостоятельно ориентироваться в квартире, на улице, в принадлежащем родителям антикварном магазине на виа Венето. Тетя Эльза, младшая сестра ее матери, старая дева сорока с лишним лет, стала для Наталии самым замечательным компаньоном. Наталия любила своих родителей, но одолевавшие их эмоции и необузданный темперамент заставляли ее нервничать. А вот тетя Эльза была решительной и практичной.

Наталия продолжала навещать друзей и даже ходила в кино — хотя бы для того, чтобы слушать диалоги. Она стала носить темные очки, занялась изучением азбуки Брайля и подписалась на услуги магазина по рассылке «звучащих книг» — аудиокассет с записями литературных произведений.

Что касается церкви, то теперь она посещала мессы даже чаще, чем прежде. Главным, что ей пришлось принести в жертву, стала возможность встречаться и проводить время наедине с молодыми людьми. А поклонников у красавицы Наталии всегда было хоть отбавляй. Но, превратившись в инвалида, она больше не хотела ни с кем сходиться, чтобы не чувствовать себя обузой для другого человека.

Этим летом, впервые после того, как она стала незрячей, Наталия захотела вновь отправиться в Венецию и провести три недели в этом изумительном городе-музее, расположенном на ста восемнадцати островах, разделенных ста пятьюдесятью каналами. Родители не могли сопровождать ее, поскольку туристический сезон в Риме находился в самом разгаре и для их бизнеса это был важнейший период. Однако они с радостью согласились на то, чтобы компанию девушке составила тетя Эльза, работавшая в их магазине менеджером.

И вот теперь, оказавшись в знакомом, двухкомнатном номере на третьем этаже отеля «Даниели», тетя Эльза распаковывала их багаж, а Наталия стояла у двуспальной кровати и, напевая, переодевалась, готовясь к первому выходу в город.

Она уже застегнула джинсы и натянула футболку. По буквам, вышитым на груди, девушка знала, что это ее любимая желтая футболка, которая так хорошо гармонирует с ее блестящими темными волосами. Уверенными движениями она убрала назад волосы и туго стянула их лентой. Затем пошарила по кровати в поисках темных очков и, найдя их, водрузила на переносицу своего маленького, безупречной формы носа.

Сделав пируэт, Наталия оказалась возле тети и спросила:

— Тетя Эльза, как я выгляжу?

— Ты, как всегда, опрятна и красива.

— Тебе не будет за меня стыдно?

— Я не устану повторять: ты можешь выиграть любой конкурс красоты. Кстати, а почему бы и не попробовать? Впрочем, нет, ты займешь только второе место. На первом буду я.

Наталия улыбнулась, вспомнив, что ее невысокая и коренастая тетушка Эльза с вечно взлохмаченными черными волосами и явственной полоской усов над верхней губой всегда верила, что каждый человек прекрасен.

Она услышала шаги, а в следующий момент ее крепко обняли любящие руки тетки и макушка Эльзы уперлась ей в подбородок. Стройная и гибкая как тростинка, Наталия была на добрых десять сантиметров выше своей тети-коротышки.

Она взяла Эльзу за руку.

— Пойдем на улицу, хорошо? А вещи разберешь позже. Мне не терпится вновь увидеть Венецию.— Наталия почувствовала, что при слове «увидеть» тетя непроизвольно напряглась, но она была настроена решительно: — Да, тетушка, именно увидеть. Ты мне только говори, где мы находимся. Я ведь прекрасно помню город.

— Ну что ж, пошли. Я тоже готова.

— Сначала пойдем на площадь Святого Марка,— объявила Наталия, забирая из рук тети свою сумочку.— Хочу выпить соку в «Квадри», потом прогуляться по Мерчерие и наконец пообедать в баре «У Гарри».

Они вышли из номера, но девушка не позволила тете вести себя. Этот отель, этот номер были ей хорошо знакомы, и она чувствовала себя вполне уверенно. Наталия приезжала в Венецию с родителями много раз, и они всегда останавливались в «Даниели». Последний раз она была здесь три года назад, и тот приезд был еще свеж в ее памяти.

Держась за перила, Наталия спустилась на несколько ступеней вниз. Идя впереди тети Эльзы, она вспоминала, что состоящая из двух пролетов лестница выходит в мраморный вестибюль. Оказавшись там, Наталия замедлила шаг, чтобы тетя смогла догнать ее. Она услышала обращенные к ней приветствия нескольких консьержей, работавших в отеле по многу лет, и с улыбкой ответила на них. Они уже знали о том, что с ней произошло.

Выйдя наружу и оказавшись на набережной Скьявони, Наталия спросила:

— Какая сегодня погода? Я чувствую только, что день теплый и влажный.

— Солнце светит, но небо облачное. К полудню, пожалуй, станет жарко.

— Народу на улице много?

— Толпы туристов. Много немцев, англичан, а вот прошла группа японцев. Скоро дойдем до моста.

Мост Палья аркой перекинулся через канал. Здесь всегда толпились туристы, фотографирующие другой знаменитый мост — мост Вздохов, расположенный справа и ведущий от Дворца дожей к герцогской подземной темнице, куда в 1755 году за обман и богохульство был заключен знаменитый писатель и авантюрист Джакомо Казанова и откуда через двадцать один год он бежал. Еще в юности Наталия прочитала запрещенную часть его «Мемуаров» и с удивлением подумала: действительно ли он заслужил репутацию великого любовника или это была умелая самореклама? Она фантазировала о том, каково было бы заняться любовью с Казановой, и пришла к выводу, что, наверное, было бы восхитительно. Не зря ведь жертвами его мужской притягательности стало столь много женщин из самых разных социальных слоев.

Они шли по улице, кругом звучало разноязычное многоголосие, и Наталия почувствовала, что тетя Эльза крепче сжала ее локоть.

— Нам навстречу шли трое молодых людей, по-моему местных. А теперь они остановились и в оцепенении таращатся на тебя.

— Они меня что, жалеют?

— Я же тебе сказала: они просто остолбенели,— ответила тетя Эльза.— Они понятия не имеют, за что тебя можно жалеть. Они видят молодую красотку с потрясающей грудью под обтягивающей футболкой и балдеют.

— Ну да, конечно! — фыркнула Наталия, в глубине души польщенная.

— А вот и мост,— сообщила тетя Эльза.— Осторожнее, не споткнись!

Мост Палья, как всегда, был забит туристами, и Наталии доставляло огромное удовольствие проталкиваться, протискиваться через эту толпу, прокладывая себе путь локтями. Спускаться с моста оказалось легче, и вскоре они уже перешли через мост и по площади Пьяццетта направились к двум огромным колоннам. Наталия словно наяву видела колоннаду Дворца дожей, находившегося справа от них. А слева — она это отчетливо помнила,— по другую сторону канала, на поверхности которого качались знаменитые на весь мир черные венецианские гондолы, словно прямо из сияющей на солнце водной глади к небу вздымались шпили и купола изумительного комплекса церкви и монастыря Сан Джордже Маджоре.

— Возле герцогского дворца множество книжных и газетных ларьков,— сообщила тетя Эльза.

— Да, я помню,— кивнула Наталия.

Она действительно помнила это место. Именно здесь она когда-то открыла для себя Байрона, Стендаля, Рескина[9]. Это были дешевые книги в бумажных переплетах, но она наслаждалась ими.

— А вот и кафе «Кьоджа», и в нем, кстати, не так много посетителей,— заметила тетя Эльза.

Перед внутренним взором Наталии возникло длинное открытое кафе, расположенное прямо напротив Дворца дожей, где она когда-то отчаянно флиртовала с застенчивым американским мальчиком, боявшимся даже приблизиться к ней.

— Мы еще не дошли до площади Святого Марка? — спросила девушка.

— До нее осталось совсем чуть-чуть. Тут ничего не изменилось: колокольня все такая же высокая, а бронзовая квадрига никуда не ускакала и по-прежнему гарцует над входом в базилику. Здесь, как всегда, кипит жизнь. Повсюду вперевалку ходят жирные голуби, а за ними гоняются дети. Все по-прежнему, детка. Венеция никогда не меняется.

— Слава богу! — сказала Наталия.

— Хочешь присесть?

— Нет, я хочу пить.

— Может быть, в «Квадри»? — предложила тетя Эльза.— Сейчас там начнут играть музыку.

— Давай в «Квадри».

По какой-то не совсем понятной для самой Наталии причине «Квадри», с его маленькими круглыми столами серого цвета, плетеными стульями и возвышением для музыкантов в дальнем углу, всегда было ее любимым открытым кафе в Венеции. Совсем рядом располагалось кафе «Лавена», но оно было безликим, а на противоположной стороне площади раскинулось еще одно кафе под открытым небом — «У Флориана». Самое старое из всех, оно было построено еще в 1720 году, и когда-то сюда любил захаживать лорд Байрон. Однако тут всегда было чересчур много солнечного света.

Женщины шли по площади Святого Марка. До слуха Наталии доносились визг ребятни и хлопанье крыльев голубей, которых тут было видимо-невидимо.

Они, очевидно, уже дошли до кафе «Квадри», поскольку тетя сказала:

— Вон как раз свободный столик в тени.

Наталия позволила тетке взять себя за локоть и подвести к столику. Остановившись, она нащупала рукой стул, села и стала слушать музыку, а тетя Эльза заказала грейпфрутовый сок для племянницы и холодную кока-колу с ломтиком лимона для себя.

Они в молчании потягивали напитки. Наталия была рада вновь оказаться в Венеции. Она ни на секунду не позволяла себе проникнуться жалостью к собственной персоне и радовалась тому, что жива (или хотя бы наполовину жива, но об этом лучше не думать).

Над их головами послышался глубокий мелодичный звон. Это принялись отбивать время огромные часы на башне.

— Который час? — спросила Наталия.

— Ровно час дня. Слишком поздно для того, чтобы ходить по магазинам на Мерчерие. Большинство магазинов закрыты до трех часов, хотя некоторые, возможно, еще работают.

— Нет,— помотала головой Наталия,— пойдем лучше в «Гарри». Во-первых, там прохладно, а во-вторых, я проголодалась.

Тетя позвала официанта, чтобы расплатиться за напитки. Наталия услышала тяжелые шаги и тут же ощутила рядом с собой чье-то присутствие. Она невольно подняла голову, когда зазвучал мягкий и низкий баритон:

— Прошу прощения, но, мне кажется, я узнал вас. Вы ведь синьорита Ринальди из Рима, правда?

— Да,— кивнула сбитая с толку Наталия.

— А я — синьор Вианелло,— продолжал говорить мужской голос.— Еще раз приношу извинения, но я был просто обязан убедиться в том, что не обознался, и засвидетельствовать вам свое почтение.

— Вианелло…— растерянно повторила Наталия.

Это имя ничего ей не говорило.

— Я театральный продюсер из Рима, а сюда приехал в отпуск. Я видел вас несколько лет назад на репетиции пьесы Пиранделло в театре «Гольдони». Меня привел туда друг. Его имени я уже не помню, но вас не забыл до сих пор.— Мужчина поколебался, а затем сказал: — Мне неловко прерывать вашу беседу с синьорой…

Наталия поспешно представила тетю Эльзу, после чего незнакомец продолжил:

— Я ожидал увидеть вас на премьере, но в списке исполнителей вас не оказалось. Мне сказали, что вы бросили театр.— Продюсер пощелкал языком.— Как же так? Вы такая молодая и подавали такие блестящие надежды! И вот сейчас — эта неожиданная встреча в Венеции.

Наталия хотела остановить Вианелло, но тот не умолкал:

— Как бы то ни было, я собираюсь ставить новую пьесу, которую написал сам, и через месяц начну подбирать актеров. Там для вас есть замечательная роль.

Наталия больше не могла этого терпеть.

— Да вы что, так до сих пор и не поняли? — почти выкрикнула она.— Ведь я слепа!

— Вы…— заговорил продюсер, но тут же словно поперхнулся, не сумев выговорить второго слова. Было очевидно, что он глубоко потрясен, сражен наповал. Когда Вианелло вновь обрел дар речи, он проговорил виноватым тоном: — Простите меня, пожалуйста, я ведь не знал. Вы… Вы выглядите лучше, чем когда-либо. Я не сомневаюсь, что зрение непременно вернется к вам, и когда это случится, позвоните мне. Вот, я оставляю вам свою карточку.

Наталия протянула руку, ожидая, что он вложит ей в ладонь визитку, но ничего не произошло — мужчина, видимо, передал ее тете Эльзе.

— Благодарю вас, синьор Вианелло,— сказала тетя.— Возможно, обстоятельства действительно изменятся, и тогда я с радостью напомню синьорите Ринальди о вашем предложении.

— Обязательно! Обязательно! Надеюсь на новую встречу с вами обеими. А пока — наслаждайтесь отдыхом.

Наступила тишина. Видимо, синьор Вианелло удалился. Наталия почувствовала ладонь тети на своем предплечье.

— Пойдем,— сказала Эльза,— мы с тобой собирались зайти в бар «У Гарри».

— Я уже не уверена, что хочу есть,— ответила взбудораженная Наталия.

— Ну, тогда выпьем что-нибудь,— согласилась тетя Эльза и заставила девушку подняться на ноги.

Наталия позволила тете вывести себя на площадь Святого Марка, и до ее слуха вновь донеслись воркование и хлопанье крыльев проклятых голубей.

Тетя Эльза отпустила ее руку и сказала:

— Тут мальчишка-газетчик продает «Газзеттино». Я пойду куплю.

Вскоре тетя вернулась с венецианской газетой в руке, и они продолжили свой путь.

— Где мы сейчас? Только скажи точно!

— Мы находимся перед базиликой и направляемся к Пьяццетте, а там повернем направо, к бару «У Гарри».

— Базилика…— тихо повторила Наталия.— Аона открыта?

— Конечно.

— Я хочу войти внутрь.

— Правда?

— Да, на минутку. Мне хочется помолиться.

Тетя Эльза, не слишком жаловавшая церкви, безропотно согласилась:

— Ладно, если это поможет тебе забыть того идиота.

— Он не сделал ничего дурного, тетя. Этот бедняга действительно не знал. А вообще-то я должна радоваться тому, что все еще способна привлекать внимание мужчин. Но мне действительно стало больно — всего лишь на миг — при мысли о том, чего я лишилась. Так мы зайдем в базилику?

Наталия осторожно шла по проходу, ощупывая спинки деревянных скамей, слыша повсюду шарканье ног и приглушенные голоса. Опустившись на колени, она стала молиться и после короткой безмолвной беседы с Создателем почувствовала себя гораздо лучше.

— Тетя Эльза! — шепотом позвала она.

— Я здесь,— послышалось рядом.

— Пойдем обедать.

И она вышла вслед за тетей в черный как уголь полдень.

Женщины пересекли Пьяццетту и свернули направо. Все это время Наталия держала тетю за руку и пыталась во всех подробностях вспомнить места, по которым они проходили. Девушка заговорила только однажды, когда они шли мимо Джардинетти.

— Старая дама и бездомные кошки все еще здесь? — спросила Наталия.

— Да, и она, как всегда, кормит их всех.

— Какие же все-таки чудесные люди есть на свете!

Они дошли до аэровокзала, обогнули его и вышли на маленький мостик, то и дело сталкиваясь с людьми, плотным потоком спешившими от остановки вапоретто[10] на Сан-Марко. Наталия не могла отделаться от одной навязчивой мысли: если Господь сумел найти человека, который взял на себя заботы о бездомных котах, почему Он не проявляет милосердия по отношению к ней, почему не пошлет ей какого-нибудь доктора или новое лекарство, способные излечить ее?

Это был один из редких моментов, когда на Наталию накатывала волна жалости к себе, но когда они с тетей подошли к стеклянным вращающимся дверям бара «У Гарри», она уже стыдилась того, что позволила себе подобные чувства. Наталия решила, что впредь будет радоваться жизни, а не пенять небесам.

Оказавшись внутри, она испытала облегчение: тут было гораздо прохладнее, отсутствовала давка и постоянное гудение голосов.

— Как мало здесь сегодня посетителей! — удивилась вслух тетя Эльза.— Практически весь бар в нашем распоряжении.

Слева до слуха Наталии донесся голос бармена:

— Рад снова видеть вас, синьорита Ринальди!

— А я рада вновь оказаться здесь, Альдо,— ответила Наталия.

Тетя Эльза заговорила с кем-то, видимо с официантом:

— Мы сядем за угловой столик у задней стены.

Держась за руку тети, Наталия двинулась между столиками и стульями, но все же наткнулась на несколько из них. Она испытала укол ностальгии, вспомнив эти круглые лакированные столы, большие стулья, замечательных людей, с которыми она встречалась здесь, вкусные блюда, которыми наслаждалась.

Когда они усаживались за столик, официант проговорил:

— Я Луиджи. Помните меня?

Наталия вспомнила красивого парня с ямочками на щеках, всегда веселого и дружелюбного.

— О, Луиджи! Сколько лет, сколько зим!

— Мы слышали о вашей болезни, синьорита Ринальди,— сказал он, понизив голос.— В один прекрасный день вы поправитесь, уж поверьте мне. Мы все молимся за вас.

— Ты такой милый, Луиджи! Я благодарна и тебе, и всем остальным за ваши молитвы.

В этот момент прозвучал твердый голос тети Эльзы:

— Луиджи, принеси нам для начала два «беллини»[11].

— Сию минуту! — откликнулся официант и исчез. Наталия откинулась на спинку стула и стала ждать,

когда принесут напитки. Ей было необходимо выпить, чтобы успокоить нервы. Она услышала, как ее тетушка чиркнула спичкой, а затем, прикурив сигарету, с удовольствием затянулась и шумно выпустила дым из легких. После этого она стала описывать племяннице других посетителей ресторана.

Наталия услышала, как вернулся Луиджи и поставил перед ними бокалы с коктейлем.

— Пожалуйста, два «беллини»,— сказал он.— Желаю приятного дня.

Поднеся бокал к губам, Наталия с удовольствием сделала несколько глотков. Напиток был прохладным и освежающим. По шуршанию бумаги она поняла, что ее тетя развернула газету.

— Старая добрая «Газзеттино»,— проворчала она.— Давай я почитаю тебе что-нибудь из свежих новостей.

Это была обычная практика. Ежедневно кто-нибудь из близких — мать, отец или тетя — читал Наталии газеты, чтобы она не отрывалась от реальности и знала, что происходит в стране и в мире. Но сегодня у нее не было настроения выслушивать очередную «читку». •

— Как-нибудь в другой раз,— откликнулась она.— Сейчас не хочется.

— Наталия, ты должна быть в курсе происходящего,— ворчливым тоном заговорила тетя. Было понятно, что она говорит и одновременно что-то читает.— Ты не можешь… Мамочки! Вы только взгляните на это!

— Что там такое? — спросила Наталия, впрочем, без особого интереса.

— Дева Мария. Тут заметка из Франции, и в ней говорится, что в Лурде должна снова явиться Богоматерь.

Поначалу Наталия даже не поняла, о чем идет речь, и попросила тетю объяснить.

— Давай лучше я просто прочитаю, что тут написано,— сказала Эльза и начала читать: — «Найден тайный дневник Бернадетты Субиру, ныне святой Бернадетты, который она вела в конце тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Согласно записям в дневнике Бернадетты, Дева Мария восемнадцать раз являлась ей в гроте Массабьель во французском городе Лурде и во время одного из появлений сообщила о том, что она вновь появится в этом гроте в восьмидневный период, начинающийся четырнадцатого августа сего года. Дева Мария также сказала крестьянской девочке, что она не только предстанет перед паломниками, но и одарит некоторых из них чудесным исцелением. Достоверность записей в недавно обнаруженном личном дневнике Бернадетты полностью подтверждена Лурдской комиссией. Сообщение на эту тему было сделано вчера в Париже кардиналом Брюне по личному распоряжению Папы Иоанна Павла Третьего в присутствии журналистов из многих стран мира. Став достоянием общественности, данная информация вызвала настоящую волну ажиотажа среди тысяч потенциальных паломников, которые кинулись бронировать билеты до Лурда и места в гостиницах города, чтобы находиться там в дни нового пришествия Богородицы».

Наталия слушала все это, ощущая нарастающее возбуждение. Сначала ей стало трудно дышать, потом в удвоенном темпе заколотилось сердце, и наконец у нее вспыхнули щеки.

— Святая Дева Мария возвращается в Лурд, чтобы быть увиденной и даровать исцеление! — восторженно прошептала она.

— Ну, знаешь ли…

— Я верю в это! — с той же страстью продолжала Наталия, не слушая возражений тетушки.— Если Богоматерь обещала это Бернадетте, так оно и будет!

— Это вполне может оказаться очередной газетной «уткой»,— пыталась охладить пыл племянницы тетя Эльза.

— Прочитай мне все остальное! — потребовала Наталия.

— Но, детка, это очень большая статья.

— Я хочу услышать ее от первого до последнего слова. Начни с самого начала.

— Ну, если ты настаиваешь…

— Прошу тебя, тетя Эльза!

— Ладно, ладно.

Негромким монотонным голосом, чтобы не мешать остальным посетителям ресторана, тетя Эльза прочитала всю газетную статью от начала и до конца. Наталия впитывала каждое слово, словно находясь в трансе, а когда тетя закончила читать, сказала:

— Решено, я еду в Лурд! Я обязана быть там!

— Но послушай, Наталия…

— Я говорю совершенно серьезно, тетя Эльза. Я хочу находиться рядом с Девой Марией, хочу помолиться ей прямо там, в гроте. Такой шанс выпадает лишь раз в жизни! А вдруг она излечит меня? Ты ведь сама только что читала, сколько людей нашли там исцеление!

— Наталия, будь благоразумна! Я знаю, что ты веришь, и не пытаюсь ставить твою веру под сомнение. Но по сравнению с огромным количеством людей, которые приезжают в Лурд из года в год, количество тех, кто исцелился,— капля в море. Если, конечно, вообще можно говорить о каком-то излечении. Ты слышала историю про моего отца, твоего дедушку. Когда мне было примерно столько лет, сколько тебе сейчас, я сопровождала его в поездке в Лурд. Он страдал от артрита и тоже надеялся получить там исцеление. Я помню, как дни и ночи он молился в этом самом гроте, но ничего так и не произошло. Более того, когда мы вернулись в Неаполь, ему стало хуже. Вряд ли это так называемое чудо поможет и тебе. Ты должна набраться терпения и ждать, пока научный прогресс в медицине не предоставит тебе ту или иную возможность вылечиться.

— Нет, тетя Эльза, ты не понимаешь! Я должна отправиться в Лурд, потому что я верю в это!

— Точно так же, как и половина верующих в мире, но вряд ли все они поедут в Лурд.

— А я поеду! — твердо сказала Наталия.— Мы, как и собирались, проведем три недели в Венеции, а потом полетим в Лурд, чтобы оказаться там к началу недели, в течение которой должно свершиться чудо.

— Нет, мы не полетим в Лурд! — с такой же твердостью заявила тетя Эльза.— Я не могу сделать этого. Прежде чем твои родители разрешили мне отправиться с тобой в Венецию, я поклялась им, что вернусь в магазин на следующий же день после окончания отпуска. Они нуждаются во мне, Наталия, и я не могу подвести их.

— Тогда я поеду в Лурд одна. Ты посадишь меня в самолет, а там меня встретит кто-нибудь из волонтеров, помогающих инвалидам. Ну, ты же сама читала мне про них. Как они там называются…

— Бранкардьеры,— напомнила тетя Эльза.— Люди, которые ежегодно приезжают в Лурд, чтобы помогать пилигримам. Среди них, кстати, каждый год оказывается и моя приятельница, Роза Зеннаро. Ты встречалась с ней несколько раз. Золотое сердце, она ездит в Лурд на протяжении последних шести лет и оказывает помощь больным.

— Вот и замечательно, пусть будет Роза! Мне-то она тем более не откажется помочь, верно? Договорись, чтобы меня включили в группу паломников, для которых уже забронированы билеты и места в гостинице и которые помогут мне сориентироваться на месте. Ну пожалуйста, тетя Эльза, позволь мне воспользоваться этим шансом!

В ожидании ответа Наталия услышала протяжный вздох и поняла: тетя выбросила белый флаг.

— Ну хорошо, детка, с верующим человеком не поспоришь. Ты победила. Давай пообедаем, вернемся в гостиницу, а потом я позвоню родственникам Розы в Рим и выясню, как ее можно найти в Лурде. А пока нужно решить, чем мы будем лакомиться. Что ты предпочитаешь, бутерброд с прошутто или зеленые тальятелле?[12]

* * *

Из окна своего кабинета, расположенного на втором этаже, Эдит Мур видела, что небо посерело, Лондон стал затягиваться мутной пеленой смога, а сверху посыпал мелкий дождь.

Бросив взгляд на циферблат часов, стоявших на ее столе, она поняла, что пора уходить. Нет, не на обед, а в связи с гораздо более необычным событием — на встречу, назначенную ей архиепископом Хеннингом. Этот выдающийся человек, с которым раньше ей довелось встретиться всего один раз, позвонил ей накануне и спросил, удобно ли ей зайти к нему на следующий день. Он сказал, что будет ожидать ее в канцелярии Вестминстерского собора[13] на Эшли-плейс. Их встреча, сказал архиепископ, не займет много времени, но при этом будет весьма важной.

С самого утра Эдит Мур сгорала от нетерпения в предвкушении этого события, не в силах сосредоточиться на работе, хотя дел было невпроворот. К счастью, ее босс, хозяин агентства по подбору актеров, уехал из конторы по делам и ей не нужно было печатать письма под его заунывную диктовку.

Наконец часы на столе сказали ей, что пора отправляться. Если она выйдет прямо сейчас и ей посчастливится поймать такси, она доберется до нужного места вовремя и загадка быстро разрешится. Поднявшись со стула, Эдит сняла с вешалки бежевый плащ, надела его и посмотрелась в узкое зеркало на стене. Приталенный плащ делал ее стройнее.

Эдит не строила иллюзий относительно своей внешности. Короткие волосы, плоское, скучное, словно брюссельская капуста, лицо, коренастая фигура сорокалетней женщины. Все это вряд ли могло бы помочь ей стать звездой подиума. Поэтому она считала, что судьба преподнесла ей фантастический подарок, позволив заполучить в мужья такого блистательного умницу и непоседу, как Регги Мур. Ни разу за все восемь лет их совместной жизни он не дал ей понять, что устал от нее, и ни разу за все это время (она была уверена в этом) не изменил ей.

Окрыленная, Эдит вышла из кабинета, сбежала по двум лестничным пролетам и выскочила на Уордур-стрит, как всегда в это время забитую плотным потоком машин. Заметив свободное такси, Эдит сошла с мокрого тротуара и подняла руку. Через полминуты она уже уютно устроилась в сухом и теплом салоне машины. Назвав водителю нужный адрес, она откинулась на спинку сиденья, расстегнула плащ и позволила себе расслабиться.

Эдит размышляла о том, по какой причине она вдруг понадобилась архиепископу Хеннингу, и напрягла память, пытаясь вспомнить тот единственный раз, когда ей довелось общаться с этим титулованным иерархом. Разумеется, это было связано с Лурдом, точнее, с тем фантастическим событием, которое с ней там произошло.

Мотор такси мягко заурчал, и машина тронулась вперед, а Эдит пустилась в путешествие по волнам памяти.

Это случилось сразу после того, как они с мужем отметили третью годовщину со дня свадьбы, то есть пять лет назад. Эдит, работавшую в агентстве по кастингу, неожиданно повысили, назначив личным секретарем шефа и увеличив ей зарплату. Регги к тому времени тоже добился заметных успехов в реализации своего очередного блестящего плана. Он пытался привить американский бейсбол на британской почве. Впоследствии, правда, все его планы с треском провалились из-за бойкота, объявленного ему тупоголовыми фанатиками английского крикета, но в тот период у них обоих все шло просто замечательно. И тут нагрянула болезнь.

Эдит внезапно утратила аппетит, и одновременно с этим ее стали донимать боли в левом бедре. Обеспокоенная, она пошла на прием к семейному врачу, тот направил ее к специалисту, а последний, в свою очередь, положил Эдит в больницу. Ей сделали обширную радиографию, биопсию мышечных тканей, исследование костного мозга, а также множество других анализов, о которых теперь ей и вспоминать не хотелось. Затем она вернулась на работу и с затаенным страхом стала ожидать вынесения вердикта.

И вот диагноз поставлен: саркома, злокачественная опухоль, поразившая соединительные ткани подвздошной кости[14]. Заболевание, лечить которое современная наука еще не научилась. Несмотря на проведенную хирургическую операцию, интенсивный лекарственный курс и лошадиные дозы витаминов, состояние больной продолжало ухудшаться: опухоль разрасталась, поражая все новые и новые участки ткани. Эдит не строила иллюзий относительно уготованного ей будущего. Она понимала, что очень скоро превратится в нетрудоспособного инвалида, затем утратит способность передвигаться и вскоре после этого умрет.

Зная, что обречена, Эдит оставила работу и стала искать любые возможные пути к спасению. Узнав о бедственном положении Эдит, их приходской священник отец Вудкорт был столь добр, что пригласил ее к себе на беседу. Почему «столь добр»? Да потому, что она не видела его со дня свадьбы, перестала ходить в церковь, исповедоваться и, как и Регги, почти забыла о том, что она католичка. И вот теперь отец Вудкорт напомнил ей, что он уже несколько лет подряд сопровождает группы паломников, ежегодно отправляющиеся из Лондона в Лурд, и если она захочет принять участие в паломничестве этим летом, для нее непременно найдется место в группе. Разумеется, сказал отец Вудкорт, он не может гарантировать улучшение ее здоровья, но в последние два года он стал свидетелем нескольких необъяснимых случаев исцеления среди тех, кто приезжал поклониться святым местам.

Эдит колебалась, не зная, что ответить, но разве у нее был выбор? Обсудив предложение святого отца с Регги и узнав, что ее овдовевший отец сможет одолжить ей денег, Эдит все же решилась и записалась в группу паломников.

За первые три дня пребывания в Лурде и визитов в пещеру, когда она едва могла ковылять, опираясь на костыли, ее физическое состояние не улучшилось ни на йоту, но, несмотря на это, в душе ее возникло ощущение спокойствия и зародилась надежда. Последовавшие зима и весна были наполнены сильными болями и еще более заметным снижением подвижности. Хотя из-за отсутствия работы и провала блистательных планов Регги они испытывали значительные финансовые затруднения, Эдит настояла на том, чтобы совершить еще одно паломничество в Лурд с отцом Вудкортом.

В последний день пребывания в Лурде, помолившись в Чудесном гроте, испив из святого источника и совершив омовение этой же водой, Эдит вдруг обнаружила, что не нуждается больше в костылях и может передвигаться самостоятельно. Вскоре боли прекратились, наступила ремиссия, начали восстанавливаться соединительные ткани. Она снова стала совершенно здоровым человеком. После еще трех посещений святых мест шестнадцать авторитетных врачей из Лондона и Медицинского бюро Лурда официально засвидетельствовали случай чудесного исцеления.

Примерно год назад Эдит вернулась на работу в агентство. Регги проявлял все большую изобретательность в придумывании самых невероятных проектов, каждый из которых, по его глубокому убеждению, сулил золотые горы. Он пытался организовать английскую футбольную команду, состоящую исключительно из чернокожих игроков, частное детективное агентство, в котором были бы собраны звезды сыска из всех областей криминалистики, рок-группу лилипутов. Однако каждый раз гений Регги упирался в какие-нибудь непредвиденные обстоятельства, и все его проекты лопались подобно мыльным пузырям.

Тем временем отец Эдит, успевший стать свидетелем чудесного исцеления дочери и порадоваться за нее, умер, оставив ей пятьдесят тысяч фунтов. Это была весьма значительная сумма. Они положили ее на накопительный счет в банке, и Эдит доходчиво объяснила мужу, что эти деньги ни при каких обстоятельствах не будут потрачены на его завиральные идеи, а будут храниться на черный день, чтобы поддержать их семью, если Эдит когда-нибудь вновь потеряет работу, или до тех пор, пока врачи не дадут ей стопроцентную гарантию, что она окончательно выздоровела и теперь ей ничто не грозит.

С головой погрузившись в воспоминания, Эдит не заметила, как такси доехало до Эшли-плейс и остановилось напротив главного входа в Вестминстерский собор.

— Приехали, мэм,— сказал водитель.

Эдит расплатилась по счетчику, добавила щедрые чаевые, которым таксист был обязан ее хорошему настроению, и вышла из машины. Поднявшись по скользким от дождя ступеням, она вошла в собор.

Ей объяснили, как найти кабинет архиепископа. Открыв дверь, она с удивлением обнаружила, что в небольшой, со вкусом обставленной комнате ее ожидают трое мужчин. Когда она вошла, все трое встали. Строгого, широкого в кости архиепископа она узнала сразу, а двоих других вообще знала давно и близко. Одним был ее приходской священник, отец Вудкорт, как всегда моложавый и розовощекий. Второй мужчина с окладистой бородой был не кем иным, как удивительным доктором Макинтошем, врачом, который следил за состоянием ее здоровья во время последнего паломничества в Лурд.

Мужчины тепло приветствовали Эдит, и архиепископ гостеприимно предложил ей сесть в самое удобное кресло, стоявшее по другую сторону его стола. Пока все садились, отец Вудкорт осведомился у Эдит о ее здоровье, а доктор Макинтош сделал какое-то забавное замечание относительно скверной погоды. Один только архиепископ Хеннинг, казалось, не был склонен к пустопорожней болтовне.

— Миссис Мур,— заговорил он, перебирая какие-то бумаги,— я обещал вам, что наша встреча не займет много времени — мне не хочется, чтобы вы остались без обеда, — и я сдержу свое слово. Она действительно будет короткой и… радостной. Но прежде чем я начну, не желаете ли кофе?

— Нет, благодарю вас, ваше преосвященство,— ответила Эдит.

Она заметно нервничала, хотя ее и вдохновили слова иерарха о том, что встреча будет радостной. Ведь он сказал именно «радостной», не так ли?

— Я пригласил сюда вас и еще двух человек, которые были связаны с вашим выздоровлением более тесно, нежели я. А цель данной встречи состоит в том, чтобы обсудить ваше исцеление.

Эдит была обескуражена. Обсудить ее исцеление? Да что тут, собственно, обсуждать?

— Как вам, возможно, известно, миссис Мур,— продолжал архиепископ,— Папа Бенедикт Четырнадцатый утвердил критерии, которыми должна руководствоваться любая церковная комиссия, пытаясь определить, является ли тот или иной случай исцеления в Лурде чудесным или нет. Для того чтобы дать утвердительный ответ, у комиссии не должно остаться ни малейших сомнений на этот счет. Она должна убедиться в том, что: а) болезнь являлась неизлечимой или хотя бы трудноизлечимой; б) больной не находился в стадии ремиссии; в) не применялись никакие лекарственные препараты, или если они применялись, то оказались полностью неэффективными; г) исцеление произошло моментально; д) исцеление оказалось полным и исчерпывающим; е) заболевание не было вызвано каким-то скоротечным кризисом и, следовательно, не могло исчезнуть с устранением его причин, поскольку в таком случае исцеление не может быть названо результатом Божьего промысла, и, наконец, ж) после исцеления болезнь не вернулась и не давала более о себе знать.

Произнеся эту замысловатую тираду, архиепископ поднял взгляд на Эдит.

— Вам это понятно?

— Вполне, ваше преосвященство,— ответила Эдит. По непонятной причине ее сердце бухало, как паровой молот.

Иерарх вновь обратился к бумагам, которые держал в руках, некоторое время молча читал, а затем снова посмотрел на Эдит.

— После вашего третьего и последнего обследования в Медицинском бюро Лурда проводившим его врачам были заданы пять ключевых вопросов. Я зачитаю четыре из них. Первый: «Существовало ли у миссис Мур заболевание, зафиксированное в медицинских документах, в период ее паломничества в Лурд и можно ли сказать, что она не находилась в стадии улучшения?» Второй: «Исчезло ли это заболевание и все его симптомы неожиданно в ходе паломничества?» Третий: «Можно ли считать произошедшее с миссис Мур полным и окончательным выздоровлением и произошло ли оно без применения каких-либо лекарственных средств?» И наконец, четвертый, самый главный вопрос, состоящий из двух частей: «Существует ли какое-либо медицинское объяснение этому исцелению? Способна ли наука на нынешней стадии своего развития хотя бы каким-то образом объяснить природу данного феномена?»

Эдит почувствовала себя увереннее и даже решилась заговорить:

— Разумеется, на первые три вопроса ответом было «да», а на обе части последнего — «нет».

— Совершенно верно, именно так и ответили врачи из Медицинского бюро,— подтвердил архиепископ Хеннинг.— Они заявили: «Мы не можем дать научных либо каких-то еще объяснений этому случаю исцеления».

Иерарх отложил бумаги в сторону, откинулся на спинку стула и снова воззрился на Эдит.

— Медицинское бюро направило свое заключение епископу вашей епархии здесь, в Лондоне. Он, в свою очередь, назначил церковную комиссию в составе пяти священнослужителей с целью изучить результаты этих исследований и дать им соответствующую оценку. Выводы, сделанные комиссией, были присланы мне.

Архиепископ помолчал, словно готовясь к пространной речи, и монолог, который последовал за этим, действительно оказался длинным.

— Миссис Мур, я готов констатировать, что ваше исцеление является окончательным, что чрезвычайно опасное заболевание побеждено раз и навсегда. Я готов подтвердить, что к вашему выздоровлению непричастны никакие лекарства. Я готов засвидетельствовать, что исчезновение болезни оказалось непредвиденным и может быть связано только с вашим паломничеством в Лурд. Я готов подписаться под тем, что ваше выздоровление выразилось не только в обретении способности полноценно пользоваться конечностями, но и в полной регенерации пораженных участков вашего тела. Я готов вынести окончательный вердикт относительно достоверности вашего исцеления. Но остается небольшая техническая деталь, а именно пятый вопрос, заданный членам департамента здравоохранения, на который они не дали ответа. «Представляется ли целесообразным повременить с вынесением окончательного решения?» Мой ответ таков: «Да, но недолго». Судя по всему, Медицинское бюро считает необходимым провести еще одно, заключительное обследование с участием наиболее авторитетного специалиста в области заболевания, которым вы страдали. Они потребовали, чтобы из Парижа в Лурд приехал доктор Клейнберг и осмотрел вас. Обследование должно состояться именно в Медицинском бюро Лурда. Повторяю, это не более чем рутинное обследование. Как только доктор Клейнберг подтвердит выводы своих коллег из Лурда, я в течение нескольких недель смогу дать официальное заключение относительно того, что ваше исцеление явилось результатом Божьего вмешательства, промыслом Отца нашего Небесного, Создателя всего сущего.

Архиепископ помолчал и добавил:

— Миссис Мур, готовы ли вы снова отправиться в Лурд и пройти последнее, заключительное обследование?

У Эдит перехватило дыхание.

— Конечно, я поеду. Мне хотелось бы оказаться там в то время, когда явится Дева Мария. Я… Вдруг мне удастся увидеть ее и поблагодарить за то, что она для меня сделала!

Впервые за все это время на лице архиепископа появилось нечто вроде улыбки.

— Возможно, возможно,— проговорил он.— В любом случае, пусть это еще не засвидетельствовано официально, вы можете числить себя среди тех немногих, кому Божьей волей даровано чудесное исцеление в Лурде. Я испытываю неподдельную радость, сообщая вам это. Примите мои искренние поздравления.

Эдит была на седьмом небе от счастья. Эдит Мур, женщина-чудо! Она прославится на весь мир, войдет в вечность! Но сейчас ей больше всего хотелось лишь одного: поскорее оказаться у телефона и рассказать обо всем Регги. Пусть знает, что он женат на поистине чудесной женщине!

* * *

Регги Мур был из тех людей, которые никогда не отчаиваются, хотя жизнь то и дело бьет их физиономией об стол, развеивая в прах их мечты и ставя на их пути бесчисленные препоны. Он верил в то, что на другом конце радуги зарыт горшок с золотом, на котором написано: «Для Реджинальда Мура».

В это утро Регги спал долго, как никогда. И не потому, что не выспался накануне, а из-за того, что у него просто не было причин вставать с кровати. Обычно он просыпался в восемь утра, а к девяти уже был полон кипучей энергии, пытаясь что-то организовать, выяснить, продать, о чем-то договориться и поспорить. Но сегодня — возможно, из-за того, что у него на повестке не было ни одного нового проекта,— Регги перевернулся на другой бок и продолжал спать.

Проснулся он без десяти двенадцать и, увидев, который час, не на шутку встревожился и насильно заставил себя вылезти из постели. Сидя на кровати, он сделал несколько упражнений (если они и дали какой-то эффект, то ему суждено было сойти на нет после посещения нескольких пивных баров на протяжении дня). Затем Регги побрился, принял душ, оделся и поплелся завтракать. Для этих целей в их квартире на первом этаже расположенного в Челси дома существовала специальная комната, совмещавшая функции кухни и столовой.

Поглощая незатейливый завтрак из двух яиц, ячменной лепешки и чашки черного кофе, он открыл книгу, которую обнаружил недавно на лотке букинистического магазина. Это было толстое репринтное издание автобиографии знаменитого некогда американца, который пытался достичь вершин успеха и в Великобритании. Книга называлась «Борьба и триумф, или Мемуары сорока лет» и принадлежала перу Ф.Т. Барнума[15].

Регги редко читал книги, а если говорить по-честному, не открывал их вообще никогда, но тем не менее считал себя весьма начитанным и осведомленным человеком, потому что ежедневно от корки до корки прочитывал «Миррор» и «Мировые новости»[16]. Покупка книги Барнума объяснялась вовсе не тягой к знаниям. Просто Регги, увидев толстый фолиант, подумал, что, возможно, ему удастся почерпнуть здесь какие-нибудь идеи для своих новых проектов.

Читать Барнума он начал с середины, рассудив, что юность и молодость автора вряд ли были богаты на идеи и откровения. Старый хвастун как раз описывал пик своей карьеры, пришедшийся на тот период, когда он объехал Европу с «русалкой с островов Фиджи» и Генералом Мальчиком с пальчик. И тут раздался телефонный звонок.

Поначалу Регги показалось, что его старушка окончательно спятила: она тараторила так быстро и возбужденно, что разобрать слова не было никакой возможности. С большим трудом Регги понял, что она только что вышла от архиепископа Хеннинга, и лишь после этого вспомнил: а ведь накануне вечером Эдит действительно говорила ему, что этот высокопоставленный поп зачем-то назначил ей встречу на сегодня.

Она пыталась объяснить, что произошло во время встречи с архиепископом, но Регги был вынужден прервать ее словесный поток.

— Тихо, Эдит! — рявкнул он.— Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь! С чего ты так завелась?

Немного остыв, Эдит заговорила медленнее и спокойнее, но все так же взволнованно. Выслушав ее, Регги понял: это может иметь огромное значение не только для нее, но и для них обоих!

— Эдит,— промурлыкал он,— не затрудняй себя покупками для ужина. Такое событие заслуживает того, чтобы мы отпраздновали его в ресторане. Скажем, в «Ле Каприс».

— О, Регги, но это же так дорого! — выдохнула Эдит.

— Дороже всего ты, родная! — фонтанировал Регги.— Разве можно говорить о деньгах, когда речь идет о чудо-женщине?

Закончить завтрак у него не получилось. Его мысли метались подобно курам при виде забравшейся в курятник лисицы. Он захлопнул томик занудного Барнума и отбросил его в сторону, а затем допил кофе и выпустил свое воображение на обильные поля безграничных фантазий.

Женщина-чудо! Чудесная женщина!

Черт побери, наверняка существует сотня способов конвертировать все это в звонкую монету! И вдруг его осенило. Подобные прозрения часто посещали его, когда он находился в хорошей форме. Регги понял, что нужно делать.

Впервые похожее озарение посетило его три года назад, когда он сопровождал Эдит в поездке в Лурд. Их привели на обед в маленький ресторанчик «Кафе Массабьель», расположенный на улице Бернадетты Субиру. Если не считать выцветшей репродукции с изображением Девы Марии, висевшей в нише, все здесь выглядело милым и по-домашнему уютным. Кухня тоже была прекрасной. Но на Регги наибольшее впечатление произвела не еда и не обстановка, а владелец заведения, Жан Клод Жаме.

Его отец был французом, мать — англичанкой. И хотя этот мужчина с рыбьим лицом и тонкими, словно нарисованными карандашом усиками выглядел немного надменным и замкнутым, что-то в нем притягивало к себе Регги, которому показалось, что в глубине души этот человек такой же генератор идей, каким Регги считал себя. К сожалению, Жаме не использовал этот свой талант применительно к ресторану в Лурде. Это заведение служило ему лишь в качестве источника пусть небольшого, но стабильного дохода. А главным детищем Жаме было расположенное в Лондоне бюро путешествий под названием «Полный цикл», которое каждое лето организовывало поездки паломников в Лурд и зарабатывало на этом приличные деньги.

И Регги чувствовал, что ресторан мог бы быть чем-то большим, нежели придатком к основному бизнесу Жана Клода. Безусловно, он нуждался в расширении и модернизации, но еще больше заведению требовался партнер, который верил бы в него. Поэтому без малейших колебаний Регги отправился к Жану Клоду и предложил себя в качестве такого партнера. Он сказал, что готов вложить в проект скромную сумму денег и, главное, свой талант и огромный творческий потенциал. Жаме равнодушно послал его подальше. Предложенных Регги денег не хватило бы ни на что, а «творческий потенциал» — вещь нематериальная, из него шубу не сошьешь. Регги не стал сокрушаться из-за неудачи — он привык получать отказы — и с присущим ему энтузиазмом переключился на другое.

Но сегодня он снова вспомнил о Жаме и его ресторане. Потому что сегодня у Регги были деньги и гениальная творческая идея. Он быстро подошел к телефону, чтобы выяснить, находится ли Жаме еще в Лондоне и где его можно найти.

Да, Жаме находился в Лондоне, но был страшно занят. Он жевал бутерброд и пытался организовать дополнительные туры паломников в Лурд. После сообщения о том, что через три недели в Чудесном гроте состоится явление Девы Марии, количество желающих посетить святые места увеличилось на порядок.

— Хороший рекламный ход с Богородицей, а? — сказал Регги. — И у меня в связи с этим есть кое-что потрясающее.

— Как в Прошлый раз? — сухо поинтересовался Жаме.

— Жан Клод, это нечто совершенно особое! — затараторил Регги.— Такое случается лишь раз в жизни! Это просто манна небесная! Я сразу же вспомнил о тебе. Ты обязан уделить мне хотя бы несколько минут.

— Ну ладно, я пока ем, так что, если тебе очень нужно увидеться со мной, приезжай прямо сейчас, пока я не вернулся к работе.

— Я мигом! — радостно откликнулся Регги, повесил трубку и схватил свою спортивную куртку.

Дождь уже закончился, и солнце запоздало выползло из-за облаков. Регги, жизнерадостно насвистывая, пошел к гаражу. Его старенький «ровер» поначалу никак не хотел заводиться, но после пятой попытки мотор все-таки заработал. Выехав задом из гаража, Регги развернулся, включил первую передачу и погнал машину по направлению к площади Пиккадилли, в трех кварталах от которой располагалось туристическое бюро Жаме «Полный цикл».

Добравшись до места назначения, Регги кое-как припарковал машину, поправил галстук, одернул куртку и, пригладив непокорную прядь волос, уверенным шагом вошел в подъезд. В агентстве царило оживление. Около десятка потенциальных паломников сгрудились возле длинной стойки, и каждый пытался обратить на себя внимание трех стоявших за ней сотрудников.

Регги с хозяйским видом зашел за стойку, а когда один из клерков сделал попытку остановить его, он величественным жестом отмахнулся, заявив:

— Жаме ждет меня. У нас с ним назначена встреча.

С этими словами он направился прямиком к личному кабинету Жаме, находившемуся в глубине помещения. Стены маленькой комнатки были обклеены цветными фотографиями домов и улиц Лурда, на одной из них Регги узнал «Кафе Массабьель».

Регги вошел в тот момент, когда Жаме запихивал в рот последний кусок яблочного пирога. Он с кислой миной поглядел на вошедшего, но когда Регги находился в приподнятом настроении, ничто не могло охладить его пыл и уж тем более негостеприимные взгляды. Он придвинул деревянный стул к столу и уселся, готовый излагать свою идею.

— Ну, и что у тебя на уме на сей раз? — холодно осведомился хозяин кабинета.

— Твой ресторан в Лурде. Я все еще заинтересован войти в долю, поскольку продолжаю считать, что из него можно сделать потрясающее заведение.

— Вот как? Знаешь, приятель, чтобы уговорить меня на это, тебе придется постараться гораздо лучше, чем в прошлый раз.

— Я готов, иначе меня бы здесь не было! — пылко заверил его Регги.— На этот раз я свел все вместе, и ты не сможешь отказаться от моего предложения. Жан Клод, за половину доли в твоем ресторане я готов выложить пятьдесят тысяч фунтов наличными, на которые его можно будет обновить и расширить. Эти деньги моя жена получила в наследство и отложила на тот случай, если вдруг опять заболеет. Но теперь она уже точно знает, что болезнь ей не грозит. Она исцелилась, и надобность в этой заначке отпала. Поэтому я могу вложить всю сумму целиком, все пятьдесят тысяч фунтов…

Жаме, слушавший с каменным лицом, перебил его:

— Извини, Но этого недостаточно. — Он бросил остатки обеда в мусорную корзину и приготовился закончить аудиенцию.— Чтобы войти в долю, тебе придется сделать более интересное предложение.

— Но это еще далеко не все! — вскричал Регги.— У меня есть кое-что поважнее пятидесяти тысяч фунтов. Настоящий динамит! То, что произведет подлинный бум в твоем бизнесе, связанном с Лурдом.

— Неужели? — откровенно скучая, бросил Жаме и, повернувшись к висевшему на стене зеркалу, стал причесываться.

— Послушай, моя жена Эдит несколько часов назад встречалась с архиепископом Хеннингом. Разговор касался того, как она исцелилась в Лурде три года назад. Медицинское бюро Лурда и церковная комиссия вынесли вердикт, что ее исцеление носило чудесный характер. Ее официально занесли в список «Исцеления в Лурде, признанные Церковью чудесными». Начиная с тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года в него попали всего шестьдесят девять человек, пять из которых — после тысяча девятьсот семьдесят восьмого. Эдит стала семидесятой.

Впервые с начала их разговора Жаме проявил неподдельный интерес к словам Регги.

— Правда? — оживился он.— Ты не фантазируешь?

— Какие фантазии! Ты можешь сам все проверить. Позвони в канцелярию архиепископа Хеннинга и спроси у него.

— Ну что ж, я тебя поздравляю,— осторожно, но с прежним интересом в голосе проговорил Жаме.— Это хорошо для нас обоих.

Регги аж подпрыгнул на стуле.

— Для нас обоих? Да это станет настоящей сенсацией! Эдит уже завтра превратится в знаменитость, в живую легенду! С ней захотят встретиться тысячи, сотни тысяч людей. Кроме того, она снова отправляется в Лурд. Она станет там главной персоной — после Девы Марии, конечно. Ее будут чествовать. Возможно, именно ее пожелает увидеть Богородица. А теперь — мое предложение, Жан Клод. Помимо пятидесяти тысяч фунтов я готов вложить в дело еще и жену. Эдит Мур, женщину-чудо. Ты только представь себе: Эдит будет сопровождать твоих паломников в Лурд, давать им советы. А после того как ты перестроишь и расширишь свой ресторан, она может стать в нем звездой, особым аттракционом, по сути, почетной хозяйкой. Для того чтобы встретиться с ней, увидеть, услышать, прикоснуться к ней, возможно, даже пообедать с ней, туристы с толстыми кошельками будут валом валить в ресторан «Чудо» и заказывать самые дорогие блюда из «Чудо-меню». Твои прибыли утроятся. Здесь ты будешь организовывать туры паломников, там их будут ждать твой ресторан и Эдит Мур, последняя женщина-чудо, твоя главная приманка.— Регги перевел дух и спросил: — Ну, что скажешь?

Непробиваемый до этого панцирь Жаме дал трещину. На его губах заиграла скупая, но искренняя улыбка. Он поднялся из-за стола и протянул Регги руку.

— Регги, друг мой, вот теперь ты заговорил на понятном мне языке! Давай скрепим наше будущее партнерство крепким рукопожатием!

С ухмылкой во все лицо Регги тоже встал и потряс протянутую ему руку.

— Мы с Эдит хотим отметить это событие сегодня вечером в «Ле Каприс». Присоединяйся к нам, партнер, и познакомься с чудо-женщиной.

* * *

Микель Уртадо в напряженной позе сидел за рулем грязного «сеата панда» синего цвета, стоявшего на улице Серрано, прямо напротив железных ворот большого католического собора, и смотрел на мадридских школьников и матрон, которые входили внутрь, чтобы присутствовать на девятичасовой мессе. Шел десятый и последний день их разведывательной операции. Если их будущая жертва приедет и сегодня, как он делал каждое утро на протяжении предыдущих девяти дней, можно будет считать, что дело в шляпе. Тогда этой ночью они заложат взрывчатку в туннеле под улицей, а завтра утром произойдет взрыв и их злейший враг отправится к праотцам.

Уртадо взглянул на циферблат наручных часов и сказал девушке, сидевшей рядом с ним:

— Тебе пора войти внутрь. Нужный нам человек должен появиться через пять минут.

— А зачем мне туда идти? — воспротивилась Хулия Вальдес.— Его ведь не будет в церкви завтра утром.

— Тебе нужно идти, чтобы опознать его,— объяснил Уртадо.— Рассмотри его как следует. Мы должны быть уверены, что это действительно Луис Буэно, вице-премьер, курирующий вопросы обороны, и никто иной. Отправляйся, Хулия. Это в последний раз.

— Тебе виднее, папочка,— ответила она, передернув плечами, и оба рассмеялись.

Хулии было девятнадцать, а Микель в свои двадцать девять казался ей чуть ли не стариком, и они часто шутили на эту тему.

Уртадо проследил за тем, как девушка вышла из машины, пересекла улицу и вскоре оказалась возле массивной двери в церковь. Она влилась в поток прихожан, поднялась по ступеням и вошла внутрь собора.

Хорошая девушка, подумал Уртадо, и необычайно храбрая для своих лет. Им повезло, что ее удалось приобщить к делу. Хулия приехала в Мадрид из Бильбао два месяца назад, раньше их всех. Она записалась на платное отделение Мадридского университета, а свободное время проводила, знакомясь с огромным городом и подыскивая для своих товарищей квартиру за двести долларов в месяц. Она серьезно готовилась к их приезду.

Их лидер, Августин Лопес, познакомился с Хулией два года назад через своих родственников, остался удовлетворен ее приверженности националистическим идеям и завербовал девушку в ряды ЭТА — подпольной организации «Эускади та аскатасуна», «Отечество и свобода басков».

Когда Уртадо начал с ней работать, то был приятно удивлен ее высоким интеллектом. Приземистая и крепкая, с большим носом и массивной челюстью, Хулия не принадлежала к тому типу женщин, которые ему нравились. Микель всегда предпочитал более утонченных и хрупких барышень. И тем не менее он спал с ней много раз. Влюбленности между ними не существовало, но они нравились друг другу и испытывали взаимное уважение, а секс всего лишь помогал снять напряжение и скоротать время. Если Хулию и можно было в чем-то упрекнуть, то лишь в том, что она привнесла в их борьбу налет религиозности, поскольку сама была глубоко верующим человеком.

Уртадо снова взглянул на часы — оставались считанные минуты — и вспомнил о двух ветеранах их движения, которые находились в арендованной квартире и ждали, пока они с Хулией вернутся с очередной разведывательной вылазки и начнется активная подготовка к завтрашнему теракту.

Внезапно у входа в собор началась суматоха. Краем глаза Уртадо увидел, как к церкви одна за другой подкатили три правительственные машины. Посередине был темно-бордовый «мерседес», в котором должен был находиться министр Луис Буэно. Дьявол во плоти, Буэно вылез из лимузина, и его тут же облепили телохранители, горохом высыпавшие из двух других машин. Это выглядело необычно, но, направляясь к дверям церкви, министр на ходу читал газету.

Буэно был уродливым старикашкой, маленьким и напыщенным, в черном, наглухо застегнутом костюме. Уртадо увидел его обезьянье лицо с усами, когда министр повернулся к одному из своих телохранителей и с улыбкой протянул ему газету. Микеля это удивило, поскольку Буэно вообще улыбался крайне редко. Он был очень серьезным человеком и, хотя в свое время дружил с генералом Франко, оказался востребованным и сегодня. Король назначил его министром и отдал в его ведение все вопросы, связанные с обороной. Рьяный католик и консерватор, Буэно превратился в главного врага ЭТА и с пеной у рта выступал против автономии Страны Басков. Скоро подонок-коротышка заплатит за это.

Увидев, как министр исчез в дверях собора, Уртадо мстительно подумал: «Иди и помолись, гадина! Помолись в последний раз!» Завтра Луис Буэно будет жариться в аду вместе с адмиралом Карреро Бланко.

Уртадо не мог бы отрицать, что убийство в 1973 году адмирала Бланко, классический баскский акт по устранению врага, стало схемой, по которой планировалась и нынешняя операция по ликвидации Буэно, поэтому готовить ее оказалось на удивление легко и просто.

Перемены, произошедшие в стране после смерти генерала Франко, затуманили воспоминания об убийстве адмирала Бланко, и теперь очень многим оно казалось событием, относящимся к далекому прошлому Испании, но зато о нем не забыл ни один баск, а тем более лидер ЭТА Августин Лопес и Микель Уртадо.

В 1973 году около дюжины боевиков ЭТА установили слежку за адмиралом Бланко и выяснили, что каждый день он приезжает на утреннюю мессу в одну и ту же церковь. Точно так же поступал и министр Буэно, еще более истовый католик, чем взлетевший на воздух адмирал Бланко.

Убедившись в том, что привычки Бланко неизменны, боевики арендовали подвальное помещение в доме, мимо которого ежедневно проезжал автомобиль адмирала по дороге в церковь, и начали рыть туннель диаметром сорок пять сантиметров в сторону улицы, вынося землю в корзинах. Когда подкоп был готов, боевики заложили в трех его точках заряды, использовав в общей сложности семьдесят пять килограммов динамита. От детонаторов в зарядах были протянуты электрические провода, а пусковое устройство поместили в угловую комнату, откуда можно было видеть улицу.

В то судьбоносное утро адмирал Бланко, как обычно, ехал в церковь на черном «додже», и, когда машина проезжала над подкопом, боевики подорвали заряды. Официальный преемник Франко, премьер его правительства, адмирал Луис Карреро Бланко вместе со своим автомобилем разлетелся на атомы.

Это было потрясающе!

Завтра утром министр Луис Буэно, заклятый враг басков, тоже отправится в свободный полет.

Эта акция возмездия после долгого затишья напомнит правительству о том, что ЭТА не остановится ни перед чем, чтобы вызволить из рабства два с половиной миллиона басков, населяющих север Испании.

Уртадо часто говорил себе, что по природе своей он вовсе не жестокий человек. Он был писателем — с того самого дня, когда впервые взял в руки карандаш, а писатели в основном удовлетворяют жажду активных действий с помощью фантазии. Он напечатал три книги: поэтический сборник, пьесу, главным действующим лицом которой был Лопе де Вега, и короткую новеллу, основанную на фактах жизни и смерти Гарсиа Лорки. А после этого террор, развязанный генералом Франко, ударил и по его семье. Уртадо был вынужден сменить перо на винтовку. Он понял, что поработителей не одолеть с помощью слов, и взялся за оружие.

Отвлекшись от воспоминаний, Уртадо удивился, почему так долго не возвращается Хулия. И в тот же момент увидел, как она выходит из церкви.

Микель завел двигатель «панды», дождался, пока девушка сядет на сиденье рядом с ним, и, вырулив от обочины, поехал по улице Серрано. Он вел машину предельно внимательно. Не хватало сейчас еще попасть в аварию!

— Ну что, удостоверилась? — спросил он Хулию.— Это он?

— Он самый. Министр Луис Буэно собственной персоной.

— Великолепно! — возликовал Уртадо.— Значит, это наша мишень. Завтра разнесем его на миллион кусочков. Отлично поработала, Хулия!

— Кушайте на здоровье,— откликнулась девушка.

Некоторое время они ехали молча, а затем Микель спросил:

— Почему ты задержалась?

— Сейчас расскажу,— проговорила она, но вдруг умолкла и не раскрывала рта до тех пор, пока «сеат панда» не выехал на проспект Гран-Виа. Только тут она заговорила: — Удивительная штука. Я услышала, как телохранитель Буэно рассказывает об этом какому-то чиновнику, и вертелась рядом, чтобы подслушать. Похоже, вчера министру позвонил из Парижа какой-то испанский журналист и рассказал, что французский католический кардинал провел пресс-конференцию и сделал заявление относительно Лурда.

— Лурда? А что именно он сообщил?

— Нашли дневник святой Бернадетты. Оказывается, Дева Мария сказала ей, что вновь появится в Лурде именно в этом году, примерно через три недели. По-моему, интересно, а?

— Не особенно. Что может быть интереснее новости, которую мы подарим миру завтра утром!

— Возможно,— неуверенно сказала Хулия, шаря в сумочке в поисках сигарет.— Как бы то ни было, услышав эту новость, наш общий друг Луис Буэно обрадовался как ребенок. Он не мог скрыть своего ликования, даже несмотря на торжественную атмосферу мессы. Я раньше никогда не видела, чтобы он сиял, как начищенная монета. Когда он шел к церкви, он как раз читал статью, посвященную грядущим событиям в Лурде.

— Да, я видел его с газетой,— сказал Уртадо. Он свернул с Гран-Виа и, проехав еще немного, остановил машину напротив дома, в котором находилась снятая ими квартира.— Мне не терпится сообщить остальным, что дело на мази. Они уже наверняка раздобыли взрывчатку. Сегодня ночью мы заложим ее, а завтра — бум!

Через десять минут Уртадо шел по коридору к их временному жилищу. Ему нравилось все: и сама квартира, и дом, в котором она находилась, и соседи. Пусть арендная плата и была большой, но каждая песета, которую они платили за эту берлогу, окупалась. Здесь они могли чувствовать себя в полной безопасности. Тут жили «белые воротнички», наиболее состоятельные представители так называемого среднего класса, и поэтому испанская служба безопасности очень редко совала сюда нос.

Остановившись у двери, Микель услышал звук работающего телевизора.

— Они точно достали взрывчатку,— прошептал он Хулии и открыл дверь собственным ключом.

Внутри царила темнота. Лампы не горели, шторы были задернуты, очевидно для того, чтобы было удобнее смотреть телевизор. Уртадо включил верхний свет и едва не подпрыгнул от удивления, увидев в кресле не одного из своих напарников, а Августина Лопеса, лидера ЭТА, который, как он полагал, должен был сейчас— находиться в Сан-Себастьяне.

У Лопеса были кустистые брови, пушистые усы, четко очерченное, широкое лицо с жестким выражением и извилистым шрамом на щеке. Когда открылась дверь, он, увлеченный просмотром какой-то телепрограммы, даже не сразу повернул голову.

— Августин? Здравствуй. Что привело тебя сюда?

Еще больше внезапного появления Лопеса Микель был поражен его нарядом. Лопес нарядился в строгий костюм и галстук. Микель еще никогда не видел своего руководителя в таком виде.

Зарычав и заворочавшись наподобие большого медведя, Лопес выбрался из глубокого кресла и выключил телевизор. Затем глава организации, ведущей борьбу за национальное самоопределение, рухнул обратно в кресло и принялся раскуривать сигару. Уртадо последовал его примеру.

— Ты приехал вовремя, и я готов сообщить тебе хорошие новости,— сказал Уртадо.— Сегодня мы провели последнюю проверку расписания Луиса Буэно. Завтра в девять часов утра он приедет в церковь, чтобы присутствовать на утренней мессе. Он поедет тем же маршрутом, что и обычно. Все будет точно так же, как было на протяжении последних десяти дней. Утром эта свинья сдохнет! — Он обвел комнату взглядом и спросил: — А где все?

Лопес вытащил изо рта сигару и спокойно ответил:

— Я отправил их обратно в Сан-Себастьян. Одного — в панелевозе со взрывчаткой, остальных — на поезде «Тальго экспресс», с детонаторами и пусковым устройством.

Уртадо моргнул, не веря собственным ушам.

— Что ты сделал?

— Повторяю: я отправил их обратно в Сан-Себастьян. А сегодня туда же отправитесь и вы с Хулией. Это приказ. Именно для того, чтобы сообщить вам об этом, я и приехал сюда.

— Что за бред? — ошеломленно спросил Уртадо.— Я ничего не понимаю! А как же завтрашняя операция?

Лопес остался холоден как лед.

— Не будет завтра никакой операции,— безразличным тоном заявил он.— Операция отменяется. Или, по крайней мере, на время откладывается.

Уртадо шагнул к своему руководителю.

— О чем ты говоришь? Что вообще происходит?

— Позволь мне кое-что тебе сказать,— произнес.Лопес, снова принимаясь раскуривать сигару.

— Да о чем тут говорить! — взорвался Уртадо.— У нас уже все готово…

— Микель,— дернула его за рукав Хулия,— пусть Августин объяснит.

— Да уж, без этого не обойтись!

Августин Лопес выпрямился на стуле. Он был немногословным человеком, но сейчас обстоятельства действительно требовали, чтобы он объяснил соратникам сложившуюся ситуацию.

— Вчера, когда я находился в Сан-Себастьяне,— заговорил он,— мне позвонили из Мадрида, от самого министра Луиса Буэно. Он хотел встретиться со мной и провести предварительные переговоры по вопросу баскской автономии. Меня попросили приехать к нему домой рано утром, до того как он отправится в церковь.

Уртадо стоял как громом пораженный.

— Ты виделся с Луисом Буэно? — спросил он.

— Да, впервые в жизни. Раньше мы всегда общались только через посредников. Но теперь он настоял на личной встрече. Мы разговаривали в течение часа, и — опять же впервые — я увидел, что он готов обсуждать вопросы, связанные с автономией нашего народа.

Уртадо не верил собственным ушам. Ничего подобного он не мог бы вообразить даже в горячечном бреду.

— Буэно говорил с тобой о нашей свободе? — В душу Уртадо заполз черный червь подозрений.— Или ему донесли о готовящемся покушении?

— Нет,— покачал головой Лопес, кладя дымящуюся сигару на край пепельницы,— о готовящейся против него акции он не подозревает. Это были именно переговоры относительно нашей свободы. Луис Буэно, как тебе известно, чрезвычайно набожный человек. А вчера в Париже было объявлено о том, что в Лурде вскоре состоится новое пришествие Девы Марии. Ты об этом что-нибудь слышал?

— Об этом все слышали,— раздраженно ответил Уртадо,— но какое отношение это имеет к нам?

— Ш-ш-ш, Микель,— снова дернула его за рукав Хулия,— пусть Августин говорит.

— На самом деле это имеет самое непосредственное отношение к нам и к нашему будущему,— продолжал Лопес.— Весть о грядущем возвращении Богоматери в Лурд произвела на Буэно колоссальное впечатление. Он всей душой верит в это и считает, что, если пришествие действительно случится, это станет знаком свыше — знаком ему и другим властям предержащим. По его мнению, это будет означать, что Господь требует от них проявить милосердие. В таком случае Буэно готов выпустить на свободу всех политических заключенных-басков, объявить масштабную амнистию и начать переговоры здесь, в Мадриде, с целью решить баскскую проблему. Он пообещал мне, что результатом этих переговоров станет предоставление нам автономии в той или иной форме, но к обоюдному удовлетворению обеих сторон.

Лопес взял сигару и помахал ею в воздухе, как если бы это была дирижерская палочка.

— С учетом всех этих обстоятельств и открывающихся перед нами новых возможностей — а я убежден, что Буэно был искренен,— я принял решение прекратить на неопределенное время любые акции насильственного характера.

В течение всей этой речи Уртадо нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Когда Лопес умолк, он заговорил:

— Августин, я всегда с глубочайшим уважением относился к твоему мнению, но в данном случае меня обуревают сомнения. Неужели ты готов поверить Луису Буэно?

— Я должен поверить ему. Правительство впервые пошло нам навстречу и выразило готовность к переговорам. Если мы сумеем решить наши проблемы с помощью диалога, без кровопролития, это будет наилучшим выходом для всех.

— Этот подонок всего лишь пытается выиграть время, задабривает нас,— упорствовал Уртадо.— Августин, ведь именно ты задумал мадридскую операцию! И теперь, после стольких недель подготовки, работы на износ, когда все уже готово, пойти на попятный? Эта акция может стать нашим величайшим успехом. Она продемонстрирует королю нашу силу и решимость, заставит разговаривать с нами как с равными. Августин, я заклинаю тебя: отдай приказ вернуть оборудование и остальных участников операции!

— Нет! — отрезал Лопес.— Нашим величайшим успехом, как ты выражаешься, станет автономия, завоеванная без кровопролития. В конце концов, мы не убийцы. Мы патриоты. Если враг готов дать нам свободу мирно, так тому и быть.

Уртадо не сдавался:

— Ты говоришь, что мы не убийцы. Да, я согласен, но ведь они-то убийцы! Они — угнетатели и душегубы, которым нет веры! Я никогда не забуду того, что они сделали с моей семьей, тот ночной рейд, когда они убили моего отца, дядю и двоюродного брата только за то, что те распространяли антифалангистские листовки.

Лопес встал со стула и выпрямился во весь свой огромный рост.

— Это было при Франко,— сказал он,— а сегодня другие времена.

— Другие времена? — возмутился Уртадо.— Буэно был марионеткой Франко!

— Микель,— перебила его Хулия,— возможно, он прав. Можно ведь попытаться. Тебе еще никогда не приходилось убивать людей, и если есть шанс обойтись без этого, его нельзя упустить.

Разъяренный Микель развернулся и набросился на девушку:

— А тебя кто спрашивает? Ты что, много понимаешь в убийствах?

— Я знаю, что это грех.

— Я уже убил его в своем сердце и готов проделать то же самое в жизни.— Уртадо снова повернулся к Лопесу.— Буэно — убийца и всегда останется им. Черного кобеля не отмоешь добела. Такие люди не меняются.

— И все же сегодня он не такой, как прежде. Ожидание чуда в Лурде смягчило его, и, если оно действительно произойдет, эта перемена в нем останется непреходящей. К счастью для нас.

— А если никакого чуда не будет?

— Тогда мы пересмотрим наши планы. Поживем — увидим. Увидим, случится ли что-нибудь в Лурде и как Буэно поведет себя по отношению к нам.

Лопес направился к двери, но Уртадо не желал угомониться.

— Поживем — увидим! Поживем — увидим! — злобно прокричал он, передразнивая старшего товарища.— Дева Мария, какая-то поганая нора в Лурде… Дерьмо все это! Меня, как и моего отца, воспитывали в католической вере. И куда это его привело? Куда это привело всех нас? Бог Буэно — не мой Бог! Я не признаю Бога, который допускает притеснения и геноцид! Очнись, Августин, приди в чувства! Не позволь, чтобы их Бог надел на нас кандалы! В Лурде ничего не произойдет, и для нас ничего не изменится. Их тактика заключается в том, чтобы сбить наш накал, замедлить наше движение вперед, внести раскол в наши ряды и в конечном счете уничтожить сопротивление. Мы обязаны осуществить наш план. С ними можно говорить только на языке бомб, только его они понимают и уважают.

Лопес остановился возле двери.

— Микель, мой ответ по-прежнему «нет». С сегодняшнего дня мы временно прекращаем любые насильственные действия. Попробуем говорить на другом языке, на языке Девы Марии. До свидания. Увидимся в Сан-Себастьяне.

Он открыл дверь и вышел. Микеля шатало от разочарования и злости, ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок. Постояв несколько секунд и немного придя в себя, он быстро подошел к столику возле телевизора, открыл стоявшую на нем бутылку виски и налил целый стакан. А затем выпил огненный напиток большими глотками, глядя при этом на Хулию, которая устроилась в кресле. Пытаясь хоть немного утихомирить его, девушка заговорила, помогая себе жестами:

— Микель, возможно, Августин прав. Ведь раньше он никогда не ошибался. Может, помимо бомб, действительно существуют другие способы решать проблемы? Давай подождем и посмотрим, как будут развиваться события.

— И ты туда же! — закричал Уртадо. Он допил виски и опять наполнил стакан до краев.— Еще одна свихнувшаяся католичка! На что ты рассчитываешь? На то, что в пещере появится Пречистая Дева и враз дарует нам свободу? Ты этого ждешь? Появления чертовой Девы Марии в чертовой пещере? Чуда, которое заставит ублюдка Буэно подарить свободу баскам?

Он снова осушил стакан, со звоном поставил его на столик и повернулся к Хулии.

— Теперь я говорю «нет». Нет, я не позволю этому случиться. Я положу конец этому сумасшествию.

Он направился к двери в спальню.

— Микель,— окликнула его Хулия,— куда ты идешь?

Уртадо остановился в дверном проеме, обернулся и ответил:

— К телефону. Я собираюсь позвонить матери в Сан-Себастьян и попросить ее, чтобы она встретилась со своим приходским священником и записала меня в список испанских паломников, отправляющихся в Лурд.

Хулию затошнило от предчувствия чего-то очень и очень нехорошего.

— Ты… ты едешь в Лурд?

— Совершенно верно, я еду в Лурд,— мрачно ответил Уртадо.— И знаешь для чего? Я взорву этот чертов грот, разнесу все их святыни вдребезги, так что Деве Марии негде будет появиться, а Буэно нечего будет дожидаться. И тогда ничто не сможет помешать нам осуществить наш план.

Хулия вскочила на ноги.

— Микель, ты, должно быть, шутишь!

— Посмотри на меня. Похож я на человека, который шутит? Я подниму на воздух эту чертову пещеру!

— Микель, ты не можешь так поступить! Это же чудовищное кощунство!

— Знаешь что, сестричка, есть только одно чудовищное кощунство — позволить этому гребаному Буэно остановить нас, связать нас по рукам и ногам. Когда я закончу со всем этим, не будет больше никакой пещеры, никаких чудес и рабства, в котором нас держит Буэно. Не будет никогда!

4

ЛУРД

Лиз Финч медленно поднималась по извилистой улице Бернадетты Субиру, судя по всему, главной в городе. Все здесь резало глаз, и Лиз попыталась вспомнить самые отвратительные улицы, на которых ей приходилось бывать. Несколько всплыли в памяти сразу: Сорок вторая улица в Нью-Йорке, Голливудский бульвар в Лос-Анджелесе, улицы, ведущие к тому месту, где родился Иисус в Вифлееме. Они были кричаще безвкусными, но по вульгарности и торгашескому духу, пропитавшему все и вся, эта улица Лурда превзошла всех своих собратьев.

Еще в Париже Лиз усердно готовилась к командировке, и теперь ей вспомнились строки, написанные французским писателем Жоресом Карлом Гюисмансом[17]. Порывшись в сумочке, она достала свои записи и нашла цитату из его эссе «Лурдские толпы»: «Безобразие всего, на чем останавливается глаз, настолько впечатляюще, что кажется противоестественным. В Лурде этого безобразия — избыток: хоть пруд пруди, хоть улицы мости. Дурновкусие здесь приняло столь грандиозные масштабы, что кажется, будто этим городом правят их величества Низменность и Подлость».

«Аминь, брат мой!»— подумала Лиз и пошла дальше.

Она намеренно приехала в Лурд на день раньше, оказавшись в городе в эту жаркую субботу, 13 августа, и опередив толпы паломников, которые выплеснутся на городские улицы завтра, в канун Недели Новоявления. Обычно, когда ее отправляли в командировку в незнакомый город, она всегда приезжала туда за сутки до намеченного события, чтобы ощутить атмосферу нового места, познакомиться с ним и наметить план действий.

Дорогу от аэропорта до города — каких-то одиннадцать километров — никак нельзя было назвать живописной. Глаз радовали разве что редкие виноградники и кукурузные поля, а помимо них дорогу «украшали» лишь цветистые рекламные щиты да придорожные кафе с дико звучащими с непривычки религиозными названиями.

Первое, на что обратила внимание Лиз, приехав в Лурд, было убожество, царившее здесь повсеместно, а также неимоверное количество магазинов, кафе и гостиниц, сосредоточившихся на кривых улицах, спускающихся к реке. Этот маленький городок с населением всего в двадцать тысяч человек ежегодно принимал до пяти миллионов паломников и размещал их в своих четырехстах гостиницах и пригородных кемпингах.

Таксист высадил Лиз перед центральным входом гостиницы с дурацким названием «Галлия и Лондон», вытащил из багажника два ее чемодана и втащил их в темный дверной проем, по обеим сторонам которого возвышались мраморные колонны. Влево и вправо от входа в гостиницу разбегались сувенирные лавки.

Лиз пошла следом за таксистом и оказалась в просторном, залитом светом вестибюле. Расплатившись с водителем, она подошла к розовощекой женщине с выкрашенными в светлый цвет волосами, которая откровенно скучала за деревянной стойкой, выложенной поверху мраморной плиткой. Лиз зарегистрировалась, но не пожелала пойти вместе с портье, который потащил чемоданы в отведенную ей комнату. Она не видела в этом смысла, как и в том, чтобы осмотреть номер. Какой бы он ни был, все сойдет, поскольку в ближайшие восемь дней в Лурд нахлынет такой поток паломников, какой городу еще никогда не доводилось видеть.

Ей хотелось как можно скорее пройтись по столь же яркой, сколь и безвкусной улице, которую она видела из окна такси. Знающие люди говорили Лиз, что если она хочет получить представление о городе, то, выйдя из гостиницы, следует повернуть налево, пройти по улице Бернадетты Субиру и выйти на улицу Грота.

И вот уже в течение десяти минут Лиз упрямо карабкалась вверх по крутой улице, и это было подлинным кошмаром. Возможно, для набожных людей, желавших навсегда сохранить память о Лурде, такое путешествие казалось интересным и привлекательным приключением, но для Лиз с ее холодным разумом и наблюдательным взглядом оно обернулось настоящей жутью.

По обе стороны узкой извилистой улочки друг за другом, подряд, без перерыва располагались двери гостиниц, кафе, маленьких ресторанчиков и сувенирных лавок. Гостиницы, иные из которых даже предлагали гаражи постояльцам, приехавшим на машинах, носили гордые и даже величественные названия: гранд-отель «Грот», отель «Лувр». В каждом из открытых кафе в нише у входа неизменно красовалась побеленная известкой фигура Девы Марии, прямо на тротуаре были расставлены плетеные стулья, а названия поражали воображение не меньше, чем названия гостиниц: кафе «Жанна д'Арк», кафе «Король Альбер», кафе «Перекресток веков». Меню каждого из них было составлено на четырех или пяти языках, причем набор блюд везде был одинаков: сосиски, пицца, бифштекс, жареная картошка, горячие бутерброды с сыром и ветчиной, сладкие пироги, прохладительные напитки, пиво. Рестораны располагались преимущественно на первых этажах гостиниц, а меню было вывешено на входной двери.

Но вот от чего у Лиз действительно закружилась голова, так это от безумного количества сувенирных магазинчиков. У входа в некоторые из них были выставлены передвижные стеклянные витрины с образцами товаров, а в темных недрах громоздились стационарные витрины, забитые всяким цветистым барахлом. Возле нескольких магазинчиков Лиз задержалась, чтобы внимательнее рассмотреть предлагаемый товар. Они назывались «Братство грота», «У Креста Милосердного», «Святой Франциск» и «Церковная лавка». Магазинчики торговали преимущественно церковной утварью и предметами, так или иначе связанными с историей Лурда. В витринах находились разных размеров пластиковые бутылочки с целебной водой, по большей части выполненные в виде фигурки Девы Марии; картонные квадратики с прорезью посередине, чтобы защищать руки от горячего воска, капающего со свечи; медные формы для выпечки с выдавленным рельефным изображением святой Бернадетты; миниатюрные гроты с подсветкой от батареек, бесчисленные четки и распятия, керамические блюда с надписью «Лурд», таблички с библейскими высказываниями, плакаты, кожаные сумки и портмоне с изображениями святой Бернадетты или Девы Марии и, самое ужасное, печенье «Пастилки Богородичные» с профилем Богоматери на каждой пастилке (надпись рядом гласила, что печенье приготовлено на целебной воде из грота).

Лиз Финч была потрясена вульгарностью всего увиденного, и у нее мелькнула мысль, что даже священная аура, витающая над городом, не может сгладить отвратительное чувство, возникающее при одном только взгляде на всю эту дешевку.

Со злостью отвернувшись от очередной витрины, Лиз решительно зашагала дальше. Единственным, что не вызвало у нее раздражения, стали парфюмерный магазин, католическая книжная лавка и музей восковых фигур, вывеска на котором сообщала, что, зайдя внутрь, посетители смогут лицезреть различные библейские сцены, воплощенные в воске.

Утомленная одинаковостью всего, что ее окружало, Лиз прошла еще немного, размышляя о том, что все это лишь побочные продукты священного места и что ей следовало бы отправиться в тот район, где расположены места, благодаря которым Лурд, собственно, и получил всемирную известность. Она зашла в один из магазинов, обнаружила там лощеного, но сердитого молодого человека, по виду итальянца, и осведомилась, как добраться до городского департамента по связям с прессой.

Поначалу Молодой человек прикидывался, что не понимает, но затем смилостивился и переспросил по-французски:

— Пресс-бюро святилища? — Он ткнул пальцем в том направлении, откуда пришла Лиз, и добавил по-английски: — Идите вниз и, как дойдете до бульвара Грота, сверните направо. Пресс-бюро находится в современном здании, в стороне от бульвара.

Лиз вышла из магазина и уныло потащилась обратно. Слева от нее виднелась макушка огромной церкви, словно вырастающая из крон многочисленных деревьев.

Не обращая на церковь особого внимания, Лиз стала пробираться сквозь поток пешеходов, которых к этому часу стало гораздо больше. Ее удивило, как мало здесь инвалидов. Нет, они, конечно, были — в основном старики в креслах-каталках, напоминающих прицепы велорикш, с откидным верхом и длинной рукояткой впереди. Некоторых катили сиделки, другие двигались сами, качая рукоятки взад-вперед, будто ехали на железнодорожной дрезине. Остальные же выглядели на зависть здоровыми и цветущими. Здесь были не только французы, но и представители многих других национальностей — в основном паломники, много туристов, среди которых часто встречались молодые люди атлетического сложения в футболках и светлых шортах. Нашествие инвалидов, решила Лиз, видимо, начнется завтра, с наступлением чудотворной недели.

Немного заплутав, она обратилась за помощью к одетому в синюю форму жандарму-регулировщику, и тот растолковал ей, куда идти.

Дорога заняла около четверти часа, но наконец Лиз нашла то, что искала,— современное здание из стекла и бетона, стоявшее чуть поодаль от бульвара и огороженное высоким чугунным забором. Сидевший на первом этаже консьерж показал ей, где находится пресс-бюро. Оно было расположено на том же этаже. Войдя в дверь, Лиз удивилась более чем скромным размерам приемной — около десяти квадратных метров — и убогой обстановке. Пожилая женщина, встав из-за невзрачного письменного стола, провела Лиз в один из двух кабинетов, двери которых выходили в приемную. Там другая женщина, помоложе, беседовала с двумя сидевшими в жестких креслах посетителями, как догадалась Лиз, журналистами. К одному она обращалась по-французски, к другому по-немецки.

Лиз покорно ждала своей очереди и, когда один из стульев освободился, уселась на него. Женщине, сидевшей за письменным столом, было за тридцать. Она была высокой, с загорелой кожей, светлыми волосами и худым лицом и излучала желание помочь.

— Я — Элизабет Финч из парижского бюро американского информационного агентства Амальгамейтед Пресс Интернэшнл,— представилась Лиз.— Я получила задание освещать события, которые ожидаются в Лурде на следующей неделе, и только что приехала.

Блондинка радушно протянула ей руку и сказала:

— А я — Мишель Демайо, руководитель пресс-бюро святилища. Добро пожаловать! Давайте я поищу ваше имя в списке аккредитованных журналистов.

— Ищите Лиз Финч — так я подписываю свои материалы.

Мишель стала просматривать списки репортеров, и наконец ее указательный палец застыл на одной из строчек.

— Вуаля! Вот и вы. Лиз Финч, агентство АПИ. Вы в списке и уже аккредитованы. Где вы остановились — в гостинице «Галлия и Лондон»?

— Совершенно верно.

Мишель встала из-за стола и подошла к книжному шкафу, занимавшему целую стену кабинета.

— Сейчас я выдам вам аккредитационную карточку, подборку информационных материалов и карту, которая поможет ориентироваться в городе. Или вы уже бывали здесь раньше?

— Нет, никогда. Это мой первый приезд в Лурд. Мне хотелось бы ознакомиться с городом до того, как тут начнется столпотворение. Я хочу осмотреть места, связанные со святой Бернадеттой, грот, целебный источник и все остальное. Но я плохо разбираюсь в картах. Нет ли у вас гида, услугами которого можно было бы воспользоваться?

Мишель, стоявшая возле шкафа, забитого конвертами с информационными наборами для прессы, повернула голову к Лиз.

— Вообще-то есть,— ответила она.— Мы планируем ежедневно, в десять часов утра, устраивать экскурсии для журналистов, и проводить их будут наши лучшие гиды. Если хотите, я запишу вас на завтрашнюю экскурсию.

— Нет, я не люблю коллективные походы, когда все видят одно и то же, и мне не хотелось бы ждать до завтра. Я предпочла бы осмотреть город как можно скорее, желательно прямо сейчас, пока на улице еще светло. Разумеется, я оплачу услуги сопровождающего.

Вытащив из шкафа один из конвертов, Мишель покачала головой:

— Вряд ли за такое короткое время можно будет организовать индивидуальную экскурсию. Расписание гидов составлено на несколько дней вперед, и, кроме того, они предпочитают сопровождать группы экскурсантов. Это позволяет им зарабатывать больше денег.

— Что ж, я охотно заплачу за себя как за группу.

Мишель пожала плечами.

— Я все же боюсь, что из этого ничего не получится. Слишком мало времени. Если хотите, я позвоню в несколько экскурсионных бюро, но сомневаюсь, что вам и там смогут помочь.— Она направилась обратно к столу, но неожиданно остановилась и посмотрела на Лиз.— А знаете, есть один человек. Моя близкая подруга и, пожалуй, лучший в Лурде экскурсовод. Она говорила мне, что ее последняя экскурсия сегодня заканчивается…— женщина кинула взгляд на часы,— как раз сейчас. Она собиралась пораньше вернуться домой, чтобы отдохнуть перед напряженной неделей. Живет она, правда, не в Лурде, а неподалеку, в Тарбе, с родителями. Возможно, ради денег она согласится поводить вас по городу часок-другой. Заплатить ей нужно будет немного больше, чем за организованную экскурсию. И все равно я не уверена, что она согласится.

— А сколько это — немного больше? — поинтересовалась Лиз.

— Я думаю, не меньше ста франков за час.

Лиз подумала, что это смешные деньги для корреспондента, чьи расходы оплачивает редакция. Она находилась именно в таком положении и поэтому могла позволить себе быть щедрой.

— Скажите ей, что я готова заплатить сто пятьдесят франков за час.

Это предложение явно произвело впечатление на Мишель. Она сняла телефонную трубку, набрала номер и, дождавшись ответа, заговорила:

— Габриель? Это Мишель Демайо из пресс-бюро святилища. Я разыскиваю Жизель. Да, Жизель Дюпре. Она говорила мне, что должна вернуться после последней экскурсии примерно… Что вы говорите? Только что вошла? Замечательно! Позовите ее к телефону, пожалуйста.— Мишель прикрыла трубку рукой и сообщила Лиз: — Пока все идет нормально.

Лиз подалась вперед:

— Обязательно скажите ей, что я заплачу сто пятьдесят франков и что, скорее всего, займу ее не больше чем на час.

Мишель кивнула и снова заговорила в трубку:

— Жизель? Привет, это Мишель… Устала, говоришь? Что ж, в эти дни мы все устаем. Но послушай, у меня для тебя есть кое-что особенное. Сейчас рядом со мной сидит известная американская журналистка, дама из Парижа. Ее зовут Лиз Финч, и она только что приехала в Лурд. Мисс Финч не хочет участвовать в наших обычных пресс-турах и предпочитает индивидуальную экскурсию. Она желает посетить исторические места, грот и все такое. Вся надежда на тебя. Сможешь помочь? — Последовала короткая пауза.— Сто пятьдесят франков в час.— Снова пауза.— Спасибо, Жизель, я ей скажу.

Мишель повесила трубку и подняла глаза на Лиз.

— Считайте, что вам крупно повезло, мисс Финч. Жизель попросила, чтобы вы ждали ее прямо здесь. Она заедет за вами через пятнадцать минут.

— Вот это здорово!

— Рада, что смогла помочь вам. А чтобы скоротать время, можете пока посмотреть, как мы подготовились к наплыву журналистов, который начнется завтра. Мы обустроили большой зал, где они смогут работать, поставили там разнообразное оборудование: столы, электрические пишущие машинки, целую батарею телефонов для междугородних и международных переговоров, позаботились о прохладительных напитках. Вы можете пользоваться всем этим в любой момент, если, конечно, найдете свободное место.

— Спасибо, я загляну туда завтра. А пока мне хотелось бы сконцентрировать внимание на другом: узнать все, что только можно, о Бернадетте и Лурде. Я надеюсь, что ваша подруга…

— Мадемуазель Жизель Дюпре.

— Надеюсь, она сумеет помочь мне.

Мишель ободряюще улыбнулась.

— Обещаю, мисс Финч, она расскажет вам даже больше, чем вам может понадобиться.

* * *

Первый этап пешего экскурсионного маршрута по Лурду привел их к «карцеру» — так назвала Жизель лачугу, в которой прозябала в нищете семья Субиру, когда Бернадетте было четырнадцать лет и ей впервые явилась Дева Мария в гроте Массабьель.

Они шли большими шагами, и Лиз не сводила глаз с молодой экскурсоводши. Она делала вид, что внимательно слушает, но на самом деле изучала девушку. Когда двадцать минут назад Мишель познакомила их в своем кабинете, Жизель сразу не понравилась американке, поскольку напомнила ей Маргарет Ламарш, ее главного конкурента в борьбе за место под солнцем. Девушка была на редкость хороша собой и сексуальна — классический образчик французской красоты, воздушной и чувственной, той самой, которой щеголяла Маргарет. Рядом с ней Лиз мгновенно почувствовала себя нелепой и безобразной. Она уже не могла думать ни о чем другом, кроме как о своих курчавых волосах морковного цвета, обвисших грудях, крючковатом носе, тонких губах, срезанном подбородке, толстой заднице и кривых ногах. Она обрела еще одного врага в мире женской конкуренции.

Однако теперь, идя рядом с Жизелью, изучая ее, слушая, как она говорит, Лиз видела, что девушка ничем не похожа на Маргарет, если не считать захватывающую дух красоту. Маргарет была надменной интриганкой, а Жизель, шагавшая рядом с Лиз, производила впечатление совершенно иного человека. Она ничем не походила на типичную французскую фотомодель, скорее напоминала типичного французского уличного мальчишку, эдакого Гавроша.

Жизель была невысокого роста, примерно метр пятьдесят семь, с забранными в конский хвост шелковистыми волосами цвета спелой пшеницы, открытым серьезным лицом и маленьким носиком, на кончике которого угнездились солнцезащитные очки в форме двух сердечек. Поверх оправы на мир смотрели большие серо-зеленые глаза, а чуть ниже располагался чувственный рот с полными губами. Бюстгальтер телесного цвета под белой блузкой не мог скрыть полные, крепкие груди с твердыми сосками, проступающими сквозь оба слоя материи. В своей плиссированной белой юбке она напоминала пышущую здоровьем загорелую девочку-подростка. Лиз предположила, что ей должно быть около двадцати пяти лет.

Шагая по узким улицам, Жизель, не умолкая, тараторила, выдавая раз и навсегда заученный текст, который она повторяла изо дня в день, водя экскурсии по этим же местам. Иногда для пущего эффекта она понижала голос, иногда переходила чуть ли не на декламацию. Для француженки ее английский был чрезвычайно хорош. Это скорее был даже не английский, а «американский» язык, на котором обычно говорят выходцы с Манхэттена. Когда навстречу попадались ее знакомые, Жизель приветствовала их не только на французском, но также на вполне сносном испанском и немецком языках. Лиз начала проникаться теплым чувством к своей сопровождающей и стала слушать ее гораздо внимательнее. «Бедная девочка! — подумала Лиз.— С такой красотой, с таким умом — и торчит в провинциальном городишке!»

— Итак,— продолжала рассказывать Жизель,— как вы уже, наверное, поняли, отец Бернадетты, Франсуа Субиру, был вечным неудачником. Он был мрачным, замкнутым, сильно пьющим и вообще никчемным человеком. В тридцать пять лет он женился на Луизе, милой и кроткой девушке семнадцати лет от роду, и примерно через год у них родился первый ребенок. Это и была Бернадетта. Они жили в Боли, возле собственной мельницы, где Франсуа молол пшеницу своих соседей. Но он очень быстро разорился, поскольку тратил больше, чем зарабатывал, и не имел предпринимательской жилки. Потом он работал поденщиком, взял кредит на покупку новой мельницы, купил ее, однако через год опять обанкротился и потерял все. После Бернадетты жена родила ему еще восемь детей, но выжили только четверо: Туанетта, Жан Мари, Юстин и Бернар Пьер. Когда семья Субиру оказалась в полной нищете, их родственник-кредитор бросил их всех в долговую яму. То место, в котором они оказались, один из современников назвал «грязной, вонючей норой». Это действительно была землянка размером четыре с половиной на четыре метра, сырая и воняющая навозом. Жуткое место! Впрочем, через несколько минут вы сами его увидите.

— И там жила Бернадетта? — спросила Лиз.— Как же она такое вынесла?

— Да, жизнь у нее и впрямь была не сахар,— ответила Жизель.— Бернадетта была маленькой, очень милой девочкой, веселой и сообразительной. Французского языка она почти не знала и говорила в основном на местном диалекте. Она была хрупкой, болезненной, мучилась астмой и страдала от недоедания. Чтобы помочь семье, она работала подавальщицей в закусочной, которую держала ее тетка. И еще девочка часто ходила на протекавшую неподалеку реку Гав-де-По. Там она собирала прибитый к берегу плавник, кости, обрезки металла и продавала все это за гроши на местном рынке.

Они свернули на узенькую улочку. Дома здесь не ремонтировались целую вечность, со стен осыпалась древняя штукатурка, и все вокруг кричало об упадке и запустении.

— Вот мы и пришли,— сказала Жизель.— Улица Пети-Фоссе, а прямо перед нами — сам «карцер», дом под номером пятнадцать. Давайте войдем внутрь.

Когда они входили в подъезд, Жизель сообщила Лиз, что комната, в которой ютились все шестеро членов семьи Субиру, находилась в задней части дома, в конце длинного коридора, откуда постоянно неслись вопли, ругань, детский плач и жалобы людей на свою горькую долю. Женщины прошли темным коридором, который оканчивался низким дверным проемом, и, остановившись на пороге, увидели группу паломников из Англии. Выстроившись полукругом и склонив головы, они нараспев читали молитву: «Славься, Дева милосердная, посланница Небес». Вскоре они закончили и удалились, после чего Жизель жестом предложила Лиз войти внутрь.

В комнате не было ничего, кроме двух грубо сколоченных деревянных лавок да нескольких поленьев, сложенных у закопченного очага. Над каминной полкой висело старинное распятие темно-коричневого цвета.

Лиз, не веря своим глазам, покачала головой.

— И в этой норе жили шесть человек?

— Да,— кивнула Жизель.— Но вспомните: именно отсюда одиннадцатого февраля тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года Бернадетта вышла, чтобы собрать хворост, которому в каком-то смысле было суждено возжечь звезду Лурда для всего остального мира.— Жизель обвела комнату рукой. — Ну, и что вы обо всем этом думаете?

Лиз взглянула на обвалившуюся штукатурку, под которой обнажились сложенные из необработанного камня стены.

— Я думаю, что городские власти и церковь очень плохо справляются со своими обязанностями, которые заключаются в том, чтобы сохранить в достойном виде место, где жила девочка, сделавшая этот город всемирно известным и процветающим. Не пойму, чем можно объяснить такое небрежение!

Судя по реакции Жизели, подобная мысль никогда не приходила ей в голову. Наверное, она слишком часто бывала здесь и воспринимала убогий вид этого места как нечто само собой разумеющееся.

— Возможно, вы и правы, мисс Финч,— пробормотала она.

— Ладно, пойдемте отсюда,— сказала Лиз.

Вновь оказавшись на улице, Жизель заявила тоном профессионального гида:

— Теперь мы отправимся к мельнице Лакаде, потом к мельнице Боли, где родилась Бернадетта, а после этого — в приют Христианских сестер, где Бернадетта получила начальное образование, и…

— Нет,— перебила ее Лиз,— мне вся эта блошиная возня не нужна. Пусть этим любуются обычные экскурсанты. Я — журналист, а места, которые вы перечислили, не дадут мне никакой полезной информации. Я хочу сразу перейти к главному блюду.

Глаза Жизели удивленно расширились.

— К главному блюду? — спросила она.— Что вы имеете в виду?

— Грот. Я хочу окунуться в атмосферу грота Массабьель.

Жизель была немного сбита с толку тем, что привычный для нее порядок экскурсионного маршрута оказался нарушенным, однако быстро взяла себя в руки.

— Что ж,— согласилась она,— как вам будет угодно. Но по дороге мы все равно пройдем мимо мельницы Боли. Она совсем рядом. Это второй по значимости пункт экскурсионной программы по местам, связанным с именем Бернадетты Субиру. А прямо оттуда пойдем к гроту.

— Это далеко?

— Нет, совсем близко. Сами увидите.

Они продолжили свой путь и уже через несколько минут оказались перед каменным сооружением, на фасаде которого красовались каменные буквы чуть ли не в полметра высотой: «MAISON ou est-nee Ste BERNADETTE/MOULIN DE BOLY»[18].

— Ну и что это такое? — осведомилась Лиз, разглядывая трехэтажное здание, стоявшее на углу бульвара.— Здесь жили ее родители?

— Да, именно в то время, когда родилась Бернадетта.

— Ладно, давайте заглянем туда, но только ненадолго,— великодушно согласилась Лиз и вошла внутрь.

Жизель последовала за ней.

Еще с порога Лиз увидела впереди дверной проем и деревянную лестницу. Дверь вела в сувенирную лавку. Американка заглянула внутрь, и Жизель поспешила пояснить:

— В помещении, которое занимает сейчас этот магазинчик, во времена Бернадетты располагались кухня и спальня. Давайте пройдем наверх и посмотрим, где спала Бернадетта.— Поднимаясь по лестнице, она добавила: — Лестница сохранилась с тех времен.

Судя по виду обшарпанных скрипучих ступеней, это было истинной правдой.

Поднявшись по лестнице, женщины оказались в спальне — небольшой, но достаточно просторной комнате.

— Не так уж плохо,— прокомментировала Лиз.

— Не так уж и хорошо,— откликнулась Жизель.

— По крайней мере, лачугой это не назовешь. В Вашингтоне и в Париже я бывала в гостях у семей, которые обитали в гораздо более убогих жилищах.

— Не позволяйте себя одурачить,— предупредила Жизель.— Здесь все было отремонтировано и обновлено специально для туристов.

Лиз оглядела обстановку комнаты. В треснувшей стеклянной витрине находилась застеленная синим клетчатым покрывалом широкая кровать Бернадетты. На стене, испещренной разного рода надписями, висели три взятых в рамочки и выцветших от времени дагеротипа — самой Бернадетты, ее отца и матери. У дальней стены примостились старинные напольные часы и комод с зеркалом, на котором стояли дешевые статуэтки Девы Марии, защищенные от посягательств падких до сувениров туристов простой металлической сеткой.

— Что это? — фыркнула Лиз.— Комната как комната! Как из этого состряпать статью? Мне нужна информация, какая-нибудь зацепка, что-нибудь вкусненькое!

Спустившись по лестнице и вновь оказавшись на бульваре Грота, они еще некоторое время шагали вперед, затем остановились.

— Ну вот и пришли,— сообщила Жизель, указывая на серые ворота из грубо обработанного металла, расположенные на дальнем конце моста, перекинутого через реку.— Там начинается Domain de la Grotte[19], территория святилища. Она занимает сорок семь акров. Пока мы будем идти к гроту, вы сумеете лучше рассмотреть окрестности.

Оглядываясь по сторонам, Лиз видела обширное пространство, которое можно было бы сравнить с футбольным полем, разве что оно было овальной формы.

— Хорошо, пошли,— пожав плечами, согласилась она.

Перейдя через мост, они направились к воротам и, войдя внутрь, оказались на месте, которое с первого взгляда показалось Лиз широким плацем для парадов.

— Мы только что прошли через ворота Святого Михаила на территорию святилища,— продолжала рассказывать Жизель,— а эта площадь ведет к трем стоящим в дальней ее части церквям. Самая высокая, с двумя колокольнями и восьмигранным шпилем, называется храмом Непорочного зачатия или, по-другому, Верхней базиликой. Ниже ее находится Подземная часовня, а еще ниже — базилика Четок. Первой была сооружена Подземная часовня, следом за ней — Верхняя базилика, но потом церковники поняли, что эти культовые объекты не смогут вместить всех паломников, желающих поклониться святым местам, и построили базилику Четок с ее пятнадцатью часовнями, способными вместить около двух тысяч верующих. Чудесный грот расположен справа от Верхней базилики, отсюда его не видно.

Лиз Финч ухватилась за спинку чугунной скамейки.

— Я должна присесть хотя бы на пару минут,— задыхаясь, сказала она.— Меня уже ноги не держат.

Усевшись, она испустила вздох облегчения и скинула с ног коричневые туфли без каблуков. Затем обвела рукой окрестности и спросила:

— Вы назвали это территорией святилища. Что вы имели в виду?

Жизель присела рядом.

— Ну, это… Прежде чем начать рассказ, я хотела бы кое-что пояснить вам. Вы должны понять, что означает для нас этот грот. Дело в том, что без него не было бы вообще ничего. — Она посмотрела на Лиз широко раскрытыми глазами.— Вы понимаете, почему гроту придается такое огромное значение?

— Разумеется,— протянула Лиз.— Ведь именно здесь Бернадетте являлась Богородица, причем не один раз, и к тому же сообщила ей три тайны. Я права?

— Вы правы, мисс Финч, но, чтобы понять все в полной мере, вы должны узнать кое-что еще. В период между одиннадцатым февраля и шестнадцатым июля тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года Богоматерь являлась Бернадетте восемнадцать раз.

— Я знаю,— кивнула Лиз.— На пресс-конференции в Париже об этом говорили, а потом я провела еще и собственное расследование.

— Вам нужно узнать как можно больше об этих чудесных явлениях, потому что в них-то все и дело.

Изнемогая от жары, Лиз снова глубоко вздохнула:

— Что ж, если вы настаиваете… Но только не надо описывать все восемнадцать случаев. На такой жаре я этого не вынесу!

— Нет-нет, не волнуйтесь, я не стану вдаваться во все детали. Я лишь подробно расскажу о самом первом случае.

Лиз нашла в сумочке носовой платок и обтерла вспотевший лоб.

— Договорились,— сказала она.— Только о первом случае, а потом сообщите мне самые важные факты, которые я могла бы использовать для статьи. Я вас слушаю.

Жизель Дюпре уселась поудобнее. Она вновь ощутила себя в привычной роли экскурсовода.

— Ранним утром одиннадцатого февраля тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, в четверг, Бернадетта, ее младшая сестра Туанетта и одна из школьных подружек сестры, Жанна, отправились на берег Гав-де-По, реки, протекающей по границе города. Они собирали плавник и все остальное, что река выбрасывает на берег и что может пригодиться в хозяйстве. Поскольку утро выдалось холодным, а Бернадетта отличалась слабым здоровьем, ее мать настояла на том, чтобы девочка кроме платья и сабо надела капулет — что-то вроде плаща с капюшоном — и теплые чулки. Как вы помните, Бернадетте тогда было четырнадцать лет, она была хоть и необразованной, но очень смышленой. Девочки прошли мимо мельницы Сави и направились вдоль берега широкого ручья к Гав-де-По, туда, где два потока сливаются в один рядом с большой пещерой, или гротом, под названием Массабьель. Младшие девочки быстро перешли вброд холодный ручей, позвали Бернадетту и принялись искать на речном берегу куски дерева. Бернадетта собралась последовать их примеру, но задержалась, чтобы снять обувь и чулки. Она прислонилась к большому валуну, и тут произошло что-то необычное, то, чему было суждено изменить весь мир.

Жизель сделала драматичную паузу.

— Это было очень необычно,— добавила она.

— Ну, и что же это было? — поторопила ее Лиз.

— Я буду рассказывать об этом словами самой Бернадетты. Я запомнила их наизусть. Итак, она говорила:

«Едва я успела снять первый чулок, как вдруг услышала какой-то шум, напоминающий дуновение ветра. Однако, повернувшись к лугу, я увидела, что кроны деревьев не шевелятся. Только слегка колыхались ветки деревьев и кустов ежевики возле грота.

Я ступила в воду и тут же услышала еще один звук где-то впереди себя. Я испугалась и остановилась, боясь произнести хоть слово. Подняв голову, я увидела, что ветви и кусты у входа в грот качаются взад и вперед, хотя остальные стояли неподвижно.

Сразу после этого из входа в пещеру выплыло золотистое облако, а следом за ним появилась дама в белом, молодая и необыкновенно красивая, примерно такого же роста, как я, и приветствовала меня кивком головы. Затем она немного развела руки в стороны, как на изображении Пресвятой Девы Марии. На ее правой руке висели четки.

От испуга я отшатнулась назад. Мне хотелось позвать сестру и ее подругу, но не хватало смелости. Я снова и снова протирала глаза, мне казалось, что я вижу сон.

Дама смотрела на меня очень добрыми глазами, улыбалась и, кажется, хотела, чтобы я приблизилась. Но я не могла, потому что все еще боялась. Это был не такой страх, какой я чувствовала прежде. Я как будто утратила способность двигаться, и мне казалось, что я могу стоять так вечно.

А затем мне пришло в голову помолиться. Я вынула из кармана четки, которые всегда находились при мне, опустилась на колени и попыталась осенить себя крестным знамением, но не могла поднять руку.

Тем временем дама повернулась боком и перекрестилась, словно тоже собралась молиться. В ее руке были зажаты четки с крупными бусинами. Я сделала еще одну попытку перекреститься, и на сей раз мне это удалось. Я больше не боялась и стала молиться.

Дама тоже перебирала бусины четок, но губы ее не двигались. На ней было белое платье до самой земли, из-под него виднелись лишь кончики пальцев ее ног. Платье было забрано белым шнуром под самой шеей. Голова дамы была покрыта длинным белоснежным покрывалом, которое тоже опускалось до земли. На каждой из ее ног я увидела по желтой розе, платье было перепоясано синим поясом, концы которого свисали до колен. Цепочка четок была золотой, а сами зерна — большими и белыми. Дама была молодой, живой, и ее окружал свет.

После того как я закончила молиться, дама улыбнулась мне и склонила голову. Затем она удалилась в глубь пещеры, а вместе с ней исчезло и золотистое облако».

— Вот как рассказывала Бернадетта о первом явлении Девы Марии, вот как все начиналось,— закончила Жизель и умолкла.

Молчала и Лиз. Наконец она нарушила тишину:

— И вы хотите сказать, что все тут же поверили этой галлюцинации?

— Поначалу никто не поверил,— просто ответила Жизель.— Более того, Бернадетта вообще хотела оставить эту историю при себе, но ее сестра, после того как девочки вернулись домой, все рассказала матери. Мать даже отшлепала Бернадетту за то, что та рассказывает такие нелепые, на ее взгляд, выдумки. После этого ее высмеял их приходской священник, отец Пейрамаль, а глава местной полиции Жакоме даже назвал Бернадетту лгуньей.

— Но она все равно продолжала ходить в грот и увидела Пресвятую Деву еще семнадцать раз?

Жизель с серьезным видом кивнула:

— В общей сложности это произошло восемнадцать раз. Хотите, чтобы я рассказала вам основные факты?

— Да, но только основные и самые интересные.

— Через три дня Бернадетта снова отправилась в грот, впала в состояние восторженного транса и снова увидела Деву Марию. Через четыре дня после этого Бернадетта увидела Богородицу в третий раз и говорила с ней. Дева Мария попросила девочку, чтобы та приходила в пещеру регулярно на протяжении следующих двух недель. А еще она сказала Бернадетте: «Я не обещаю сделать тебя счастливой в этой жизни, но в следующей — непременно».— Жизель сделала паузу.— Несмотря на сопротивление окружающих, Бернадетта выполнила просьбу Богоматери и по-прежнему приходила в грот и молилась там, а горожане, заинтригованные настойчивостью и искренней верой девочки, стали ходить в пещеру вместе с ней, чтобы посмотреть на нее.

— И Бернадетта по-прежнему виделась с Девой Марией?

— Да. На седьмой раз Дева открыла Бернадетте последнюю из своих тайн, суть которой состояла в том, что она вновь появится здесь в этом году. В тринадцатый раз она сказала девочке две вещи: «Иди и скажи священникам, что в этом месте надо построить часовню. Я хочу, чтобы туда приходили процессии народа». Согласно документальным свидетельствам, в то утро здесь присутствовали тысяча шестьсот пятьдесят человек.

— Они видели и слышали то же самое, что видела и слышала Бернадетта?

— Нет, конечно,— ответила Жизель.— Пресвятая Дева была видима только для Бернадетты, только Бернадетта могла слышать ее слова.

— Ну, знаете ли!

Не обращая внимания на нескрываемый сарказм клиентки, Жизель торопливо продолжила свою историю:

— Самой важной их встречей стала шестнадцатая, которая произошла в пять часов утра. Дева Мария уже ждала девочку в гроте. Как рассказывала потом Бернадетта, дама в белом сложила руки на груди, воздела очи к небесам и произнесла: «Я есмь Непорочное зачатие». Малолетней Бернадетте вряд ли было известно, что такое зачатие вообще и непорочное в частности, и это придало ее рассказу достоверность. Отец Пейрамаль, до того скептически относившийся к рассказам дочери разорившегося мельника о ее видениях, вдруг раз и навсегда поверил в правдивость ее слов, придя к выводу, что это подлинное чудо. Седьмого апреля Богоматерь вновь явилась Бернадетте, а затем был долгий перерыв — до шестнадцатого июля. В тот день Бернадетта услышала внутренний голос, призывавший ее явиться в грот, и увидела Пресвятую Деву в последний раз.

— Значит, после того как дама сообщила девчонке, что она — Непорочное зачатие, все вдруг в это уверовали?

— Дело не только в словах,— ответила Жизель.— Среди множества людей, ставших свидетелями семнадцатого явления, находился один убежденный скептик, ученый, доктор Пьер Ромен Дозу. Он видел, как пламя свечи, которую Бернадетта держала в руке, лизало ее пальцы, но впоследствии на ее коже не обнаружилось никаких следов ожога. А затем последовали случаи чудесных исцелений. И кроме того, огромную роль сыграли искренность и безоговорочная вера Бернадетты. Полицейский комиссар пытался загнать ее в угол, поймать на каких-то противоречиях, расставлял ей силки, стремился доказать, что девочка придумала все это лишь с целью обогатиться, но у него ничего не вышло. Бернадетта ни разу не взяла ни у кого ни единого су. Она говорила чистосердечно, безыскусно, не играя на публику. Впоследствии она вообще удалилась от мира, стала отшельницей, а спустя восемь лет приняла постриг. Но так или иначе, через пять дней после последнего явления Пресвятой Девы епископ Тарбский и Лурдский создал специальную комиссию для изучения этого феномена. Менее чем через четыре года он заявил, что вполне убежден, и подтвердил, что Бернадетте действительно являлась Пресвятая Дева.

— Вряд ли все было так просто,— заявила Лиз.— Каким образом мы пришли от маленькой милой девочки Бернадетты к… ко всему этому?

Жизель задумчиво нахмурила лоб.

— Объяснять со всеми подробностями было бы слишком долго. Пожалуй, я расскажу вам только о главных событиях, произошедших после того, как видения Бернадетты получили официальное признание. Выполняя волю Богородицы, лурдский кюре, аббат Пейрамаль, затеял строительство церкви над святым местом, но епископ Тарбский решил, что значение и масштабы происходящего слишком грандиозны для второразрядного местного священника, к тому же ничего не смыслившего в финансовых вопросах. Так что этот район был передан в руки группы католических монахов из братства Гарезона, суровых и практичных людей. Позже их стали называть братством Непорочного зачатия. Эти священники под руководством отца Пьера Реми Санпе, служившего до этого секретарем епископа Тарбского, принялись за работу. Первым делом они выкупили землю и обустроили эту территорию, сделав что-то вроде огромного парка, который впоследствии стал частью святилища Лурдской Богоматери. Потом они закончили сооружение Верхней базилики и собрали деньги на строительство базилики Четок. Наконец через два года после того, как состоялось первое массовое паломничество в Лурд и десять тысяч пилигримов посетили грот, железнодорожная компания при поддержке духовенства решила изменить маршрут следования своих поездов и проложила пути через Лурд. Через семь лет сюда приехали первые группы паломников из-за границы — из Бельгии и Канады, и после этого Лурд стал принадлежать всему миру. Ежегодно сюда съезжается более пяти миллионов паломников и туристов.

Жизель Дюпре поднялась со скамейки, одернула платье и сказала:

— Теперь, я думаю, вы готовы взглянуть на грот.

Лиз еще раз вытерла лоб платком и тоже встала.

— Ну что ж, грот так грот.

Когда они шли по казавшейся нескончаемой территории святилища, Жизель указала на несколько офисных зданий возле начала крутого подъема к Верхней базилике:

— Здесь вы видите так называемый центр гостеприимства, обеспечивающий прием и размещение приезжающих, в первую очередь, конечно, паломников. Дальше расположен центр бранкардьеров — волонтеров, которые съезжаются сюда для того, чтобы катать тысячи инвалидных колясок и помогать десяткам тысяч находящихся в тяжелом состоянии инвалидов, ежегодно заполоняющих Лурд. Справа от нас находится Медицинское бюро, которое также называется «бюро регистрации исцелений». Здесь работают врачи различных вероисповеданий и даже атеисты. Они проверяют каждый факт исцеления по самым строгим критериям и удостоверяют случаи чудесных выздоровлений. Вот это — больница, а вон там, на другом берегу реки,— вторая.

Жизель заметила, что Лиз вытаскивает из сумки пачку сигарет, и строго предупредила:

— Извините, мисс Финч, но курение на территории святилища запрещено.

— Могли бы и не заметить,— вполголоса сказала Лиз, но сигареты спрятала.

— И вот мы у подножия Верхней базилики, — сообщила Жизель.— Какой вид! Мы можем подняться туда по любой из этих дорожек и войти внутрь.

— Нет уж, спасибо! — проворчала Лиз.

— Вы уверены, что не хотите? Внутри такая красота: неф, а вокруг повсюду серебряные горельефы с изречениями Пресвятой Девы, услышанными Бернадеттой. Например: «Покайтесь! Возносите молитвы за грешников! Омойтесь в источнике, испейте из него! Я есмь Непорочное зачатие!»

Лиз затрясла головой:

— Хватит, Жизель! Достаточно этого экскурсионного словоблудия! Покажите мне грот, и закончим на этом.

Жизель вздохнула с несчастным видом.

— Грот… Что ж, хорошо. Он находится прямо за углом базилики. Нам нужно лишь пройти через те ворота.

На ноющих от усталости ногах Лиз потащилась за своим гидом мимо гигантских соборов. Они миновали длинную вереницу теток, торгующих церковными свечами, и приблизились к плотной группе возносящих молитвы людей — стоящих, сидящих на скамьях, коленопреклоненных. Многие были калеками и находились в креслах-каталках. Все они смотрели на что-то, что располагалось слева.

Лиз полуобернулась и увидела грот. Грот Массабьель. Обычную тёмно-серую пещеру, по прихоти матери-природы расположенную в склоне горы, со входом, окруженным зарослями ежевики и деревьями.

Лиз не знала, чего она ожидала, однако увиденное разочаровало ее. Такие декорации не подходили для главного в мире чуда. Но, подавив в себе раздражение, она осмотрелась внимательнее. В нише над входом в пещеру стояла статуя Девы Марии — самая обычная, ничем не отличающаяся от всех остальных, какие Лиз когда-либо приходилось видеть. Ниже статуи располагалась восьмиярусная полка с сотней, если не больше, горящих церковных свечек.

— Эта статуя была сделана скульптором из Лиона в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году, но Бернадетте она не понравилась,— пояснила Жизель.

— Без шуток?

— Бернадетта всегда была очень прямолинейной. Если вы посмотрите по сторонам, то увидите множество костылей, брошенных паломниками, нашедшими здесь исцеление. Не хотите осмотреть саму пещеру? — спросила Жизель, указывая на вереницу людей, заходящих в грот.

— Почему бы и нет? — согласилась Лиз.

Женщины пристроились в конец очереди и, медленно двигаясь, вскоре оказались между мраморной алтарной плитой и стеной грота. Лиз видела, что многие люди из очереди склонялись и целовали стену.

— На самом деле,— рассказывала Жизель,— существует три входа в этот грот, хотя кажется, что здесь только один.

Когда они проходили мимо алтаря, француженка указала на запертую решетку, за которой виднелся серебристый поток воды, закрытый стеклянной панелью.

— Святой целебный источник,— объяснила она.— В тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году здесь была одна только грязь, но после девятого явления Пресвятой Девы Бернадетта рассказала: «"Пейте и купайтесь в нем!" — сказала мне прекрасная дама. Я подумала, что она имеет в виду реку, и пошла к Гав-де-По. Но дама сказала, что я иду не туда, и указала вот на это место. Я нашла там немного воды, которая напоминала скорее грязную лужицу. Воды было совсем мало, не более пригоршни. Тогда я стала копать в этом месте, и воды прибавилось. А вскоре в этом месте забил чудотворный источник».

Жизель и Лиз вышли из грота и вновь оказались под лучами палящего солнца. Жизель указала на грубую стену, оставшуюся за их спинами, на которую Лиз не обратила внимания, когда они направлялись в пещеру. Из нее торчало множество обычных с виду водопроводных кранов, и паломники наполняли водой пустые пластиковые бутылки.

— Вода из чудотворного источника, открытого Бернадеттой в соответствии с волей Богородицы, теперь поступает в эти краны. А вон там, чуть дальше, расположены семнадцать купелей — шесть женских и одиннадцать мужских,— в которых паломники совершают омовения. Дважды в день купели осушаются и после проведения соответствующей санитарной обработки вновь наполняются. Большинство исцелившихся обязаны своим выздоровлением тем, что пили чудотворную воду, погружались в нее и, естественно, возносили молитвы в гроте. Хотите поближе рассмотреть краны и купели?

— Я хочу только одного,— проворчала Лиз,— где-нибудь присесть и отдохнуть. У меня уже ноги отваливаются. Есть тут поблизости какое-нибудь кафе?

— Конечно! Позади базилики находится пандус, по которому можно выйти на бульвар Грота, а там есть замечательное кафе «Ле Руаяль», где вы сможете отдохнуть и перекусить.

— Так чего же мы ждем? — оживилась Лиз.— Пошли скорее! Кстати, надеюсь, у вас есть время, чтобы посидеть со мной? Выпьем кофе, съедим мороженое. Ну как, согласны?

— Благодарю за приглашение,— улыбнулась Жизель,— и с удовольствием принимаю его.

Хрипло дыша, словно выброшенная на берег морская корова, Лиз двинулась следом за своей молодой спутницей по направлению к бульвару Грота. Дождавшись, пока зажжется зеленый свет для пешеходов, они перешли улицу и устремились к видневшемуся на углу кафе под открытым небом. Лиз доплелась до первого свободного столика и без сил рухнула на пластмассовый стул. Почти сразу же возле нее, словно из воздуха, материализовался тощий официант в черной жилетке, надетой поверх белоснежной рубашки.

— Минералку «Эвиан» и мороженое с наполнителем,— прохрипела Лиз по-английски, забыв от усталости о том, что находится во Франции.

— Glace vanille pour deux[20],— перевела официанту Жизель и добавила, тоже перейдя на английский: — И бутылочку «Эвиан».

Когда официант удалился, Лиз обеспокоенно обвела взглядом помещение кафе, его посетителей и полезла в сумочку за пачкой сигарет.

— Мы все еще находимся на территории этого вашего святилища или здесь уже можно курить? — спросила она.

— Да, вы можете курить,— ответила Жизель.

Сунув в рот сигарету, прикурив, затянувшись и выпустив густое облако табачного дыма, Лиз вновь воззрилась на своего экскурсовода.

— Знаете, Жизель, мне бы кое-что хотелось знать. Скажите, ведь на самом деле вы не верите в то, о чем рассказывали мне насчет Бернадетты и Девы Марии? Вы просто выдали мне все те байки, которыми потчуете туристов?

Прежде чем ответить, Жизель помедлила.

— Я выросла в семье убежденных католиков.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Какого ответа вы от меня ждете? Мы не понимаем многое из того, что происходит в мире. Возможно, чудеса существуют.

— А возможно, это всего лишь пропаганда и рекламные трюки.

— Не исключено,— согласилась Жизель.— Но вы, вероятно, не католичка и поэтому можете воспринимать все по-другому.

— Дело не в этом! — нетерпеливо возразила Лиз. — Черт, я и сама знаю, что в мире существуют вещи, которым нет объяснения! Я тоже читала Чарльза Форта!

Жизель подняла на нее удивленный взгляд:

— Кого?

— Неважно. Этот парень писал о феноменах, которые наука не в состоянии объяснить. Но за всей этой чепухой про Бернадетту кроется нечто большее. Девчонка, наверное, была чокнутой. Неужели вы действительно верите, будто Дева Мария и впрямь пообещала ей вернуться на следующей неделе?

Жизель заколебалась.

— Я… я не знаю. Наверное, в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году все это действительно казалось более правдоподобным, нежели сегодня. Нынешний мир более рационален и прагматичен, в нем остается все меньше места для мистицизма и чудес.

— А вот я и мысли не допускаю о том, что есть хотя бы малейший шанс второго пришествия Богоматери. Я уверена, что это обман, придуманный церковниками. Видно, дела у них шли не ахти как, вот они и решились на такое очковтирательство.

— Очковтирательство? — озадаченно повторила француженка.— А-а, вы имеете в виду что-то, что вводит в заблуждение? — Она улыбнулась.— Тем не менее это заставило вас приехать сюда. Почему вы здесь?

— Это моя работа. Я должна зарабатывать на жизнь, и приходится выполнять все указания шефа, даже если они кажутся мне идиотскими. Что касается Лурда, то он решил, что ожидаемое здесь событие привлечет интерес миллионов доверчивых простаков по всему миру. Да, я сюда приехала. Но вот почему вы здесь, Жизель?

Прежде чем Жизель успела ответить, к их столику подошел официант с подносом, на котором стояли две вазочки с мороженым и бутылочка минералки «Эвиан». Разместив все это на столе, он поставил рядом с каждой из женщин по бокалу и положил салфетки. Стоило официанту отойти, как Лиз торопливо наполнила бокал и жадно выпила воду, а затем принялась за мороженое.

— Я повторяю свой вопрос,— проговорила она.— Почему вы здесь?

— Я здесь родилась,— просто ответила Жизель.— Я здесь живу и работаю. В конце концов, мне нравится Лурд, и я не нуждаюсь в каком-либо «очковтирательстве», как вы выразились, чтобы испытывать интерес к этому городу.

— Я задала свой вопрос, поскольку считаю, что вы слишком хороши для подобной дыры. К тому же вы великолепно говорите по-английски. Кстати, где вам удалось так здорово выучить язык? Наверняка не в этом захолустном городишке с его провинциальными школами.

— Я не сказала, что провела тут всю жизнь. Раньше я жила в Нью-Йорке,— с гордостью сообщила Жизель.— Работала в Организации Объединенных Наций.

Лиз даже не попыталась скрыть охватившее ее удивление:

— Правда?

— Чистая правда.

— В ООН? Что вы там делали?

От внимания Лиз не укрылось, что поначалу Жизель не хотелось отвечать на этот вопрос, но затем она тряхнула волосами и все же сказала:

— Когда Шарля Сарра назначили представителем Франции при ООН, он нанял меня в качестве своего личного секретаря.

— Сарра…— проговорила Лиз, напрягая память.— Это ведь бывший министр культуры? Но с какой стати ему нанимать, вы уж меня извините, провинциальную девушку для работы, которая требует высокой квалификации?

— Как вы можете догадаться, я была не единственным его секретарем. У него их было несколько. Что касается меня, я занималась его личными делами.

— И все же…

— Могу рассказать вам, как это произошло,— торопливо продолжила Жизель.— Сарра и его супруга — ревностные католики, по крайней мере она, и, естественно, они приезжали в Лурд. Это было три года назад. Случилось так, что их экскурсоводом оказалась я. Моя расторопность и знание английского языка, которое я почерпнула из общения с британскими и американскими туристами, произвели на Сарра известное впечатление. Поэтому, когда он получил назначение в ООН и стал подбирать персонал, он вспомнил обо мне и пригласил к себе. Я была просто потрясена!

— Могу себе представить,— кивнула Лиз.

— Пройдя в Париже соответствующую подготовку, на которую ушло несколько недель, я отправилась в Нью-Йорк вместе с послом и другими сотрудниками.

От приятных воспоминаний глаза Жизель загорелись, и она тряхнула своим конским хвостом.

— Это было потрясающе! Работа открыла передо мной новые горизонты, позволила увидеть мир. Я могла бы работать там всю жизнь, но через год Сарра сократил штат, и я получила расчет.

Лиз посмотрела на молодую красавицу оценивающим взглядом и поинтересовалась:

— А мадам Сарра на протяжении этого года также находилась в Нью-Йорке?

— Нет, дела заставляли ее оставаться в Париже. Она приехала в Нью-Йорк только на второй год командировки ее мужа.

— И после этого вас уволили? — уточнила Лиз.

— Ну-у…— беспомощно протянула Жизель.

— Вы не обязаны ничего объяснять,— успокоила ее Лиз,— я прекрасно понимаю, каковы могли быть мотивы вашего увольнения. На нескольких светских мероприятиях я встречала Сарра, видела его жену, а теперь вижу вас. Предполагаю, что либо вы спали с вашим боссом, либо мадам боялась, что это может произойти. Наверняка вместе с вами были уволены все его сотрудницы моложе тридцати лет и симпатичные. Можете не отвечать, в конце концов, это не так уж важно. В общем, после этого вы вернулись сюда, верно?

— Не сразу. Я приехала в Париж и оставалась там несколько недель. У меня появились амбиции, которых не было раньше. Мне хотелось вернуться в Организацию Объединенных Наций в качестве переводчика. Это прекрасная и очень хорошо оплачиваемая работа. Я слышала, что в Париже существуют курсы подготовки переводчиков для ООН — ISIT. В переводе на английский это расшифровывается как Высшие курсы переводчиков и синхронистов. Я навела справки. Обучение занимает три года, в течение которых я могла бы совершенствовать свой английский, а также изучать русский и немецкий языки. Отличные курсы, но очень дорогие: десять тысяч франков в год и, соответственно, тридцать тысяч за все обучение, плюс расходы на жилье и питание… Поэтому я решила вернуться в Лурд, работать как вол и откладывать каждый франк. Чтобы экономить, я даже живу со своими родителями. Так сказать, сижу у них на шее. У них квартира в Тарбе, не очень далеко от Лурда, и каждое утро мне приходится добираться до работы из соседнего города. Каждый день после обеда я отправляюсь домой, а рано утром снова еду в Лурд. Я твердо решила накопить достаточно денег, чтобы поступить на эти курсы. Закончив их и получив диплом, я смогу получить хорошую работу в ООН. Это все, чего я хочу. Кстати, посол Сарра обещал помочь мне.

Лиз Финч внимательно слушала собеседницу. Она уже покончила со своей порцией мороженого, а теперь пила воду и краем глаза смотрела на девушку-гида.

— Значит, у вас на уме только одно — скопить как можно больше денег? — спросила она.

— Да,— ответила Жизель,— но, к сожалению, на этой работе много не накопишь.

Лиз вытащила из пачки новую сигарету и прикурила от зажигалки.

— Возможно, вам стоит вообще бросить это занятие? — будничным тоном произнесла она.

— Что вы имеете в виду? — не поняла Жизель.

— Я хочу сказать, что существует множество других способов заработать необходимую вам сумму.

— Какие, например?

— Ну, скажем, вы можете использовать в качестве источника дохода меня,— стала объяснять Лиз.— Сама я не богата, но я работаю на богатое американское информационное агентство. АПИ, как известно, готово платить значительные суммы за возможность получить эксклюзивный новостной материал. Если бы нашелся человек, который помог бы мне раскопать в Лурде что-нибудь сенсационное, он бы прилично заработал. Он помог бы мне, АПИ и, следовательно, самому себе.

Жизель испытывала возбуждение, но вместе с тем была смущена.

— Сенсационное, говорите? — переспросила она.— Вы имеете в виду что-нибудь вроде нового явления в гроте Пресвятой Девы?

— Случись такое, это, конечно, стало бы колоссальной новостью, но, увы, не эксклюзивной, и поэтому о вознаграждении в таком случае речь бы не шла. Но я имела в виду совсем другое. Дева Мария не явится, так что об этом можете забыть.

— А если произойдет внезапный, не поддающийся объяснениям случай исцеления? Это станет сенсацией?

— Может стать, если первой об этом узнает Лиз Финч, но, во-первых, этого тоже не случится, а во-вторых, это не то, чего я бы хотела.

— А чего бы вы хотели? — осторожно осведомилась Жизель.

— Получить какой-нибудь ключ к разгадке того, что на самом деле происходит в Лурде, и разоблачить все это,— ответила Лиз.— Доказать, что Бернадетта была просто девочкой с богатой фантазией или вообще с приветом, что никаких явлений Богородицы никогда не было. Доказать, что грот и все остальные так называемые святыни Лурда, все случаи «чудесных» исцелений выдуманы и предназначены лишь для того, чтобы нагреть руки. Добыть неопровержимые доказательства того, что Бернадетта никогда не видела явлений, о которых рассказывала. Причем все это нужно сделать в ближайшие дни, до того как начнется Неделя Новоявления. Вот это действительно было бы сенсацией.

Жизель была потрясена и не пыталась скрывать этого.

— Но это же святотатство! — вскричала она.— Ведь Бернадетта — святая.

— Она перестанет ею быть после того, как мы раскрутим эту историю. Стоит нам распутать клубок, как прощай, Бернадетта, прощай, Лурд. Но для того чтобы поставить крест на сказочке про Бернадетту, понадобятся по-настоящему убедительные доказательства.

Жизель в ужасе затрясла головой:

— Нет-нет, это невозможно! Не может быть никаких доказательств против… против нее!

Лиз криво улыбнулась.

— Послушайте, Жизель, ваши попы любят говорить: если у тебя есть вера, на свете нет ничего невозможного. А я твердо верю в то, что вся история про Лурд — фальшивка от первого до последнего слова. Но, будучи реалистами, мы обязаны найти тому доказательства. Вам нужны деньги, чтобы поступить на парижские курсы переводчиков? Вам нужно много денег, и не когда-нибудь, а сейчас, верно? Вот и славно! Вы, как никто другой, знаете этот город и живущих здесь людей. Попытайтесь что-нибудь выведать, найдите для меня хоть какую-нибудь зацепку, хоть щепотку информации, что-нибудь, что поможет мне разоблачить обман, и можете считать, что вы уже поступили на Высшие курсы переводчиков и получили шикарную работу в Нью-Йорке.

— И что, только такая сенсация стоит денег? — слабым голосом спросила Жизель.

— Я не говорю, что только такая. Могут возникнуть и другие стоящие темы. Сами подумайте: в Лурд со всего света стекаются тысячи людей, а завтра, на Новоявление Девы Марии, их будет еще больше. Не исключено, что среди них окажутся люди известные, заслуживающие особого внимания, возможно, с ними будут происходить какие-то невероятные вещи. Тут тоже пахнет историей, которая может стоить больших денег. Однако помните: нам нужна именно сен-са-ция! — по слогам отчеканила Лиз.— Но поскольку я, черт побери, не знаю, кто именно сюда приедет и что тут будет происходить, я пока вижу только одну поистине грандиозную тему: разоблачение Бернадетты. Полагаю, необходимые доказательства все же должны существовать, и их стоит поискать. А вы как думаете, стоит попытаться?

Жизель кивнула и едва слышно ответила:

— Да, попытаться стоит. Я постараюсь найти для вас что-нибудь.

5

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14 АВГУСТА

Во второй половине воскресенья, первого дня, с которого начиналась так называемая Неделя Новоявления, в Лурд стали стекаться тысячи паломников и туристов со всех сторон света, из городов Европы и даже из таких далеких стран, как Индия и Япония, Канада и Соединенные Штаты. «Лурд излучает притяжение! — говорилось в одном из туристических путеводителей.— Это уникальное место, которое возрождает в душах христиан веру, дает больным надежду на исцеление от недугов, вселяет в сердца самые чистые упования».

Несмотря на жару и духоту, накрывшие маленький французский городок вязким маревом, на улицах было не протолкнуться от приезжих. В обычные годы Лурд посещало около пяти миллионов паломников и туристов, но в этом году поток визитеров обещал побить все рекорды. Ожидалось, что люди прибудут сюда на трех миллионах частных автомобилей, тридцати тысячах туристических автобусов, четырех тысячах частных самолетов и тысяче специальных поездов.

Все без исключения приезжающие сразу устремлялись к гроту. Одних влекла туда вера, других любопытство.

Но больше всего было таких, кого привела надежда.

* * *

Сквозь пыльное окно своего купе Аманда Спенсер видела локомотив и последний вагон поезда, который, делая плавный поворот, длинной змеей полз по каменистому ландшафту. Через полтора часа по радио объявили, что вскоре поезд прибудет в Лурд. Затем из громкоговорителя в очередной раз понеслись величавые звуки гимна города Лурда.

Из четырех пассажиров купе Аманда была единственной, кто бодрствовал, хотя после утомительного путешествия у нее болело все тело. Кен, сидевший в кресле рядом с ней, находился в благословенных объятиях сна, до сих пор пребывая под действием успокаивающих лекарств, которые он принял накануне вечером. Аманде казалось, что в последние дни он выглядел более изнуренным и усталым.

Тут же расположился доктор Макинтош, главный врач их группы паломников. Он негромко похрапывал с открывшимся во сне ртом и закрытыми глазами. Напротив него, скорчившись в своем кресле, спал преподобный Вудкорт, бессменный руководитель ежегодных паломнических туров в Лурд. Солнечные лучи прикоснулись к его лицу, и оно стало подрагивать. Вскоре он проснется.

Подобно Кену, доктор и святой отец находили путешествие вполне приятным, и только Аманда была до предела вымотана почти суточным переездом.

Ежегодный тур под традиционным водительством отца Вудкорта, называемый Паломничество Святого Духа, начался, как обычно, из Лондона, с вокзала Виктория. В Дувре, на берегу Дуврского пролива (называемого французами проливом Па-де-Кале), они погрузились на железнодорожный паром и, проделав чуть больше тридцати километров по воде, вскоре оказались в Булони. Там путешественники пересели на французский поезд, места в котором были забронированы заранее. Это продолжалось целую вечность. Их группа состояла из шестисот пятидесяти человек, в основном англичан и небольшого числа американцев, причем около сотни из них были инвалидами. Некоторые передвигались с помощью костылей, другие были прикованы к инвалидным коляскам, и от поезда к поезду их перевозили три кареты «скорой помощи».

Одна из самых долгих остановок была в Париже, где они оказались вчера вечером. Там Аманда предприняла еще одну попытку уговорить Кена проделать остаток пути на самолете, но он опять упрямо отказался, сказав, что намерен и дальше ехать поездом, вместе с остальными паломниками. А утром, после долгого ночного переезда, была еще одна остановка, в Бордо. Затем за окном поезда потянулись леса и луга. Без устали жующие коровы провожали поезд равнодушными взглядами. Благодаря этим пасторальным пейзажам, а также плотному завтраку настроение Аманды немного улучшилось. Ей хотелось только одного: поскорее выбраться из громыхающего поезда и отдохнуть в тиши и уюте хорошей гостиницы, пусть даже и в Лурде.

Когда поезд побежал вдоль берега реки, все находившиеся в купе словно почувствовали, что скоро конечная остановка, и стали просыпаться.

Кен выпрямился в кресле, потер глаза и обратился к Аманде:

— Хорошо поспал! Мы уже приехали?

— Почти,— ответила она.

Доктор Макинтош подался вперед, глядя на Кена.

— Ну-с, как самочувствие, молодой человек? — спросил он.

— Благодарю вас, прекрасно.

Отец Вудкорт посмотрел в окно на залитые солнцем холмы.

— Осталось совсем немного,— подтвердил он, а затем встал и потянулся.— Пройдусь-ка я по поезду, погляжу, как там дела у моих подопечных. А вы, мистер Клейтон, не хотите ли вместе с супругой составить мне компанию? Вам это может показаться интересным.

— Нет, спасибо,— отказалась Аманда,— что-то не хочется.

— Ая пойду,— заявил Кен, поднимаясь на ноги.— Мне бы хотелось поглядеть на наших спутников поближе.

— Кен, тебе нужно отдыхать! — пыталась возражать Аманда.

— Я же сказал, я прекрасно себя чувствую,— ответил Кен.

Доктор Макинтош тоже встал.

— Пожалуй, я тоже с вами пойду. Хочу поздороваться с некоторыми людьми и под этим предлогом узнать об их самочувствии.

— Тогда пошли,— подытожил отец Вудкорт и вышел из купе.

Кен и доктор Макинтош двинулись следом.

Когда за ними закрылась дверь купе, Аманда испытала облегчение. Ей было необходимо хотя бы некоторое время побыть наедине с собой, чтобы дочитать книгу, за которую она хваталась при любом удобном случае с тех самых пор, как они покинули Чикаго.

Вообще-то за три недели, которые прошли с того момента, Аманда жадно проглатывала любое попадавшееся ей на глаза чтиво, так или иначе связанное с Бернадеттой и Лурдом. Она прочитала довольно заурядный роман Франца Верфеля «Песнь о Бернадетте», неточное с исторической точки зрения произведение, явно написанное автором в знак благодарности за то, что в годы нацистской оккупации Франции ему было предоставлено убежище в Лурде.

Остальные книги в большей степени основывались на фактическом материале, и одну из них Аманда даже перечитала — тягучее клерикальное сочинение, написанное Френсис Паркинсон Кейс, перешедшей в католичество и вдохновившейся на сочинительство в результате двух визитов в Лурд — в 1939 и 1953 годах. Еще один опус принадлежал перу некоего Роберта Хью Бенсона. Сын архиепископа Кентерберийского, примаса англиканской церкви, сам он был ревностным католиком и после посещения Лурда в 1914 году стал рьяным защитником тамошних святынь.

Что еще прочитала на эту тему Аманда? Тонкую книжечку с жизнеописанием Бернадетты, компиляцию семитомного сочинения, написанного по указанию епископа Тарбского преподобным Рене Лорентеном в связи со столетним юбилеем видений Бернадетты. Безусловно, это было сочинение в защиту Бернадетты, но, как ни странно, оно производило впечатление честной и выверенной книги, лишенной откровенной апологетики и фанатизма.

Читая все эти произведения, Аманда постоянно натыкалась на упоминания об одной книге, которая интриговала ее больше всех остальных и которую она искала по всем букинистическим магазинам. Это был скандально известный роман Эмиля Золя «Лурд». Сторонник принципов натурализма, антиклерикально настроенный французский романист приезжал в Лурд в 1892 году. На английском языке его книга вышла в 1897 году и с тех пор превратилась в библиографическую редкость.

Многие католики и защитники Лурда считали этот роман воплощением ереси и кощунства, поскольку главной его целью являлось полное развенчание мифов о Бернадетте и лурдских чудесах. Эта книга была тем самым оружием, в котором нуждалась сейчас Аманда, чтобы привести Кена в чувство, образумить его. Она уповала на то, что ее любимый, будучи юристом, благоговел перед великим французским писателем за непримиримую позицию, которую тот занял в печально известном деле Дрейфуса[21], написав отчаянно смелый памфлет «Я обвиняю» и разоблачив антисемитскую подоплеку сфабрикованного дела.

Если Золя разоблачает Лурд, Кен непременно должен прислушаться к аргументам столь почитаемого им писателя.

Наконец Аманде повезло: владелец одного из букинистических магазинов нашел для нее экземпляр вожделенной книги, старинный двухтомник, первый том которого насчитывал триста семьдесят семь страниц, а второй — четыреста. Хотя двухтомник был довольно тяжелым, Аманда, не колеблясь, сунула ее в свой багаж. Она приобрела книгу прямо накануне отъезда и с тех пор читала не отрываясь. Непрочитанными оставались лишь несколько страниц.

Роман Аманде нравился. Это была история разочаровавшегося в церкви, утратившего веру священника Пьера Фромана, сопровождающего в Лурд юную Мари Герсен, неизлечимую калеку. После того как Мари помолится в гроте, она обретет исцеление, но Пьер до конца будет думать, что болезнь Мари была воображаемой, являлась результатом психических, а не органических нарушений. По мере чтения Аманда отмечала абзацы, в которых писатель ставил под сомнение видения Бернадетты и так называемые чудотворные исцеления, происходившие в гроте.

Оставшись в купе одна, Аманда открыла свою дорожную сумку, достала оттуда второй том романа Золя и погрузилась в чтение. Через четверть часа она перевернула последнюю страницу. Торопливо, пока не вернулся Кен, она взяла первый том и пролистала заложенные страницы, на которых находились отмеченные ею абзацы. При первом же удобном случае она зачитает их Кену. Возможно, это станет противоядием от той промывки мозгов, которую устроила ему его мать со своим священником. Аманда надеялась, что слова великого писателя освежат Кену голову, заставят его образумиться и отвернуться от Лурда.

Наконец она нашла абзац, который нравился ей больше других: «По резкому суждению одного врача, четырнадцатилетняя девочка, поздно развившаяся физически, измученная астмой, была, в сущности, всего лишь истеричкой и, несомненно, дегенераткой… Скольким пастушкам до Бернадетты являлась в детских грезах Святая Дева! И всегда это была та же озаренная светом женщина, та же тайна, тот же забивший вдруг источник, та же миссия, чудеса, которые должны пробудить религиозное чувство в людских толпах. И всегда это видение является нищему ребенку, освещенное традиционным представлением прихожанина о красоте, кротости и добродетели идеального образа, всегда это наивно по методу и тождественно по цели — избавление народов от неверия, постройка церквей, процессии верующих!»

Надо непременно прочесть этот отрывок Кену!

Аманда положила первый том на сиденье рядом с собой и открыла второй. Бернадетту отослали из Лурда в Неверский монастырь, и она стала там монахиней. Золя сумел встретиться с врачом, которого в своей книге он назвал доктором Шассенем и который общался с сестрой Бернадеттой через шесть лет после ее видений. Он рассказывал: «Особенно поражали ее изумительные глаза, детски чистые и наивные. Она была некрасива, с нездоровой кожей и крупными чертами лица, посмотреть на нее — такая же послушница, как и другие, маленькая, невзрачная, тщедушная. Бернадетта осталась глубоко религиозной, но не производила впечатления восторженной и экзальтированной девушки, как можно было думать; напротив, она скорее обнаруживала ум положительный, без всякого полета фантазии».

Аманда задумалась над тем, стоит ли зачитывать эти слова Кену, и наконец решила, что этот абзац лучше пропустить. Она стала просматривать остальные свои пометки и перечитала слова, которые говорил отцу Пьеру доктор Шассень:

«— Вспомните сверкающий грот, блистательную базилику, новый город с его особым мирком, людские толпы, стекающиеся сюда отовсюду! Да если Бернадетта была всего лишь сумасшедшей, истеричкой, чем тогда можно было бы объяснить все это? Как, неужели мечта какой-то безумной могла бы так всколыхнуть целые народы? Нет, нет! Только божественным дуновением и можно объяснить все эти чудеса.

Пьер хотел было ответить. Да, верно, какое-то дуновение носилось в воздухе, но это было рыдание, исторгнутое страданием, непреодолимая жажда упиться безграничной надеждой. Если достаточно было сновидения больного ребенка, чтобы привлечь толпы людей, чтобы посыпались миллионы и вырос новый город, значит, это сновидение хоть немного утоляло голод обездоленного человечества, его ненасытную потребность в обмане и утешении!»

Вот это гораздо лучше, подумалось Аманде, это должно помочь вернуть Кена в реальный мир. Он не сможет игнорировать гений Золя, его гражданскую позицию, его доводы. И кстати, писатель прямо называет непогрешимую Бернадетту «попросту слабоумной»! Да, Золя и впрямь может сослужить ей хорошую службу.

Но на какой-то миг ее вдруг охватила неуверенность. Она знала, что шансы Кена на выздоровление с помощью хирургической операции сейчас гораздо ниже, чем три недели назад. И все же, цепляясь за мысли о Золя, она сказала себе, что время еще есть, хотя, конечно, счет идет уже на минуты. Она просто обязана вернуть Кена из иллюзорного мира верований и предрассудков в мир реальный. Она обязана бороться! Ее союзник — сам Эмиль Золя!

Сквозь стеклянную дверь Аманда увидела возвращающихся Кена и отца Вудкорта. Священник сказал:

— Здесь я оставлю вас, мистер Клейтон. Вам необходимо отдохнуть до приезда в Лурд, а я еще должен навестить оставшиеся вагоны. Вы уж простите меня, если я вас утомил.

— Нет-нет, я в порядке! — ответил Кен.— Наоборот, я очень рад тому, что пошел с вами. Я благодарен вам за эту, с позволения сказать, экскурсию и в особенности за то, что вы познакомили меня с миссис Мур. Это было просто потрясающе!

Священник наконец ушел, а Кен вернулся в купе. Рухнув в кресло рядом с Амандой, он выдавил жалкое подобие улыбки, отчего Аманде стало не по себе. Кен был бледен, как призрак, и Аманде почудилось, что он вот-вот умрет.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.— Ты не утомился?

— Да что ты! Я очень рад, что прошелся по поезду!

Кен выглядел до такой степени усталым и изможденным, что Аманда, прикоснувшись к его руке, проговорила:

— Может быть, дать тебе что-нибудь?

Она имела в виду обезболивающее или успокоительное лекарство.

— Нет-нет,— поспешно отказался Кен,— я хочу, чтобы у меня была ясная голова, когда мы приедем в Лурд, а это случится уже скоро.— Он с видимым усилием выпрямился, и глаза его радостно вспыхнули.— Аманда, только что произошло нечто чрезвычайно важное! Я познакомился с Эдит Мур и говорил с нею!

— Эдит Мур? — растерянно переспросила Аманда.

— Разве ты не помнишь? Чудо-женщина, о которой нам рассказывали в Лондоне. Она тоже участвует в этом паломничестве и едет через несколько вагонов от нас. Посмотрела бы ты на нее! Здоровая и крепкая, как спортсменка! А ведь пять лет назад у нее была та же болезнь, что и у меня,— саркома, рак кости. Она рассказала мне, что доктора отказались от нее и от безысходности она совершила два паломничества в Лурд. Во время второго, помолившись в гроте, попив целебной воды и совершив омовение, она полностью излечилась! Болезни как не бывало. Она смогла ходить без костылей и даже сумела вернуться к работе. Ее много раз обследовали врачи и в Лурде, и в Лондоне, и в итоге они были вынуждены признать факт чудесного исцеления. На этой неделе в Лурде об этом будет объявлено официально.

Кен Клейтон откинулся на спинку кресла. К нему словно возвращалась жизнь.

— Я твержу себе: если это случилось с миссис Мур, почему это не может произойти и со мной? Если бы ты знала, как я счастлив, что мы приехали сюда! Я никогда еще не испытывал такого подъема!

— Я очень рада,— безжизненным голосом произнесла Аманда.— Я очень рада, что ты встретился с миссис Мур.

— Я уверен, что после того, как мы приедем в Лурд, у тебя тоже появится возможность познакомиться с нею и ты почувствуешь такую же уверенность, какую ощутил я.— Он посмотрел на Аманду.— Ачем занималась ты, пока меня не было?

Она прикрыла ладонью название книги, все еще лежавшей у нее на коленях.

— Да так, книжку читала.

Взяв оба томика Золя, она резким движением кинула их в дорожную сумку. Сейчас было не самое подходящее время, чтобы с помощью горького реализма Золя подрывать вспыхнувшую в душе Кена веру в возможность чуда. Это было бы жестоко. После встречи с этой миссис Мур он буквально светился надеждой и счастьем.

Отвернувшись от Кена, Аманда стала смотреть в окно. Поезд все еще тащился вдоль реки. Должно быть, это Гав-де-По. Она слышала, что на местном диалекте «гав» означает «река, текущая с гор».

Мимо проносились леса, время от времени мелькали первые здания начинавшихся пригородов, а впереди возвышался шпиль церкви, которая, по предположению Аманды, была той самой знаменитой Верхней базиликой. На вершине холма позади нее темнела махина замка VIII века, а еще дальше — зеленые зазубренные вершины Пиренеев. Все более явственно ощущалась близость города, ставшего вместилищем девяти наиболее почитаемых и освященных веками французских святынь.

Аманда хотела обратить на это внимание Кена, но вовремя увидела, что глаза его закрылись и, возможно, он задремал.

А затем из громкоговорителя вновь полились мелодичные звуки музыки — гимн Лурда, впервые прозвучавший в 1873 году. Аманда вслушалась в слова:

Пресвятая Дева Непорочная!

В наших сердцах пылает огонь,

Твое имя, столь чудесное,

Наполняет нас мечтой!

Аве, аве, аве Мария!

Должно быть, они уже в Лурде. Отец Вудкорт и доктор Макинтош, ввалившись в купе, подтвердили догадку Аманды и стали собирать свои пожитки.

Аманда повернулась к Кену, чтобы разбудить его, но увидела, что он уже открыл глаза.

— Мы в Лурде, дорогой,— ласково проговорила она.

На какой-то момент во взгляде Кена снова вспыхнула радость, и он предпринял неуклюжую попытку подняться на ноги. Аманда крепко взяла его под руку и помогла ему встать.

— Лурд,— пробормотал молодой человек, когда она наклонилась за своей дорожной сумкой.

По-прежнему поддерживая Кена, Аманда вышла вместе с ним в коридор вагона. Здесь царила толчея и неприятно пахло потом.

— Идите за мной! За мной! — несколько раз окликал их через плечо преподобный Вудкорт.

И вот они сошли на перрон, заполненный прибывшими из Лондона паломниками, ехавшими во всех остальных вагонах. Отец Вудкорт помахал руками, привлекая внимание Аманды, Кена и еще нескольких человек, стоявших рядом с ними, и прокричал:

— Мы — на втором, главном перроне. Сейчас мы пересечем железнодорожные пути и войдем в здание вокзала. Вон те три вагона сейчас отцепят от поезда и перегонят на Гарде-Малад, соседнюю станцию, предназначенную для инвалидов, которым необходимы кресла-каталки. Оттуда их заберут специальные автобусы. А теперь держитесь меня и не потеряйтесь.

Они перешли через пути и приблизились к двери, над которой висел плакат: «ACCUEIL DES PELERINS».

— Это означает: «Приветствуем паломников!» -перевел отец Вудкорт.

Главный зал железнодорожного вокзала ничем не отличался от других своих собратьев по всему миру. Аманда видела таких десятки. Невзрачные деревянные скамейки коричневого цвета рядами выстроились на черном полу, покрытом линолеумом, и единственным, на чем останавливался взгляд, была цветная фреска с изображением горного пейзажа.

Их группа прошла через здание вокзала, миновала стоянку такси и оказалась на площадке, заставленной рядами автобусов.

— Наш автобус вон там, впереди,— сообщил своим спутникам преподобный Вудкорт.— Видите таблички, на которых написаны названия гостиниц? — Он указал рукой.— А вот и наш автобус, между «Альбионом» и «Часовней».

С этими словами священник уверенно двинулся к автобусу, табличка на котором гласила: «Галлия и Лондон».

Через двадцать минут автобус остановился возле одноименной гостиницы, и, выгрузившись из него, паломники следом за отцом Вудкортом вошли в просторный вестибюль. Преподобный, действуя словно умелый пастух, согнал их в центр вестибюля, велел набраться терпения и не расходиться, пока он не уладит все формальности с размещением.

Аманда продолжала тревожиться за Кена. Впервые после того, как они сошли с поезда, молодой человек нашел в себе силы заговорить.

— Мы здесь,— прошептал он,— мы в Лурде. У нас получилось.

— Да, родной, у нас получилось,— кивнула Аманда, погладив его по руке.

Вернулся преподобный Вудкорт, сжимая в руке стопку конвертов, и потребовал внимания. Вокруг него немедленно воцарилась тишина.

— Я организовал размещение,— объявил он,— и сейчас буду называть ваши фамилии в алфавитном порядке. В каждом из этих конвертов находится карта Лурда, несколько информационных проспектов, номера ваших комнат и ключи от них.

Дойдя до буквы «К», священник выкрикнул:

— Мистер и миссис Кеннет Клейтон.

Поморщившись, как от зубной боли, Аманда приняла предназначенный для них конверт.

Закончив раздавать конверты, отец Вудкорт снова попросил внимания.

— Вся информация, которая может вам понадобиться, содержится в полученных вами проспектах,— сообщил он.— Номера ваших комнат, расписание завтраков и ужинов, стоимость которых включена в ваш полупансион, а также все остальное, что необходимо знать об этой гостинице.

Он прочистил горло.

— Кто хочет, может сразу отправиться к себе в номер, распаковать вещи, принять душ, отдохнуть. Если ваш багаж еще не доставлен в номера, скоро он прибудет. Обедать будем внизу, на первом этаже, прямо под вестибюлем, после чего те, кто пожелает, могут понаблюдать за очень красивой процессией — факельным шествием неподалеку отсюда. Если же кто-то предпочитает отправиться прямиком в грот, я готов проводить их туда. Хочет кто-нибудь идти в грот? Поднимите руки.

Аманда увидела, что примерно две трети их группы с энтузиазмом воздели руки вверх. Среди них был и стоявший рядом с ней Кен.

— Нет, Кен, тебе нельзя идти! — отчаянно зашептала Аманда.— Я тебя не пущу! Сейчас ты должен отдохнуть, а в грот можно сходить и завтра. Это от тебя не уйдет.

Кен окинул жену снисходительным взглядом.

— Милая, мне необходимо отправиться туда прямо сейчас и помолиться там. Мне становится легче от одной мысли об этом. Увидимся перед ужином.

Аманда в смятении провожала взглядом Кена, когда он, ковыляя, направился к выходу из гостиницы вместе с большей частью паломников, которые предпочли отдыху посещение грота в сопровождении своего пастыря. Кроме нее, в вестибюле не осталось почти никого, если не считать кучки паломников, стоявших поодаль в ожидании лифта и обсуждавших планы посетить мессу, которая должна была состояться завтра, в день Успения Богородицы.

Аманда открыла выданный ей конверт. Мистеру и миссис Клейтон был отведен номер 503 на пятом этаже. Подхватив дорожную сумку, Аманда присоединилась к группе постояльцев, ожидающих лифта. Она просто не понимала этого Кена Клейтона. Измученный до предела, с мучительными болями в ноге, он все же тащится в пещеру на горе, чтобы изводить себя молитвами в надежде на чудесное исцеление, подобное тому, которое якобы обрела какая-то там миссис Мур! Куда подевался тот благоразумный Кен, каким он был в Чикаго,— умница, блестящий юрист? Разве раньше поверил бы он во всех этих миссис Мур с их чудесными исцелениями? Разве стал бы он ожидать чудес? Нет, здравый смысл подсказал бы ему, что в основе необъяснимых, казалось бы, случаев выздоровления лежит не божественное провидение, а психосоматика. Такое может произойти далеко не со всеми и уж, конечно, не с Кеном, страдающим тяжелейшим, почти неизлечимым недугом.

Наконец пришел лифт, и Аманда вместе с остальными втиснулась в тесную кабину. Лифт поднимался медленно, останавливаясь на каждом этаже, и, когда кабина наконец доползла до пятого, в ней оставались лишь двое пассажиров — Аманда и какой-то скрюченный паломник. От лифта тянулся длинный коридор, и Аманде пришлось проделать немалый путь, прежде чем она добралась до номера 503. Поворот ключа в замочной скважине — и дверь открылась. Теперь у нее, по крайней мере, будет возможность отдохнуть до возвращения Кена.

Однако, войдя в комнату, она остановилась как вкопанная и часто заморгала, настолько неожиданная картина предстала ее взгляду. В туристических проспектах гостиницу «Галлия и Лондон» рекламировали как уютный трехзвездочный отель, но эту комнату вряд ли можно было назвать гостиничным номером. Это вообще была не комната, а какая-то грязная каморка, кое-как приспособленная для проживания двух человек. Две сдвинутые вместе кровати, застеленные покрывалами тошнотворного зеленого цвета, занимали почти все пространство комнаты. Слева от сомнительного лежбища стояли маленький столик с откидным стулом и убогий комод с мутным зеркалом. Других предметов обстановки не было, если не считать двух продолговатых ниш по обе стороны спинки кровати, в которых стояли статуэтки Иисуса и Девы Марии.

На противоположной стороне комнаты располагалось окно, с двух сторон которого безвольно повисли вылинявшие, измятые занавески. Когда Аманда захотела открыть створки окна, чтобы впустить в комнату хоть немного свежего воздуха, ей пришлось протискиваться между кроватью и столиком. Подняв раму, Аманда увидела на противоположной стороне парка длинную процессию паломников, а по ее ушам вновь ударил заунывный мотив. Это был припев уже многократно слышанного ею гимна Лурда.

Аманда с трудом прошла к двери, ведущей в ванную комнату. Там она обнаружила заржавленную сидячую ванну, унитаз, биде и рукомойник. Краска на ящике с зеркалом, висевшем над раковиной, облупилась, единственная лампа дневного света, установленная над ним, противно мигала.

Обессилев от отчаяния, Аманда рухнула на край ближайшей кровати, и ей захотелось плакать. Это место не предназначено для них! Они не должны здесь находиться! Кто угодно, только не Кен, который нуждается в покое, комфорте и заботливом уходе! Он просто не сможет жить в этой мерзкой дыре!

Аманда попыталась сосредоточиться и придумать какой-нибудь выход, но в голову ничего не приходило. Все места в городских гостиницах, как она слышала, были забронированы уже несколько недель назад, поэтому переехать в другое место не представлялось возможным. Разве что… разве что удастся отыскать что-нибудь более приемлемое в каком-нибудь из соседних городков.

И тут Аманда вспомнила шикарный отель, в котором она прожила двое суток летом после окончания университета. Изумительное, потрясающее место, которое, кстати, находится совсем недалеко от святынь Лурда. Вот там действительно можно пожить, и бедный Кен будет чувствовать себя уютно и комфортно на протяжении тех нескольких дней (Аманда не сомневалась, что их паломничество не продлится дольше), которые им предстоит провести во французской провинции.

Только как же, черт побери, называлось это местечко?

Южени-ле-Бен, вот как!

Она позвонит в тот отель прямо сейчас, немедленно! Позвонит и зарезервирует номер, чтобы переехать туда сразу же после того, как Кен вернется из грота.

* * *

Сергей Тиханов приехал в Лурд во второй половине дня, совершив серию коротких перелетов из Лиссабона в Женеву, из Женевы в Париж. Во французской столице он сел на такси, которое после долгой и утомительной поездки доставило его в Лурд.

Сейчас Тиханов был уже другим человеком. Во-первых, во внутреннем кармане его пиджака лежал фальшивый паспорт на имя гражданина Соединенных Штатов Америки, жителя Нью-Йорка Сэмюэла Толли. Во-вторых, на лице его красовались густые накладные усы, скрывавшие большую часть рта и призванные спрятать предательскую коричневую бородавку на левой стороне верхней губы. Бородавка эта была своего рода «торговой маркой» Тиханова, и, учитывая, что его лицо в разное время фигурировало на десятках газетных фотографий, она могла бы выдать его любому, кто имеет привычку читать утренние газеты.

Такси начало сбавлять скорость, и шофер проговорил:

— Ну вот мы и приехали, месье.

Глянув в окно, Тиханов увидел, что они находятся на улице Паради, что рядом находится автостоянка, а за ней течет мутная река. Повернувшись влево и посмотрев в противоположное окно, он обнаружил, что они остановились у входа в построенную из красного кирпича шестиэтажную гостиницу, на фронтоне которой он прочел название: «Новый отель Сан-Луи-де-Франс».

Поскольку все газеты трубили о том, что Лурд в эти дни будет переполнен и все места в гостиницах будут отданы официальным паломникам, Тиханов заранее позаботился о своем проживании. К счастью, Анри, консьерж в женевском отеле «Интерконтиненталь», оказался его давним знакомым. Тиханов часто останавливался в этой гостинице, неизменно давал Анри щедрые чаевые и поэтому мог рассчитывать на его помощь.

Тиханов поведал Анри, что его близкий друг, американец из Нью-Йорка по фамилии Толли, крайне набожный господин, намеревается посетить Лурд в Неделю Новоявления. Проблема заключается лишь в том, что мистер Толли, замешкавшись, не успел записаться ни в одну из групп паломников и поэтому не может рассчитывать на место в гостинице. Зная, что Тиханов постоянно путешествует по всему миру, Толли обратился к нему с просьбой о помощи: использовать свои многочисленные знакомства, чтобы организовать для него номер в одной из гостиниц Лурда. Ненадолго — недели на две. Тиханов якобы не обещал своему товарищу ничего определенного, поскольку сам не посещал Лурд и не собирается это делать, но сказал, что по приезде в Женеву поговорит со своим другом Анри, который наверняка что-нибудь придумает.

Анри долго упрашивать не пришлось. Выяснилось, что несколько лет назад он возил в Лурд своего дедушку и завязал дружбу со старшим консьержем отеля «Сан-Луи-де-Франс», в котором они останавливались. Его друга звали Робер. Анри тут же, при Тиханове, позвонил в Лурд Роберу, чтобы замолвить слово за «друга» Тиханова… Как же его звать? Ах да, мистер Толли из Нью-Йорка. Однако выяснилось, что Робер находится в отпуске и появится на рабочем месте лишь в первый день Недели Новоявления.

— Ничего страшного,— заверил Тиханова Анри.— Когда Робер выйдет из отпуска, пусть ваш друг сообщит свое имя и сошлется на меня, и все будет в порядке. Мистер Толли получит лучшую комнату в отеле. В любой гостинице всегда есть запасной номер для непредвиденных случаев. Уж вы мне поверьте!

Тиханов поверил и испытал в связи с этим огромное облегчение, но, выйдя из такси перед отелем, он уже не чувствовал прежней уверенности. В повседневной жизни, как и в дипломатической работе, Тиханов всегда был крайне осторожен и даже в самых заурядных ситуациях предпочитал иметь запасной путь для отхода. Поэтому сейчас он решил не отпускать такси. Когда водитель вышел из машины, чтобы открыть багажник и вытащить из него чемодан Тиханова, тот сказал ему:

— Не торопитесь. Я хочу убедиться, что мне предоставят комнату. А вдруг у них нет ни одного свободного номера и мне придется ехать в другую гостиницу?

Его «состояние» (именно так Тиханов привык думать о своей болезни, неизлечимой мышечной дистрофии) сегодня было скверным, поэтому на высокое крыльцо отеля он взбирался медленно и с большим трудом.

Просторный вестибюль был оформлен скромно, в современном стиле, лифт и лестница располагались в дальнем конце. За стойкой регистрации маялся от безделья очкастый консьерж. Уверенно подойдя к нему, Тиханов сказал по-французски:

— Месье, я хотел бы поговорить со старшим консьержем Робером.

Очкарик поднял голову и посмотрел на пришельца сквозь толстые линзы очков.

— Робер — это я, месье. Чем могу вам помочь?

— О, замечательно! — воскликнул Тиханов.— Я приехал сюда по рекомендации вашего хорошего друга, который передает вам наилучшие пожелания. Я имею в виду нашего общего знакомого Анри, старшего консьержа отеля «Интерконтиненталь» в Женеве. Помните такого?

— Анри? — оживился Робер.— Ну конечно! Как он поживает? Замечательный парень! Я надеюсь, у него все в порядке?

— Еще как в порядке! Анри посоветовал мне обратиться к вам и сказал, что вы, возможно, поможете мне получить комнату в отеле. Анри знает, что в эти дни здесь яблоку некуда упасть, но считает, что в качестве одолжения для него вы сможете что-нибудь устроить. Я согласен на любой, даже самый скромный номер.

У Робера вытянулось лицо.

— Анри прав, обычно у нас действительно есть запасные номера, которые мы выделяем гостям в крайнем случае. Но сегодня, в эти дни, в эту неделю, в этих обстоятельствах… Нет, я ничем не смогу вам помочь! Мне очень неловко, я в отчаянии, что не могу исполнить просьбу моего друга, но поверьте, у нас не то что свободного номера, а даже свободного стенного шкафа нет!

— Вы в этом уверены? — спросил Тиханов, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака бумажник.

— Не нужно! Это не поможет. Я вовсе не пытаюсь выудить из вас деньги. Отель на самом деле забит по самые стропила. Здесь еще никогда не было ничего подобного. Но с другой стороны, ведь и Дева Мария не появлялась тут аж с тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года! Сами понимаете. Через недельку я наверняка сумею вам помочь, но…

— Но мне нужно находиться здесь именно на этой неделе!

— Я сожалею.

— Что же мне делать? Может быть, здесь есть какой-то другой отель, где я мог бы найти комнату? Может, у вас есть какие-то знакомые, которым вы могли бы меня рекомендовать?

— Нет, все городские гостиницы забиты под завязку, это я вам точно говорю. Впрочем… — Консьерж поднес палец ко лбу.— У меня появилась одна мысль. Когда в прежние времена в Лурде оказывалось чересчур много паломников, кое-кто из них снимал комнаты в окрестных городках. Их тут много вокруг, и все лежат неподалеку. Многие семьи, живущие в этих городках, пускают к себе паломников, чтобы заработать несколько лишних франков. Да, я совершенно уверен, что сегодня происходит то же самое! Я думаю, это будет наилучшим выходом для вас, мистер… мистер…

— Толли. Сэмюэл Толли,— напомнил Тиханов.

— Да, мистер Толли, это лучше всего! Выясните, где сдаются комнаты и квартиры…

— Но где и как я смогу это выяснить? Я никогда прежде не бывал в Лурде.

Робер и здесь оказался на высоте.

— Я назову вам точное место, где вы сможете получить всю необходимую информацию. Здесь, в Старом городе, на Церковной площади, находится заведение, которое мы называем Синдикатом отельеров. Вот, позвольте, я покажу вам.

Консьерж выложил на стойку карту в оранжевой обложке, на которой было написано: «Лурд. Маршруты для паломников», и развернул ее. Затем он показал Тиханову, как добраться до площади, свернул карту и вручил ее ему.

— Вы наверняка найдете крышу над головой,— проговорил он.— А я еще раз приношу извинения за то, что не смог помочь, и желаю вам удачи.

Выйдя из дверей отеля и спустившись по ступеням, Тиханов сунул карту под нос водителю такси.

— Здесь нет мест,— объяснил он.— Мне нужно в Синдикат отельеров. Вот, глядите, консьерж нарисовал на карте маршрут.

Таксист посмотрел на карту, кивнул и жестом велел Тиханову садиться на пассажирское сиденье.

Поездка продолжалась всего пятнадцать минут, и за это время Тиханов ни разу не взглянул в окно. Его мысли метались, а душу раздирали противоречивые чувства. Какой же он дурак, что приехал сюда! Властям его страны нет дела до его немощи. Узнай они, что он приперся сюда через всю Европу с подложным паспортом и фальшивыми усами, ему не сносить головы! Однако к тому моменту, когда Тиханов вышел из такси на Церковной площади, его душевное равновесие восстановилось и он окончательно успокоился, решив, что собственное здоровье важнее всего и ради него можно пойти на любой риск. Кроме того, под прикрытием фальшивых усов он ощущал себя в безопасности и не боялся разоблачения.

Расплатившись с таксистом, он взял свой чемодан и направился к зданию, в котором располагалось интересующее его заведение.

Посетителей в офисе не оказалось. За письменными столами сидели лишь две женщины средних лет. Тиханов подошел к ближайшей, в очках и с черной челкой, и, назвавшись американцем Сэмюэлом Толли, сообщил, что приехал в Лурд в качестве паломника. Но поскольку прибыл он самостоятельно, то не может найти ни одного свободного номера в гостиницах. Его друг в отеле «Сен-Луи-де-Франс» посоветовал ему обратиться сюда, сказав, что, возможно, удастся снять квартиру или комнату в частном секторе.

Дама с челкой ответила:

— Да, в начале этой недели у нас было много предложений от частников относительно сдачи жилья, однако сейчас, я боюсь, все варианты уже разобраны.— Она с безнадежным видом полистала лежащие перед ней бумаги и вдруг встрепенулась.— Впрочем, стойте, месье! Возможно, для вас кое-что найдется. Вот заявка, оставленная одной девушкой-экскурсоводом, которая живет с родителями в Тарбе. Здесь говорится, что они готовы сдать комнату на неделю. Они хотят двести двадцать пять франков в день, причем в оплату входит полупансион. Если вас устраивает этот вариант, я могу выяснить, остается ли данное предложение в силе.

— Сделайте одолжение,— кивнул Тиханов.— А где, вы говорите, это находится?

— В Тарбе. Это всего в двадцати минутах езды на такси от Лурда. Очень милый городок.

Женщина взяла телефонную трубку и набрала номер. Когда ей ответили, она заговорила по-французски:

— Алло! Вас беспокоят из Синдиката отельеров Лурда. Могу ли я поговорить с мадемуазель Дюпре?

Дама с челкой подождала несколько секунд, а затем вновь заговорила:

— Жизель? Я по поводу записки, которую ты прислала нам сегодня утром. Комната, которую хотят сдавать твои родители, еще не занята? — Выслушав ответ, она обрадованно сказала: — Вот и отлично! У меня для вас есть постоялец, мистер Сэмюэл Толли из Америки. Хорошо, я ему передам.

Повесив трубку, женщина обратилась к Тиханову:

— Вам повезло, комната свободна, так что можете въезжать. Я сейчас запишу вам адрес семьи Дюпре. Весьма достойные люди. Родителей я никогда не видела, но Жизель — очаровательная девушка.

Однако в Тарбе Тиханов очутился только к вечеру. Он бродил по Лурду, в основном по территории святилища, до тех пор пока не начало смеркаться. Дама с челкой оказалась весьма разговорчивой особой и подробно рассказала ему, что необходимо осмотреть в первую очередь.

Неуверенной походкой Тиханов долго шел по площади Процессий, пока не сообразил, что двигается не в том направлении — к выходу. Пойдя в обратную сторону, он достиг Верхней базилики, даже поднялся на крыльцо и, заглянув в двери, осмотрел внутреннее убранство собора. Затем спустился, намереваясь осмотреть легендарный грот, и увидел у входа в пещеру орду паломников — стоящих, сидящих, коленопреклоненных. Тиханов не захотел присоединиться к ним, решив, что слишком устал и более тщательно осмотрит святыни на следующий день.

На самом деле его удержала вовсе не усталость, и в глубине души Тиханов это осознавал. Просто он был здесь чужаком, незваным гостем, не имеющим ничего общего с этими экзальтированными, суеверными людьми. Но в следующий момент Сергей Тиханов вспомнил свое детство, проведенное с набожной матерью, и сказал себе, что он имеет право находиться здесь в большей степени, чем кто-либо другой.

Еще одной причиной, по которой он не стал подходить к гроту, являлась его давняя нелюбовь к любому скоплению людей. Он ненавидел находиться в стаде, чувствовать себя безликим бараном. Разумеется, за те годы, в течение которых происходило его продвижение к посту министра иностранных дел Советского Союза и превращение в фигуру международного масштаба, ему неоднократно приходилось выступать перед толпами людей и произносить пылкие речи. Но при этом Тиханову всегда было больше по нраву общаться с другими лидерами и политическими деятелями — премьерами, президентами и королями, а такого рода общение чаще всего происходило один на один. Что касается того, чтобы присоединиться к орде незнакомых людей, затеряться в ней, то одна мысль об этом наводила на него ужас.

И наконец, он не стал подходить к гроту из-за того, что внезапно ощутил чудовищную усталость и слабость, порожденные его неизлечимой болезнью, и почувствовал, что не может больше оставаться в вертикальном положении.

С огромным трудом Тиханов поднялся по ведущему к выходу пандусу. В его мозгу ворочались тяжелые мысли о том, что каким-то чудесным образом его статус понизился и он стал составной частью этого людского скопища, незаметной человеческой песчинкой. Как и все здесь, он собирался молиться в надежде на исцеление.

Улица была освещена желтым светом фонарей, по асфальту бежали машины. Тиханову нужно было как можно скорее добраться до своей конечной цели и как следует отдохнуть, чтобы назавтра вплотную заняться исцелением, уповая на высшие силы.

К счастью, вскоре он нашел свободное такси и, плюхнувшись на заднее сиденье, поехал по направлению к дому семейства Дюпре.

Поездка по скоростному шоссе от Лурда до Тарба и впрямь оказалась короткой, и сам Тарб, к удовольствию Тиханова, оказался не затхлой провинциальной дырой, а вполне современным и очень приятным на вид городком. Заметив интерес пассажира, таксист с удовольствием стал обращать его внимание на местные достопримечательности. Оживленная главная улица, по которой они ехали, привела их на площадь Верден, от которой, словно спицы от ступицы колеса, разбегались в разные стороны многочисленные торговые улочки.

— Тот адрес, куда мы едем… Это далеко отсюда? — спросил Тиханов у водителя.

— Совсем рядом,— ответил тот.— На одной из близлежащих улиц, кварталах в пяти отсюда. Ехать осталось не больше минуты. Взгляните на этот домик справа от вас, месье,— указал таксист.— Здесь родился национальный герой Франции маршал Фош. А это — собор Тарба. Говорят, что на этой неделе здесь произошло несколько случаев чудесных исцелений.

Проехав по нескольким улицам с односторонним движением, таксист сообщил:

— Остался один квартал.

Наконец они приехали. Тиханов увидел непритязательный многоквартирный дом в четыре этажа, расположенный рядом с садом Массей, обширным общественным парком. Перед входом в сад возвышалась какая-то скульптура, рассмотреть которую в темноте не представлялось возможным. Семья Дюпре обитала в пятикомнатной квартире на первом этаже.

Дверь Тиханову открыла мадам Дюпре, миниатюрная худощавая женщина с седеющими светлыми волосами и тонкими чертами лица. Видимо, в молодости она была очень привлекательна.

— Месье Сэмюэл Толли? Американец? — спросила она.

— Да, это я,— ответил Тиханов.— Вам должны были сообщить обо мне из Синдиката отельеров Лурда.

— Моя дочь Жизель звонила мне и сказала, что вы хотите снять комнату и прибудете к ужину. Проходите, пожалуйста.

В гостиной царил полумрак, который не могли разогнать две слабые лампочки, но Тиханов все же разглядел тяжелые шторы на окнах и старомодную французскую мебель, которой здесь было явно больше, чем нужно. Экран работавшего телевизора погас, и с дивана поднялся широкоплечий человек. Это был месье Дюпре — коренастый, могучего сложения мужчина с взъерошенной шевелюрой, слегка косящим левым глазом и квадратным, заросшим щетиной подбородком.

— Bon soir[22],— пробурчал он, беря чемодан Тиханова.— Я покажу вам комнату. Комнату нашей дочери. А она в течение этой недели поспит на диване.

Комната дочери Дюпре разительно отличалась от гостиной. Судя по всему, здесь недавно сделали ремонт, поэтому спальня была светлой, свежей и… очень женственной. Постель была застлана покрывалом пастельных тонов, а роль передней спинки играли книжные полки. Книги были преимущественно французские, но были и на английском — в основном о Нью-Йорке и о Соединенных Штатах в целом. У кровати стояла тумбочка с рифленым абажуром. Тиханов удивился тому, что дочь этой скромной супружеской четы из провинциального французского городка читает книги об Америке на английском языке.

Дюпре поставил на пол чемодан Тиханова и сообщил:

— Ужин будет готов примерно через полчаса, месье Толли.

— К этому времени и я буду готов. Но я могу уснуть. Не разбудите ли меня в таком случае?

— Я постучу в дверь.

С этими словами хозяин дома ушел, и Тиханов остался в одиночестве. Он собирался распаковать чемодан, но боли в руках и одной ноге усилились до такой степени, что он решил отложить это нудное занятие до завтра. Сейчас ему было необходимо лишь одно: лечь, расслабиться и отдохнуть. Он прилег на кровать, повернулся на бок и тут же заснул.

Его разбудил громкий стук в дверь. Тиханов проснулся, сел на постели и стал вспоминать, где он находится. Сообразив, он немного сконфузился и крикнул:

— Спасибо, месье Дюпре! Я сейчас выйду!

И действительно, через несколько минут он появился в столовой, освещенной столь же скупо, как и гостиная. Месье Дюпре флегматично сидел за обеденным столом. Мадам Дюпре, облаченная в фартук, поспешила из кухни, чтобы показать Тиханову его место за столом.

— Жизели дожидаться не будем,— сообщила щина.— Она позвонила и сказала, что задерживается в Лурде и домой вернется не скоро.

Остановившись в дверном проеме, мадам Дюпре добавила извиняющимся тоном:

— Мы питаемся скромно. Сегодня на ужин консоме, а в качестве главного блюда — омлет с копченой семгой.

Тиханов с трудом скрыл улыбку, вызванную официальностью ее объявления.

Он обвел взглядом эту чудовищную комнату. Безвкусные обои в полоску, на стене — вырезанное из журнала изображение Иисуса Христа в рамке, железное распятие. На противоположной стене — фотография мраморной статуи Девы Марии, тоже в рамочке.

Разливая суп, мадам Дюпре заметила, как Тиханов осматривает столовую, и сообщила:

— Мы — религиозная семья, месье Толли.

— Я это заметил.

— Но вы, видимо, тоже верующий человек, иначе вы не приехали бы в Лурд.

— Вы совершенно правы.

Наконец суп был разлит по тарелкам и мадам Дюпре заняла свое место за столом. Тиханов уже собрался было приступить к трапезе, как вдруг услышал приглушенное бормотание. Подняв взгляд от тарелки, он увидел, что хозяева сидят, закрыв глаза и молитвенно сложив руки на груди, а месье Дюпре чуть слышно произносит молитву. Тиханов оказался в подобной ситуации впервые. Он не знал, что делать, но интуитивно положил ложку на скатерть и тоже закрыл глаза.

Затем они начали есть. Поначалу супруги Дюпре молчали, но постепенно завязалось какое-то подобие разговора. Тиханов дипломатично попытался выяснить, чем занимаются хозяева дома, однако смог узнать лишь общие сведения: месье работает механиком в автомастерской, а мадам — горничная в гостинице «Президент», расположенной на краю города. Их «общественная жизнь» не выходила за рамки телевизора, посещения воскресных месс и участия в различных церковных мероприятиях. Знают ли они хоть что-то о Лурде? Скорее всего, очень мало — лишь то, что знают все остальные и что рассказывала им дочь.

— Жизель должна вернуться с минуты на минуту, — сообщила женщина.— Она расскажет вам все, что вы захотите узнать о Лурде.

— Замечательно,— вежливо ответил Тиханов.

После того как хозяйка убрала грязные тарелки, плетеную корзинку с хлебом и смела со скатерти крошки, Тиханов вернулся мыслями к России-матушке. Что подумали бы члены Политбюро, если бы увидели, как он, выдающийся дипломат, будущий премьер, человек, известный во всем мире, сидит и болтает с двумя провинциальными французскими олухами, ослами и болванами?

Он доедал свою порцию фруктового торта, как вдруг ему показалось, что в столовой стало больше света. Подняв глаза, он понял, что причиной тому стало появление необыкновенно красивой девушки с волосами цвета меда, завязанными в конский хвост, и огромными серо-зелеными глазами. Ворвавшись в комнату как ураган, она подлетела к столу и чмокнула каждого из родителей. В ней кипела жизнь и искрометная энергия.

Она протянула руку Тиханову со словами:

— Вы, должно быть, наш новый жилец, мистер Толли?

— Да, моя фамилия Толли,— отчего-то испытывая неловкость, выдавил из себя Тиханов.— А вы — мадемуазель Жизель Дюпре?

— Она самая! — задорно ответила девушка, перейдя на английский и усаживаясь рядом с ним.— Добро пожаловать в семью Дюпре и в город, находящийся по соседству с чудесами.

— Благодарю,— ответил Тиханов.— Хорошо бы все так и оказалось. Я имею в виду чудеса.

Мадам Дюпре отправилась на кухню, чтобы разогреть для проголодавшейся дочери суп и приготовить омлет.

Жизель болтала по-французски, когда обращалась к отцу, и по-английски, адресуясь к Тиханову. Она рассказывала о том, как прошел первый день Недели Новоявления.

Тиханов слушал очень внимательно, восхищаясь девушкой и завидуя не только ее здоровью, но и ее молодости. Несомненно, она унаследовала свою редкостную красоту от матери. Но это было не единственное ее достоинство. Судя по всему, в отличие от своих родителей она была прекрасно образована и бегло говорила на «американском» английском языке. Но было в ее манере есть и разговаривать, во всем ее облике что-то еще, отчего Тиханов испытывал стеснение. Он попытался определить, что это такое, и наконец понял: ее живость. Она была очень живой, без сомнения, весьма умной и, вероятно, проницательной. Не грозит ли ему опасность с этой стороны, размышлял Тиханов? Нет, вряд ли, решил он. Она слишком молода, слишком наивна и наверняка не знает ничего о жизни, протекающей за пределами Лурда. И все же он почувствовал, как зачесалась кожа под фальшивыми усами, и велел себе быть настороже.

Внезапно Тиханов очнулся от своих мыслей и осознал, что Жизель обращается к нему с вопросом, что привело его в Лурд.

— Зачем я приехал? — переспросил он.— А почему бы и нет? Время от времени я не очень хорошо себя чувствую. О своей болезни я рассказывать не хочу — скучно, да и не застольная это тема. В докторах я разочаровался, и один мой друг-католик предложил мне побывать в Лурде, особенно теперь. Он знал, что я воспитывался в католической вере, хотя не считаю себя очень уж набожным человеком. А поскольку я как раз находился в отпуске, то и решил: почему бы не съездить сюда?

— Да, действительно,— согласилась Жизель,— никогда не знаешь, какие сюрпризы преподнесет жизнь. В Лурде каждый год происходят случаи чудесных исцелений, и к некоторым счастливчикам возвращается здоровье. Мне пришлось стать свидетелем нескольких таких случаев. Возможно, вам тоже повезет и вы окажетесь в их числе, мистер Толли. Ходите в грот каждый день, молитесь вместе с остальными паломниками, пейте целебную воду, совершайте омовения. И главное, веруйте.

Тиханов поднял на девушку взгляд, желая выяснить, не подтрунивает ли она над ним, но глаза Жизели были совершенно серьезны. Тогда он решил тоже быть серьезным.

— Я очень хотел бы верить глубоко и искренне,— честно признался он,— но для образованного человека, каковым я являюсь, трудно принять на веру факт, что неизлечимо больные люди вдруг выздоравливают без всякого вмешательства науки, с помощью одной лишь религиозной убежденности.

— Поверьте мне, это действительно возможно. Я уже сказала вам, что собственными глазами наблюдала несколько подобных случаев. Как вам, наверное, известно, я работаю гидом в Лурде и почти все свое время провожу там, общаясь с паломниками, встречаясь с ними каждый день, наблюдая за ними. И время от времени я вижу, как человек, который еще вчера еле ковылял или вообще сидел в инвалидном кресле, сегодня бодро вышагивает, абсолютно излечившись от своих хворей.

— Это впечатляет,— сказал Тиханов.

— И кстати, я лично знаю женщину, которая излечилась в гроте последней. Я встречалась с ней несколько лет назад. Она приезжала в Лурд на протяжении пяти лет. Это англичанка, а зовут ее Эдит Мур. Врачи диагностировали у нее неизлечимый рак, но во время своего второго приезда в Лурд на нее снизошло чудесное исцеление. Рака как не бывало! Все пораженные ткани восстановились, кровь, кости — все вернулось к норме. Сегодня она приехала в Лурд в последний раз. Она пройдет здесь еще одно обследование, после чего будет официально объявлено о том, что ее исцеление носит чудесный характер. Я повидалась с ней перед ужином. Она просто светится здоровьем и энергией. Хотите встретиться с ней? Может быть, это поможет вам обрести веру и избавиться от сомнений?

— Да, я бы очень этого хотел! — с энтузиазмом закивал Тиханов. В душе его зашевелилась надежда.— Познакомьте меня, пожалуйста, с этой вашей миссис Мур.

— Обещаю. Я договорюсь о том, чтобы вы с ней пообедали, если, конечно, вы готовы заплатить за обед и за мое время. Итак, с вас плата за еду и сто франков для вашего гида, то есть для меня. Это не слишком много?

Губы Тиханова под накладными усами расползлись в улыбке.

— Хорошая сделка, как говорят у нас в Америке!

— Значит, договорились,— кивнула Жизель.— Поскольку вы остаетесь здесь, завтра утром я могу отвезти вас в Лурд на своей машине. У вас будет достаточно времени, чтобы совершить омовения, а потом мы пообедаем с Эдит Мур. Такой вариант вас устраивает?

— Вполне,— ответил Тиханов.— Я буду готов тронуться в путь, когда скажете.

6

…14 АВГУСТА

— Расскажи, как тут все выглядит,— попросила Наталия Ринальди тетю Эльзу, держа ее за руку.

Она знала, что они находятся в гостинице, но это был ее первый приезд в Лурд, и территория была ей незнакома.

— Гостиница называется «Галлия и Лондон» и производит довольно приятное впечатление,— ответила тетя Эльза. Она описала племяннице вход, вестибюль, стойку регистрации, а потом спросила: — Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Снаружи было жарко,— ответила Наталия.— Я ощущала жару на протяжении всей дороги из аэропорта.

Из Венеции они на поезде добрались до Милана, а там сели на реактивный самолет авиакомпании «Аэр Лингус», зафрахтованный специально для группы римских паломников, отправляющихся в Лурд. Хотя они официально и не входили в эту группу, им позволили присоединиться к ней.

— У стойки регистрации стоят несколько человек,— сказала тетя Эльза,— и… Постой-ка! Да, по-моему, среди них и Роза Зеннаро. Вероятно, спрашивает, приехали ли мы с тобой. Подожди меня здесь, я пойду удостоверюсь.

Наталия стояла в окружающей ее темноте и пыталась вспомнить Розу Зеннаро, подругу ее тети по Риму, которая каждый год приезжала в Лурд помогать паломникам и которая согласилась опекать Наталию. Девушка

смутно припомнила ее: высокая худощавая женщина лет пятидесяти, с прямыми черными волосами. Неразговорчивая, но умная, вдова, обладающая достаточными для безбедной жизни средствами и не дающая окружающим ни единого повода для сплетен.

Поскольку темнота, в которой жила Наталия, не рассеивалась ни на секунду, она могла лишь воспринимать на веру, что рано утром она еще была в Венеции, потом оказалась в Милане, а теперь находится в гостинице Лурда — города, известного чудесными исцелениями, о которых она непрестанно думала на протяжении последних трех недель. Здесь на Наталию снизошло спокойствие. Она чувствовала, что это хороший город и не зря его избрали Господь и Пресвятая Дева Мария, чтобы изливать свою милость на страждущих. Наталия лелеяла надежду, что она окажется одной из них. На протяжении последних трех черных лет она еще ни на что не надеялась так сильно.

— Наталия,— услышала она голос тети Эльзы,— это действительно была Роза, и сейчас она стоит рядом со мной. Ты встречалась с ней несколько раз до того, как с тобой случилась беда.

— Да, конечно, я помню,— ответила Наталия и наугад протянула руку.— Здравствуйте, Роза.

Она ощутила крепкое рукопожатие и услышала голос:

— Здравствуй, Наталия. Я очень рада, что ты приехала в Лурд.

Наталия почувствовала теплое дыхание и прикосновение сухих женских губ к своей щеке.

— Ты выросла и превратилась в красивую молодую женщину.

— Благодарю вас, Роза.

Тетя Эльза вмешалась в разговор:

— У нас мало времени. Я зарегистрировала тебя и получила ключ. Комната двести пять. Пойдем, я провожу тебя туда, прослежу за тем, чтобы принесли багаж, а потом тронусь в обратный путь. Я едва успеваю на обратный рейс в Милан и на последний в Рим. Я обещала твоим родителям, что завтра утром выйду на работу. Но ты остаешься в хороших руках. Роза позаботится о тебе не хуже меня. — Она легонько потянула Наталию за руку.— Сейчас мы пойдем к лифтам. Они расположены в дальней части вестибюля, слева от входа в гостиницу. Рядом с ними лестница, которая ведет вниз, в столовую. Там для тебя будет зарезервирован постоянный столик. Питание — три раза в день.

Когда они выходили из лифта, руку Наталии перехватила Роза, и девушка услышала голос тети, прозвучавший чуть впереди от них:

— Вот этот номер! Пятая дверь слева от лифта.

Наталия уверенно двинулась по коридору и позволила Розе ввести себя в номер.

— Комната симпатичная? — спросила она.

— Очень милая и, слава богу, чистая,— ответила тетя Эльза.— Слева от двери, у стены, находится письменный стол и стул, а прямо перед столом — ванная комната. Дальше вдоль этой же стены — комод с пятью ящиками. Для твоих пожитков места тут более чем достаточно. В стене прямо напротив нас большое окно, у правой стены — платяной шкаф с ящиками и вешалками, а также две узкие односпальные кровати, сдвинутые вместе. Я сниму покрывало с крайней, которой ты, вероятно, и будешь пользоваться. Возле кровати находится тумбочка, туда я поставлю будильник, а чемодан пока что положу на вторую кровать. У меня еще остается время, чтобы распаковать твои вещи и разложить их по шкафам. Когда я с этим закончу, я подробно расскажу тебе, где что лежит. Но с тобой каждый день, до самого твоего возвращения в Рим, будет находиться Роза, и, если ты что-то забудешь, она тебе напомнит.

— Я ничего не забуду,— заверила тетю Наталия.

Через двадцать минут тетя Эльза объявила, что закончила распаковывать ее багаж.

— Наталия,— сказала она,— у меня сердце разрывается оттого, что приходится покидать тебя, но я обязана вернуться в Рим. Увижу тебя примерно через неделю.

— Нет, надеюсь, что это я тебя увижу,— с нажимом на последнее слово ответила девушка.

— Я тоже на это надеюсь, милая.

Наталии почудилось, что в голосе тети прозвучала нотка сомнения, но тем не менее они крепко обнялись и поцеловались.

— Тетя Эльза, спасибо тебе за все! За чудесное время, проведенное в Венеции, за то, что ты взяла на себя труд привезти меня сюда, и за то, что уговорила Розу помогать мне.

— Благослови тебя Господь,— сказала на прощание тетя Эльза и вышла из комнаты.

На несколько секунд Наталия ощутила себя ужасно одинокой, но затем рядом с ней прозвучал голос Розы:

— Ну вот мы с тобой и остались вдвоем. Чем бы ты предпочла сейчас заняться: отдохнуть или прогуляться по городу?

— Мне хотелось бы пойти прямо в грот. По городу мы еще успеем погулять, а теперь я хочу как можно больше времени проводить в гроте и возносить молитвы Пресвятой Деве Марии. Вы не возражаете?

— Наталия, я здесь именно для того, чтобы выполнять все твои желания. Пойти в грот — хорошая мысль. Он расположен совсем рядом, всего в нескольких минутах ходьбы от гостиницы.

— Туда мы и пойдем.

— На улице все еще жарко. Ты не хочешь сменить джинсы на какую-нибудь более легкую одежду?

— Пожалуй, вы правы. В шкафу должно висеть розовое шелковое платье.

— Сейчас я его найду.

Наталия услышала, как Роза направилась к шкафу, и сказала ей вдогонку:

— Роза, я хочу, чтобы этот визит в грот был совсем коротким. Надолго я пойду туда после ужина.

Передавая платье девушке, Роза ответила извиняющимся голосом:

— А вот тут я вряд ли сумею тебе помочь. Каждый вечер я должна являться в центр гостеприимства, и там мне дают одно и то же задание: катить инвалидное кресло с каким-нибудь паломником во время вечерней процессии. Но я смогу находиться с тобой утром и днем. Кроме того, я больше не стану питаться с другими волонтерами, и мы будем ужинать вместе с тобой в гостинице. Но сразу после ужина мне придется оставлять тебя и спешить обратно на территорию святилища. Ты ведь не будешь возражать? Целый день ты сможешь проводить в гроте, а после ужина у тебя будет возможность отдохнуть в номере, почитать, послушать радио.

Наталии пришлось приложить усилия для того, чтобы не выдать охватившее ее разочарование. Отложив в сторону шелковое платье, она расстегнула молнию на джинсах и стянула их.

— Не переживайте, Роза, я все понимаю. Я справлюсь.

«Я обязана справиться!» — сказала она самой себе, натягивая легкое платьице поверх тонкого лифчика и ажурных трусиков. Она научилась обходиться собственными силами еще в Риме, и здесь она тоже научится добираться до грота и возвращаться в гостиницу поздними вечерами. Пусть это будет нелегким делом, но она не может упустить возможность провести лишние часы в святом месте и в одиночестве молиться об исцелении. Возможно, Дева Мария услышит ее.

Да, она научится делать это самостоятельно. С того самого момента, когда они выйдут из этой комнаты, она станет считать шаги до лифта, познакомится с кнопками на панели управления лифта, а оказавшись на улице, будет запоминать повороты. Она умела это делать и, будучи актрисой, обладала прекрасной памятью.

— Если мое платье в порядке, то я готова,— заявила Наталия, и рука Розы тут же легла на ее локоть.

— Что ж, тогда в путь! — сказала старшая женщина. Они вышли из номера. Наталия тут же принялась

считать шаги и аккуратно раскладывать их по полочкам своей памяти. А их было так много! Столько-то шагов до лифта, столько-то шагов от лифта и — через вестибюль — к выходу из гостиницы. А затем — через сводчатую галерею на улицу Бернадетты Субиру. Поворот направо. Определенное количество шагов до перекрестка. Светофор.

— Обычно на этом перекрестке до десяти часов вечера стоит полицейская патрульная машина — красный автомобиль с белой полосой на боку и синей мигалкой. А если машины нет, то вместо нее дежурят двое полицейских,— сказала Роза.

Ага, запомнила Наталия, к полицейским можно обратиться с просьбой перевести ее через дорогу. Затем — определенное количество шагов мимо кафе «Ле Руаяль», мимо каких-то лавчонок и заполненного покупателями сувенирного магазина «Маленький цветок святой Терезы».

— Здесь,— пояснила Роза,— мы поворачиваем направо, переходим улицу и идем к длинному пандусу, который и приведет нас к святилищу.

Наталия продолжала считать и запоминать, считать и запоминать. Число шагов по улице до пандуса, число шагов по идущему под уклон пандусу.

— Теперь мы спускаемся по пандусу,— рассказывала Роза.— Слева от нас, совсем близко, находится базилика Четок, а если обойти ее справа, то там будет грот. Ты хочешь зайти в церковь?

— Не сейчас, Роза. Завтра я приду и на мессу, и на исповедь, а сейчас мне бы хотелось попасть в грот.

— В грот так в грот. Мы проходим мимо церкви и заходим в ворота, ведущие к гроту.

Наталия молча шла рядом со своей провожатой и подругой, считая шаги до грота.

— Вот магазинчик, который торгует книгами и буклетами, посвященными Бернадетте. Сейчас мы проходим мимо кранов, из которых течет вода целебного источника, и мимо лотка, с которого торгуют церковными свечами. Дальше находится грот, за ним еще два входа в пещеру, потом купальни, в которых паломники совершают омовения.

— Давайте остановимся перед входом в грот,— мягко попросила Наталия, не переставая считать шаги.

— Вот он, слева от нас. — Они остановились, и девушка почувствовала, как твердые руки Розы повернули ее.— Мы находимся перед гротом.

— Я хочу войти внутрь.

Роза вновь взяла ее за руку и повела за собой. Наталия шла уже не такой твердой поступью, но счет не прекратила. Вскоре они снова остановились, и Роза произнесла:

— Ты стоишь на том самом месте, где, насколько мне известно, находилась коленопреклоненная Бернадетта.

Наталия кивнула, опустилась на колени и молча помолилась. Когда она поднялась, то услышала слова Розы:

— Если хочешь, ты можешь прикоснуться к стене грота.

Наталия протянула руку вбок и нащупала стену. Осознав, что стена совсем рядом, девушка наклонилась вправо и поцеловала гладкую прохладную поверхность. На душе у нее полегчало, и она позволила своей провожатой вывести себя через полукруглое отверстие наружу.

— Провести тебя по территории святилища? — осведомилась Роза.

— Мне хотелось бы побыть перед входом в грот и помолиться,— ответила Наталия.

— Позади нас много свободных скамеек. В такую жару лучше молиться сидя.

Усевшись, Наталия достала четки и погрузилась в молитвы и размышления. Роза ненадолго отошла, а вернувшись минут через тридцать, сказала:

— Народ расходится. Все идут на ужин. Нам тоже пора. Я отведу тебя в гостиницу тем же путем, каким мы шли сюда.

Наталия встала со скамейки и, опираясь на руку Розы, поплелась следом за ней к подножию пандуса, поднимавшегося к улице. Она снова считала шаги, перепроверяя саму себя. Оказавшись наверху, Наталия остановилась, чтобы перевести дыхание и сравнить число шагов, которые она насчитала по пути отсюда к гроту, и цифру, которая получилась сейчас. Они практически совпали.

Вскоре они снова стояли в вестибюле гостиницы, дожидаясь лифта. Наталия ощущала себя обновленной и получившей заряд некой энергии. В окружающем ее мраке внутренним взором она пыталась рассмотреть Спасителя и Его Мать, Владычицу Небесную.

Она услышала голос Розы:

— Сейчас мы пойдем в твой номер, где ты сможешь освежиться и перевести дух. Я, пожалуй, сделаю то же самое. А потом мы спустимся в ресторан и как следует поедим. Затем я провожу тебя обратно в комнату, а сама уйду. Надеюсь, ты не будешь чувствовать себя одинокой?

— Я никогда не испытываю этого чувства,— улыбнулась Наталия.— Я слишком занята.

В противоположном конце вестибюля, за стойкой регистрации, стояли двое, и один из них пристально смотрел на женщин, собиравшихся войти в лифт.

Круглолицую румяную женщину средних лет звали Ивонна, она была администратором и работала здесь в дневную смену. Сейчас она ни на что не обращала внимания, поглощенная какими-то бумагами. Вторым был консьерж Анатоль, молодой здоровяк с мохнатыми бровями, близко посаженными серыми глазками, сплющенным носом боксера и толстыми губами. Выходец из Марселя, Анатоль долго искал работу в Лурде и примерно с неделю назад нашел ее в гостинице «Галлия и Лондон». Сейчас он приехал, чтобы подменить Ивонну и заступить в ночную смену.

Анатоль не сводил глаз с двух женщин, входящих в лифт.

— Работаю здесь уже неделю и только сейчас увидел бабу, которую с удовольствием бы трахнул,— пробормотал он.

Ивонна, уже успевшая привыкнуть к скабрезностям, которые то и дело изрыгал ее новый помощник, подняла голову от бумаг и, проследив за его взглядом, осведомилась:

— Тебе понравилась та пожилая дама?

— Нет, дура, другая! Она стоит к тебе спиной, но погляди на нее, когда она повернется, чтобы войти в лифт. Классная молодая телка! Похожа на итальянку. Видала когда-нибудь такие титьки?

Его глазки жадно ощупывали Наталию, когда она вошла в лифт и повернулась лицом к вестибюлю. Словно загипнотизированный, он разглядывал точеную фигурку девушки, ее длинные темные волосы, черные солнцезащитные очки, делавшие ее еще более сексуальной, тонкий прямой носик, алые губы, молочную кожу шеи, с которой на высокую грудь свисала золотая цепочка с крестиком. Летнее платье подчеркивало каждую черточку ее сногсшибательного тела.

— Да-а,— протянул Анатоль,— это то, что надо! Я с ней, пожалуй, перепихнусь!

Ивонна воззрилась на парня изумленным взглядом.

— Анатоль, ты что, спятил? Разве не видишь? Она слепая!

— Ну и что? Чтобы трахаться, необязательно быть зрячим.

— Анатоль, ты просто, грязное животное, и то, о чем ты думаешь, совершенно невозможно.

— Может быть,— равнодушно пожал плечами парень.— А вдруг Дева Мария будет на моей стороне?

* * *

Стоял ранний вечер, когда заляпанный грязью желтый автобус, на лобовом стекле которого была укреплена табличка с надписью «Испания», натужно скрипя тормозами, остановился у входа в гостиницу «Галлия и Лондон». Из него выбрались восемь пассажиров, после чего автобус тронулся с места и поехал развозить по другим гостиницам остальных паломников из числа группы, прибывшей из Сан-Себастьяна. Последним из вышедших был Микель Уртадо.

Он стоял на тротуаре, разминая затекшие мышцы и вдыхая прохладный вечерний воздух. Какое счастье, что утомительная поездка позади! Ему так надоели теснота автобуса и что-то непрерывно бормочущие попутчики, эти набожные ханжи!

Правда, надо признать, что путешествие от Сан-Себастьяна через баскскую границу на территорию Франции и затем до Лурда длилось не слишком долго, всего шесть часов, но Уртадо они показались вечностью. Ему не терпелось сделать то, ради чего он сюда приехал, и как можно быстрее убраться восвояси.

Дожидаясь вместе с остальными, пока выгрузят багаж, Уртадо осматривался вокруг. По тротуарам шли пешеходы всех национальностей и возрастов, многие из них разглядывали витрины сувенирных магазинов и лавок, торгующих всякой мишурой, рассчитанной на туристов. На другой стороне улицы, ближе к перекрестку, возвышалось огромное серое здание. В свете уличного фонаря можно было прочесть его название: «Больница Богоматери Всех Скорбящих».

В Лурде Уртадо не интересовало ничего, кроме грота. Он вырос в католической семье, всегда знал о лурдской святыне, но не знал, правдива ли история про Бернадетту. Впрочем, ему было на это наплевать. Он знал другое: грот является главной святыней католицизма, и в ближайшие дни здесь вновь ожидают появления Девы Марии, как актрисы, выходящей на бис.

Разум Уртадо кипел от злости. Августин Лопес, твердокаменный революционер, отменил ликвидацию министра Буэно, поверив его лживым обещаниям начать переговоры о баскской автономии, если Дева Мария, как она якобы обещала, действительно явится в гроте. Неважно, правда или нет, что девчонка Бернадетта сто с лишним лет назад видела Богоматерь и говорила с нею. Но верить — в наше-то время! — что Дева Мария явится в этой проклятой пещере толпе недоумков,— это уж слишком! Даже если сам Лопес верит в подобные сказки, Уртадо на такое никогда не купится! Его намерение положить конец уловкам и лисьей тактике Буэно было непоколебимым.

Несмотря на то что молодая соратница Уртадо Хулия Вальдес пыталась отговорить его от этой затеи, он твердо решил осуществить свой план. С этой целью Уртадо придумал для своей доверчивой матери целую легенду, рассказав ей, что после того, как он услышал о скором возвращении Пресвятой Девы, в его душе с новой силой вспыхнуло религиозное чувство. Он хочет поехать в Лурд и присутствовать при чудесном событии, однако, чтобы получить место в гостинице, ему необходимо войти в состав официальной группы паломников. Одна такая группа формировалась в Сан-Себастьяне, и Микель попросил матушку похлопотать за него. Слова сына глубоко взволновали пожилую женщину. Она отправилась к приходскому кюре и упросила зачислить вернувшегося к вере сына в состав группы паломников из Сан-Себастьяна. Правда, Уртадо пришлось назваться собственным именем, что противоречило правилам ЭТА, но, во-первых, он не состоял на учете в полиции, а во-вторых, игра стоила свеч.

Увидев, что его коричневый чемодан уже вытащили из автобуса и поставили на тротуар вместе с остальным багажом, он торопливо схватил его и поспешно вошел в двери гостиницы. Опередив всех остальных членов группы, он направился прямиком к стойке регистрации. За ней стояли двое. Женщина, снимавшая форменную куртку, давала какие-то инструкции откровенно скучавшему молодому человеку.

Вклинившись в их разговор, Уртадо проговорил:

— Мне сказали, чтобы я обратился к Ивонне, работающей на регистрации постояльцев.

— Ивонна — это я,— сказала женщина за стойкой.— Вы застали меня вовремя, я как раз собиралась уходить домой. Чем могу вам помочь?

— Меня зовут Микель Уртадо. Для меня здесь забронирован номер на неделю. Я приехал с группой паломников из Сан-Себастьяна.

Ивонна открыла гроссбух и стала водить пальцами по строчкам, бормоча:

— Уртадо, Уртадо, Уртадо… Ага, вот вы! Для вас забронирован номер двести шесть. Он готов и дожидается вас. Сейчас я запишу его за вами. Анатоль, дай мне ключ.

Молодой парень отправился к доске с ключами, а Ивонна тем временем протянула Уртадо регистрационную карточку и спросила:

— А кто вам назвал мое имя?

— Мой друг в По. Он должен был прислать сюда посылку для меня и сказал, чтобы я обратился за ней к вам.

— Посылка? Ах да, припоминаю. Сегодня кто-то действительно принес посылку на ваше имя. Я велела отнести ее в ваш номер.

— Спасибо, Ивонна,— поблагодарил Уртадо и положил на стойку купюру в десять франков.

В следующий момент подошел Анатоль с ключом от номера. Уртадо взял его и направился к лифтам.

Оказавшись на втором этаже, он быстро нашел номер 206 и, отпирая дверь, увидел, как из соседней комнаты выходят две женщины: одна — в возрасте, а вторая — удивительно красивая молодая девушка, по всей видимости слепая. Он услышал, как пожилая дама сказала что-то о том, что они как раз успевают на ужин, а затем они удалились по коридору.

Уртадо сейчас мог думать только об одном — о посылке, которая дожидалась его в номере. Именно в ней заключался смысл его приезда в Лурд.

Распахнув дверь, он едва ли не вбежал в комнату и, бросив чемодан на пол, кинулся к столу, стоявшему рядом с кроватью.

Вот она! Стоит на столе, аккуратно завернутая в толстую серую бумагу и перевязанная бечевкой. Упав на стул, Уртадо вытащил перочинный нож, открыл его, поспешно срезал веревку и сорвал оберточную бумагу. Содержимое посылки было тщательно переложено плотными листами гофрированного картона, который тут же полетел на пол. И наконец взгляду Уртадо предстало долгожданное сокровище.

Вынимая предметы один за другим, он любовно поглаживал их и раскладывал на столе. Длинные круглые палочки динамита, связанные по нескольку штук, спиралевидный электрошнур зеленого цвета, пустой пока пластиковый корпус, таймер в форме яйца, электробатарея. Все как он заказывал.

Это были компоненты мощной бомбы с часовым механизмом. За годы своей карьеры террориста Уртадо собрал не одну такую. Все очень просто. Вы устанавливаете часы на определенное время, и, когда стрелка достигает нужной цифры, она замыкает контакт, батарея подает электрический заряд на детонатор и тот подрывает взрывчатку. Баски неоднократно использовали подобные устройства для подрыва автомобилей и зданий. Теперь в этот ряд встанет и грот. Проклятая святыня разлетится ко всем чертям, превратится в груду песка и щебня, после чего ее не сможет отыскать и дюжина Богородиц. Наверняка этот взрыв поможет привести в чувство Лопеса.

Уртадо поднялся со стула, взял чемодан и положил его на кровать. Чемодан был наполовину пуст, и места в нем было предостаточно. Очень осторожно он перенес содержимое посылки на кровать и стал укладывать компоненты будущей бомбы в чемодан. Закрыв и заперев его, он мысленно поблагодарил баскского товарища из По, который в свое время, живя в Сан-Себастьяне, входил в ряды ЭТА и до сих пор симпатизировал этой организации. Примерно неделю назад Уртадо позвонил ему и попросил раздобыть материалы, необходимые для изготовления адской машины.

Он испытывал слишком сильное возбуждение, чтобы идти сейчас на ужин. Вытащив из кармана куртки недоеденный бутерброд с ветчиной, он стал рассеянно жевать его, одновременно доставая из другого кармана полученную в автобусе карту Лурда. Положив карту на стол, он разгладил ее и принялся искать грот. Когда ему это удалось, Уртадо с удовлетворением увидел, что грот находится совсем рядом с крестом, которым он еще во время поездки отметил местоположение гостиницы.

Сунув в рот остатки бутерброда, Уртадо решил, что не должен больше терять время. Ему необходимо провести рекогносцировку: осмотреть грот и определить, с какими проблемами он может столкнуться в ходе реализации своего плана. Судя по фотографиям, которые Уртадо видел в иллюстрированном буклете, задача была не из трудных. По крайней мере, это будет гораздо проще, чем ловушка, которую они совсем недавно готовили для министра Луиса Буэно. Сложность может представить собой разве что установка бомбы. Ведь это нужно сделать таким образом, чтобы ее не заметила ни одна живая душа, а народу там будет видимо-невидимо. Однако людям все же нужно спать, поэтому Уртадо надеялся, что ночью или под утро возле грота никого не будет и ему хватит времени собрать адскую машину и установить часовой механизм. Именно поэтому он должен отправляться туда незамедлительно.

Перед тем как выйти из номера, Уртадо зашел в ванную комнату, почистил одежду и, глянув на себя в зеркало, задумался: а может, стоит воспользоваться какой-нибудь маскировкой? Потом он сообразил, что в данном случае маскировка не имеет смысла, ведь в этом глухом французском городке его никто не знает. Можно разве что устроить себе легкую фальшивую хромоту с помощью камушка, положенного в ботинок. Тогда в случае чего будут искать хромого.

Еще раньше Уртадо предусмотрительно подобрал с земли небольшой гладкий голыш и теперь, снова открыв чемодан, стал копаться в нем в поисках камешка. Найдя этот кусок гальки, он скинул левый ботинок, сунул в него камень и снова надел. Завязывая шнурки, Уртадо не сомневался, что этот незатейливый предмет заставит его хромать и собьет с толку возможных свидетелей. Самая подходящая маскировка для Лурда. Окружающие подумают, что он страдает ревматизмом или артритом и приехал сюда, чтобы помолиться об исцелении.

Уртадо вышел из номера и двинулся по коридору. Через пятнадцать минут, несколько раз спросив дорогу, он присоединился к плотному людскому потоку, двигавшемуся по круто уходящей вниз дороге, и вскоре оказался в том месте, которое на карте было названо площадью Процессий. Не обращая ни малейшего внимания на три церкви слева от него, он целеустремленно шел к гроту, лавируя между паломниками.

Через несколько минут Уртадо подошел к толпе, которая волновалась как море. Послышался крик:

— Время вечернего шествия!

Людское море выплеснулось в разные стороны, а потом, словно по волшебству, забурлило и приняло некую организованную форму. Тысячи паломников стали разбредаться, шатаясь, ковыляя, кренясь вбок, многие — на креслах-каталках, опираясь на костыли, в сопровождении священников, монахинь или медсестер с повязками на предплечьях. Уртадо с удивлением смотрел, как пустеет окружающее пространство, и вскоре он оказался чуть ли не единственным живым существом, стоящим у входа в грот. Теперь он мог спокойно осмотреться.

Он стоял у того места, где начинались длинные ряды скамеек и стульев. На некоторых из них сидели паломники, перебирая четки и бормоча молитвы, но лиц их в опустившихся сумерках разглядеть было невозможно. Желтоватым светом множества высоких восковых свечей освещался лишь сам грот. Выше их Уртадо разглядел побитую непогодой, невзрачную статую Девы Марии. Богородица молитвенно сложила руки, словно просила его о пощаде.

А вот сам грот его удивил. Когда, узнав о наступлении Недели Новоявления, Уртадо рассматривал фотографии Лурда, грот представлялся ему весьма внушительным, однако в реальности он оказался гораздо меньше и неказистее. Уртадо даже показалось, что это непрезентабельное сооружение не стоит того риска, который связан с его уничтожением. Однако в глазах Луиса Буэно и Лопеса грот являлся святыней и имел огромное значение, поэтому он должен быть взорван.

Уртадо тщательно осмотрел грот. Над ним уходил вверх крутой склон холма, вершину которого венчала Верхняя базилика. Мужчина посмотрел вправо, и в голове его мгновенно созрел план. Паломников и туристов обычно выстраивали в очередь, и они непрерывным потоком заходили в грот. Каждый закуток, каждая расселина внутри были открыты их взглядам, а значит, в гроте динамит не спрячешь. Но справа от грота и чуть выше его располагалась внушительных размеров ниша, в которой стояла мраморная фигура Девы Марии. Вокруг ниши росли густые заросли кустарника, а близлежащий склон зарос подлеском, утоптанная тропа через который вела к статуе.

В удобное время, когда весь Лурд спит, он вернется сюда, сделает вид, что молится, и незаметно спрячется в этих зарослях, а затем взберется наверх и установит бомбу прямо за спиной статуи Богородицы. Таймер он поместит чуть выше по склону, и зеленый провод, который будет тянуться к нему от бомбы, окажется абсолютно незаметным в буйных зарослях. Через пятнадцать минут после того, как таймер будет установлен, Уртадо уже окажется далеко от этого места, а в тот момент, когда грянет взрыв, он будет ехать в арендованной машине по направлению к Биаррицу и Сен-Жан-де-Люсу, к границе. Тогда еще никто толком не успеет понять, что же произошло.

Думая о том, как это будет выглядеть, Уртадо облизнул пересохшие губы. Мощный взрыв обрушит половину склона, уничтожит алтарь и другие артефакты внутри грота, выпустит на волю подземный источник, который затопит тут все вокруг. Бывшая святыня превратится в груду руин, обломков и гранитных булыжников. Даже Дева Мария, если она взаправду решит объявиться в гроте, нипочем не отыщет его. Улыбка Уртадо стала шире. Уничтожение грота оказалось не только осуществимым, но и весьма простым делом.

Весьма удовлетворенный результатами своей вылазки, он вдруг вздрогнул от неожиданного прикосновения, когда кто-то взял его за левую руку. В ночи прозвучал женский шепот:

— Ну наконец-то, Кен! Я тебя обыскалась!

Уртадо резко развернулся и увидел перед собой привлекательную молодую женщину.

— Я не Кен,— пробормотал он.— Вы, должно быть, обознались.

— О черт! — вскрикнула женщина и тут же стала извиняться: — Простите меня, ради бога! Я повсюду искала своего мужа. Его зовут Кен, Кен Клейтон, а здесь так темно, и я приняла вас за него. Вы с ним одного роста, и на вас такая же вельветовая куртка, как у него. Вы уж меня извините.

Уртадо с удивлением смотрел на нее.

— Не стоит извиняться, мадам. Должен заметить, что ваш Кен — настоящий счастливчик.

Она отпустила его руку и отступила на шаг.

— Спасибо. Я — Аманда Спенсер Клейтон из Чикаго.

— Рад познакомиться, — ответил Уртадо, однако сам не представился.

— Ну что ж,— испытывая очевидную неловкость, проговорила Аманда,— я, пожалуй, пойду. Сделаю еще одну попытку найти мужа, а затем вернусь в гостиницу.

— Если хотите, я мог бы вам помочь,— проговорил Уртадо, ковыляя позади женщины.

Аманда заметила, что он хромает.

— Вы приехали сюда из-за ноги? — поинтересовалась она.

— Артрит замучил, знаете ли,— экспромтом выпалил Уртадо.

— Ну, это не самая опасная болезнь. По крайней мере, не смертельная, это уж точно.

— Да, конечно, но зато крайне болезненная и причиняющая массу хлопот.

— А вот у Кена болезнь неизлечимая,— с горечью проговорила Аманда.— Какая-то разновидность рака костной ткани. Ему могло бы помочь хирургическое вмешательство — в некоторых случаях оно приводит к полному выздоровлению. В Чикаго уже была назначена операция, но Кен отменил ее из-за этого… возвращения Девы Марии. Он вдруг ударился в религию и заявил, что намерен искать исцеление не на операционном столе, а здесь, в Лурде.

Они вышли на широкую площадь Четок. Аманда в поисках Кена смотрела по сторонам, и тут Уртадо сжал ее руку и выдохнул:

— Господи! Вы только взгляните! Что это на нас катится?

Аманда посмотрела вперед и увидела огромную армию, целеустремленно марширующую прямо на них.

— Да их здесь тысячи! — пробормотал Уртадо, моргая от удивления.

— Более тридцати тысяч,— уточнила Аманда.— Я слышала и читала об этом. Это так называемое вечернее шествие. Дева Мария сказала Бернадетте: пусть ходят сюда процессии. С тех пор и существует эта традиция. Ежедневно проходят две процессии: одна — после полудня, а вторая, с факелами,— вечером. Сначала они собираются у грота, а потом…

— Да, я знаю,— подтвердил Уртадо,— я видел их здесь сегодня.

Уртадо потянул Аманду за руку и увлек ее с площади, где уже стояли сотни любопытствующих, уважительно наблюдающих за торжественным факельным шествием.

Следя за тем, как приближается процессия, разделяясь на две части, чтобы пройти по двум противоположным сторонам парка, он обратил внимание на то, как четко организовано и срежиссировано это действо. Два человеческих потока, змеящиеся параллельно друг другу, представляли собой вавилонское смешение рас и людских типов. На многих были экзотические одеяния, подобных которым Уртадо еще не приходилось видеть. Руководители различных групп паломников несли знамена своих епархий. Тут были аббаты в фиолетовых одеяниях, священники в черном, девушки из числа Детей Марии и мальчики-певчие, одетые в белое, а также простые верующие в разнообразных нарядах всех цветов и фасонов. В руке у каждого трепетала пламенем свечка, засунутая в картонную подставку, напоминающую перевернутую игрушечную шляпу.

— Эти картонные штуки предназначены для того, чтобы ветер не задувал пламя,— пояснила Аманда.— Они тут продаются в любой сувенирной лавке по два франка за штуку. Видите, все участники шествия одновременно поднимают свечи, когда раздается «Аве, аве, аве Мария». Впечатляющее зрелище!

Действительно, от этого зрелища дух захватило даже у Уртадо. Во главе каждой группы паломников шел ее руководитель, чаще всего священник, и нес в руках табличку с названием страны или географического пункта, из которого прибыла группа. Перед глазами Уртадо проплывали высоко поднятые таблички с надписями «Бельгия», «Япония», «Алжир», «Мец»… Да, участников шествия действительно были тысячи, и эти названия доказывали, что они и впрямь прибыли из всех уголков света.

А потом откуда-то сзади и сверху, из громкоговорителей, спрятанных в кронах деревьев, зазвучала музыка и стихи. Это был «Гимн Лурда». Уртадо стал вслушиваться в слова:

Мы молимся во славу Божьей милости.

Пусть придет царствие Его!

Мы молимся за Его наместника,

Отца нашего, и Рим.

Мы молимся за Матерь нашу,

Церковь земную,

И благослови, сладчайшая Дева,

Землю, где мы рождены.

Мы молимся за всех грешников,

Заблудшие души которых отбились от стада

Иисуса и Марии,

Погрязнув в ереси.

Для бедных, для больных

Мы милосердия просим,

А тех, кто умирает,

Пусть свет Твой озарит.

Аве, аве, аве Мария!

Аве, аве, аве Мария!

И следом за этими словами из тридцати тысяч уст вырвалось торжественное и протяжное:

А-аве-е, а-аве-е, а-аве-е Мари-и-я!

А-аве-е, а-аве-е, а-аве-е Мари-и-я!

Уртадо невольно сглотнул и, обернувшись, встретился взглядом с Амандой. Она вздохнула:

— Да, это действительно впечатляет.

— Очень,— подтвердил Уртадо.

— Но с другой стороны, если задуматься, это же полная чушь! Любой здравомыслящий человек знает, что никаких чудес нет, не было и не будет! Это просто спектакль, устроенный церковниками.

— Судя по всему, вы не очень набожный человек? — спросил Уртадо.

— Я врач, психолог,— ответила Аманда.— Я прекрасно знаю, каковы могут быть последствия истерии, перевозбуждения, самоубеждения, когда разум человека временно парализует тело, а затем неожиданно для всех этот эффект пропадает и наступает «исцеление». Уверяю вас, если кто-то из собравшихся тут калек и излечится, это произойдет вовсе не благодаря какомуто там чуду, а только потому, что они сами хотят выздороветь. Они сами вылечат себя, хотя и не будут знать об этом.

Аманда отвела взгляд от процессии и посмотрела на Уртадо.

— А вы? — спросила она.

— Что — я?

— Вы верующий? Я подумала, что, возможно, слишком откровенно выразила свое мнение и могла обидеть ваши чувства.

Уртадо был целиком и полностью согласен с мнением Аманды, но решил, что с его стороны будет умнее продолжать играть избранную им роль.

— Могу только сказать, что я вырос в религиозной семье. Именно поэтому сегодня я здесь.

— Что ж, каждому свое,— пожала плечами Аманда и отвернулась.— Кен, вероятно, марширует в рядах этой армии, так что я лучше вернусь в гостиницу и буду ждать его там.

Они в молчании поднялись на холм, перешли через дорогу и завернули за угол.

— А вот и моя гостиница,— сказала Аманда. — Мы с Кеном остановились в гостинице «Галлия и Лондон».

— Да ведь и я там живу! — воскликнул Уртадо.

Они вместе вошли в вестибюль и сели в лифт. Уртадо вышел на втором этаже.

— Ну, спокойной ночи, миссис Клейтон. Рад был с вами познакомиться.

— Я тоже рада. Вы, наверное, устали. Отдохните как следует.

— Как только войду в номер, рухну как подрубленный,— заверил баскский террорист.

Однако он знал, что долго спать ему не придется. Он поставит будильник на предрассветный час и затем вернется к гроту. Ему предстояло выяснить кое-что очень важное, причем чем скорее, тем лучше.

* * *

Они сидели на заднем сиденье такси. Голова Кена Клейтона лежала на плече Аманды Спенсер. Она в который уже раз посмотрела на его лицо. Бедняжка спал как убитый, отключившись сразу после того, как они сели в такси, уносившее их теперь от Лурда.

В полутьме Аманда попыталась разглядеть время на циферблате наручных часов. Оказалось, что они уже в течение полутора часов едут по волнистым Шалосским холмам, поросшим благоухающими хвоей сосновыми лесами. Ей говорили, что дорога до города Южени-ле-Бен займет именно столько времени, поэтому она стала нетерпеливо высматривать в окно «мерседеса» отель «Ле-Пре-д-Южени».

Она до сих пор лелеяла воспоминания, оставшиеся у нее от двух дней, проведенных в этом живописном и шикарном загородном отеле-курорте во время ее последнего визита во Францию. Она принимала лечебные ванны, играла в теннис, наслаждалась изумительной французской кухней, бродила по огромному — в тридцать пять акров — парку, окружавшему отель.

Здесь Кен обретет наконец столь необходимый ему отдых. В этой расслабляющей атмосфере он сможет отдохнуть от жуткой гостиницы Лурда, от глупых паломников, и, возможно, здесь ей удастся уговорить его как можно скорее вернуться в Чикаго. Если же перед отъездом Кен с присущим ему упрямством захочет снова вернуться к этому дурацкому гроту, она свозит его туда на такси. Разок-другой, но не больше.

Увезти его из Лурда для Аманды не составило труда. Она велела спустить их багаж в вестибюль, но выписываться из этого свинарника не стала — на тот случай, если они вдруг вновь окажутся здесь и Кену понадобится отдых. Затем она вызвала такси и стала ждать возвращения Кена.

Он вернулся вместе с остальными паломниками, спотыкающийся, с сонными глазами, бледный как мел — ни дать ни взять ходячий мертвец. Он шел, словно лунатик. Да, признался Кен, он прошел не меньше мили в составе процессии, и, наверное, с его стороны это был перебор. Теперь ему было нужно только одно — лечь и уснуть. Аманда уверила его в том, что он сможет поспать в такси, сказав, что она нашла более уютный отель. Но вряд ли Кен ее слышал. Он был в полном изнеможении, поэтому не только не пытался сопротивляться, но и вообще едва ли понимал, что происходит. Аманда велела гостиничной прислуге отнести их чемоданы к такси, а сама, бережно обняв Кена, отвела его к машине. Как только они устроились на заднем сиденье, он тут же уснул.

— «Ле-Пре-д-Южени», — объявил водитель.

Аманда посмотрела в окно и увидела величественное, освещенное сотнями огней здание.

Такси остановилось на асфальтовой дорожке, которая вела мимо целой череды фонтанов к открытой террасе, уставленной плетеной мебелью. Там же располагался и вход в отель. Аманда потрепала Кена по плечу. Он с трудом разлепил веки и заморгал.

— Где мы? — пробормотал он, когда Аманда вытаскивала его из такси.

Но она не ответила, понимая, что он все еще находится в ступоре и не нуждается в ответе.

Таксист вытащил из багажника чемоданы и передал их на попечение гостиничного служки. Аманда жестом подозвала водителя и попросила помочь ей довести Кена до номера. Вдвоем они взяли его под руки и повели по дорожке мимо статуи какой-то полуобнаженной дамы к скромному входу в отель. Кен шел спотыкаясь. Когда они оказались в вестибюле, Аманда направилась к стойке регистрации, а таксист остался с Кеном.

— Для вас забронирован чудесный номер в новом корпусе,— сообщила девушка-регистратор.— Уверена, он вам понравится.— Она подозвала коридорного: — Проводи мадам и месье Клейтон в апартаменты «Ильский лес» и отнеси туда же их багаж.

Аманда расплатилась с таксистом, полуобняла Кена и повела его следом за коридорным по направлению к кабине лифта. Их угловой номер располагался на третьем этаже, неподалеку от лифта.

Номер был просторным и полным воздуха. Обстановка гостиной представляла собой причудливую, но весьма элегантную и со вкусом подобранную мешанину антикварных и современных предметов: старинная мебель и часы, новенький телевизор, свежие цветы, вырезанные из дерева фигурки животных. Какой разительный контраст с гнусным свинарником, из которого они уехали!

Проведя Кена по номеру, Аманда попыталась обратить его внимание на красивую обстановку: белые диван и камин, плетеные стулья.

— Давай закажем в номер что-нибудь выпить, — сказала она.— Посидим, а потом, если захочешь, сходим поужинать.

— Я хочу спать,— промямлил Кен.— Позволь мне прилечь.

Он был настолько изможден, что Аманда пожалела его и не стала мучить, расписывая прелести их нового жилища. Она отвела его в спальню. Покрывала с большой двуспальной кровати уже были сняты. Аманда раздела Кена до трусов, но не стала распаковывать чемодан, чтобы найти его пижаму. Она подвела его к кровати и осторожно уложила, а когда Кен устроился поудобнее, свернувшись калачиком, накрыла его одеялом. Он заснул мгновенно.

Усталость Кена была вызвана, разумеется, не коротким переездом в это курортное местечко, а суровым испытанием, которым обернулось для него участие в вечерней процессии вместе с остальными фанатиками. Это сломило его. Это и, конечно, болезнь.

Аманда послонялась по спальне. Поначалу она хотела распаковать чемоданы, но вдруг осознала, до какой степени голодна. У нее во рту не было и маковой росинки с тех пор, как они перекусили в поезде. Взяв из сумочки косметичку, она зашла в устланную ковром ванную комнату, подкрасила губы, припудрила нос и щеки, несколько раз провела щеткой по волосам, а затем вышла из номера и спустилась вниз.

Сидя на бежевом диване в современном баре первого этажа, Аманда гордилась собой как никогда. Причиной этой гордости являлось то, что ей все же удалось привезти Кена в этот отель. Что касается воспоминаний о первом дне, проведенном в Лурде, то она всячески пыталась выкинуть их из головы. Теперь, когда Аманда перестала волноваться и почувствовала себя более уверенно, она была вынуждена признать: действительно, все эти святыни способны до определенной степени поднять дух малограмотных набожных паломников, вселить в них надежду на исцеление. Но затем она передернула плечами. Для Аманды с ее профессиональной подготовкой в области психологии это все равно оставалось бредом.

Покончив со вторым мартини, она поднялась с дивана и направилась в зал ресторана, где на сервированном столе ее уже дожидались заказанные блюда. Несмотря на обилие посетителей, свободные столики в зале все же были, и метрдотель нашел для нее один тихий, расположенный в углу. Взяв в руки красивое меню, она подумала о том, насколько умно было со стороны владельцев отеля сделать убранство ресторана столь скромным, но компенсировать эту скромность роскошным, изысканным меню. Пробегая глазами различные разделы меню — «Выбор гурмана», «Ужин по-деревенски», «Обильная нива»,— она решила не отказывать себе в удовольствии и заказать все самое дорогое.

Аманда остановила свой выбор на кушаньях из раздела «Ужин по-деревенски». Стоимость набора блюд составляла двести тридцать пять франков плюс пятнадцать процентов чаевых за обслуживание. Когда подошел метрдотель, она заказала салат с перепелиным мясом, утиную печень со спаржей под уксусным соусом, мясной рулет с простым соусом и — какого черта! — роскошный десерт, сладкий пирог с горячим шоколадом.

Ужин занял у нее почти два часа, и, закончив есть, Аманда с трудом могла двигаться. В ее душе шевельнулось чувство вины за то, что Кен не разделил с ней этот праздник чревоугодия, однако она успокоила себя мыслью о том, что завтра вечером они будут сидеть за этим же столом, но уже вдвоем.

В голову ей пришла мысль: а не пойти ли на лужайку перед отелем, чтобы прогуляться и немного растрясти жирок после обильного ужина? Но затем она все же решила вернуться в номер. А вдруг Кен проснулся?

Поднявшись на третий этаж и войдя в номер, Аманда первым делом направилась в спальню. В свете ночника она увидела, что Кен по-прежнему спит, причем даже не изменив позы. Ей стало ясно, что он не проснется до самого утра.

Осторожно ступая, чтобы не потревожить Кена, она стала разбирать их багаж, развешивая платья и костюмы в стенном шкафу. Когда с этим было покончено, в ее дорожной сумке осталось лишь с полдюжины книг, которые она взяла с собой в путешествие. Аманда вынула из сумки два томика романа Золя, взяла их под мышку и, прихватив с тумбочки оставленные горничной мятные пастилки в шоколаде, вышла в гостиную. Там она устроилась в кресле и вновь перечитала отмеченные ею отрывки из книги французского писателя. Затем положила книги на кофейный столик, подошла к телефону на письменном столе и взяла лежавшие там фирменные гостиничные блокнот и карандаш. Если Кен проснется и встанет раньше ее, возможно, ему захочется почитать что-нибудь, потягивая апельсиновый сок и дожидаясь пробуждения жены.

Раскрыв блокнот, Аманда написала: «Кен, дорогой, надеюсь, сегодня ты чувствуешь себя лучше. Если ты проснешься, пока я еще буду спать, почитай вот это за завтраком. Весь роман читать необязательно, обрати внимание лишь на те места, которые я отметила. Люблю тебя. Твоя Аманда».

Дописав записку, она положила ее поверх книг и только теперь почувствовала, как сильно устала. Нужно немедленно отправляться спать. Завтра их ожидает чудесный день в этом чудесном месте, и, чтобы насладиться им в полной мере, нужно быть отдохнувшей.

Раздевшись, Аманда зашла в ванную за халатом и задержалась перед зеркалом, глядя на свое обнаженное тело. Она помнила, как наслаждался им Кен, как часто и пылко они занимались любовью, причем он казался ненасытным. Вот оно, ее тело, зрелое, крепкое, но в то же время мягкое и с нетерпением ждущее того момента, когда Кен, оправившись от болезни, вновь станет тем же страстным, атлетически сложенным мужчиной, каким он некогда был. Сейчас на постели лежала лишь оболочка, жалкое подобие прежнего Кена, но Аманда как никогда была уверена в том, что операция спасет его и вернет к жизни, что они будут заниматься любовью еще сотни, тысячи раз и любовь эта подарит им не только неземное наслаждение, но и детей.

Надев ночную рубашку и выключив свет, Аманда вернулась в спальню, легла на свою половину кровати, и вскоре сон окутал ее мягкой непроницаемой пеленой.

Она не знала, сколько времени прошло, когда она приоткрыла глаза, щурясь от бьющих в лицо солнечных лучей. За окном щебетали птицы в кронах платанов и тюльпановых деревьев. Зевнув и полностью проснувшись, Аманда повернулась в сторону Кена, но его половина кровати оказалась пустой. Однако Аманду это не удивило. Он спал достаточно долго и, должно быть, сидит сейчас в гостиной и завтракает, а возможно, даже валяется на диване с книгой Золя.

Аманда отбросила одеяло и спрыгнула с кровати. Сунув ноги в шлепанцы, она решила поздороваться с Кеном, прежде чем идти в душ и чистить зубы.

— Кен, как ты? — позвала она, выходя в соседнюю комнату, но ответа не последовало.

Она огляделась. Его здесь не было. Аманда посмотрела в сторону балкона, предположив, что Кен решил позавтракать на балконе, но его не было и там. Что ж, судя по всему, он решил погулять и она найдет его внизу.

Аманда направилась в сторону ванной комнаты, но тут боковым зрением заметила листок бумаги, прилепленный клейкой лентой к входной двери. Подойдя к ней, она сорвала записку с деревянной поверхности и сразу же узнала почерк Кена. В записке говорилось:

«Аманда, дорогая и любимая!

Черт возьми, не смей вытворять со мной такое!

Ты можешь верить во что угодно, а мне позволь верить в то, во что верю я. И не пытайся подорвать мою веру! Ты и представления не имеешь, насколько она глубока. Я верю в то, что Бернадетта говорила с Пресвятой Девой, я верю в Непорочное зачатие, я верю в то, что Дева Мария вернется, я верю, что каждый случай исцеления, которое она даровала страждущим,— чистая правда. Я надеюсь стать одним из них, и не только ради самого себя, но ради нас обоих.

В тот день, когда ты будешь способна доказать — именно доказать! — что моя вера — обман, я выслушаю тебя, но до той поры не смей посягать на нее!

Что же касается этого дурацкого напыщенного отеля, в который ты меня притащила, то я не желаю тут оставаться. Мне здесь не место. Мое место — в гостинице в Лурде, где живут другие паломники, мои друзья, собратья по несчастью. Я должен находиться как можно ближе к святому гроту.

В Лурд я вернусь на такси. Если пожелаешь, можешь присоединиться ко мне там, если же нет, то встретимся в Чикаго, куда я вернусь исцеленным.

Несмотря на твои проделки, я по-прежнему люблю тебя, Аманда.

Кен».

Прочитав эти сердитые, несправедливые строки, Аманда не испытала ни обиды, ни злости. Она лишь почувствовала растерянность и полную беспомощность. Скомкав записку Кена, она вернулась в спальню и обнаружила там два томика романа Золя и свою записку, оставленную для Кена. Она подошла к книгам в надежде выяснить, просмотрел ли он их. Выяснилось, что да, поскольку в самом низу ее собственной записки рукой Кена было нацарапано: «К черту Золя!»

Ей хотелось плакать из-за самоубийственной глупости Кена, его святого идиотизма, его безумной надежды вырваться из лап неминуемой смерти с помощью вмешательства каких-то потусторонних сил. Но Аманда не позволила себе заплакать. Она вернулась в спальню, чтобы одеться и отправиться в Лурд следом за Кеном.

Рядом с ним должен быть кто-нибудь более земной, чтобы присмотреть за ним, и она, черт побери, это сделает!

7

ПОНЕДЕЛЬНИК, 15 АВГУСТА

Стрелка часов переместилась на одно деление вправо от цифры «12», и в Лурде наступил второй день Недели Новоявления.

Ровно в два часа ночи заверещал дорожный будильник, стоявший на тумбочке в номере Наталии Ринальди в гостинице «Галлия и Лондон». Немедленно проснувшись, Наталия протянула руку и нажала на кнопку, чтобы прекратить противный навязчивый звон. Затем она села на кровати, перейдя из темноты сна в темноту бодрствования, и вспомнила, что накануне вечером установила этот уникальный будильник, изготовленный специально для слепых с использованием системы Брайля, ровно на два часа ночи. А затем, не раздеваясь, чтобы быть полностью готовой после пробуждения, легла спать, сбросив только туфли, которые теперь лежали возле кровати.

Поскольку Роза, ее добровольная помощница, не смогла проводить ее к гроту накануне вечером, Наталия решила отправиться туда сама, когда все кругом будут спать и она сможет побыть там одна, никем не потревоженная, и помолиться без помех и толчеи.

Спустив ноги с кровати и сунув их в туфли на низком каблуке, она вдруг испытала внезапный приступ безотчетного страха. Удастся ли ей найти дорогу к гроту, вспомнить все повороты, число шагов? Наталия наморщила лоб и тут же с облегчением вздохнула: все воспоминания о вчерашней прогулке, все числа были на месте, аккуратно разложенные на полочках ее памяти. Она помнила, куда поворачивать, выйдя из номера, в какую сторону идти после того, как она окажется на улице Бернадетты Субиру. Схема маршрута до грота высветилась перед ее мысленным взором отчетливо, словно на мониторе компьютера.

Страх отступил. Наталия встала с постели, прошла в ванную комнату, причесалась и умылась холодной водой.

Через несколько минут она вышла из номера, заперла дверь и сунула ключ в средний карман сумочки, висевшей у нее на плече. Повернув направо, девушка зашагала к лифту и безошибочно нашла его. Прикоснувшись к лежащим в сумочке четкам, она попыталась нарисовать себе картину предстоящего бодрствования возле грота и уже сейчас стала беззвучно шептать молитвы, которые будет возносить невидимой Деве.

Услышав, как открылись двери лифта, она смело шагнула вперед. Ничто не могло удержать ее и встать на ее пути к Той, которую она любила и с которой мечтала поговорить наедине.

* * *

Анатоль дремал, обмякнув на стуле позади стойки регистрации и свесив голову на волосатую грудь. Его разбудил какой-то звук, знакомый, но необычный в столь поздний час. Звук спускающегося лифта.

Бросив быстрый взгляд на циферблат висевших в вестибюле часов, Анатоль увидел, что они показывают начало третьего. Это было неслыханно, чтобы кто-то из постояльцев пользовался лифтом среди ночи. С тех пор как Анатоль приехал из Марселя в Лурд и устроился на эту скучную работу, он не мог припомнить случая, чтобы кто-нибудь выходил из этой наводящей тоску гостиницы в такое время. В течение всей недели, что он здесь проработал, между часом ночи и примерно пятью часами утра гостиничный вестибюль напоминал морг.

И вот теперь, в пять минут третьего, кто-то спускался на лифте.

Анатоль поднялся со стула, облокотился о стойку и стал вглядываться в полумрак вестибюля.

Меньше всего он ожидал увидеть ее — молодую, потрясающе красивую девушку, которую приметил еще вчера. Слепую красавицу. Безумие, чистое безумие, но это была она! И совершенно одна. Что она тут делает в этот час?

Впрочем, незрячая красотка двигалась уверенным шагом, направляясь к двери гостиницы и, судя по всему, намереваясь выйти на улицу.

Анатоль вспомнил, что до того, как его сморил сон, он в соответствии с инструкцией запер входную дверь. Куда бы ни собралась эта милашка, она наткнется на крепкий засов и наверняка не сумеет справиться с ним самостоятельно. Надо ей помочь, сказал себе Анатоль, а заодно и рассмотреть ее поближе.

Девушка уже дошла до дверей, когда он окликнул ее:

— Мадемуазель!

Она вздрогнула, остановилась и повернула голову.

— Меня зовут Анатоль, я ночной портье,— торопливо объяснил он.— Вам известно, что сейчас только два часа ночи?

— Да, я знаю,— без колебания ответила она.

— И вы хотите выйти на улицу?

— Мне назначена встреча,— сказала девушка.

— Входная дверь заперта. Мы всегда запираем ее после того, как все постояльцы улягутся спать. Хотите, чтобы я открыл ее для вас?

— Сделайте одолжение.

Анатоль подошел к двери и отодвинул тяжелый засов.

— Если вы намерены скоро вернуться, я могу оставить дверь незапертой.

— Я была бы вам крайне признательна.

Анатоль протиснулся мимо девушки, словно невзначай прикоснувшись локтем к ее молодой и фантастически упругой груди, и встал чуть поодаль, пожирая красотку глазами. Черные очки подчеркивали мраморную белизну ее лица, короткое платье обтягивало бедра, оставляя стройные ноги открытыми.

— Дверь уже открыта? — осведомилась она.

— Да,— выдавил Анатоль, с трудом контролируя свой голос. — Могу ли я еще что-нибудь для вас сделать?

— Спасибо, я справлюсь сама.

Девушка прошла мимо него и, оказавшись на улице, повернула направо. Она шла не быстро, но вполне уверенно, чуть ли не пританцовывая, как манекенщица на подиуме. Анатоль ухмыльнулся. Самоуверенная сучка! Наверняка в постели она такое вытворяет, что ахнешь. Он глядел на ее безупречные ноги, округлые бедра, и его охватило желание, подобного которому он еще никогда не испытывал.

В Марселе у него было много баб, в основном шлюхи. Он расплачивался с ними из тех грошей, которые получал за грязную, тяжелую работу. Время от времени в его постели оказывались подвыпившие матроны в возрасте. Денег они не брали, но были готовы трахаться с кем угодно и где угодно. А вот таких, как эта — молодых, красивых, явно высокого полета,— у него еще не было никогда.

Анатоль все еще смотрел вслед удаляющейся фигуре, которая то возникала в полосах света от уличных фонарей, то снова скрывалась в темноте. Дойдя до перекрестка, она сошла с тротуара, пересекла улицу и двинулась мимо кафе. У нее назначена встреча… С кем, черт побери?

А потом до него дошло. Она идет к гроту! Она собралась туда, чтобы ждать появления Богородицы. Глупая девка! Неужели она и вправду верит в это? Но с другой стороны, когда она сообразит, что Девы ей не дождаться, может, ей захочется чего-нибудь другого? Кого-нибудь более реального, кто сможет составить ей компанию?

При мысли об этом у него возникла столь мощная эрекция, что, возвращаясь к стойке, он с трудом передвигал ноги.

* * *

Никакого другого источника света, кроме трепещущих далеко внизу огоньков свечей, не было, но, несмотря на это, Микель Уртадо продолжал карабкаться на четвереньках, удаляясь от кустов, окружавших нишу со статуей Девы Марии, в сторону более густых зарослей низкорослых деревьев и кустарника.

Проснувшись в своем номере с полчаса назад, он поначалу собирался взять с собой динамит и другие компоненты бомбы и либо спрятать их здесь, либо сразу собрать и установить адскую машину. Однако пока он одевался, в голову ему пришла другая, более удачная мысль. Вчера он видел грот и прилегающую к нему территорию при вечернем свете, и ему показалось, что они идеально подходят для осуществления его плана, но теперь он подумал, что неплохо бы предпринять еще одну вылазку — ночную — и осмотреть грот в отсутствие других паломников. А вдруг по ночам там выставляют охрану? Опыт подпольной борьбы в Испании научил Микеля, что, прежде чем наносить удар по тому или иному объекту, необходимо досконально выяснить, как организована его охрана. Поэтому, не взяв с собой ничего, он спустился в вестибюль и после того, как заспанный ночной портье выпустил его из гостиницы, направился по пустынной улице к святилищу.

Из густых уличных теней он смог произвести предварительный осмотр близлежащих окрестностей. На первый взгляд все выглядело спокойно. На площади Четок, а также на параллельных пандусах, поднимавшихся к Верхней базилике, не было ни одной живой души, у входа в грот — тоже. Столь же пустынна была и площадь Процессий.

Уртадо вышел было из тени, как вдруг невдалеке от него появилась человеческая фигура. Это был пожилой ночной сторож в синей рубашке и с наплечной кобурой. Он даже не шел, а плелся, шаркая ногами. Судя по всему, он двигался от расположенных в дальнем конце святилища ворот, направляясь к базилике Четок. Он напоминал лунатика, вышедшего на ночную прогулку, и шел, не глядя по сторонам. Дойдя до лестницы, ведущей к базилике Четок, сторож присел на нижнюю ступень и закурил. Через пять минут он кинул окурок на землю, затоптал его носком ботинка, поднялся и продолжил свой обход.

Наблюдая, как удаляется охранник, Уртадо решил засечь время, чтобы выяснить, за сколько тот делает полный круг. Скрючившись на краю пандуса, чтобы его не могли заметить с улицы, Уртадо терпеливо ждал. Прошло чуть больше двадцати пяти минут, прежде чем сторож вновь показался в дальнем конце святилища. Он шел тем же маршрутом, направляясь от ворот к церквям. Через тридцать минут после того, как баск засек время, сторож вновь опустился на нижнюю ступеньку лестницы, поднимавшейся к базилике Четок, и закурил новую сигарету. Еще пять минут — и стражник продолжил обход.

Микеля удовлетворял такой расклад времени. Сторож появлялся в этом месте раз в полчаса. Дождавшись, когда он уйдет отсюда в очередной раз, Уртадо направится к гроту. Там он осмотрит заросли, кусты и деревья, растущие вокруг входа в пещеру и над ним, и спокойно уйдет, поскольку будет уверен, что сторож находится на другом конце территории. Никаких проблем!

Как только сторож скрылся из виду, Уртадо спустился с пандуса и, стараясь производить как можно меньше шума, завернул за угол церкви и пошел к гроту. Тут тоже никого не было. Паломники спали в своих постелях, и, вопреки пословице, свято место было пусто.

Минуя ряды скамеек и подставки со свечами, Уртадо даже не взглянул на грот. Он сразу направился к крутому склону, пытаясь найти наилучший путь наверх. Он не хотел идти по тропе, которая вела к вершине холма и начиналась гораздо дальше. На его счастье вскоре он обнаружил некое подобие тропинки, которую протоптали неугомонные паломники, желавшие полюбоваться видом святилища сверху. Взобравшись по склону примерно до того уровня, на котором находилась ниша со статуей, Уртадо изменил направление и по-крабьи пополз влево, чтобы подобраться к ней поближе и решить, куда он поместит динамит.

После того как эта задача была выполнена, Уртадо полез выше, чтобы найти подходящее — темное и незаметное со стороны — место, где он установит детонатор, соединив его с зарядом электрическим проводом. Меньше чем через десять минут он обнаружил такое местечко — естественное углубление в горе, расположенное позади широкого ствола дуба. Отметив это место в памяти, он решил, что можно уходить. Завтра ночью он доведет дело до конца.

Он поднес к глазам светящийся циферблат часов и понял, что сейчас самое подходящее время, чтобы ретироваться, поскольку именно в эти секунды сторож уходит в дальний конец территории.

Медленно поднявшись на ноги и едва не поскользнувшись на глинистой почве, Уртадо тронулся в путь, и вскоре его взгляду предстали колышущиеся огоньки свечей внизу. Он остановился и, нагнувшись, осторожно раздвинул ветви руками, чтобы удостовериться в том, что возле грота по-прежнему никого нет.

Но там кто-то был!

Ухватившись за ветку низкорослого дерева, Уртадо подался вперед, пытаясь лучше разглядеть человеческую фигуру внизу. Это оказалась молодая женщина с темными волосами и в солнцезащитных очках. Она стояла на коленях и, по всей видимости, молилась. Ее ладони были сложены на груди, а губы шевелились. Что-то в ней — то ли поза, то ли почти полная неподвижность — подсказывало Уртадо, что молится она истово, находясь чуть ли не в трансе. И еще что-то в облике этой женщины показалось ему удивительно знакомым, как если бы он уже видел ее раньше.

И тут он вспомнил: темные волосы, черные очки… Да это ведь та самая девушка, которая вчера вечером, направляясь на ужин, выходила из соседнего номера! Но чтобы молодая особа находилась здесь в такой час, пытаясь мысленно докричаться до Девы Марии,— это выходило даже за рамки религиозного фанатизма.

Кроме того, ее присутствие нарушило его планы поскорее уйти отсюда. Никто не должен видеть его здесь, а значит, не остается ничего иного, кроме как затаиться и ждать, пока она не закончит молиться и не уйдет.

Уртадо продолжал смотреть на неподвижную, застывшую в трансе молодую женщину, как вдруг она пошевелилась. Но это были не осознанные движения, а непроизвольные подергивания всего тела. Девушка стала заваливаться назад, а затем упала навзничь и замерла. По-видимому, не выдержав напряжения чувств, нахлынувших на нее под влиянием религиозного экстаза, она попросту потеряла сознание. Теперь девушка лежала на спине, словно мертвая, не подавая признаков жизни.

Уртадо инстинктивно дернулся вперед, чтобы спуститься с холма и поспешить ей на помощь, но вовремя одумался. Если она придет в себя, когда он будет рядом, то потом, после взрыва, сможет опознать его, когда полицейские начнут искать свидетелей. Раздираемый желанием помочь девушке и страхом перед возможным разоблачением, он страстно желал, чтобы появился ночной сторож и нашел молодую паломницу. Но пожилой охранник придет не раньше чем через двадцать минут, кроме того, он будет далеко от грота и может вообще не заметить распростертую на земле неподвижную фигуру.

Пока в душе Уртадо боролись противоречивые чувства, внизу произошло нечто еще более неожиданное. Появился еще один человек. Это был мужчина, и он быстро бежал по направлению к лежащей девушке. Опустившись рядом с ней на колени, мужчина стал приводить ее в чувство, растирая запястья безвольных рук, похлопывая по щекам, пытаясь усадить ее. Наконец девушка пошевелилась, тряхнула головой и, видимо, пришла в сознание. Мужчина стал что-то торопливо говорить и не умолкал до тех пор, пока она не кивнула. Тогда он проворно вскочил на ноги, подбежал к кранам с целебной водой и намочил носовой платок. Вернувшись к девушке, он обтер ей лицо. Она тут же пришла в себя, и к ней вернулась способность разговаривать. Мужчина помог девушке встать на ноги.

Было что-то странное в том, как она протянула перед собой руку, словно хотела на ощупь найти путь. Неизвестный спаситель взял ее под локоть и повел по направлению к выходу. И тут Уртадо осенило: девушка, которая столь истово молилась у грота, была слепа. Микель вспомнил, что подумал об этом еще вчера, встретившись с ней в гостиничном коридоре. Как же он мог забыть! Уртадо выругался про себя. Получается, что, если бы даже пятнадцатью минутами раньше он осмелился выйти из своего укрытия и пройти мимо нее, она все равно не увидела бы его. А теперь ему придется торчать в зарослях на холме, дожидаясь, пока уйдет эта парочка, а потом появится и снова удалится ночной сторож.

Уртадо смотрел вслед уходящим молодым людям и гадал, кем они приходятся друг другу. Она, без сомнения, сообщила своему дружку о том, что отправляется к гроту одна, и попросила, чтобы он пришел туда за ней к определенному часу. Вот он и пришел — почти сразу после того, как она свалилась в обморок.

Парочка исчезла, но теперь в отдалении появилась шаркающая ногами фигура сторожа. Уртадо стал спускаться вниз, чтобы быть готовым ретироваться после ухода бдительного цербера.

Оказавшись у подножия холма, он стал ждать, пока сторож выкурит свою традиционную сигарету и отправится дальше. Когда это случилось, Уртадо спрыгнул вниз, с наслаждением ощутив под ногами ровную поверхность.

Даже вынужденная задержка не могла уменьшить удовлетворение от этой вылазки. Теперь он был полностью готов к осуществлению финальной стадии своего плана, который приблизит басков к свободе. Переполненный радостным возбуждением, он быстро прошел мимо мрачной пещеры, миновал Верхнюю базилику и, выйдя на пандус, двинулся по направлению к гостинице «Галлия и Лондон».

* * *

Анатоль проводил безмерно благодарную девушку (он уже успел выяснить, что ее зовут Наталия и она итальянка, а итальянки ух как горячи!) до гостиницы и подвел ее прямо к лифту, не обращая внимания на брошенную им регистрационную стойку. Наталия, наверное, уже в сотый раз сказала ему спасибо и заверила, что теперь без проблем доберется до номера. Однако Анатоль проявил не меньшую настойчивость и добился ее согласия на то, чтобы сопровождать ее до самой двери.

Поднимаясь с ней в лифте, он радостно думал о представившемся ему счастливом случае. После того как красотка ушла из гостиницы, он собирался вернуться за стойку и еще немного подремать, но сна как не бывало. В его воображении теснились соблазнительные образы: ее груди, бедра, задница… Вот он раздевает ее, вот входит в нее… Эрекция не спадала, и от этого ему стало казаться, что член вот-вот лопнет.

Наконец Анатоль решил пойти к гроту, найти там девушку, поговорить с ней, может быть, даже соблазнить. Он убедил себя в том, что девица нуждается в теплом мужском теле и хочет заполучить любовника-француза, что его решение отыскать ее в этот ночной час произведет на бабенку неизгладимое впечатление. Первоначальный план Анатоля состоял в том, чтобы заставить ее пригласить его к себе в номер или уговорить ее пойти к нему на квартиру, расположенную в нескольких кварталах от гостиницы. Там они смогли бы выпить, а потом всласть покувыркаться в кроватке.

Однако то, что он нашел ее без сознания, привел в себя, фактически спас и таким образом превратился в ее глазах в героя, превосходило все его самые смелые надежды. Чувство благодарности сделает девицу еще более доступной. Анатоль не сомневался: стоит лишь попросить, чтобы она подарила ему ночь, и красотка тут же согласится.

Эрекция, которая, казалось бы, немного пошла на спад, возобновилась с новой силой.

Лифт привез их на второй этаж и остановился.

— Позвольте мне проводить вас до двери,— проговорил Анатоль.— Напомните номер вашей комнаты.

— Не стоит беспокоиться, я найду дорогу.

— Нет-нет, разрешите мне довести свою спасительную миссию до конца,— запротестовал Анатоль.— Так какой у вас номер?

— Двести пятый,— ответила Наталия.

Когда они остановились возле двери ее номера, девушка порылась в сумочке, вытащила ключ и вставила его в замок. Чувствуя, что мужчина все еще находится рядом, она сказала:

— Спасибо и до свидания,— а затем отперла дверь и вошла в номер.

Анатоль проскользнул следом за ней и закрыл за собой дверь.

— Я хотел бы убедиться, что вы находитесь в безопасности,— проговорил он.

— Вы сделали все, что могли, и я очень благодарна вам за это.

— Вы в порядке? — спросил он.

— В порядке, но очень хочу спать. Еще раз спасибо за заботу.

Наталия протянула руку. Взяв ее, Анатоль ощутил теплую женскую плоть и возбудился еще больше. Крепко сжав ее запястье, он тихо ответил:

— Всегда рад помочь.

Внезапно он резко притянул девушку к себе и прижался жесткими губами к ее рту. Наталия стала сопротивляться, пытаясь освободиться от его хватки. Когда ей это удалось, она, тяжело дыша, резко спросила:

— Вы что, с ума сошли?

— Наталия, мне просто захотелось поцеловать вас. Я… Я хотел бы остаться здесь на ночь.

— Об этом и речи быть не может! А теперь, пожалуйста, уходите!

— Да ладно, Наталия, не корчите из себя недотрогу. Вы ведь в долгу передо мной. Неужели вы не хотите сделать что-нибудь для меня? Наверняка хотите!

— Только не это! — отрезала она, повышая голос.— Этого я вам не должна! — Она пыталась держать себя в руках. — Вы действительно помогли мне, и за это я вам признательна, но сейчас вы переходите границы дозволенного, и мне это не нравится. Не нужно создавать дополнительные проблемы. Будьте джентльменом и уходите.

— Ну что ж, вы победили,— с напускной покорностью сказал Анатоль.— Но вы — особенная женщина, поэтому не осуждайте меня за эту попытку. Жаль, что она не удалась. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи,— жестко ответила Наталия.

Анатоль подошел к двери, открыл ее и с шумом захлопнул, но сам остался в номере и, затаив дыхание, прижался спиной к стене.

Несколько мгновений Наталия стояла возле кровати, пытаясь успокоиться. Глубоко вздохнув, она подошла к стенному шкафу, достала оттуда белую ночную рубашку и бросила ее на кровать.

Анатоль едва дышал, гадая, знает ли она о его присутствии в номере. В конце концов он пришел к выводу: девица полагает, что он ушел и она осталась в номере одна. Сквозь прищуренные веки он следил за ней. Вот девушка расстегнула платье, стянула его и осталась лишь в тонком кружевном бюстгальтере и крохотных трусиках-бикини. Она отвернулась, чтобы повесить платье в шкаф, а затем снова повернулась лицом к Анатолю и расстегнула лифчик. Из кружевных чашечек на свободу выскочили тугие, стоячие груди с потрясающими коричневыми ореолами вокруг сосков и, слегка покачиваясь, смотрели прямо на Анатоля. У него перехватило дыхание, сердце билось в груди паровым молотом, а член, рвавшийся из штанов, снова грозил взорваться.

А девушка тем временем взялась за резинку трусиков и начала стаскивать их. Вот она наклонилась, выпростала из трусиков правую ногу, затем левую, и полуобезумевший Анатоль увидел аккуратный треугольник курчавых темных волос. Не в силах более сдерживать себя, он расстегнул ширинку, выпустив свой член на свободу, и с ревом кинулся на девушку.

* * *

Микель Уртадо вышел из лифта на втором этаже и направился по коридору к своему номеру. Проходя мимо комнаты под номером 205, он услышал приглушенный крик. От неожиданности Микель остановился перед дверью своего номера и стал напряженно прислушиваться.

Раздался еще один крик — явно женский, на высокой ноте, и определенно из соседнего номера, где жила слепая девушка. Следующий крик резко оборвался, словно кричавшей заткнули рот. Там, внутри, что-то происходило. Что-то очень нехорошее.

Уртадо не думал и не колебался. Развернувшись, он ринулся к двери соседнего номера. Из-за нее доносились звуки какой-то возни. Микель схватился за ручку двери, намереваясь вышибить ее, если дверь окажется запертой. Однако она была открыта, и Уртадо ворвался в номер соседки.

Он сразу же увидел, что происходит. Обнаженная девушка лежала на кровати и отчаянно отбивалась кулачками от жирного мужика с полуспущенными трусами. Зажимая ей рот, эта скотина пыталась взгромоздиться на нее.

Уртадо явился свидетелем жестокого, циничного изнасилования. Чудовище в человеческом образе хотело осквернить беспомощную девушку. Поддавшись первому порыву, даже не осознавая, что делает, Уртадо метнулся через всю комнату к кровати. Его руки сомкнулись на плечах насильника, сорвали его с жертвы и швырнули на пол.

Ошеломленный неожиданным нападением, Анатоль безуспешно пытался встать на ноги — ему мешали спущенные до колен штаны. В следующий момент левый кулак Микеля врезался в челюсть мерзавца, а правый утонул в жирных складках его брюха. Анатоль взвыл и согнулся пополам. Несмотря на это, Уртадо продолжал бить его, нанося удары в голову и лицо. Анатоль на карачках пополз к двери, а Уртадо «помогал» ему, пиная ногами в живот и в задницу.

Наконец Анатоль оказался в коридоре, распластанный на ковре, в полубессознательном состоянии, с залитым кровью лицом. Уртадо подумал, не вызвать ли полицию, но тут же отказался от этой мысли. Только полиции ему и не хватало! Вместо этого он ударил насильника ногой по ребрам и сказал:

— А теперь, гнида, убирайся отсюда! Убирайся далеко и быстро, потому что если я еще раз тебя увижу, то превращу в отбивную котлету!

С ужасом в глазах Анатоль поднялся на ноги, пытаясь одновременно натянуть трусы и утереть текущую из носа кровь. Это было жалкое и мерзкое зрелище. В ответ на слова Уртадо он, кланяясь как китайский болванчик и прихрамывая, потрусил к лестнице. Вскоре от него остался только запах пота и мерзости.

Уртадо вернулся в комнату своей соседки. Она успела надеть махровый халат и как раз завязывала поясок. Пошарив руками по кровати, она нашла свои черные очки и надела их.

— Успокойтесь, сеньорита, его здесь больше нет,— сказал Уртадо по-испански.

Но в ответ он услышал какой-то вопрос, заданный на итальянском.

— Извините,— заговорил Уртадо на английском языке,— а по-английски вы не говорите?

— По-английски? Да, конечно… Вы вызвали полицию? — спросила девушка, которую все еще била крупная дрожь.

— Это ни к чему,— ответил Уртадо.— Он больше не вернется. По-моему, этот парень работал здесь ночным портье, но я уверен, что он теперь не только не покажется в гостинице, но и вообще сбежит из города. Как вы себя чувствуете?

— Ужасно! Я испугана до смерти!

— Я вас понимаю. Такой ужас! Кстати, как все это произошло?

Наталия рассказала своему спасителю о том, как она пришла к гроту, чтобы помолиться, как упала в обморок, как, словно ниоткуда, появился этот человек, привел ее в чувство, проводил до гостиницы, а затем обманул, сделав вид, что ушел из номера, но на самом деле остался, намереваясь изнасиловать ее.

— Слава богу, появились вы,— закончила она свой рассказ.— Я не знаю, каким образом вы попали в комнату, но, как бы то ни было, я — ваша должница.

— Благодарите не меня, а счастливый случай,— ответил Уртадо.— Мне не спалось, и поэтому я решил прогуляться по ночному городу, а когда возвращался в свой номер, услышал ваши крики. Хорошо еще, дверь оказалась незапертой, иначе пришлось бы ее выломать.— Помолчав, он спросил: — Ну как, вам теперь лучше?

— Гораздо лучше,— ответила девушка с чудесной улыбкой. Она неуверенной походкой обогнула кровать, споткнулась, но тут же выпрямилась.— Я ведь слепая, вы знаете?

— Да, знаю,— ответил он.

Наталия протянула руку вперед.

— Меня зовут Наталия Ринальди. Я живу в Риме.

Микель ответил на ее рукопожатие и сказал:

— А я — Микель Уртадо. Из… Испании.

— Я очень рада нашему знакомству, и это еще слабо сказано,— с улыбкой проговорила девушка.— Вы здесь из-за Пречистой Девы?

Уртадо замешкался, но вовремя нашел подходящий ответ:

— Артрит замучил. От врачей пользы никакой, вот и решил попытать счастья здесь. Вдруг поможет?

— Я буду молиться о том, чтобы нам с вами повезло.

— Хорошо бы…— неуверенно произнес Уртадо.

— Ну что ж, я не знаю, что еще сказать. Разве поблагодарить вас в тысячный раз. Нет, не в тысячный, в миллионный!

— Если вы действительно хотите отблагодарить меня,— строго проговорил Уртадо,— то обещайте никогда не пускать к себе в номер незнакомцев и заприте дверь.

Девушка протянула руку и с улыбкой сказала:

— Обещаю.

— А теперь, Наталия, ложитесь спать, а я отправлюсь к себе.

— Спокойной ночи, Микель.

— Спокойной ночи.

Уртадо вышел из номера и закрыл за собой дверь. Услышав, как щелкнул замок, он приблизил губы к двери и произнес:

— Умница!

— Надеюсь, мы с вами еще увидимся,— послышался из-за двери голос Наталии.

— Не сомневайтесь,— ответил Уртадо.— Доброй ночи.

Отпирая дверь своего номера, Микель думал о том, что ему действительно хочется снова увидеть эту девушку. Она была так красива, так трогательна и мила! Ему еще никогда не доводилось встречать таких, как она. Что ж, может статься, им и впрямь суждено встретиться снова. Но с другой стороны, он приехал сюда ради конкретной цели, а не для того, чтобы крутить романы. С этого момента — только дело. Он не должен отвлекаться ни на что иное, иначе провал неминуем.

Эускади — смысл всей его жизни, свобода Зускади — превыше всего. «Извини, Наталия,— подумал он,— но я должен сделать то, ради чего приехал сюда. В моей жизни существует только одна любовь — Родина, которой у меня никогда не было и которую я хочу наконец обрести».

* * *

Сидя за рулем старенького «рено», Жизель Дюпре без каких-либо признаков макияжа на свежем, молодом лице, с забранными в хвост светлыми волосами неторопливо ехала по направлению к Лурду. Рядом с ней, беспокойно ерзая, сидел Сергей Тиханов. Причиной его беспокойства была раздражающая манера непрерывно болтавшей Жизель то и дело поворачивать голову в его сторону, вместо того чтобы смотреть на дорогу.

Однако, признался себе Тиханов, имелся еще один источник терзавшей его тревоги, а именно то, что произошло минувшей ночью. В четыре часа утра, обливаясь холодным потом, он проснулся от приснившегося ему кошмара. Когда он окончательно пришел в себя, страшный сон вновь прокрутился перед его внутренним взором наподобие фильма ужасов. Тиханову снилось, что он, вопя от ужаса, убегает от агентов КГБ и судорожно ищет место, где бы спрятаться от них.

Сев на кровати, он включил лампу. Страх понемногу отступил, и Тиханов попытался понять, что его так напугало. Генерал Косов и КГБ никогда не преследовали его. Наоборот, они благоговели перед ним. Он был их звездой — звездой, которая в скором времени должна была стать самой яркой в Советском Союзе. Но почему же в своем кошмаре он пытался скрыться от них? Тиханов задумался и тут же нашел ответ. Все дело в том риске, на который он пошел, предприняв нелегальную поездку в Лурд. Страх перед разоблачением, пусть и неосознанный, терзал его изнутри, и спрятаться от него было негде.

Заявившись в Лурд, он поставил себя в крайне опасное положение. Он смотрел только вперед, продвигаясь по пути веры в надежде на то, что она подарит ему вожделенное исцеление. Однако при этом Тиханов не позаботился защитить свои фланги и тыл. Он не вступил в контакт с важными людьми в СССР, которым он мог понадобиться в любой момент. Что, если его станут искать и найдут здесь?

По телу Тиханова пробежал холодок.

Однако в следующий момент он понял, что не все потеряно. Он может легко отвести от себя любые подозрения. Для этого нужно просто позвонить своим коллегам, наплести им какой-нибудь чепухи о срочно возникших делах, о которых нельзя говорить по телефону, и сообщить, что он вернется в Москву через несколько дней.

Правильно! При первой же возможности он сделает звонок в советское посольство в Париже и скажет, что звонит из Лиссабона… Стоп, оттуда он им уже звонил! Лучше сказать, что ему пришлось вернуться во Францию, чтобы провести тайные переговоры с руководителями французской компартии в пригородах Марселя.

Остановившись на этом решении, Тиханов почувствовал, что у него словно гора с плеч свалилась. Вот теперь можно целиком сконцентрировать внимание на том, ради чего он приехал в Лурд, и при этом соблюдать полнейшее инкогнито.

Тиханов краем глаза посмотрел на своего разговорчивого водителя. Сейчас ему не хотелось разговаривать ни с кем, и тем более с этой провинциальной девицей. Он стремился только к одному: поправить свое здоровье и затем как можно скорее занять трон, который ожидал его в Кремле.

Боковым зрением он увидел дорожный знак, извещавший автомобилистов о том, что до Лурда осталось двадцать километров. Накануне вечером поездка из Лурда до Тарба заняла всего полчаса, а при той скорости, с которой ведет машину эта дамочка Дюпре, дорога может занять целый час. Вот уж она наговорится!

Словно читая его мысли, Жизель повернула к нему голову и снова заговорила:

— Торопиться нам некуда. Сейчас только начало девятого, а первая экскурсия у меня начинается в девять. Тем более что сегодня такой чудесный день! Прохладно, не то что вчера.

Вдохнув свежего воздуха, врывавшегося в открытое окно, она продолжала:

— В такие дни мне кажется, что я готова оставаться здесь всегда.— Чуть помолчав, она загадочно добавила: — Но я не останусь.— Снова посмотрев на Тиханова, Жизель спросила: — Вы бывали раньше в Лурде, мистер Толли?

Поначалу Тиханов даже не сообразил, что она обращается к нему. Он совсем забыл, что здесь его зовут мистер Толли. Вернувшись к реальности, он вздрогнул и поспешно ответил:

— Нет, я никогда не бывал ни здесь, ни где-то поблизости.

— А когда вы сюда приехали? Ах да, вы приехали вчера и пытались найти свободную комнату!

— Да, вчера вечером.

— Из Парижа?

— Я останавливался в Париже. У меня там друзья.

— Вы приехали, чтобы найти исцеление, верно? Давно вы болеете?

Тиханов не знал, что ответить. Помявшись, он выдавил:

— Да как вам сказать… Уже несколько лет. Болезнь то отступает, то снова приходит.

— И что же в конечном итоге сподвигло вас приехать сюда? Новость о предстоящем возвращении Пресвятой Девы?

— Я думаю, именно это вдохновило меня. Мне стало любопытно, и я решил попробовать.

— Правильно, хуже-то все равно не будет,— жизнерадостно сказала Жизель.— А лучше — может.

— Надеюсь.

— Вы останетесь на всю неделю?

— Если понадобится. Я хотел бы вернуться домой не позже следующего понедельника. Мой отпуск близится к концу.

— Домой…— мечтательно проговорила Жизель, глядя на летящую навстречу дорогу.— А где вы живете в Штатах, мистер Толли?

Мысли Тиханова заметались. Он не ожидал подобных расспросов и поэтому не подготовился к ним заранее. Он лихорадочно стал припоминать названия отдаленных восточных районов США, где ему довелось побывать,— мест, откуда мог бы происходить мифический мистер Сэмюэл Толли. Тиханов вспомнил поездку, которую предпринял как-то раз на выходные в маленький курортный городок Вудсток в штате Вермонт.

— Я родом из Вермонта,— сказал он.— У нас с женой небольшая ферма в Вудстоке.

— Я слышала о Вудстоке,— оживилась Жизель.— Говорят, это очень живописное место.

— Так и есть, так и есть.

Тиханов забеспокоился. Что, если она заметила акцент в его английском? Нужно поскорее развеять ее подозрения.

— Вообще-то,— будничным тоном заговорил он,— мои родители родом из России. Отцу, когда его вывезли в Штаты, было восемнадцать, маме — четырнадцать. Уже потом они познакомились в Нью-Йорке на каком-то общественном мероприятии, влюбились друг в друга и поженились. Мой отец стал фермером. Он нашел в Вермонте эту недвижимость и приобрел ее. Там я и родился.— Помолчав, Тиханов продолжал: — По мере взросления я выучил русский язык. Это было совершенно естественно. В нашем доме всегда говорили и на английском, и на русском.

— Мне нравятся иностранные языки,— сообщила Жизель. — Я говорю на четырех, а вот русского не знаю.

— Невелика потеря,— буркнул Тиханов.

— Значит, вы работаете на ферме?

Девушка была не только любопытной, но и умненькой. Врать было бессмысленно — она с первого взгляда увидела бы, что мягкие белые руки Тиханова никак не могут принадлежать фермеру. Он выдавил из себя короткий смешок.

— Я — на ферме? Ну нет! На самом деле я преподаватель.— Тиханов нащупал верный путь и теперь уверенно двигался по нему. — Преподаю русский язык. Я окончил Колумбийский университет, где изучал лингвистику, а после того, как получил докторскую степень, стал трудиться там же, на кафедре лингвистики. Теперь я уже профессор и преподаю в университете русский язык.

— Как вам это удается — жить в Вудстоке и преподавать в Нью-Йорке?

Западни, кругом западни, однако, будучи профессиональным дипломатом, Тиханов умел обходить их.

— Все очень просто,— ответил он.— У меня есть небольшая квартира на Манхэттене, где я живу на протяжении учебного года, а мой главный дом — в Вудстоке, и я езжу туда при любом удобном случае. Моя жена в последнее время живет преимущественно в Вермонте. Она уроженка этого штата. И еще у нас есть сын, он сейчас учится в Университете Южной Калифорнии. Изучает театроведение.

Тиханову не терпелось поскорее уйти от темы своей фальшивой биографии, поэтому он перевел разговор в другое русло:

— Моя жена воспитана в католических традициях, вот и я стал католиком. Как я вам уже говорил вчера вечером, я не слишком набожен, но моей веры оказалось достаточно, чтобы я приехал в Лурд.

— Но работаете вы в Нью-Йорке?

— Да, разумеется.

— Я люблю Нью-Йорк, просто обожаю! Жду не дождусь, когда смогу вернуться туда.

Тиханов снова забеспокоился.

— Вы бывали в Нью-Йорке?

— Я жила там! — восторженно сказала Жизель.— Это было лучшее время в моей жизни. Там столько всего интересного! Я провела там больше года.

Тиханов попытался не выдать своего любопытства.

— Вот как? И что же вы там делали?

— Я работала секретарем в Организации Объединенных Наций.

— В Организации Объединенных Наций?

— Да, в представительстве Франции при ООН. В свое время в Лурде я познакомилась с французским представителем при ООН. Он взял меня на работу в свой секретариат, и так я оказалась в Нью-Йорке. Это было потрясающе! Там я завела столько новых друзей, в том числе и американцев. Один из них работал в американской миссии при ООН. Кстати, сейчас я припоминаю, что он тоже был выпускником Колумбийского университета. Его звали Рой Цимборг. Вам это имя ни о чем не говорит? Среди ваших студентов не было Роя Цимборга?

Еще одна западня, причем очень опасная!

— У меня было много студентов, всех и не упомнишь. Кроме того, возможно, он и не учил русский.

— Возможно,— согласилась Жизель.

Тиханов увидел, что они уже подъезжают к Лурду, и напряжение немного отпустило его. Ему не терпелось поскорее отделаться от этой деревенской девчонки, которая жила в Нью-Йорке и работала в ООН — там, где он сам так часто появлялся и выступал с трибуны. Ее настойчивые расспросы заставляли его чувствовать себя неуютно и неуверенно. Рано или поздно она подловит его на какой-то оговорке или неточности. Надо поскорее избавиться от нее.

Они повернули на улицу Бернадетты Субиру, и вскоре Жизель остановила машину на парковке у здания гостиницы «Галлия и Лондон».

— Что это за место? — поинтересовался Тиханов.

— Гостиница, в которой остановились Эдит Мур и ее муж,— объяснила Жизель, выходя из машины.— Вчера вечером я рассказывала вам об Эдит. Это наша женщина-чудо, которая исцелилась от рака здесь, в Лурде. Беседа с ней наверняка воодушевит вас. Вы все еще хотите этого?

— Да, очень.

— Тогда я пойду и посмотрю, здесь она или нет.

Тиханов наблюдал, как француженка входит в гостиницу. Его решимость окрепла еще больше. Он должен отделаться от нее и от ее любопытства. Если он и дальше будет оставаться в доме ее семьи в Тарбе, ему придется каждое утро ездить с ней в Лурд, а вечером возвращаться обратно. И при этом отвечать на бесконечные вопросы. Она непременно поймает его на какой-нибудь ошибке, и Тиханов окажется в западне. Поэтому сейчас главная задача для него — найти комнату в Лурде, и чем скорее, тем лучше.

Вернулась Жизель и, скользнув на водительское сиденье, сообщила:

— Эдит находится в Медицинском бюро, проходит очередное обследование, но к двенадцати часам, к обеду, она должна вернуться в гостиницу. Я оставила для нее записку и попросила администратора зарезервировать за столиком миссис Мур два места — для нас с вами. Вы довольны, мистер Толли?

— Еще бы!

— А чем вы намерены заняться до этого времени?

— Вы знаете Лурд лучше, чем кто-либо еще. Что бы вы мне посоветовали?

— Но ведь вы приехали сегодня в надежде на исцеление, правильно? Для вас главное — здоровье. Вы серьезно настроены на этот счет?

— Серьезнее не бывает.

Жизель завела двигатель.

— В таком случае вот что я могу вам предложить. Сделайте все то, что делает каждый приезжающий сюда паломник. Для начала отправляйтесь в грот и помолитесь.

— Хорошо. А сколько времени нужно молиться?

От удивления Жизель даже моргнула.

— Сколько времени? Откуда мне знать! Столько, сколько вам захочется: пять минут, час, два. Это вам решать. Затем подойдите к кранам, попейте целебной воды и наконец сходите к купелям, снимите одежду и совершите омовение. И главное, постоянно думайте о Деве Марии. Считается, что омовения в целебной воде — самое эффективное средство для исцеления.

— Вода лечит? Обычная вода?

— Нет,— покачала Жизель, переключая передачу,— вода ничего не лечит. Вас лечит ваша собственная голова. И не забудьте о том, что в двенадцать часов мы с вами встречаемся у входа в отель. А теперь, мистер Толли, я высажу вас у святилища.

— Благодарю вас,— откликнулся Тиханов.— Я сделаю все, как вы сказали, мадемуазель Дюпре.

* * *

Аманда Спенсер не торопилась покинуть гостеприимный Южени-ле-Бен, чтобы вернуться в треклятый Лурд. Сидя за столом на балконе своего номера, она наслаждалась изысканным завтраком, думая о Кене и его болезни. Какой же он все-таки дурак, что променял эти роскошные апартаменты на лурдский свинарник!

После завтрака она надела брюки, блузку, сандалии и погуляла по разбитой перед отелем лужайке.

Дорога от чудесного Южени-ле-Бена до убогого Лурда заняла около полутора часов. Поездка была монотонной и нагоняла на Аманду уныние, однако, когда они были уже совсем недалеко от конечного пункта назначения, перед ней вспыхнула еще одна искорка надежды, причем подарил ее Аманде пожилой и не в меру разговорчивый шофер. Он был напичкан познаниями о Лурде и в особенности о самой Бернадетте. Один раз он упомянул о болезни Бернадетты, и Аманда, моментально насторожившись, стала слушать его очень внимательно. Ей уже приходилось слышать, что в детстве Бернадетта отличалась хрупким здоровьем, но до сегодняшнего дня она не знала, что будущая святая страдала тяжелой формой астмы.

— Вот ведь какая забавная штука,— говорил водитель.— Когда у Бернадетты начинался один из жестоких приступов астмы, она шла вовсе не в грот. К тому времени, когда Дева Мария явилась Бернадетте в семнадцатый раз, в гроте произошло уже четыре случая чудесных исцелений. Но по правде сказать, сама Бернадетта не верила в чудодейственные свойства грота. Когда она заболевала, то отправлялась в Котре.

— Котре? — переспросила Аманда.— А что это такое?

— Раньше это была обычная деревушка и в то же время — фешенебельный курорт с целебным источником и термальными водами, которые, как считалось, хорошо помогали астматикам. Вот Бернадетта туда и ездила. Туда, а не в свой грот! Однако, несмотря на все ее старания, вылечиться ей не удалось.

— Значит, не в грот? — ошеломленно переспросила Аманда.— Вы думаете, она и впрямь не верила в его силу?

— По крайней мере, в его целительную силу. Потому и ездила в Котре.

— А что представляет собой Котре сегодня?

— Ну, он не столь фешенебельный, как прежде. Это, кстати, совсем близко от Лурда. Нужно проехать через долину, а затем вверх, в горы. Я думаю, там даже должна быть какая-нибудь святыня, чтобы увековечить память о визитах Бернадетты.

— Как интересно! — проговорила Аманда.— Нужно это запомнить.

Если сама Бернадетта не верила в целительную силу грота, почему в нее должен верить Кен? Так она ему и скажет!

Оказавшись в вестибюле гостиницы, она решила первым делом отыскать Кена. Где он? Может, до сих пор, словно лунатик, стоит на коленях в гроте и бормочет молитвы? Или находится в их жутком номере и отдыхает? Наверное, Ивонна, пухлая девица за стойкой регистрации, подскажет, где его можно найти.

Аманда подошла к стойке.

— Я — миссис Клейтон,— сказала она.— Вчера вечером мы уезжали из города, но сегодня утром мой муж, мистер Клейтон, вернулся. Вы не знаете, где он находится сейчас?

— Знаю,— кивнула Ивонна.— Он попросил меня забронировать для него на ужин место за столиком миссис Мур. Сейчас он, наверное, в столовой. Вы знаете, где это?

— В столовой, говорите? Я найду. А вы, пожалуйста, велите отнести мой багаж в номер.

Аманда подошла к лестнице, располагавшейся у лифтов, и стала спускаться. Оказавшись внизу, она увидела большой обеденный зал, позади которого располагался второй, поменьше. Там имелись отдельные кабинки и альковы, в которых посетители могли наслаждаться уединенностью и уютом.

Рядом с ней возник метрдотель и осведомился, является ли она постоялицей отеля. Назвав номер их комнаты, Аманда сказала:

— Мой муж сейчас должен обедать здесь. Он ожидай меня.

— Как его имя?

— Мистер Кеннет Клейтон.

— Да, конечно, он сидит за столиком миссис Мур. Прошу вас, проходите. Я вас провожу.

Метрдотель отвел Аманду к огромному круглому столу в дальнем конце главного обеденного зала. Она сразу же увидела Кена, а он, в свою очередь, привстал и помахал ей рукой. Она обошла стол, обняла Кена и поцеловала.

— Я вернулась, дорогой,— прошептала она.

— Я очень рад,— ответил Кен.— Надеюсь, ты пообедаешь с нами?

— Да, я умираю от голода.

Клейтон знаком попросил метрдотеля принести еще один стул, а затем взял Аманду за локоть и представил ее сидящим за столом.

— Это моя жена Аманда,— объявил он.— Аманда, я хочу представить тебе моих друзей. Миссис Эдит Мур из Лондона, мистер Сэмюэл Толли из Нью-Йорка и мадемуазель Жизель Дюпре. Она работает в Лурде экскурсоводом.

Когда принесли стул и Аманда села, оказавшись между Кеном и мистером Толли, она стала внимательно рассматривать каждого из членов этой разношерстной компании.

Центральной фигурой здесь, без сомнения, была Эдит Мур, несмотря на то что все в ней — от плоской угловатой фигуры до дешевого мешковатого платья — было совершенно заурядным. Мужчина по имени Толли с его глазами-бусинками, носом картошкой и пушистыми усами отличался более ярко выраженной индивидуальностью. Жизель была похожа на типичную французскую старлетку, стремящуюся к успеху любой ценой.

Кен обратился к Аманде:

— Помнишь, еще в поезде я рассказал тебе о том, что познакомился с миссис Мур, чудо-женщиной?

— О, ну что вы! — притворно застеснялась Эдит.

— Я хотел услышать всю ее историю,— продолжал Кен,— поэтому сегодня я напросился к ней за столик. Она была столь добра, что пошла навстречу моим пожеланиям.

— Я рада помочь любому, кто в этом нуждается,— сообщила присутствующим Эдит.

— Надеюсь, я не помешала? — извиняющимся тоном спросила Аманда.

— А мы, собственно, еще не успели начать разговор,— сказал Кен.— Мы только-только заказали еду. Ты не хочешь взглянуть на меню?

Убогий обеденный зал и эта чудная компания — все это давило на Аманду, и она с трудом проговорила:

— Я… Я буду то же, что и вы.

— Мы все заказали одно и то же,— пискнула Жизель.— Стейк на углях и жареный картофель. Вас это устроит?

— Вполне, — без всякого энтузиазма откликнулась Аманда.

Жизель велела метрдотелю принести еще одну порцию еды, а затем обратилась к Эдит:

— Итак, миссис Мур, вы начали рассказывать нам о том, как пять лет назад у вас была обнаружена злокачественная опухоль соединительных тканей кости.

Эдит, словно протестуя, воздела вверх правую руку.

— Если вы действительно уверены в том, что хотите услышать все это…

— Миссис Мур, я сгораю от нетерпения узнать все подробности вашего чудесного исцеления,— проговорил Тиханов.

— Да, расскажите нам об этом,— поддержал его Кен. Аманда плотно сжала губы. Ей хотелось заговорить

вместо Эдит Мур и рассказать этим глупцам о том, что Бернадетта, зачинщица всей этой вакханалии с «чудесами», не верила в них ни на грош и сама ездила лечиться на курорт под названием Котре. Однако она так и не открыла рта. Она не хотела портить звездный час англичанки и, в особенности, расстраивать Кена. Если она и расскажет ему то, что услышала от таксиста, то не здесь и не сейчас.

— Короче говоря,— говорила Эдит Мур,— мне пришлось бросить работу в агентстве по подбору актеров, а передвигаться я могла только с помощью костылей. И вот отец Вудкорт, тот самый, что ехал с нами в поезде, предложил мне присоединиться к группе паломников, отправлявшихся в Лурд. Хотя я верующий человек, но особых надежд на это паломничество не возлагала, да и отец Вудкорт не. старался внушить мне надежды, которые могли оказаться тщетными. Но я уже дошла до такого состояния, когда была готова на все. По крайней мере, терять мне было нечего, вы меня понимаете?

Все, кроме Аманды, согласно закивали головами, причем, как заметила Аманда, самым рьяным кивальщиком оказался ее Кен. Принесли первое блюдо, и Эдит Мур ненадолго прервала свое повествование. После того как пустые тарелки были убраны со стола, англичанка продолжила рассказывать. Аманду раздражала ее монотонная, лишенная каких-либо оттенков речь и бесцветный язык. Однако она через силу заставляла себя делать вид, что ей очень интересно.

— После первого приезда в Лурд я не почувствовала в себе никаких изменений,— говорила Эдит Мур.— Возможно, я пробыла здесь слишком недолго и молилась недостаточно усердно. Возможно, я пустила в свою душу сомнения.— Она обвела взглядом сидящих за столом.— Нужно очень сильно верить.

Старательно жуя креветку, она говорила с набитым ртом:

— Во время моего второго приезда в Лурд четыре года назад я решила провести здесь больше времени и приложить больше усилий. Каждый день я молилась не менее часа, постоянно пила целебную воду и мокла в купелях для омовений. В последний день, когда мне помогали выбраться из купели, я обнаружила, что не нуждаюсь в посторонней помощи. Я сама встала и пошла. Я отправилась в Медицинское бюро и прошла обследование. В течение следующих трех лет я ежегодно приезжала в Лурд и наконец поняла, что излечилась.

— Это было засвидетельствовано официально? — осведомился Тиханов.

— Шестнадцатью различными врачами,— ответила Эдит.— Подвздошная кость, которая была поражена опухолью, восстановилась и вернулась в первоначальное состояние. В подтверждение тому имеются рентгеновские снимки.

— Чудо! — с благоговением выдохнул Кен.

— Да, это официально признано чудом,— с энтузиазмом прощебетала Жизель.

Эдит Мур вновь напустила на себя вид скромницы, хотя Аманда была уверена, что скромность не является отличительной чертой англичанки.

— Нет-нет, официальное заявление еще только должно быть сделано. Мне предстоит пройти последнее обследование, которое проведет знаменитый парижский специалист доктор Клейнберг. На этой неделе он должен прибыть сюда, чтобы подтвердить… мое полное выздоровление.

— Но это уже чистая формальность,— снова встряла Жизель.— Всем в Лурде известно, что вы — последняя из тех счастливчиков, на которых снизошла благость святой Бернадетты.

— Ох, я уж и не знаю, — проговорила Эдит с застенчивой ангельской улыбкой, но опровергать утверждение француженки не стала. '

— Значит, это все же происходит,— проговорил Кен с тем же трепетом в голосе.

— Происходит с теми, в душе у кого живет искренняя и непоколебимая вера! — возгласила Эдит тоном верховной жрицы.

Аманда почувствовала, как к горлу подкатила тошнота, и склонилась над своей тарелкой. Кусок не лез ей в горло. Ей хотелось только одного: увести Кена поскорее и подальше от этого балагана, от этой надутой и примитивной английской дуры.

Серьезным тоном, словно на заседании научного общества, Тиханов осведомился:

— Вы приписываете эффект исцеления в основном омовениям?

— Всему, что здесь есть, но в первую очередь — вере в Непорочное зачатие,— поведала слушателям Эдит.— Однако вы правы, ко мне исцеление действительно пришло после того, как я совершила омовение в последний день своего пребывания здесь.

Как только Эдит умолкла, к их столу подошел крупный цветущий мужчина, напомнивший Аманде знаменитого Финеаса Т. Барнума, которого ей приходилось видеть на старинных дагеротипах. Он возник позади Эдит, наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Регги…— проворковала Эдит.— Прошу внимания! Это мой муж, мистер Регги Мур.

Затем она поочередно представила мужа всем сидевшим за столом.

— Эдит,— сказал Регги,— мне очень неудобно прерывать ваши посиделки, но мне нужно поговорить с тобой тет-а-тет.

— Но, Регги,— надула губы миссис Мур,— я еще не съела десерт!

Он почти сдернул чудо-даму со стула.

— Чуть позже я угощу тебя мороженым, а сейчас пойдем, пожалуйста.— Обращаясь к остальным, он сказал: — Приятно было познакомиться. Надеюсь, скоро увидимся.

То волоча, то подпихивая супругу, которой явно не хотелось уходить, он вывел ее из обеденного зала.

— Значит, все дело в омовениях,— пробубнил себе под нос Тиханов. Он повернулся к Жизель.— Вы слышали? Она сказала, что это произошло после омовения.

— Что ж, значит, вы на правильном пути,— ответила девушка.— Вы ведь сегодня утром уже совершили омовение?

— Боюсь, что нет,— расстроенно пробормотал Тиханов.— Я молился в гроте, а вот до купелей так и не дошел.

— Так отправляйтесь туда после обеда, мистер Толли.

— Непременно. Но сначала мне нужно найти свободную комнату в городе,— сказал он и быстро добавил: — Мне очень приятно жить в доме ваших родителей, Жизель, но это все же слишком далеко. Я должен находиться рядом с гротом, с купелями, поэтому мне необходимо найти какое-нибудь жилье в Лурде.

Девушка внимательно посмотрела на него.

— Значит, ваша основная забота — найти комнату в Лурде?

— Я понимаю, это практически невозможно, но для меня это очень важно.

— Возможно, мне удастся подыскать для вас комнату, но за дополнительную плату. Вы готовы заплатить?

— Я заплачу любую сумму в разумных пределах.

— Чтобы получить для вас комнату в гостинице, мне придется сунуть администратору как минимум четыре сотни франков.

— Это мне по карману.

— Хорошо, тогда я не буду терять время, — сказала Жизель, вставая из-за стола.— Кстати, я и сама сегодня вечером переезжаю в Лурд. Моя подруга на неделю уезжает в Канн и оставляет квартиру мне. Работа предстоит очень напряженная, так что мне тоже будет удобнее жить здесь. Сейчас я провожу вас к купелям, чтобы вы сразу смогли приступить к омовениям, а в пять часов мы с вами встретимся у Информационного бюро, съездим к моим родителям за вещами и вечером вернемся в Лурд. Если, конечно, мне удастся заполучить для вас номер в отеле.

— А вам удастся? — с надеждой в голосе спросил Тиханов.

— Надеюсь, что да.— Жизель помахала рукой Кену и Аманде. — Приятно было с вами познакомиться. Желаю удачи.

Аманда наблюдала за тем, как девушка танцующей походкой идет рядом с пожилым мужчиной к выходу из зала. Наконец она повернулась к Кену, решив все же рассказать ему о том, что Бернадетта сама ни в грош не ставила чудодейственную силу своего грота и ездила лечиться в другую деревню. Однако когда Аманда увидела выражение его лица, ее сердце чуть не остановилось от жалости и сострадания. Его глаза лучились такой надеждой, что Аманда поняла: если она сейчас разрушит ее, то потом будет чувствовать себя преступницей.

— Какая удивительная женщина, эта миссис Мур,— задумчиво проговорил Кен.— Она так много мне дала. Да что говорить, она возродила меня к жизни!

«Господи!» — мысленно воскликнула Аманда. Нет, сейчас точно не время переубеждать его, вываливая перед ним горькую правду. Однако для себя она решила проверить историю про Котре, рассказанную таксистом. Она сама съездит туда и выяснит, существуют ли какие-нибудь факты, подтверждающие это. А Кену можно рассказать чуть позже.

— Кен, может быть, ты поднимешься в номер и немного отдохнешь?

— Я возвращаюсь в грот,— решительно ответил Кен и поднялся из-за стола.

Аманда с горечью смотрела на него. Невозможно было поверить, что ее возлюбленный, умница, блестящий адвокат, тренированный спортсмен и великолепный любовник, превратился в это воплощение благочестия, которое она видела перед собой. И все же это произошло, и это, пожалуй, самый тяжелый случай из всех, с какими ей приходилось иметь дело за годы работы психологом.

— Ну, как скажешь,— со вздохом сказала она и поднялась со стула.

— Увидимся за ужином.

Чем ей заняться в этой пустыне? Как убить время до ужина? Может, купить будущей свекрови какой-нибудь сувенир? Например, пластмассовую статуэтку Девы Марии?

* * *

Стоя в кабине лифта, поднимавшего их на пятый этаж, Регги Мур был на удивление тих и молчалив, поэтому Эдит поняла: он что-то задумал и теперь ждет того момента, когда они окажутся в тиши их номера, чтобы рассказать ей об этом.

Закрыв за собой дверь номера, Регги толкнул жену на стоявший у стола стул с прямой спинкой, а сам остался стоять. Эдит покорно ждала.

— Эдит,— заговорил наконец муж,— я утащил тебя из столовой, потому что мне необходимо кое-что обсудить с тобой.

— А это не могло подождать несколько минут? Люди, с которыми я обедала, такие милые, им так хотелось послушать меня.

— Вот именно! — торжественно провозгласил Регги.— Об этом я и хотел с тобой поговорить!

— Не понимаю. О чем именно?

— О твоем исцелении,— пояснил Регги.— Когда я увидел тебя с ними, то тут же понял, что эти халявщики загнали тебя в угол и хотят попользоваться твоими советами, зарядиться твоей энергией.

— Но они вовсе не халявщики. Мистер Толли, например, заплатил за мой обед.

Регги театрально всплеснул руками.

— Эдит, я не про деньги! Я назвал их халявщиками совсем в другом смысле.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

— Я говорю о том, что все пытаются использовать тебя,— стал объяснять Регги.— Они хотят почерпнуть у тебя силы, воспользоваться твоим опытом и знаниями. И я считаю, что ты не должна разбазаривать все это и рассказывать свою историю каждому встречному-поперечному… бесплатно. Не должна!

— Но почему бы и нет? — спросила Эдит, искренне не понимая, куда клонит муж.— Что в этом плохого? Если история моего исцеления воодушевляет людей, дарит им надежду, почему я не должна рассказывать ее им? Я являюсь для них примером, счастливицей, на которую снизошла благодать. Они хотят убедиться, что это возможно. Так зачем отказывать им в этом?

Регги не сразу нашелся что ответить.

— Ну-у-у…— замялся он,— потому что… Э-э, мне было бы спокойнее, если бы ты делала это после того, как чудо получит официальное признание.

— Ах вот ты о чем,— с облегчением вздохнула Эдит и отмахнулась от Регги.— На этот счет можешь не беспокоиться. Мое чудесное исцеление уже подтверждено, а официально об этом будет объявлено уже послезавтра. Сегодняшнее утро я провела в Медицинском бюро с доктором Берье. Он обратился к двум лучшим экспертам в этой области. Один из них, доктор Поль Клейн-берг, который специализируется по саркоме, приезжает из Парижа завтра. Он изучит мои медицинские документы и проведет заключительное обследование.

— Завтра?

— Да. После приезда Клейнберга доктор Берье позвонит мне и назначит встречу на среду. Затем доктор Клейнберг выдаст свое заключение и последует официальное сообщение о чудесном исцелении.

На лице Регги отразилось облегчение.

— Ну что ж, это другое дело, и теперь я не волнуюсь. Если так, я не вижу препятствий к тому, чтобы ты беседовала с этими людьми.

— Конечно, Регги. Я рада, что ты согласен со мной.

— Я уверен, что все будет в порядке,— миролюбиво проговорил Регги.— Кроме того, если ты считаешь, что способна подарить утешение столь многим страждущим, дать им надежду на исцеление, то грех этого не сделать. Считай, что я с тобой, Эдит. Ты, подобно первым апостолам, делаешь очень важное дело, выступаешь миссионером, несешь людям свет.— Его лицо просветлело.— Знаешь что, мы должны отпраздновать это. Жаме закончил реконструкцию своего ресторана — потрясающее место! — и сегодня его открытие. Мы уже обклеили весь город объявлениями об этом грандиозном событии…

— Как здорово!

— …и я хочу, чтобы ты находилась рядом со мной и встречала гостей. Народу будет море! Нас ждет специальный столик, за которым вместе с нами будут сидеть около десятка важных персон — не только из Лурда, но и из числа паломников. Я уверен, что все они ждут не дождутся встречи с тобой. Ты ответишь на их вопросы, расскажешь все подробности своего чудесного выздоровления. Ну, что скажешь, старушка?

— Конечно, я буду там и расскажу им все, что они хотят услышать. Если ты этого хочешь, то и я тоже.

— Я не просто хочу, а настаиваю на этом,— сказал Регги с полуулыбкой. Он наклонился и снова поцеловал жену в щеку.— Ты моя маленькая девочка, моя чудо-женщина. Мы с тобой еще таких дел натворим!

8

…15 АВГУСТА

Время уже перевалило за полдень, а Микель Уртадо все еще спал крепким сном в своем номере на втором этаже гостиницы «Галлия и Лондон». Он спал бы и дольше, если бы на тумбочке рядом с кроватью не зазвонил телефон. Он звонил и звонил, пока Уртадо наконец не проснулся и не снял трубку. Ему хотелось грохнуть аппарат об пол, но вместо этого он сонно произнес в трубку:

— Слушаю.

— Микеля Уртадо, пожалуйста,— проговорил на английском смутно знакомый голос.— Микель, это ты?

В его памяти всплыли события прошлой ночи: попытка изнасилования в соседнем номере, его вмешательство, закончившееся жестоким избиением насильника, красивая и беззащитная слепая девушка, которую звали Наталией. Первой его мыслью было то, что Наталия звонит, чтобы еще раз поблагодарить его. Однако голос на другом конце линии был более низким, и собеседница быстро говорила на баскском языке:

— Я замучилась до тебя дозваниваться и хотела уЖе бросить это дело, когда ты снял трубку. Микель, ты что, не узнал меня? Это Хулия. Я звоню из Сан-Себастьяна.

И правда, это была Хулия Вальдес, его товарищ по борьбе, и звонила она издалека. Микель ощутил приступ злости и раздражения.

— Мы же договаривались, что ты не будешь звонить мне в Лурд! — прошипел он.— Я не хочу, чтобы меня потом вычислили! Ты что, спятила?

— Я была обязана позвонить,— настаивала Хулия.— Это очень важно.

С усталым вздохом Уртадо откинулся на подушку и спросил:

— Ну и что же это такое, очень важное?

— Речь идет о твоей жизни,— понизив голос, проговорила Хулия.

У нее всегда была склонность к некоторой театральности, но, в конце концов, она еще совсем молодая и неопытная. Поэтому Микель не стал раньше времени впадать в панику.

— О моей жизни? — переспросил он.— Что ты несешь?

— В какой-то степени в этом есть и моя вина,— продолжала Хулия.— Впрочем, лучше я расскажу по порядку. Сегодня утром тебя стал разыскивать Августин Лопес.

У Августина Лопеса, лидера ЭТА, обычно не было времени на общение с Микелем Уртадо, если только тот не был задействован в какой-то чрезвычайно важной акции. Может быть, принято решение довести до конца операцию по устранению министра Буэно? Микель насторожился. Сна как не бывало.

— Ты знаешь, что ему было нужно?

— Он сказал, что должен срочно увидеться с тобой. Луис Буэно назначил конференцию по вопросу о нашей автономии. Она должна состояться в Мадриде сразу же после появления Девы Марии в Лурде. Министр настолько уверен в том, что оно состоится, что даже назначил дату начала переговоров.

— Переговоров,— презрительно повторил Уртадо.— Неужели Августин и вправду думает, что они состоятся и приведут к какому-нибудь результату? Он становится сентиментальным. И ради этого ты мне позвонила, Хулия?

— Нет, Микель, я позвонила тебе из-за того, что произошло потом. Августин упорно твердил, что должен срочно увидеться с тобой. Я, конечно, не могла сказать ему, где ты находишься, и попыталась запудрить ему мозги. Но он умен, и у него возникли подозрения. Он стал давить на меня, пытаясь выяснить, где ты и когда вернешься. Я сказала, что очень скоро, через несколько дней, но он не отставал: «А откуда он вернется? Куда он уехал?» Он понял, что я что-то скрываю, и начал терять терпение. Ты его знаешь, Микель. Он сказал, что я утаиваю от него важную информацию, и потребовал, чтобы я рассказала все, что мне известно, иначе он выбьет это из меня. Микель, мне пришлось сказать.

— Значит, ты все ему выложила,— с горечью констатировал Микель.— Ты рассказала ему, где я нахожусь. Ты сказала, что я в Лурде.

— Микель, у меня не было выбора,— стала оправдываться Хулия.— Он чувствует ложь за километр. Мне пришлось признаться в том, что ты поехал в Лурд, чтобы… посмотреть, что там происходит. И Августин мгновенно все понял. «Ты хочешь сказать, что Микель вдруг преисполнился набожности и отправился на встречу с Пресвятой Девой? — спросил он.— Бредятина! Он отправился туда, чтобы устроить какую-нибудь заваруху, чтобы помешать мне вступить в переговоры с Буэно, чтобы толкнуть меня на новый террористический акт». Августин говорил и говорил, пытаясь заставить меня рассказать, зачем ты поехал в Лурд. Увидев, что я не хочу открывать истину, он схватил меня за запястье и стал выкручивать мне руку.

— Это на него не похоже.

— Я знаю, но он полностью утратил контроль над собой. Он кричал: «Если Микель окончательно свихнулся и решил что-нибудь взорвать в Лурде, то он должен понимать, что вместе с этим взорвет и возможность мирно договориться с Испанией. Он ведь это задумал, верно?» Микель, он причинил мне боль. Я была вынуждена сказать ему правду.

Уртадо захлестнула волна ярости.

— Ты все ему рассказала?

— У меня не было выбора. Августин спросил: «Ты знаешь, как с ним связаться?» Я ответила, что знаю, но скорее умру, чем скажу. «В таком случае,— заявил он,— сразу после моего ухода позвони Микелю и прикажи от моего имени прекратить осуществление того, что он задумал, и немедленно вернуться в Сан-Себастьян. Скажи, что это приказ, не подлежащий обсуждению. Если он не подчинится, то будет наказан. Надеюсь услышать его голос уже сегодня». Микель, он именно так и сказал. Прошу тебя, послушайся их! Августину виднее!

Уртадо был взбешен.

— Пропади он пропадом, этот Августин! И ты тоже за то, что разболтала ему все!

— Микель,— взмолилась Хулия,— будь же благоразумен! Августин гораздо умнее меня. Он догадался бы обо всем, даже если бы я ему ничего не сказала. Он слишком, слишком умен.

«Кроме того,— подумал Уртадо,— он для тебя почти как отец, ты уважаешь его больше, чем кого бы то ни было, и хочешь, чтобы он любил тебя».

— Ладно, Хулия, я не сержусь. Я должен был предвидеть, что они насядут на тебя.

— Так и вышло. Микель, я рада, что ты понимаешь.

— Но я не намерен прощать его,— непримиримым тоном продолжал Уртадо.— Он хочет получить от меня весточку сегодня? Да хоть прямо сейчас! Отправляйся к нему и передай от моего имени, что я не вернусь в Сан-Себастьян и не уеду из Лурда, пока не доведу до конца то, ради чего я сюда приехал. Поняла?

На другом конце провода повисла тишина, а когда Хулия вновь заговорила, голос ее дрожал.

— Микель, ведь ты… на самом деле не собираешься… делать то, о чем сказал мне перед отъездом?

— Черта с два! Именно это я и собираюсь сделать!

— Микель…

— Не влезай в это, Хулия! Я принял решение, и никто не собьет меня с пути!

Хулия перешла на шепот:

— Микель, если бы ты видел его в тот момент, ты бы понял… Он не позволит тебе сделать это. Он остановит тебя, а потом скажет, что это ради блага общего дела.

Уртадо зло засмеялся.

— Пусть попробует!

Положив трубку, он остался сидеть в постели, по пояс закрытый простыней, и попытался сосредоточиться. Ему не нравился этот расклад, но он был уверен, что Августин не пойдет на убийство товарища по оружию. Рано или поздно руководитель ЭТА одумается и осознает правоту Уртадо. Нет, это всего лишь пустая угроза. На самом деле Августин Лопес не станет предпринимать попыток остановить его.

Почувствовав себя гораздо лучше, Уртадо посмотрел в окно, за которым царил солнечный полдень. Как раз сейчас возле грота собираются паломники. Он выждет несколько часов, пока они не потянутся из святилища на обед, после чего перенесет компоненты взрывного устройства к гроту и при первом же удобном случае спрячет их в маленькой рощице, растущей выше по склону. Затем вернется в отель, поужинает и в полночь — или даже чуть позже — вернется к гроту, чтобы завершить начатое.

* * *

После вполне сносного обеда в гостинице «Галлия и Лондон», воодушевленная четырьмя сотнями франков, полученных от Сергея Тиханова, попросившего ее найти для него номер в Лурде (а ей это было совсем нетрудно), Жизель Дюпре решила не откладывая в долгий ящик сразу же отправиться со своим богатым клиентом в Тарб, чтобы собрать вещи и перевезти их в Лурд. В тот день ей еще предстояло вести в грот группу паломников из Нанта, но в запасе у нее было больше двух часов. Тиханов с готовностью принял новый план девушки.

На сей раз она вела свой старенький «рено» на большой скорости, закладывала лихие виражи, не раздумывая шла на обгон, поэтому Тиханов и оглянуться не успел, как они оказались в Тарбе.

На то, чтобы собрать вещи, у нее ушло менее получаса. Тиханов же накануне даже не распаковывал свой единственный чемодан, поэтому, когда Жизель спустилась вниз с сумками и запиской, которую она написала для родителей, он уже ждал ее там.

Назад они летели с такой же головокружительной скоростью, и, поскольку машин на шоссе было мало, им удалось преодолеть расстояние от Тарба до Лурда за рекордно короткое время. В течение всей поездки Жизель молчала, полностью сконцентрировав внимание на дороге, но когда они въехали в город и по улице Грота направились к подножию замка Шато-Фор, девушка нарушила молчание.

— Почти приехали,— сказала она, повернувшись к Тиханову.— Я везу вас в отель «Грот». Очень изысканный отель и всего в десяти минутах ходьбы от святилища.

— Вы думаете, там найдется свободная комната? — озабоченно спросил Тиханов.

— Не волнуйтесь, мистер Толли, у меня здесь хорошие связи.

Это была чистая правда. Жизель не раз оказывала различные услуги Гастону, старшему администратору этого отеля, а он в случае необходимости всегда помогал ей. Поэтому Жизель знала, что в отеле «Грот» всегда найдется свободный номер для клиентов, готовых заплатить сверх обычного тарифа.

Наконец их взглядам открылось оштукатуренное пятиэтажное здание отеля с огромными буквами на фасаде, из которых складывалось его название. Жизель проехала через чугунные ворота и остановила «рено» на полупустой гостевой парковке справа от стеклянных дверей центрального входа.

— Подождите здесь,— велела она Тиханову, выходя из машины.— Я найду своего приятеля и разузнаю у него относительно комнаты.

— Хорошо,— покорно согласился Тиханов.— Куда же я денусь!

Жизель быстро вошла внутрь, повернула направо и направилась к стойке регистрации. Там никого не было, но в следующий момент она увидела Гастона. Он вышел из двери в дальнем конце вестибюля и шагал к стойке, чтобы снова занять свой пост.

— Гастон! — окликнула его Жизель.

Услышав своё имя, маленький человечек в черном костюме остановился, пошарил глазами по вестибюлю и, заметив девушку, приветливо помахал ей рукой. Его лицо расплылось в довольной гримасе, и он двинулся к ней.

— Жизель, девочка моя, как давно мы не виделись!

— Тем приятнее встретиться. Слушай, Гастон, мне нужен номер. У тебя найдется свободный?

— Ну-у,— многозначительно протянул он,— это зависит от ряда обстоятельств. Ты же знаешь, сейчас пик сезона.

— У меня в машине сидит один очень важный американец, профессор из Нью-Йорка. Если ты найдешь для него одноместный номер, он заплатит четыреста франков сверху. Половину — тебе, половину — мне.

— Сейчас посмотрю. На третьем этаже, по-моему, оставался один свободный номер.

Довольная, Жизель хлопнула в ладоши, подзывая носильщика, и в его сопровождении отправилась на автостоянку. Через несколько минут она вернулась вместе с Тихановым, торжественно представила его Гастону и шепнула ему на ухо, что сейчас самое время «подмазать» администратора. Взяв из его рук четыре стофранковые бумажки, она незаметно сунула две из них в карман, а оставшиеся передала своему приятелю. Через несколько минут Тиханов заполнил регистрационный бланк и отправился в номер, и Жизель крикнула ему вслед:

— До скорой встречи, мистер Толли!

— Благодарю вас, мадемуазель Дюпре,— ответил он.

Вернувшись к машине, Жизель посмотрела на часы и обнаружила, что до запланированной экскурсии остается довольно много времени. Значит, она еще успеет заехать в два места.

Ее первой остановкой стал угол улицы Паради, где располагалось кафе «Жанна д'Арк». Войдя внутрь, Жизель увидела свою подругу Доминик, протирающую столик возле бара.

— Привет, Доминик! — окликнула она ее.— Ну, что там с квартирой?

— Квартира свободна и ждет тебя,— ответила Доминик, вытаскивая из кармана ключи и протягивая их Жизели.— Вернешь в воскресенье вечером, когда я приеду обратно.

Покровитель Доминик, состоятельный ливанец-христианин, пригласил ее провести с ним пять дней в Канне, и она не могла отказаться от столь соблазнительного предложения.

— Буду ждать тебя,— пообещала Жизель.— А сейчас угости меня эспрессо и пирожным. Я сяду вон за тот столик на улице.

Прихватив свежий номер «Фигаро», Жизель вышла из дверей кафе и села на желтый плетеный стул у одного из столиков, стоявших на тротуаре. Через пару минут Доминик принесла ей заказанное.

Попивая кофе, Жизель развернула парижскую газету. На первой странице были помещены фотографии трех высокопоставленных русских политических деятелей. Заголовок, набранный аршинными буквами, вопрошал: «СОВЕТСКИЙ ПРЕМЬЕР СЕРЬЕЗНО БОЛЕН. КТО СТАНЕТ ЕГО ПРЕЕМНИКОМ?» Жизель стала читать статью, написанную на основе короткого сообщения советского информационного агентства ТАСС. В статье говорилось, что глава Советского Союза Скрябин в очень тяжелом состоянии помещен в одну из московских больниц. ТАСС не называл фамилии его возможных преемников, но французские журналисты предполагали, что на посту премьера его может сменить один из трех ветеранов советской политической элиты.

Жизель стала рассматривать фотографии трех наиболее вероятных кандидатов. Имена двух из них ничего ей не говорили, их лица были ей незнакомы. А вот на третьем ее взгляд задержался. Она узнала его фамилию и лицо и испытала прилив возбуждения. Это был Сергей Тиханов, на протяжении долгого времени занимавший пост министра иностранных дел СССР. За тот год, что она проработала в Организации Объединенных Наций, Жизель не раз видела, как он выступает с главной трибуны этой авторитетной международной организации — величественный, уверенный в себе, неприступный. А однажды она вместе со своим шефом и любовником, представителем Франции при ООН Шарлем Сарра, была приглашена на прием в резиденцию Тиханова и наблюдала его на расстоянии вытянутой руки. Однако в ее памяти сохранились лишь его каменный профиль, толстый нос и большая коричневая бородавка над верхней губой. И вот теперь этот человек может стать властителем Советского Союза.

Мысли Жизели тут же вернулись в Нью-Йорк, где она когда-то жила и куда страстно хотела вернуться, поскольку чувствовала, что это ее город. Она вновь дала себе клятву скопить деньги на Высшие курсы переводчиков и при первой же возможности, как только получит диплом, устроиться на работу в ООН. Однако Жизель понимала, что скоро это не произойдет, по крайней мере если она будет копить деньги такими же темпами, как сейчас. В пик сезона она надеялась на щедрые чаевые, но этим надеждам не суждено было оправдаться. Если не считать щедрого мистера Толли, приезжающие в Лурд паломники в большинстве своем либо едва сводили концы с концами, либо были скупердяями. Поэтому Жизель понимала, что раздобыть недостающие деньги будет очень и очень непросто, однако она приняла решение и на попятный не пойдет.

Она посмотрела на часы. Времени оставалось лишь на то, чтобы забросить вещи в квартиру Доминик, а затем она должна была мчаться к группе паломников из Нанта и вести еще одну утомительную экскурсию по этому уже надоевшему ей до чертиков городу.

Жизель допила кофе, расплатилась по счету, сунула газету в сумку и, сев в машину, поехала на квартиру Доминик.

* * *

Оказавшись в тиши и уединении своего нового жилища на третьем этаже отеля «Грот», Сергей Тиханов не стал терять времени на то, чтобы осмотреть номер, а направился прямиком к телефонному аппарату. Взяв с полки и пролистав телефонную книгу, он с удовлетворением отметил, что междугородные звонки в пределах Франции выполнялись из Лурда по системе автоматической связи. Это означало, что разговор не нужно было заказывать через телефонисток, лишний раз привлекая к себе внимание.

Тиханов набрал номер советского посольства в Париже, назвал свой псевдоним, и через несколько секунд его соединили с послом. После обмена любезностями Тиханов сказал, что звонит из Марселя по незащищенной линии и поэтому будет краток. Вслед за этим он сообщил, что должен встретиться с друзьями их страны в окрестностях Марселя, и задал послу два вопроса: пытался ли известный им обоим генерал связаться с ним и как здоровье премьера?

У него словно гора с плеч свалилась, когда он услышал, что глава КГБ генерал Косов не делал попыток разыскать его, поскольку слишком занят внутрипартийными делами.

— Премьер тоже не звонил,— сказал посол,— но, насколько мне известно, он, как обычно, пребывает в добром здравии.

Поначалу Тиханов озадаченно уставился на телефонный аппарат, но затем вспомнил, что они разговаривают по открытой линии.

— А-а, ну конечно,— отозвался он.

Тиханов поблагодарил посла и уже собирался повесить трубку, когда посол неожиданно спросил:

— А если генералу очень понадобится поговорить с вами, могу ли я сообщить ему, где вы остановились?

Тиханов был готов к такому вопросу.

— Скажите ему, что в том месте, где у меня назначена встреча с нашими друзьями, я буду вне пределов досягаемости. Передайте генералу, что я закончу все дела к концу недели и сам свяжусь с ним в понедельник или во вторник.

Сделав этот важнейший звонок и объяснив свое исчезновение, Тиханов ощутил огромное облегчение. Он не чувствовал себя так хорошо с того момента, когда приехал в Лурд.

Теперь у него было время для того, чтобы оглядеться, и, осмотрев номер, Тиханов счел его вполне удовлетворительным. Да, он привык к совсем другим, роскошным апартаментам в пятизвездочных отелях, но, учитывая обстоятельства, это жилище было вполне сносным. По сравнению с ним убогая комната в доме Дюпре выглядела тюремной камерой, и Тиханов порадовался, что ему больше не нужно туда возвращаться. А еще большее облегчение он испытывал оттого, что избавился от постоянного присутствия этой девчонки Жизели, которая без устали совала нос во все щели, в свое время работала в ООН и представляла для него потенциальную опасность. Избавиться от нее было для Тиханова задачей номер один.

Поскольку за обедом Тиханов полностью сосредоточил внимание на миссис Мур и почти ничего не ел, он заказал по телефону еду в номер и принялся неторопливо разбирать свои вещи, методично раскладывая по полкам вместительного старинного шкафа аккуратно сложенные рубашки, майки и пижамы. Шкаф стоял напротив двух сдвинутых двуспальных кроватей, над которыми висело распятие. Комнату не могли испортить даже псевдоантикварные стулья в стиле Директории, обтянутые синтетической тканью. На окнах висели оранжевые шторы, раздвижные стеклянные двери вели на маленький балкончик, с которого открывался очаровательный вид на поросшие лесом окрестности. Здесь было много воздуха и простора.

Тиханов закончил раскладывать одежду как раз в тот момент, когда в дверь постучали и в номер вошел смуглый официант с серебряным подносом. Поставив поднос, он беззвучно вышел, а Тиханов сел за стол, сделал большой глоток охлажденной водки и развернул свежий номер парижской «Фигаро», который ему принесли вместе с едой.

Первое, что бросилось ему в глаза, была его собственная фотография на первой странице с подписью, из которой следовало, что он является одним из кандидатов на пост премьер-министра СССР. Тиханов смотрел на самого себя и испытывал смешанные чувства. С одной стороны, для него явилась приятной неожиданностью та оперативность, с которой ТАСС, официальный рупор Советского Союза, на весь мир сообщил о неизлечимой болезни Скрябина и о том, что он, Сергей Тиханов, вероятно, займет ключевой пост в самой большой стране мира.

Тот факт, что одновременно с ним в качестве претендентов на кресло премьера были названы еще двое, его абсолютно не волновал. Они были партийными писаками, и их имена были лишь дымовой завесой, попыткой создать видимость некоего выбора, которого на самом деле не было и быть не могло. Как заверил его генерал Косов, Политбюро уже сделало свой выбор и, когда будет оглашено решение, мир услышит именно его фамилию.

Но с другой стороны, Тиханову стало немного не по себе оттого, что его фото появилось на первых полосах крупнейших газет мира в то время, когда он находится во Франции и, хуже того, в Лурде. А вдруг его кто-нибудь узнает?

Тиханов провел пальцами по пышным накладным усам и успокоился. Нет, в таком обличье он неузнаваем. Кроме того, кому придет в голову и кто поверит в то, что высокопоставленный советский деятель, человек, которого прочат на высший государственный пост, сидит в провинциальном французском городке и молится Пресвятой Деве?

Запивая еду холодной водкой, он быстро прикончил салат и омлет с ветчиной, одновременно вчитываясь в статью о грядущих кадровых перестановках в советском руководстве. Есть и читать он закончил одновременно. Теперь лишь одна мысль мешала ему ощутить себя полностью счастливым,— мысль о его недуге. Он болен, и его слава продлится ровно столько, сколько отпустит ему болезнь. Разве что это место, получившее известность благодаря случаям необъяснимых исцелений, подарит здоровье и ему. Откровенно говоря, когда Тиханов ехал сюда, он не был одержим слепой верой в чудо. Однако теперь в его душе вспыхнул огонек надежды, и этим он был обязан простой англичанке Эдит Мур, которую Лурд излечил от рака.

Точнее говоря, не сам Лурд, а омовения в целебных водах здешнего источника.

Логике и здравому смыслу Тиханова претила сама мысль о том, что подобные исцеления возможны в принципе, но ведь они были засвидетельствованы и подтверждены самыми авторитетными представителями медицинского сообщества! Он сам только что встретился с женщиной, которой было даровано чудесное исцеление. Так что сейчас не время для сомнений. Сейчас нужно верить!

Тиханов встал из-за стола. День был короток, и так же короток был оставшийся ему отрезок жизненного пути, если, конечно, на помощь не придет чудо. Значит, пора идти в купель.

Спустившись на первый этаж и подойдя к стойке регистрации, Тиханов увидел стоявшего за ней Гастона, приятеля Жизель. Тот был погружен в разговор с каким-то мужчиной. Не успел Тиханов раскрыть рот, чтобы спросить у Гастона дорогу до святилища, как Гастон заметил его и с энтузиазмом воскликнул:

— О, профессор Толли! Позвольте познакомить вас с очень интересным человеком. Это доктор Берье, руководитель Медицинского бюро Лурда.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Тиханов ощупывал взглядом нового знакомца. У доктора Берье был исчерченный глубокими морщинами лоб, глаза как у вареной рыбы, несколько отчужденное выражение лица.

— Очень рад познакомиться, — проговорил Тиханов.

— Взаимно,— ответил доктор Берье.— Гастон упоминал о том, что вы остановились здесь. Ученые для нас — самые желанные гости. Надеюсь, Лурд вам понравился?

— Пока у меня еще не было времени на прогулки,— признался Тиханов.— Но я очень много слышал и читал о Лурде и не сомневаюсь, что влюблюсь в ваш город.— Он повернулся к Гастону.— Вообще-то я хотел сегодня совершить омовение. Проблема в том, что я не знаю, как туда добраться.

— Следуйте за доктором Берье, и вы попадете куда нужно.

— Совершенно верно,— кивнул врач,— именно туда я сейчас и направляюсь. Медицинское бюро находится рядом с купелями для омовений. Пойдемте со мной. Это совсем близко.

— Великолепно! — обрадовался Тиханов.

Они вышли из отеля и пошли на запад по улице Грота.

— Это очень любезно с вашей стороны, отец Берье,— проговорил Тиханов.

Доктор Берье снисходительно улыбнулся:

— Я не священник. Хоть я и католик, но всего лишь обычный мирянин и врач.

— Простите меня. Медицинское бюро, ну конечно… Все это сбивает с толку.

— Боюсь, врачей в Лурде гораздо больше, чем священников,— заметил доктор Берье.— Скажите, профессор Толли, вас привело сюда беспокойство о вашем здоровье?

— Да, я решил выяснить, можно ли как-то справиться с поразившей меня мышечной дистрофией.

— Ага… Вполне вероятно. Кто знает? Все в руках Богородицы. Чудесные исцеления подобных болезней случались, как вам известно.

— Сегодня днем я встретился с человеком, который обрел чудесное исцеление от неизлечимой болезни. Эту женщину зовут Эдит Мур. Знакомство с ней произвело на меня неизгладимое впечатление.

Доктор Берье кивнул:

— Да, миссис Мур… Последний по счету случай необъяснимого с научной точки зрения полного исцеления от, казалось бы, неизлечимой болезни. Я лично осматривал ее. Потрясающий случай, мгновенное и необратимое выздоровление.

— По ее словам, это произошло после того, как она совершила очередное омовение в водах чудотворного источника. Именно поэтому я намерен приступить к процедурам омовения прямо сегодня.

— Омовения…— пробормотал доктор Берье.— А что вы вообще об этом знаете?

— К своему стыду должен признаться, что ничего, кроме того, что со времен Бернадетты они исцеляли людей.

— Так оно и есть, — подтвердил доктор Берье. — Мне кажется, перед тем как залезать в эти купели, вам будет интересно узнать, откуда они взялись.

— Это действительно интересно,— согласился Тиханов.

Они шли мимо сувенирных лавочек, и доктор вел увлеченный рассказ:

— Купели для омовений берут свое начало с двадцать пятого февраля тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, когда Бернадетта пришла в грот и увидела Пресвятую Деву в девятый раз. Там собралась толпа приблизительно из четырехсот человек. Впоследствии Бернадетта вспоминала: «Дева Мария сказала мне: "Иди к источнику, напейся и умойся из него и ешь траву, что растет рядом". Не видя поблизости никакого источника, я направилась к выходу из грота, чтобы попить воды из Гава, но Она сказала мне, что я иду не туда, и указала куда-то в сторону. Я увидела там лишь маленькую лужицу грязной воды. Я попыталась зачерпнуть оттуда, но это мне не удалось. Тогда я поскребла землю, и лужица стала заполняться водой, но она по-прежнему была грязной. Три раза я зачерпывала грязную воду и отбрасывала ее в сторону, и только на четвертый раз я смогла попить этой воды». На самом деле,— продолжал рассказывать доктор Берье,— Бернадетта не только выпила воды, но и умылась. Затем она попыталась есть траву, но из этого ничего не вышло. Ее попросту вырвало. У многих из тех, кто за ней наблюдал, эта сцена вызвала отвращение, они стали кричать, что она тронулась умом, окончательно спятила. Однако на следующий день вода в луже, словно по волшебству, стала чистой и прозрачной. Отверстие, из которого она выходила, расширилось, и вскоре на этом месте забил источник. Люди стали пить эту воду, умываться ею, и после этого начались случаи исцелений. Через некоторое время были сделаны водоотводы, через которые вода из источника пошла в краны на наружной стене и в павильоны с купальнями.

— И с помощью этой воды многие люди излечились от своих заболеваний, да? — спросил Тиханов, желая, чтобы доктор развеял его сомнения.

— Вне всякого сомнения,— заверил его доктор Берье.— Но поскольку мы с вами здесь вдвоем — врач и ученый,— я хотел бы быть с вами совершенно откровенным. Поэтому как на духу могу вам сообщить, что в химическом составе воды из источника никаких целебных элементов нет.

— Нет?

— Нет. В апреле тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года профессора Филхола из Университета Тулузы попросили провести анализ воды. Он сделал это и составил отчет. «Результаты анализа,— говорилось в нем,— свидетельствуют о том, что вода из грота в Лурде может считаться пригодной для питья. По химическому составу она аналогична воде из любых других горных источников, выходящих из почвы с богатым содержанием кальция. Данная вода не содержит никаких активных веществ, которые наделяли бы ее лечебными свойствами». Короче говоря, вода из грота оказалась обычной питьевой водой. Более того, со временем даже возникли опасения относительно того, что она может оказаться небезопасной для здоровья человека. В тысяча девятьсот тридцать четвертом году мои предшественники отправили пробы воды из купален в лаборатории Анвера и Тарба, а также в одну из лабораторий Бельгии. Специалисты всех трех лабораторий сошлись во мнении, что вода характеризуется высокой степенью зараженности, поскольку содержит миллиарды бацилл. При этом она не представляла опасности, так как бациллы эти были инертны. Граф де Бошан сказал по этому поводу: «Я проглотил бактерий больше, чем живет людей на земле, но меня даже ни разу не затошнило».

— Вы хотите убедить меня в том, что вода в гроте и в бассейнах не обладает никакими лечебными свойствами? — спросил Тиханов.

— Совершенно верно.

— Но что в таком случае делает ее целебной?

Доктор Берье пожал плечами.

— Что тут можно сказать? Как врач я полагаю, что эффект исцеления имеет психологический характер. Как католик я должен думать, что эти необъяснимые исцеления имеют чудесный характер и вершатся волею Пресвятой Девы Марии. Но факт остается фактом: вода лечила, лечит и будет лечить.

— Значит, вы все же рекомендуете мне совершать омовения?

— Вам ведь нечего терять, кроме своей болезни. Вы говорили с миссис Мур, и этого достаточно.

Тиханов, словно извиняясь, улыбнулся:

— Беседа с ней воодушевила меня.

Оглядевшись, он увидел, что они идут уже не по улице Грота, а по улице Бернадетты Субиру. Впереди виднелся шпиль Верхней базилики.

Доктор Берье вновь заговорил:

— Позвольте мне кое-что рассказать вам о бассейнах, чтобы вы были готовы к омовениям. Ежедневно в краны, из которых пьют паломники, и в ванны, в которых они совершают омовения, закачивается около тридцати тысяч галлонов воды из источника. Этой водой также наполняются два резервных бака. Вы, возможно, слышали скептические отзывы относительно чистоты воды для омовений…

— Нет, ничего такого мне слышать не приходилось,— поспешно вставил Тиханов.

— Неважно. Дело в том, что до полудня, когда в бассейнах меняется вода, в ней успевают искупаться более сотни паломников. У многих возникали опасения, что через воду от больных людей здоровым могут передаться различные инфекции и это приведет к возникновению эпидемий тифа и даже холеры. Но вам нечего бояться. Ни одного такого случая еще не было, и, насколько мне известно, ни один человек не подхватил какую-нибудь заразу в бассейнах для омовений. А вот исцеления происходили, и я лично давал официальные подтверждения таким случаям. Бывало, что в бассейн опускали инвалида, неспособного передвигаться самостоятельно, а оттуда он выходил сам, здоровый и полный сил.

— А вы когда-нибудь совершали омовение?

— Я? Нет, ни разу. Но мне, слава богу, это пока ни к чему. Я совершенно здоров.

Они стали спускаться по пандусу, и тут доктор Берье вспомнил кое-что еще.

— Однако некоторые мои коллеги «причащались», как они это называют, в бассейнах для омовений. Например, мой предшественник на посту Медицинского бюро доктор Жан Луи Арман-Ларош совершал омовения всякий раз, когда оказывался в Лурде, хотя и не питал иллюзий относительно гигиеничности этой процедуры. Кто-то однажды спросил его, зачем он это делает, и доктор Арман-Ларош ответил: «Я делаю это как верующий. Я исполняю это в знак смирения, как епитимью, как духовный обряд».— Доктор Берье искоса глянул на Тиханова.— Но у вас на уме нечто большее.

— Да, я надеюсь получить исцеление.

— В таком случае попробуйте омовения.

Они пересекли площадь Четок. Доктор Берье указал влево:

— Идите мимо грота, мимо питьевых фонтанчиков, и придете к бассейнам. Мне нужно возвращаться в Медицинское бюро, поэтому мы простимся здесь. Я оставляю вас в хороших руках. Не теряйте оптимизма. Желаю удачи.

Тиханов посмотрел вслед уходящему доктору Берье, а затем пошел в ту сторону, где находился грот, навстречу испытанию водой.

Найти бассейны оказалось несложно. Они находились в длинном и низком, аскетически простом здании. С одной стороны располагался вход для мужчин, с другой — для женщин. Возле каждого входа были установлены переносные металлические ограждения на тот случай, если бы пришлось сдерживать толпу, и по четыре ряда железных стульев. Тут же стояла группа паломников во главе с облаченным в черное священником непонятной национальности. Они хором читали молитву.

Перед входом для мужчин выстроилась небольшая очередь, и Тиханов встал в ее конец. Сердце гулко билось. Скоро наступит миг, когда его дух вступит в поединок со страшной болезнью.

Очередь медленно двигалась вперед, а вместе с ней и Тиханов. Он вошел в здание и оказался в длинном коридоре, по обе стороны которого располагались проемы, задернутые синими и белыми занавесками. На английском языке с сильным ирландским акцентом к ним обратился жизнерадостный волонтер. Он рассказал, что ежедневно омовения совершают две тысячи паломников-мужчин и пять тысяч женщин, поэтому желательно не возиться и не терять время попусту. За занавесками, как следовало из его слов, находились раздевалки, из которых можно было попасть прямиком к бассейнам: Тиханову предложили пройти в первую раздевалку. Он отвел в сторону мокрую занавеску и вошел в квадратную комнату. На лавке, дожидаясь своей очереди, сидели трое мужчин в трусах. Волонтер-француз, стоявший у второй занавески, за которой находился бассейн, обратился к Тиханову:

— Вы американец или нет?

— Американец,— ответил Тиханов.

Тогда волонтер перешел на английский:

— Раздевайтесь. Оставьте на себе только трусы.

Тиханов стал нервно стаскивать ботинки и носки, затем снял рубашку, брюки и остался в темно-бордовых трусах. Повесив одежду на крючок, он повернулся к лавке и увидел, что она пуста. Он хотел сесть, но тут из-за занавески в дальнем конце комнаты появился волонтер и поманил его рукой. Когда он подошел, волонтер обернул вокруг его талии мокрое синее полотенце и велел ему снять трусы.

— Вы получите их вместе с остальной одеждой, когда выйдете из бассейна. Закончив омовение, не вытирайтесь этим полотенцем. Не вытирайтесь вообще. Надевайте одежду прямо на мокрое тело. На солнце вы быстро высохнете. А теперь — в бассейн.

Он взял Тиханова под локоть и провел к бассейну.

Тиханов оказался на краю длинной прямоугольной емкости, выложенной каменными плитами и наполненной грязной водой. Два рослых бранкардьера в резиновых калошах и синих фартуках взяли его под руки и помогли спуститься по скользким ступеням в прохладную воду. Один из них жестом велел Тиханову пройти в дальний конец бассейна, и тот послушно побрел вперед.

Дойдя до конца купели, Тиханов оказался перед висевшим на стене изображением Мадонны и большим распятием, увитым розовыми гирляндами. Крепыш волонтер наклонился и спросил, на каком языке предпочитает говорить гость, а потом протянул ему эмалированную металлическую табличку, на которой было что-то написано.

— Это молитва на английском языке. Прочитайте ее, а затем вознесите мольбу Господу.

Тиханов беззвучно прочитал молитву, вернул табличку волонтеру и попытался сформулировать просьбу, с которой он хотел обратиться к высшим силам. Однако он не мог думать ни о чем, кроме мерзкой воды и миллиардах резвящихся в ней бактерий.

Волонтер протянул руки, взял Тиханова за запястья и велел ему погрузиться в воду. Тиханов присел, и вода прикрыла его белый живот. Тогда волонтер велел ему лечь на спину — так, чтобы из воды торчала только голова. Тиханов попытался сделать это, но поскользнулся и погрузился с головой. В итоге он наглотался грязной воды и, вынырнув, стал отплевываться и хватать ртом воздух.

Волонтер помог ему выбраться из бассейна и проводил обратно в раздевалку. С Тиханова ручьями стекала вода, ему хотелось вытереться, но в раздевалке не было ни одного полотенца. Кое-как он натянул трусы, которые тут же прилипли к телу, затем влез в брюки, рубашку, надел носки и ботинки. Вся одежда немедленно промокла насквозь.

И вот, не успев прийти в себя, Тиханов оказался снаружи — перед двумя пальмами и статуей, изображающей, судя по надписи, «Св. Маргарет, королеву и покровительницу Шотландии». Он огляделся, пытаясь сориентироваться. Ему хотелось поскорее уйти и оказаться как можно дальше от этой ужасной купальни. Наконец Тиханов увидел путь к спасению, обозначенный людским потоком, выходившим из комплекса бассейнов и устремлявшимся мимо грота к выходу. Он двинулся в том же направлении.

Ежась от неприятного ощущения прилипшей к телу одежды, Тиханов, словно автомат, переставлял ноги и думал, повлияло ли совершенное им омовение на его болезнь. Он не был в этом уверен. Идти ему было по-прежнему тяжело, и он передвигался как на ходулях. Больше всего на свете ему сейчас хотелось поскорее высохнуть.

Оказавшись в пустынном месте возле грота, Тиханов остановился и подставил лицо солнцу. Затем отряхнулся, как вылезший из воды пес, и тут случилось нечто неожиданное. Что-то скользнуло по его рту и подбородку и упало на землю. Он озадаченно опустил глаза вниз и едва не окаменел. Правая рука автоматически прикоснулась к гладко выбритой верхней губе. На земле у его ног лежали пышные накладные усы. Когда он окунулся с головой в воду, клей, видимо, размок, и теперь усы отвалились.

Тиханову стало страшно: а вдруг кто-нибудь находился рядом и стал свидетелем этой сцены? Он быстро наклонился, подобрал усы с земли и поспешно прилепил их себе под нос — туда, где им и положено было находиться. Закончив с этим, Тиханов сглотнул и осторожно огляделся. Ни сзади него, ни по бокам никого не было, но когда он посмотрел вперед, его страх сменился настоящим ужасом. Прямо перед ним стояла Жизель Дюпре, эта сучка-экскурсовод, направив на него объектив фотоаппарата.

Однако через несколько мгновений ужас отступил. Чуть впереди и немного левее его стояла группа паломников и явно позировала своему экскурсоводу. Видимо, Жизель фотографировала именно их. Недовольный своим испугом, Тиханов стоял, не двигаясь с места, и размышлял, не попал ли он в кадр в тот момент, когда у него отвалились накладные усы. Ответить на этот вопрос он, разумеется, не мог. Ему хотелось повернуться и убежать отсюда, но тут Жизель опустила фотоаппарат, посмотрела в его сторону и, узнав, приветственно помахала рукой. Отступать было поздно.

— Мистер Толли,— окликнула его девушка,— как ваши дела?

— Прекрасно, прекрасно.

— Вы совершили омовение?

— Да.

— Если хотите поправиться, продолжайте делать это. Надеюсь, скоро увидимся.

Она возвратилась к своей группе, а Тиханов резко развернулся и торопливо зашагал прочь, оставив и ее, и грот за спиной. В процессе бегства он пытался проанализировать сказанные ею слова. В них не было и намека на то, что она заметила приключившийся с ним конфуз, или на то, что он оказался у нее в кадре. Она просто приятно удивилась неожиданной встрече, вот и все. А он-то хорош! Отреагировал на это вполне невинное происшествие, как настоящий параноик.

Она ничего не видела. Никто ничего не видел.

Ему ничто не угрожало.

И он излечится.

* * *

Регги Мур надел свой выходной костюм, темно-синий, в тонкую полоску. Последний раз он надевал его на торжественный ужин в Лондоне по случаю того, что они с Жаном Клодом Жаме стали партнерами. Но сегодня вечером — и Регги уже несколько раз напоминал об этом своей жене — должно было состояться еще более грандиозное событие: начинание, которое сделает их богатыми, официальное открытие перестроенного и расширенного ресторана в Лурде.

Перед отъездом из Лондона Эдит уложила в чемодан свое самое дорогое платье — из фиолетового атласа в горошек. Сейчас она вынула его из шкафа и надела.

Выйдя из гостиницы, они прошли два квартала вверх по улице Бернадетты Субиру. Несмотря на то что вечер выдался на славу, на главной улице города в этот час было не очень людно. Часы показывали семь часов, и большинство паломников ужинали, прежде чем отправиться на вечернее шествие на территории святилища.

В пять минут восьмого Регги заставил Эдит остановиться и показал на другую сторону улицы, где в угловом доме располагался ресторан.

— Вот он, любовь моя! — воскликнул Регги.— Вот наш горшок с золотом, зарытый у основания радуги.

— Выглядит на три звезды, не меньше,— сказала Эдит, желая сделать мужу приятное.

— Точно, точно,— закивал головой Регги, сжал руку жены еще крепче и потащил ее через дорогу. — После того как мы с Жаном Клодом заключили договор о партнерстве, у него было не очень много времени на работы по перестройке заведения. Но Жан Клод — парень энергичный, и, заручившись моим согласием, он велел заново выкрасить фасад, обновить внутреннее убранство и, кроме того, сделал пристройку, в которой теперь размещаются бар и второй обеденный зал. Ресторан начал принимать посетителей в тот день, когда мы приехали в Лурд, и с тех пор там яблоку негде упасть.

— Я так рада за тебя, Регги!

— Но сегодня состоится официальное открытие. С этого дня в ресторане будет предлагаться особое меню и обслуживание.

— И люди будут за это платить?

Регги снисходительно улыбнулся наивности жены.

— Они будут готовы платить любые деньги по целому ряду причин. Во-первых, это не просто заурядная дешевая обжираловка при заурядном дешевом отеле. Во-вторых, это один из немногих имеющихся в городе фешенебельных ресторанов. В-третьих, и это самое главное, мы можем предложить нашим посетителям нечто такое, чего нет больше ни у кого.

Регги повел жену по направлению к ресторану.

— Смотри! — сказал он и указал рукой вверх.

Эдит подняла глаза и увидела над стеклянным входом в ресторан огромную неоновую надпись, переливавшуюся всеми цветами радуги. Она гласила: «ЧУДЕСНЫЙ РЕСТОРАН МАДАМ МУР».

Регги выжидающе смотрел на жену, а та, в свою очередь, словно загипнотизированная глядела на неоновую вывеску ресторана. Нижняя челюсть у нее отвалилась, и она стояла с широко открытым ртом.

— Что… Что это такое?

Регги ухмыльнулся:

— В Лурде есть только одна Эдит Мур, и это моя жена.

— «Чудесный ресторан мадам Мур»,— ошеломленно прочитала Эдит.

— Нравится?

— Я… Я не знаю, Регги. Я в растерянности. Мое имя, написанное аршинными неоновыми буквами… Может, не надо было этого делать? Может, это неправильно?

— Ты достойна этого, Эдит. Ты заслужила.— Он потянул на себя дверь.— Это еще не все. Сейчас увидишь, что внутри.

Они оказались у входа в обеденный зал. Регги внимательно наблюдал за реакцией жены. Просторный зал был выдержан в темно-синих и оранжевых тонах: синие стены и кабинки, круглые столы, накрытые оранжевыми скатертями. В центре каждого столика стояла длинная узкая вазочка с чайной розой, над каждым столиком горела индивидуальная лампа в хромированном корпусе. И главный зал, и расположенный рядом с ним бар были переполнены посетителями.

— Изумительно! — с нескрываемым восхищением проговорила Эдит.

— Все это — наше,— гордо объявил Регги и потащил ее внутрь.— А сейчас — главный сюрприз.

Они пошли дальше, лавируя между столиками, и тут их перехватил Жаме. На его цветущей галльской физиономии сияла широкая улыбка. Запечатлев сочный поцелуй на пухлой руке Эдит, он затараторил:

— Добро пожаловать, Эдит. Вот теперь, когда вы наконец с нами, мы можем начинать вечеринку. Мы с Регги проводим вас к вашему столику.

Это был самый большой — и единственный незанятый в зале — круглый стол. На нем стояла белая табличка с надписью, сделанной золотыми буквами: «Столик зарезервирован для Эдит Мур, чудо-женщины, и ее гостей».

— О нет! — вырвалось у Эдит, и она прикрыла рот ладошкой.

— Ты заслужила это, — в который раз повторил Регги и усадил жену на специально отведенное ей место за столом.

— Я… стесняюсь, мне неловко,— пробормотала Эдит. Посмотрев на девять пустых стульев вокруг стола, она спросила: — А каких гостей мы ждем?

— Это уважаемые люди, которые сгорают от желания встретиться с тобой и услышать историю твоего чудесного исцеления,— торжественно сообщил Регги.— Мы напечатали рекламные листки и сегодня распространили их по всему Лурду. После этого начались телефонные звонки. Десятки людей звонили и просили зарезервировать места за этим столиком в любой из вечеров на этой неделе. Такого наплыва посетителей Жан Клод еще не знал.

— Но, Регги, что будет после следующего понедельника?

— А что будет после следующего понедельника?

— Меня здесь не будет. Мы вернемся в Лондон.

Регги на мгновение замешкался.

— Ну, я думал… я надеялся, что смогу убедить тебя задержаться здесь еще на недельку.

— Но у меня же работа, Регги. Даже если я смогу отпроситься еще на неделю, потом мне все равно придется вернуться в Лондон. И что вы будете делать тогда?

Регги нервно сглотнул.

— Мы подумывали о дублере.

— О ком?

— О женщине, которая могла бы заменить тебя. Мы представили бы ее в качестве твоей близкой подруги, и она стала бы пересказывать посетителям историю твоего чудесного исцеления. Она также могла бы раздавать клиентам твои фотографии с автографом, и Люди чувствовали бы себя так, словно они получили благословение.

Эдит не верила своим ушам.

— Но, Регги, это же ужасно!

— Так или иначе, люди будут нести сюда деньги,— торопливо заговорил Регги.

Он слегка повернулся, щелкнул в воздухе пальцами, и в тот же миг к ним направился Жаме, воздев над головой меню наподобие боевого знамени.

Регги ухватил своего партнера по бизнесу за рукав.

— Жан Клод, моя супруга интересуется, захотят ли наши гости щедро платить за еду, которую мы готовы им предложить.

— Это будет пир, достойный правителей Востока,— провозгласил Жаме, открывая кожаную папку с меню.— Для вашего стола мы приготовили особый обед.

Он стал громко, словно глашатай на базарной площади, зачитывать названия блюд: охлажденная дыня с окороком по-лурдски, филе дикой утки в маринаде, пиренейский сыр, а на десерт — профитроли в шоколаде и фруктовое ассорти.

Эдит подняла руку и остановила Жаме.

— Можно я сама посмотрю меню?

Жаме посмотрел на Регги, потом пожал плечами и протянул меню Эдит. Она пробежала его глазами, и в ее взгляде появилось неодобрение.

— Какие невероятные цены вы назначили! — воскликнула она.— Да еще включили такие огромные чаевые!

— Но тех, кто будет сидеть за этим столом, ожидает еще и особый, так сказать, аттракцион,— сказал Жаме,— и все готовы платить за это. А теперь, извините, я должен пригласить остальных гостей. Они уже заждались.

Эдит перевела взгляд на мужа.

— Мне все это не нравится, Регги. Разве можно так бессовестно использовать людей? Это чистой воды эксплуатация!

Регги сердито всплеснул руками.

— Эдит, ради всего святого! Ты же будешь помогать людям, которые нуждаются в твоей моральной поддержке, стремятся почерпнуть надежду из твоих слов.

— Вот именно! Помогать людям нужно, но это следует делать бесплатно, а не выворачивать их карманы. — Она потрясла в воздухе меню.— Все это превращает произошедшее со мной чудо в дешевку, в какой-то рекламный трюк. Не думаю, что Господь будет взирать на все это с одобрением.

— Зато он с одобрением будет взирать на жену, которая протягивает своему мужу руку помощи,— страдальческим голосом проговорил Регги и, оглянувшись, добавил: — Давай обсудим это позже. Жан Клод уже ведет сюда гостей. Эдит, постарайся быть с ними поласковее. Расскажи свою историю, ответь на их вопросы.

Жаме рассаживал гостей и представлял их Эдит и Регги:

— Мистер Сэмюэл Толли из Нью-Йорка, с которым миссис Мур, насколько мне известно, уже знакома. Синьорита Наталия Ринальди из Рима и сеньор Микель Уртадо из Мадрида. Вы ведь из Мадрида, не так ли? Месье и мадам Паскаль из Бордо, миссис Фаррел и ее сын Джимми из Торонто.

Жаме встал позади Джимми, девятилетнего мальчика, сидящего в инвалидном кресле.

— Ну-ка, Джимми, давай я уберу стул и подкачу тебя к столу. Вуаля! Знакомимся дальше. Рядом с хозяйкой нашего вечера сидит человек, с которым миссис и мистер Мур знакомы уже пять лет,— доктор Берье, уважаемый руководитель Медицинского бюро Лурда. Ну вот вы и познакомились. А теперь, с вашего позволения, я удалюсь. Мне нужно заняться другими гостями.

После ухода Жаме за столом повисло неловкое молчание, но доктор Берье быстро нарушил его:

— Как вы себя чувствуете, Эдит? Должен заметить, что выглядите вы лучше обычного.

— Не просто лучше,— встрял в разговор Регги.— Она выглядит на миллион долларов.

— Послезавтра наступит самый важный день в вашей жизни,— сообщил доктор Берье.— Завтра вечером из Парижа приезжает видный специалист, доктор Клейнберг. В среду утром вы с ним встретитесь, но предварительно я вам позвоню и сообщу время встречи.

— Благодарю вас,— сказала Эдит.

Доктор перевел взгляд на мужчину, сидевшего рядом с ней.

— А вы, если не ошибаюсь, мистер Толли из Нью-Йорка? Мы с вами встречались в вашем отеле. Я еще показал вам дорогу к купальням. Вы их нашли?

— Да, нашел и даже совершил омовение,— раздраженно ответил Тиханов,— но, признаюсь, мне эта процедура чрезвычайно не понравилась.

После таких слов Эдит не могла промолчать и вмешалась в разговор.

— А она совершенно не обязательно должна вам нравиться, мистер Толли,— сказала она.— Вы должны относиться к этому как к покаянию. Еще в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, когда Дева Мария явилась Бернадетте в восьмой раз, она сказала девушке: «Поклонись низко и поцелуй землю ради спасения грешников». Вот и вы, мистер Толли, смотрите на все, что вы тут делаете, как на покаяние.

Тиханов медленно кивнул:

— Вы были очень добры ко мне за ужином, и сейчас я пришел сюда, чтобы почерпнуть у вас сил и уверенности. Вы дали их мне. Завтра утром я снова пойду в купальни и совершу омовение.

В разговор вступила Наталия:

— Миссис Мур, позвольте мне сказать, почему я здесь нахожусь. Вы, вероятно, знаете о моей болезни?

— Да, синьорита Ринальди.

— Когда сегодня днем я вернулась из грота, моя подруга и помощница Роза Зеннаро проводила меня до моего номера, но на ужин остаться не смогла и вынуждена была уйти. Мой сосед, мистер Уртадо, который сейчас сидит рядом со мной, случайно услышал наш разговор с Розой и любезно предложил составить мне компанию за ужином. Потом, после ужина, он проводил меня обратно в номер и увидел подсунутый под дверь листок с сообщением об этом вечере в вашем ресторане. Это была великолепная возможность познакомиться с вами, миссис Мур, и я с радостью ухватилась за нее. Мистер Уртадо вызвался составить мне компанию и на сей раз.

Микель пожал плечами и с улыбкой сказал:

— Просто я очень хотел есть.

Наталия рассмеялась и снова обратилась к Эдит:

— Миссис Мур, я хотела обсудить с вами одну вещь. Я провожу все свое время в молитвах в гроте. В купальнях я еще не была, поскольку думала, что для меня это будет сложно.

— Там есть женщины-волонтеры, они помогут вам,— сказала Эдит и добавила со всей убедительностью, на какую была способна: — Вам обязательно надо совершать омовения!

— Именно к этому я и веду. Скажите, вы считаете, что омовения — это ключевой фактор возможного исцеления?

— На этот вопрос нет и не может быть однозначного ответа,— сказала Эдит.— Если говорить обо мне, то я исцелилась именно после омовения в воде из святого источника. Однако многие другие обрели чудесное исцеление после того, как молились в гроте, пили воду из источника, принимали участие в процессиях. В том, что касается случаев исцеления, самым большим авторитетом является доктор Берье.

— Значит, к исцелению может привести любое проявление веры? — уточнила Наталия.

— Видимо, да,— ответил ей доктор Берье.— Когда я впервые приехал в Лурд, я самым тщательным образом изучил все шестьдесят четыре случая исцелений, которые имели место с тысяча восемьсот пятьдесят восьмого по тысяча девятьсот семьдесят восьмой год и были официально признаны церковью чудесными. Вам, синьорита Ринальди, будет интересно узнать, что второй по счету случай исцеления произошел с пятидесятичетырехлетним Луи Бурьеттом, жителем этого города. За двадцать лет до этого он получил травму правого глаза и частично лишился зрения. Оно вернулось к нему, когда он молился в гроте.

— Правда? — затаив дыхание, переспросила Наталия.— Он снова смог видеть?

— Да,— кивнул доктор Берье,— и медицина не смогла дать этому хоть какое-то объяснение. Все шестьдесят четыре случая, которые я изучил, посрамили официальную медицинскую науку. Молодая женщина с гангренозной язвой на ноге, монашенка, страдающая туберкулезом, еще одна дама со злокачественной опухолью шейки матки, итальянский господин с болезнью Ходжкина, итальянский юноша, страдающий саркомой тазовой кости — той же болезнью, которая была и у миссис Мур… На всех этих людях врачи поставили крест, они оказались брошены на произвол судьбы и тем не менее излечились от своих страшных недугов. Излечились здесь, посредством Божьего промысла. И должен заметить, что в большинстве своем эти чудесные исцеления происходили именно после совершения омовений. Случаи, зарегистрированные в официальном списке под номером пятьдесят восемь — Алиса Кото — и номером пятьдесят девять — Мари Биго,— имели место во время процессии Благословения Святого причастия. Однако много других случаев чудесного исцеления произошло после того, как больные помолились в гроте, а один, насколько мне помнится, прямо во время молитвы. Вы поступите мудро, если воспользуетесь всеми возможностями, которые предоставляет вам Лурд, синьорита Ринальди. Я бы посоветовал вам не только возносить молитвы, но также пить воду из источника, совершать омовения и даже участвовать в процессиях, если это окажется вам по силам.

— Но принимать ванны — обязательно! Непременно! — настойчиво повторила Эдит.

В разговор вмешалась сидевшая на противоположной стороне стола миссис Фаррел, мамаша из Канады с бледным, одутловатым лицом.

— Вы говорите, что исцелились именно после омовения? — уточнила она, обращаясь к Эдит.

— Совершенно верно.

— Для нас — меня, моего сына да и для всех остальных — стало бы настоящим откровением, если бы вы рассказали, как это произошло.

— Давай, Эдит,— сказал Регги, незаметно для других толкнув ее коленом под столом,— расскажи. Я уверен, что всем не терпится услышать от тебя, как все было.

Эдит метнула в его сторону убийственный взгляд, а затем повернулась к гостям, преобразившись, как опытная актриса. На ее губах расцвела обворожительная улыбка, и, не обращая внимания на поданные блюда, она завела свой, уже ставший привычным рассказ.

Все гости сидели словно загипнотизированные, а доктор Берье то и дело кивал головой, подтверждая правильность слов рассказчицы. Эдит говорила о том, как прогрессировала ее болезнь, о нескончаемых медицинских обследованиях в клиниках Лондона, о том, как ей был поставлен окончательный диагноз: Саркома. И о том, как приходской священник, отец Вудкорт, когда у нее уже не осталось надежды, предложил ей присоединиться к группе паломников, которая под его руководством собиралась отправиться в Лурд.

Внимательно слушая хорошо знакомую историю, Регги по тону жены пытался определить, в каком она настроении. Он успел так хорошо изучить каждую нотку в ее голосе, что безошибочно понял: хотя она и пытается скрыть от слушателей обуревающие ее чувства, под напускным спокойствием бурлит магма негодования и злости на него, которая может вырваться наружу в любой момент. Регги незаметно для остальных посмотрел в сторону бара и встретился взглядом со стоявшим там Жаме. Он с таинственным видом кивнул ему, и Жаме, ответив таким же кивком, исчез.

Изображая пристальное внимание к повествованию жены, Регги краем глаза смотрел в другую сторону. Вновь появился Жаме, но теперь он был не один. Рядом с ним шел высокий импозантный человек с белым церковным воротничком. Жаме незаметно для Эдит подвел его к столу и усадил на стул, который был заранее поставлен позади нее. Усевшись, святой отец склонил голову набок и стал слушать ее рассказ, не пропуская ни слова.

Официанты принесли новую смену блюд, а Эдит как раз добралась до своей второй поездки в Лурд. Она рассказывала о последнем дне пребывания в городе и о последнем омовении, после которого она неожиданно обрела способность передвигаться самостоятельно, даже без костылей.

Регги с удовольствием отметил про себя восторженную реакцию публики на премьерное выступление Эдит. Американец Толли даже зарычал от удовольствия, на ангельском личике слепой итальянской девушки читалось блаженство, женщина из Канады и французская пара также выглядели потрясенными. Регги знал: рассказ жены о том, как многочисленные доктора из Медицинского бюро Лурда обследовали ее и признали факт ее чудесного выздоровления, кажется слушателям слаще любых профитролей в шоколаде.

Наконец все закончилось — и повествование Эдит, и ужин. Гости вставали со своих мест, горячо благодарили хозяйку вечера за то, что она подарила им надежду, и торопились к выходу, чтобы поскорее оказаться в святилище и принять участие в вечерней процессии. Каждый из них преисполнился оптимизма и веры в то, что возвращение Пресвятой Девы дарует чудесное исцеление и ему, как это случилось с Эдит Мур.

Когда ушел последний из гостей, за огромным столом остались только Эдит и Регги. Эдит повернулась к мужу.

— Ну что, ты доволен? — с напускным спокойствием осведомилась она.

Вместо ответа Регги прикоснулся к ее руке и сказал:

— Эдит, у нас есть еще один гость, который хотел бы поговорить с тобой. Обернись.

Эдит с озадаченным видом повернулась и увидела поднимающегося со своего стула священника.

— Отец Рулан,— проворковала она.

Регги наблюдал очередную трансформацию, происходившую с женой. Черты ее лица смягчились. Отец Рулан, обладающий изысканными манерами и самый образованный из всех лурдских священников, был любимцем Эдит.

— Счастлив видеть вас в добром здравии, миссис Мур,— галантно проговорил отец Рулан, склонив в полупоклоне голову с длинными волосами пшеничного цвета.— Извините, что подслушивал, но мне еще ни разу не приходилось слышать вашу историю в компании с другими людьми, и я не мог упустить такую возможность. Вы спросили вашего мужа, доволен ли он. Не знаю, как он, а лично я доволен до крайности. Вы поистине вдохновили и меня, и всех тех, кто слушал ваш рассказ, и мне хотелось бы поблагодарить вас за него.

Если человек способен растаять подобно мороженому на солнце, то именно это произошло с Эдит. Злость, владевшая ею еще минуту назад, испарилась без следа, и на лице появилось счастливое выражение.

— Вы слишком добры ко мне, отец Рулан. Спасибо, что пришли. Вы не поверите, насколько это важно для меня.

— Вы заслужили все, что мы, скромные служители церкви, можем дать вам,— мягко продолжал отец Рулан.— На вас благословение Святой Девы Марии, а через вас к этому благословению приобщаемся и все мы. Я хочу поздравить вас с официальным признанием вашего чудесного исцеления, которое произойдет на этой неделе. Я молюсь о том, чтобы Дева Мария явила себя через вас, дочь моя.

— О, я тоже молюсь об этом! — с жаром проговорила Эдит.

— Кроме того,— добавил священник,— от имени всего нашего духовенства я благодарю вас за то, что вы пошли навстречу инициативе вашего супруга и мистера Жаме. Теперь каждый вечер страждущие смогут встречаться с вами за этим столом и черпать из вас, как из светлого источника, силы, надежду и веру. Я надеюсь, это испытание окажется вам по силам.

— Для меня это большая честь и удовольствие, отец Рулан,— чуть дыша, ответила Эдит.— Если бы только я была уверена, что заслуживаю такого внимания и суеты!

— Вы делаете дело огромной важности, миссис Мур, уверяю вас.

— О, благодарю вас! Благодарю!

Регги поднялся и обратился к священнику:

— Позвольте, я провожу вас, святой отец.— Обернувшись через плечо, он бросил: — Я скоро вернусь, Эдит.

— Я жду тебя, дорогой,— бархатным голосом ответила она.

Регги провел отца Рулана через обеденный зал до двери и, понизив голос, проговорил:

— Святой отец, вы не представляете, до какой степени я и Жаме благодарны вам. Вы оказали нам неоценимую услугу.— Регги широко улыбнулся и добавил: — Как я и обещал, с сегодняшнего дня вы будете обслуживаться в нашем ресторане совершенно бесплатно.— Затем он снова посерьезнел: — Святой отец, сегодня вы спасли мою шею. Надеюсь, что когда-нибудь и я смогу оказаться вам полезен.

— Возможно, возможно.

Мужчины пожали друг другу руки, и на прощание Регги сказал:

— Еще раз спасибо, святой отец. Вы помогли благому делу.

Священник улыбнулся.

— Это наше общее дело, сын мой.

И вышел из ресторана.

* * *

С того момента, как, проводив после ужина Наталию до ее номера, Микель Уртадо вернулся к себе, он готовился вернуться к гроту.

Незадолго до полуночи он закончил упаковывать динамитные шашки, провода, детонатор и другие компоненты бомбы в пластиковый пакет. Место над гротом было выбрано, и теперь оставалось только, воспользовавшись темнотой, установить там заряд и снарядить его. Уртадо убеждал себя в том, что это будет несложно и не грозит никакими опасностями. В это время возле святилища не будет ни одного паломника, а ночного сторожа, как он успел убедиться, в расчет можно не принимать.

Предстоящее дело казалось ему очень простым. Он заложит взрывчатку и установит часовой механизм. Затем вернется в гостиницу, перенесет свой единственный чемодан в «форд», взятый напрокат по поддельным документам, которыми снабдил его друг, живущий во Франции баск. Когда грот взлетит на воздух, он уже будет находиться за десятки километров отсюда.

Прощай, грот! Прощай, Дева Мария! Простите, добрые католики, но теперь грот должен послужить более важной цели, которая состоит в избавлении родины басков от испанского владычества.

Уложив в полиэтиленовый пакет все необходимое, Уртадо вышел в коридор. Проходя мимо двери номера Наталии, он вспомнил ее теплую, утонченную красоту (какая жалость, что им не суждено больше увидеться!) и вошел в кабину лифта. Крепко зажав в руке пакет, Уртадо пересек вестибюль и вышел на улицу.

Улица Бернадетты Субиру словно вымерла. Уртадо дошел до ее пересечения с бульваром Грота и, уже собравшись перейти дорогу, остановился как вкопанный. На противоположном тротуаре стояла группа мужчин в синей форме. Жандармы! Они сгрудились возле двух красно-белых патрульных машин, на крышах которых мигали синие проблесковые маячки.

Поглядев влево, Уртадо увидел, что одно из кафе, «Ле Руаяль», еще открыто, хотя посетителей в нем не было. Он подумал о том, чтобы сесть за столик и заказать чашечку кофе, но тут же отбросил эту мысль. Ночь, одинокий мужчина с пакетом, сидящий в пустом кафе… Слишком подозрительно! Если полицейские заметят, что Уртадо смотрит на них, они тоже могут им заинтересоваться, а это ему совершенно ни к чему.

Чувствуя себя дичью, Уртадо пошел дальше, мимо темных витрин магазинов. Он надеялся на то, что появившиеся здесь непонятно с какой радости полицейские вскоре уберутся восвояси и тогда он сможет вернуться, пройти к гроту и довести начатое до конца.

Уртадо слонялся по улицам битых полчаса. Решив, что прошло достаточно много времени, он двинулся в обратном направлении, но, дойдя до угла, снова остановился в растерянности. Синие мундиры никуда не делись. Хуже того, их число увеличилось, и теперь у края площади стояло не меньше десятка жандармов. Толстый офицер с картой в руках, по всей видимости, инструктировал остальных.

Уртадо дал задний ход и скрылся в темноте. Мозолить глаза полицейским в этот поздний час, да еще с целой сумкой динамита, было бы равносильно самоубийству. Он гадал, чем вызвано появление полицейского кордона, а потом вспомнил разговор, услышанный днем в одном из магазинчиков. Один горожанин говорил другому, что в период наплыва паломников Лурд наводняют десятки карманников, воришек и проституток, приезжающих сюда из других городов и главным образом из Марселя. Возможно, полицейские воспользовались ночной передышкой для того, чтобы собраться вместе и обсудить план действий на следующий день.

Решив, что это предположение наиболее правдоподобно, Уртадо отправился обратно в гостиницу «Галлия и Лондон». Он понял, что этой ночью реализовать свои планы ему не суждено, а значит, придется подождать. Завтра вместе с другими паломниками он пройдет на территорию святилища, незаметно для других скроется в зарослях над гротом и спрячет там пакет с взрывчаткой, а ночью вернется, соберет бомбу и активирует ее. Какого черта, Дева Мария заслужила хотя бы один день отсрочки!

9

ВТОРНИК, 16 АВГУСТА

Отец Рулан собственной персоной прибыл в помещение, где должна была состояться первая и единственная пресс-конференция, организованная церковью для журналистов в ходе Недели Новоявления. В народе это прямоугольное массивное здание из красного кирпича, которое, впрочем, использовалось крайне редко, получило название Дворца съездов. Изредка здесь или в примыкающем к нему ухоженном и аккуратно подстриженном саду проводили встречи и устраивали приемы либо мэр города, либо залетные кардиналы из Ватикана.

Решая, где устроить пресс-конференцию, отец Рулан остановил выбор именно на этом здании, посчитав, что внутреннее убранство выглядит вполне достойно и здесь будет не стыдно принять представителей прессы, съехавшихся из десятков различных стран.

Во Дворце съездов имелся большой зал, рассчитанный на восемьсот человек. Две ступеньки вели из зала на полукруглую сцену, на которой стояла трибуна с микрофоном.

Пресс-конференция была назначена на девять часов утра. Главным ее участником должен был стать епископ Тарбский и Лурдский.

Отец Рулан сидел в кабинете, примыкающем к главному залу. Посмотрев на циферблат больших напольных часов, он увидел, что они показывают одиннадцать минут десятого. Дверь открылась, и в кабинет бесшумно проскользнула Мишель Демайо, руководитель пресс-отдела святилища. Она нервно провела ладонью по светлым волосам и сообщила:

— Журналистов полон зал. Все давно расселись, ждут начала и уже начинают нервничать.— Поглядев на отца Рулана и Жана Клода Жаме, представлявшего здесь Торговую ассоциацию Лурда, Мишель осведомилась: — Он до сих пор не приехал?

— Пока нет,— ответил отец Рулан.— Но вчера вечером я беседовал с епископом по телефону, и он заверил меня, что прибудет в девять.

— Слушайте! — воззвал Жаме.

Они услышали, что кто-то приближается к боковой двери. Отец Рулан подошел к двери, открыл ее и вздохнул с облегчением, увидев стоящего на пороге епископа Пейраня в сопровождении молодого священника, выполнявшего функции его помощника и шофера. Епископ жестом отпустил помощника и вошел в кабинет. Отец Рулан, Жаме и Мишель почтительно приветствовали епископа.

Этот человек нравился отцу Рулану. Высокий, с аристократичной внешностью и манерами, с массивным золотым крестом поверх черной сутаны, он разительно отличался от большинства иерархов, пузатых и толстозадых. Глядя на него, можно было с полным основанием сказать: да, вот это действительно князь церкви.

— Приношу извинения за то, что опоздал,— проговорил епископ,— но меня задержал важный звонок из Рима. Ну что ж, мы можем начинать. Вы намерены пригласить представителей прессы прямо сюда?

Отец Рулан нервно сглотнул.

— Боюсь, что это невозможно, ваше преосвященство. В соседнем зале сидят как минимум три сотни журналистов. Они дожидаются начала вашей пресс-конференции.

Длинное лицо епископа вытянулось еще больше и потемнело.

— Пресс-конференция? О чем это вы, преподобный? Когда вы говорили мне о необходимости встречи с прессой, я полагал, речь идет о пяти-шести журналистах, не больше. Но пресс-конференция?

— Видимо, я неправильно вас понял, ваше преосвященство, и приношу в связи с этим извинения. Но боюсь, теперь уже поздно давать задний ход.

— Не нравится мне, когда устраивают балаган,— недовольно пробурчал епископ.

— Ваше преосвященство,— невозмутимо гнул свое отец Рулан,— представители мировой прессы собрались здесь по той же причине, что и мы, в связи с ожидаемым возвращением благословенной Девы Марии.

— Ваше преосвященство, мы не можем демонстрировать фаворитизм и отказывать представителям иностранных изданий в доступе к информации,— вставила Мишель.

Жаме тоже подошел к епископу.

— Ваше преосвященство, мы не можем дать иностранным журналистам от ворот поворот. Ведь они будут писать не только о возвращении Пресвятой Девы, но и о Лурде. В эти дни к нашему городу приковано внимание всего цивилизованного мира, и сейчас от вас зависит его процветание, благополучие его жителей и святынь.

Епископ снова недовольно заворчал и спросил:

— Кто там? Откуда все эти люди?

— Там собрались представители самых авторитетных средств массовой информации из большинства стран мира,— ответила Мишель.— Есть и телевизионщики, хотя в соответствии с нашими правилами камер в зале нет. Среди прочих аккредитованы репортеры ведущих мировых газет и журналов: американских «Нью-Йорк тайме» и «Ньюсуик», лондонской «Таймс», германского «Шпигеля», шведской «Афтонбладет», аргентинской «Ла Пренса», японской «Асахи симбун», итальянской «Стампы», французского «Фигаро». Есть даже журналист-священник, пишущий для ватиканского издания «Оссерваторе Романо».

Упоминание о полуофициальной газете Ватикана, похоже, произвело на епископа благоприятное впечатление.

— Ну что ж, тогда я, пожалуй, начну с официального заявления в связи с предстоящим возвращением Пресвятой Девы.

— В этом нет необходимости, ваше преосвященство,— заговорил отец Рулан.— Я провожу вас в зал, представлю и предложу поднять руки журналистам, которые хотели бы задать вопросы. Вы будете указывать на того или иного журналиста, после чего он должен будет встать, представиться и задать свой вопрос. Затем вы даете на него ответ — либо короткий, либо расширенный, по вашему усмотрению. Хочу предупредить вас, что, скорее всего, некоторые вопросы могут оказаться глупыми и не заслуживающими ответа, но…

— Не волнуйтесь,— перебил его епископ,— как-нибудь разберусь. Сколько времени я должен им уделить?

— Примерно полчаса, а если пожелаете, то и больше. Так или иначе, когда истекут полчаса, я подойду к трибуне.

Епископ прикоснулся кончиками пальцев к нагрудному кресту.

— Хорошо,— буркнул он,— пойдемте в зал. Чем скорее начнем, тем скорее освободимся.

Лиз Финч, одетая в светло-голубой льняной костюм, сидела во втором ряду с блокнотом на коленях и карандашом в руке. Она откровенно скучала, ожидая, когда симпатичный священник отец Рулан закончит представлять собравшимся епископа Тарбского и Лурдского.

— А теперь его преосвященство ответит на ваши вопросы,— объявил в микрофон отец Рулан.— Те из вас, кто хочет задать вопрос, поднимите, пожалуйста, руки. Когда вам будет предоставлено слово, встаньте, назовите себя и задайте свой вопрос — как можно более кратко и понятно. Леди и джентльмены, я передаю слово его преосвященству, епископу Тарбскому и Лурдскому.

Отец Рулан спустился с трибуны и отошел в сторону, и Лиз посмотрела на епископа, этого старого боевого коня, облаченного в черную мантию с массивным золотым крестом, глухо звякнувшим о микрофон на трибуне.

В воздух взлетел целый лес рук, но руки Лиз остались у нее на коленях. Она собиралась задать только один вопрос и решила приберечь его напоследок, когда благочестивая болтовня будет подходить к концу.

Епископ указал на мужчину в первом ряду. Тот встал и представился:

— Канада, газета «Торонто стар». Первоначально церковь объявила о том, что Пречистая Дева снова появится в Лурде между четырнадцатым и двадцать вторым августа. Сегодня уже шестнадцатое августа. Вдруг она уже появлялась, а мы об этом ничего не знаем?

— Об этом событии будет объявлено сразу после того, как оно случится. Очевидно, что пока оно не произошло.

Другой мужчина, сидевший рядом с канадцем, поднял руку и, не дожидаясь приглашения, поднялся с места.

— Но вы уверены в том, что Богоматерь обязательно явится в оставшиеся пять дней? Ах да,— спохватился журналист,— я представляю «Ди вельт» из Гамбурга.

Епископ растянул губы в бесцветной улыбке.

— Поскольку Дева Мария назвала Бернадетте примерное время своего возвращения с точностью до недели, я уверен, что она сдержит свое слово.

— А вдруг Бернадетта что-то напутала?

— Нет,— ответил епископ.— Бернадетта совершенно определенно указала в своем дневнике этот год, этот месяц и эту неделю.

Епископ ткнул пальцем в кого-то из заднего ряда:

— Ваш вопрос, пожалуйста.

Поднялась молодая женщина.

— Ваше преосвященство, я из парижской газеты «Монд». Скажите, если Дева Мария появится, ее смогут видеть многие люди или только кто-то один?

Епископ пожал плечами:

— Не могу сказать. Если все будет происходить так же, как это было в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, то ее увидит лишь кто-то один.

Лиз Финч услышала какой-то шорох, обернулась и увидела, как на ноги поднялся мужчина, сидевший позади нее.

— Би-би-си, Лондон. Произойдет ли явление Богоматери опять в гроте или же это может случиться где угодно в Лурде?

— Ее послание было вполне определенным, и в нем говорилось о гроте,— ответил епископ,— поэтому у нас есть все основания полагать, что она появится именно там. В конце концов, это место ей знакомо.

Вслед за этим возможность задать вопрос была предоставлена женщине-репортеру из задних рядов.

— «Мессаджеро», Рим. Как вы полагаете, во что она будет одета?

Лиз Финч видела, что епископу с трудом удалось подавить улыбку.

— Увы, в вопросах моды я являюсь совершенным профаном,— ответил он.

В зале послышался смех, который, впрочем, тут же затих, поскольку епископ торжественным тоном произнес:

— Бернадетте Пресвятая Богородица обычно являлась в белом. Вот как описывала ее сама девочка: «Я видела даму в белом, одетую в белое платье с синим кушаком. На каждой ноге было по желтой розе того же оттенка, что и цепочка ее четок, а бусины четок были белыми».— Епископ сделал паузу и сухо добавил: — Я не думаю, что за прошедшее с тех пор столетие наряд Девы Марии претерпел значительные изменения. Следующий вопрос, пожалуйста.

Один из журналистов, японец, уже стоял и махал в воздухе рукой. Когда ему предоставили слово, он сказал:

— Газета «Асахи симбун», Токио. У вас есть какие-нибудь предположения относительно того, что может сказать Дева Мария тому, кому она явится?

Епископ покачал головой:

— Это известно лишь Господу. Господу, Его Сыну и Благословенной Деве Марии. В назначенный час об этом узнаем и мы.

Лиз Финч внимательно слушала вопросы и ответы. Ей казалось, что все это происходит не наяву.

— Ваше преосвященство, я из Рио-де-Жанейро и представляю бразильский журнал «Глобо». Нашим читателям хотелось бы знать, дарует ли Дева Мария исцеление кому-либо из немощных во время своего появления в Лурде?

— Да, Она сказала Бернадетте, что сделает это. Однако, с другой стороны, мы знаем, что Бернадетта страдала от астмы, но, несмотря на то что Святая Дева сделала ее своей избранницей на благо других людей, она не исцелила ее от хронического удушья. Бернадетте пришлось искать пути к выздоровлению в другом месте.

Лиз Финч моргнула, и ее карандаш забегал по бумаге. Епископ тем временем продолжал:

— Богоматерь сказала Бернадетте: «Я не обещаю сделать тебя счастливой в этой жизни, но в следующей — непременно».

— Ваше преосвященство, я хотел бы задать вам вопрос от имени читателей газеты «Нью-Йорк тайме». Какую позицию займет церковь в том случае, если Дева Мария так и не появится?

— Церковь не нуждается в том, чтобы занимать какую-либо позицию. Мы свято верим в Пресвятую Деву, а Она обещала, что объявится в Лурде на этой неделе. Ни один из представителей церкви не ставит под сомнение ее слова. Все те, кто посвятил себя служению Господу, от Папы Римского в Ватикане до скромных слуг Божьих, безоговорочно верят в то, что Дева Мария непременно появится здесь в один из ближайших пяти дней.

Лиз Финч ерзала в кресле, то и дело поглядывая на часы. Наступил момент задать заранее подготовленный вопрос. Она должна успеть сделать это, прежде чем пресс-конференция закончится.

Многие журналисты размахивали руками, пытаясь привлечь к себе внимание, и Лиз тоже подняла руку. Видимо, это был ее день, так как епископ тут же указал на нее.

— Епископ Пейрань, я — корреспондент парижского бюро информационного агентства Амальгамейтед Пресс Интернэшнл, штаб-квартира которого расположена в Нью-Йорке. В тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, когда Бернадетта, как утверждается, общалась с Девой Марией, ей было всего четырнадцать лет. То есть она была еще совсем девочкой. Учитывая этот факт, не допускаете ли вы, что запись в ее дневнике, где говорится о предстоящем возвращении Богородицы, является скорее пожеланием, чем констатацией того, что она услышала?

Игнорируя легкий шум в зале, Лиз сформулировала свой вопрос иначе:

— Иными словами, почему церковь так уверена в том, что записанная в дневнике Бернадетты конкретная дата действительно является той самой датой, которую, как ей казалось, сообщила ей Дева Мария?

Повисла долгая пауза. Епископ Тарбский и Лурдский со своего возвышения молча смотрел на Лиз Финч. Наконец он заговорил:

— Мадам, пусть мы не очень много знаем о святой Бернадетте, но одна вещь известна нам доподлинно и не подвергается сомнениям. Бернадетта была кристально честным человеком, органически неспособным на ложь, даже самую невинную. Ее проверяли и перепроверяли, подвергали всевозможным испытаниям, но ни разу не уличили хотя бы в малейшей неискренности. Она не искала ни славы, ни выгоды. Она хотела лишь одного: донести до людей слова, снизошедшие с небес. Поэтому она не стала бы записывать в свой дневник то, что Дева Мария не говорила ей. Каждое слово в нем — святая и истинная правда.

Делая запись в блокноте, Лиз Финч чувствовала, что церковник все еще буравит ее взглядом. Она подняла глаза и убедилась в том, что не ошиблась. Епископ не обращал внимания на лес рук в аудитории и, казалось, хотел сказать ей что-то еще. Наклонившись к микрофону, он снова заговорил:

— Позвольте мне кое-что добавить. Мне много известно о Бернадетте, но я не взял бы на себя смелость утверждать, что я являюсь крупным специалистом в этой области. Поэтому, если вы хотите убедиться в честности Бернадетты, узнать о ней побольше, я бы посоветовал вам поговорить на эту тему с нашим ученым, историком Лурда и биографом Бернадетты, святым отцом Руланом.— Епископ сделал жест в сторону Рулана.— Я уверен, что он сумеет развеять любые сомнения, которые обуревают ваш дух.

Епископ перевел взгляд на журналистов, тянущих вверх руки.

— А теперь давайте продолжим. Я вижу, у представителей прессы есть еще вопросы.

* * *

Отец Рулан вновь взошел на трибуну, чтобы поблагодарить журналистов и объявить об окончании пресс-конференции. Епископ, следом за которым шли Мишель и Жаме, спустился со сцены под аплодисменты представителей прессы. Лиз Финч проводила его взглядом. Она до сих пор ощущала напряжение в его горящих глазах, когда он смотрел на нее. «Ох уж эти безгрешные праведники! — подумала она.— Никогда не упустят возможности лишний раз продемонстрировать свое твердокаменное благочестие». От проявлений подобного фанатизма у Лиз всегда начинали бегать мурашки по коже.

Затем она переключила внимание на отца Рулана, который все еще стоял на трибуне, словно кого-то ждал. «Уж не меня ли?» — промелькнуло в голове у Лиз. Она встала с кресла и, лавируя между своими коллегами, направилась к сцене. Похоже, преподобный действительно дожидался именно ее.

— Святой отец,— сказала она,— меня зовут Лиз Финч. Возможно, вы помните, что епископ посоветовал мне поговорить с вами по поводу Бернадетты.

Губы отца Рулана едва заметно скривились.

— Да, мисс Финч, я помню.

— Не могли бы вы уделить мне несколько минут сейчас или назначить встречу на более позднее время?

— Мисс Финч, мое расписание на ближайшие дни разбухло от назначенных встреч, поэтому давайте лучше поговорим прямо сейчас. Пятнадцати минут вам хватит?

— Вполне.

— В таком случае пойдемте.

Следуя за его импозантной фигурой, Лиз оказалась в аскетическом кабинете. Священник указал ей на стул, стоявший напротив его письменного стола, и полез во внутренний карман пиджака.

— Не будете возражать, если я закурю? — осведомился он.

— Нет,— ответила Лиз,— если вы позволите закурить и мне.

Она уселась, порылась в сумочке и, достав пачку сигарет, закурила. Отец Рулан вынул из кармана плоскую коробочку с сигариллами и прикурил от спички.

Лиз разглядывала священника, пытаясь составить представление об этом человеке. Ей подумалось, что если бы он не пошел в попы, то мог бы стать популярным актером и пользоваться бешеным успехом у женщин. Он был слишком мужествен и привлекателен, чтобы поганить свою жизнь обетом безбрачия. Его длинные волосы и ресницы пшеничного цвета, слегка раскосые глаза, чувственные губы, обходительность с легким налетом цинизма — зачем все это священнику? И что делает такой человек здесь, в этом Богом забытом городишке? Его место в Риме или даже на самом Святом Престоле!

Однако почти сразу Лиз сообразила, что Лурд вряд ли можно назвать «Богом забытым». На самом деле это весьма важный придаток Ватикана. Именно здесь — особенно в эти дни — творились религиозные действа, имеющие мировое значение. Без сомнения, Папа узнает, кто из его подчиненных действовал наиболее эффективно, и в скором времени отец Рулан непременно окажется в Риме, где ему и должно находиться.

Выйдя из задумчивости, Лиз обнаружила, что отец Рулан сидит за столом напротив и, выпуская клубы ароматного дыма, рассматривает ее с нескрываемым любопытством. Снова этот пристальный взгляд. Лиз слегка занервничала, поерзала на стуле и, наклонившись вперед, потушила сигарету в стоявшей на столе керамической пепельнице.

— Мне… Я очень рада, что вы смогли уделить мне время, святой отец. Наверное, следует рассказать вам, кто я, чем занимаюсь и что мне нужно в Лурде.

— Не стоит беспокоиться,— лениво проговорил отец Рулан.— Я знаю, кто вы, чем занимаетесь и что вам нужно в Лурде. Так что эту часть беседы можно опустить.

— И что же мне здесь нужно? — с вызовом спросила Лиз.

— Бернадетта,— ответил он с приятной улыбкой.— Точнее, ее скальп. По крайней мере, так мне сказали перед началом пресс-конференции, и, судя по вопросу, который вы задали, это правда. Вы считаете Бернадетту мошенницей. Что ж, мисс Финч, если вам станет от этого легче, могу сообщить вам, что вы не одиноки. При жизни Бернадетты и особенно после первых явлений Пресвятой Девы очень многие ставили ее слова под сомнение, а власти и вовсе считали ее аферисткой.

«А-а,— подумала Лиз,— так он из тех скользких змеев, которые сначала обезоруживают, а потом наносят молниеносный и смертельный удар». Лиз была опытным интервьюером, и эта тактика была ей хорошо знакома. Ей часто приходилось иметь дело с подобными отцами руланами, только на них не было белых церковных воротничков. Интересно, что заставило этого красавца и умницу нацепить белый воротничок и почему он выражает готовность помочь американской журналистке разворошить грязное церковное белье?

— Вы это серьезно? — спросила Лиз, решив поддержать игру.— Кто-то из современников Бернадетты и вправду считал ее мошенницей?

— Несомненно,— ответил отец Рулан.— Когда дама в белом явилась Бернадетте в первый раз, девочка решила никому об этом не рассказывать. Но потом младшая сестра Бернадетты, Туанетта, вытянула из нее эту историю и сказала их матери, Луизе: «Бернадетта видела белую девушку в гроте Массабьель». Луиза захотела во всех подробностях узнать, что именно видела ее старшая дочь, и Бернадетта рассказала матери о даме в белом. Луиза, доведенная до отчаяния напастями, обрушившимися в последнее время на их семью,— финансовыми неудачами, необходимостью то и дело переезжать с места на место, тюремным сроком, к которому приговорили главу семьи,— со злостью ударила Бернадетту палкой и закричала: «Ты видела всего лишь белый камень! Я запрещаю тебе ходить туда!» Отец Бернадетты, Франсуа, тоже запретил дочери возвращаться в грот. И тем не менее через три дня, после того как Бернадетта поведала об увиденном отцу Помиану, который воспринял слова девочки гораздо серьезнее, она снова пришла в грот и увидела Деву Марию во второй раз. После этого она впала в столь глубокий транс, что пришлось звать на помощь взрослых, которые на руках отнесли ее домой.

— Однако со временем родители поверили ей?

— Со временем — да, но не сразу,— ответил отец Рулан.— На следующий день, когда слухи о видениях Бернадетты достигли школы, ее вызвала мать-настоятельница и потребовала у девочки, чтобы та прекратила свои «ярмарочные фокусы», а одна из монашек ударила Бернадетту по щеке. И все же девочка вернулась в грот в третий раз, причем ее сопровождали две любопытные женщины, которым захотелось присутствовать при чудесном явлении. Дева Мария предстала перед Бернадеттой и на этот раз. Девочка попросила даму в белом назвать свое имя, но та ответила: «Это не обязательно». А затем добавила: «Окажи мне услугу и приходи сюда в течение пятнадцати дней». Бернадетта согласилась. Когда она пришла в грот в шестой раз, ее сопровождали уже около ста человек, среди которых была и ее мать.

— И все же оставались люди, которые сомневались в правдивости слов девочки?

— Да, конечно,— вновь согласился отец Рулан.— Как я уже говорил вам, в Лурде было достаточно много важных персон, которые не верили Бернадетте, считали ее обманщицей, фантазеркой и невеждой, страдающей галлюцинациями. К их числу относился полицейский комиссар Жакоме, который однажды вызвал ее на допрос. Узнав, что Бернадетте всего четырнадцать лет, что она не умеет ни читать, ни писать и даже не прошла первое причастие, Жакоме спросил у нее: «Итак, Бернадетта, ты говоришь, что видела Деву Марию?» Она возразила: «Я не говорила, что видела Деву Марию». Жакоме воскликнул: «А-а, так ты ничего не видела!» Бернадетта продолжала настаивать: «Видела! Я видела что-то белое. По форме оно напоминало женщину». Комиссар не отступал: «Но разве это существо не сказало тебе: "Я — Пресвятая Дева"?» Однако Бернадетта тоже не сдавалась: «Нет, она мне этого не говорила». Допрос длился бесконечно долго, и наконец Жакоме потерял терпение. «Послушай, Бернадетта,— сказал он,— над тобой все смеются. Люди называют тебя сумасшедшей. Для твоего собственного блага ты больше не должна возвращаться в грот».

Отец Рулан подался вперед.

— Бернадетта настаивала на том, что должна снова идти в грот, что она обещала даме в белом приходить туда на протяжении пятнадцати дней. Жакоме записывал каждое слово, сказанное Бернадеттой, и теперь он зачитал ей свои записи. В ответ на это Бернадетта возразила: «По-вашему, я сказала вам, что Дева мне улыбнулась. Но я не говорила слова "Дева"». Жакоме стал читать дальше, и Бернадетта снова прервала его: «Месье, вы тут все напутали и исказили мои слова». Наконец полицейский комиссар окончательно вышел из себя и принялся кричать на девочку: «Жалкая пьянчужка! Бесстыжая потаскуха! Маленькая шлюха! Ты заставляешь людей таскаться за тобой!» В ответ на эти оскорбления Бернадетта спокойно ответила: «Я никого с собой не зову». Жакоме продолжал нападать на нее, но Бернадетта твердо стояла на своем и не позволяла сбить себя с толку.

Несмотря на весь свой скептицизм, Лиз Финч почувствовала искреннее уважение по отношению к маленькой подвижнице.

— Видно, нервы у девочки были что надо! — сказала она.

Отец Рулан кивнул в знак согласия:

— Она видела то, что видела, и непоколебимо стояла на своем.

Лиз хотелось узнать побольше о том, как Бернадетта преодолевала всевозможные препоны.

— Были ли в Лурде в те времена другие влиятельные люди, которые не верили Бернадетте, считая ее обманщицей? — спросила она.

— Да, и очень много,— ответил отец Рулан.— Например, главный прокурор Дютур, который также допрашивал ее. Он требовал, чтобы Бернадетта пообещала не ходить больше в грот, поскольку этим она, по его мнению, подрывала устои городского сообщества. По сохранившимся с тех времен свидетельствам, прокурор едко заявил Бернадетте: «Обещание, данное тобой даме, которую никто не видит, не стоит ровным счетом ничего. Ты больше не должна ходить в грот». Бернадетта ответила: «Когда я прихожу туда, то испытываю огромный восторг». Дютур заметил: «Восторг — плохой советчик. Лучше прислушайся к мнению сестер, которые утверждают, что все это не более чем мираж». Бернадетта возразила, сказав, что в грот ее влечет сила, которой она не может противостоять. Дютур даже пытался грозить девочке тюрьмой, но под конец тоже сдался. Затем ей устроили перекрестный допрос несколько священнослужителей, причем один из них, иезуит Негре, настаивал на том, что на самом деле девочка видела дьявола. На это Бернадетта возразила: «Дьявол не может быть столь прекрасен». Среди сомневающихся городских интеллектуалов даже пошел шепоток о том, что Бернадетта душевнобольная.

— Душевнобольная? — с удивлением переспросила Лиз.

— О да! Через некоторое время трем самым известным в Лурде врачам было предложено освидетельствовать Бернадетту, что они и сделали. Эскулапы обнаружили у нее повышенную нервозность, астму, но при этом — никаких признаков психического расстройства. Она была полностью нормальна и вменяема. Что касается видений Бернадетты, то доктора объявили их обычными фантазиями, характерными для детей ее возраста. Относительно первого видения Бернадетты врачи в своем отчете писали: «Ее внимание привлек отблеск света на стене грота, а поскольку в ее мозгу уже существовала определенная психическая предрасположенность, воображение девочки придало этому отблеску очертания столь любимых детьми статуэток Девы Марии, которые стоят на церковных алтарях». Вывод врачей состоял в следующем: как только окружающие перестанут обращать на нее внимание и следовать за ней, Бернадетта позабудет про все свои иллюзии, успокоится и вернется к обычной жизни.— Отец Рулан улыбнулся.— Что в очередной раз говорит нам о том, как могут ошибаться представители медицинской науки. Но наиболее ожесточенное неприятие рассказы Бернадетты встретили со стороны главного священнослужителя Лурда…

— Аббата Пейрамаля,— перебила Лиз, желая показать отцу Рулану, что тоже не с Луны свалилась.

— Совершенно верно,— кивнул ее собеседник.— Поначалу из всех сомневающихся он был самым воинственным. Аббат просто не мог заставить себя воспринимать всерьез «россказни» маленькой пастушки. Это был мужчина пятидесяти с лишним лет, крепкого сложения, энергичный и вспыльчивый, но под этой оболочкой скрывалась бесконечно добрая и порядочная душа. И вот после того, как дама в белом явилась Бернадетте в тринадцатый раз, девочка в сопровождении двух своих тетушек предстала перед аббатом Пейрамалем. Она пришла, чтобы передать ему слова дамы, которая сказала ей: «Иди и скажи священникам, что в этом месте надо построить часовню. Я хочу, чтобы туда приходили процессии народа». Это послание не произвело на отца Пейрамаля ровным счетом никакого впечатления, и он, не скрывая сарказма, спросил Бернадетту: «А, ты та самая, которая ходит в грот? И утверждает, что видит там Деву Марию?» Однако застать Бернадетту врасплох было непросто. «Я не утверждала, что это Дева Мария»,— ответила она. «В таком случае кто же это?» — спросил аббат. «Я не знаю»,— было ему ответом. Пейрамаль покраснел от злости. «Значит, не знаешь? Лгунья! А вот люди, которых ты заставляешь таскаться за собой, и газетчики на каждом углу кричат о том, что ты видишь Пречистую Деву! Так что же ты видишь на самом деле, а?» Бернадетта смиренно ответила: «Кого-то, кто напоминает мне даму». Пейрамаль зарычал от злости: «Кого-то! Напоминает! Процессии!» Он зыркнул глазами на ее теток, которых в свое время вышвырнул из церковной общины за то, что они забеременели, не будучи замужем, и яростно вскричал: «Какое несчастье иметь такую семью, члены которой только и знают, как устраивать в городе беспорядки! Посадите ее на привязь, и пусть не шляется, где не надо! А теперь вон отсюда!»

— В каких беспорядках он обвинял Бернадетту? — спросила Лиз.

— Число людей, которые сопровождали девочку во время ее визитов в грот, постоянно росло. Сначала лишь несколько человек были свидетелями того, как она впадала в транс, потом их стало сто пятьдесят, в следующий раз — четыреста, затем свидетелями видений Бернадетты стали полторы тысячи человек, и наконец — не менее десяти тысяч.

— Приходилось ли ей еще встречаться с аббатом Пейрамалем?

— Много раз,— кивнул отец Рулан.— Более того, она пришла к аббату вечером следующего дня после того, как он выгнал ее вместе с тетками. К этому времени Пейрамаль немного поостыл и снова задал Бернадетте вопрос относительно дамы в белом. «Ты до сих пор не знаешь ее имени?» — спросил он. «Нет, досточтимый отец»,— последовал ответ. «Так спроси у нее, как ее зовут»,— посоветовал аббат. После четырнадцатого посещения грота Бернадетта вновь пришла к Пейрамалю и сказала: «Преподобный, она по-прежнему хочет часовню».— «Ты спросила ее имя?» — «Да,— ответила Бернадетта,— но она только улыбнулась». Возможно, Пейрамаль тоже улыбнулся. «Как я погляжу, ей с тобой весело. Так вот, если она хочет часовню, пусть сообщит тебе свое имя». Когда Бернадетта увидела даму в шестнадцатый раз, она спросила ее: «Мадам, не будете ли вы так добры назвать мне ваше имя?» По словам Бернадетты, дама в белом склонилась в полупоклоне, сложила руки на груди и ответила: «Я есмь Непорочное зачатие». Бернадетта побежала к аббату и повторила ему услышанное от дамы в белом. Пейрамаля словно громом ударило. «Это невозможно! — воскликнул он.— Ты ошиблась! Ты знаешь, что это значит?» Бернадетта понятия не имела, что это может значить. Дело в том, что догмат о Непорочном зачатии Благодатной Девой Марией, суть которого состоит в том, что чистота Иисуса распространилась и на его мать Марию, представляет собой весьма сложную доктрину. Папа Пий Девятый официально провозгласил ее всего лишь за четыре года до этого — восьмого декабря тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года — с целью стимулировать религиозность, вдохнуть в католицизм новую жизнь. Поэтому сама мысль о том, что безграмотная и невежественная Бернадетта Субиру может знать это, казалась абсурдной. Как мне кажется, именно с этого момента отец Пейрамаль отбросил все сомнения. Теперь он верил каждому слову Бернадетты, превратившись в одного из самых верных ее сторонников.

— И с тех пор авторитет Бернадетты утвердился безоговорочно? — спросила Лиз.

— Не совсем, хотя «обращение» Пейрамаля действительно стало поворотным пунктом. Однако были и другие факторы, которые рассеивали сомнения и склоняли общественное мнение в сторону Бернадетты, заставляя людей поверить в правдивость ее слов. Был в Лурде некий доктор Дозу, довольно циничный тип, смотревший со скепсисом на все и вся. Как-то раз он пришел в грот и увидел Бернадетту, держащую руку над огнем свечи. Пламя долго лизало ее пальцы, но когда доктор осмотрел руку девочки, он не нашел на ней ни единого ожога. Был и еще один весьма уважаемый в городе человек, налоговый инспектор Жан Батист Эстрад. Поначалу он насмехался над Бернадеттой, утверждая, что она «ломает комедию почище любой французской актрисы», но затем, понаблюдав за девочкой в гроте, убедился в ее чистоте и искренности. Эстрад вышел из грота со словами: «Этого ребенка ожидает сверхъестественное будущее». И действительно, вслед за этим последовала целая череда чудес.

— Каких именно чудес? — поинтересовалась Лиз.

— Ну, хотя бы случай, произошедший с сыном хозяина табачной лавки. Мальчик был слеп на один глаз, но однажды, попив воды из источника Бернадетты, он обнаружил, что может видеть обоими глазами. Или, к примеру, Катрин Латапи. Она упала с дерева, после чего у нее оказалась парализована правая рука. Придя в грот, она опустила руку в источник, и та снова стала действовать. Можно вспомнить слепую девочку Южени Труа. После того как Бернадетта обняла ее, к ней тут же вернулось зрение. Однако наиболее широко известен случай, произошедший с двухлетним сыном Наполеона Третьего, наследником французского престола, который, находясь в Биаррице, где отдыхала императорская семья, получил солнечный удар. Врачи опасались, что в результате этой неприятности у мальчика может начаться менингит. Воспитательница наследника приехала в Лурд, поговорила с Бернадеттой, наполнила флакон водой из источника и, вернувшись в Биарриц, обрызгала ею мальчика. Все последствия солнечного удара мгновенно пропали. После этого император издал указ, в соответствии с которым доступ в грот был открыт для всех желающих. С тех пор этот грот превратился в самое почитаемое святилище западного мира.

— Выходит, своей популярностью грот обязан исцелениям,— уточнила Лиз.

Отец Рулан передернул плечами.

— Думайте, что хотите, но сама Бернадетта уделяла мало внимания этим чудесам. Не забывайте, она была всего лишь ребенком, причем очень больным, поскольку страдала от жестокой астмы и недугов, вызванных хроническим недоеданием. Когда ей становилось совсем плохо, она не шла в грот, поскольку не верила в целебную силу источника. Вместо этого Бернадетта отправлялась в Котре — городок, расположенный в тридцати километрах от Лурда. Там был расположен курорт с термальными ваннами, и именно в них Бернадетта искала спасение. Однако и они ей не помогли.

— Но все же Бернадетта ездила туда?

— Да, поскольку в то время термальные ванны Котре считались чуть ли не панацеей от всех болезней.

— Если у меня будет время, я обязательно съезжу туда.

— Это не самое интересное место, но вы могли бы осмотреть тамошний собор Богоматери Котре, и в особенности новую часовню, возведенную внутри собора, часовню Святой Бернадетты. Попросите местного настоятеля показать вам ее. Забыл его имя… Кажется, отец Кайю, но я не уверен. Однако повторяю: кроме культовых зданий, осматривать там особо нечего.— Отец Рулан вытащил плоскую коробочку с сигариллами и снова закурил.— Короче говоря, Лурд стал тем, чем он является сегодня, благодаря целой веренице событий и, конечно, исцелений, которые были дарованы многим страждущим, кроме самой Бернадетты.

Лиз что-то записывала в блокноте. Затем она отложила ручку, помолчала несколько секунд, словно собираясь с мыслями, и самым невинным тоном осведомилась:

— А не было чего-то еще, благодаря чему грот обрел такую популярность?

— Чего-то еще? — удивленно поднял брови отец Рулан.

— Я слышала, что своей известностью это святилище во многом обязано политике.

— Политике…— повторил отец Рулан, задумчиво морща лоб.— А-а, вы, вероятно, имеете в виду конфликт между Пейрамалем и отцом Санпе. Я прав?

— Наверное. Так что там произошло?

— Ну, если не вдаваться в подробности, дело обстояло следующим образом. Тарбский епископ Лоране учредил комиссию, которая должна была произвести расследование. После того как комиссия признала тридцать случаев исцелений бесспорными, монсеньор Лоране решил, что провинциальный священник отец Пейрамаль — слишком мелкая фигура для явления столь грандиозных масштабов, и передал бразды правления святыней четырем членам братства Гарезона во главе с отцом Санпе. Если планы аббата Пейрамаля не простирались дальше сооружения базилики над гротом, то Санпе решил превратить Лурд в мировой центр паломничества. Одержимые гигантоманией, именно Санпе и его братство Непорочного зачатия отодвинули Пейрамаля на задний план, а затем и вовсе отстранили от дел. Они создали на окраине Лурда территорию святилища Девы Марии, устроили огромные площади, организовали движение процессий, завершили строительство церквей. Они фактически загнали Пейрамаля в могилу, уничтожили его авторитет. В результате святилище приобрело свой нынешний вид. Под словом «политика» вы имели в виду именно это?

В чем, в чем, а в недостатке искренности отца Рулана обвинить было нельзя. Он не утаил от нее ничего, но при этом в его словах не было ни единого намека на какое-либо жульничество или обман. Да, была борьба, были раздоры, и это можно поглодать, как сухую кость, но впиться зубами не во что. Умный, очень умный человек этот отец Рулан!

— Да, наверное, именно это я и подразумевала, говоря о политике.

— Что ж, в таком случае, полагаю, я удовлетворил ваше любопытство? — Отец Рулан встал.— Теперь, если позволите, я должен идти, но если у вас возникнут еще какие-то вопросы, не стесняйтесь, звоните.

Пятью минутами позже, оказавшись под ярким солнцем напротив фасада Дворца съездов, Лиз сообразила, что в результате этой беседы в ее блокноте появилась лишь одна строчка, от которой мог быть хоть какой-то толк, да и то она записала ее лишь в самом конце разговора. Лиз открыла блокнот и перечитала: «Съездить в Котре, проверить рассказанное Руланом и найти отца Кайю».

Лиз сунула блокнот в сумку. Да, черт возьми, она поедет в Котре, причем сегодня же!

* * *

Сверяясь с адресом на листке, выданном ей гостиничной служащей Ивонной, Аманда Спенсер наконец отыскала контору по прокату автомобилей — одноэтажное здание с расположенной позади небольшой площадкой для машин. Войдя внутрь, Аманда увидела, что в конторе уже есть один клиент — странного вида женщина с волосами морковного цвета. Она внимательно изучала карту, разложенную на офисной стойке.

Служащий конторы, молодой француз, у которого еще и усы толком не росли, красным карандашом рисовал на карте линию, видимо объясняя клиентке, как доехать до нужного места. Наконец он выпрямился и сказал:

— Ну вот, мисс Финч, как видите, добраться туда довольно просто. Главное — не промахнуться и выехать на шоссе номер двадцать один, которое идет на юг, а дальше — никаких проблем. Да и ехать тут совсем недалеко, не более тридцати километров.

— Спасибо,— поблагодарила женщина и взяла у служащего ключи от машины.— Дайте-ка я еще раз посмотрю по карте маршрут. Нет, спасибо, вы мне больше не нужны. Займитесь лучше другой посетительницей.

Молодой человек подошел к Аманде, вежливо поклонился и спросил:

— Могу ли я вам чем-то помочь, мадам?

— Да, можете,— ответила Аманда.— Адрес вашей конторы мне дали в гостинице, сказав, что здесь я смогу взять напрокат автомобиль.

На лице французика появилось скорбное выражение.

— О, мадам, мне так жаль, но последнюю свободную машину только что взяли.

— Черт побери! — пробормотала Аманда.

Все ее планы летели в тартарары. Все утро, зевая до слез, она провела возле грота, пока Кен возносил безмолвные молитвы перед этой глупой дырой в горе. После обеда Аманда поняла, что не вынесет повторного визита в святилище, и Кен отправился туда в одиночестве. А Аманда решила посвятить остаток дня исследованиям истории Бернадетты. Ей нужно было найти, причем как можно скорее, доказательства того, что крестьянской девочке из Лурда следовало быть не святой спасительницей обездоленных, а пациенткой психиатрической лечебницы. И вот, вспомнив болтовню таксиста, который вез ее из Южени-ле-Бена, Аманда приняла решение навестить городок, куда ездила лечиться Бернадетта.

— Черт побери! — громче повторила она.— Мне всего-то нужно съездить в близлежащий городок Котре. Вы уверены, что не сможете достать для меня машину хотя бы на пару часов? Я готова заплатить сверх обычного тарифа.

— Мадам, в такое время, как сейчас, машину найти очень трудно, и тут не помогут даже большие деньги.

Аманда пала духом и уже собралась уходить, как вдруг услышала позади себя шорох. Обернувшись, она увидела мисс Морковные Волосы.

— Я не ослышалась? — обратилась к ней эта чудная тетка.— Вы действительно хотите съездить в Котре?

— Совершенно верно.

— Меня зовут Лиз Финч. Это я увела у вас из-под носа последний автомобиль, и я тоже направляюсь в Котре.— Поколебавшись, она спросила: — А вы случайно не журналистка?

Аманда хмыкнула:

— Я? Журналистка? Что угодно, только не это! Меня зовут Аманда Спенсер, и я приехала сюда из Чикаго вместе с мужем, который надеется найти здесь выздоровление. У меня выдалось свободное время, и я решила… осмотреть окрестности. А в Котре, говорят, есть на что посмотреть.

— В таком случае будьте моей гостьей,— предложила Лиз Финч.— Я взяла в аренду БМВ, нам обеим нужно в одно и то же место, так что, если хотите, поехали вместе.— Она свернула карту и сунула ее в карман.— Вдвоем, по крайней мере, будет веселее.

Лицо Аманды просветлело.

— Вы это серьезно? Как здорово! Я компенсирую вам половину расходов за аренду машины.

— Вы слышали, что я сказала? Будьте моей гостьей. У меня нет никаких расходов. Я в командировке, и все оплачивает моя контора. Поехали, прокатимся с ветерком!

Женщины сели в приземистый и идеально чистый седан БМВ, пристегнули ремни безопасности, и Лиз мастерски вырулила на дорогу. Проехав с полмили, они миновали Дворец съездов и торговые ряды на улице маршала Фоша, свернули налево и выехали на шоссе номер 21.

Лиз, которая до этого думала только о том, как бы не заблудиться, теперь смогла расслабиться.

— Ну вот,— сказала она,— до Котре тридцать километров. Это примерно восемнадцать миль. Должны доехать быстро. Правда, парнишка в конторе по прокату сказал, что последние десять километров дорога идет в гору и там не разгонишься.— Она посмотрела на Аманду и спросила: — А почему для посещения вы выбрали именно Котре? Мне говорили, что там особенно нечего смотреть.

— Ну-у…— замялась Аманда.— Если говорить без утайки, мне необходимо кое-что выяснить. Вы католичка?

— Я — атеист с головы до пят.

Аманда с облегчением вздохнула.

— В таком случае я могу рассказать вам, почему мне нужно попасть в Котре. Верующему человеку объяснить это было бы сложно. Я тоже не отношусь к числу набожных людей, тем более что я практикующий психолог, а люди этой профессии не верят в чудеса. И в сверхъестественные видения.

Лиз ухмыльнулась:

— Мне кажется, из нас получится хорошая команда.

— Но вот мой муж, Кен Клейтон… Правда, он мне еще не муж, а пока только жених. Так вот, он был воспитан в традициях католицизма, но никогда не отличался особой набожностью, а тут вдруг ударился в религию. Не то чтобы я винила его за это. Видите ли… Позвольте вам объяснить. Мы любили друг друга и собирались вскоре пожениться, но внезапно у него обнаружили саркому правой бедренной кости.

— Какой ужас! — ахнула Лиз.— Я искренне сочувствую вам.

— Ему должны были сделать операцию. Результаты трудно было предугадать, но, так или иначе, это был его единственный шанс. А потом он прочитал в какой-то чикагской газете статью про тайну Бернадетты, и в ней говорилось о том, что на этой неделе в Лурде ожидается возвращение Девы Марии.

— Наверное, он прочитал мою статью.

— Вы журналист? — удивленно спросила Аманда.

— Я работаю в парижском бюро Амальгамейтед Пресс Интернэшнл, и именно мою статью о возвращении Девы Марии перепечатало большинство американских газет. Так что Кен, вероятно, на нее и наткнулся.

— Наверное,— согласилась Аманда.

— И что же дальше? — с интересом спросила Лиз.— Что сделал Кен, прочитав мою статейку?

— Он впал в религиозный экстаз, отменил операцию и сломя голову помчался сюда в надежде на то, что получит исцеление от Девы Марии.

— А вы приехали вместе с ним?

— Да, в надежде привести его в чувства. Чем дольше откладывается операция, тем меньше у него остается шансов выжить. Я пытаюсь убедить Кена в том, что он попусту теряет здесь время. Я не верю, что Дева Мария сюда вернется, потому что не верю, что она вообще когда-либо здесь появлялась.

Лиз бросила на свою спутницу озорной взгляд.

— Знаете, Аманда, вы мне по душе. Мы с вами споемся.

— Поэтому-то я и еду в Котре. Я хочу доказать Кену, что Бернадетта и сама не верила в то, что грот способен лечить. До меня дошли слухи о том, что, когда Бернадетта болела, она не шла в грот, а ехала в Котре и принимала там термальные ванны. Если я смогу найти доказательства того, что это правда…

— Это чистая правда, уверяю вас,— перебила ее Лиз. Аманда чуть не подскочила на сиденье.

— Правда? Вы в этом уверены?

— На сто процентов! Мне сообщил об этом самый крупный в Лурде специалист по всему, что связано с Бернадеттой. Его зовут отец Рулан. Это важная шишка среди здешних церковников. Он очень близок к епископу Тарбскому и Лурдскому, а также считается экспертом по этой девчонке.— Лиз засмеялась.— Теперь и я могу вам рассказать, что понадобилось мне в Котре. Вы не поверите, но это так. Я еду туда, чтобы доказать, что Бернадетта была обманщицей.

— Я не могу утверждать, что с ее стороны это был преднамеренный обман. Девочка могла верить в то, что ей являются какие-то видения. Возможно, это были галлюцинации.

— Да какая разница! — воскликнула Лиз. Она кивнула в сторону открытого водительского окна и добавила: — Поглядите, какой чудный выдался денек. Взгляните, какая кругом красота.

Они ехали по долине вдоль реки. Зеленые склоны холмов, поднимавшиеся справа и слева, были испещрены пятнышками сельских домов, казавшихся отсюда крошечными. Кусочек Швейцарии, невесть как оказавшийся во Франции, подумалось Аманде. Сходство этого пейзажа со швейцарским усиливали покрытые снежными шапками горные пики, высившиеся вдали. Путешественницы проехали через городок Аржеле-Газо и сейчас въезжали в другой городишко, который назывался Пьерфит-Несталя.

— Сегодня утром в Лурде,— снова заговорила Лиз,— я брала интервью у отца Рулана, и именно он рассказал мне о том, что Бернадетта не верила в способность грота исцелять или, по крайней мере, эта сторона дела ее не интересовала. Когда ей становилось плохо, она отправлялась на курорт в Котре и принимала термальные ванны, надеясь на то, что они помогут ей выздороветь. Поскольку эту историю рассказал мне отец Рулан, я верю каждому ее слову. Однако когда готовишь статью-разоблачение, нужно быть крайне осторожной и трижды все перепроверить. Я позвонила в Котре и договорилась об интервью с отцом Кайю, тамошним приходским священником.

Лиз ненадолго замолчала.

— Да, передо мной стоит та же цель, что и перед вами. Я хочу показать Бернадетту такой, какой она, по моему мнению, была,— либо ненормальной, либо лгуньей, а может, и то и другое. В течение десятилетий людям очень хотелось верить ей, и никто не взял на себя труд повнимательнее присмотреться к фактам. Все с готовностью принимали ее россказни на веру. Я хочу написать статью, которая станет настоящей бомбой, и так называемая Неделя Новоявления — самое подходящее время для этого. Но когда ты собираешься устроить взрыв, который потрясет весь мир, необходимо обладать неопровержимыми фактами. Именно их я и рассчитываю найти в Котре.— Лиз снова усмехнулась.— Так что мы с вами — единомышленники, только мотивы у нас разные. Денек обещает быть веселым. Жду не дождусь, когда мы там окажемся. Оп-ля! Мы, наверное, подъезжаем. Видите, дорога пошла в гору!

После того как они выехали из города, дорога и впрямь стала круто карабкаться вверх вдоль обрывистого склона холма. Подул резкий ветер. Они миновали несколько небольших водопадов, а затем проехали по мосту через огромное ущелье, по дну которого бежала река, которая называлась Гав-де-Котре, если верить карте. Наконец долина стала расширяться, и впереди показался угнездившийся между холмов курортный городок Котре.

Вскоре путешественницы въехали на улицы города и миновали два комплекса термальных ванн — согласно карте «Термы Цезаря» и «Новые термы».

— Вот они,— проговорила Лиз,— те самые ванны, куда ходила Бернадетта, считая их гораздо более полезными для здоровья, чем ее собственный грот.

Затем они оказались на площади Жоржа Клемансо, в географическом центре города. Над крышами домов возвышался чуть в отдалении шпиль собора Богоматери Котре. Того самого собора, куда лежал их путь.

Лиз указала на шпиль:

— Нам — туда.

— По следам Бернадетты,— почти весело сказала Аманда.

Мысль о том, что она находится совсем рядом с целью своего путешествия, наполняла ее радостью.

Машина повернула на узкую улочку с односторонним движением, которая вела прямиком к церкви. Доехав до ее конца, женщины обнаружили, что маленькая площадь перед церковью служит по совместительству автостоянкой. Они вышли из БМВ, не сговариваясь потянулись и стали разглядывать собор. Массивное сооружение окружала кованая чугунная решетка, секции которой были вмонтированы в грязно-белые блоки из дикого камня.

Лиз взглянула на часы.

— Как раз вовремя,— сообщила она,— даже минут на десять раньше назначенного срока. Но ждать не будем. Пойдем поищем его.

Они обошли площадь, носившую, как выяснилось, имя Жана Мулена[23], осмотрели памятник французскому солдату и плиту, на которой были высечены имена горожан, павших в Первую и Вторую мировые войны, и поднялись по пологим ступеням к входу в церковь.

Прихожан внутри оказалось немного, месса уже подходила к концу. Они остановились у дверей, и Аманда стала рассматривать внутреннее убранство собора. Приалтарное пространство было ярко освещено и имело на удивление современный вид: полукруглые ступени из белого шлифованного мрамора вели к застланному бежевым ковром возвышению и стоявшему на нем белому алтарю квадратной формы.

Наконец месса закончилась. Прихожане и туристы потянулись к выходу, а Аманда и Лиз двинулись вперед, чтобы перехватить юнца с покрытыми пушком щеками, с виду типичного мальчика-хориста, шедшего по боковому нефу.

— Нам назначена встреча с отцом Кайю,— произнесла Лиз на французском.— Он здесь?

— Святой отец должен находиться в ризнице, мадам.

— Вас не затруднит передать святому отцу, что из Лурда приехала Лиз Финч, чтобы повидаться с ним?

— С радостью выполню вашу просьбу, мадам.

Парень поспешил в ризницу, а Лиз и Аманда стали осматривать фрески и богатые украшения на стенах собора. Около алтаря Лиз остановилась, чтобы получше рассмотреть старинное изваяние — тридцатипятисантиметровую статуэтку Девы Марии, покрытую наполовину облупившейся голубой краской и стоящую на деревянной подставке под стеклянным колпаком.

— Что здесь написано? — спросила Аманда, указывая на дощечку, установленную рядом.

Лиз наклонилась, прочитала и перевела на английский:

— «В год тысяча восемьсот пятьдесят восьмой от Рождества Христова, между семнадцатым и восемнадцатым явлением, юная жительница Лурда, скромная провидица из Массабьеля Бернадетта Субиру прибыла в Котре на излечение и прочитала молитву перед этим изваянием Пречистой Девы Марии».

Закончив читать, Лиз удовлетворенно хмыкнула:

— Что ж, это полностью подтверждает правдивость того, о чем рассказал мне отец Рулан.

Возле них вновь появился мальчишка-хорист.

— Отец Кайю находится в ризнице и готов принять вас. Пойдемте, я вас провожу.— Произнеся это, он, однако, не сдвинулся с места, а указал на статую Богородицы и спросил: — Вас интересует визит святой Бернадетты?

— Очень интересует,— ответила Аманда.

— В таком случае я покажу вам мемориальную комнату в ее честь,— обрадованно сказал юнец и торопливо поднялся по устланным ковром ступеням, ведущим к какой-то двери.

Аманда и Лиз двинулись следом за ним.

— Часовня Святой Бернадетты,— объявил мальчишка.

Это было узкое голое помещение в современном стиле, с узорчатым ковровым покрытием, темно-бордовыми скамьями без подлокотников и несколькими небольшими фигурками святых на стенах светло-коричневого цвета.

— Очень мило, и очень… никак,— констатировала Лиз. Похлопав юнца по плечу, она заговорщическим тоном сказала: — А теперь проводи нас к своему вождю.

Парень посмотрел на нее озадаченно, и журналистка объяснила:

— К отцу Кайю.

Через несколько минут они вошли в ризницу. Отец Кайю стоял у стола и разливал горячий чай в чашки из лиможского фарфора. Подойдя к нему, Лиз протянула руку и представилась:

— Я — Лиз Финч из американского информационного агентства. А это моя подруга, Аманда Клейтон. Она приехала в Лурд со своим мужем, который болен и жаждет исцеления.

Поприветствовав гостей, отец Кайю предложил им сесть на стоящие возле стола стулья с прямыми спинками, а затем пододвинул к ним чашки с чаем. Кайю, облаченный в черную сутану, был толстяком невысокого роста. Густая черная челка была призвана компенсировать внушительную плешь, а на лице преподобного главенствовал фурункул, затмевавший собой даже выступающие вперед желтые зубы. Его черные брови были сдвинуты, взгляд — хмур, и Аманда предположила, что это его обычное выражение лица. Хотя поведение отца Кайю было вполне дружелюбным, он производил впечатление человека желчного, раздражительного, готового в любой момент взорваться.

Поставив на стол блюдо с печеньем, преподобный выбрал одну печенинку и, балансируя с помощью собственной чашки с блюдцем, уселся на стул, стоявший рядом с Амандой.

— Итак,— заговорил он, перейдя на английский и обращаясь к Аманде,— вы приехали в Лурд, стремясь подарить своему мужу здоровье. Как вам понравился Лурд?

Аманда растерялась.

— Я… Честно говоря, у меня не было времени осмотреть город,— промямлила она.— Но он… он необычен.

Отец Кайю презрительно фыркнул.

— Он ужасен! Я терпеть его не могу и редко там бываю.

Он обладал резкими манерами и, увидев, что Лиз смотрит на него с сияющей улыбкой, обратился к ней:

— Мисс Финч, в нашем телефонном разговоре вы сослались на отца Рулана, сказавшего вам, что маленькая Бернадетта, надеясь на выздоровление, предпочитала посещать не свой пресловутый грот, а наши термальные ванны. Вы спросили меня, насколько это соответствует действительности. То, что вы заговорили об этом, заинтересовало меня, и именно по этой причине я согласился уделить вам толику своего времени. А также из-за того, что вы хотя бы на миг допустили, что наш прославленный отец Рулан может говорить правду.

— Я — журналист и должна…

— Да-да, я понимаю,— перебил ее отец Кайю.— Вы полагаете, что попам верить нельзя. Вы покупаете товар и хотите убедиться, что он не тухлый, особенно если продавец — такой проныра, как отец Рулан. Когда вы пересказали мне историю, которую он вам поведал, я решил встретиться с вами. Что же касается Бернадетты и ее приездов сюда, то, если помните, я сказал: «Приезжайте и посмотрите сами». Ну что, увидели?

Лиз тряхнула головой:

— Мы видели статую Пречистой и надпись рядом с ней.

Отец Кайю попробовал чай, подул на него и заговорил:

— Во времена Бернадетты наш Котре был популярным курортом с лучшими в мире целебными источниками. Кстати, вы видели термальные комплексы?

— Да,— кивнула Аманда.

— Сегодня они уже не привлекают столько народа, как в прошлом, но во времена Бернадетты наш город считался подлинной жемчужиной в короне Франции. А Лурд, наоборот, был заштатным, утопающим в нищете городишком. Но эта маленькая крестьянская девчонка поставила все с ног на голову. Она превратила Лурд в мировой центр, а нас низвела до уровня забытого Богом полустанка. На самом деле ее роль, скорее всего, была вполне невинной. Но те люди, что стояли за ее спиной, увидели благоприятную возможность и не преминули воспользоваться ею.

Священник снова подул на чай, сделал глоток и задумчиво надкусил печенье.

— Нет, Бернадетта, конечно, не верила в целебные силы грота. Она болела с первых дней своей жизни. Ее задела своим черным крылом эпидемия холеры, которая унесла жизни тысяч других людей. Несчастный, вечно голодный ребенок, ходивший в обносках и страдавший от хронической астмы. Я полагаю, у нее и в мыслях не было, что ее может исцелить какой-то случайно обнаруженный ею грот, поэтому в промежутке между двумя ее последними видениями, подхватив серьезную простуду, она приехала сюда, в Котре, чтобы принять термальные ванны и помолиться.— Святой отец фыркнул, поставил пустую чашку на стол и с горечью закончил: — Изобретатель не доверяет собственному изобретению!

— Что вы подразумеваете под словом «изобретение»? — встрепенулась Аманда.— Вы употребили его в буквальном или в переносном смысле?

— Да я и сам не знаю,— протянул отец Кайю.— Не знаю,— повторил он, глядя в никуда.— Я — священнослужитель до мозга костей, истовый католик, пожалуй, даже более искренний в вере, нежели те церковные звонари, которые выступают перед почтеннейшей публикой в Лурде. Я безоговорочно верю в Бога Отца, Его Сына, Святую Пренепорочную Мать Иисуса и во все церковные таинства. Что касается чудес, то здесь у меня нет такой уверенности. Наверное, время от времени они случаются, но на протяжении всей моей жизни я не видел ни одного чуда и сомневаюсь, что нечто подобное выпало на долю маленькой Бернадетты. Видите ли…

Тут голос преподобного угас, и он замолчал, словно впав в транс.

От возбуждения Аманда не находила себе места, и беглый взгляд, брошенный ею на Лиз, сказал ей, что ее новоиспеченная подруга испытывает те же чувства. Она прекрасно понимала, чем объясняется сварливый тон преподобного, тот скепсис, с которым он говорил о Лурде. Причины всего этого были на поверхности: святой отец завидовал Лурду и негодовал из-за того, что он сам и его город остались на задворках и навеки обречены играть почти бессловесную роль лакея с единственной репликой «Кушать подано!». И все это — из-за причуды, прихоти, из-за фантазий какой-то безграмотной девчонки. Собственным жалким положением и убожеством своего прихода отец Кайю был обязан этой маленькой негодяйке и политическим махинациям церковных интриганов.

Аманда понимала: если отец Кайю продолжит свой рассказ, она услышит еще и не такое. И она, и Лиз получат даже больше, чем то, на что они рассчитывали. Возможно, святого отца пугали собственные слова и он раздумывал: а не лучше ли замолчать? Но нет, сказала себе Аманда, этот человек не из тех, кто легко пугается. И она решила подстегнуть его, заставить продолжать рассказ. Нарушив молчание, она сказала:

— Продолжайте, святой отец. Все, что вы рассказываете, так интересно! Вы говорили о Бернадетте и ее видениях.

Отец Кайю покачал головой, как китайский болванчик.

— Я как раз думал об этом… О чудесах.— Он сфокусировал взгляд на своих гостьях.— Видите ли, всякие там видения и чудеса частенько происходят с жителями деревушек в долинах Пиренеев, а также с молодежью в Португалии и отдаленных районах Италии.

— Вы хотите сказать, что такие же видения, которые являлись Бернадетте, могли являться и другим людям, подобным ей? — уточнила Аманда.

Поскольку отец Кайю был с детства лишен способности смеяться, он лишь хмыкнул.

— Другим людям? — переспросил он.— Таким, как Бернадетта? Да их были сотни — и до, и после Бернадетты! Насколько мне известно, в период между тысяча девятьсот двадцать восьмым и тысяча девятьсот семьдесят пятым годами только в Италии восемьдесят три человека заявили о том, что они видели Деву Марию. Вы слышали об инциденте, случившемся в Ла-Салетт, неподалеку от Гренобля?

— По-моему, я что-то такое слышала,— сказала Лиз.

— А я — нет,— вставила Аманда.

— Ла-Салетт — это обычная деревня,— стал увлеченно рассказывать отец Кайю.— Девятнадцатого сентября тысяча восемьсот сорок шестого года двое местных пастушков, пятнадцатилетняя Мелани Кальве и одиннадцатилетний Максимен Жиран, увидели Деву Марию и услышали произнесенные ею слова тайного пророчества. Мальчик попал в лапы полиции, но отказался открыть тайну, доверенную ему Пресвятой Девой. Полицейские допрашивали обоих детей на протяжении нескончаемых пятнадцати часов, но так и не добились от них ничего. Зато через четыре года дети сообщили суть тайны, доверенной им Пресвятой Девой, Папе Пию Девятому, и тот принял решение не обнародовать ее. Достоверность видений, выпавших на долю этих двоих, стала предметом горячих дискуссий. Мелани признали частично ненормальной и крайне невежественной. Даже апологеты католицизма называли ее ленивым и беспечным существом. Репутация Максимена была и того хуже. Умный парень, он при этом слыл прожженным лжецом и пошляком. Их обоих называли отвратительными молодыми людьми. И тем не менее консервативная часть католиков безоговорочно поверила рассказанной ими истории. После того как детишек сплавили с глаз долой (девочку отдали в женский монастырь в Англии, а парня — к иезуитам), святые отцы принялись, как сейчас модно говорить, «раскручивать» чудо Ла-Салетт. Туда потянулись толпы паломников, и городок стал процветать. Эта история вам ничего не напоминает?

— Невероятно! — выдохнула Аманда.

— Чудо в Ла-Салетт произошло до Лурда, а после него была Фатима в Португалии. Тринадцатого мая тысяча девятьсот семнадцатого года трем пастушкам, Жасинте и Франсишку Марту и их подружке Лусии душ Сантуш, которым было семь, девять и десять лет, в ветвях дуба явилась Дева Мария и велела им приходить на это место тринадцатого числа каждого месяца вплоть до октября. Она являлась детям на протяжении шести месяцев, открывая им, разумеется, всякие секреты. Церковники не верили пастушатам, и детишек даже отдали под суд, однако скептики проиграли, и с тех пор Фатима стала вторым по значению святым местом в Европе, уступая по своей популярности только Лурду.

— Получается, что эти португальские ребята могли знать о Бернадетте? — предположила Лиз.— Точно так же, как сама Бернадетта могла знать про Ла-Салетт?

— Вполне вероятно,— согласился отец Кайю.— Но в случае с Бернадеттой она, должно быть, позаимствовала сценарий из Бетаррама, если, конечно, сценарий вообще имелся.

— Из Бетаррама? — тупо повторила Аманда.

— Это городок на Гав-де-По, неподалеку от Лурда. Считается, что чудеса там происходили многократно и на протяжении многих веков. Дева Мария в белом появлялась в этом городе бессчетное число раз, а самым впечатляющим случаем был вот какой. Маленькая девочка упала в реку и стала тонуть, но тут на берегу появилась Пречистая Дева и протянула малышке крепкую ветку. Тонущая девочка ухватилась за нее и была спасена. В Бетарраме имелся свой «чудесных дел мастер», Мишель Гаракуа, который стал ректором местной семинарии и проявил себя как великолепный педагог. Он также обладал способностью левитации. Гаракуа умер в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году, а в тысяча девятьсот сорок седьмом был причислен к лику святых. Как бы то ни было, Бернадетта могла скопировать свой сценарий именно с событий в Бетарраме.

Аманда была заинтригована.

— Каким образом? — спросила она.

— Бетаррам привлекал Бернадетту, и она часто посещала тамошнюю церковь. Ее священнослужители признали, что до первого появления Пречистой в Лурде Бернадетта четыре или пять раз приходила в их церковь и молилась. Даже четки, которые она брала с собой в грот, были куплены ею в Бетарраме. До и после видений Бернадетты Мишель Гаракуа был еще жив. Бернадетте велели повидаться с ним, и он безоговорочно поверил каждому ее слову. Рассказывают, что кто-то сказал ему: «Лурд вполне может затмить ваш Бетаррам». На это Гаракуа ответил: «Какое это имеет значение, если это происходит во славу Матери Божией!» Вплоть до своей смерти он многократно посещал грот.

Отец Кайю помолчал и добавил:

— Короче говоря, Бернадетта легко могла позаимствовать в Бетарраме идею явления Девы Марии и перенести ее в Лурд.

Лиз подалась вперед и сказала:

— Благодарю вас за прямоту, святой отец. Думаю, не многие священнослужители готовы к подобной откровенности. Я вижу, что в вашей душе живет искренняя вера, и в то же время вы с подозрением относитесь к истории Бернадетты.

— Боюсь, что вы правы,— вздохнул отец Кайю.

— Частые наезды Бернадетты в Бетаррам и впрямь дают пищу для подобных подозрений. Скажите, святой отец, а нет ли у вас еще каких-нибудь доказательств, которые помогли бы вывести Бернадетту на чистую воду?

Отец Кайю насторожился.

— Вывести на чистую воду? — переспросил он.— Нет, у меня нет неопровержимых улик против нее или против ее честности. Только подозрения, только косвенные свидетельства, которые заставляют ее историю выглядеть сомнительной.

— Не могли бы рассказать о них более подробно? — не отставала Лиз.

— О, их много, даже слишком много,— развел руками отец Кайю.— Начнем с родителей Бернадетты, Франсуа и Луизы Субиру. В красочных буклетах, которые раздают паломникам в Лурде, они представлены как любящие родители, бедные, но трудолюбивые люди, самоотверженно сражавшиеся с превратностями судьбы. Чушь все это! Оба были отъявленными пьяницами. Я вовсе не собираюсь перекладывать грехи родителей на плечи Бернадетты и рассказываю вам это лишь для того, чтобы показать, в какой семье приходилось существовать девочке. На протяжении многих лет до начала видений у нее не было ни приличного дома, ни нормальной пищи. Ее отец не мог содержать семью, Бернадетта постоянно голодала. Единственной ее едой была овсянка на воде, овощная похлебка да болтушка на кукурузной муке и молотой ржи. Часто она вообще отказывалась от такой пищи. Кроме того, Бернадетта могла страдать от отравлений спорыньей[24]…

— В результате которых у людей возникают галлюцинации,— перебила священника Аманда.

— Такое бывает,— кивнул отец Кайю. — Однако даже без этих отравлений желудок ее был постоянно пустым, а голова — светлой. Голодала вся семья. Люди видели, как один из братьев Бернадетты соскребал с церковного пола воск, накапавший со свечей, и ел его. Поэтому можно с полным основанием предположить, что неграмотная, вечно голодная, никем не любимая Бернадетта была первым кандидатом на то, чтобы у нее начались, как вы предположили, миссис Клейтон, галлюцинации.

— Да, — согласилась Лиз. — И еще Бернадетта была столь точна, передавая то, что она слышала и видела, что это произвело благоприятное впечатление на верующих.

Отец Кайю кивнул.

— Что ж, давайте проанализируем, как наша героиня могла прийти к тому, что она видела и слышала. По мнению скептиков, Дева Мария, которую якобы видела Бернадетта, была молодой, даже слишком молодой для того, чтобы быть матерью Христа. Вот что заявляла одна англичанка, Эдит Сондерс…

Отец Кайю взял со стола папку, полистал ее и стал читать:

— «Бернадетта вошла в грот и увидела горькую реальность. Она была презираема и гонима и не видела никаких способов добиться признания и любви. Судьба не наделила ее никакими способностями, с помощью которых она могла бы выбиться в люди в этом мире, где за все надо сражаться. В свои четырнадцать лет она была такой маленькой и тщедушной, что больше одиннадцати ей никто не давал… В глубине души она лелеяла некий идеал, вот он и явился ей в гроте, выйдя из ее подсознания в виде прекрасной и очаровательной юной девушки — такой, какой она хотела бы видеть себя».

Для аналитического ума Аманды это объяснение звучало вполне логично. Бернадетта страдала реактивным психозом, в основе которого лежали тяжелые условия жизни, и явно была не в ладах с реальностью. Пытаясь убежать от повседневных трудностей, она с готовностью заблудилась в своих фантазиях, погрузилась в другую, воображаемую жизнь, гораздо более легкую и приятную.

Отец Кайю заслуживал поощрения.

— То, что вы рассказали, имеет огромное значение, преподобный,— сказала Аманда.

— Это еще далеко не все,— откликнулся священник.— Дева, которую видела Бернадетта, была одета в белое платье. Что ж, это более или менее соответствует традиции. Именно так ее изображают на многих картинах и иконах. Да и сама Бернадетта признавала, что Пречистая была одета, как Дети Марии — группа молодых женщин-католичек, которые одевались во все белое, добровольно помогали жителям городка и в связи с этим пользовались всеобщей любовью.

— А как же быть с Непорочным зачатием? — пытливо спросила Аманда. — Бернадетта сказала, что в ответ на просьбу назвать свое имя дама в белом произнесла: «Я есмь Непорочное зачатие». Но ведь неграмотная девочка просто не могла знать об этой недавно принятой церковью религиозной доктрине!

Отец Кайю в очередной раз издал свой характерный смешок.

— Бернадетта знала о Непорочном зачатии, это я вам гарантирую. Она могла не понимать этой концепции, но знала о ней. В конце концов, когда Бернадетта была в деревне Бартре за несколько месяцев до начала ее видений, она присутствовала на праздновании Дня Непорочного зачатия. Этот праздник, кстати, отмечался и в Лурде, так что два этих слова были хорошо знакомы Бернадетте.

— Видимо, вы правы,— сказала Лиз.— Наверное, Бернадетта действительно взяла это на вооружение, а потом представила как нечто совершенно для нее незнакомое.

— И возможно, не без посторонней помощи,— загадочно заметил отец Кайю. Увидев, что собеседницы не поняли его, он пояснил: — Я полагаю, что у спектакля, главным действующим лицом которого стала Бернадетта, был умелый режиссер-постановщик, а может, даже и не один.

— Что вы имеете в виду? — вскинулась Лиз.

— Поначалу аббат Пейрамаль не разрешал своим коллегам-священникам присутствовать при действе Бернадетты в гроте, но не препятствовал тому, чтобы они общались с ней в исповедальне. Эти священники — в Лурде и Батре — были марианцами, рьяными приверженцами культа Девы Марии и догмата о Непорочном зачатий, и один из них как-то сказал Бернадетте: «Если Пренепорочная Дева и явится кому-то, то для этого она непременно выберет ребенка». Более того, несмотря на все запреты, исповедник Бернадетты постоянно советовал ей продолжать посещения грота. Короче говоря, внутри самой церкви имелись люди, которые способствовали тому, чтобы видения Бернадетты были официально признаны. Для достижения этой цели были подключены даже родители Бернадетты, хотя официальная версия гласит, что они невинны аки агнцы и ни о чем не знали. Но однажды, когда Бернадетта в очередной раз пришла в грот в сопровождении толпы из примерно четырех тысяч человек, некая мадам Жакоме случайно услышала, как Франсуа, отец Бернадетты, прошептал ей на ухо: «Чтобы сегодня никаких ошибок! Сделай все как надо!»

— Вот это да! — охнула Лиз.— Неужели это правда?

— Это свидетельство было документально зафиксировано,— заверил американку отец Кайю.

Аманда, все мысли которой были о Кене, сменила тему:

— А как же случаи исцеления? — спросила она.— Например, то, что произошло с Южени Труа. Как быть с этим?

— Многие такие случаи не получили официального подтверждения. Вы привели великолепный пример. Южени Труа, двенадцатилетняя девочка, слепая с девяти лет. Приехала в Лурд из города Люз, пришла в грот, Бернадетта обняла ее, и девочка тут же прозрела. Вскоре после этого приходской священник из Люза признал, что Южени никогда не была полностью слепой. Она видела, хоть и плохо, и даже была способна выполнять работу. Так что никакого исцеления на самом деле не было, и кроме того, медицинские познания в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году были весьма ограниченны и примитивны.

— Однако с тех пор наука шагнула далеко вперед, — возразила Лиз,— а случаи исцеления происходят до сих пор.

Аманда повернулась к Лиз и со знанием дела объяснила:

— Это психосоматика. Излечиваются заболевания, возникшие из-за неврозов, потрясений и так далее. Человек внушает самому себе, что он может выздороветь, и — выздоравливает. Самогипноз, если угодно.

— Совершенно согласен,— согласился отец Кайю.— Случаи исцеления действительно имеют место, но их не надо рассматривать как чудо.— Священник с трудом поднял свою тушу со стула и навис над женщинами.— Когда начались якобы чудесные исцеления и Лурд в одночасье стал известен всему миру, возникла некая проблема. Этой проблемой была сама юная Бернадетта, которая стала превращаться в легенду. Что с ней было делать? Если бы она продолжала появляться на публике после того, как закончились явления Девы, она могла бы попасться на каких-то неточностях, противоречиях, могла начать вести себя неадекватно, и все это, вместе взятое, подорвало бы легенду, на создание которой было потрачено столько сил. Поэтому хозяева тогдашнего Лурда сделали все, чтобы убрать ее из города и превратить в безликую монашенку. Они уговорили ее покинуть Лурд навсегда. Бернадетта решила отправиться в Невер и, приняв постриг, уединиться в женском монастыре Святого Жильдара. Однако, прежде чем она уехала, возник некий молодой человек — аристократ, студент-медик. Он влюбился в Бернадетту и приехал в Лурд, чтобы предложить ей руку и сердце. Однако сама Бернадетта об этом так и не узнала. Ее пастыри дали наивному жениху от ворот поворот и спешно отправили Бернадетту в монастырскую келью.

Аманда и Лиз тоже поднялись.

— Как по-вашему, удастся ли нам обнаружить что-нибудь интересное в Невере?

— Не знаю,— признался отец Кайю.— Мне лишь известно, что наставница Бернадетты в монастыре, святая мать Возу, никогда не верила в видения Бернадетты. Она обращалась с молоденькой послушницей весьма жестко, чуть ли не садистски, поскольку считала ее пустышкой, уверенной в своей богоизбранности. Впрочем, я допускаю, что это были трудности самой матери Возу, а не Бернадетты. Так или иначе, все это происходило давным-давно. Я понятия не имею, какого мнения придерживаются о Бернадетте нынешние обитательницы монастыря в Невере. Вполне возможно, что они почитают ее, поскольку после своей смерти в тысяча восемьсот семьдесят девятом году она была причислена к лику святых.

Отец Кайю начал демонстративно наводить порядок на письменном столе. Было видно, что ему не терпится вернуться к исполнению своих обязанностей.

— Вы можете съездить туда и сами все выяснить,— сказал он напоследок.

— Пожалуй, мы так и сделаем,— ответила Лиз.— Святой отец, я не могу найти подходящих слов благодарности за то, что вы уделили нам столько времени и нарисовали столь красочную картину персонажа, который нас интересует.

— Ну что вы, не стоит благодарности,— скромно заявил священник.— Я хотел помочь и сделал все, что мог. Удачи вам обеим!

Женщины вышли в тусклый полдень, остановились на ступенях церкви, закурили и посмотрели друг на друга. Им обеим казалось, что после этого разговора, в котором они выступали как единое целое, они почти сроднились.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — поинтересовалась Аманда.

— А ты? — вопросом на вопрос ответила Лиз.

— Все это просто восхитительно,— сказала Аманда,— и, возможно, я попробую пересказать это Кену. Вот только…

— Только что?

— Вот только у меня нет полного доверия к твоему толстому приятелю-попу. Мне пришло в голову, что в значительной степени его цинизм и злословие вызваны задетым самолюбием, обидой и завистью по отношению к Лурду и к тому, что Котре оказался в стороне от всей этой свистопляски с чудесами и паломниками.

— Понятное дело,— согласилась Лиз.— Но это не уменьшает правдоподобности того, что он нам поведал.

— Однако ты так и не сказала мне, что думаешь на самом деле,— заметила Аманда.

— Правда это или неправда — а я все же полагаю, что рассказанное отцом Кайю опирается на реальные основания,— все это спорно и является не более чем исходным материалом, рудой. А мне нужны железные факты, чтобы представить Бернадетту шарлатанкой или сумасшедшей. Пока у меня нет неоспоримых доказательств этого, я не могу написать статью.

— Наверное, ты права,— согласилась Аманда.

Лиз стала спускаться по пологим ступеням к площади Жана Мулена и припаркованным на ней машинам. Аманда шла позади нее.

— Нам нужно вернуться в Лурд до темноты,— сказала Лиз.— Когда мы туда приедем, я выясню, как добраться до Невера. У меня такое ощущение, что от Парижа до него ближе, чем от Лурда. Если мы хотим провести там завтрашний день, то выезжать нужно уже сегодня вечером. Ну так как, ты со мной?

— Почему бы и нет?

— Мы не имеем права упустить этот шанс,— проговорила Лиз.— Невер может дать нам ключ, который отопрет грот и покажет нам самый большой секрет Бернадетты Субиру.

— Если он есть, этот секрет,— заметила Аманда.

— Ты что, шутишь? — округлила глаза Лиз.

* * *

В жизни Микеля Уртадо не часто случались моменты, когда он испытывал столь сильную растерянность, как в тот вечер, когда он с трудом дотащился до гостиницы «Галлия и Лондон».

Трижды за этот день он потерпел неудачу в своих попытках установить взрыватель и заложить динамит возле грота. Медленно возвращаясь в гостиницу, Уртадо пытался проанализировать свои действия и понять причины провала.

В первой половине дня, неся в руке непрозрачный полиэтиленовый пакет с динамитом, он предпринял первую вылазку. Лавируя между бесчисленными пешеходами по улице Бернадетты Субиру, он дошел до угла, пересек улицу и влился в поток паломников, который тек по направлению к пандусу и далее спускался к святилищу. Однако, пройдя сотню метров, Уртадо остановился и застыл как вкопанный. Через головы идущих мимо людей он разглядел стоящих у начала пандуса жандармов и несколько бело-красных полицейских машин с синими мигалками на крышах. Полицейские просеивали паломников как сквозь сито, внимательно осматривали каждого человека, а некоторых останавливали и начинали о чем-то расспрашивать. Уртадо не знал, чем вызвано их присутствие, но они находились на том самом месте, где он видел их прошлой ночью. Хотя возможность того, что они остановят Уртадо и проверят содержимое его сумки, была ничтожно мала, рисковать Микель не мог, поэтому он развернулся и поплелся обратно в гостиницу.

Оказавшись в своем номере, Микель достал из чемодана колоду карт и принялся раскладывать бесконечный пасьянс «солитер», а когда этот карточный онанизм ему надоел, он взял томик Кафки в бумажном переплете, завалился на кровать и читал до тех пор, пока его не сморил сон.

Его разбудили звуки пения, раздававшиеся с улицы. Мимо гостиницы шла вечерняя процессия. Уртадо кинул взгляд на часы, стоящие на тумбочке. Пять тридцать. Оставалось только надеяться, что полицейские уже убрались с пандуса, закончив то, ради чего они туда приперлись.

Уртадо ополоснул лицо, вымыл руки, взял пакет с динамитом и во второй раз за этот день направился к бульвару Грота. Однако, дойдя до пандуса, он стал свидетелем той же самой сцены, которую наблюдал четыре часа назад: сбившиеся в толпу паломники громко возмущались из-за досадной задержки, а полицейские в форме тщательно фильтровали и осматривали каждого входящего на территорию святилища. И снова Уртадо не рискнул предпринять попытку пройти мимо стражей порядка.

Вернувшись в гостиницу в очередной раз, Уртадо почувствовал приступ голода и, оставив пакет в номере, спустился на лифте в обеденный зал, чтобы перекусить. Подойдя к столику на восьмерых, где за ним было зарезервировано постоянное место, Уртадо увидел, что его новая знакомая соседка, Наталия Ринальди, уже здесь и стул рядом с ней свободен. Он сел, поздоровался с Наталией и другими обедающими — все они были французами,— извинился за опоздание и сделал заказ.

Все сидящие за столом, включая Наталию, горячо обсуждали наиболее яркие случаи чудесных исцелений, произошедшие за последние десять лет. Уртадо эта тема не интересовала, поэтому он, не принимая участия в общей беседе, молча жевал и размышлял над тем, как проникнуть в святилище и при этом не попасться в лапы жандармов.

Уртадо осмелился заговорить с Наталией только после того, как остальные закончили ужинать и ушли, чтобы принять участие в вечерней процессии. Он предложил девушке проводить ее в номер, и она с благодарностью согласилась. Когда они поднимались в кабине лифта на второй этаж, Наталия спросила Уртадо, чем он сегодня занимался, и он наплел ей с три короба о том, как он якобы ходил по магазинам в поисках подарка для матери, живущей в Сан-Себастьяне.

Затем они вышли из лифта, и Уртадо, в свою очередь, осведомился у Наталии, где она провела день. «В гроте, конечно,— последовал ответ.— В гроте и в молитвах». Уртадо понял, что ему представилась удобная возможность узнать о причинах появления полицейского кордона у входа на территорию святилища, и он осторожно спросил у Наталии, не возникло ли у нее проблем, когда она шла к гроту. Девушка ответила, что никаких проблем не было, и поинтересовалась, чем вызван его вопрос. Уртадо рассказал ей о полицейском кордоне и о том, какая толкучка возникла из-за него у входа в святилище.

Когда они дошли до ее номера; Наталия вдруг вспомнила: да, действительно, в начале ужина некоторые из соседей по столу упоминали о чем-то в этом роде. Из их слов следовало, что жандармы проводили облаву на карманников и проституток.

Болтовня за столом могла быть полной чепухой, но все же это была хоть какая-то версия. Проводив Наталию, пожелав ей спокойной ночи и вернувшись в свой номер, Уртадо почувствовал себя гораздо увереннее.

Он решил предпринять еще одну попытку, которая, как ему казалось, должна была увенчаться успехом. Теперь, с наступлением темноты, полиция, наверное, уже выловила всех предполагаемых преступников, поток паломников иссяк и все встало на свои места. Однако после первых двух неудачных попыток Уртадо стал более осторожен и задумал сначала предпринять разведывательную вылазку, чтобы выяснить обстановку. Если все нормально, он вернется в гостиницу за динамитом, а там уже дело техники.

В третий раз он дошел до угла и в третий раз увидел все ту же сцену: едва плетущаяся очередь из паломников и заслон из полицейских, пропускающих людей по одному. При виде этой картины Уртадо впал в уныние, но сейчас с ним не было динамита, поэтому он мог подойти поближе и рассмотреть, что там, черт побери, происходит.

Он перешел дорогу, подошел к кафе «Ле Руаяль», сел за один из столиков, стоявших на тротуаре, и, заказав кофе, стал наблюдать за тем, что происходит у входа на территорию святилища. Через некоторое время картина начала проясняться. Полицейские останавливали только тех паломников и туристов, у которых были сумки или пакеты, проводили тщательный досмотр их поклажи и только потом пропускали их дальше. Странно, подумал Уртадо, какого черта они ищут? Ясно было одно: ему очень повезло, что он не попытался пройти внутрь с динамитом.

И вот теперь, растерянный, не зная, что предпринять, он возвращался в гостиницу. Взяв у стойки регистрации ключ от номера, он поглядел на пышнотелую дамочку-администратора, которую, кажется, звали Ивонна, и ему в голову пришла удачная мысль. Обычно служащим гостиниц известны все городские сплетни. Ивонна наверняка знает, что происходит, и он должен выяснить это у нее.

Он вернулся от лифта к стойке регистрации и, широко улыбнувшись, произнес:

— Привет, Ивонна!

— Добрый вечер, мистер Уртадо. А почему вы не присоединились к процессии?

Разговор начался очень удачно, и Уртадо не преминул воспользоваться представившейся возможностью.

— Там сейчас не протолкнуться. Возле каждого входа дежурят полицейские. Кстати, вы не знаете, в чем дело?

— Ну-у,— протянула женщина и умолкла, явно не желая отвечать.

Улыбка Микеля стала еще более обворожительной.

— Будет вам, Ивонна. Вы же все знаете!

— Все не все, но кое-что знаю.

— Так просветите бедного паломника.

— Ну хорошо, только это секрет. Если вы обещаете, что это останется между нами…

— Буду нем как могила, клянусь Пресвятой Девой.

— Не святотатствуйте, мистер Уртадо!

— Простите, Ивонна. Обещаю угостить вас на этой неделе коктейлем. А если я не сдержу свое слово, то с меня два, нет, даже три коктейля.

Женщина встала и заговорщически перегнулась через стойку. Понизив голос, она заговорила:

— Но вы ведь не нарушите свое обещание? Это действительно большой секрет. Я узнала его от своей ближайшей подруги, Мадлен, а она — от своего любовника, инспектора Фонтена, начальника жандармерии Лурда.

— И что же за секрет он ей поведал?

Ивонна перешла на шепот:

— Полиция получила сообщение о том, что на этой неделе террористы могут попытаться взорвать грот.

Сердце Уртадо учащенно забилось, и ему пришлось приложить усилие, чтобы его голос звучал ровно.

— Я не верю,— произнес он.— Вряд ли кто-то может пойти на такое, тем более на этой неделе. Вы сказали «сообщение»?

— Да, это был анонимный звонок. Никаких других подробностей инспектор не сообщил Мадлен. Но он расставил жандармов на всех подходах к гроту, и они обыскивают всех входящих. Ищут взрывчатку. Полицейские отнеслись к этому сообщению со всей серьезностью.— Женщина заговорила еще тише: — Более того, они проверяют всех иностранцев, остановившихся в городских гостиницах. Я не должна говорить об этом, но как раз сейчас полицейские проверяют и нашу гостиницу. Сюда прибыл сам инспектор, а с ним — целая толпа жандармов. Они взяли ключи и обыскивают все номеpa, даже те, постояльцы которых в данный момент отсутствуют.

Во рту у Уртадо пересохло.

— Полиция в гостинице?

— Ну да, я же говорю! Они начали с первого этажа примерно четверть часа назад.

Уртадо потряс головой.

— Не могу поверить! Полиция устроила облаву в Лурде, да еще в такую неделю, как эта!

Ивонна пожала плечами:

— Психов всегда хватает.

— Спасибо, что рассказали, Ивонна. С меня коктейль.

Уртадо повернулся, чтобы уйти, но остановился и снова обратился к женщине-администратору:

— Кстати, забыл вам сказать. Я должен на пару дней уехать из города. У моего друга день рождения, и я хочу его навестить. Но номер оставьте за мной. Да, и если полиция поинтересуется, почему двести шестой свободен, скажите им, что он занят, хорошо?

— Никаких проблем.

Уртадо пошел к лифтам, пытаясь двигаться непринужденно, но на самом деле его ноги были словно налиты свинцом. Он был раздавлен осознанием того, что произошло. Микель почти успел забыть про вчерашний звонок Хулии из Сан-Себастьяна. Она призналась, что сообщила их лидеру Августину Лопесу о том, куда и зачем поехал Микель. Он отказался подчиниться приказу Лопеса немедленно вернуться в Сан-Себастьян, а Хулия предупредила его, что в таком случае Августин сделает всё, чтобы помешать ему. И вот этот сукин сын Августин анонимно позвонил в полицию Лурда и предупредил их о возможном теракте.

Теперь Уртадо во что бы то ни было нужно добраться до своего номера на втором этаже раньше, чем туда войдет полиция. Он должен избавиться от взрывчатки. Но это очень опасно!

Он почувствовал, как от правой брови потекла струйка горячего пота.

А лифт все не приходил.

* * *

Войдя в свой номер, Уртадо захлопнул дверь и, задыхаясь, прислонился к ней спиной.

Несколько минут назад он осторожно высунул голову из открывшейся кабины лифта и осмотрел коридор второго этажа. Он решил, что если увидит там полицейских, то немедленно спустится вниз, сядет в машину и сбежит из города. Возможно, у него будет преимущество по времени, прежде чем они найдут в его номере взрывчатку с детонатором и объявят его в розыск.

Однако коридор оказался пуст. По крайней мере, сейчас ему ничего не грозило. В эти секунды, каждая из которых казалась нескончаемой, Уртадо лихорадочно соображал, что делать дальше. Он метнулся к своему номеру, отпер дверь и ввалился внутрь.

Резкими толчками выталкивая воздух из легких, он стоял, пытаясь отдышаться и привести в порядок мысли. Первым делом нужно забрать все компоненты бомбы и убраться как можно дальше отсюда. А что потом? Другая гостиница? Меблированные комнаты? Нет, он и там не будет в безопасности. Он может сесть в арендованную машину и вообще уехать из Лурда в какой-нибудь из соседних городков, в По, например. А потом — вернуться в Лурд, выяснить обстановку и чуть позже, когда полиция прекратит бесплодные поиски террористов, решив, что анонимный звонок был просто хулиганской выходкой, съездить за динамитом и довести дело до конца.

«Чтоб ты сдох, Августин Лопес! — беззвучно прокричал он.— Я сказал, что тебе не удастся остановить меня, и так тому и быть!»

Но для начала нужно оказаться как можно дальше от гостиницы. Отлепившись от двери, Уртадо взял чемодан, бросил его на кровать и открыл. Утрамбовав свои пожитки, он освободил достаточно места для динамитных шашек и, побросав их в чемодан, сунул туда же детонатор, электрические провода и прочие детали, необходимые для изготовления адской машины. Он огляделся, желая убедиться, что ничего не забыл, потом вспомнил о зубной щетке и бритве, заскочил в ванную, схватил их, запихнул в чемодан и, закрыв крышку, запер замки и крепко затянул ремни.

Больше нельзя было терять ни секунды.

Подхватив чемодан с кровати, Уртадо подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в коридор. Пусто. Время пока еще играло на его стороне. С облегчением выдохнув, он вышел в коридор, закрыл за собой дверь и быстрым шагом направился к лифту. Он надеялся на то, что кабина все еще стоит на втором этаже, но его надежды не оправдались. На кнопке вызова горел огонек. Лифт был занят. Оставалось одно — воспользоваться лестницей пожарного выхода. Однако когда он вышел на лестничную площадку, снизу послышались голоса, переговаривающиеся на французском. Свесившись через перила, Уртадо увидел этажом ниже синие мундиры жандармов. Они поднимались наверх.

Оказавшись в западне, Уртадо не запаниковал. За годы подпольной борьбы в Испании ему доводилось попадать и не в такие передряги. На раздумья времени не оставалось, теперь все его действия были подчинены инстинкту выживания.

Он кинулся обратно к своей комнате, но остановился перед соседней дверью под номером 205. Оставалось надеяться лишь на то, что его соседка не рискнула еще раз самостоятельно отправиться к гроту.

Уртадо трижды постучал в дверь, однако ответа не последовало. Он собрался постучать еще раз, но тут из-за двери донесся какой-то шорох.

В коридоре уже слышались тяжелые шаги, когда наконец прозвучал голос Наталии:

— Кто там?

Приблизив губы почти к самой двери, он прошептал:

— Наталия, это я, Микель. Микель Уртадо. Я… Мне нужна помощь. Впустите меня, пожалуйста.

Коридор заполнился французской речью, и в тот же самый момент дверь номера 205 приоткрылась. Уртадо скользнул внутрь, закрыл дверь за собой и запер ее. Затем он обернулся и увидел Наталию в почти прозрачной короткой ночной рубашке без рукавов. Сейчас на ней не было черных очков, ее невидящие глаза были устремлены в его направлении.

— Микель, это вы? — спросила она.

— Да, это я.

Он поставил чемодан на пол у стены.

— У вас был такой встревоженный голос… С вами все в порядке?

Он сделал шаг вперед и взял девушку за руку.

— Я попал в беду, Наталия. Местная полиция поднята по тревоге. Они ищут какого-то террориста и обыскивают отель, номер за номером. Только что они поднялись на наш этаж. Если жандармы найдут меня, баска, они могут решить, что я и есть тот самый подозреваемый, который им нужен, и тогда мне грозят крупные неприятности. Мне нужно где-нибудь спрятаться. У вас тут есть какой-нибудь укромный уголок?

— Микель,— беспомощно проговорила она,— я даже не знаю, как выглядит эта комната.

Лихорадочно ища спасения, Уртадо совсем забыл о том, что девушка слепа.

Он огляделся и понял, что спрятаться негде: четыре стены и неглубокий стенной шкаф для одежды.

— Может быть, в ванной? — предположил он.— В душевой кабинке?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Нет, туда они заглянут в первую очередь.— Вдруг ее лицо оживилось.— Я знаю, как поступить,— сказала она.— Делайте, что я скажу, и не спорьте. Раздевайтесь.

— Что? — ошеломленно переспросил Уртадо.

— Вы что, стесняетесь? Ах ты, господи! Я же все равно вас не вижу. Раздевайтесь поскорее, залезайте в кровать, накройтесь одеялом и притворитесь спящим. Одежду повесьте на стул.

— Я принес с собой чемодан…

— Чемодан — под кровать!

Уртадо схватил чемодан и засунул поглубже под кровать, так чтобы его не было видно от двери.

— Свет в комнате горит? — спросила Наталия.

— Да, люстра.

— Выключите.

Уртадо выключил верхний свет.

— Но горит еще ночник у кровати.

— Его оставьте. Вы уже раздеваетесь?

— Сейчас разденусь.

Он снял вельветовую куртку, расстегнул рубашку, стащил ее и повесил на стул. Затем сбросил с ног туфли, расстегнул брючный ремень и, неуклюже прыгая на одной ноге, вылез из брюк, которые отправились следом за рубашкой на спинку стула. Уртадо остался стоять в трусах и носках.

— Готово,— сообщил он,— я разделся.

— Залезайте под одеяло. Закройте глаза, будто вы спите.

Он сделал все, как велела Наталия, и увидел, что она идет к нему. Подойдя, девушка присела на край кровати.

— Я лягу рядом с вами,— сказала она.— Запомните, мы — муж и жена. Когда жандармы постучат, я сама открою им дверь. Притворитесь спящим, а остальное я беру на себя.

Она легла под одеялом рядом с ним, и Уртадо ощущал тепло, исходящее от ее молодого тела. В иной ситуации его реакция была бы типично мужской, но в данный момент было не до эротики. Уртадо был слишком напряжен, чтобы думать о чем-то другом, помимо грозящей ему опасности.

— У меня обостренный слух,— прошептала Наталия,— и сейчас я уверена, что они совсем близко. Закрывайте глаза, лежите смирно и предоставьте остальное мне. Я ведь раньше была актрисой.

Страх тугим комком застрял в горле Уртадо, почти душил его, однако Микель лежал неподвижно, изображая из себя бревно и ожидая стука в дверь.

Он раздался через пару минут — три резких удара в дверь. Мужской голос проговорил по-французски:

— Есть кто-нибудь в номере? Если да, откройте дверь. Это полиция.

Наталия села в кровати.

— Да, я здесь,— откликнулась она.— Я сплю…

— Открывайте, это жандармы. Мы опрашиваем всех постояльцев отеля. Вам не о чем волноваться.

— Уже иду,— крикнула Наталия.— Одну секунду.

Уртадо натянул одеяло до подбородка и зажмурил глаза. Он слышал, как девушка обошла кровать и прошлепала босыми ногами к двери. Затем щелкнул замок, скрипнула дверь, и на пол комнаты легла полоса света из коридора.

Приоткрыв один глаз, Уртадо увидел Наталию в просвечивающей ночной рубашке и двух полицейских, стоящих в коридоре. Тот, что был постарше, заговорил извиняющимся тоном:

— Я — инспектор Фонтен из комиссариата полиции Лурда. Приношу извинения за то, что потревожил вас столь бесцеремонным образом, мадам, но это дело чрезвычайной важности. К нам поступил сигнал о готовящемся террористическом акте, и мы восприняли его со всей серьезностью. Теперь с помощью наших коллег из По и Тарба мы осматриваем все гостиницы города.

— В городе террористы? — переспросила Наталия, и в ее голосе прозвучал искренний испуг.

— О, вам нечего бояться, мадам. Мы подняли на ноги всех наших людей. Скажите, вы одна в номере или здесь есть кто-то еще?

— Мой муж. Бедняжка, он так устал после долгого перелета, что сейчас спит без задних ног. Но если вам необходимо задать ему какие-то вопросы, вы, разумеется, можете войти и разбудить его. Или вы хотите обыскать комнату? Сколько вас? Я не вижу…

В ее голосе прозвучала щемящая беспомощность.

Уртадо услышал другой, более высокий мужской голос. Вероятно, он принадлежал второму полицейскому.

— Инспектор,— проговорил он,— по-моему, юная дама слепа.

— К сожалению, вы правы,— грустно подтвердила Наталия.— Я приехала в Лурд, надеясь получить помощь от Непорочной Девы, но, если вы считаете нужным…

— Ну что вы, мадам,— прервал ее голос инспектора.— Простите нас ради всего святого. Я уверен, что вы не тот террорист, которого мы ищем,— неуклюже пошутил он.

— И мой муж — тоже,— холодно проговорила Наталия.

— Без сомнения,— сказал инспектор.— Извините, что пришлось вас разбудить. Мы пойдем дальше, а вы отдыхайте. Спокойной ночи.

Уртадо услышал, как они двинулись дальше по коридору, и открыл глаза. Наталия заперла дверь. В полумраке Уртадо видел, как она отыскивает путь к кровати.

— Ну как? — с гордостью в голосе спросила она.

Уртадо перекатился на спину и отбросил одеяло.

— Браво! Вы были неподражаемы, Наталия! — с неподдельным восхищением ответил он и добавил: — Я никогда не видел представления лучше.

Девушка прилегла на кровать, положила голову на подушку и улыбнулась.

— Это было несложно, да и особого актерского мастерства тут не требуется. Люди всегда смущаются и чувствуют себя неловко, общаясь со слепыми.— Она помолчала, а затем снова заговорила: — А вы…

— Чувствую ли я себя неловко, общаясь с вами? Нет, ни чуточки.

— Я хотела спросить о другом. Не тот ли вы человек, которого ищут? Вы, случаем, не террорист?

— По крайней мере, не в том смысле, который они вкладывают в это слово, хотя полиция, вероятно, считает меня таковым. На самом деле…

— Вы вовсе не обязаны отчитываться передо мной.

— Я — борец за свободу своей родины, Страны Басков. — Его взгляд остановился на точеном бледном лице девушки, обрамленном волосами цвета воронова крыла.— Вы меня боитесь?

— Как я могу бояться человека, который спас меня от насильника?

— То, что я защитил вас, было совершенно естественно. Я бы никому не позволил обидеть вас.

— И точно так же я не позволю обидеть вас.

— Вы просто чудо, Наталия! — Он повернулся к ней, приподнялся и облокотился на подушку.— Я хочу еще раз поблагодарить вас.

Уртадо нагнулся, чтобы поцеловать ее в щеку, но в этот момент девушка повернула голову, и поцелуй пришелся в ее теплые нежные губы.

Уртадо отпрянул назад, отбросил свой край одеяла и сел на кровати.

— Куда вы собрались, Микель?

— Я, пожалуй, оденусь и оставлю вас. Мне нужно уходить.

— Микель…— Наталия протянула руку и ухватилась за его запястье.— Не надо! Это слишком опасно. Да и куда вы пойдете?

— Пока не знаю, но, оставаясь с вами, я подвергаю вас опасности.

— Нет,— покачала головой Наталия, еще крепче сжав его руку.— Вас могут остановить в коридоре, в вестибюле, на улице, и что тогда? Я не позволю вам так рисковать. Вы можете остаться здесь до утра, а там видно будет. Если опасность не минует, побудете здесь до того момента, когда можно будет выйти.

Уртадо колебался.

— Ну-у…

— Я прошу вас!

Он накрыл ее руку своей ладонью.

— Ну хорошо. Тогда я лягу на полу.

— Не глупите! Вы можете остаться здесь, на кровати, со мной.

Уртадо онемел от прямоты этого предложения. Ни от одной из женщин, с которыми он имел дело в Испании, он не слышал ничего подобного.

— Вы уверены в моей порядочности? — спокойно спросил он.

— А вы уверены в том, что мне нужна эта ваша порядочность? — просто ответила Наталия.

Она отбросила одеяло и села на кровати. Одним движением сняв через голову ночную рубашку, девушка швырнула ее на пол и, совершенно обнаженная, повернулась к нему. Микель смотрел на ее небольшие, но идеальные по форме груди, плоский живот, округлые бедра, курчавые волосы на лобке, и у него кружилась голова. Он сидел, утратив способность двигаться и говорить.

— В чем дело, Микель? Тебя смущает моя слепота?

— О господи, нет…

— Вот и правильно. Сейчас мне не нужно видеть, достаточно чувствовать.

Она протянула к нему руки, и Уртадо сорвал с себя трусы, встал на колени и обнял девушку. Он дрожал как в лихорадке, и Наталия почувствовала это.

— Ты весь дрожишь, Микель. Из-за чего? Из-за полиции?

— Из-за тебя,— выдохнул он, прижимаясь к ней еще крепче, чувствуя кожей ее набухшие соски и ощущая, как твердеет его естество.

Губы девушки оказались возле его уха.

— Не беспокойся насчет девственности,— прошептала она.— Я… я уже не девственница. В юности у меня было несколько случаев… Так, ничего особенного, просто детские игры. Но я никогда не занималась любовью с таким прекрасным мужчиной.

— Прекрасный — это не про меня,— сдавленным голосом проговорил Микель.

Наталия пробежалась кончиками пальцев по его лицу.

— Для меня ты прекрасен. Ничего другого мне не надо.

Микель взял руку Наталии и стал водить ею по своему телу. Ее пальцы гладили его шею, волосы на груди, потом опустились ниже.

— Ты молод, силен и прекрасен,— прошептала она прерывающимся голосом.

Теплые пальцы Наталии сомкнулись на его пенисе.

— Ты хочешь меня,— почти беззвучно выдохнула она.

— Да, я хочу тебя, родная, хочу больше всего на свете…

— Тогда люби меня,— прошептала она, откидываясь на подушку и увлекая его за собой.— Люби меня, Микель, дорогой…

Она согнула ноги в коленях и раздвинула их. Микель погладил мягкие волосы на лобке, прикоснулся к набухшему клитору, ощутил влагу, наполнившую сладкую ложбину.

Его член вошел в нее легко и плавно. Микель застонал, и Наталия негромко вскрикнула, выгнула спину, подавшись навстречу ему, и часто задышала.

Она обняла его за плечи, потом ее руки скользнули ему на спину. Он взял ее за бедра, а она подняла ноги и закинула их ему на плечи, полностью открывшись его проникновениям и сделав их еще более глубокими и чувственными. Тяжело дыша, обливаясь потом наслаждения, вздымаясь и опускаясь, они превратились в единое целое.

Уртадо знал многих женщин, он искал в интимных связях физическую стимуляцию и возможность расслабиться. Однако сейчас он чувствовал нечто совсем другое. Раньше у него был всего лишь секс, но с этой юной женщиной он впервые познал любовь.

А потом произошел взрыв — с криками, вздохами и непроизвольными судорогами. И полное расслабление. Они лежали рядом, обмениваясь поцелуями и ласковыми прикосновениями.

Внезапно Микель осознал, что за последние несколько минут Наталия не произнесла ни слова. Присмотревшись, он увидел, что она крепко спит, а по ее лицу блуждает улыбка. Он тоже улыбнулся и с нежностью накрыл ее одеялом.

Затем Микель откинулся на подушку и остался наедине с самим собой. Он не знал подобного покоя вот уже много лет. Гнев и злость, ставшие для него привычными спутниками, исчезли, и сейчас в его душе жила лишь огромная любовь к этой чудесной девушке.

Постепенно в его полусонном мозгу сформировалась мысль о том, почему и зачем он оказался в этой кровати, в этом городе. На поверхность его сознания всплыла огромная, безбрежная реальность.

Ему было очень непросто наложить реальность — даже на очень короткое время — на любовь, которая поселилась в его душе. Ему было сложно вернуть в свое сознание острую ненависть и вспомнить причины, которые привели его сюда. Но всплывшие в памяти ужасные картины из его детства и юности, прошедших в Стране Басков,— убийство отца, лица его мучителей — помогли возродить гнев и жажду мщения.

С чувством огромного сожаления он снова посмотрел на спящую рядом с ним женщину-ребенка. Она была олицетворением непоколебимой и чистой веры в чудесную сказку, которая, по ее глубокому убеждению, могла превратить ее в полноценного человека и вернуть к нормальной жизни. Он же по иронии судьбы оказался обречен на то, чтобы быть врагом этой веры, которая застила глаза его товарищам, заставляя их угодничать перед врагом, превращая их в предателей, способствующих дальнейшему порабощению его народа. Чтобы дать своим собратьям свободу, он обязан уничтожить символ этой веры, однако одновременно с этим он убьет надежду и любовь в душе Наталии.

И все же Уртадо понимал, что должен сделать это.

У него были обязательства перед другой, еще более великой любовью, и ради нее он был готов идти на любые жертвы.

«Ах, Наталия, Наталия,— подумал он.— Когда все закончится и я выйду из этой схватки победителем, постарайся понять меня!»

Но он-знал: она никогда его не поймет.

В голову ему пришла еще одна мысль: если ему придется долго прятаться, может случиться так, что он не сумеет победить. Сейчас город просто кишит полицией, и такое положение может сохраниться вплоть до окончания Великой Недели. Как он сумеет взорвать грот, если у него не будет возможности пронести взрывчатку на территорию святилища?

И тут его осенило. А ведь есть один способ добиться успеха. Если это сработает, то завтра он сделает так, что с Девой Марией будет покончено раз и навсегда.

10

СРЕДА, 17 АВГУСТА

Без десяти девять утра Мишель Демайо из пресс-бюро святилища деловито шла по площади Четок к Медицинскому бюро. За нею следовали прибывшие в город накануне вечером доктор Поль Клейнберг и его надежная помощница, сестра Эстер Левинсон.

Для Клейнберга это была первая возможность увидеть Лурд при свете дня. Несмотря на обилие церковных скульптур, присутствие инвалидов в колясках и на носилках, а также собственное предубеждение по поводу святыни, приходилось признать, что в солнечный летний день над площадкой, предназначенной для проведения торжественных церемоний, витал пасторальный дух умиротворения и безмятежности.

Доктор Клейнберг и медсестра едва успели на последний рейс авиакомпании «Эр Интер», отбывавший из Парижа, и, когда сходили с самолета в Лурде, там уже царила ночная тьма. Пресс-дама приехала встречать их на машине. Во время короткой поездки до гостиницы Клейнберг из-за крайней усталости даже не удосужился взглянуть на Лурд сквозь автомобильное стекло. Ведь накануне он примчался в аэропорт Орли прямиком из своего парижского офиса, а потом долго летел до этого городка в Пиренеях. В отеле «Астория» на бульваре Грота для них сняли две скромные комнатушки. Позвонив жене Алисе в Нейи, чтобы сообщить ей и мальчикам о своем благополучном прибытии и оставить им телефон, по которому ему можно дозвониться, доктор рухнул в постель и проспал без перерыва девять часов.

Теперь, во время пешей прогулки, Клейнберг заметил, насколько скованно держится его ассистентка. Ему было известно, что родом она из Германии и в детстве рано лишилась родителей, которые во времена нацизма попали в газовую камеру и крематорий. Потому ей было очень нелегко иметь дело с любыми проявлениями фанатизма — политического или религиозного. У самого Клейнберга таких проблем не было. Его родители переехали из Вены в Париж задолго до прихода Гитлера к власти и получили французское гражданство. Он же был рожден французом и, хотя постоянно ощущал приглушенный антисемитский фон, исходящий со стороны определенного меньшинства, не чувствовал себя во Франции чужаком. Это была его страна, его родина. Французская культура была для него открыта во всем своем богатстве, но знакомство с католическими святынями в Лурде вряд ли можно было назвать близким. Ему доводилось время от времени читать в газетах й журналах о Бернадетте, о чудесных явлениях и о гроте. Некоторый интерес вызывали и сообщения об исцелениях, связываемых с Лурдом.

Помимо подобных отрывочных сведений единственным источником данных о святом городке были три книги, имевшие то или иное отношение к доктору Алексису Каррелю[25]. Одна из них была посвящена ему, а две другие написаны им. Причем в каждой говорилось о поездке этого выдающегося врача в Лурд в 1903 году. Клейнберг приобрел и прочел каррелевские книги, после того как получил приглашение вступить в Международный медицинский комитет Лурда, который должен был собраться в Париже на заседание, чтобы изучить и удостоверить так называемое чудесное исцеление одной англичанки, миссис Эдит Мур, от саркомы.

Клейнберг ничем не мог помочь комитету, поскольку у него заранее было запланировано участие в другом медицинском форуме в Лондоне. Но стоило ему вернуться в Париж, как «лурдовцы» вновь вышли с ним на связь.

Члены Международного комитета склонялись к тому, чтобы признать за случаем миссис Мур статус чуда, но решили воздержаться от окончательного решения, пока не получат заключение от признанного специалиста по саркоме. Клейнберг считался одним из двух наиболее авторитетных медиков во Франции, занимающихся лечением злокачественных опухолей. Другой специалист, доктор Морис Дюваль, которого Клейнберг хорошо знал и уважал, был слишком занят экспериментальными исследованиями, чтобы участвовать в экспертизе. Таким образом, Клейнберг оставался единственным консультантом, от которого зависел окончательный вердикт. Ему крайне не хотелось иметь какое-то отношение к делам религиозного характера. Однако, узнав, что в Лурде однажды побывал с целью расследования сам доктор Алексис Каррель, Клейнберг посмотрел на поступившее ему предложение иными глазами. Еще будучи студентом Медицинской школы Кошена при Парижском университете, он преклонялся перед доктором Каррелем, его трудами и биографией. Выдающийся ученый вроде бы воздерживался от категоричных суждений по поводу Лурда и провел там некоторое время. Перечитав Карреля, Клейнберг убедился, что воспоминания студенческой молодости его не подводят. Великий Каррель отнесся к феномену Лурда со всей серьезностью.

Так Поль Клейнберг принял предложение Медицинского комитета и отправился в Лурд, чтобы расследовать случай сверхъестественного исцеления женщины по имени Эдит Мур.

— Вот мы и на месте,— услышал он голос мадемуазель Демайо.

Куда они попали? Клейнберг остановился и огляделся, чтобы лучше сориентироваться. Они стояли на тротуаре, перейдя на другую сторону площади Четок. А прямо перед ними находились двойные двери здания, сложенного из крупных, грубо отесанных каменных блоков. Над входом висела табличка, где белыми буквами на синем фоне было выведено: «МЕДИЦИНСКОЕ БЮРО / СЕКРЕТАРИАТ».

— Пройдемте внутрь,— пригласила их представительница пресс-отдела.— Я представлю вас руководителю Медицинского бюро доктору Берье, и вы останетесь тут с ним побеседовать.

Клейнберг и Эстер послушно пошли за мадемуазель Демайо и попали в просторную приемную с двумя дверями по правой стороне. Пресс-дама махнула рукой в сторону второй двери:

— Позвольте, я доложу о вашем прибытии секретарю доктора Берье.

Она скрылась за дверью, и гости получили возможность немного освоиться в незнакомой обстановке. Стены приемной напоминали экспозицию музея медицины. Бросив беглый взгляд на расставленные и развешанные экспонаты, Эстер села на краешек дивана и, поджав губы, потупила взгляд. Клейнберг проявил к «выставке» больше интереса. Он начал расхаживать по приемной, изучая диковинные вещи.

Ближайший крупный экспонат представлял собой деревянный ящик со стеклянной крышкой, на которой сверху значилось: «Де Руддер». Внутри ящика находились два отлитых из меди слепка кости мужской ноги. Одна копия демонстрировала серьезный перелом большой берцовой кости. Другая показывала ту же ногу после полного выздоровления. Клейнберг внимательно прочел пояснение. Пьер де Руддер, житель бельгийского городка Яббеке, в 1867 году в результате падения с дерева получил перелом нижней части берцовой кости левой ноги. Разрыв между обломками на месте перелома составил три сантиметра, а потому нога никак не срасталась. Целых восемь лет де Руддер хромал. Однако после посещения копии Лурдского грота в Бельгии он необъяснимым образом исцелился. Сломанная кость полностью срослась. После кончины де Руддера, двадцать три года спустя, три врача произвели вскрытие и установили, что трехсантиметровый разрыв действительно закрылся. «Сломанные концы кости хорошо прилегли друг к другу,— гласило пояснение.— Кость сохраняет явные следы перелома, но совершенно не укорочена». Случай де Руддера был объявлен восьмым официальным чудесным исцелением в 1908 году.

Клейнберг наморщил нос и увидел собственную гримасу в стеклянной крышке ящика. Это была совершенно непроизвольная реакция. Он отметил про себя, что на его лице отразилось скорее удивление, чем сомнение.

Провожатая что-то задерживалась за дверью, а потому Клейнберг продолжил экскурсию. На трех стенах висели фотографии и печатные тексты в рамочках, повествующие о большинстве официально признанных случаев чудесного исцеления инвалидов, ищущих помощи у святого места. Самый ранний такой случай был датирован 1858 годом. А иллюстрацией последнего по времени случая служила застекленная фотография Сержа Перрена, который страдал «хроническим параличом половины тела, осложненным поражениями глаз в связи с недостаточностью мозгового кровообращения». В 1970 году, в возрасте сорока одного года, он сверхъестественным образом полностью выздоровел, и в 1978 году его исцеление официально было признано чудесным. Клейнберг знал, что с тех пор был отмечен целый ряд других подобных исцелений, но у Медицинского бюро, по всей видимости, просто не хватало времени вывесить на стену все свидетельства.

Услышав свое имя, Клейнберг развернулся на месте. К нему приближалась пресс-дама.

— Доктор Клейнберг, похоже, доктор Берье чуть-чуть запаздывает. У него сейчас другая встреча. Я позвонила ему, и он обещал быть минут через десять — пятнадцать. Просит у вас прощения.

— Ничего страшного,— ответил Клейнберг.

— Может быть, вам удобнее подождать в его личном кабинете? А мадам Левинсон я провожу в смотровую и рентгеновский кабинет. Там и встретитесь после вашей беседы. Извините, но сейчас я должна покинуть вас.

— Благодарю вас, мадемуазель Демайо.

Она проводила его в кабинет доктора Берье и тут же вышла. Оставшись один, Клейнберг поставил свой саквояж с медицинскими принадлежностями и снова попытался внутренне собраться. Кабинет доктора Берье удивлял крохотными размерами и спартанской обстановкой. Это было помещение площадью примерно в шесть квадратных метров, со столом и стулом в центре. Там же стояли еще два стула для посетителей и набитый книгами шкаф. Все аккуратненько, никакого беспорядка. Заметив зеркало, Клейнберг посмотрелся в него, чтобы убедиться, что выглядит перед встречей достаточно презентабельно. Он недовольно нахмурился, разглядывая редеющие волосы каштанового цвета и небольшой нос крючком. Соседство с впалыми щеками делало нос еще более крючковатым. Мешки под глазами были заработаны честным трудом, так что с этим все было в порядке. А острый подбородок и в сорок один год оставался острым — второго не было. Доктор поправил узел на вязаном галстуке, расправил узкие плечи и пришел к выводу, что лучше, чем сейчас, выглядеть ему все равно не удастся.

Сев на стул в ожидании припозднившегося хозяина кабинета, он отчего-то почувствовал беспокойство, которого у него не было на улице. Причиной этого стали экспонаты в приемной. Именно они вывели его из равновесия. Все эти чудеса, столь ненаучные и чуждые его натуре… Невольно возникал вопрос, как справляются с этим такие личности, как доктор Алексис Каррель.

Доктор Каррель навлек на себя суровую критику ученого сообщества, поскольку удостоил внимания какой-то религиозный центр, претендующий на чудотворные качества, а также признался в том, что он, возможно, сам стал свидетелем чуда. Коллеги Карреля по научному сообществу, которые некогда уважали его как видного представителя медицинского факультета Лионского университета, ополчились на него за то, что он поставил свой авторитет на службу Лурду, посетив этот городок, и всерьез отнесся к имевшим там место необъяснимым исцелениям. В общем, собратья по науке заклеймили Карреля как «легковерного святошу».

Защищая свой интерес к так называемым чудесам, доктор Каррель оправдывался перед прессой: «Эти экстраординарные явления представляют огромный интерес с точки зрения как биологии, так и религии. Таким образом, любую кампанию против чудес в Лурде я расцениваю как необоснованную и направленную против прогресса в одном из важнейших аспектов медицинской науки».

Перечитывая сведения обо всех этих противоречиях много лет спустя, Клейнберг начал понимать, что Каррель не мог составить однозначного мнения об исцелениях в Лурде, а потому вызвал у священнослужителей не меньший гнев, чем у научного сообщества. К примеру, Каррель был недоволен работой Медицинского бюро: «На столе при осмотрах лежат четки, а не медицинские инструменты». В той же мере ему не нравился один из предшественников доктора Берье — доктор Буассари, который публиковал бестселлеры, где описывал собственные расследования исцелений. «Он написал эти работы так, будто является священником, а не врачом,— сетовал Каррель,— и занимается не столько научными наблюдениями, сколько благочестивыми рассуждениями. Строгий анализ и точные выводы оказались для него излишним трудом».

Но неожиданное, если не сказать чудесное, излечение французской девочки Мари Байи вынудило его забыть о большинстве скептических оговорок. Каррель попытался отстоять увиденное перед научными кругами: «Во избежание шока как у верующих, так и неверующих не станем обсуждать вопрос веры. Ограничимся лишь признанием того, что не имеет особого значения, страдала ли Бернадетта истерией, сочинила ли миф или просто сошла с ума… Единственное, что действительно стоит сделать, так это взглянуть на факты. Они поддаются научному исследованию и существуют в области, выходящей далеко за пределы метафизической интерпретации… Естественно, наука должна непрерывно оставаться начеку в отношении шарлатанства и легковерия. Но долг науки заключается и в том, чтобы не отрицать факты лишь потому, что они кажутся сверхъестественными, или потому, что им невозможно дать научное объяснение».

Эти слова принадлежали человеку, который стал поистине гигантом в Рокфеллеровском институте медицинских исследований, получил в 1912 году Нобелевскую премию за сшивание кровеносных сосудов и экспериментировал в 1935 году с искусственным сердцем, сконструированным Чарлзом Линдбергом[26].

Сидя в тиши кабинета доктора Берье, Клейнберг закрыл глаза. «Не отрицать факты лишь потому, что они кажутся сверхъестественными». Что ж, неплохо сказал доктор Каррель. Клейнбергу сразу полегчало. Его стали меньше волновать чудеса, выставленные напоказ в приемной, а также собственное присутствие в месте, которое облюбовала для себя Дева Мария и где ему предстояло удостоверить факт чудесного исцеления Эдит Мур.

Клейнберг увидел, как поворачивается дверная ручка, и тут же вскочил со стула. В кабинет с озабоченным видом ввалился пожилой мужчина с квадратной фигурой.

— Доктор Клейнберг? — осведомился мужчина, одновременно стискивая ему руку.— Я доктор Берье, рад видеть вас у себя. Прошу прощения за опоздание, но бюрократические штучки иногда отнимают больше времени, чем медицина.

— Не стоит извинений,— как можно дружелюбнее произнес доктор Клейнберг.— Мне доставляет истинное удовольствие побывать здесь у вас.

— Вы садитесь, садитесь, пожалуйста,— предложил доктор Берье.

Он подошел к своему столу и принялся стоя изучать оставленные записки.

Клейнберг снова сел и подождал, пока глава Медицинского бюро прочитает свои бумажки, отодвинет их на край стола и опустится на крутящийся стульчик.

— Рад, что вы все-таки выбрались к нам,— проговорил доктор Берье,— при вашей-то занятости.

— Да и для меня это удовольствие, как я уже говорил.

— Вы в Лурде впервые?

— Боюсь, что да.

— Что ж, сегодняшний осмотр госпожи Мур не должен занять слишком много времени, так что у вас будет возможность посмотреть здешние места. Вы вообще что-нибудь знаете о Лурде?

— Очень немного, на обывательском уровне,— заскромничал Клейнберг.— Прочитал несколько статей. Ну и конечно, отчет Международного комитета по истории болезни миссис Мур. Читал также мемуары доктора Алексиса Карреля, который описал свой визит сюда.

— А-а, бедный Каррель,— выдавил доктор Берье с принужденной улыбкой.— Уехав отсюда, он до конца своей жизни колебался между верой и неверием относительно того, что увидел здесь.

— Не столь уж удивительно для деятеля науки.

— А вот для меня сочетать религию и науку никогда не было проблемой, — заявил Берье. — И у Пастера с этим проблем не было. И у Эйнштейна. Кстати,— он аккуратно сложил руки на письменном столе,— поскольку у нас есть время до прихода госпожи Мур, я чуть-чуть злоупотреблю вашим терпением и расскажу, как мы тут работаем. В медицинском, то есть научном плане. Чтобы вы свободнее себя чувствовали.

— С удовольствием послушаю.

— Сначала основные сведения о процессе, в котором вы принимаете участие,— о процессе удостоверения фактов исцеления,— начал доктор Берье.— Вы знакомы с этим процессом?

— Лишь в общих чертах,— ответил Клейнберг.— Было бы интересно расширить познания.

— Вот и прекрасно. Тогда — коротко о том, почему мы пригласили вас ознакомиться с Эдит Мур и ее внезапным исцелением.

— Чудесным исцелением,— дружелюбно улыбнулся Клейнберг краешком рта.

Глазки доктора Берье, почти утонувшие в пухлых щеках, впились в гостя. Тон его превратился из дружеского в наставительный:

— Моя работа здесь заключается не в том, чтобы квалифицировать исцеления в Лурде как чудесные. Будучи врачом, я могу расценить такой случай просто как необычный. Это уж церкви решать, имеет ли тут место божественное вмешательство, знак от Господа, так сказать. Наши врачи только свидетельствуют, что тому или иному выздоровлению нет научного объяснения. А наши священнослужители подтверждают, что объяснением может служить акт Всевышнего. Таковы основные правила деятельности нашего Медицинского бюро.

— Понимаю.

— Между прочим, церковь куда скупее на признание чудес, чем врачи. Со времен Бернадетты до наших дней лишь менее семидесяти случаев исцеления были названы церковью воистину чудесными. Наши врачи с большей легкостью объявляют исцеления необычными даже после тщательного обследования. К настоящему времени зарегистрировано примерно пять тысяч случаев выздоровления, которые подпадают под эту категорию. Загадочных исцелений примерно в шестьдесят раз больше, чем чудес. Понимаете? Почему все эти случаи не были признаны чудом, я сказать не берусь. У священства свои стандарты. С тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года в Лурд приезжают многие миллионы людей. Но большинство из них — это паломники, ищущие душевного успокоения, или туристы, стремящиеся удовлетворить свое любопытство. Настоящих инвалидов явное меньшинство. Существует статистика: на каждые пятьсот приезжающих пациентов приходится одно исцеление. А чудеса случаются еще реже: одно на тридцать тысяч больных, которые лично являются сюда.

Слушая его, Клейнберг осознал, что голос доктора Берье постепенно стал монотонным, потерял эмоциональную окраску. Как видно, эта лекция читалась далеко не в первый раз.

— Перейдем к критериям исцеления,— продолжил лектор.— Заболевание должно быть серьезным, неизбежным, неизлечимым. Оно также должно быть органическим, а не функциональным. Органическое заболевание подразумевает поражение на органическом уровне, в то время как функциональное…

Доктор Клейнберг, которого эта манера начала понемногу раздражать, решил, что пора прервать лекцию. С ним разговаривали не как с коллегой-медиком, а как с человеком с улицы.

— Я знаком с вашими критериями, доктор,— подал он голос.

Преграда, выросшая на пути словесного потока, вызвала у доктора Берье некоторое замешательство. Он даже начал слегка заикаться:

— Ах, да-да, конечно… Ну как же… В общем… У госпожи Мур саркома бедра — это, естественно, органическое заболевание. А излечение — полное. Предыдущий такой случай был отмечен у нас в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. У меня нет сомнений — и вы, как специалист в этой области, определенно со мной согласитесь,— что в будущем, по мере развития медицины, такой вид саркомы будет чаще поддаваться излечению.

Клейнберг кивнул:

— На этом пути уже есть немалые успехи. Доктор Дюваль в Париже провел успешные эксперименты по купированию и излечению саркомы у животных.

— Вот-вот, доктор Клейнберг. Когда-то медицина была бессильна против туберкулеза. Но сегодня есть надежные средства его лечения. Вот вам пример серьезного заболевания, в борьбе с которым людям уже в меньшей степени приходится уповать на чудесные свойства нашей пещеры. И все же наука сегодня находится на таком уровне, что многие больные по-прежнему ищут спасения в гроте, в молитве, в воде. Эдит Мур, страдавшая от саркомы бедра, была одной из таких больных.— Берье на секунду умолк.— Вы знаете, как она излечилась после принятия целебной ванны в свой второй приезд сюда? Исцеление было мгновенным и подтверждено шестнадцатью врачами как в Лондоне, так и Париже.

— Знаю.

— Позвольте, я опишу вам весь процесс. Рассмотрение дела начинается здесь, в Медицинском бюро. Правда, поначалу никакого бюро не было. Был только доктор Дозу, которому помогал сортировать утверждения об исцелениях профессор Верже из Монпелье. Отобрано было двенадцать случаев. Семь из них каноническая комиссия под председательством епископа Лоранса объявила в тысяча восемьсот шестьдесят втором году случаями исцеления, которые можно приписать божественным силам. Слово «чудо» при описании подобных случаев было тогда не в ходу. После, когда в Лурд начало приезжать все больше народу, а от больных поступать все больше сообщений об исцелениях, стало очевидно,

что с этим надо что-то делать. Поселившийся здесь доктор Сен-Маклу создал центр приема с привлечением приезжих врачей, чтобы вместе с ними исследовать свидетельства исцелений. Случилось это в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году, центр назвали Управлением медицинских освидетельствований. Со временем Управление освидетельствований разрослось, превратившись в нынешнее Медицинское бюро. Вскоре после тысяча девятьсот сорок седьмого года был создан Международный медицинский комитет, куда вас и пригласили в нынешнем году.

— Значит, последнее слово остается за Международным медицинским комитетом?

— С медицинской точки зрения, да. Процесс идет следующим образом: наше Медицинское бюро в Лурде подтверждает факт излечения и передает досье в Международный медицинский комитет. В него входят примерно тридцать членов. Это медики из десяти разных стран, причем все назначены епископом Тарбским и Лурдским. Раз в году они собираются на однодневную встречу, как это произошло недавно. На последней встрече было представлено досье Эдит Мур. Входящие в комитет врачи провели исчерпывающую дискуссию, завершившуюся голосованием. Приняли решение «за», для которого, как правило, требуется большинство в две трети голосов. Затем досье вернули епископу Тарбскому и Лурдскому. А поскольку госпожа Мур принадлежит к приходу в Лондоне, документы были переправлены архиепископу Лондонскому. Тот, в свою очередь, назначил каноническую комиссию, чтобы вынести суждение, можно ли отнести исцеление госпожи Мур к чудесным. Как вы знаете, такой вывод был подтвержден на всех уровнях…

— Да, знаю.

— … но официального заявления на этот счет не было, поскольку на заседании Международного комитета не присутствовал специалист по саркоме. Хотели пригласить вас, но вы были в отъезде. Приглашали и доктора Дюваля, однако он был занят своими экспериментами. Таким образом, Международный комитет вынес положительный вердикт условно, с тем предположением, что это решение подтвердите вы. Чтобы не созывать заседание повторно, было решено, что вы приедете в Лурд и лично осмотрите госпожу Мур. После этого можно будет сделать официальное объявление.

— Ну так вот я, перед вами. Готов взяться за дело, засучив рукава.

Доктор Берье взглянул на белые часы на своем столе.

— Я назначил Эдит Мур встречу с вами. Она должна быть здесь, в смотровой, примерно через полчаса.— Он поднялся со стула.— Знаю, вы уже изучили отчет о ее случае, но это всего лишь обобщение, а потому не исключаю, что вам захочется ознакомиться с диагнозом, поставленным в отдельности каждым из врачей, участвовавших в обследовании.

— Это в самом деле было бы интересно,— поднялся следом за ним Клейнберг.

Доктор Берье подошел к шкафу и вынул оттуда несколько желтых бумажных папок.

— Я отведу вас в смотровую и оставлю вам все это. У вас будет достаточно времени, чтобы пролистать заключения до прибытия пациентки.

Клейнберг вышел из кабинета и последовал за доктором Берье в смотровую. В этом помещении, лишенном всяких излишеств, в промежутке между кожаной кушеткой для осмотров и застекленным деревянным шкафчиком с медицинскими инструментами, стоящим у стены, примостилась на стуле Эстер Левинсон, которая от нечего делать просматривала какой-то французский журнал. При их появлении она вскочила на ноги, и Клейнберг представил свою медсестру руководителю Медицинского бюро.

Лишь после этого доктор Берье передал Клейнбергу пачку папок со словами:

— Вот, читайте на здоровье. Дайте мне знать, как только придете к определенному выводу.

— Непременно.

Взявшись за дверную ручку, Берье как будто заколебался и обернулся. Он пристально посмотрел на папки в руке Клейнберга, а потом перевел взгляд на него самого и неловко закашлялся.

— Надеюсь, вы понимаете важность этого дела, доктор. Отец Рулан, который представляет здесь, в Лурде, епископа и сам Ватикан, считает, что объявление о чудесном исцелении госпожи Мур было бы очень ценным в это волнующее Время Новоявления. Подтверждение свершившегося чуда стало бы великолепным подарком к возвращению Пресвятой Девы. Таким образом,— снова запнулся он, — э-э-э… я верю, что вы подойдете к этим отчетам, которые сейчас держите в руке, достаточно открыто, без предвзятости и составите суждение, основываясь исключительно на их научной ценности.

Брови Клейнберга удивленно поползли вверх.

— А на чем же еще, по-вашему, я могу основываться? И тут Берье, не моргнув глазом, выдал:

— Как бы это сказать… Мы имеем дело с явлением, которое моя церковь рассматривает как чудесное исцеление. А я знаю, причем знаю наверняка, что люди ваших убеждений не очень-то верят в чудеса. Тем не менее я уверен, что против фактов вы не пойдете.

С этими словами он вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь.

Доктор Клейнберг с потемневшим от гнева лицом злобно уставился на захлопнувшуюся дверь.

— «Люди ваших убеждений»,— передразнил он собеседника.— Вы слышали, Эстер?

Обернувшись, Клейнберг заметил, что ее лицо залила краска негодования.

— Слышала,— сказала она.— Возможно, вам стоило сказать ему, что один человек ваших убеждений тоже приложил руку к нескольким чудесам. И звали его Моисей.

— Бог с ним. Кого волнует мнение узколобой деревенщины вроде Берье? Давайте-ка лучше просмотрим эти отчеты, выясним, что тут произошло с нашей госпожой Мур, и выберемся отсюда как можно скорее.

Несколько минут спустя, немного остыв, Клейнберг попытался отчасти извинить Берье, памятуя о том, что сам доктор Алексис Каррель, хотя и не был оголтелым расистом, с симпатией относился к бредням о замечательных качествах арийских народов и идеям расового превосходства.

* * *

Минуло полтора часа, а доктор Клейнберг по-прежнему сидел в смотровой, заново изучая медицинские записи о состоянии миссис Мур до и после исцеления, в то время как в соседнем кабинете сама миссис Мур завершала новую серию обследований и рентгеновских снимков.

Клейнберг забыл обо всем на свете, погрузившись в изучение диагностических заключений об остеосаркоме, поразившей у миссис Мур левую подвздошную кость. Все тщательнейшим образом было отражено на бесчисленных микрофотографиях, рентгеновских снимках, в анализах крови и биопсиях. Вот она, жестокая саркома,— и вдруг ее нет. Полное исчезновение инфильтрата костного мозга и восстановление элементов костной ткани.

Это было просто поразительно. За все годы практики Клейнберг еще не видел подобного случая самоизлечения.

Это было подлинным чудом — даже для человека его убеждений.

Он отложил материалы в сторону, искренне порадовавшись за добропорядочную и скучную английскую леди. Что ж, дело, можно сказать, в шляпе. Осталось только провести заключительный осмотр и последнее рентгеновское обследование. Тогда можно будет считать миссию выполненной. Он сможет подтвердить доктору Берье и священнику, которого зовут отец Рулан, что Бог действительно на их стороне и они вправе со всей помпой объявить об этом чуде на весь мир. Не стоит сомневаться, что подобная реклама вкупе с предполагаемым возвращением Девы Марии поможет им в следующем году привлечь в Лурд не пять миллионов верующих, а по меньшей мере шесть-семь.

Дверь открылась, и Клейнберг встал из-за стола. В комнату вошла миссис Мур, застегивая на ходу ремень на поясе юбки.

— Ну вот, все позади, и вы наверняка этому рады,— произнес он, не зная, что еще можно сказать человеку, которому повезло испытать чудесное исцеление.

— И в самом деле, приятно, что все уже в прошлом,— счастливо вздохнула она. На ее невыразительном лице играл румянец, и видно было, что ее душу обуревают эмоции.— Мисс Левинсон просила сказать вам, что рентгеновские снимки будут готовы минут через пять — десять.

— Прекрасно. Я взгляну на них, доложу о результатах доктору Берье и подготовлю заключительный отчет. Вам не придется долго ждать. Уверен, что Медицинское бюро свяжется с вами скорейшим образом. Благодарю вас за ваше терпение, миссис Мур. Больше мы не причиним вам неудобств.

Она сняла с вешалки свой летний пиджак.

— Это я вам благодарна, поверьте. Спасибо вам за все. До свидания, доктор Клейнберг.

Эстер Левинсон принесла свежие рентгеновские снимки, включила свет на смотровом настенном экране и прикрепила к нему все четыре снимка. Клейнберг поднялся с места и наметанным взглядом впился в негативы, в то время как Эстер встала за его спиной в ожидании слов одобрения.

— Мм, вот этот,— ткнул Клейнберг пальцем в третий снимок,— получился неважно. Нечеткий, размытый какой-то. Наверное, пошевелилась в этот момент.

— Она была неподвижна, как статуя,— возразила Эстер.— Ведь она стала профессионалом в этом деле. Ей, наверное, уже миллион раз приходилось проходить рентгеновское обследование. Госпожа Мур находилась в правильной позиции и за все время ни разу не шевельнулась.

— Ну, не знаю,— пробормотал Клейнберг.— Знаете что, уберите-ка все снимки, кроме вот этого, плохого. А рядом с ним повесьте два из более ранних, на которых есть эта часть подвздошной кости после излечения. Вы найдете их в папках с датами.

Пока сестра рылась в папках, Клейнберг продолжал изучать новые снимки. Подошла Эстер и, сняв три негатива, заменила их аналогичными, но сделанными ранее.

Закончив, она отошла в сторону, и Клейнберг уткнулся носом в освещенную рентгеновскую пленку. Изучая снимки, он не проронил ни слова, лишь несколько раз поцокал языком.

Наконец доктор выпрямился и произнес:

— Я уверен, что все в порядке. И все же хотелось бы получше разглядеть картину именно под этим углом. Возможно, я излишне педантичен, но, когда имеешь дело с так называемым чудом, появляется желание поближе ознакомиться с чудесными результатами.

— Мы можем снять ее еще раз, если вам так хочется.

Клейнберг кивнул:

— Именно этого мне хочется, Эстер. Чтобы больше ни к чему нельзя было придраться. Сделаем хороший снимок и тогда с легкой душой провозгласим нашу пациентку чудо-женщиной. Значит, так: отправляйтесь к секретарше доктора Берье. Она знает, где разыскать пациентку. Пусть позвонит миссис Мур и назначит ей еще одно рентгеновское обследование на два часа дня. Хорошо?

— Уже бегу,— ответила Эстер.

— Встретимся в приемной через несколько минут. Прогуляемся по городу, обещаю угостить вас обедом. А потом вернемся, завершим дела с миссис Мур и улетим в Париж. Как вам мой план?

— Замечательный,— улыбнулась Эстер, что было для нее большой редкостью.

* * *

Микель Уртадо вздрогнул и проснулся. Что-то словно пробежало по его щеке и коснулось губ, пробудив от глубокого сна. Он открыл глаза и увидел Наталию, которая, стоя на коленях, дарила ему уже третий поцелуй.

Микель потянулся, чтобы привлечь ее к себе, но она быстро отстранилась, будто заранее предчувствовала это его движение. Наталия передвинулась к краю постели и начала ощупывать прикроватную тумбочку в поисках своих темных очков. Найдя и надев их, она легко соскочила с кровати.

— Ну как, Микель, проснулся? — спросила она.

— Полностью и окончательно.

— Хотела убедиться, что ты не спишь, потому что мне надо сказать тебе одну вещь. Я тебя люблю.

Он сидел на кровати и смотрел на нее. Это было захватывающее зрелище: полностью нагая девушка от макушки до колен — нижняя часть ее ног скрывалась за кроватью. Крепкая, точеная фигура, казалось, излучала свет. И в довершение ко всему — солнцезащитные очки.

— А я люблю тебя,— мягко проговорил Микель.

Наталия на ощупь нашла свежий лифчик и трусики, висевшие на спинке стула.

— Ты самый чудесный любовник на свете,— сообщила она.

— Откуда тебе знать? — ворчливо поинтересовался он.

— Просто знаю,— ответила она.— Знаю, как мне хорошо с тобой. И знаю, что счастлива.

Ее подрагивающие груди с коричневыми сосками, пупок на плоском животе, темный треугольник волос между пышными бедрами — все это начало возбуждать его.

— Наталия, иди ко мне.

— Сама хочу, милый, но не могу, пока не могу. Позже, но не сейчас. Сначала — главное…

— Что может быть главнее нас?

— Микель, мне нужно принять ванну, одеться и идти к пещере на молитву. Который час?

Он взял с тумбочки свои часы.

— Пол-одиннадцатого утра. С минутами.

— Мне нужно поторапливаться. Роза водит меня в пещеру каждый день в одиннадцать пятнадцать.

— Роза?

— Да, друг нашей семьи в Риме. Она приезжает в Лурд каждое лето, чтобы поработать здесь волонтером. Она заботится обо мне.

Уртадо тут же припомнил, о чем думал, прежде чем его сморил сон.

В самом деле, сначала — главное. У него тоже была своя первоочередная задача, и он вполне представлял себе, как ее можно выполнить.

— Я сам отведу тебя в пещеру,— предложил он.— Давай пойдем вместе.

— Я бы рада, но, Микель, а как же полиция? Может, тебе все-таки лучше держаться от нее подальше, а то и вообще уехать из города?

— Полиция,— хмыкнул Микель.— Они заблуждаются. Я должен рассказать тебе, что происходит на самом деле.

Он не мог сказать ей правду — что находится здесь с целью разрушить то, что так много для нее значит. Тем не менее он рассудил, что для свершения ее надежд не обязательно нужен этот грот. У нее была вера, и этого достаточно. И ей не обязательно знать о его роли в грядущих событиях. Таким образом, он был готов сочинить для нее какую-нибудь историю позанятнее — о том, как его приняли за совершенно другого человека, как враг пустил ищеек по неверному следу, словом, что-нибудь эдакое.

— Позволь все объяснить…

— Ты не должен ничего объяснять,— отрезала она.— Я уже говорила тебе. Мне ничего не надо. Я верю тебе. Ты действительно хочешь отвести меня в пещеру? Думаешь, это безопасно?

— Ну конечно же! Вчера я не хотел, чтобы меня допрашивали в моей комнате. Но сейчас мне ничего не грозит.

Он и сам поверил в это. Он надеялся, что Лопес, хотя и способный на любые фокусы, все же не дал лурдской полиции его описание. Не вызывало сомнений, что Лопес хотел запугать его, но не желал, чтобы его в самом деле поймали.

— Тогда пойдем. Можем оставить Розе записку на двери.

— Давай я напишу.

— Хорошо, пиши: «Дорогая Роза. Я пошла в грот с другом. Сможешь найти меня там. Наталия». А теперь мне нужно в ванную и одеваться.

Она пошла, и он проводил ее взглядом.

«Сначала — главное»,— напомнил он себе.

— Наталия, может, помочь тебе с чем-то еще? У тебя тут на столе сумка из самолета, ручной багаж. Какие-то пластиковые бутылки, свеча. Взять их с собой в грот?

Она остановилась у двери в ванную:

— Да, я собиралась положить все это в сумку. Хочу зажечь свечу, а бутылки наполнить водой — для моей родни.

У него сердце екнуло от радости.

— Тогда я все это упакую.

— Правда?

— В один момент. Итак, написать записку Розе и собрать сумку. Все?

— И еще любить меня,— жизнерадостно засмеялась она и закрылась в ванной.

Им овладело искушение побежать следом за ней, подхватить ее на руки, отнести обратно в постель и любить так, как ему еще не доводилось любить никого другого. Однако он сдержался.

Услышав, как в ванной зашумела вода, он вылез из постели. Нацарапал записку женщине по имени Роза. Опустился на колени, вытащил из-под кровати свой чемодан и открыл его. Бережно вынул динамитные шашки, детонатор, таймер, провод и перенес все это на стол. Все шло по плану, вернее, в соответствии с его надеждами. Он поместил упакованную взрывчатку в сумку Наталии, прикрыл сложенным полиэтиленовым мешком из магазина, а сверху уложил большую свечу и пластиковые бутылки и застегнул молнию.

Микель курил, ожидая, когда она выйдет в лифчике и трусиках. Он перехватил ее на пути к шкафу, сжал в объятиях и осыпал жаркими поцелуями.

— Ах, Микель, я так хочу тебя,— прошептала она, но отстранилась.— Позже. Потом. Мне нужно одеться.

— Хорошо, позже,— согласился он.— Мне тоже надо собраться.

Уртадо нашел в чемодане свои туалетные принадлежности и отправился в ванную. Он почистил зубы, побрился, быстро принял душ, вытерся, причесался и оделся.

— Ты готов, Микель? — услышал он ее голос.

— Один момент!

Через несколько секунд он вышел и увидел, что она шарит руками по столу.

Он подхватил набитую сумку, прежде чем Наталия успела до нее дотянуться.

— Твоя сумка у меня,— сообщил он.— А записку Розе я написал.

Свободной рукой он сжал ее ладонь.

— Ну что ж, в путь. К гроту.

Десять минут спустя они были у пандуса, ведущего на территорию святилища. К этому времени Уртадо уже составил четкий план.

Наверху пандуса, как и раньше, стоял полицейский кордон. Полиция останавливала лишь тех паломников и туристов, которые что-то несли с собой. Она осматривала каждую сумку, каждый пакет, прежде чем пропустить людей дальше.

Переведя Наталию через улицу, Уртадо сообщил ей:

— Здесь мы встанем в очередь на полицейскую проверку.

— Думаешь, все обойдется? — обеспокоенно прошептала она.

— Без проблем,— ответил он.

Ему очень хотелось надеяться на это.

Очередь двигалась черепашьими темпами. Они постепенно приближались к двум полицейским. Наступало время для решительного шага в соответствии с разработанным планом.

Он снова сжал руку Наталии:

— Querida[27], не возражаешь, если я отлучусь на пару секунд? Забыл, знаешь ли, сигареты. Здесь, конечно, курить не принято. Но мне как-то спокойнее, когда пачка сигарет под рукой. Вот сумка, подержи ее чуть-чуть. А я сбегаю в кафе — через улицу и обратно. Догоню тебя позже.— Он сунул ей сумку.— Тут до полиции всего десять шагов осталось.

— Ладно,— согласилась она, беря сумку за ручки.

Он быстро отошел и встал в хвост очереди, причем так, чтобы хорошо видеть, как протекает досмотр вещей. У него не было уверенности, что он сможет как-то помочь Наталии, если у нее что-то вдруг не заладится. Но ему почему-то казалось, что все должно получиться. Полиция хоть и власть, но и ей не чуждо ничто человеческое, в том числе сочувствие к увечным.

Микель вытянул шею, чтобы не упускать Наталию из виду. И он прекрасно видел, как она стоит со своей сумкой перед двумя полицейскими. Видел, как она водит рукой перед собой, пытаясь понять, дошла ли уже до пункта контроля. Видел, как эти двое полицейских осмотрели ее, устремив взгляд сначала на сумку, а затем на лицо. Один показал на собственные глаза, явно давая понять сослуживцу, что девушка слепая. Другой полицейский понимающе кивнул и легонько подтолкнул Наталию в плечо, позволив ей идти дальше без проверки.

Уртадо с облегчением выдохнул. Жить снова стало веселее.

Несколько минут спустя он уже сам стоял перед двумя полицейскими, и обе руки его были пусты. Полицейские внимательно посмотрели на него, и один небрежно махнул рукой, пропуская. Камешек в ботинке немилосердно тер ступню, но Уртадо был благодарен ему за это. Заметно прихрамывая, он пошел дальше по пандусу, в самом конце которого догнал Наталию.

— А вот и я,— объявил он, взяв у нее сумку.— Все в порядке?

— Спасибо за помощь, — сказала она. — Никогда бы не подумала, что сумка будет такой тяжелой.

— Виноват,— веселым тоном извинился он.— Под твои вещи я пихнул фотоаппарат и огромный бинокль. Хотел сделать несколько снимков и получше осмотреть святые места издали. Когда-нибудь и ты, Наталия, сможешь полюбоваться здешними святынями через бинокль.

— Если моя молитва дойдет до Пречистой Девы,— неуверенно произнесла она.— Но ты в любом случае расскажешь мне о том, что увидишь.

— Непременно расскажу,— пообещал он.

Теперь, когда взрывчатка была незаметно пронесена, им овладела эйфория. Цель была уже близка, и в успехе не приходилось сомневаться. Ведя Наталию к пещере, он увидел, что это место просто кишит молящимися. Кое-где можно было видеть и полицию. Взойти на холм над пещерой и незаметно заложить там взрывчатку — дело несложное. В этом Уртадо не сомневался. А вот установить взрывное устройство позади статуи Девы Марии и присоединить к нему детонатор, да еще среди бела дня, абсолютно невозможно. Придется прийти сюда еще раз под покровом темноты, примерно в полночь. Тогда и паломники улягутся спать, и полицейская охрана сдаст дежурство.

Впереди, с одного из последних рядов лавок, во множестве стоящих перед гротом, поднялась и ушла пожилая женщина. Он быстро подвел Наталию к лавке и усадил на освободившееся место.

— Ну вот, сиди тут и молись,— наказал он.— Асумку я заберу с собой. Позабочусь о том, чтобы свечу твою обязательно зажгли, и наберу воды в бутылки.

— Господи, Микель, до чего же ты мил.

— Я всегда такой, со всеми своими любовницами,— пошутил он и наклонился, чтобы поцеловать ее в улыбающиеся губы.— Скоро вернусь.

Неспешно и уверенно Микель прокладывал путь сквозь толпу у края пещеры. Окружающие были к нему совершенно равнодушны — их внимание было приковано к гроту. Задача казалась легкой до неприличия: отойти потихоньку в сторону, под сень деревьев на горном склоне, неторопливо отправиться вверх, будто любуясь травкой и цветочками, а потом окончательно скрыться в роще.

Подниматься пришлось недолго — пещера вскоре исчезла из виду. Уртадо поискал ямку за большим дубом, которую приметил раньше, и нашел ее, засыпанную сухими листьями, обломками ветвей и прочим растительным мусором. Поставив сумку Наталии на землю, он опустился на колени и принялся разгребать углубление обеими руками. Закончив работу, остался доволен: ямка была достаточно глубока, чтобы вместить и надежно скрыть все целиком.

Уртадо вынул из сумки бутылки и свечу Наталии, а затем начал быстро доставать собственные свертки с динамитными шашками, детонатором, часами и проводом. Не забыл про клейкую ленту и полиэтиленовый мешок. Обеспокоенно огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не следит ли кто за ним и нет ли случайно поблизости других любителей побродить по склонам холма. Нет, вокруг никого не было. Он оставался в одиночестве, и это не могло не радовать. Микель снова принялся за работу. Он опустил свертки в яму и прикрыл их сверху сложенным мешком. Торопливо сгреб с боков листья, ветки, засохшую траву. Теперь все было скрыто — и мешок, и лежащая под ним взрывчатка.

Поднявшись на ноги, Микель оценил сделанное. Сухая листва, служившая маскировкой, выглядела нетронутой, словно ее расположила так сама природа. Он аккуратно положил обратно в сумку бутылки и свечу, принадлежащие Наталии, а затем свободной рукой тщательно отряхнул куртку и брюки, чтобы на них не осталось даже крохотного сухого листочка. Осторожно ступая, Микель начал спуск, по пути примечая каждую веху, которая поможет ему найти обратный путь позже, глубокой ночью.

Он спустился со склона в уверенности, что его никто не видел. А если и увидел, то вряд ли обратил внимание на чудаковатого любителя природы и пеших прогулок. Уже перед тем, как слиться с толпой, Микель вспомнил о сумке, которую держал в руке. Ведь он обещал Наталии заняться ее свечой и бутылками. Пришлось пойти по направлению к кранам, возле которых рядами стояли свечи с трепещущими огоньками. Микель благоговейно зажег свечу и поставил ее рядом с другими. Затем с той же похвальной исполнительностью приблизился к веренице кранов, у которых стояли паломники, набиравшие воду во всевозможные емкости. Наконец наступила и его очередь. Он открутил крышки с пластиковых бутылок Наталии, среди которых были выполненные в виде фигурок Девы Марии, и одну за другой наполнил все водой, якобы обладающей целебными свойствами. Прилежно закрутил бутылки крышками и поставил в сумку.

Оставалось только вернуться к Наталии и отвести ее обратно в гостиницу на обед.

Протискиваясь между людей, толпившихся в пещере, он думал о Наталии, о том, насколько к ней привязался. Он думал о ее природной живости, великолепном теле и страсти. Внезапно ему нестерпимо захотелось утащить ее в гостиницу, пообедать вместе с ней, если она, конечно, голодна, а потом вернуться к ней в комнату и предаться любви. Предвкушая эту радость, он думал и о другом. О том, насколько для него это серьезно, о том, есть ли для нее место в его будущем. Была ли она той самой женщиной его мечты, с которой он согласился бы не расставаться до конца жизни? Возможно ли отдать все свои годы женщине-инвалиду, обреченной остаться таковой навсегда? У него не было ответов на эти вопросы. Он даже, не знал, согласится ли она посвятить свою жизнь какому-то баскскому революционеру, которого не видит, и к тому же не самому удачливому писателю. Ладно, успокоил себя Микель, все как-нибудь утрясется само собой.

Он ожидал найти Наталию на скамейке, где оставил ее ранее, в молчаливой молитве или медитации под защитой темных очков. Но увидел, как она оживленно беседует с женщиной более солидного возраста, в которой было что-то знакомое. Эта женщина, довольно высокая, с черными волосами, безжалостно стянутыми на затылке в пучок, сидела рядом с Наталией.

Несколько озадаченный, Микель приблизился к парочке. В это время говорила женщина постарше, а Наталия внимательно слушала. Дождавшись, когда женщина умолкнет, он сделал шаг вперед и тронул девушку за плечо.

— Наталия,— проговорил он,— это я, Микель. Все твои бутылки наполнил…

Наталия мгновенно обернулась и запрокинула голову. Ее лицо озарилось улыбкой. Девушка нащупала его руку.

— Микель, познакомься с дорогим для меня человеком. Дама, с которой я разговариваю,— Роза Зеннаро, друг нашей семьи из Рима и моя помощница здесь, в Лурде.

— Очень рада,— произнесла Роза.— Наталия мне все о вас рассказала.

— Ну, не совсем все,— пробормотала Наталия, покраснев от смущения.

— Включая то, что вы настойчиво стремитесь занять мое место, став ее поводырем,— закончила Роза.

— Вряд ли это мне под силу,— поднял руки Уртадо.— Вы были так увлечены беседой, что мне было даже боязно прерывать ваш разговор.

— Можно подумать, что мы беседовали о чем-то важном,— усмехнулась Роза.— Я просто рассказывала Наталии о статуе Девы Марии в нише рядом с пещерой.— Она махнула рукой.— Вон там, прямо перед вами. Ее невозможно не заметить.

Уртадо посмотрел в указанном направлении. Ему было немного неловко, поскольку он не мог признаться, что хорошо знает эту статую, подбирался К ней ближе, чем любая из его собеседниц, и у него есть план ее уничтожения.

— Да,— промямлил он,— довольно красивая.

— А вот Бернадетта так не думала, — снова повернулась к нему Наталия и потянула Розу за руку.— Роза, расскажи Микелю о статуе. Ему будет интересно.

Роза без возражений начала терпеливо и подробно рассказывать историю во второй раз:

— Раньше в нише рядом с гротом стояла гипсовая статуя Девы, воздвигнутая местными жителями. Заменить ее задумали две сестры из Лиона, обе большие поклонницы этого грота. Они считали, что необходимо установить более крупную и точную статую Богородицы — в том виде, в каком она появилась перед Бернадеттой. Для создания статуи они наняли известного скульптора Жозефа Фабиша из Лионской академии искусств. Фабиш ездил в Лурд, чтобы расспросить Бернадетту, как именно выглядела Пресвятая Дева, когда пришла, чтобы объявить: «Я есмь Непорочное зачатие». Описывая то, что видела и изобразила сама Бернадетта, Фабиш позже свидетельствовал: «Бернадетта поднялась и застыла в позе, которая была проникнута величайшей простотой и безыскусностью. Она сложила ладони и подняла глаза к небу. Я никогда не видел ничего более прекрасного… Ни Мино да Фьезоле, ни Перуджино, ни Рафаэль никогда не создавали ничего столь трогательного, но в то же время глубокого, как болезненно хрупкий образ этой девочки». Отчасти основываясь на рассказе Бернадетты, но в то же время позволяя себе определенную свободу художественного самовыражения, Фабиш изваял большую статую из каррарского мрамора. Когда отец Пейрамаль получил статую в Лурде и показал ее Бернадетте, та вскричала: «Нет, не то!»

Наталия отреагировала с явным одобрением:

— Вот видите, Бернадетта никогда не притворялась!

— Бернадетта не побоялась высказать критику,— продолжила Роза. — Статуя показалась ей слишком высокой, слишком тяжеловесной и в то же время вычурной. По ее словам, заставив Богородицу поднять к небу глаза, но не лицо, скульптор словно наградил изваяние зобом. Как бы то ни было, статую с пышными церемониями установили в нише четвертого апреля тысяча восемьсот шестьдесят третьего года. Бернадетте присутствовать на этом событии не разрешили, якобы для того, чтобы оградить ее от приставаний любопытствующих. Но мне сдается, ее решили держать подальше, поскольку она со свойственным ей прямодушием могла нелестно отозваться о статуе.

— Забавно,— заметил Уртадо, вновь испытав угрызения совести.— Может, пообедаем все вместе? Не хотите ли присоединиться к нам, госпожа Зеннаро?

— Спасибо, не откажусь,— ответила Роза.

— Микель, пожалуйста, иди вперед. А мне хотелось бы поговорить с Розой наедине, обсудить кое-что личное. Мы пойдем следом.

— Хорошо,— согласился Уртадо и зашагал первым.

Но не успел он отойти достаточно далеко, как до него донесся сзади драматический шепот. Наталия и Роза перешептывались по-английски.

Наталия шептала:

— Скажи, Роза, ведь правда он прекрасен? Я бы все на свете отдала, лишь бы увидеть его. Расскажи мне хоть в двух словах, как он выглядит.

И Роза ответила:

— Он страшен как смертный грех, словно сошел с картины Гойи. Глаза навыкате, нос приплюснутый, зубы кривые. И здоровенный, как горилла.

— Вот и врешь,— рассмеялась Наталия.— Ведь шутишь надо мной? Шутишь?

— Ясное дело, шучу, милая. Красавчик, о каком только мечтать можно. На художника похож…

— Он писатель,— тут же вставила Наталия.

— Нетрудно в это поверить. Рост у него под метр восемьдесят. Худощавый, но жилистый. Лицо смелое, глаза темные, чувственные. Нос прямой, довольно длинный, губы полные, челюсть волевая, волосы темно-каштановые, коротко подстрижены. В целом очень энергичен. Производит впечатление человека, который знает, чего хочет, и своего добьется.

Прислушиваясь к их разговору, Уртадо беззвучно прошептал: «Слава богу!» — и ступил на пандус.

* * *

Для Жизель Дюпре это утро выдалось спокойным. Первая туристическая группа, которую ей предстояло сопровождать, ожидалась лишь после полудня. Подольше повалявшись в постели, Жизель оделась и вышла на улицу, собираясь заняться разными мелочами.

На улице Бернадетты Субиру она остановилась у ближайшей лавки и приобрела кое-какую косметику — подводку для век, губную помаду, увлажняющий крем,— чтобы подкрепить свою решимость вновь начать краситься. Потом дошла по бульвару Грота до магазинчика кожгалантереи. Там лежал давно приглянувшийся ей красный кошелек, и она наконец решилась купить его. В последний момент, перед тем как приступить к закупкам провизии, Жизель вспомнила о фотопленке, которую отщелкала позавчера в гроте для группы паломников из Нанта, пообещав отпечатать снимки в течение двух суток. Пришлось несколько отклониться от маршрута, чтобы зайти в фотомастерскую. Забрав там цветные фотографии, она напомнила себе: не забыть занести после обеда снимки в гостиницу, где остановилась группа. Заталкивая пачку фотографий в сумочку, Жизель отправилась по продуктовым лавкам. Она пообещала себе до конца недели питаться только в квартире Доминик, сэкономив таким образом на ресторанных счетах за обеды и ужины.

На обед Жизель разогрела себе томатный суп, приготовила салат из рубленых крутых яиц и намазала джемом круассан. Сидя в крохотной столовой прохладной квартиры, она взялась просматривать номера газеты «Фигаро», накопившиеся за несколько дней. Ей хотелось поспеть за новостями, но новости быстрее успевали безнадежно устареть. Едва начав их читать, Жизель вспомнила о пачке фотографий, и ей тут же понадобилось посмотреть, достаточно ли хорошо они получились. Такое желание было вполне обоснованным, поскольку к лучшим фотографам мира она себя не относила. Жизель достала пакет из сумочки, вынула из него фотографии и разложила их на столе, а затем снова принялась за яичный салат.

Снимки группы, на которых люди преимущественно застыли в неестественных, статичных позах, тем не менее вышли не так уж плохо. По крайней мере, все до одного оказались в фокусе. Просматривая фотографии по очереди, Жизель насчитала девять групповых снимков. Кроме них, к ее удивлению, в пачке оказались еще три снимка совершенно незнакомого человека. Возле грота на солнце стоял какой-то немолодой мужчина. Фотографии были сделаны в очень быстрой последовательности. На первой этот господин просто стоял под лучами солнца. Одежда облепляла его тело — видимо, он принимал лечебную ванну. При этом перед его рубашкой маячило какое-то размытое пятно, напоминающее перья небольшой птички. На втором снимке мужчина наклонялся, чтобы поднять что-то напоминающее птичку с распростертыми крыльями. А на третьем — прикреплял эту птичку, нет, не птичку, а фальшивые усы к верхней губе. На этой фотографии он перестал быть незнакомцем. Жизель узнала его.

Это был Сэмюэл Толли — ее клиент, профессор из Нью-Йорка.

Тут же вспомнилось, как все было. Фотографируя группу, она заметила Толли, стоявшего особняком неподалеку от кучки людей. Жизель в шутку навела на него объектив и сделала в автоматическом режиме три кадра быстрой очередью. То ли она решила позабавиться, то ли сделать приятное человеку, сфотографировав его на память у грота, четко видневшегося за его спиной. А может быть, ею двигал другой мотив — подспудное желание вытянуть у него чаевые. До курсов переводчиков в Париже было ох как далеко. А чаевые тем временем копились, причем каждый франк был на счету.

Как бы то ни было, фотографии Толли получились на редкость странными.

Жизель перестала есть и еще раз внимательно изучила их по отдельности. Поначалу их последовательность казалась бессмысленной, но потом до нее дошло: странной деталью были усы, летающие усы Толли. Они были фальшивыми. Жизель восстановила в памяти эту сцену во всех подробностях. Он вылез из ванны, и у него отвалились усы, потому что намокли. Человек остановился, чтобы поднять их и приклеить обратно.

Забавно.

Но в то же время и подозрительно. Густые усы Толли казались ей настоящими. Однако снимки уверенно доказывали, что это фальшивка, маскировка.

С чего бы это никому не известному профессору с другого конца света маскироваться в таком месте, где он и без того является иностранцем, до которого никому нет дела?

Разве что ему необходимо остаться неузнанным, потому что не такой уж он неизвестный. По всей вероятности, мы имеем дело с приезжим, которого могут узнать, но который предпочел бы находиться в Лурде инкогнито.

Интрига нарастала со скоростью одна миля в минуту, как говаривала сама Жизель, употребляя полюбившееся ей выражение, вывезенное из Америки. Ее любопытство обострилось до предела.

Какого черта этот профессор боится быть узнанным в Лурде? Опасается столкнуться со старой французской подружкой, которая может находиться здесь же? Или пытается улизнуть от местного кредитора, которому задолжал за прежние развлечения, оказавшиеся не по карману? Или…

Не исключено, что этот человек никакой не Сэмюэл Толли. Может быть, имя его точно такая же подделка, как и усы. Что, если он какое-то другое, более значительное лицо, которому вовсе не надо, чтобы его засекли в Лурде?

Какая-то важная шишка?

Жизель отбросила вторую и третью фотографии, сосредоточив все внимание на первой, где Толли получился безусым. Пожилой мужчина со своим собственным лицом — реальным, неприкрытым. Жизель поднесла фото к самому носу и прищурила глаза. Это лицо имело явно славянские черты. В мире насчитываются тысячи важных лиц, а ей были известны лишь немногие, в основном из мира шоу-бизнеса и политики, да еще кое-какие из тех, что мелькают в ежедневных газетах. И все же в этой фотографии человека, который называл себя Толли и носил накладные усы, было что-то знакомое.

Где-то она его раньше видела.

Да, явно славянская внешность. Плюс характерная верхняя губа, которую теперь можно было рассмотреть во всех подробностях. Бородавка на этой губе. Славянская внешность вовсе не удивительна у американца русского происхождения, который преподает русский язык в Колумбийском университете. И все-таки вполне возможно, что он не тот, за кого себя выдает…

Жизель заморгала. А если он русский, настоящий русский?

И тут ее словно громом ударило. Она узнала его!

Она точно видела этого мужчину или его двойника. В том числе в газетах! Жизель постаралась восстановить в памяти недавнее прошлое, месяцы, проведенные в ООН. Да, именно там встретилось ей это лицо с бородавкой. Ее любовник Шарль Сарра повел ее как-то на прием в ООН, и она увидела там этого великого человека, испытав восторг и благоговение от близости к нему. А не далее как позавчера она видела его фото на первой полосе «Фигаро».

Жизель начала быстро перебирать кипу непрочитанных газетных номеров. Ага, позавчерашний выпуск, первая страница. Вот он, перед ней! Один из трех кандидатов, которых прочат в преемники больному председателю правительства Советского Союза. То же самое лицо, что и на цветной фотографии, сделанной у грота.

Сергей Тиханов, министр иностранных дел Союза Советских Социалистических Республик.

Нет, это невероятно, просто невероятно! Но тем не менее очень похоже на правду. Должна же она верить собственным глазам.

Жизель быстро положила обе фотографии рядом: одну из парижской газеты и другую, сделанную накануне ею самой рядом с гротом. Еще раз сравнила оба снимка.

Сомнений быть не могло: на снимках запечатлен один и тот же человек. Сэмюэл Толли с фальшивыми усами — это не кто иной, как знаменитый и могущественный Сергей Тиханов.

Господи Иисусе, подумать только!

Ее аналитический разум лихорадочно перебирал возможные объяснения. Напрашивался один логический вывод.

Тот, кто должен взять на себя руководство Советским Союзом, болен. Представляясь в качестве американца Толли, он сам признавался, что болеет. Перед ним открывалась высшая должность в России. Но его подтачивала болезнь, и врачи, должно быть, не слишком обнадеживали его. А потому он искал исцеления любым путем. Между тем в последние недели газетные заголовки только и кричали о Лурде. Отчаявшись, министр решился на поездку в Лурд. Однако, будучи одним из руководителей крупнейшей атеистической державы в мире, он не мог допустить огласки столь идеалистического и эксцентричного поступка со своей стороны, как попытка выпросить исцеление у Девы Марии в наиболее уважаемой католической святыне. Таким образом, ему пришлось приехать сюда, изменив имя и внешность.

Жизель откинулась на спинку стула, потрясенная масштабами своего открытия.

А вдруг это и в самом деле так?

Открытие тянуло на крупную премию, но должно было соответствовать истине. Его необходимо было проверить и подтвердить. Здесь недопустима ошибка. Единственным свидетельством было очень четкое фото Толли-Тиханова, снятое возле пещеры. Этот человек поразительно напоминал главу советского МИД, которого ей довелось мельком видеть на приеме в ООН. Но память могла подвести ее, поскольку память не в состоянии удержать все детали. Была еще, конечно, фотография в газете — четкая, но не в достаточной мере, воспроизведенная по дешевой полиграфической технологии.

Какие еще нужны доказательства?

Прежде всего фотография лучшего качества, более четкая, чем в газете. Необходим качественный отпечаток, который она могла бы смело сопоставить с безусловно четким снимком, сделанным ею у грота.

И еще одно. Надо получить неопровержимое свидетельство того, что имя Толли — выдуманное, что оно на деле не принадлежит ему и является такой же маскировкой, как и накладные усы. Если удастся доказать, что Толли на самом деле никакой не Толли, и раздобыть более достоверную фотографию Тиханова, которая подтвердила бы, что у грота находился именно он, то сомнений больше не останется. И она сможет разоблачить того, кто всеми силами хотел бы избежать разоблачения. Это был бы действительно крупный улов, крупнейший за всю ее молодую жизнь.

Но сначала — улики.

Жизель стала обдумывать следующий шаг, вернее, два шага, которые ей предстоит предпринять. Ей хватило нескольких секунд, чтобы понять, что именно нужно сделать.

Первое — более надежная фотография министра Тиханова. Как только у нее будет это свидетельство, можно переходить ко второму этапу. А первый этап — получение более качественного снимка — невозможен без помощи со стороны. По всей видимости, со стороны какого-нибудь фотоагентства или отдела фотохроники какой-то газеты. С этим возникали проблемы. Никакого фотоагентства в Лурде не было и в помине, а местная газета была слишком мала и провинциальна, чтобы иметь в своем досье раздел с портретами советского министра иностранных дел. Такую папку может вести только газета в каком-нибудь крупном городе вроде Марселя, Лиона или Парижа. Вот если бы удалось связаться с одной из таких газет… И ее тут же осенило, как это можно организовать.

С этим ей поможет закадычная подруга — Мишель Демайо, начальница пресс-бюро святилища.

Жизель посмотрела на часы. Времени сбегать в пресс-отдел и поболтать с Мишель уже не оставалось. Тогда бы она точно не успела в город к началу тура. Но кто сказал, что нужна личная встреча с подругой? Достаточно поговорить по телефону. Решительно отодвинув в сторону тарелку с недоеденным салатом, Жизель побежала в гостиную и отыскала красно-белый телефонный справочник, озаглавленный «Верхние Пиренеи». Эта книга содержала телефонные номера Лурда и Тарба. Найдя там телефон пресс-бюро святилища, девушка подсела к аппарату и набрала номер.

Ей ответил незнакомый женский голос.

— Мишель Демайо на месте? — осведомилась Жизель.

— Выходит в эту секунду за дверь. У нее обед начинается. Постараюсь ее перехватить.

— Будьте так добры! Скажите ей, что звонит Жизель Дюпре.

Жизель в напряжении прижимала трубку к уху. У нее отлегло от сердца, когда она услышала знакомый голос.

— Привет, Мишель! Это Жизель. Не хочу отрывать тебя от обеда, но мне действительно нужно от тебя одно одолжение.

— Всегда пожалуйста. А какое?

— Мне нужны снимки министра иностранных дел Советского Союза. Ну, знаешь, Сергея Тиханова. Как можно скорее.

— Зачем они тебе?

— Потому что… Потому что когда я была в ООН — помнишь? — я там с ним как-то встретилась. И один маленький журнальчик просит меня написать о нем заметку. Но у них нет его фотографии, а без фотографии они у меня заметку не возьмут. Вот я и подумала, не приезжает ли к тебе в Лурд сегодня-завтра кто-нибудь из прессы. Кто-то, кого ты могла бы попросить прихватить с собой несколько фоток Тиханова. Тебе никто на ум не приходит?

— Видишь ли, сюда уже почти все съехались — ждут Новоявления. Но кто-то еще может приехать. Погоди, дай проверю.

Мишель молчала полминуты, а потом снова взяла трубку.

— Проверила. Может, тебе и повезет. Приезжает тут один вечером из Парижа — фотокор «Пари матч». Будет делать целый разворот о том, что здесь происходит. Собирается рыскать тут, чтобы сфотографировать того, кто узрит Деву Марию, если, конечно, кто-нибудь сподобится. Я могу позвонить ему в «Пари матч», вдруг еще застану. Значит, тебе нужна фотография Сергея Тиханова?

— Да, четкий глянцевый портрет из их досье. Я заплачу. А если у них окажется пара снимков, то будет еще лучше. Можешь мне позже отзвонить? Я сейчас по этому номеру.

Она продиктовала телефонный номер Доминик.

— Ладно, Жизель, договорились. Звоню в Париж сию же секунду. Если в ближайшие пять минут у меня не получится, дам тебе знать. А если он сможет привезти тебе снимки, то перезванивать не буду. В таком случае просто знай: получишь их сегодня вечером. Заберешь их в пресс-бюро примерно в восемь вечера. Ну как?

— Супер! Мишель, ты лапочка. Спасибо тебе миллион раз!

Она положила трубку, а в голове все звенело: «Миллион, миллион…» Бог знает, сколько это действительно стоит, если окажется правдой.

Жизель сидела у телефона, изо всех сил надеясь, что он не зазвонит. Прождала пять минут, шесть, семь, десять. Звонка не было.

Это означало, что ее подруга дозвонилась до «Пари матч». И сегодня вечером фотографии Тиханова будут у нее в руках.

Итак, первый этап идет полным ходом.

Затем этап номер два: выяснить, действительно ли Толли — это Сэмюэл Толли, профессор отделения лингвистики Колумбийского университета. Жизель отлично представляла себе, как достигнет этой цели. Ее старый американский дружок Рой Цимборг был выпускником Колумбийского университета. Она бросила взгляд на часы, стоящие на каминной полке. Звонить в Нью-Йорк уже некогда. Надо бежать на работу. К тому же совершенно негуманно будить Цимборга в столь ранний час по нью-йоркскому времени. Лучше звякнуть ему позже, может быть, в полночь, когда в Нью-Йорке будет шесть вечера, а в ее распоряжение поступит фото из архива «Пари матч». Она к тому моменту уже успеет удостовериться, тот ли самый это человек, которого она поймала в свой любительский кадр у грота.

Жизель сидела очень тихо, с мечтательной улыбкой на лице.

Воистину, в Лурде свершалось чудо. Чудо, которое касалось только ее.

К вечеру она сумеет обеспечить себе билет и пропуск в Организацию Объединенных Наций. Она не думала об этом как о шантаже. Ей просто повезло. И повезло вполне заслуженно.

11

…17 АВГУСТА

Они вышли с парковки на Лурдской улице в Невере, где оставили свой арендованный «пежо», и двинулись в гору, к женскому монастырю Святого Жильдара, туда, где окончила свой земной путь Бернадетта.

Ранним утром Лиз Финч и Аманда Спенсер вылетели рейсом «Эр Интер» из Лурда в Париж, взяли напрокат машину и выехали в Невер. Дорога заняла три часа.

Шагая под палящим полуденным солнцем, Аманда заговорила с сомнением в голосе:

— Думаешь, из этого что-нибудь получится? Может, мы гоняемся за призраком?

Лиз пожала плечами:

— В таком деле ничего наперед не известно. В моей работе нельзя пренебрегать никаким шансом. Роешь землю и мечтаешь, что вот-вот блеснет золото. Надеюсь, нам не придется здесь столкнуться с какой-нибудь сволочной личностью вроде отца Кайю. А вот найти кое-что стоящее мы можем.

Они добрели до монастырской стены высотой около двух с половиной метров. Ворота в монастырь были распахнуты. В них стояла крохотная монашка средних лет в серой накидке и короткой юбке, явно поджидавшая гостей. Брови у нее были широкие и гладкие, цвет лица — нежно-персиковый. Темные глаза светились умом, а улыбка подкупала мягкостью.

— Мисс Лиз Финч? Мисс Аманда Спенсер? Наверное, вы и есть те самые американки, которых мы ждем?

— Угадали,— ответила Лиз.

— А я сестра Франческа…

— Которая говорит на отличном английском,— добавила Лиз.

— Хотелось бы надеяться,— усмехнулась монахиня,— коль скоро отец у меня американец, а мать француженка. Что ж, добро пожаловать в монастырь Святого Жильдара.— Она выдержала секундную паузу.— Насколько я понимаю, вы, мисс Финч, пишете статью о святой Бернадетте, а мисс Спенсер вам помогает. Рады и мы помочь, чем можем. Вы только скажите, о чем хотели бы узнать. Вам, конечно, уже известно, что монастырь Святого Жильдара стал для святой Бернадетты последним земным пристанищем. Может быть, сначала я проведу вас по монастырю?

— Было бы замечательно,— согласилась Лиз.— Мы с мисс Спенсер хотим увидеть все, что имеет отношение к Бернадетте. А после нам хотелось бы порасспросить вас немного о том о сем.

— Надеюсь, что смогу ответить на ваши вопросы,— сказала сестра Франческа.— Но начнем с небольшой экскурсии.

Монахиня повела их вдоль длинного ряда бледно-лиловых цветов и через некоторое время замедлила шаг.

— La Grotte de Lourdes[28], — объявила сестра Франческа.

К удивлению Аманды, они оказались у копии грота в Лурде. Копия была меньше оригинала, но и совсем уж миниатюрной ее никто бы не назвал. Здешняя пещера была вырыта в склоне, который уходил вверх.

— Для богослужений на открытом воздухе,— пояснила монашка.

Только теперь до Аманды дошло, что за их спиной выстроились ряды скамеек, с которых как раз в этот момент поднималась толпа паломников и направлялась к боковому выходу.

— Это немецкое паломничество из Кельна и Дортмунда,— пустилась в разъяснения благочестивая сестра.— Всего около четырехсот странников. Они только что завершили службу и пойдут сейчас через бульвар Виктора Гюго в «Приют пилигрима» — наше общежитие для приезжих. Паломники здесь переночуют, а потом уже отправятся в сам Лурд.

Аманда снова внимательно присмотрелась к копии грота. Чуть выше и правее ее в нише стояла статуя Девы Марии в голубом и белом цвете.

— Табличка под статуей,— продолжила сестра Франческа,— гласит, что этот небольшой камень является подлинным обломком скалы из грота Массабьель в Лурде. Теперь позвольте показать вам нашу монастырскую церковь и саму святую Бернадетту.

Проследовав через площадку, она сделала Аманде и Лиз знак идти за ней в боковую церковную дверь, рядом с которой возвышалась большая статуя Богородицы из мрамора.

Внутри монастырской церкви, идя по центральному проходу между рядами скамей, сестра Франческа понизила голос:

— Эта церковь была построена в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году. Дважды перестраивалась, в последний раз в тысяча девятьсот семьдесят втором году. Белый алтарь сделан из бетона.

Церковное убранство выглядело современно. У Аманды возникло чувство, будто она здесь уже бывала. Ей довелось посетить по меньшей мере сотню церквей в Европе, и все они были на одно лицо. Высоко над алтарем — сводчатый потолок и окна с разноцветными стеклами. Позади алтаря — распятие: бронзовый Иисус на кресте из светлого дерева. Справа и слева — ряды скамей из дуба и древесины грецкого ореха. На скамьях— немногочисленные верующие, погруженные в молчаливую молитву или раздумья.

Лиз и Аманда подошли к двум ступенькам, ведущим к алтарю, и остановились вместе со своим экскурсоводом. Голос сестры Франчески стал еще тише:

— После явлений Девы Бернадетта не могла найти себе места, не знала, как ей жить дальше. Да, она ходила в школу, подрабатывала няней, чтобы помочь родителям деньгами, но при этом была объектом постоянного внимания со стороны соседей и приезжих, которые потекли в Лурд бесконечным потоком. Она не могла побыть наедине с собой, ежедневно к ней лезли с расспросами все кому не лень. К тысяча восемьсот шестьдесят третьему году ее наставники решили, что у Бернадетты есть призвание, и предложили ей вступить в какой-нибудь святой монашеский орден.

— Может быть, служители церкви попросту хотели убрать ее с глаз долой? — задала Лиз провокационный вопрос.— К тому времени она начала превращаться в живую легенду, но не всегда вела себя подобающим образом. Как я слышала, она была довольно упряма, не очень-то соблюдала дисциплину, любила устраивать розыгрыши и питала слабость к нарядам. Вот, наверное, отцы церкви и решили упрятать ее куда подальше. А женский монастырь для такого дела — самое лучшее место.

В обстановке церковного благолепия высказывание Лиз прозвучало довольно резко, и Аманда со страхом подумала о том, как отреагирует на это их провожатая. Однако реакция сестры Франчески была на удивление сдержанной.

— Кое-что из того, что вы сказали, вполне может быть правдой,— согласилась она.— Но вообще-то многие монастыри видели в ней ценное приобретение и хотели завлечь ее к себе, хотя и с некоторыми оговорками, поскольку здоровье у нее было очень слабое, а ее известность могла нарушить размеренный ход монастырской жизни. Ее наперебой зазывали к себе кармелитки и бернардинки. Но она отвергла приглашение бернардинок, потому что сочла нелепыми их головные уборы. Остановив выбор на ордене в Невере, она заметила: «Я отправляюсь в Невер, потому что они не заманивали меня». Мэр Лурда хотел, чтобы она стала портнихой, но Бернадетта заявила ему, что уж лучше станет монахиней. Четвертого июля тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, в возрасте двадцати двух лет, она навсегда покинула Лурд, в первый и последний раз в жизни села на поезд, приехала в Невер и вступила в орден. Она оставалась здесь до самой кончины, которая настигла ее шестнадцатого апреля тысяча восемьсот семьдесят девятого года в возрасте тридцати пяти лет. А к лику святых ее причислили в тысяча девятьсот тридцать третьем году.

Монашка ненадолго умолкла, улыбнулась и продолжила:

— Теперь мы можем взглянуть на саму святую Бернадетту. Она покоится в часовне у алтаря.

Послушно следуя за двумя женщинами, Аманда не знала толком, чего ожидать.

Они стояли перед часовенкой, которая, по сути, представляла собой узкий альков, почти стерильный в своей простоте. Готический свод потолка, темно-синее стекло высоких окон. Три стены часовни были сложены из серого камня, а в центре ее стоял большой стеклянный гроб, отделанный золотом. В нем лежало тело молодой женщины — то, ради чего они сюда приехали.

— Бернадетта,— прошептала монашка.

Какая-то неведомая сила притягивала Аманду к этому гробу. Подойдя к низкой ограде, обрамлявшей часовню, она почувствовала боевой настрой, будто готовилась лицом к лицу столкнуться с другой женщиной — той, которая встала между нею и Кеном, разрушая планы их совместной жизни. Однако теперь, опередив Лиз и сестру Франческу в стремлении ближе рассмотреть гроб, Аманда обнаружила, что гнев ее куда-то ушел. Ее охватило чувство благоговения перед этой молодой женщиной, которая в день своей кончины была чуть старше Аманды. Неграмотная крестьянская девушка достигла подлинного величия в своей неколебимой вере.

Гроб со стеклянными боками, оправленный в золото, выглядел роскошно. Он покоился на резной подставке из тяжелого дуба. Такова была усыпальница Бернадетты, которая лежала в черно-белых одеяниях своего монашеского ордена. Ее глаза были навеки закрыты, руки сложены на груди, словно в молитве. Она казалась спящей, умиротворенно отдыхающей после долгого, трудного дня.

— Это и есть Бернадетта? — тихо спросила Аманда, когда Лиз и сестра Франческа подошли к ней.

— Да. Блаженная святая Бернадетта,— сказала монахиня.— Только лицо и руки — не ее.

— Лицо и руки? — удивилась Аманда.

— По правде говоря, это восковые слепки ее лица и рук, сделанные после третьей, и последней, эксгумации.

— Так вот почему она выглядит столь безупречно, — догадалась Лиз.

— Должна вам кое-что пояснить,— произнесла сестра Франческа.— Смерть Бернадетта встретила в плачевном физическом состоянии: пролежни на спине, распухшее от туберкулеза колено, разрушенные легкие. Тем более примечательно то, что произошло после ее кончины. Ее тело было выставлено в течение трех дней. Потом ее положили в свинцовый ящик, который, в свою очередь, поместили в дубовый гроб и захоронили в склепе под садовой часовней. Через тридцать лет после похорон, когда епископальная комиссия предприняла первые шаги по возведению Бернадетты в сан святой, гроб был открыт. Произошло это в тысяча девятьсот девятом году.

— Зачем? — поинтересовалась Лиз:

— Чтобы увидеть, в каком состоянии она находится,— ответила монахиня.— В большинстве случаев тела естественным образом разлагаются. Однако, согласно церковной традиции, тело кандидата на канонизацию должно избегнуть тления. Так вот, когда гроб открыли, останки Бернадетты находились в отличном состоянии. В отчете врача, производившего осмотр, говорится: «Голова слегка наклонена влево. Лицо матово-белое. Кожа хорошо прилегает к мышцам, а мышцы — к костям. Глазницы накрыты веками. Брови гладкие, размещаются на надбровных дугах. Ресницы правого века хорошо держатся на коже. Нос расширен и сморщен. Рот приоткрыт, и видно, что зубы на месте. Руки, сложенные на груди, отлично сохранились, как и ногти. В руках по-прежнему сжаты заржавевшие четки».

— И что же дальше? — спросила заинтригованная Лиз.

— Тело Бернадетты омыли, одели и захоронили вновь. По мере того как ее канонизация становилась все ближе, были произведены еще две эксгумации: одна — в тысяча девятьсот девятнадцатом году, и последняя — в тысяча девятьсот двадцать пятом. Оба раза тело оказывалось хорошо сохранившимся, что служило веским признаком святости. Однако то, что оно неоднократно подвергалось воздействию воздуха и света, не могло пройти бесследно. Тело начало чернеть. Поэтому с лица и рук Бернадетты были сняты слепки. По ним в Париже были изготовлены восковая маска для лица и восковые накладки для рук. Должна признаться вам, что художник позволил себе кое-какие вольности: на маске Бернадетты он чуточку удлинил нос, несколько проредил брови, а на руках отполировал ногти. В конце концов маска была надета, тело перебинтовано и облачено в новые одежды, с тем чтобы теперь его можно было показать всему миру. Здесь она и покоится с тех пор. Если вас интересует что-то еще…

— У меня есть несколько вопросов,— твердо произнесла Лиз.

В часовню со стороны алтаря вошел мужчина с нарукавной повязкой. Он несколько секунд подержал над гробом какую-то фотографию и вышел.

— Что это было? — спросила Аманда.

— По всей видимости, какая-то просьба к святой,— ответила сестра Франческа.— Кто-то из паломников привез фотографию близкого человека, который болен. Паломник надеется вымолить для родственника исцеление. Вот гид и согласился отнести эту фотографию к самому гробу с целью освятить ее. Считается, что близость к телу Бернадетты способна помочь.— Она подняла взгляд на Лиз.— Так вы говорите, у вас есть вопросы?

— Да,— подтвердила Лиз.

— Прекрасно. Думаю, лучше я попытаюсь ответить на них за пределами церкви, чтобы никому здесь не мешать. Давайте выйдем во двор.

Едва они вышли на солнечный свет, к подножию мраморной статуи Девы Марии, как Аманда поторопилась задать собственный вопрос, прежде чем Лиз приступит к запланированному дознанию:

— Интересно, чем занималась Бернадетта все тринадцать лет, что провела здесь, в монастыре Святого Жильдара? Только и делала, что молилась?

— Не только,— сказала сестра Франческа.— Конечно, сегодняшние монахини, которые занимают верхние этажи монастырского здания, посвящают себя главным образом молитве и различным хозяйственным хлопотам. Кое-кто из нас, естественно, работает с туристами. Но Бернадетте в ее времена приходилось заниматься многими делами. Главная ее работа была в лазарете, где она служила помощницей фельдшера. Ей очень нравилось ухаживать за больными. Да и публичного внимания к своей персоне ей было никак не избежать. На протяжении всей жизни слава ее росла, к ней приезжали важные гости. Иногда ее осаждали биографы. Не забывайте к тому же, что частые болезни приковывали ее к постели, и несколько раз она побывала на грани смерти.

Лиз, которой не терпелось задать собственные вопросы, решительно шагнула к монахине.

— А я слышала, что еще одним излюбленным занятием Бернадетты в монастыре были постоянные стычки с наставницей послушниц Марией Терезой Возу. Это правда?

— Я бы не стала называть это стычками,— невозмутимо отвечала сестра Франческа.— Как-никак мать Возу занимала более высокое положение, и на стычки с ней Бернадетта никогда не решилась бы.

— Только не надо увиливать,— заявила Лиз.— Из надежного источника мне известно, что обе с самого начала были на ножах.

— И все-таки я сказала бы по-другому,— не дрогнув, произнесла сестра Франческа.— Позвольте мне строго придерживаться известных нам фактов. Поначалу мать Возу приветствовала Бернадетту как «возлюбленное дитя Девы Марии», однако позже стала относиться к послушнице более критично. Во-первых, она не вполне верила в то, что Бернадетте действительно являлась Дева. Во-вторых, ей не по душе был этот разрастающийся культ Девы Марии, поскольку ее собственные верования основывались на примате Иисуса Христа. Что же до разговоров о том, как сурово настоятельница обращалась с послушницей, вплоть до того, что велела ей целовать землю, то таковы были нравы того времени. Задачей наставницы было воспитать в послушницах смирение и заставить их нести епитимью.

Однако Лиз не унималась:

— Я слышала, что Бернадетта по-настоящему боялась матери Возу.

— Некоторые свидетели это подтверждают. Но у матери Возу был свой резон держать Бернадетту в ежовых рукавицах. Ее беспокоили все эти разговоры о «легендарной Бернадетте». Она опасалась, что слава ударит Бернадетте в голову и тогда девушка, обуреваемая тщеславием и гордыней, не сможет стать хорошей монахиней. Мать Возу считала также, что Бернадетта недостаточно прямодушна, и как-то раз охарактеризовала свою послушницу как «особу заносчивую и весьма раздражительную». Еще раз повторяю, в душе матери Возу по-прежнему жили сомнения насчет того, видела ли Бернадетта Богородицу. У нее в голове не укладывалось, как это Дева Мария может предстать перед простой девочкой столь низкого происхождения. Мать Возу однажды обмолвилась о Бернадетте: «Ведь она была всего лишь деревенской девчонкой. Если бы Святая Дева захотела явиться где-либо на земле, то с чего бы Она предпочла обычную безграмотную крестьянку какой-нибудь добродетельной и высокообразованной монахине?» В другой раз мать Возу недоумевала: «Не понимаю, зачем Святой Деве дарить откровение Бернадетте. Вокруг так много других душ, куда более возвышенных и утонченных!» К тому времени, когда начали говорить о необходимости официально возвеличить Бернадетту, мать Возу совершила восхождение по иерархической лестнице до поста игуменьи нашего монастыря. И когда к ней пришла ее преемница на прежней должности, чтобы упомянуть о возможной канонизации Бернадетты, мать Возу взмолилась: «Подождите, пока я умру».

— Разве этого не было достаточно, чтобы покончить с легендой о Бернадетте? — спросила Лиз.

— Не вполне,— ответила монахиня.— Потому что на смертном одре мать Возу призналась, что ее сомнения были плодом ее собственной слабости, а не слабости Бернадетты. Последние слова матери Возу свидетельствовали о том, что она сдалась перед Бернадеттой и реальностью свершившегося в Лурде. Ее последние слова были: «Лурдская Матерь Божья, храни меня в час предсмертных мук».

Лиз, похоже, тоже начала сдаваться.

— Ну хорошо,— сказала она наконец.— С этим, пожалуй, хватит. Но еще об одном я все же вас спрошу. Это касается церковной политики, желания некоторых убрать Бернадетту из Лурда и держать ее в относительной безвестности в Невере. Вам, должно быть, известно, что на Бернадетте хотел жениться некий представитель высшего общества, прежде чем та ушла в монастырь?

— Известно,— подтвердила сестра Франческа.

— Вот и было бы интересно узнать, почему церковь не позволила поклоннику Бернадетты сделать ей предложение. Почему ей даже не сказали, что кто-то добивается ее руки? Не потому ли, что церковь не хотела, чтобы Бернадетта оставалась в миру и вела нормальную жизнь, как любая другая молодая женщина? Не для того ли ее скрыли от глаз остального мира, чтобы утвердить ее легенду и создать славу святилищу в Лурде?

— Вовсе нет,— возразила монахиня.— Боюсь, вы все совершенно неверно поняли.

— Тогда скажите мне, что вы считаете правильным,— язвительно произнесла Лиз.

— А верно вот что: молодой дворянин, студент-медик из Нанта Рауль де Трикевиль, в марте тысяча восемьсот шестьдесят шестого года написал монсеньору Лорансу, епископу Тарбскому и Лурдскому, о том, что больше всего на свете мечтает жениться на Бернадетте, а потому просит о содействии. Епископ ответил в довольно раздраженном тоне, что замужество Бернадетты противоречило бы «тому, чего желает Пресвятая Дева». Вскоре после того, как Бернадетта переехала в Невер, молодой человек решил попытать счастья во второй раз. На этот раз он написал епископу Форкаду, спрашивая, не может ли он увидеться с Бернадеттой, чтобы лично сделать ей предложение: «Позвольте мне самому попросить ее выйти за меня замуж. Если она настроена так, как говорите вы, то откажет мне. Если же она примет мое предложение, вы будете знать, что избранное ею служение в действительности не для нее». Епископ ответил, что служение Бернадетты в самый раз для нее, а потому он не желает выступать в роли возмутителя ее душевного спокойствия. Он не счел нужным рассказать Бернадетте ни о молодом человеке, ни о его предложении. Нет ни одного свидетельства о том, что эти отказы являются результатом какого-то церковного заговора или политических происков. Покровители Бернадетты делали лишь то, что в наибольшей степени соответствовало ее интересам.

— Ну, это вы так говорите,— мрачно заметила Лиз.

— Об этом говорят факты,— непреклонно заявила сестра Франческа.— А теперь мне пора возвращаться к моим прямым обязанностям. Вы поедете в Лурд на машине?

— Нет, сначала в Париж, а оттуда вечером в Лурд самолетом. Нам надо успеть на последний рейс.

— Позвольте проводить вас до ворот,— сказала монахиня.

До ворот они шли в молчании и готовы уже были расстаться, когда Аманда вдруг задержалась.

— Сестра, можно еще один, самый последний вопрос? — просительно произнесла она.

— Конечно можно.

— Я хотела спросить о личном дневнике Бернадетты,— сказала Аманда.— Все говорят, что Бернадетта была неграмотна, не умела писать. Как же она вела дневник?

Сестра Франческа кивнула:

— Да, она была неграмотна и не умела писать во время чудесных явлений Богородицы. Но затем, готовясь к первому причастию, Бернадетта пошла в школу и училась при лурдской богадельне. Она научилась очень хорошо писать и написала множество писем, в том числе одно — самому Папе в Рим. Писала она очень легко, правда, поначалу не по-французски, а на своем местном наречии. Но в конце концов выучила и французский.

— Мне интересно узнать насчет дневника, того самого, что был недавно найден,— напомнила Аманда.— Я читала, что она вела его здесь, в Невере, в этом монастыре.

— И я слышала то же самое,— кивнула сестра Франческа.— Она вела дневник в конце жизни, записывая все, что могла припомнить из своего детства еще до явлений Девы Марии, а также оставляла более детальные воспоминания о своих видениях в гроте. Перед смертью Бернадетта отослала дневник на память какому-то родственнику или другу.

— Как же его отыскали столько лет спустя? И где?

— Мне известно лишь, что обнаружен он был в Бартре, а выкупил его для церкви кто-то из Лурда. Во всяком случае, заключительную часть дневника.

— Ay кого именно в Бартре его приобрели? — попыталась уточнить Аманда.

— Не знаю.— Похоже было, что монашка впервые покривила душой.— Можете спросить у отца Рулана, когда вернетесь в Лурд.

— Наверное, я так и сделаю. Что ж, спасибо вам за все.

— Храни вас Господь,— произнесла сестра Франческа и оставила их вдвоем.

Лиз сверкнула глазами вслед монахине.

— А благодарить-то тебя не за что, сестра,— пробормотала она.— Сплошной облом. Но какая четкая партийная линия!

Они зашагали прочь.

— Не знаю даже,— задумчиво произнесла Аманда.— Может, здесь и в самом деле что-то кроется. Не дает мне покоя этот дневник.

— В том, что он подлинный, можешь не сомневаться,— проворчала Лиз.— Папа никогда не огласил бы его содержания, если бы не знал наверняка, что дневник не подделка.

— Я совсем не о том думаю. Я думаю о том, что еще там могло быть. Церковь огласила лишь ту его часть, где говорится о явлениях, особенно о том явлении, когда Богородица поведала Бернадетте третью тайну. Но ты же слышала, что сказала сестра Франческа. В дневнике есть сведения не только об этом. Бернадетта оставила самые разнообразные воспоминания о своих юных годах.

— И что из этого? Что это тебе даст? Забудь об этом. Мы зашли в тупик и должны это признать. Мы проиграли. Я проиграла своему боссу Траску. Ты проиграла своему дружку Кену. Мы обе — в пролете.

Аманда медленно покачала головой:

— Не знаю. Я пока из игры не вышла. Буду сражаться дальше.

— За что?

— Да за все тот же дневник. Мне нужно больше разузнать о дневнике, из-за которого мы оказались в Лурде.

— Ах вот как,— усмехнулась Лиз.— Поверь, ни к чему ты этим путем не придешь.

— Посмотрим,— тихо произнесла Аманда.

* * *

В Медицинское бюро Лурда на второе обследование за день Эдит Мур явилась в точно назначенное время. Она провела в кабинете менее получаса и ушла, обменявшись с доктором Полем Клейнбергом всего несколькими словами. Он лишь поблагодарил англичанку за то, что она пришла снова, извинился за неудачный рентгеновский снимок и передал ее в руки Эстер Левинсон для проведения нового рентгеновского обследования.

И теперь Клейнберг в нетерпении мерил шагами смотровую, ожидая, когда Эстер вывесит негативы и зажжет экран. Оставалась сущая механика, рутина. Скоро он покончит с этим делом и к вечеру вернется в Париж.

— Готово,— объявила Эстер, зажигая на экране свет. Она отступила в сторону, давая доктору Клейнбергу

дорогу к снимкам.

— Это займет не более минуты,— рассеянно пробормотал он.

Однако в минуту ему уложиться не удалось.

Прошло десять минут, прежде чем доктор Клейнберг оторвался от рентгеновских пленок, неуверенным шагом подошел к стулу и тяжело опустился на него. Было видно, что врач не на шутку озадачен. Подняв голову, он увидел встревоженный взгляд медсестры.

— Опять не получились снимки? — спросила она.

— Получились очень хорошо,— ответил Клейнберг.

— Значит, вы можете подтвердить, что мы имеем дело с чудо-женщиной?

— Нет, не могу,— отрезал Клейнберг.

— Что? — Эстер в изумлении сделала шаг вперед.— О чем вы?

Клейнберг встретился с ней взглядом и покачал головой:

— Никакого чуда тут нет. И боюсь, никогда не было. Саркома определенно на месте. Опухоль или вернулась, чего я прежде никогда не встречал, или просто никуда не девалась. Что бы ни произошло, миссис Мур не излечилась.

От шутливого настроения медсестры не осталось и следа.

— Но, доктор… Это… Это невозможно.

— Это факт, Эстер.

— Но другие снимки.— Она словно молила его за миссис Мур.— Предыдущие, свежие, на которых нет никакой саркомы. А как насчет отрицательных результатов биопсии? Она должна была выздороветь, должна.

Клейнберг по-прежнему только качал головой:

— Я не могу этого объяснить. Это противоречит всякому здравому смыслу.

— Разве что другие врачи — уж не знаю, что ими двигало, неразумное рвение или что-то еще,— как-то подкорректировали предыдущие снимки? Хотя нет,— тут же поправилась Эстер,— это тоже ничего не объясняет. Миссис Мур стала хорошо себя чувствовать, из инвалида она снова превратилась в здорового человека.

— Не спорю,— кивнул Клейнберг.— Но поймите, Эстер, снимки не лгут. Она снова — или по-прежнему — страдает от рака. Вскоре она будет не функциональна. Ее состояние неизбежно ухудшится. Чудесного исцеления нет. Нет никакой чудо-женщины.

— Доктор, это ужасно. Вы… Вы должны сказать об этом доктору Берье.

— Не могу.— Поколебавшись, Клейнберг уточнил: — Пока не могу.— И добавил: — Такой диагноз может оказаться неприемлемым, поскольку исходит от человека моих убеждений. Они все решат, что человек не их веры пытается ставить им палки в колеса.

Эстер коснулась пальцами ближайшего к ней рентгеновского снимка.

— Этот снимок тоже неверующий. Но он никому не ставит палки в колеса. Он беспощаден. Он говорит правду.

— Не каждому. И не сразу,— возразил Клейнберг.— Врач общего профиля может проглядеть то, что увидит специалист по саркоме.

— А в том, что видите вы, нет ошибки?

— Абсолютно исключено. Наша чудо-женщина в беде.

— Вы не можете оставить это просто так.

— А я и не оставлю. Но у меня не хватит духа сообщить эту новость Эдит Мур. Я думаю, ей должен сказать об этом муж, а уж потом слово будет за мной. Не могли бы вы попросить секретаршу Берье найти мистера Мура, Регги Мура, и передать ему, что мне нужно как можно скорее с ним встретиться?

Следующие десять минут, пока Эстер отсутствовала, Клейнберг стоял у экрана, вновь изучая рентгеновские снимки. Когда он завершил это занятие, его диагноз не изменился. Британская леди действительно была в беде. Он пытался сообразить, что можно предпринять в такой ситуации. Она была обречена, если не принять срочных мер по борьбе с саркомой. Ну конечно же, оставалась лишь одна возможность: хирургическая операция. Обычная операция в таком деле особых надежд не сулила. Однако на ум Клейнбергу пришел его коллега — доктор Морис Дюваль, другой крупный специалист в данной области, который экспериментировал с новыми методами хирургического вмешательства, включающими генную инженерию. Судя по последним научным отчетам, прочитанным Клейнбергом, доктор Дюваль был близок к тому, чтобы выйти за рамки опытов над животными и приблизиться к операциям над людьми.

Размышления Клейнберга прервало возвращение ассистентки.

— Извините, доктор,— сказала Эстер,— но мы нигде не можем разыскать мистера Мура. Нам лишь известно, что он и, возможно, его жена будут примерно в восемь вечера ужинать в ресторане, которым они владеют здесь, в Лурде.

— Тогда и мы там поужинаем.

— Но что, если мистер Мур действительно придет вместе с женой? Что вы ей скажете?

— Придется подержать ее в стороне, пока я не поставлю в известность мужа. Эстер, закажите столик на нас двоих. Понимаю, этот ужин нам будет не в радость, но все-таки сделайте заказ на восемь пятнадцать.

В этот теплый вечер многие паломники в Лурде направлялись на ужин. Некоторые торопились, чтобы побыстрее поесть и успеть принять участие в вечерней процессии к святыням. В числе тех, кто шел по улице Бернадетты Субиру более спокойным шагом, будто даже с некоторой неохотой, были доктор Клейнберг выглаженном легком костюме светло-бежевого цвета и его медсестра Эстер Левинсон в полосатом хлопчатобумажном платье.

Клейнберг посматривал на номера домов.

— Кажется, скоро будем на месте,— заметил он.— Скорее всего, это вон тот дом — угловой за перекрестком.

Они пересекли улицу, выйдя на угол. Клейнберг сверился с адресом и посмотрел на часы.

— Вот мы и пришли,— сказал он.— Как раз вовремя.

На пороге доктор неожиданно остановился. Его внимание привлекла вывеска над дверью. Он прочитал ее вслух:

— «Чудесный ресторан мадам Мур».— Клейнберг горестно вздохнул.— Что ж, им придется сменить только вывеску. Меню можно оставить прежним.

Ресторанный зал, просторный и дорогой, был наполнен клиентами. Их разговоры сливались в сплошной гул. Метрдотель во фраке осведомился у Клейнберга о его имени, пробежал глазами лежащий на стойке список заказов и тут же повел гостей через весь зал к столику у дальней стены.

Заказав напитки, Клейнберг уселся поудобнее и принялся разглядывать посетителей. Он сразу заметил стол, за которым хозяйкой была Эдит Мур. Будучи тут главной, держалась она уверенно и властно, что не мешало ей вести оживленную беседу с другими и пребывать в отличнейшем расположении духа. Все стулья вокруг стола, за исключением двух, были заняты, и гости с величайшим вниманием слушали ее.

От расположенной поблизости стойки бара отделилась какая-то женская фигура и встала прямо перед ним, закрыв обзор. Клейнберг поднял глаза. После секундного замешательства он узнал эту женщину, да она и сама не замедлила представиться:

— Мишель Демайо, представительница по связям с прессой, всегда к вашим услугам,— весело сказала она.— Как поживаете, доктор Клейнберг? Как поживаете, госпожа Левинсон?

— Спасибо, прекрасно. А как вы, госпожа Демайо? — ответил Клейнберг, привстав и тут же опустившись обратно на стул.

— Я так рада, что вы нашли время выбраться в наш любимый ресторан,— прощебетала Мишель.

— Да, тут довольно мило,— сказал Клейнберг.

— Должно быть, вы были очень заняты в Медицинском бюро,— продолжила Мишель.— Бьюсь об заклад, вы скоро сообщите нам кое-какие новости.

— Да, скоро,— уныло подтвердил Клейнберг.

— Вы, конечно, заметили, что ваша пациентка Эдит Мур сейчас здесь. Ее муж — совладелец этого заведения.

— Я ее видел,— кивнул Клейнберг.— Кстати, а мистер Мур находится с ней за одним столом?

Мишель отступила на шаг и встала вполоборота, чтобы лучше видеть главный стол.

— Да, он здесь. Вон тот мужчина, слева от нее.

Клейнберг, прищурившись, разглядел плотного, краснолицего англичанина в спортивном пиджаке из шотландки, сидящего рядом с миссис Мур. На Клейнберга Регги Мур произвел впечатление человека достаточно дружелюбного. С такими обычно бывает легко завязать разговор после ужина.

— Вижу,— произнес Клейнберг.— А других сидящих за столом вы знаете?

— Рано или поздно тут всех узнаешь,— засмеялась Мишель.— Другие, если считать против часовой стрелки,— это Кен Клейтон, американский юрист, рядом с ним пустой стул, должно быть, для его жены Аманды. Следующий — мистер Толли, американский профессор. Приходит сюда каждый день. Французская пара рядом с ним — супруги Марсо. Виноделы, у них собственный виноградник. А та очаровательная девушка — Наталия Ринальди, итальянка. Она, бедняжка, слепая. Вместе с ней ее друг — не знаю его имени, но он, судя по всему, испанец или из Латинской Америки.— Внимание Мишель переключилось на запоздавшую пару, только что вошедшую в зал.-; Ага, а вот еще две гостьи этого стола: Аманда Клейтон, о которой я уже упоминала, и ее компаньонка, с которой мне приходится разговаривать каждый божий день. Это Лиз Финч, американская корреспондентка в Париже. Насколько я знаю, сегодня утром она ездила в Невер.

— Зачем ей Невер? — удивился Клейнберг.— Ведь это не близко отсюда.

— Мисс Финч пишет статьи о событиях нынешней Святой недели. Скорее всего, ей захотелось посмотреть на Бернадетту. Наша святая лежит на возвышении в неверской часовне, где каждый может ее видеть.

— Зачем ехать в такую даль, чтобы посмотреть на труп? — по-прежнему недоумевал Клейнберг.

Мишель пожала плечами:

— Американцы… Им везде надо побывать. Так, я вижу, вам уже принесли напитки и меню. Не буду мешать. Bon appetit[29]. И, доктор Клейнберг, не забудьте, мы ждем от вас подтверждения, затаив дыхание, как пишут в романах.

Клейнберг проследил за тем, как Мишель вернулась к бару, и снова перевел взгляд на стол, за которым сидели супруги Мур со своими гостями. Все дружно приветствовали путешественниц, приехавших из Невера. Аманда, та, что посимпатичнее, поцеловала своего мужа-юриста и быстро представила остальным свою спутницу, корреспондентку Лиз Финч, которую хорошенькой нельзя было назвать при всем желании.

В тот же момент до Клейнберга дошло, что Эдит Мур, осматривая зал во время этой короткой передышки от разговора, заметила его и делает ему знаки, пытаясь привлечь внимание.

Клейнберг изобразил на лице жалкое подобие приветливой улыбки.

В молчаливом жесте Эдит Мур читался недвусмысленный вопрос: есть ли новости?

Клейнберг попытался ответить. С преувеличенным старанием округлив губы, он изобразил одно слово: «Скоро» — и отвернулся, сделав вид, что обсуждает с Эстер открытое ею меню. Он досадливо поморщился:

— Едва не попался.— И указал на меню: — Давайте закажем что-нибудь. Поговорить бы поскорее с Регги Муром, и дело с концом.

— Хорошо,— отозвалась Эстер.— Но заметьте, доктор, меню это с вывертом. В нем значатся лишь два комплексных ужина по фиксированным ценам. Тот, что дешевле, представляется несъедобным. Зато другой, предположительно роскошный, стоит бешеных денег. Потому что, так сказать, на сладкое вам гарантирована возможность быть лично представленным женщине, с которой приключилось последнее по времени чудо в Лурде. И зовут эту женщину Эдит Мур.— Эстер наморщила нос.— На чем только люди не пытаются нажиться! Полагаю, это выдумка ее мужа.— Она сочувственно посмотрела Клейнбергу в глаза. — Боюсь, это не делает вашу задачу легче.

— Я заранее был готов к тому, что этот ужин не пойдет нам впрок,— пробормотал Клейнберг. — Но кто говорит, что я обязан его съесть? Хорошо, выбирайте сами, и покончим с этим.

Часом позже Клейнберг и Эстер были близки к завершению ужина. Они пили кофе, когда Клейнберг краем глаза заметил, что из-за стола Эдит Мур кто-то встал. Это был Регги Мур, намеревавшийся, по всей видимости, подойти к некоторым столикам, чтобы переброситься парой слов со знакомыми клиентами. Клейнберг поставил чашку на стол.

— Пойду побеседую с мистером Муром, пока она нам не мешает. А вы, Эстер, заплатите. Позже я компенсирую вам расходы. Меня не ждите. Встретимся в вестибюле отеля, пропустим по глоточку на ночь.

Клейнберг поднялся на ноги и, отбросив в сторону салфетку, направился к милейшему Регги Муру. Он несколько замедлил шаг, дождавшись, когда Мур, побеседовав с одним столиком, устремится к другому, и перехватил англичанина на полпути.

— Мистер Мур? Я Поль Клейнберг, врач, консультирующий вашу жену…

— Да-да, знаю. Она показывала мне вас. Рад познакомиться. Не желаете ли подойти к нашему столу, поболтать с нами?

— Нет, не сейчас.

— Эдит жаждет услышать от вас хорошие новости.

— Я поговорю с ней,— пообещал Клейнберг.— Но прежде мне надо поговорить с вами.

— О да, несомненно. Давайте…

— Не здесь,— прервал его Клейнберг.— Я бы предпочел беседу с глазу на глаз. Не возражаете, если мы выйдем на улицу?

На лице Регги появились первые признаки недоумения.

— Не могу представить себе, что мы можем обсуждать наедине, но если вам так угодно…

Клейнберг, взяв Регги под локоть, уже вел его к выходу.

— Я все объясню,— проговорил он и вышел следом за англичанином на тротуар.

Они медленно пошли вперед.

— Полагаю, вы хотите сказать что-то насчет Эдит,— подал голос Мур.

— Да,— коротко подтвердил Клейнберг.

Впереди он увидел уличное кафе. Кафе под названием «Жанна д'Арк». Желтые плетеные стулья, стоявшие на тротуаре, большей частью были свободны.

— Может, присядем на пару минут?

— Как скажете,— отозвался Мур.

Едва они сели, к ним стрелой подлетел официант. Клейнберг заказал себе чашку чая, которого ему совсем не хотелось. Регги Мур попросил «перье». Недоуменное выражение не сходило с его лица.

— Если вы хотите сказать что-то насчет Эдит, то надеюсь, что это новость, которой мы все так ждем.

Клейнберг постарался собраться с духом. Человеку его профессии нередко приходится приносить другим дурную весть. Здесь, конечно, случай особый, но неутешительные результаты случаются сплошь и рядом.

— Мистер Мур, боюсь, что эту новость нельзя назвать хорошей.

Недоумение на лице Регги тут же сменилось страхом. Его водянистые глаза, казалось, превратились в кусочки льда.

— Нехорошая новость. Что это значит?

— У нее вновь выявлена саркома. Заболевание или вернулось, или не прошло полностью.

— Но это же абсурд какой-то.— У Регги затряслись щеки.— Я в это не верю. Вы точно уверены?

— Мистер Мур, мне постоянно приходится иметь дело с саркомой. Ее лечение — моя специальность. Опухоль очевидна. Она находится на ранней стадии. Это показывают рентгеновские снимки.

Регги перешел в наступление:

— Она выздоровела, и вы это прекрасно знаете. Это было чудесное исцеление, засвидетельствованное шестнадцатью врачами, ведущими специалистами со всех концов земли.

У Клейнберга защемило сердце. У него не было никакого желания спорить с беднягой, но ничего иного не оставалось.

— Мистер Мур, они могли ошибиться. Проглядеть что-то.

— Вы сами врач и можете ошибаться точно так же, как они.

Клейнберг постарался пропустить этот выпад мимо ушей.

— Могла быть и какая-то другая неувязка. Даже если счесть ее излечившейся, что вроде бы подтверждено в ее истории болезни, все равно диагнозы, о которых вы говорите, были поставлены раньше. Мой диагноз поставлен сегодня. Я осмотрел ее и увидел саркому. Она больна и…

— Она вполне здорова и полностью излечилась,— прервал его Регги, повысив голос.— Вы же сами видели: она прекрасно ходит. Нет больше никакой боли, никаких проблем. Она здорова на все сто процентов.

— Извините, но она не может быть здорова. Ее состояние ухудшится. Я вынужден сказать вам это — у меня нет иного выбора. Я думал, будет лучше поставить в известность сначала вас, чтобы вы нашли наилучший способ довести эту новость до нее, как-то смягчить удар. Ведь вы ее муж и знаете, как к ней правильно подойти.

Несколько секунд Регги не спускал с Клейнберга испепеляющего взора.

— Доктор, я ни о чем не собираюсь ей говорить и расстраивать ее, потому что не верю вам. Я отказываюсь верить в то, что вы лучше разбираетесь в этом случае, чем истинные светила в области медицины.

Клейнберг подавил в душе вспышку гнева и постарался говорить прежним тоном:

— Я здесь не для того, чтобы вести дискуссии по поводу моего диагноза. Мой долг — предупредить вас, что вашей жене будет очень плохо. Вам еще не поздно что-то предпринять. Вы можете отвезти жену в Париж или, если предпочитаете, в Лондон, с тем чтобы воспользоваться последними достижениями хирургии. В Париже у меня есть коллега — доктор Морис Дюваль, тоже специалист в этой области, добившийся выдающихся успехов в совершенно новом направлении хирургии, включающем генную инженерию. Не знаю, готов ли он применить эти методы на человеке, но если готов, то миссис Мур попадет к самому лучшему специалисту и получит шанс выжить. Я даже позвонил доктору Дювалю перед ужином, чтобы выяснить, может ли он взяться за этот случай. Мне сказали, что он сейчас находится за пределами Парижа, но возвращается завтра утром и обязательно мне перезвонит. Согласившись на хирургическое вмешательство, миссис Мур может получить шанс.

— Получить шанс? — Регги был вне себя от негодования. Он с трудом удерживался от того, чтобы перейти на визг. — Шанс на что? Да неужели вы в самом деле не знаете, что моя жена полностью исцелилась здесь, в Лурде, исцелилась чудесным образом и сейчас совершенно здорова? Где бы она ни появилась, ее встречают аплодисментами. Ее встречают как женщину, на которую снизошло новое чудо. А если ей сделают операцию, она станет такой же, как любая другая. Она станет никем! Стоит отказаться от чуда, и она обратится в прах. Я тоже обращусь в прах! Мы потеряем все, потеряем свой бизнес, все свои сбережения до последнего пенса!

Клейнберг холодно смотрел на англичанина.

— Мистер Мур,— произнес он, взвешивая каждое слово,— вопрос сейчас не в том, коснулось ли вашей жены чудо или не коснулось. Вопрос в том, будет ли у вас жена вообще.

Регги аж взвился:

— Насчет этого не извольте беспокоиться! У меня есть жена. И будет впредь. Любому специалисту известно, что она вылечилась. Любому, кроме вас. Влиятельные лица найдут кого-нибудь вместо вас и выдадут Эдит нормальное свидетельство. Вам все равно не поверят. Они не в состоянии вам поверить. Потому что знают… Знают о вашем… О вашей сути…

— О моих религиозных убеждениях,— подсказал ему Клейнберг.

— Они не поверят вам, потому что вы безбожник.

— Боюсь, мистер Мур, вы слишком твердолобы для моих доводов. Я бессилен вам что-либо втолковать. Если бы это мне удалось, вы бы поняли, что дело тут не в религии, а в науке.

— Нет, дело как раз в религии! — взорвался Регги.— Спасение моей жены — это самое настоящее, чистое чудо. И какому-то некомпетентному врачу не под силу изменить этот факт. Доброй ночи, доктор Клейнберг. Хотел бы вас поблагодарить, да не за что.

Он резко повернулся всем своим бочкообразным телом, поднялся и возмущенно затопал прочь по улице.

Клейнберг остался неподвижно сидеть, размышляя. Ему было искренне жаль несчастную леди из Лондона. И если ее мужу нет никакого дела до ее здоровья, то это не отменяет личный долг врача перед пациентом. Необходимо что-то противопоставить смертельному заболеванию. Завтра он непременно займется этим. С завтрашнего дня он берет все в свои руки.

Клейнберг взял остывшую чашку с чаем. Ему срочно требовалось выпить. Но чай тут не годился. Нужно было что-нибудь покрепче. Доктор принял чек и оставил его на столе, положив сверху несколько франков. Потом встал и поплелся по направлению к отелю. Там был неплохой бар.

* * *

Этот вечер показался Жизели необычайно долгим. Ожидание изматывало, и все же, как ни странно, ее вовсе не тяготила затянувшаяся прелюдия к событию, которое могло стать триумфом ее жизни. Эта интригующая задержка напоминала ей о вечерах в Нью-Йорке, когда она ложилась в постель с Шарлем Сарра и они начинали заниматься любовью. Ей хотелось немедленного взрыва наслаждения, но постепенно нарастающее удовольствие было слаще, потому что она знала: взрыв никуда не денется, а только станет еще сильнее и желаннее благодаря ожиданию.

Точно такое же нарастание она испытывала и в этот длинный вечер. Правда, полной уверенности в том, что оно завершится взрывом наслаждения, не было.

Выйдя из такси и направившись в свое временное обиталище, Жизель вновь ощутила это нетерпение.

Целый день она таскала по Лурду группу ирландских паломников. Закончив с ними, Жизель в соответствии с заведенным порядком наведалась в турбюро, чтобы сдать деньги, полученные в качестве оплаты ее услуг, и узнать, не намечается ли у нее вечерней экскурсии, что, надо сказать, случалось довольно редко. Однако на сей раз такая экскурсия оказалась в программе: ее ждали две дюжины японских католиков, прибывших поклониться святым местам. Тур начинался ровно в восемь вечера и заканчивался в десять.

Вначале Жизель попыталась от него отвертеться, поскольку экскурсия нарушала ее личные планы. Однако отговорки ни к чему не привели. Других гидов на это время не было, а японских паломников следовало ублажить во что бы то ни стало. Они платили агентству по особой вечерней ставке. Такую сумму работодатели Жизели упустить никак не могли.

Перед тем как потащить японцев на экскурсию, нужно было выяснить одну важную вещь: до какого времени в этот день работает пресс-отдел. Ей было обещано, что судьбоносные снимки из архива «Пари матч» поступят к восьми вечера, а забрать их она сможет лишь после десяти. Набирая служебный телефонный номер Мишель Демайо, Жизель молила Бога о том, чтобы пресс-офис оставался открытым допоздна. Трубку подняла сама Мишель и тут же успокоила подругу: в течение всей горячей недели пресс-отдел работает до одиннадцати ночи. Кстати, добавила Мишель, со своим другом из «Пари матч» она поговорила и тот пообещал привезти в Лурд несколько фотографий Тиханова. Он оставит их в офисе, куда заглянет по дороге из аэропорта.

— Так что не волнуйся, Жизель. Фотографии будут дожидаться тебя здесь. Саму меня ты не застанешь: я собираюсь немного выпить и закусить в «Чудесном ресторане мадам Мур». Но моя помощница все тебе отдаст.

На душе полегчало, и сверхурочная работа перестала казаться такой отвратительной. Прежде чем приступить к ней, Жизель решила наскоро проглотить что-нибудь. Для нормального ужина времени уже не хватало, но она еще успевала заказать в кафе горячую сдобную булочку с кофе. На этом вполне можно было продержаться до того, как она приготовит себе что-нибудь в квартире Доминик после работы.

Сейчас на часах было почти пол-одиннадцатого. Приближался момент истины. Зажав под мышкой драгоценный желтый конверт, который она забрала чуть ранее в пресс-отделе (у нее хватило терпения не открывать его прежде, чем она окажется в столовой у Доминик, где ей никто не помешает), Жизель нетерпеливо рылась в темно-синей кожаной сумочке, ища ключ. Наконец он был найден, и девушка поспешно отперла дверь.

Несмотря на голод, Жизель отбросила все мысли о еде. Вначале нужно было удовлетворить куда более жгучую потребность — установить, являются ли Сэмюэл Толли и Сергей Тиханов одним и тем же лицом.

Бросив конверт и сумочку на обеденный стол, Жизель побежала в спальню, где лежала пачка фотографий, снятых у грота. Она предусмотрительно спрятала их в ящике комода, набитом нижним бельем Доминик. Вытряхнув фото из конверта, Жизель отыскала среди них снимок, на котором Толли был без фальшивых усов, и унесла его в столовую.

Она села на стул и с замиранием сердца распечатала большой желтый конверт из «Пари матч». Внутри оказались два снимка. Это были увеличенные черно-белые глянцевые фотографии. Известный всему миру министр иностранных дел Советского Союза — крупным планом. Снимки были очень четкие и очень похожие. Сергей Тиханов практически на всех фотографиях выглядел одинаково. Выражение его лица можно было назвать каменным. Он и на этих двух снимках был такой же — каменный, словно высеченный из гранита: низкий лоб с глубокими морщинами, пронзительный взгляд, нос картошкой, тонкие губы, коричневая бородавка на верхней губе, волевая квадратная челюсть. Отличало фотографии друг от друга лишь то, Что они были сняты с разницей в один год: одна — в прошлом году у Елисейского дворца в Париже, другая — в позапрошлом году в зале комплекса Альбертина в Брюсселе. Поскольку лицо Тиханова заполняло почти все пространство, фон фотографий невозможно было различить. О местах, где они были сделаны, говорили лишь пояснительные надписи на обороте каждой из них.

Жизель почувствовала, что не ошиблась, но ей нужно было окончательно удостовериться в этом.

Трепетным жестом она раздвинула два портрета Тиханова и в образовавшийся промежуток осторожно положила снимок Толли у грота. Сначала она тщательно сличила парижскую фотографию Тиханова с лурдским снимком. Затем изучила брюссельский портрет Тиханова и опять-таки лурдский снимок Толли, сделанный ею.

Ее сердце учащенно забилось.

На всех трех фотографиях было одно и то же лицо. Волосы, лоб, глаза, нос, губа с бородавкой, рот, подбородок — все черты совпадали.

Профессор Сэмюэл Толли из Нью-Йорка и министр Сергей Тиханов из Москвы оказались на деле одним человеком.

А если так, еще раз сказала себе Жизель, то снимок советского министра иностранных дел у грота в Лурде способен вызвать у него на родине скандал таких масштабов, что Тиханов отдаст все зато, чтобы уничтожить эту улику.

Однако Жизель знала, что обрести полную уверенность еще недостаточно. Когда у тебя в руках такая сенсация, нужны неопровержимые доказательства.

В конце концов, напомнила себе девушка, мир населен двойниками. Два человека, разделенные гигантскими географическими пространствами, могут быть на одно лицо, хотя их совершенно ничто не связывает. Иногда природа забавляется тем, что делает подобные ксерокопии. Толли и Тиханов могут быть похожи как две капли воды, подобно идентичным близнецам, но при этом оказаться совершенно разными людьми. Так что же здесь на самом деле? Два разных человека, которые выглядят абсолютно одинаково? Или один и тот же человек, но в двух разных ипостасях?

Существовал только один способ найти недвусмысленный ответ: выяснить, действительно ли существует профессор Толли, преподающий русский язык в Колумбийском университете в Нью-Йорке. То, что Сергей Тиханов существует, возглавляет советский МИД и метит в премьеры, сомнений не вызывало. Но вот был ли его двойник Сэмюэл Толли действительно американским профессором, никак не связанным с советским министром?

Если в Колумбийском университете есть некий Толли, настоящий Толли, которому Бог просто дал такую внешность, то речь идет о невероятном совпадении. В таком случае Жизель проиграла и путь к свободе остается закрытым.

С другой стороны, если… Нет, она не желает пускаться в домыслы. Ей нужна только правда, и очень скоро она ее узнает.

Жизель впилась взглядом в электрические часы, стоящие на полированном шкафчике, внутри которого хранились скатерти и салфетки.

Двадцать два сорок шесть по местному времени.

Значит, в Нью-Йорке сейчас шестнадцать сорок шесть.

Рановато. Ее старый приятель из ООН Рой Цимборг наверняка еще горбатится на работе. До шести он домой не придет. Ей захотелось позвонить ему прямо в ООН, но она справилась и с этим искушением. Человека не принято отрывать от работы, если хочешь попросить его об одолжении. Лучше говорить с ним, когда он отмякнет, расслабится. Вообще-то Рой Цимборг занудой никогда не был, но и с ним не помешает быть поделикатнее.

Взяв себя в руки, Жизель решила подождать до полуночи, когда в Нью-Йорке будет шесть вечера. Самое лучшее время для международного звонка: есть все шансы застать Роя дома.

Чтобы время бежало незаметнее, следовало занять себя чем-нибудь, как-то отвлечься. Жизель не хотела заглядывать в будущее. Лучше подождать, когда оно придет само и станет реальностью. Ужин — вот чем стоит заняться. Она заполнит время стряпней, хотя есть уже не хотелось.

В течение часа Жизель возилась на кухне, что-то готовила, носила блюда в столовую. Старалась есть медленно, в то время как внимание ее было приковано к трем фотографиям, разложенным на столе.

Завершив трапезу, Жизель вымыла посуду и поставила мокрые тарелки в сушилку. До двенадцати оставалось еще целых пятнадцать минут, но сдерживать себя у нее уже не было сил. Все, прямо сейчас она позвонит в Нью-Йорк и будет молиться, что Рой Цимборг уже вернулся домой с работы.

Пять минут спустя, услышав в трубке задыхающийся голос, Жизель поняла, что Рой открыл дверь в тот момент, когда телефон уже звонил.

— Рой, Рой,— несколько раз повторила она.— Это Жизель, Жизель Дюпре. Я звоню из Франции. Рой, я так рада, что застала тебя!

— Жизель, ты? Боже милостивый! Сколько сейчас времени? Дай-ка гляну. Ага, без десяти шесть. Только что вошел и слышу: телефон звонит. Пришлось сделать рывок.— Он шумно выдохнул.— Слушай, Жизель, это в самом деле ты? Вот дела! Ты где сейчас?

— По-прежнему в Лурде, в гидах. Девочка-труженица. А ты как?

Цимборг снова запыхтел на другом конце провода, словно никак не мог восстановить дыхание.

— Я-то? В ООН, работаю в миссии США. Все без изменений. Кому еще нужен переводчик с французского на английский?

— Может, и я скоро присоединюсь к тебе в ООН, как в старые времена.

— Вот было бы здорово!

— Ну, это еще не наверняка, Рой, но есть неплохой шанс выбраться отсюда. Сначала мне нужно будет устроиться на Высшие курсы переводчиков в Париже. Потом, может быть, удастся получить работу во французской делегации при ООН. Однако прежде необходимо накопить достаточно денег на эти самые курсы. Тут подворачивается возможность получить все это сразу, а не ждать целую вечность. Замаячил на горизонте один ангел, который, возможно, меня профинансирует.

— Ого! Не шутишь?

— Один американский научный деятель. Кажется, не бедный. Он сейчас находится здесь, в Лурде. Очень мною заинтересовался. Вот я и хочу попросить тебя об одолжении, Рой. По поводу этого человека.

— Все, что угодно. Только скажи,— выразил готовность Рой.

— Дело касается Колумбийского университета. Если я правильно помню, ты ведь его окончил, не так ли?

— Не просто окончил, дорогуша, а с отличием.

— Не приходилось ли тебе слышать о таком преподавателе, профессоре Сэмюэле Толли?

— Произнеси фамилию по буквам.

Жизель старательно выполнила его просьбу.

— Значит, Толли, Сэмюэл Толли,— пробормотал Цимборг.— Нет, что-то не припомню. А зачем тебе знать о нем?

— Этот мой новый знакомый, профессор Сэмюэл Толли, утверждает, что преподает на отделении лингвистики в Колумбийском университете.

— Вполне возможно,— сказал Цимборг.— В Колумбийке профессоров и адъюнктов — миллион. Не исключено, что о ком-то из них я никогда не слышал. Или он мог прийти, когда меня там уже не было. Как-никак несколько лет прошло.

— Скажи, Рой, а у тебя еще есть связи в твоем университете?

— Ты имеешь в виду знакомых? Ну, я неплохо знаю кое-кого из профессорско-преподавательского состава. Все ж я не последний человек в ООН. Иногда обедаем вместе, ужинаем. По меньшей мере пару раз в год.

— Я не слишком загружу тебя, Рой, если попрошу связаться завтра с кем-нибудь из твоих знакомых в Колумбийском университете? Самой мне звонить туда как-то не с руки. Вот если бы тебе было нетрудно…

— Да без проблем! Что тебе нужно? Хочешь выяснить что-то насчет профессора Толли?

— Совершенно верно. Мне надо знать, действительно ли Толли там работает, как говорит.

— Секундочку, Жизель. Дай-ка я возьму бумагу и карандаш, чтобы не было никаких ошибок. Подожди.— После короткой паузы снова раздался его голос: — Алло, Жизель. Давай, диктуй помедленнее.

— Мне нужно выяснить, работает ли сейчас на кафедре лингвистики Колумбийского университета некий профессор по имени Сэмюэл Толли. Или, может быть, работал там в недавнее время. У него есть квартира на Манхэттене и дом в Вермонте. Мне необходимо подтверждение, что он тот, за кого себя выдает, и входит в число преподавателей Колумбийки. Можешь это для меня сделать?

— Легко, дорогуша. Могу все разузнать в обеденный перерыв. Позвоню тебе и сообщу результат. В какое время лучше звонить?

— Подожди, дай подумать. Между нами шестичасовая разница. Когда в Нью-Йорке час дня, сколько у нас? Ну да, в Лурде будет семь вечера. Можешь завтра позвонить мне в час по своему времени? Я пока живу в чужой квартире. Сейчас дам тебе телефонный номер. Это здесь, в Лурде. Записывай: 62-34-53-53. Записал?

— Готово,— отрапортовал Цимборг.— В общем, в обед я тебе звоню и докладываю разведданные.

— Буду тебе крайне признательна, Рой. Отныне за мной должок. Что угодно для тебя сделаю, Рой. Все, что захочешь. Только дай знать.

— Ты все такая же красивая, дорогуша?

— Конечно, такая же. Может, даже краше стала.

— Тогда ты знаешь, чего мне хочется.

Жизель усмехнулась в трубку.

— Помоги мне выбраться к тебе,— проворковала она,— и получишь свое сполна.

* * *

Микель Уртадо терпеливо дождался полночи. Теперь можно было покинуть гостиницу и навестить грот в последний раз. Оставалось надеяться, что в этот поздний час последние паломники уже ушли и лежат в кроватях, а полиция, сняв усиленное оцепление, тоже освободила территорию. Времени в его распоряжении достаточно — он вполне успеет вскарабкаться на склон у пещеры, собрать все оборудование, присоединить к динамиту провод, заложить взрывчатку за статую Девы Марии в нише, поставить на таймере время взрыва и отойти от этого места подальше, прежде чем там рванет так, что небесам жарко станет.

За то короткое время, что он шел к пандусу, его целеустремленность не ослабла. Лишь одно обстоятельство вызывало сожаление.

Менее часа назад они с Наталией страстно предавались любви, во второй раз за день. Этот последний акт любви был необыкновенным — на свете не могло быть ничего сильнее и совершеннее. И, покидая сладко спящую Наталию, такую безмятежную, безоглядно любящую, доверчивую, Микель не мог не испытывать боль. Ему было больно не только потому, что он шел разрушать столь дорогой ей объект поклонения, но и потому, что, уходя из города этой ночью, он мог больше никогда не увидеть ее. Это было бесчеловечно по отношению к ней, да и к себе тоже. И все же, идя к пандусу, он не дрогнул душой. То, что задумано, должно быть сделано.

Наверху пандуса, ведущего к святилищу, не было видно никого, за исключением все тех же треклятых полицейских. Они снова топтались здесь, хотя и не в том количестве, что раньше. Как бы то ни было, полицейские были на месте: трое стражей порядка болтали о чем-то и курили.

Однако на сей раз Микеля это не отпугнуло. Ему нечего было бояться, нечего прятать. Просто еще один паломник, страдающий от бессонницы, решил лишний раз прийти к святому месту, чтобы вознести горячую молитву.

Уртадо, прихрамывая, перешел улицу и с невинным видом направился к стражам порядка. Когда он почти поравнялся с полицейскими, один из них, самый высокий, отошел чуть в сторону, чтобы лучше присмотреться к ночному прохожему. Кротко улыбнувшись стражнику и приветственно шевельнув рукой, Уртадо как ни в чем не бывало продолжил путь по пандусу. Полицейский не только не остановил его, но даже не окликнул. Добрый знак!

Уртадо спустился по пандусу к площади Четок, обошел базилику и взял курс на пещеру.

Он прибавил шагу, и внезапно грот и ряды лавок оказались у него перед глазами. На одной из задних лавок сидели двое полицейских в форме и при оружии. Эти тоже коротали время за беседой.

Они не видели его, зато ему были отлично видны. Похоже, что эти ребята собрались сидеть здесь до зари.

Уртадо выругался сквозь зубы.

Кто бы мог подумать! Ну когда же эти чертовы ищейки устанут следить за всем и вся? Когда наконец успокоятся сами и оставят его в покое? Он снова проклял их, а заодно и Августина Лопеса.

Развернувшись, он поплелся назад, повторяя маршрут в обратном порядке: пандус — улица — отель.

Входя в вестибюль, Микель размышлял над тем, как бы выяснить, когда в святилище будут сняты меры безопасности и он наконец-то обретет свободу действий. И тут он увидел за стойкой регистрации Ивонну. Вместо того чтобы дремать, она читала. А ведь именно Ивонна недавно по секрету сообщила ему о том, что полиция разыскивает террориста. Эту информацию она получила от подруги, которая спит с Фонтеном, начальником лурдской полиции. Может быть, ей известно кое-что еще и она не прочь снова поделиться сведениями?

Уртадо неторопливо подошел к конторке.

— Добрый вечер, Ивонна,— поздоровался он, достал пачку сигарет и вытряс из нее кончик сигареты.— Закурить не желаете?

— Спасибо, нет. Но все равно благодарю за внимание.— Она вложила в книгу закладку.— Вы вообще спите когда-нибудь?

— Захотел вот ночью прогуляться к гроту и помолиться в одиночестве. Но ничего не вышло. Там полным-полно полиции. А я, когда молюсь, не люблю, чтобы кто-то рядом над душой стоял. Ну, я и отказался от этой идеи. Все равно не будет толку. Каждую ночь там сторожат. И когда только они перестанут с ума сходить с этой своей безопасностью?

Ивонна отложила книгу в сторону и перегнулась через стойку.

— Скоро перестанут,— прошептала она.

— В самом деле?

— Скоро грот будет в вашем полном распоряжении. Молитесь, сколько душа просит.

— Когда же это произойдет?

— Полиция сохранит нынешний режим еще два дня и две ночи. А потом усиленные меры безопасности будут отменены, и с субботы все перейдут на обычный распорядок. Инспектор Фонтен сказал моей подруге, что, наверное, предупреждение по телефону передал какой-то чокнутый. Фонтен уже устал, да и все полицейские утомились от сверхурочных дежурств. Вообще-то нам не положено об этом говорить, но у полиции и без того хлопот хватает с загородными лагерями — это такие стоянки, где разместились люди, которые не смогли получить комнаты в Лурде. Вот ведь, кажется, едут люди, чтобы увидеть Пресвятую Богородицу, а значит, и вести себя должны соответственно. Как бы не так! В общем, моя подруга говорит, что инспектор Фонтен пригрозил вызвать войска, если его подчиненные и дальше будут вынуждены выполнять эту дурацкую работу. Если завтра-послезавтра ничего не случится, то на следующий день особый режим отменяется. Вот что я вам скажу.

Уртадо нагнулся и чмокнул Ивонну в щеку.

— Спасибо за добрую весть,— прочувствованно произнес он.— Когда я пойду туда снова, обязательно прочитаю отдельную молитву за вас. Спокойной ночи.

Он поковылял к лифту, внутренне негодуя, что ему придется ждать еще два дня, но в то же время ободренный тем, что дело все-таки удастся довести до конца. Отсрочка заключала в себе еще один плюс. У него появилась возможность подольше побыть вместе с Наталией.

12

ЧЕТВЕРГ, 18 АВГУСТА

В этот день Жизель Дюпре провела две экскурсии по Лурду словно на автопилоте. Мыслями она была в Нью-Йорке, пытаясь представить себе, насколько сопутствует или, наоборот, не сопутствует удача ее верному другу Рою Цимборгу в выполнении важного поручения. Иногда, правда, мысли ее возвращались в Лурд, на окраину городка, где ее будущая жертва — ее доктор Джекилл и мистер Хайд[30] или, если точнее, доктор Толли и господин Тиханов — столь невинно (но тем не менее тайно) совершала свои обряды восстановления здоровья.

По окончании второго тура, отдыхая в бюро перед началом третьего, Жизель дала понять окружающим, что у нее начинается мигрень. Никакая Рашель или Бернар[31] не могла бы сравниться с ней по части театрального мастерства. Играла Жизель великолепно — тонко, глубоко, сдержанно. Выяснив, что ее может подменить другой гид, она без труда отпросилась с работы, пожаловавшись, что через несколько минут у нее от боли лопнет голова, а потому ей срочно нужно выпить таблетку и завалиться в постель.

Вырвавшись на волю, она первым же попавшимся такси отправилась на квартиру Доминик, находящуюся вне территории святилища.

В гостиной было тихо и покойно. До международного телефонного звонка, способного решить ее судьбу, оставалось полно времени. Мнимая мигрень благополучно улетучилась. Жизель уселась у телефона, ожидая, когда тот зазвонит.

В назначенное время звонка не последовало. Время шло, а его все не было.

Вот теперь-то, когда прошло уже почти полчаса, у нее разыгралась настоящая головная боль — результат напряжения и рушащихся надежд.

И вдруг телефон зазвонил. Его звонок был подобен трубному гласу.

Жизель машинально поднялась на ноги, но тут же поняла, что телефон находится рядом с ней, и села, быстро схватив трубку.

Голос Роя Цимборга донесся до нее словно из длинной аэродинамической трубы. Звучал он достаточно отчетливо, но шел издалека — из сказочной земли с золотыми полями под необъятным небом.

— Жизель? Это Рой. Ты меня слышишь?

— Отлично слышу! — громко, едва не крича, ответила Жизель.

— Извини, я немного припозднился.

— Ничего страшного, Рой. Ты, главное, скажи, тебе удалось что-нибудь узнать?

— Поверь, Жизель, я сделал все, что мог. Однако боюсь разочаровать тебя.

У девушки замерло сердце. Ей не хотелось услышать плохие вести, но она приказала:

— Говори же.

— Я созвонился со своими приятелями из числа преподавателей Колумбийского университета и попросил их перезвонить мне. Даже пораньше ушел на обед, чтобы сгонять в университет и самому провести там кое-какую исследовательскую работу. Как я уже сказал, жаль, но вынужден тебя огорчить. Тот мужик, что назвался тебе профессором Сэмюэлом Толли с лингвистического отделения в Колумбийке, врет. Он просто хочет тебя охмурить. Честное слово, так не хотелось сообщать тебе плохую новость…

Жизель смотрела на телефон таким взглядом, будто это был бриллиант «Кохинор», преподнесенный ей в подарок рождественским утром. Она не могла прийти в себя от внезапно свалившегося на нее богатства. Хотелось расцеловать Роя за этот самый «Кохинор». Жаль, не разъяснишь ему всю правду — уж слишком это было бы долго и запутанно. Пришлось взять себя в руки и внести в голос нотки разочарования, которые должны были скрыть безумную радость.

Прервав Роя, который изливал на нее слова утешения, она переспросила:

— Значит, в Колумбийском университете нет никакого профессора Толли?

— Среди преподавателей нет ни одного человека с такой фамилией. Никакой Толли там не преподает и никогда не преподавал. Человек, с которым ты имеешь дело, или пытается выдать себя за другого, или попросту тебя разыгрывает.

— Вот ведь сволочь! — ругнулась Жизель.

Получилось весьма правдиво и вместе с тем достаточно расплывчато.

— Уж ты извини,— снова попытался утешить ее далекий голос Цимборга.

— Ничего страшного, Рой,— откликнулась она, окончательно придя в себя.— Переживу как-нибудь. Хотя бы ради того, чтобы увидеться с тобой и лично отблагодарить тебя, как положено.

— Хорошо, если бы получилось.

— То, что зависит от тебя, ты сделал, и я по-настоящему благодарна тебе за это. Ты прелесть, и мне не терпится увидеть тебя. Я напишу тебе, когда определятся сроки моего приезда в Нью-Йорк.

— Надеюсь, ты не будешь долго тянуть с этим, Жизель.

— Это произойдет очень скоро. Обещаю тебе, Рой.

Положив трубку, Жизель поймала себя на том, что улыбается во весь рот, как идиотка, а сердце ее поднялось из пяток на привычное место и радостно бьется.

Господи, хорошо-то как!

С неопределенностью покончено. Никакого Толли нет. Есть только Тиханов. Причем Тиханов находится здесь, в Лурде, а судьба его всецело находится в ее руках.

Самое время его прищучить.

Предвкушая следующий ловкий шаг, она положила на колени телефонный справочник Лурда и, перелистав его, нашла номер телефона гостиницы «Грот». Набирая этот номер, Жизель раздумывала, просить ли соединить ее с номером Толли, но решила, что не надо. Нет, это не телефонный разговор. Лучше изложить свои требования к Толли при личной встрече. Тогда ее заявление прозвучит более угрожающе и будет более действенным. Она встретится с ним в его номере, если он на месте. Сейчас она это выяснит.

В трубке прозвучал голос оператора. Жизель попросила переключить на ее друга Гастона, который работал за стойкой регистрации.

— Регистрация, — сказала трубка голосом Гастона.

— Гастон, это Жизель Дюпре. Как дела?

— О, Жизель, дорогая! У меня все отлично. А как у тебя?

— Нормально. Я только хотела узнать, на месте ли сейчас один из ваших постояльцев. Тот самый, которому мы нашли номер. Ты его знаешь: господин Сэмюэл Толли из Нью-Йорка. Он сейчас в номере?

— Секундочку, сейчас скажу.— Наступила пауза.— Слушай, Жизель, его ключа здесь нет. Если ключ у него, то он должен быть в своем номере. Тебя с ним соединить?

— Нет. Я хотела бы увидеться с ним лично. Так что скоро загляну.

Положив телефонную трубку, Жизель встала, схватила свою сумочку и менее чем через минуту уже была на улице. Она хотела поймать такси сразу же, как только вышла из дома. Но, как назло, ни одного не было поблизости. Стоянка такси располагалась за два квартала отсюда. Жизель быстро пошла к ней. У тротуара стояли друг за другом три машины. В первой сидел знакомый водитель. Он приветливо поздоровался и завел мотор, едва Жизель забралась внутрь через заднюю дверь.

— Отель «Грот»,— запыхавшись, приказала она.— И побыстрее, Анри.

— Всегда рад услужить, Жизель.

Десять минут спустя они подъехали по асфальтовой дорожке к сине-оранжевому навесу над входом в отель. Открывая заднюю дверь, Жизель велела шоферу:

— Не выключай счетчик, Анри. Ты мне еще понадобишься. Я скоро.

Водитель махнул рукой в сторону гостиничной парковки:

— Я пока припаркуюсь там.

— Через минуту вернусь,— крикнула Жизель на ходу, устремляясь под навес и одним толчком распахивая стеклянные входные двери.

Пока она пересекала вестибюль, в ее душе росла уверенность. Лифты в гостинице располагались рядом со стойкой регистрации. Гастон в этот момент разговаривал с каким-то гостем, принимая от него ключ.

Жизель почти прошла мимо них, когда что-то заставило ее взглянуть на гостя, который уже повернулся к Гастону спиной, чтобы направиться к выходу. Она мгновенно узнала его. Славянское лицо и обвислые накладные усы безошибочно выдавали досточтимого Сэмюэла Толли, мнимого профессора.

Девушка резко остановилась, поднесла палец к губам, давая Гастону знак молчать, и развернулась на сто восемьдесят градусов, чтобы атаковать жертву со спины. Она шаг в шаг крадучись последовала за своим ходячим золотым кладом, который, ничего не подозревая, шел к двери.

Ее голос прозвучал неожиданно, словно гром.

— Господин Тиханов,— позвала она.

Он остановился так резко, что она едва не уткнулась носом ему в спину. Жизель отступила на шаг и застыла в ожидании. А он не шевельнулся, продолжая стоять как вкопанный.

Наверное, напуган до полусмерти и пытается прийти в себя, решила Жизель.

— Господин Тиханов,— безжалостно повторила она.

Поскольку никаких сомнений в том, что окликали именно его, не оставалось, он медленно повернулся назад, всем своим видом выражая изумление.

— Ах это вы, мадемуазель Дюпре! Вы, кажется, нарекли меня каким-то странным именем. Наверное, перепутали с кем-то?

С невиннейшим выражением лица Жизель покачала головой, мотнув из стороны в сторону хвостиком светлых волос:

— Нет, ни с кем я вас не перепутала. Наверное, мне следовало обратиться к вам по полному званию: министр иностранных дел Сергей Тиханов. Теперь правильно?

Он постарался изобразить досаду:

— Мадемуазель Дюпре, вы отлично знаете, как меня зовут. Мы достаточно долго общались. Что за игра в нелепицы?

— Насколько мне известно, в большинстве стран, даже в вашей, это называется игрой в правду. Именно в нее я решила с вами поиграть. Господин Тиханов, нам надо серьезно поговорить.

В его голосе появились нотки подлинного раздражения.

— Если вы не прекратите называть меня этим идиотским именем, я перестану разговаривать с вами.

— Думаю, вам все же лучше будет поговорить со мной, для вашего же блага,— пригрозила Жизель.-Давайте присядем где-нибудь на минутку и все обсудим. Пожалуйста, идите за мной.

— Но послушайте, мадемуазель Дюпре,— запротестовал он.— Я собирался поужинать.

Не обращая на него внимания, Жизель пошла по вестибюлю, зная, что он идет следом. Как ни в чем не бывало проследовав мимо стойки регистрации, она бросила через плечо:

— Тут есть очень миленький ресторанчик. Мы могли бы прекрасно посидеть там и поговорить с глазу на глаз.

Жизель вошла в небольшой коктейль-бар с интерьером в голубых тонах. Тиханов не отставал от нее. Он снова заявил протестующим тоном:

— Мадемуазель Дюпре, у меня нет времени потакать вашим дурацким причудам. Я…

Не обращая на него внимания, она подошла к креслу, рухнула в него и, подтянув поближе второе кресло, повелительно указала на него. Тиханов неохотно сел.

— Итак, вы хотите знать, что все это значит,— вполголоса произнесла она.— Хорошо, скажу вам без всяких околичностей. Пожалуйста, слушайте и не перебивайте. Я вам уже говорила, что работала прежде в ООН и как-то раз видела вас очень близко, когда сопровождала французского посла Шарля Сарра. Я не узнала вас, когда вы приехали в Лурд в начале недели. Но в понедельник, щелкая фотоаппаратом возле грота, я заметила вас и случайно сделала несколько кадров как раз в тот момент, когда у вас после принятия ванны отклеились усы. Сравнив эти кадры с вашей фотографией в газете и несколькими портретами из журнального архива, я убедилась, что на снимке Сэмюэла Толли возле грота и фотографиях Сергея Тиханова запечатлен один и тот же человек. Теперь вы знаете, что мне известно…

— Простое совпадение,— прервал он ее с коротким смешком.— Мне уже не раз говорили о моем внешнем сходстве с Тихановым. У каждого из нас на земле есть Doppelganger[32], живая копия.

— Потому я и решила убедиться, что не ошибаюсь,— невозмутимо продолжила Жизель.— Достаточно было навести справки о человеке, в качестве которого вы представляетесь. Я позвонила в Нью-Йорк, чтобы узнать, что же это за личность такая — профессор Сэмюэл Толли, преподающий в Колумбийском университете.— Она на мгновение остановилась, чтобы набрать в легкие воздуха.— Менее часа назад мне пришел из Нью-Йорка ответ: никакого профессора Толли в Колумбийке нет и никогда не было. Но с высокой, весьма высокой долей уверенности можно утверждать, что в Лурде, во Франции, находится министр Сергей Тиханов. Министр иностранных дел, который готовится вскоре стать премьер-министром главного атеистического государства в мире, молит Пресвятую Богородицу ниспослать ему исцеление. Вот я и говорю себе: это же немыслимо. И говорю еще: нужно, чтобы это осталось только между нами двумя, если у вас, конечно, осталась хоть капля разума.

Подхватив сумочку, Жизель вгляделась в его осунувшееся лицо и поднялась на ноги, всем своим видом выражая холодную решимость.

Не спуская с него глаз, она добавила:

— Если вам нужны ваши снимки, негативы и мое молчание, то вы имеете прекрасную возможность все это прибрести. Думаю, что мои предприимчивость и ум достойны вознаграждения по справедливой рыночной цене. Вы ведь в курсе, что я всего лишь честная, трудящаяся девушка, которая хочет жить сама и давать жить другим. Если завтра в одиннадцать часов утра вы принесете пятнадцать тысяч долларов мне на квартиру, которую я временно снимаю, то убедитесь в моей полной готовности заключить сделку. Вот вам мой адрес и номер квартиры.

Она вытащила из сумочки клочок бумаги и протянула его собеседнику. Тот сделал вид, что не заметил этого жеста. Жизель положила бумажку на столик.

— Если вы хотите расплатиться наличными,— заговорила она снова,— то расчет должен быть произведен во франках, долларах или фунтах. Если вы опасаетесь иметь при себе столь крупную сумму, то можете выписать чек на предъявителя к приему в одном из банков Парижа, Нью-Йорка или Лондона. Если и это вам затруднительно, то перешлите мне плату по почте на следующей неделе и скажите, куда мне после этого отослать отпечатки и пленку. Что вы на это скажете, господин Тиханов?

Он сидел неподвижно, напоминая своей позой сфинкса: положив ладони на подлокотники и повернув каменное лицо к девушке.

— Что тут скажешь, мадемуазель Дюпре? Только то, что вы не в своем уме. Я не приду к вам в квартиру ни завтра в одиннадцать утра, ни в какое-либо другое время. Я не тот человек, который испугается ваших измышлений. Ни запугать, ни шантажировать меня вам не удастся. И если вы ожидаете, что я всерьез восприму весь этот ваш бред, ждите хоть до второго пришествия.

«Упрямый ублюдок, этот министр иностранных дел,— подумала Жизель.— Тверд как скала». Однако у нее не было сомнений, что в этой скале, кажущейся столь прочной, все же есть трещинка.

— Ну, как пожелаете,— беззаботно бросила она на прощание.— Вам решать, что делать с собственной могилой — то ли обойти ее, то ли самому ее вырыть. Так что следующий шаг за вами.

* * *

Настроение было превосходным. От встречи с Тихановым у нее осталось ощущение победы. К тому же удалось отвертеться от вечернего тура. Жизель попросила таксиста притормозить у фотомастерской. Там она забрала очередную пачку фотографий своих туристов, прыгнула обратно в такси и сказала Анри, что теперь ее можно везти к квартире Доминик.

Вечерний час пик давал о себе знать. По мере приближения к территории святилища дорожное движение становилось более напряженным. Машина поехала медленнее, и Жизели показалось, что среди людей, сидящих в уличном кафе, она увидела знакомое лицо. Прищурившись, она прильнула к заднему стеклу и различила копну волос апельсинового цвета, которая могла принадлежать только Лиз Финч.

Такси продолжало двигаться, и Лиз исчезла из виду. И тут у Жизели возникла неожиданная идея.

Вероятность того, что в результате встречи с Тихановым она окажется победительницей, была велика. И тем не менее успех не был гарантирован. На чистом небосводе присутствовала тучка неопределенности. Разоблачать представителя российского руководства вообще-то не входило в планы молодой француженки — от него ей нужны были только деньги. Однако некоторая возможность того, что он заупрямится, сохранялась. Это был человек с очень своеобразным характером, несгибаемый и непреклонный. Он мог отвергнуть ее требование денег и наплевать на то, что его нестандартное поведение станет достоянием гласности, поскольку был совершенно уверен в своем могуществе, которое позволит ему выдержать любую бурю. Жизель исходила из того, что он постарается избежать риска разоблачения, однако его природное упрямство могло перерасти в твердокаменность. Твердокаменность… Это было ее любимое словечко, позаимствованное из американской лексики.

Если надежда выжать из Тиханова деньги потерпит крах, то победа окажется бессмысленной. Придется утешаться тем, что она раздавила одного из советских боссов. На этот случай следовало подумать о другом возможном источнике денег. И, увидев мельком Лиз Финч, Жизель осознала: вот он, второй такой источник.

Освежая в памяти свою первую встречу с Лиз Финч в прошлую субботу, Жизель вспомнила, как та говорила, что замахнулась на крупную тему, возможно даже, журналистское расследование по поводу правдивости рассказов Бернадетты. Жизель, помнится, усомнилась в том, что честность Бернадетты можно поставить под сомнение. Как-никак на этом незыблемом фундаменте зиждется весь феномен Лурда. Поэтому она и поинтересовалась, а есть ли еще какая-нибудь тема, которая может претендовать на звание «крупной». И Лиз Финч тогда ответила: «В Лурд со всего света стекаются тысячи людей, а завтра, на Новоявление Девы Марии, их будет еще больше. Не исключено, что среди них окажутся люди известные, заслуживающие особого внимания, возможно, с ними будут происходить какие-то невероятные вещи. Тут тоже пахнет историей, которая может стоить больших денег. Однако помните: нам нужна именно сен-са-ция!»

Жизель осенило, что у нее есть как раз то, о чем мечтает Лиз Финч.

Министр иностранных дел Советского Союза прибыл в Лурд в надежде получить исцеление у Девы Марии.

Вот это действительно сенсация!

Лиз Финч могла послужить для Жизели страховкой. Если деньги не удастся вытянуть из Тиханова, то их даст Лиз.

Быстро все обдумав, Жизель пришла к выводу, что такой шанс упускать нельзя. Она наклонилась вперед и потрепала таксиста по плечу:

— Анри, кажется, я заметила одного человека, с которым мне надо переброситься парой слов. Совсем недалеко — мы проехали всего несколько кварталов. Ты нигде тут не можешь развернуться?

Утвердительно кивнув, водитель свернул на ближайшую боковую улицу, совершил крутой разворот и поехал по основной магистрали в обратном направлении.

— Куда? — коротко спросил он.

— По-моему, это было кафе «У короля Альбера», — припомнила Жизель, напряженно глядя в окно, чтобы убедиться, что Лиз Финч еще не ушла.

Наконец она снова увидела копну морковных волос, и у нее отлегло от сердца.

— Можешь высадить меня здесь, Анри,— произнесла Жизель.— Припаркуйся где-нибудь поблизости. Я всего на пару секунд.

Лавируя между пешеходами, Жизель видела, что Лиз сидит на красном плетеном стуле в полном одиночестве, поглощая картофель, обжаренный в кипящем масле, и запивая его кока-колой со льдом. Так кошмарно могут питаться только американцы, подумала Жизель. Это, однако, не мешало ей любить их всей душой.

— Добрый день, мисс Финч,— приветствовала Жизель американку.

Лиз подняла голову:

— А-а, это вы. Ну, как жизнь?

— Как всегда, в заботах. — Жизель подтянула к себе стул.— Ничего, если я присяду с вами на минутку?

— Пожалуйста,— согласилась Лиз.— Я тут решила перекусить перед ужином. Хотите?

— Нет, спасибо,— отказалась Жизель.— Как у вас дела? Нашли какие-нибудь крупные темы?

Лиз скорбно посмотрела на нее:

— Ни черта я тут у вас не нашла, кроме святош, которые распевают псалмы. В этой чертовой деревушке можно сдохнуть от скуки. Околачиваюсь здесь уже восемь дней в ожидании, что кто-нибудь завопит: «Аллилуйя! Я узрел Деву Марию». Да что-то сомнения одолевают, что это случится. Поскорее бы вернуться в Париж, хоть с пустыми руками. А там пускай увольняют.

— Увольняют?

— Это я так, к слову. Не обращайте внимания.— Лиз кинула в рот хрустящую картофелинку.— Вы-то в самом деле как? Не накопали, случаем, каких-нибудь сенсаций для бедной Лиз?

— Кто знает, может, и накопала. Вот и подумала, что мне стоит поговорить с вами, мисс Финч.

— Правда? — Лиз перестала жевать.— Действительно наткнулись на что-то интересное?

— Не исключено,— ответила Жизель с величайшей серьезностью.— Помню, когда мы впервые встретились, вы посоветовали мне держать глаза открытыми на случай, если подвернется большая история. Вы еще сказали тогда, что если я откопаю такую историю, то она может стоить больших денег и ваше агентство с радостью мне заплатит. Так ведь?

— Так.— Лиз вся подобралась, словно приготовилась к прыжку.— Ну, и что там у вас?

— Как вам сказать, мисс Финч… Похоже, я вплотную подошла именно к такой истории.

— А вы уверены, что история ваша действительно того стоит? Что это не какая-нибудь грошовая сплетня деревенского масштаба?

— Мисс Финч, заверяю вас, что это не просто большая новость. Это очень-очень большая новость. Больше не бывает. К тому же с международным аспектом.— Жизель выдержала многозначительную паузу.— Ну как, интересует?

— Вы прекрасно знаете, что меня интересует любая реальная новость, любая сенсация, которую вы в состоянии подтвердить. Надеюсь, тут не Бернадетта замешана?

— Нет. Нечто более актуальное.

Лиз подалась вперед:

— Хорошо, выкладывайте.

— Придется подождать до завтра. К завтрашнему дню станет ясно, смогу ли я открыть вам то, что знаю.

Лиз откинулась на спинку стула.

— Предположим, что сможете. Предположим, я сочту эти сведения ценными и вы будете в состоянии подтвердить их подлинность. Короче говоря, сколько?

— В ваших деньгах — пятнадцать тысяч долларов.

Лиз присвистнула.

— Ого, да я гляжу, вы и в самом деле не шутите. Вы уверены, что это стоит так дорого?

— Может, и дороже, но мне будет достаточно пятнадцати тысяч.

— Вряд ли стоит говорить, что это очень серьезные деньги, Жизель. Но если ваша новость действительно сенсационна и у вас есть способ это подтвердить, то я определенно смогу заставить АПИ раскошелиться. Вы сказали, что окончательно выясните детали к завтрашнему дню. Как я узнаю, когда у вас все будет готово?

Жизель вынула из сумочки визитку своего агентства и что-то быстро написала на ней. Протянула карточку Лиз и встала.

— Вот мой телефонный номер и адрес. Я сейчас живу в квартире подруги. Позвоните мне завтра в полдень. Я скажу, могу ли я раскрыть вам то, что знаю.

— Обязательно позвоню. Буду держать пальцы крестиком за нас обеих.

Это был еще один американизм, который Жизель просто обожала. Она улыбнулась:

— Ага, пальцы крестиком. До завтра.

Легким шагом Жизель направилась к ожидавшему ее на углу такси. Перед ней открывались головокружительные перспективы. Теперь у нее был не один покупатель, а целых два.

Дело было в шляпе, как говаривал Рой Цимборг.

* * *

О том, что Лиз Финч пошла в кафе, Аманде сообщили в палатке для прессы. И теперь она шла по улице, заглядывая в каждое кафе, встречавшееся на ее пути. Наконец она увидела Лиз: та сидела за столиком с какой-то молодой женщиной, которая как раз встала, собираясь уходить. Аманда ускорила шаг, чтобы перехватить Лиз, прежде чем та тоже уйдет.

Она подошла к столику в ту секунду, когда Лиз соскребала с тарелки последние ломтики жареного картофеля.

— Вот ты, оказывается, где, Лиз. Я тебя повсюду искала.

— Не иначе как объявлена неделя встреч со старыми знакомыми,— пробурчала Лиз.— Да ты садись, садись. Что там у тебя?

Аманда присела на краешек стула.

— У меня через полчаса намечена встреча с отцом Руланом. Вот я и подумала, может быть, ты тоже хочешь пойти?

— Я его уже достаточно помучила. А что тебе от него нужно?

— Дневник Бернадетты. Помнишь, что вчера в Невере рассказывала о нем сестра Франческа? Мне бы хотелось поглубже копнуть эту историю с дневником, выяснить, как его приобрела церковь. Особенно интересно, как церковь смогла убедиться в его абсолютной подлинности…

— Забудь об этом,— отрезала Лиз.— Подлинный он, подлинный. Сколько раз тебе повторять! Церковь не даст себя облапошить, будь спокойна. Не может такого быть, чтобы они перед покупкой не проверили товар на подлинность.

— Почему ты так в этом уверена?

— Потому,— ответила Лиз,— что работаю как пчелка. Сегодня рано утром я уже успела поговорить с отцом Руланом на эту тему. Он вытащил настоящий дневник, который вела Бернадетта. Именно в нем она поведала о тайнах Девы Марии. И еще он показал самые разные свидетельства его аутентичности.

— Вроде результатов углеродного анализа?

— Нет, не это. Такое проделывают с древними рукописями, пергаментами, папирусами. А дневник Бернадетты не настолько стар, чтобы проводить с ним подобную экспертизу. В действительности все гораздо проще. После Бернадетты осталось множество образцов ее почерка. Опытные графологи сличили рукописный текст в дневнике с этими образцами. В дополнение к этому были проведены разные другие анализы, хотя, если честно, все и без них было ясно. Бумагу просвечивали ультрафиолетовой лампой, проводился химический анализ пигментов чернил. Стиль записей дотошно изучили лингвисты и филологи, чтобы удостовериться, что точно такой же язык и те же обороты используются в более ранних документах, принадлежащих перу Бернадетты, например в ее письмах. Поверь, Аманда, ты попусту теряешь время. По части подлинности дневника у церкви все схвачено. Я думаю, мы можем прекратить наше расследование дела Бернадетты.

Аманда посерьезнела:

— Ты можешь, а я — нет. Пока не могу. Даже если дневник подлинный, я хочу больше узнать о нем и о том, как и у кого церковь приобрела его. Хочу разузнать все, что только можно. А вдруг я найду какую-нибудь зацепку, которая поможет привести Кена в чувство?

— Что ж, могу только пожелать удачи в твоем нелегком деле. Для меня история с дневником закрыта. Буду просто сидеть на месте и ждать явления Богородицы.

— Отлично,— раздраженно бросила Аманда.— Отныне я действую сама.

* * *

Они находились в тихой, скудно обставленной комнате в базилике Четок. Эту комнату отец Рулан громко именовал своим офисом. Рулан был настолько открыт, любезен и искренен, что Аманде приходилось прилагать особые усилия, чтобы не подать виду, что ее терзают сомнения. Однако следовало признать, что перед ней сидит умный и проницательный человек, хорошо разбирающийся в человеческой природе. Поэтому она догадывалась, что священник увидел ее терзания, едва началась их встреча.

Аманда сидела за старинным столом в центре кабинета, а отец Рулан доставал из несгораемого шкафа все новые реликвии, связанные с Бернадеттой. Очевидно, он хотел произвести на Аманду впечатление, а также помочь ей написать статью о Бернадетте, которую, по словам Аманды, она готовила для журнала по психологии. Реликвии, имевшиеся в распоряжении отца Рулана, были в основном бумажные: записки, письма, документы, написанные рукой Бернадетты. Имелись также хроники событий, происшедших у пещеры, отчеты о беседах Бернадетты с соседями и представителями властей Лурда. Все это были свидетельства о том, что случилось в год явления Богородицы, а также в последующие годы.

— Но прежде всего вас должен заинтересовать последний дневник Бернадетты, содержащий откровения о трех самых драматических и потрясающих тайнах Девы Марии. Есть здесь и откровение, благодаря которому проходят нынешние празднества, посвященные Новоявлению,— сообщил отец Рулан, вытащив дневник из сейфа и положив перед Амандой. — Вот оно, наше сокровище. Можете сами в него заглянуть. Но осторожно, умоляю вас, очень осторожно.

— Боюсь даже прикоснуться к нему,— сказала Аманда.— Может быть, вам лучше самому открыть его, святой отец?

— С величайшим удовольствием, миссис Клейтон,— произнес нараспев отец Рулан и обошел вокруг стола.

Он встал рядом и нагнулся. От этого красивого, импозантного мужчины исходила спокойная уверенность, на фоне которой все сомнения Аманды на миг показались мелкими и глупыми. Однако это не ослабило ее внимания.

Отец Рулан вытащил из футляра фолиант в кожаном переплете, раскрыл его и положил на стол, перелистав перед Амандой несколько страниц.

Она начала читать две открывшиеся страницы. Старомодный почерк с сильным наклоном делал Бернадетту на редкость реальной. Такого чувства по отношению к Бернадетте Аманда еще не испытывала, даже в Невере, где видела ее воочию.

— Смотрите-ка, я все понимаю,— удивилась Аманда.— Это же по-французски написано.

— А вы чего ожидали? — поинтересовался Рулан.

— Мне говорили, что она обычно писала на каком-то местном наречии, деревенском диалекте, который никому…

— Ах вот оно что. Да, миссис Клейтон, в какой-то степени это соответствует действительности. Она выросла, разговаривая не на каком-то диалекте, а на особом языке Пиренеев. Но к тому времени, когда Бернадетта писала эту версию событий, будучи монахиней в Невере, она уже освоила основы французского языка. Видите ли, по просьбам множества людей после тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года Бернадетта оставила целый ряд письменных свидетельств о том, что испытала в гроте. Некоторые описания были составлены для священнослужителей, другие — для журналистов и историков. Это ее последнее повествование на бумаге о том, что с ней произошло, в хронологическом порядке. Потом память о явлениях Богородицы у нее стерлась, а серьезная болезнь не позволила больше взять в руки перо.

— Мне хотелось бы больше узнать о дневнике, отец Рулан.

— Ваша заинтересованность меня искренне радует,— произнес священник, складывая богато переплетенный том и засовывая его обратно в футляр. Он подошел к стенному сейфу, положил внутрь драгоценный дневник и прочие реликвии, закрыл дверцу, покрутил круглый замок, чтобы запереть ее, и, возвратившись к столу, сел напротив Аманды.— Я расскажу вам обо всем, что вы захотите узнать.

— Меня интересует, как вы обнаружили этот дневник.

— Случайно. Впрочем, это не совсем так. Я увлекался историей Бернадетты всю мою жизнь, начиная со времени учебы в семинарии. Разузнал о ней практически все, что мог. На каком-то этапе мне пришла мысль о том, что Бернадетта обязательно должна была вести дневник, где в хронологической последовательности перечислялись бы главные вехи ее жизни. Существовали свидетельства того, что в монастыре Святого Жильдара она в промежутках между приступами недуга бралась за ведение такого дневника. Но что с ним случилось потом? У меня не было твердых указаний на то, что дневник был завершен или существует вообще. Игуменья монастыря, естественно, знала о моем интересе. И наконец года два назад я получил от нее весточку. В процессе подготовки письменного наследия Бернадетты к публичной выставке среди предметов, имеющих отношение к ее жизни, была обнаружена копия письма, адресованного ею Базилю Лаге, фермеру из деревни Бартре, что неподалеку отсюда.

— Про Бартре я слышала,— заметила Аманда.

— Бернадетта начала писать Лаге по-французски, однако подумала, что у того могут возникнуть трудности с чтением, и, спохватившись, переписала письмо заново на бигоррском — местном языке, о котором мы говорили. Первоначальная версия письма, на французском, была обнаружена среди бумаг Бернадетты. Письмо это было написано ею в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году, за год до кончины, с целью сообщить семейству Лаге, и в первую очередь его главе Базилю, о том, что она завершила свой дневник и высылает его им в знак памяти о совместно прожитых днях и в благодарность за них.

Аманда озадаченно нахмурила брови:

— Семейство Лаге?

— Отношения между Бернадеттой и этими Лаге сыграли большую роль в ее жизни,— пояснил отец Рулан.— Мари и Базиль Лаге были молодой парой, фермерами-тружениками в Бартре, деревушке, расположенной к северу от Лурда. Отец Бернадетты в то время владел мельницей, и Лаге входили в число его клиентов. Вскоре после появления Бернадетты на свет в тысяча восемьсот сорок четвертом году с ее матерью Луизой произошел несчастный случай. От свечки, упавшей с каминной полки, на ней загорелся корсет. От этого она получила ожог грудей — не очень сильный, но сделавший невозможным кормление Бернадетты. Поэтому она занялась поисками кормилицы. Примерно в то же время у Мари Лаге умер первенец — сын Жан, и она хотела бы кормить другого младенца. Она согласилась взять на время маленькую Бернадетту и кормить ее грудью за пять франков в месяц. А выкормив малышку, Мари Лаге не захотела ее отдавать, но в конце концов, спустя почти полтора года, согласилась. Так завязались тесные отношения между Бернадеттой и семьей Лаге.

— Когда она с ними увиделась снова? — спросила Аманда.

— Был еще один период, в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом — пятьдесят восьмом годах, когда Бернадетте исполнилось тринадцать лет,— сказал отец Рулан.— К тому времени дела у семьи Субиру пошли еще хуже. Работа у отца Бернадетты не ладилась, денег не было. А ртов в семье хватало — Бернадетта была не единственным ребенком. Эпидемия холеры едва не унесла жизнь девочки. Повсюду царил голод. Между тем живущая по соседству семья Лаге не только преодолела трудности, но и процветала. У них была большая ферма, много коров и овец. Но и детишек к тому времени народилось множество. Они были готовы взять дополнительную прислугу, вот и приняли к себе Бернадетту во второй раз. От нее требовалось помогать по дому и пасти скот, а взамен она получала кров, питание и учение. Таким образом, Бернадетта переехала к Лаге в деревню Бартре. Жизнь ее там была далека от идиллии. Еды на столе было не так уж много, хотя и больше, чем в Лурде. Отношения между Мари Лаге и Бернадеттой сложились непростые — в них присутствовали и любовь, и ненависть. Мари хотела, чтобы девочка находилась рядом, но сама была женщиной с трудным характером, жесткой, а порой по-настоящему жестокой. Она нередко обращалась с Бернадеттой как с рабыней. Но были и свои плюсы. Горный воздух Бартре пошел на пользу здоровью Бернадетты. Девочке нравилось блуждать вместе с овцами по склонам холмов, отдыхать на зеленой траве, мечтать, строить игрушечные алтари и молиться. Хотя приемная мать не уделяла особого внимания ее образованию, Бернадетту взял под крыло местный приходской священник, добрый человек, аббат Аде, который пытался помочь ей.

— Я слышала, он пытался пробудить у нее интерес к Деве Марии,— осмелилась вставить слово Аманда.

— А-а, вы, должно быть, слышали об этом от отца Кайю в Котре. Могу себе представить, что он вам наговорил.

— Не помню уже,— солгала Аманда.

— Да это и не важно,— беззаботно махнул рукой отец Рулан.— Нам не известно, насколько сильное влияние аббат Аде оказал на Бернадетту. Но правда состоит в том, что однажды, наблюдая за ней, он заметил вслух, что если Пречистая Дева когда-нибудь и вернется на землю, то, скорее всего, предстанет перед именно такой вот простой крестьянской девочкой. А чтобы оказать на нее реальное влияние? У нас нет на сей счет никаких свидетельств. Аде давал ей уроки Закона Божия, но недолго. Он уехал из Бартре, чтобы продолжить карьеру в ордене бенедиктинцев. А там и Бернадетта пожаловалась родителям, что устала от жизни в Бартре. Вскоре ее желание вернуться в Лурд исполнилось. Это произошло в январе тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, после восьми месяцев, проведенных в Бартре.

— И всего месяц спустя в Лурде,— добавила Аманда,— Бернадетта впервые увидела Деву Марию в Массабьельском гроте.

— Совершенно верно,— подтвердил отец Рулан.— Как бы то ни было, позже, уехав в Невер, чтобы стать монахиней, Бернадетта сохранила в целом теплые воспоминания о семье Лаге и о времени, проведенном в Бартре. В особенности о папаше Лаге и трех его детях, оставшихся в живых. И вот в последний раз она записала в дневнике воспоминания о захватывающих и мистических событиях своей короткой жизни. Бернадетта сознавала свой особый статус в глазах церкви. Закончив дневник, она решает направить его семье Лаге, чтобы надежно сохранить и заодно оставить о себе память. Получив сведения об этом, я отправился в Бартре на поиски дневника, будучи уверенным, что Лаге его никогда не читали, поскольку он написан по-французски. Мари и Базиля, которым он первоначально принадлежал, давно уже не было в живых. Однако в результате настойчивых поисков я все же смог проследить одиссею документа. Переходя от одного родственника к другому, он в конце концов попал в руки к дальней родне Лаге.

— И что же это за родня?

— Одна вдова в Бартре, женщина средних лет по имени Эжени Готье, у которой на попечении находится племянник-подросток Жан. Оказалось, у мадам Готье действительно завалялся где-то старый замшелый дневник. Сомневаюсь, чтобы и она когда-либо читала его. Покойная Бернадетта ее совершенно не интересовала. Вся ее душевная энергия уходила на подрастающего племянника и его содержание. Когда я обратился к ней с просьбой дать мне взглянуть на дневник и намекнул, что могу купить его в качестве церковной реликвии, мадам Готье велела мне обождать чуть-чуть, пока сама не просмотрит записи. И тогда, впервые натолкнувшись на откровения Бернадетты о тайнах, узнанных от Пресвятой Девы, в особенности о том, что в ближайшее время Богородица вернется в Лурд, мадам Готье осознала, каким сокровищем владеет, и я тоже вскоре узнал об этом. Торг с ней оказался нелегким и занял немалое время. Ее первоначальные запросы были просто непомерны. Но в конечном счете нам удалось прийти к компромиссу, и церковь приобрела дневник, выложив за него кругленькую сумму. Мадам Готье внакладе не осталась. Достаточно сказать, что на вырученные деньги она купила дом, в котором с комфортом проживает по сей день.

Любопытство Аманды возросло:

— Так вы купили дневник целиком? Насколько я понимаю, там был написанный ранее раздел, где Бернадетта рассказала о своих юных годах.

— Естественно, мы хотели купить весь дневник. Главный интерес для нас представляло последнее повествование Бернадетты о событиях в гроте. Я изучил и более раннюю часть дневника. Она не содержала особо ценных сведений — так, кое-что о трудном детстве в Лурде, о буднях юной пастушки в Бартре,— но я бы все равно купил эту часть для сохранения целостности документа. Увы, это оказалось невозможным. Мадам Готье ни в какую не желала расставаться с этим разделом. Думаю, она захотела сохранить его в качестве памятной хроники для своего племянника, поскольку там рассказывалось о том, как жилось в Бартре в старину. Однако это не столь уж важно. В конце концов, я получил то, что хотел,— потрясающую весть о том, что Дева Мария вновь посетит Лурд в этом году. Ну вот, пожалуй, и все, что я могу рассказать вам об истории приобретения дневника. Надеюсь, этого достаточно для статьи по психологии, которую вы планируете написать.

— Все просто замечательно, — сказала Аманда. — Вы предоставили мне все нужные сведения.— Она собралась уходить, но остановилась.— Знаете, какая мысль пришла мне в голову? Было бы неплохо съездить в Бартре, посмотреть на те места.

— Ничего особо интересного вы там не увидите. Впрочем, сам городок за сто лет не слишком изменился. Так что, возможно, вы получите представление о том, какова там была жизнь во времена Бернадетты.

— Решено, еду. Вы, кажется, сказали, что мадам Готье все еще живет там?

— Жива и здорова. Мне говорили, она купила дом неподалеку от семейного дома Лаге, который имеет собственное имя — Мезон-Бюр — и является ныне музеем.

— Как вы думаете, смогу я с ней встретиться?

— Не знаю,— проговорил отец Рулан, провожая Аманду до двери.— Мне она показалась дамой сварливой, привередливой и не слишком гостеприимной. Кто знает, может, вам повезет больше. Желаю удачи.

* * *

Доктор Поль Клейнберг ожидал телефонного звонка из Парижа. Без этого звонка он не мог предпринять никаких дальнейших действий относительно Эдит Мур. Позвонить должен был доктор Морис Дюваль, чья секретарша уведомила Клейнберга рано утром, что ее начальник будет звонить в восемь тридцать вечера.

Тесный номер в отеле «Астория» способен был спровоцировать приступ клаустрофобии. Пытаясь преодолеть нервозность, Клейнберг развалился в кресле. Он наверстывал упущенное, дочитывая свежие медицинские статьи (две из которых были написаны самим Дювалем) и то и дело поглядывая на часы. Когда стрелки показали полдевятого, Клейнберг перенес внимание на телефон, стоящий рядом на столе. И тот сразу же зазвонил, наполняя душу чувством благодарности.

Клейнберг поднял трубку, всей душой надеясь, что это звонит именно его коллега, и не разочаровался, услышав взбудораженный, запыхавшийся голос Дюваля.

— Поль, это ты? — сразу начал Дюваль.

— Я.

— Давненько не общались,— заметил Дюваль.— Вот уж ни за что не подумал бы, что услышу тебя из такого местечка, как Лурд. Какого черта ты там делаешь?

— Распутываю святое чудо,— ответил Клейнберг.

Дюваль рассыпался мелким, лающим смешком.

— Нынче все чудеса творят генетики в своих лабораториях.

— Ты там потише, потише. Не ровен час, в Лурде услышат. Хотя, если честно, я хотел поговорить как раз о научных чудесах, творцом коих являешься ты.

— Об этом — сколько угодно, Поль,— проговорил Дюваль.— Ну, что там у тебя?

— Насколько мне известно, ты забросил стандартную хирургию по поводу саркомы и вместо этого сосредоточился на экспериментах по замене отдельных генов, на генной инженерии…

— Позволь тебя слегка поправить,— перебил его Дюваль.— Да, я отказался от стандартной Хирургии как неэффективной или, если угодно, недостаточно эффективной. Однако я не утратил приоритетного интереса к саркоме. Я действительно по уши занят генетическими экспериментами, но, заметь, главным образом теми, которые имеют отношение к лечению саркомы.

Уже неплохо, подумал Клейнберг.

— Я ознакомился кое с какими статьями, с опубликованными тобою материалами об опытах над обезьянами, кроликами, мышами. Похоже, ты добился неплохого прогресса.

— Гигантского,— снова поправил его Дюваль.— Налицо гигантские достижения в возможностях по замене дефектных генов здоровыми. В двух работах за этот год…

— Я только что просмотрел твою последнюю публикацию, Морис, и мне достаточно одного твоего подтверждения, что технологии замены генов достигли невиданных высот.

— Подтверждаю,— тут же заявил Дюваль тоном, в котором не было и тени сомнения.

— Отлично. Перехожу к сути. У меня к тебе три вопроса. Если я получу на них нужные мне ответы, то задам четвертый. Готов?

— Валяй.

Первый вопрос был предназначен для предварительной разведки местности.

— Проводил ли ты хоть раз на нынешнем этапе опыты по модификации и замене генов у человека, страдающего саркомой?

— Еще нет. Но я успешно проводил другие трансплантации генов. Работал в области, где первопроходцем стал доктор Мартин Клайн в тысяча девятьсот восьмидесятом году в Калифорнии. Я лечил больных бета-талассемией — потенциально смертельным заболеванием крови. В этих случаях мною были проведены эксперименты по замене генов, введению здоровых генов в дефектные клетки. И степень успеха была потрясающе высока.

— Хорошо, тогда второй вопрос,— продолжил Клейнберг.— Мог бы ты провести операцию такого типа в случае с саркомой?

— Несомненно. Надеюсь, такое мне когда-нибудь удастся. Ведь это именно та область, в которой я экспериментирую. Это тот самый завершающий шаг, к которому я готовлюсь. И я бы вполне мог пойти на него.

— Вопрос третий. Каковы были бы, с твоей точки зрения, шансы на успех? Можно ли надеяться на полное выздоровление пациента?

— Если исходить из того, что в остальном состояние пациента стабильное, то почему бы и нет? Я бы сказал, что шансы на успешную операцию и полное выздоровление составляют примерно семьдесят процентов.

— Неужели столь высоки? — не смог скрыть удивления Клейнберг.

— Я привожу консервативную оценку, Поль. Да, не ниже семидесяти.

— Мой последний вопрос вовсе не был последним. Это просто возглас удивления, радостного удивления. Вот мой четвертый вопрос и, наверное, самый важный. Не мог бы ты провести такую операцию на пациенте, которого я сейчас наблюдаю? Причем провести как можно скорее.

— Что ж, скажи только когда, и я как-нибудь утрясу свой график. Конечно, при том условии, что сам пациент согласен полностью и безоговорочно.

— Согласия у меня еще нет,— признался Клейнберг.— Прежде чем разговаривать с пациенткой, я хотел поговорить с тобой. Допустим, согласие уже имеется. Когда, самое раннее, ты смог бы приступить к делу?

— Та-ак, что у нас сегодня? Какой день?

— Четверг,— подсказал Клейнберг.

— Занят, знаешь ли, по уши. Но я всегда занят. Наверное, лучше всего был бы уик-энд. Точнее, воскресенье. Да, это можно было бы организовать в воскресенье.

— Не сочти за наглость, но мог бы ты приехать для проведения операции в Лурд? Тут было бы удобнее…

— В Лурд? Почему бы и нет? Я всегда хотел побывать в Лурде, после того как прочитал Карреля.

— Тут и в самом деле необычно — в точности как описал Каррель.

— С удовольствием посмотрю.

— Теперь мне нужно заручиться согласием пациентки. Честно тебе скажу, Морис, я не до конца уверен, что это мне удастся. Но я приложу все силы. Эта женщина серьезно больна, однако по причинам личного характера врачебное вмешательство может быть встречено в штыки. Ладно, там видно будет… А пока я ее уговариваю, тебе, наверное, было бы желательно загодя ознакомиться с ее историей болезни.

— Разумеется.

— История собрана пухлая. Досье охватывает пять лет, вплоть до вчерашнего обследования, проведенного мною. Мы сделали рентгеновские снимки. Случай и в самом деле уникальный. Совестно, конечно, загружать тебя такой кучей материалов, не зная определенно, получится ли у нас довести дело до конца.

— По этому поводу не переживай. Мне самому интересно взглянуть на ее историю болезни.

— Спасибо. Вот что я, пожалуй, сделаю: отправлю свою медсестру Эстер Левинсон самолетом в Париж вместе с досье. А она утром принесет его тебе в кабинет.

— Великолепно.

Но одно обстоятельство все же продолжало беспокоить Клейнберга, и он не мог решить, стоит ли откровенно поведать о своей тревоге или лучше держать ее при себе. В конце концов он принял решение снять камень с души.

— Знаешь, есть еще одна вещь…

— Слушаю тебя, Поль.

— Меня преследует мысль о том, как ты можешь быть настолько уверен в методе замене генов у человека, хотя ранее ни разу не практиковал это на людях.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание. Доктор Дюваль, обычно быстро и прямо отвечающий на все вопросы, в данном случае, видимо, не имел готового ответа. Пауза затянулась. Клейнберг ждал.

— Что ж,— наконец проговорил доктор Дюваль,— я… я могу дать тебе удовлетворительный ответ. Но то, что я тебе скажу, должно остаться строго между нами. Открою тебе один секрет, очень серьезный.

— Обещаю: это останется между нами. Даю слово.

— Я тебе верю,— произнес Дюваль.— Почему я так уверен в том, что мой метод замены генов может сработать у человека? Потому что он уже сработал у человека, а если точнее, у трех человек. Ранее я тебе солгал, сказав, что экспериментировал только на животных и никогда — на человеке. Полтора года назад я применил процедуру замены генов к трем безнадежно больным за пределами Парижа. У двоих из них была саркома. Все не просто не погибли при этом, но сегодня живы-здоровы.

Клейнберг едва не лишился дара речи.

— Боже мой, Морис, я и подумать не мог… Ну, поздравляю тебя, старина. Да тебя к Нобелевской премии представят, едва лишь узнают об этом. Это же… это настоящая революция!

— Спасибо, дружище, спасибо. Только никто никогда об этом не узнает. Если станет известно, что я действовал без предварительного разрешения со стороны всяких там медицинских комитетов и комиссий по этике, мне сильно не поздоровится. Нет, процедура эта не будет утверждена еще лет десять, если не дольше, пока все эти комитеты не изучат досконально, насколько она применима для людей. Вот когда они дадут «добро», тогда ее и можно будет практиковать в открытую. А тем временем множество хороших людей, которых можно было бы спасти, к сожалению, обречены на смерть. Сам понимаешь, Поль, в медицинской политике осторожность и рассудительность — на первом месте.

— Понимаю.

— Тут инициатива далеко не всегда приветствуется. Взять хотя бы того же доктора Клайна из Калифорнии. Он применил рекомбинацию молекулы ДНК в одном случае в Неаполе и в другом — в Иерусалиме, а когда об этом узнали, Национальный институт здравоохранения США лишил его всех грантов на исследования. Если мне не изменяет память, он потерял двести пятьдесят тысяч долларов. Я себе такого позволить не могу.

— Уверяю тебя, Морис, можешь не беспокоиться. Никто из наших коллег-медиков не узнает, зачем ты ездил в Лурд. Ты представить себе не можешь, насколько меня воодушевило все то, что я только что от тебя услышал. И я очень тебе благодарен за то, что ты без лишних разговоров согласился взяться за этот случай.

— Поверь, Поль, для меня это еще одна возможность и еще один вызов. Извини, что повторяюсь, но не могу не напомнить: все должно быть сделано тихо. Я даже больничный персонал из Лурда привлекать не буду. Уж лучше привезу с собой ассистентов из числа бывших студентов, которых у меня немало в Лионе. Видишь, на какие предосторожности мне приходится идти. Говорю еще раз: любая реклама равнозначна для меня катастрофе. Мне уже в четвертый раз придется действовать в обход официальных инстанций. Если кому-то удастся сунуть в это дело нос, мне обеспечены гигантские личные неприятности и, скорее всего, потеря почти всех грантов. Всякие комитеты только и будут долдонить: «Преждевременно!» Но мы-то с тобой знаем, что любая методика преждевременна, пока ее не применишь.

— Морис, ты останешься в полной безвестности.

— Очень на это надеюсь.

— Будем надеяться вместе. Я тебе позвоню, чтобы сообщить окончательное решение.

Закончив разговор, Клейнберг повеселел. Однако удовлетворение омрачалось тем, что должно было последовать. Доктор поднял телефонную трубку и вызвал медсестру, которая находилась в соседнем номере.

Войдя, она сразу же устремила изучающий взгляд на его лицо. И он ответил на ее немой вопрос:

— Дюваль согласен. Но согласна ли Эдит Мур? Меня несколько удивляет то, что за весь день я не услышал от нее ни слова.

— Может быть, ее муженек Регги ничего ей не сказал?

— Трудно в это поверить. Хотя все возможно. Не могли бы вы разыскать миссис Мур? Если она ушла ужинать, позвоните ей в ресторан. Скажите, что я хотел бы увидеть ее в Медицинском бюро, как только она завершит ужин.

— Сейчас возьму ее телефонный номер — он у меня в комнате. Насколько помню, она живет в отеле «Галлия и Лондон». Может, мне удастся там ее застать.

Клейнберг остался сидеть, размышляя над случаем миссис Мур. Наконец в дверь постучала Эстер, прервав его раздумья. Он открыл дверь.

— Она сейчас на линии,— доложила Эстер.— Была в своем номере. В Медицинское бюро прийти не может. Спрашивает, не могли бы вы прийти к ней в отель. Она себя неважно чувствует, лежит в постели.

— Скажите ей, что уже выхожу.

Набросив на плечи пиджак и наскоро проверив содержимое своего саквояжа с медицинскими инструментами, Клейнберг силился предугадать, что послужило причиной ухудшившегося самочувствия миссис Мур. Было ли это следствием того, что муж сказал ей правду? Или далао себе знать возвратившаяся опухоль?

Через несколько минут точная причина станет ему известна. Однако какой бы она ни оказалась, перспектива этой встречи его совершенно не вдохновляла. На вызовы такого рода врачи идут без особого воодушевления.

Тяжело вздохнув, он вышел из номера, внутренне готовясь к неприятной беседе.

* * *

Эдит Мур была полностью одета: белая блузка, темно-синяя юбка, чулки на ногах. В таком виде она лежала на зеленом покрывале двуспальной кровати и беспомощно смотрела на доктора Клейнберга. Тот, завершив осмотр, стоял у стола и выписывал рецепт.

— Возьмите по этому рецепту лекарство,— распорядился Клейнберг.— От него вам станет легче.

Он пододвинул стул к кровати, отдал рецепт больной и, прежде чем сесть, расстегнул пиджак.

— Что со мной, доктор? — спросила она.— Я уже несколько лет не чувствовала себя такой слабой.

— Сейчас все вам объясню.— Клейнберг встретился с ней взглядом.— У меня, знаете ли, был разговор о вас с вашим мужем.

— Я знаю, что вы разговаривали. То есть я видела вчера вечером, как вы вышли из ресторана вдвоем. Я думала, просто поболтать.— Она жалко моргнула.— Но разговаривать обо мне? Зачем?

— Значит, мистер Мур не передал вам содержание нашего разговора?

— Нет.

— Я думал, будет лучше, если он первый поговорит с вами от моего имени. Но вижу, мне придется сказать это самому.

— Сказать о чем? О моем исцелении?

— Да. — Клейнберг стиснул зубы, готовясь к моменту истины, а затем изрек ее: — Боюсь, у меня плохие новости. Саркома вернулась. Опухоль хорошо просматривается. Рентгеновские снимки вновь показывают злокачественное образование. Такова реальность, и надо что-то с этим делать.

Подобные слова ему приходилось произносить далеко не впервые. Это было то, что он больше всего ненавидел в своей профессии. Осматривать, обследовать, ставить диагноз — все это получалось у него на редкость гладко, абсолютно без проблем. Но говорить дурную весть пациенту в лицо, общаться с ним на человеческом, эмоциональном уровне — это во врачебном ремесле самое мучительное.

Вот он сказал ей все. Теперь можно ожидать реакции. Обычно сначала наступает ошеломленное молчание, затем неизбежно льются слезы. Иногда к ним примешиваются сомнения, возражения, гневные протесты по поводу того, насколько нечестен и несправедлив мир. Нервный срыв бывает всегда, причем обязательно высокого накала.

Клейнберг ожидал взрыва эмоций. Но его не последовало. Ни один мускул невыразительного лица Эдит Мур не дрогнул. Ее взгляд вознесся вверх и уперся в потолок. Она даже не попыталась произнести хоть слово — просто лежала и смотрела в потолок.

Прошло не менее минуты, прежде чем страшная новость окончательно проникла в ее сознание. Наконец ее глаза встретились с его глазами.

Голос больной был едва слышен:

— Вы уверены?

— Да, я уверен в этом, Эдит.— Помимо собственной воли он впервые назвал ее по имени.— Ошибка исключена.

Она облизнула пересохшие губы и вновь замолкла. А когда заговорила, то скорее с собой, чем с врачом.

— Чудо-женщина,— с горечью прошелестел ее голос.— Значит, все вернулось. И никакого чудесного исцеления.

— Боюсь, что нет.

— Вы не можете признать меня исцелившейся, потому что… Я не исцелилась. Вы сказали об этом доктору Берье?

— Еще нет.

— А отцу Рулану?

— Нет.

— Они наперебой говорили мне, что ваш осмотр — простая формальность. На протяжении трех лет не было ни одного доктора, который стал бы отрицать мое чудесное исцеление. Как вы можете это объяснить?

— Для меня это необъяснимо, Эдит. У меня еще не было ни одного случая, когда саркома была бы столь очевидна, затем исчезла на такой долгий срок и в конце концов неожиданно возвратилась. Обычные случаи ремиссии не таковы. Мой опыт не содержит объяснения, почему болезнь пропала, но в конечном счете она пришла вновь.

— Вы знаете,— задумчиво проговорила женщина,— а я ведь подозревала, что что-то не так. В первую очередь потому, что вы не позвонили сразу. А еще прошлым вечером мне стало хуже — та же слабость, те же боли. Не скажу, что мучительные, но точно так же все начиналось пять лет назад. Я забеспокоилась.

— Вы были совершенно правы. Как только я окончательно удостоверился, то попытался сообщить вам об этом через вашего мужа.

— Регги, — прошептала она и посмотрела на Клейнберга открытым, ясным взором.— С ним сложнее всего. Я страдала от болезни так долго, что научилась как-то уживаться с ней. Я долго жила рядом со смертью и смогу жить с нею вновь. А придет время — знаю, что сумею достойно встретить ее. Но Регги… У меня за него сердце болит. Внешне он задирист, агрессивен, а внутри-то слаб. Он постоянно ищет спасения в мире, далеком от реальности. Наверное, это и поддерживает в нем силы. До сих пор я ни одной живой душе об этом не говорила. Но я знаю его. Господи, как же он, вероятно, был потрясен, когда вы сказали ему правду.

— Он отказался мне верить,— сказал Клейнберг.

— Да, в этом весь мой Регги. Бедняжка. Моя единственная боль. При всех его недостатках я так люблю его. В нем очень много хорошего. Ведь это большой ребенок, прекрасный взрослый ребенок, и я люблю его таким. Кроме него, у меня в целом мире никого нет — Не о ком позаботиться, не к кому прислониться. Вы понимаете, доктор?

Клейнберг понимал. Ее исповедь как-то странно тронула его. У этой добропорядочной леди оказались нежное сердце и чуткая душа — то, чего он раньше в ней не подозревал.

— Понимаю, Эдит.

— Я ему очень нужна,— продолжала она.— Без меня он превратится в несчастного бродягу, никому не нужного, осыпаемого насмешками. Любое дело, за какое бы он ни брался, заканчивалось неудачей. Везде провал, провал, провал… Он сделал последнюю ставку: все наши деньги, остатки собственного самолюбия вложил в ресторан. И дело пошло на лад.— Миссис Мур неуверенно замолкла.— Но только потому, что я предстала в качестве женщины-чуда. А теперь, когда я окажусь всего лишь смертельно больной женщиной средних лет, он и с этим рестораном прогорит. Ресторан не прокормит двух партнеров, если там в качестве приманки не будет меня. Регги разорится и будет раздавлен. А я скоро не смогу работать. Потому что меня больше не будет на свете.

— Минуточку, Эдит. Я должен сказать еще одну и очень важную вещь. Возможно, я должен был сказать вам о ней сразу, но мне было важно в первую очередь проверить ваше состояние. Сначала была плохая новость. Но есть и другая, весьма обнадеживающая. Вы не должны считать себя неизлечимой. И вам вовсе нет необходимости умирать. С тех пор как болезнь впервые проявилась у вас пять лет назад, была разработана новая форма хирургии, новая технология замены генов. В этом может заключаться ваше спасение. Выслушайте меня внимательно.

Клейнберг был удивлен тем, что его слова не вызвали видимой реакции. Больная вовсе не стремилась уцепиться за предлагаемую соломинку. Она просто лежала, глядя на него пустым взглядом, согласная терпеливо, через силу слушать его. Казалось, у нее пропала всякая воля к жизни.

И все же он изложил ей содержание своего разговора с доктором Морисом Дювалем, естественно опустив подробности о тайных операциях.

— Вот так, Эдит,— заключил доктор Клейнберг.— У вас есть реальный шанс. Семьдесят процентов в вашу пользу. Если все пройдет так, как он говорит, вы будете полностью излечены.

— Но не буду женщиной-чудом.

— Если только не считать новую методику замены генов настоящим чудом, каковым ее считаю я.

— Если я и выживу, это не слишком поможет Регги.

— Поможет, если он по-настоящему любит вас. К тому же вы сможете вернуться к работе.

— Да, доктор. Может быть, я и останусь в живых. Но при всех благих намерениях для Регги это будет означать смерть.

— Не думаю, что будущее для вас двоих исчерпывается каким-то одним делом. Еще очень многое может ожидать вас впереди. Как бы то ни было, мне необходимо как можно скорее узнать, каким будет ваше решение относительно операции. Доктор Дюваль готов провести ее уже в воскресенье. Но прежде ему нужно ваше согласие.

Миссис Мур медленно покачала головой:

— Я не могу принять такое решение в одиночку. Мне нужно поговорить с Регги.

Клейнберг видел, что она все еще не в состоянии осмыслить, куда же подевалось ее чудо.

— Не вижу смысла затягивать с этим делом,— жестко сказал он.— В случае бездействия исход может быть только один.

— Для остальных я все еще остаюсь чудо-женщиной и могу хоть чуть-чуть продлить успех Регги. А он, возможно, найдет кого-нибудь с другим мнением, кто скажет церкви, что чудо со мной все-таки произошло.

У Клейнберга больше не было сил что-либо доказывать.

— Ну, как знаете.— Он поднялся со стула.— Решать вам. Однако окончательное решение от вас требуется к завтрашнему дню, самое позднее к субботе.

— Я поговорю с Регги,— пообещала она.

13

ПЯТНИЦА, 19 АВГУСТА

Жизель Дюпре, как загипнотизированная, смотрела на часы, стоящие на каминной полке. Стрелки на них показывали полдвенадцатого дня.

Она с трудом оторвала зачарованный взгляд от циферблата и перевела его на входную дверь, ожидая стука, которого, по ее расчетам, следовало ожидать в любую секунду.

Жизель возвратилась в квартиру более получаса назад в ожидании предполагаемого прихода Сергея Тиханова. Она пораньше завершила свои дела в городе, проведя обычный тур по Лурду для группы итальянских паломников. Экскурсия закончилась без двадцати одиннадцать. Эти двадцать минут полагались ей на отдых перед следующей группой. Но она вновь пожаловалась на мигрень, заявив директору Пиренейского агентства, что ей необходимо срочно отправиться домой и улечься в постель. Нельзя сказать, что ее уход был воспринят сочувственно и доброжелательно.

Она уже во второй раз уходила посреди рабочего дня, а потому, возвратившись, вполне могла получить уведомление об увольнении. Но Жизель уверила себя, что возвращаться не придется. Она включилась в игру с высокими ставками, и в случае выигрыша риск оправдается.

Со вчерашнего дня в ней жила уверенность, что она ведет беспроигрышную партию. В первую очередь потому, что ставка подстрахована. На тот случай, если Тиханов всерьез вознамерился проигнорировать ее, в качестве альтернативного источника денежных средств осталась Лиз Финч, которая с удовольствием купит компромат.

Если не одно, то другое. Но что-то обязательно сработает, повторяла самой Себе Жизель, когда стрелки подошли к одиннадцати тридцати. При этом ей по-прежнему верилось, что это все-таки будет Тиханов.

В одиннадцать тридцать семь ее уверенность несколько поколебалась.

Невероятно, чтобы дипломат такого ранга, как Тиханов, кандидат в премьеры Советского Союза, человек, который в случае чего столь много может потерять,— чтобы такой человек позволил выйти на свет разоблачениям, грозящим погубить все. А может, у него трудности с деньгами? Может, в этом причина задержки? Впрочем, Тиханову есть альтернатива.

Тем не менее ситуация начала беспокоить ее всерьез.

Ей очень не хотелось, чтобы все ее шансы свелись к одному источнику — Лиз Финч, которая тоже может встретить затруднения, вытрясая требуемую сумму из своего американского пресс-синдиката.

Постепенно солнечные перспективы, которые поначалу столь радовали Жизель, становились все мрачнее и мрачнее, хотя на улице вовсю сияло солнце.

И вдруг она резко крутанулась на месте. Кажется, кто-то тихонько постучал в дверь. Или она ослышалась?

— Кто там? — с замиранием сердца спросила Жизель.

Никто не ответил. Но следом в дверь постучали три раза — громко и отчетливо.

У Жизели словно камень с души свалился. Отбросив в сторону напускные холодность и равнодушие, она метнулась к двери и рывком распахнула ее. На пороге стоял он — с неулыбчивым гранитным лицом, обвислыми усами, в плотном темно-сером костюме и черном галстуке, которые делали его облик еще более угрюмым.

Сергей Тиханов, собственной персоной.

Будучи по натуре женщиной доброй и внутренне торжествуя по поводу близкой победы, Жизель приветствовала его с искренним радушием:

— Рада видеть вас, мистер Сэмюэл Толли.

— Привет,— небрежно кивнул он и прошел мимо нее в гостиную.

Закрыв дверь, она повернулась к нему лицом:

— Ну так что?

— Ваша взяла,— признал он без всяких предисловий.— Я действительно Сергей Тиханов.

— Я это знала,— сказала Жизель,— с того самого момента, когда увидела вас без усов.

— Вам не откажешь в зоркости, мадемуазель Дюпре. Вы умнее, чем я думал. Так что примите мои комплименты. Мне ничего не оставалось, кроме как прийти к вам сегодня. Прежде всего, с моей стороны было глупостью вообще приезжать в Лурд. Глупостью простительной, актом отчаяния умирающего человека. И все-таки это была ошибка. Совершив ее, я не могу позволить, чтобы о ней кому-либо стало известно. Я ни при каких условиях не могу допустить, чтобы вы раскрыли мою личность.

Она встревоженно уставилась на него:

— Значит, вы пришли сюда, чтобы предотвратить утечку информации. Надеюсь, в ваши планы не входят насильственные действия. Должна предупредить вас, что вооружена. У меня есть пистолет.

Тиханов принял вид оскорбленного человека.

— Мадемуазель Дюпре, как вы могли подумать обо мне такое? Я вообще не склонен к насилию — об этом ясно говорит весь мой послужной список. Вы предложили сделку, и я готов ее принять. Я здесь, чтобы объявить, что согласен на ваши условия. Вы, кажется, намекали, что это обойдется мне в пятнадцать тысяч долларов?

У Жизели голова пошла кругом. Ее обуяла жадность. Вот он, у ее ног,— противник, сдавшийся на ее милость. Такой шанс предоставляется один раз в жизни.

— Это было вчера,— выпалила Жизель.— А сегодня условия изменились.

— Изменились?

— У меня появился еще один покупатель,— без тени стыда заявила она.— И этот покупатель готов заплатить больше.

Тиханов впервые выказал беспокойство.

— Надеюсь, вы не сказали этому самому покупателю, что именно хотите продать?

— Конечно нет. Я ничего не выдала. Но вам теперь придется заплатить двадцать тысяч. Как я уже говорила, вы можете выслать деньги на следующей неделе…

Тиханов криво усмехнулся:

— Нет уж, я хочу закончить это дело прямо сейчас. К счастью для вас, я никогда не пускаюсь в путешествия без крупной суммы в трех валютах. На всякий пожарный, так сказать… Если вдруг понадобится откупиться.— При этих словах на его губах опять появилась невеселая улыбка.— Я ожидал, что вы поднимете цену. Всевозможные переговоры и торг — это часть моей жизни. Противник, у которого на руках все козыри, всегда заламывает несусветную цену. Я принес двадцать тысяч, даже чуть больше, в американских долларах.

— Двадцати будет достаточно,— проговорила Жизель, стараясь сдержать дрожь в голосе.

— Вот…— Тиханов вытащил из правого кармана пиджака толстую пачку зеленых банкнот, перетянутую резинкой.— Все это ваше.

Он положил пачку на кофейный столик. Глаза Жизели округлились при виде такого богатства.

— Поймите, я вовсе не желаю вам зла,— начала она.— Я ничего против вас не имею. Просто мне нужны деньги.

Она потянулась к деньгам, но Тиханов тут же выбросил вперед правую руку, загородив купюры.

— Не торопитесь,— заявил Тиханов.— Плата за товар перед вами. Но где же сам товар?

— Да-да, конечно,— прошептала она, едва в силах говорить.— Сейчас я принесу вам улики, фотографии — все до одной…

— И негативы,— мягко напомнил он.

— Да, и негативы тоже. Секундочку.— Она юлой развернулась на месте и устремилась в соседнюю комнату.— Сейчас все принесу!

Несколько секунд Тиханов смотрел на открытую комнатную дверь, а затем пошел следом, скорее даже заскользил по устилавшему пол ковру. Он двигался к дверному проему легко, бесшумно, с отточенной ловкостью.

Перед его глазами открылась спальня — и она у комода. Жизель стояла к Тиханову спиной, выдвинув верхний ящик и копаясь в его содержимом. Он встал на цыпочки и застыл, словно гремучая змея, поднявшая голову перед тем, как ужалить жертву. Его славянские глаза, устремленные на нее, превратились в узкие щелочки. В этот момент Жизель вынимала из ящика компрометирующий снимок и негатив.

Едва она достала фотографию и пленку, Тиханов опустил руку в левый карман пиджака и плавно извлек оттуда тонкий крепкий шнур.

Теперь он действовал быстро. Человек с каменным лицом пересек комнату в несколько прыжков, уже не опасаясь шуметь. Она услышала его и обернулась, но он тут же обрушился на нее всей массой своего тела.

Последним, что она ясно видела, были глаза Сергея Тиханова — горящие глаза на лице убийцы. Быстрыми точным движением, проявив умение спецназовца Красной Армии, он обвил веревку вокруг шеи девушки и затянул ее. Из горла Жизели вырвался хриплый крик, перешедший в тихий стон. Пытаясь высвободиться и поймать хоть глоток воздуха, она начала бить его кулаками. Ее сила удивила его. Изловчившись, Жизель вцепилась ногтями ему в щеку, и, чтобы защититься, он был вынужден ослабить хватку. В ту же секунду она вырвалась и со шнуром, болтающимся на шее, вывалилась из спальни в гостиную, пытаясь достать что-то из кармана юбки. Однако Тиханов с дикой силой вновь прыгнул на нее. Жизель ударилась о край стола. Телефон и ваза с цветами полетели на ковер.

Его мясистые ладони вновь крепко держали веревку за концы, затягивая ее все туже. Жизель задыхалась. Ее рука перестала шарить в кармане, другая рука безжизненно повисла вдоль тела. Глаза почти вылезли из глазниц, рот открылся, на его краях запенилась слюна. Тиханов по-прежнему безжалостно, с ненавистью душил жертву.

Внезапно ее глаза закрылись, голова упала набок, тело обмякло, как у куклы. Ее ноги подкосились, и, не издав больше ни звука, она рухнула на ковер. Он опустился следом — его кулаки сжимали веревку словно тиски. Так продолжалось, пока она окончательно не затихла.

Только тогда Тиханов решился выпустить веревку из рук. Стоя на коленях, он пристально смотрел на Жизель. Пощупал ее запястье — пульса не было.

Полностью удовлетворенный сделанным, он приподнял ее безвольно болтающуюся голову, чтобы снять с шеи шнур. Справившись с этой задачей, убийца бесцеремонно отпустил голову жертвы, которая с глухим стуком упала на ковер. Запихивая одной рукой смотанную веревку в левый карман пиджака, другой Тиханов забрал пачку долларов со столика и сунул ее в правый карман. Из кармана юбки Жизели выглядывала рукоятка небольшого пистолета. Тиханов только сейчас заметил это. Надо же, у нее и в самом деле был пистолет! Что ж, пусть так и лежит. Трогать его не имело смысла.

Тиханов встал на ноги и поспешил в спальню. Там на полу возле комода валялась его фотография, на которой он был запечатлен застигнутый врасплох возле грота, без усов, и негатив. И то и другое он тоже торопливо сунул в карман. Потом вытащил из брючного кармана пару перчаток, надел их и приступил к обыску выдвинутого ящика. В итоге было конфисковано: вся пачка фотографий и негативов, два больших фотопортрета министра иностранных дел Тиханова и вырезанная из газеты статья о нем. Портреты и статья были порваны в мелкие клочки, которые вместе с другими уликами уместились в кармане. Протирая все поверхности, к которым мог ранее прикоснуться, убийца озирался в поисках блокнота или просто листка бумаги, который содержал бы любое упоминание о Толли или Тиханове. Ни в спальне, ни на кухне, ни в столовой ничего такого найдено не было. Оставалось вернуться в гостиную.

Там его внимание прежде всего привлек свалившийся на пол телефон, а рядом с ним Тиханов заметил небольшую красную адресную книжку. На странице с буквой «Т» рукой Жизели было выведено имя — «Толли, Сэмюэл», а рядом — название и адрес отеля. Пришлось конфисковать и записную книжку.

Прощальный взгляд на мертвое тело. Мертвее он никогда не видел.

Тиханов не испытывал никаких угрызений совести. Пусть она была молодой и красивой, но в конечном счете оказалась грязной шантажисткой. Она попыталась уничтожить его. И была ликвидирована в порядке самообороны.

Он подошел к входной двери и открыл ее. В коридоре было пусто. Он был один, никем не замеченный. Тиханов вышел в коридор, аккуратно прикрыл за собой дверь и выскользнул из здания.

* * *

Ровно в полдень, согласно вчерашнему уговору, Лиз Финч набрала телефонный номер, данный ей Жизелью. Номер оказался занят. Несколько обеспокоившись, Лиз позвонила еще раз минуту Спустя, но вновь услышала короткие гудки. Она набирала этот номер вновь и вновь через каждые две минуты, однако всякий раз было занято. Ожидая, когда линия освободится, Лиз терзалась вопросом, раскроет ли ей Жизель большую новость и в чем же эта большая новость заключается.

Марафонская попытка дозвониться продолжалась более двадцати минут. Наконец, придя к выводу, что проблема заключается в поломке телефона, Лиз позвонила оператору на телефонную станцию. После изматывающего объяснения по-французски и вынужденного отдыха в отеле, пока оператор выяснял причину, Лиз в конечном итоге узнала от него лишь то, что телефон Жизели или отключен, или действительно неисправен. Проблему было обещано устранить в кратчайший срок.

Понимая, что решение проблемы может растянуться до бесконечности, а Жизель, не подозревая о поломке, должно быть, до сих пор ожидает звонка, Лиз решила наплевать на современные средства связи и отправиться к девушке лично.

Спускаясь в гостиничный вестибюль, она на ходу изучала карту Лурда. Как выяснилось, Жизель жила на противоположном конце города, а потому пешком добираться до нее было бы слишком далеко и долго.

На улице Лиз поймала такси и поехала по адресу, который дала ей Жизель. Сидя на краешке заднего сиденья, она вновь пустилась в догадки о том, какую же все-таки историю готова продать за солидные деньги француженка. Наверное, что-то из ряда вон выходящее. Следовало признать, что на фоне местной молодежи Жизель выделялась удивительной практичностью и интеллектом. Она наверняка читала парижские газеты, а потому знала, какие сообщения достойны быть опубликованы на первой полосе. Она знала, что такое настоящая новость, и вчера была полностью уверена в том, что в руках у нее крупный улов. Действительно, цена, назначенная за эту новость, была весьма высока, и Биллу Траску пришлось бы здорово раскошелиться, чтобы купить ее для АПИ. Но Лиз было известно, что агентство нередко выкладывало за эксклюзивную информацию суммы и побольше.

Возможность получить сенсацию имела для Лиз особую важность, потому что ей кровь из носу нужно было раздобыть хорошую тему. Единственный очерк, над которым она в данный момент работала, был посвящен слабостям Бернадетты. В нем содержался завуалированный намек на то, что феномен Лурда покоится на весьма зыбком фундаменте. Однако и сам очерк получался каким-то не вполне внятным, поскольку не содержал убедительных свидетельств. Лиз планировала надиктовать статью по телефону завтра, однако предательское чувство нашептывало ей, что этот скромный труд вряд ли впечатлит АПИ настолько, чтобы оставить ее в парижском бюро взамен более удачливой Маргарет Ламарш, которая раскручивала дело Вирона, обещающее громоподобные разоблачения.

Лиз нуждалась в зубодробительной новости, и такую новость должна была дать ей Жизель.

Прибыв по указанному адресу, Лиз расплатилась с водителем и торопливо вошла в дом. Квартира, где жила Жизель, оказалась на первом этаже, пройти до нее нужно было полкоридора. Лиз преодолела это расстояние почти бегом, остановилась перед дверью и, не найдя звонка, постучала.

Ответа не последовало.

Наверное, Жизель была в туалете. Лиз постучала сильнее, настойчивее. Она стучала до тех пор, пока не заболели костяшки пальцев.

Казалось, Жизель должна вот-вот откликнуться, но ответа все не было.

Репортерская работа учит настырности, и Лиз взялась за дверную ручку. Дверь тут же подалась. Ну и растяпа эта Жизель!

Поразмыслив, Лиз сочла, что в сложившейся ситуации имеет право войти в чужое жилье. Толкнув дверь, она решительно шагнула в гостиную. Комната была пуста.

— Жизель! — позвала Лиз.— Это я, Лиз Финч!

Ни звука в ответ. Тишина по-прежнему была полной.

Квартира казалась необитаемой. По всей видимости, не дождавшись от Лиз звонка, Жизель ушла на работу или искать саму журналистку.

И все это из-за чертова телефона. Досадная поломка вызвала сущую неразбериху. Где же сам телефон? Взгляд Лиз скользнул по верхам, где мог стоять аппарат, и случайно упал вниз. Телефон лежал почти у ее ног — трубка слетела с рычага. Этим и объяснялся сигнал «занято».

Лиз присела, чтобы поднять телефон, и тут ее взгляд наткнулся на такое, что из ее груди вырвался невольный вскрик.

Из-за книжного шкафа, отгораживавшего диван, торчала рука. Задыхаясь от страха, Лиз поднялась на ноги и нетвердым шагом направилась в глубь комнаты, чтобы увидеть, что там случилось.

Рядом с диваном и кофейным столиком лежало неподвижное тело.

Это была, несомненно, Жизель, и Лиз подошла к ней и опустилась на колени, подумав, что девушка лишилась сознания и нужно проверить пульс. Но, не успев сделать это, Лиз поняла, что случилось нечто более страшное. Побагровевшее лицо Жизели было странно опухшим и имело неестественный, пугающий вид.

Это не обморок, поняла Лиз, выпустив из руки вялое запястье. Она мертва, по-настоящему мертва. На шее явственно виднелся красный рубец. Ее задушили!

Несмотря на всю свою журналистскую закалку, Лиз в ужасе отшатнулась от трупа. Чувствуя тошноту и слабость, она встала, пытаясь понять, что же все-таки произошло. Первым в голову пришло наиболее прозаическое объяснение: в квартиру проник грабитель, Жизель попыталась ему сопротивляться, но не смогла. Однако тут же возникла другая мысль. Вчера Жизель открыто намекала на то, что раскопала новость… большую-большую… больше не бывает… с международным аспектом… «Придется подождать до завтра. К завтрашнему дню станет ясно, смогу ли я открыть вам то, что знаю».

Жизель «вплотную подошла» к своей истории. Сегодня она дожидалась подтверждения.

Подтверждение должно было поступить от некоего лица. Да, в квартире кто-то побывал. Да, Жизель, судя по всему, наткнулась на сногсшибательную новость. Но об этом узнали и не дали Жизели разгласить ее. Кто-то прикончил девушку, злодейски, чудовищно.

Бедняжка.

Прощай, Жизель. Прощай, большая новость. А если подойти к ситуации более эгоистично, прощай, Лиз Финч вместе со своим шансом удержать за собой рабочее место.

Первым ее порывом было бежать от трупа, бежать с этого ужасного места. Однако страх понемногу исчезал, уступая место репортерской любознательности. Если кто-то действительно здесь побывал, этот кто-то мог оставить какую-нибудь зацепку. Возможно, и не оставил. Но мог. В любом случае быстренько проверить не помешает. Лиз нащупала в своей сумочке носовой платок, достала его и разложила, а потом обмотала вокруг правой руки. Если уж затевать обыск собственными силами, то лучше не оставлять своих отпечатков пальцев, иначе сразу окажешься в подозреваемых.

Обыск был организован быстрый, но тщательный. Лиз шла из комнаты в комнату, однако везде ее ожидало разочарование. Никаких намеков на присутствие другого человека. Ни одной нити. Ни клочка бумаги, где было бы хоть что-то написано. Квартира была до жути безликой.

Впрочем, пятнадцать минут спустя Лиз уже знала, что до нее по квартире прошелся кто-то более умный и профессиональный, чем она.

Дрожа при мысли о том, что в квартиру в любой момент может кто-нибудь нагрянуть, застать ее и заподозрить в нечистой игре, Лиз поняла, что больше нельзя здесь оставаться. Она вышла на улицу и взяла такси, чтобы поехать в свою гостиницу неподалеку от территории святилища.

Подъезжая к гостинице, Лиз обдумывала свой следующий шаг. В какой-то степени она чувствовала себя должницей перед Жизель Дюпре, которая, как-никак, намеревалась оказать ей услугу. Хотя бы один телефонный звонок — уж этого бедная девушка-экскурсовод точно заслуживает. Лиз поначалу хотела позвонить из своего номера, но, взвесив все, сочла это небезопасным. Источник звонка легко проследить. Она спросила таксиста, не знает ли он, где тут поблизости телефонная будка. Будка оказалась близко — всего за полквартала.

На пути к телефону Лиз откопала в сумочке жетон и уже через несколько секунд закрылась в будке. Бросив жетон в прорезь, она набрала номер оператора.

— Оператор,— проговорила она в трубку по-французски,— соедините меня с комиссариатом полиции. Это очень срочно.

— Police secours? Appelez-vous dix-sept[33].

Лиз повесила трубку, затем снова сняла ее и набрала 17.

Через несколько секунд ей ответил молодой мужчина. Он представился по званию и фамилии, а также подтвердил, что она звонит в оперативную часть.

Лиз на всякий случай спросила:

— Вы хорошо меня слышите?

— Да.

— Я должна вам сообщить нечто важное, так что, пожалуйста, не перебивайте,— затараторила Лиз быстро, но четко.— Я пошла на квартиру к подруге, где у нас была намечена встреча. Мы собирались вместе пройтись по магазинам. Дверь в ее квартиру была открыта, и я вошла внутрь. Я нашла ее на полу мертвой, задушенной. В том, что она мертва, нет сомнения. Возьмите карандаш, и я продиктую вам имя и адрес…

— Мадам, позвольте спросить…

— Я не скажу вам ни слова сверх того, что говорю сейчас. Имя пострадавшей — Жизель Дюпре, не замужем, возраст — двадцать с чем-то лет. Ее адрес…— Лиз отыскала карточку, на которой Жизель нацарапала адрес своей квартиры, и прочитала его чуть медленнее.— Там вы найдете ее тело. — После этого Лиз заключила: — Теперь у вас есть все данные.

— Да, но послушайте, мадам…

Лиз повесила трубку и выскочила из будки. Ей срочно нужен был глоток свежего воздуха.

* * *

Полчаса Лиз бесцельно бродила по городу. Потом, когда нервы несколько успокоились, она начала обдумывать свое будущее. Она намеренно притормозила работу над статьей о Бернадетте в надежде, что ей перепадет от Жизели нечто более живое и впечатляющее. Однако теперь, когда эта надежда рассыпалась в прах, ей не оставалось ничего иного, кроме как подсунуть Биллу Траску в Париже что-нибудь из уже имеющегося.

Лиз изменила маршрут, взяв курс на палатку прессы. Через десять минут она была у цели. Журналистка вошла во временный штаб, расположившийся под полотняным пологом. В палатке стояло не меньше ста столов. Она обреченно направилась к обшарпанному дубовому столу, который ей приходилось делить с еще двумя корреспондентами. Стул был свободен. У Лиз в душе затеплилась надежда на то, что и у соседей по палатке дела идут не самым лучшим образом, то есть писать особо не о чем.

Она пододвинула ближе телефонный аппарат, стоящий на столе, и попросила коммутатор соединить ее с отделением АПИ в Париже. Тут ее осенило, что она может предложить боссу не одну, а две темы, которые способны заинтересовать его. В следующую секунду Лиз соединили с АПИ. Она попросила, чтобы ей дали Билла Траска.

Ей ответил хриплый голос Траска:

— Алло, кто это?

— Не прикидывайся, Билл, будто не знаешь, кто может звонить тебе из Лурда. Это Лиз говорит, кто же еще.

— А я тут сижу и думаю: позвонит она когда-нибудь или нет?

— Поверь, Билл, здесь просто тоска зеленая. Шесть дней — и ни одного события. Бегаю, ищу, задницу надрываю. В общем, не бездельничаю, можешь быть уверен.

— Ну и как, узрел кто-нибудь Пречистую Деву?

— Да ну тебя, Билл.

— Я серьезно спрашиваю.

— Ты прекрасно знаешь ответ: НЕТ. Могу продиктовать по буквам, каждая — заглавная. Но я все же накопала для тебя две темочки. Они, конечно, мир не перевернут, однако в каждой присутствует новость.

— Дай-ка я диктофон включу. Я буду слушать, а он — записывать. Начинай, Лиз.

— В общем, так. История первая.

— Валяй.

Собравшись с духом, Лиз будто прыгнула в омут:

— Сегодня утром в Лурде совершено убийство. Жестокое убийство среди святош. Люди приезжают сюда за исцелением, и вот тебе номер — убивают женщину из местных. Имя жертвы — Жизель Дюпре, незамужняя, лет двадцати пяти. Найдена задушенной в своей квартире неподалеку от грота. Обнаружили ее… ну, примерно в двенадцать дня. Когда-то она работала секретарем постоянного представителя Франции при ООН Шарля Сарра. Была с ним в Нью-Йорке в составе французской делегации.

— Когда?

— Два года назад.

— А сейчас, что она делала в Лурде сейчас?

Лиз с трудом сглотнула. Вот она, фирменная подлянка Траска.

— Э-э, работала гидом с туристами.

— Кем-кем?

— Организовывала туры по Лурду, по всем историческим местам.

— Ладно. Попробуем зайти с другой стороны. Кто ее убил?

Ощущая полную беспомощность, Лиз начала импровизировать:

— Я связалась с лурдской полицией. Убийца пока не известен. Они сказали, что отрабатывают несколько версий, но никто из подозреваемых еще не назван. Если нужно, буду поддерживать с ними контакт.

— Есть еще какие-нибудь подробности?

— Ну, могу подробнее описать жертву. Хорошенькая, можно даже сказать, красивая, очень сексуальная. Кроме того…

Траск бесцеремонно прервал ее:

— Не парься.

— Что?

— Не парься, можешь не продолжать. Послушай, Лиз, тебе лучше других должно быть понятно: эта история не для нашей новостной ленты. Сколько убийств совершается во Франции каждый божий день? Вот и это — всего лишь очередное банальное убийство. Что мы тут имеем? Какую-то девушку-гида. Ничтожество, убитое неизвестным. Может быть, для французской прессы это действительно событие. А у нас в Нью-Йорке, Чикаго или Лос-Анджелесе оно не прокатит, не говоря уже о каком-нибудь городке типа Дюбука или Топики. Вот если бы убийца оказался известной личностью или дело имело международный контекст, тогда, конечно…

— Я могу поработать над этой историей еще, может, кое-что и вылезет.

— Только не переусердствуй. Не думаю, что игра стоит свеч. Ну хорошо, у тебя, кажется, есть еще какая-то тема. Вываливай.

— Что ж, поскольку никаких оперативных событий в Лурде ни с Мадонной, ни с чем иным не происходит, я тут затеяла небольшое расследование по поводу Бернадетты, насчет того, что в действительности произошло с ней в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году и вскоре после этого. Мне показалось, что из всего этого может получиться неплохой очерк для воскресных газет, который немножко всколыхнет общественность. Вот я кое-что и состряпала.

— Диктуй. Я весь внимание.

Лиз выдохнула:

— Значит, так.

Она начала зачитывать свой очерк по телефону.

В заходе говорилось о том, что Лурд, куда к святым местам обычно приезжают пять миллионов человек в год, собрал в эти восемь дней беспрецедентно огромное количество народу. И все благодаря четырнадцатилетней крестьянке по имени Бернадетта, ее видениям и раскрытому ей секрету. Хотя католическая церковь причислила Бернадетту после кончины к лику святых, продолжила Лиз, небольшая группа священнослужителей и множество ученых подвергают сомнению достоверность видений Бернадетты. Выстраивая свое повествование в духе прокурорской речи, Лиз перечислила все подозрения, существовавшие по поводу правдивости крестьянской девочки.

— Приверженцы Бернадетты настаивают, что она никогда не преследовала корыстных интересов, сообщая о своих видениях,— говорила Лиз в телефонную трубку,— однако ученые указывают на то, что по мере того, как ряды зрителей росли, Бернадетта стала как бы выставлять себя напоказ, подыгрывая толпе. Однажды кое-кто услышал, как Франсуа, отец Бернадетты, впечатленный количеством собравшихся, шепнул дочери, преклонившей колени перед гротом: «Смотри, не оплошай сегодня. Сделай все, как надо».

Эта деталь в статье особенно нравилась Лиз. Вновь испытав гордость за саму себя, она продолжила рассказ о том, как Бернадетта не верила в то, что грот излечит ее собственные недуги. Далее последовал раздел о пребывании Бернадетты в Невере и о том, что наставница послушниц испытывала сомнения, что Бернадетта вообще видела Святую Деву.

Продолжая диктовать, Лиз начала ощущать, как внутри у нее нарастает безотчетное беспокойство. Ее собственное ухо улавливало фальшь. Коробило то, что обвинения основаны главным образом на слухах. Получалось нечто вроде заурядной сплетни. Интересно, как прореагирует на это Билл Траск?

Она сделала паузу.

— Ну и как тебе, Билл?

— М-да, интересно. Кое-что и в самом деле удивляет. Где ты собрала такой материал?

— Как тебе сказать… Многое узнала от защитников церкви — от отца Рулана здесь, от отца Кайю и сестры Франчески в других городах. Кое-что от мелкого священства в самых разных местах.

— И все это тебе рассказали они? Они что, настроены против Бернадетты?

— Нет, они в основном за нее. Я просто подошла к интервью с ними избирательно — ну, чтобы подать эту историю со своего угла. У меня тут еще целая страница. Может, я закончу?

— Не парься,— с прежней прямотой рубанул Траск.— Постаралась ты на славу, но нам это вряд ли пригодится. Эти так называемые факты, что ты мне тут зачитывала, может, и имеют под собой основание, но говорят они очень мало. Все вокруг да около, сплошные предположения. Они слишком слабы, чтобы противостоять буре противоречий, которую наверняка поднимут во всем мире. Черт бы тебя побрал, Лиз, уж если ты взялась разоблачать святую, тем более святую современную и суперпопулярную, то должна была собрать на нее не просто материал, а железобетон. Хотя бы один твердый факт из безупречного источника. Понимаю, ты сделала все, что могла, но статья твоя стоит на песке, а нам нужен более прочный фундамент. Ты меня понимаешь?

— Вроде как,— промямлила Лиз слабым голосом.

У нее не хватило духа спорить с боссом, тем более что ей и так стало понятно, что статья шита белыми нитками и тенденциозна, поскольку ее главная цель — повергнуть читателя в шок.

— Тогда забудь об этой туфте и держи глаза открытыми, высматривай,— посоветовал Траск.

— Что высматривать-то?

— Настоящую новость, большую историю. Появится Дева Мария в Лурде к воскресенью или не появится. Если что-то узнаешь, эксклюзивом это, конечно, не назовешь, но для меня сойдет.

— Это значит, просто сидеть и ждать.

— Значит, сиди и жди.

Чувствуя, что он вот-вот бросит трубку, Лиз решилась задать еще один вопрос, хотя и ненавидела себя за него:

— Да, кстати, Билл, хотела спросить тебя еще об одном. Так, из чистого любопытства. Как у Маргарет продвигаются дела с историей Вирона?

— На мой взгляд, отлично. Кажется, она вплотную подобралась к нему. Собирается завтра сдать готовую работу.

— Ну, тогда удачи ей,— пробормотала Лиз.

Бросив трубку, она испытала сильное желание наложить на себя руки. Прощай, работа. Прощай, карьера. Прощай, Париж. Здравствуй, пожизненное рабство в каком-нибудь вонючем городишке на американском Среднем Западе.

Несомненно, это был самый мрачный момент в ее взрослой жизни.

Зазвонил телефон. Лиз взмолилась в душе, чтобы ей дали передохнуть.

Это была Аманда Спенсер.

— Я так рада, что застала тебя, Лиз,— с энтузиазмом произнесла Аманда.— Я пообщалась с отцом Руланом, как и собиралась. Помнишь, я тебе говорила, Лиз? Он был рад мне помочь.

— С чем?

— С именем человека в Бартре, у которого он купил дневник Бернадетты. Это мадам Эжени Готье. У меня назначена с ней встреча. Я уезжаю в Бартре буквально через несколько минут. Может, присоединишься?

— Спасибо за хлопоты, но не хочу,— ответила Лиз.— Думаю, уже выслушала о Бернадетте все, что только можно. Нашему отделению эта тема не интересна. Так что с меня достаточно.

— Но ведь никогда не знаешь наперед, — попыталась возразить Аманда.

— Поверь, уж я-то знаю,— сказала Лиз.— Удачи. Она тебе наверняка пригодится.

* * *

Доктор Поль Клейнберг полулежал на кровати в своем номере в отеле «Астория», подложив под спину подушку. Он отдыхал и читал, ожидая звонка от Эдит Мур, которая должна была сообщить свое окончательное решение. Его выводило из себя то, что приходится тратить время на принятие каких-то решений, когда у бедной женщины на деле просто нет выбора. Его прогноз был окончательным и обжалованию не подлежал. Болезнь смертельна, и если пациентка не ляжет под скальпель доктора Дюваля, согласившись на генетическую имплантацию, то ее уже сейчас можно готовить к похоронам. Казалось невероятным, что она станет рисковать своей жизнью, уповая на повторное чудо, после того как первое ушло от нее без остатка. И тем не менее она связывает собственное будущее, саму жизнь со своим мужем Регги — эгоистом и прожектером, которому, похоже, совершенно безразлична судьба жены.

Тянуть время в сложившейся ситуации казалось сущим сумасшествием. Клейнбергу больше всего хотелось поскорее оставить весь этот дурдом позади и оказаться в своей уютной квартирке в Париже.

В этот момент у него под локтем зазвонил телефон. Звонок, заставший доктора в момент раздумий, прозвучал с призывностью набата.

Он схватил трубку, ожидая услышать Эдит Мур, однако, к его удивлению, заговорил мужчина.

— Доктор Клейнберг? Это Регги Мур.

Учитывая их недавнюю встречу и особенно расставание, Клейнберг был поражен тем, что голос Регги звучал на редкость дружелюбно.

— Да, мистер Мур. Вообще-то я ожидал звонка от вашей жены.

— Знаете, так получилось, но она поручила позвонить мне. Вот я и звоню. Эдит рассказала о вашем визите в отель. Она в самом деле нехорошо себя чувствовала, и я вам искренне благодарен.

— Значит, вы в курсе насчет доктора Дюваля?

— Да, конечно. Она рассказала мне все о его новом методе хирургии.

— Она не могла решиться,— проговорил Клейнберг.— Хотела сначала поговорить с вами.

— Мы с ней рассмотрели этот вопрос во всех подробностях,— загадочно поведал Регги.

— Вы пришли к какому-нибудь решению?

— Сперва я хотел бы увидеться с вами. Обсудить все. Вы не очень заняты?

— Я совершенно свободен. И нахожусь здесь исключительно из-за вашей жены.

— Когда бы мы могли с вами увидеться?

— Сейчас,— сказал Клейнберг.

— Вы, стало быть, остановились в «Астории» начал прикидывать Регги.— Я этот отель знаю. У них там двор такой приятный с садиком, где подают кофе. Может, там и встретимся? Ну, скажем, минут через пятнадцать. Как вам мое предложение?

— Договорились. Через пятнадцать минут.

Клейнберг отбросил книгу в сторону и встал с постели. Теперь он был не только раздражен, но и заинтригован. Какого дьявола хочет от него Регги Мур? Что тут обсуждать? Почему он не мог сообщить об их решении по телефону? В таком случае можно было бы уже сейчас позаботиться об операционной в больнице Лурда или, наоборот, начать паковать вещи, готовясь к возвращению домой. Тем не менее Клейнберг умылся, причесался, повязал галстук и надел пиджак. Приведя себя в порядок, он спустился вниз.

Дворик отеля «Астория» оказался и в самом деле недурен. Там шумел обычный для таких мест фонтан, картину оживляли желтые ставни на гостиничных окнах, под которыми зеленел кустарник. Во дворе были расставлены шесть круглых пластиковых столов с белыми стульями, сделанными из реек. Все столы за исключением одного были свободны. Этот стол занимал человек внушительных габаритов, пыхтящий сигарой. Сигара принадлежала Регги Муру.

Легко сбежав по ступенькам, Клейнберг направился к столу. Мур подал руку, не вставая. Доктор Клейнберг сел напротив.

Регги сообщил:

— Я заказал кофе для нас двоих. Вы не против?

— То, что доктор прописал,— ответил Клейнберг.

Регги грубо гоготнул и присосался к своей сигаре. Постепенно его лицо приняло серьезное выражение. Когда он заговорил, вид у него был почти смиренным, а голос звучал покаянно:

— Извините за то, что малость повздорил с вами тогда в городе. Вообще-то орать на людей не в моем характере.

— У вас были причины для расстройства,— заметил Клейнберг, который не слишком доверял маленьким победам.— Сейчас вы выглядите гораздо спокойнее.

— Так оно и есть,— подтвердил Регги.

Он наблюдал за тем, как официант ставит на стол чашки с кофе, сливки, сахар и кладет рядом счет. Однако не похоже было, чтобы это его действительно интересовало. Клейнберг догадывался, что у Регги на уме что-то особое, а потому не спешил начинать разговор.

Регги поднес чашку к губам, жеманно оттопырив мизинец, и отхлебнул кофе. Затем скривился и поставил чашку обратно.

— Вы уж простите, но этот французский кофе просто дрянь,— извинился он.

Клейнберга эта фраза несколько позабавила.

— Не я его варил,— усмехнулся он.

Регги еще раз затянулся сигарой и аккуратно положил ее на краешек пепельницы, очевидно готовый перейти к делу.

— Да,— произнес он,— у нас с супругой был долгий разговор. Вам больше нечего добавить к своему диагнозу?

— Нечего. Она окажется в беде, если мы не будем действовать.

— Скажите, доктор, что это за новая хирургия? Она похожа на обычную хирургию?

— И да и нет,— ответил Клейнберг. Он постарался выразить суть как можно проще: — Чтобы вам было понятнее, в целом этот процесс можно назвать хирургической операцией. Вы, должно быть, представляете себе, что это такое: зачистка пораженного участка кости, пересадка новой костной ткани, имплантация керамического протеза, искусственного бедренного сустава. Однако генетическая инженерия — это нечто совершенно особое. Я не знаю подробности процедуры, которую проводит доктор Дюваль. Тем не менее я совершенно точно знаю, что решающей ее частью станет не традиционная хирургия, а пересадка здоровых генов, больше напоминающая, скажем, переливание крови. По сути дела, этот этап будет представлять собой инъекцию или серию инъекций. Хотите, я вам в нескольких словах расскажу, что такое генная инженерия?

— А, как бы это сказать… я пойму?

— Вы ведь, наверное, слышали о ДНК?

— Кажется, что-то такое читал,— уклончиво ответил Регги.

По его тону Клейнберг заключил, что ничего он на эту тему не читал и, должно быть, старается сейчас угадать, чему дано такое диковинное название — то ли новому правительственному ведомству, то ли скаковой лошади. Клейнберг осторожно пустился в объяснения:

— Человеческое тело состоит из клеток, причем каждая клетка содержит сто тысяч генов, распределенных вдоль молекулы ДНК, которая представляет собой туго скрученную нить длиной почти сто восемьдесят сантиметров. Организм подвергается серьезной опасности, когда в какой-то из клеток случается дефект и она, давая толчок раковому заболеванию, начинает делиться и размножаться. Однако генетические исследования привели к открытиям, которые дают специалистам возможность с помощью ферментов разделять цепи молекулы ДНК и заменять дефектный ген здоровым. Я несколько упрощенно излагаю, но вы, надеюсь, уловили суть?

— Кажется, уловил,— кивнул Регги, но было видно, что он не понял ровным счетом ничего.— Послушайте, доктор, да ведь мне и не обязательно знать все эти премудрости. Не знаю же я, как работает телевизор или компьютер, однако доверяю этим штукам и пользуюсь ими. Ладно, пусть замена генов, пусть что-то еще. Отлично. Мне достаточно вашего слова о том, что за этой штуковиной будущее, что она уже зарекомендовала себя, работает и помогает лечить людей. Что способна спасти жизнь моей Эдит.

— С вероятностью, которая составляет семьдесят процентов.

— Неплохие шансы для того, кто делает ставку,— подтвердил Регги. Он снова взял сигару, стряхнул с нее пепел, чиркнул спичкой и закурил.— И что же, после этого она выздоровеет?

— Будет как новенькая.

— Как новенькая,— задумчиво пробормотал Регги,— но уже не чудо-женщина. То есть я хотел сказать, больше не будет считаться женщиной, которая исцелилась чудесным образом.

— Нет, это не будет чудесным исцелением. Ее излечат методами медицинскими, научными.

— В этом-то и вся проблема,— бесстрастно констатировал Регги.

— Проблема?

— Я же говорил вам, без жены-чуда я банкрот. Для нас обоих это неминуемое разорение, разорение в пух и прах.

— Извините,— покачал головой Клейнберг,— но это вне сферы моей компетенции. Тут я ничего поделать не могу.

Маленькие глазки Регги впились в него.

— А вы уверены, доктор? Так ли уж вы бессильны в этом деле?

На мгновение Клейнберг даже растерялся.

— Бессилен в чем?

— В том, чтобы помочь нам. Как говорится, не лишать нас нашего куска пирога,— пояснил Регги.— Я это к тому, что можно спасти жизнь Эдит с помощью операции, но в то же время не мешать объявить ее чудесно исцелившейся.

Только теперь Клейнберг начал понимать смысл происходящего. Британский пройдоха делал деловое предложение, склонял к торгу.

— Так значит, вы хотите, чтобы после операции я ничего о ней не говорил, а только удостоверил, что ваша жена исцелилась чудесным образом? Вы об этом меня просите?

— Ну, что-то вроде того.

— Солгать доктору Берье и всем остальным? Ничего не сказать ни о возвращении саркомы, ни о хирургической операции? Просто подтвердить, что Эдит излечилась благодаря гроту и ваннам? Ну, знаете ли, я не отличаюсь фанатической верностью клятве Гиппократа, и все же…

Регги выпрямился на стуле.

— Врачи поступают так сплошь и рядом.

Доктор Клейнберг снова покачал головой:

— Я не из тех врачей, которые так поступают. Сомневаюсь, чтобы о таком мог помыслить даже врач из числа истовых католиков. Как бы то ни было, я просто не умею врать. Боюсь, это невозможно.

Подняв глаза, Клейнберг увидел лицо Регги и ужаснулся. На этом лице лежала печать поражения и печали. Оно удивительным образом стремительно состарилось, словно это был современный Дориан Грей[34]. В сердце Клейнберга впервые шевельнулась жалость к этому человеку, и ему захотелось как-то смягчить свои слова.

— Естественно, меня касаются лишь медицинские аспекты этого дела,— произнес Клейнберг, спотыкаясь на каждом слове,— а его религиозная сторона, всякие там чудеса не по моей части. Меня одно заботит — как спасти Эдит с помощью медицины. Но если другие останутся в неведении по данному поводу и кому-то, невзирая на недомолвки, захочется объявить ее чудесно исцелившейся, то я не вижу причин этому мешать. В общем,— вдруг вырвалось у него помимо воли,— если какое-то могущественное лицо вдруг захочет настоять на том, что она исцелилась чудесным образом, то что ж, мы с доктором Дювалем мешать не станем, об операции объявлять не будем. Пусть это останется на вашей совести и совести священника, которому вы поверяете свои тайны. А я просто исчезну — вернусь в Париж, к своей работе.

Увидев для себя шанс, Регги тут же ожил:

— Но кто, кто же решится на такое заявление без вашего сертификата? Кто еще объявит Эдит чудесно исцелившейся?

— Ну, как я уже сказал, кто-нибудь из служителей церкви. Естественно, для такого дела потребуется важная персона. Неужели у вас нет знакомых в церковной иерархии?

Регги энергично закивал:

— Найдется человечек, а то и двое. Один подойдет наверняка. Это отец Рулан, самый влиятельный священник в Лурде. Он с самого начала считал, что Лурду позарез нужно, чтобы Эдит оказалась чудесно исцелившейся. И он с первого дня был на ее стороне.

— Прекрасно, теперь у вас есть возможность выяснить, будет ли он на ее стороне и впредь,— сказал Клейнберг.— Пусть Эдит поговорит с ним. Рискните. Если она расскажет отцу Рулану всю правду и тот после этого все равно будет согласен объявить о ее чудесном исцелении, то я не стану этому препятствовать и выступать с опровержениями, настаивая на том, что Эдит спасена благодаря хирургическому вмешательству. Я буду просто помалкивать.

Водянистые глазки Регги засияли.

— Вы вправду не проболтаетесь? Честное слово?

— А зачем мне болтать? Говорю же вам, дела религии меня не интересуют. Если отец Рулан, узнав, чего вы добиваетесь, закроет на это дело глаза и, сделав вид, что ничего плохого в этом нет, решится объявить исцеление Эдит чудесным, то и я закрою глаза, вернее, рот. Уж в этом можете на меня положиться.

Грузно поднявшись из-за стола, Регги начал с чувством трясти Клейнбергу руку:

— Вы хороший человек. Очень, очень хороший. Чтоб такой человек, и среди врачей… Я заставлю Эдит поговорить с отцом Руланом. Немедленно. Пусть идет исповедоваться. Точно, исповедь! Лучшего способа добиться разговора с Руланом не придумаешь. Пусть заручится его поддержкой. Чтобы было объявлено…

— Но что, если вам не удастся получить его поддержку?

— Не будем опережать события,— ответил Регги.

В следующую секунду его уже не было в гостиничном дворике.

* * *

Дорога до Бартре заняла пятнадцать минут. Аманда легко проделала этот путь на арендованном «рено».

Единственное, что не давало Аманде покоя во время езды,— это ее собственная голова, в которую лезли всякие мысли.

Всю дорогу ей думалось о выходе Лиз Финч из охоты за компроматом, который помог бы разоблачить легенду Бернадетты. Если от дела отказывается такой искушенный в журналистских расследованиях боец, как Лиз, то вряд ли поиски окажутся плодотворными для кого-то другого, тем более для любителя вроде Аманды. Угнетало Аманду и то, что ее крестовый поход за правдой слишком затягивался и постепенно терял смысл. Каждый вечер, ложась с Кеном в постель, она обнимала, нянчила его и видела, что упадок неотвратимо прогрессирует. Кен становился все слабее и слабее. Ему было трудно даже просто выйти на улицу и дотащиться до грота на молитву. Лишь фанатичная вера в целительную благодать Девы Марии поддерживала в нем силы. Никакие логические доводы, никакие увещевания Аманды не могли погасить в нем огонь веры.

И вот она несется на машине в деревеньку под названием Бартре, чтобы увидеться с хранительницей сенсационного дневника Бернадетты. Последняя отчаянная попытка обнаружить тот самый решающий факт, в свете которого миф о Бернадетте лопнет, как мыльный пузырь, после чего Аманда сможет увезти любимого обратно в Чикаго на операцию, дающую хоть маленький, но шанс.

Все эти мысли вгоняли в депрессию и порождали у Аманды подозрение, что она в очередной раз отправилась в погоню за призраком, самым неуловимым из всех. К этому примешивалось чувство вины за то, что, пытаясь разуверить Кена, она впустую тратит драгоценное время, которое следовало бы провести рядом с ним, окружив его нежностью и заботой в эти, возможно, последние для него дни.

Сейчас Аманда ехала по узенькой дороге. Сбоку промелькнули два современных дома, потом придорожная святыня — большая гипсовая фигура Христа, у ног которого лежал букет алых цветов. Скатившись в долину, автомобиль вновь вскарабкался на холм, и с его вершины как на ладони открылась деревенька Бартре с характерными для Франции мансардными крышами.

Осторожно съезжая по крутому спуску, Аманда смотрела на шпиль сельской церкви и думала о том, что ее ожидает. Перспективы были далеко не радужные. Из Лурда она заранее позвонила мадам Эжени Готье, и та прореагировала на звонок весьма прохладно. Услышав подтверждение, что мадам Готье и есть та самая женщина, у которой отец Рулан купил последний дневник Бернадетты, Аманда попросила о короткой встрече.

— А это еще зачем? — поинтересовалась мадам Готье, острая на язык и в то же время скупая на слова.

Аманда сказала, что специально приехала из Чикаго, города в американском штате Иллинойс, чтобы написать статью, посвященную Бернадетте. На что мадам Готье тут же ответствовала:

— Мне тут журналисты ни к чему.

Аманда терпеливо объяснила, что она вовсе не журналистка:

— Я специалист по клинической психологии, адъюнкт-профессор Чикагского университета.

Мадам Готье начала допытываться:

— Это вы-то профессорша? В настоящем коллеже?

— Да, мадам Готье,— ответила Аманда.— Преподаю в Чикагском университете.

Повисла долгая пауза.

— Что это за университет такой — Чикагский? — с прежним недоверием произнесла мадам Готье.— Никогда о таком не слыхала.

Аманда заверила ее, что университет этот очень большой, престижный, хорошо известный в академических кругах Америки. Для вящей убедительности привела даже статистику о численности профессорско-преподавательского состава и студентов.

Мадам Готье оборвала ее на полуслове:

— И когда же вы желаете приехать?

От неожиданности Аманда начала заикаться:

— Я… я… я хотела бы как можно скорее. Если можно, сегодня во второй половине дня.

Мадам Готье предупредила:

— До пяти меня не будет. Приезжайте в пять.

Аманда спросила адрес и получила ответ.

— Тут каждый знает, где я живу,— пробурчала мадам Готье. — Как проедете Мезон-Бюр, так сразу за ним.

Она брякнула трубку, не потрудившись выслушать от Аманды слова благодарности.

Въехав в Бартре, Аманда увидела, что этот поселок и деревней-то назвать трудно. Перед ней была горстка покосившихся домиков, стоящих по обе стороны дороги. Ни главной улицы, ни магазинов. Никаких признаков предпринимательства. Озираясь в поисках хотя бы какого-то ориентира, Аманда случайно взглянула на часы на приборном щитке. Времени было четыре часа тридцать две минуты, а мадам Готье не будет дома до пяти.

Аманда задумалась над тем, как провести оставшееся время. Она приближалась к старой церкви, через дорогу от которой примостилось кафе с вывеской «А LA PETITE BERGERE». Эта надпись, означавшая «У маленькой пастушки», звучала многозначительно. Тут ни у кого не должно было остаться сомнения в том, что он находится на земле Бернадетты. Кафе обещало отдых и возможность выяснить, как добраться до жилища мадам Готье.

Припарковавшись у изгороди, тянущейся вдоль двора местной школы, Аманда подошла к кафе и села за столик на улице. Рядом тут же возникла молодая официантка. Аманда заказала кофе-эспрессо и поджаренный белый хлеб с маслом. Она сидела в ожидании заказа, потом медленно потягивала эспрессо, хрустела гренком. И все это время обдумывала стратегию будущего общения с мадам Готье, а вернее, пыталась определить свои основные цели.

Закончив есть, она взяла со стола принесенный чек, подозвала официантку, расплатилась и спросила молоденькую женщину, не знает ли та, как проехать к мадам Готье. Официантка указала рукой в том направлении, откуда Аманда только что приехала:

— Там, за изгибом дороги, вы увидите Мезон-Бюр, сельский дом, в котором жила Бернадетта. Сейчас там музей. А сразу за ним — дом мадам Готье. Самый новый из тех, что стоят при дороге. Вы что, к богачке этой собрались?

Аманда кивнула:

— У меня с ней назначена встреча.

Официантка хмыкнула:

— Вы, должно быть, какая-то особенная. Иначе она с вами и разговаривать не стала бы. Что ж, желаю приятной беседы.

Зажав сумочку под мышкой, Аманда втиснулась в «рено». Настроение несколько поднялось, и все-таки при мысли о предстоящей встрече было чуть-чуть боязно. Она развернулась и двинулась в направлении, указанном официанткой.

Проезжая мимо горстки домов, она безошибочно определила, какой из них — Мезон-Бюр. Да, это был старый дом семейства Лаге. Когда-то давным-давно, сидя возле него, тринадцатилетняя Бернадетта мечтала о лучшей жизни. Было это за месяц до ее возвращения в Лурд и вознесения на вершину вечной славы. До чего же странная история, подумалось Аманде. Может быть, удастся разузнать об этой истории побольше, причем в ближайшее время?… Аманда медленно поехала дальше.

Найти обитель мадам Готье не составило труда и без точного адреса. Это было наверняка самое новое и роскошное строение в округе. Двухэтажный дом, покрытый серой штукатуркой и щеголявший свежевыкрашенными зелеными ставнями, стоял почти у вершины небольшого холма. К входу вела, изгибаясь, мощеная подъездная дорожка. Проехав по ней, Аманда остановила автомобиль у самого крыльца.

Рост женщины, которая открыла дверь на звонок, составлял чуть больше метра пятидесяти. Как видно, она только что вернулась из парикмахерской. Сноп волос бледно-лилового цвета смотрелся на ее голове словно стальной парик. Зрачки были неправдоподобно увеличены толстыми линзами очков. Нос похож на ястребиный клюв. Губы злобно поджаты. Этакая костлявая Горгона.

Женщина лишь слегка приоткрыла дверь, чтобы сперва изучить гостью сквозь щелку.

— Так это вы мадам Клейтон из Лурда?

— А также из Соединенных Штатов,— добавила Аманда.— Мадам Готье?

— Входите.

Аманде пришлось протиснуться сквозь неохотно приоткрытую дверь, а потом подождать, пока мадам Готье не закончит возиться с тяжелым дверным засовом. Через полутемную прихожую хозяйка провела Аманду в скудно обставленную гостиную, где сиротливо стояли несколько подделок под мебель эпохи Людовика Четырнадцатого. Мадам Готье жестом велела Аманде сесть на жесткую кушетку, а затем поставила перед ней низкий стул с прямой спинкой и уселась на него с видом инквизитора. Еще раз окинула гостью взглядом с головы до ног.

— Кто дал вам мое имя? — начала допрос мадам Готье.

— Отец Рулан в Лурде.

Мадам Готье презрительно фыркнула.

— Ах, этот,— протянула она, не уточнив, что имеется.

— Вообще-то я сама попросила его назвать имя того, кто продал ему дневник Бернадетты.

— Зачем?

— Ну, как бы сказать… Я побывала в монастыре в Невере, где прежде жила Бернадетта, и там одна монахиня сказала мне, что церковь приобрела только одну часть дневника Бернадетты — ту, где описаны восемнадцать явлений Девы Марии. Как мне было сказано, церковь не сочла нужным купить более раннюю часть, где Бернадетта писала о своем детстве в Лурде, о пребывании здесь, в Бартре, с людьми, потомком которых вы являетесь. Отец Рулан подтвердил это, когда я завела с ним разговор про дневник. Я спросила, может ли он сообщить имя человека, продавшего часть дневника. Вот он и назвал мне ваше имя.

Щелочки глаз, скрывавшиеся за линзами, все так же напряженно изучали Аманду. Подумав еще немного, француженка заговорила:

— По телефону вы сказали, что пишете о Бернадетте статью. Это что, докторская диссертация?

— Нет, не совсем… У меня уже есть степень доктора. Это профессиональное исследование о психологическом состоянии Бернадетты в то время, когда она стала видеть явления. Надеюсь опубликовать эту работу в скором времени.

— Вы католичка?

Аманда растерялась, не зная, что лучше — солгать или сказать правду. Она совершенно не знала, чего ожидать. А потому сочла, что правда в такой ситуации будет безопаснее.

— Нет, не вполне. Хотя…

— Значит, не веруете.

Эти слова были произнесены ровным тоном. В них не было и намека на обвинение.

— Я, знаете ли, недавно обратилась в веру. Как бы…

Мадам Готье досадливо дернула головой:

— Да не о том я. Я говорю о вере в видения Бернадетты.

Попавшись еще раз, Аманда окончательно отказалась от тактики увиливания.

— Как любой рационально мыслящий человек я не могу однозначно принимать на веру чудеса и видения. Но мне интересно, как эти чудеса посещают других людей, в особенности как они посетили Бернадетту. Я хочу знать, каков был склад ее ума, когда она впервые пришла к пещере.

Мадам Готье, казалось, оттаяла, но лишь самую малость. Щелочки за очками снова превратились в глаза; губы, стянутые ранее в одну точку, расправились, приняв нормальную форму.

— Вы не веруете,— констатировала она еще раз.

Аманда все еще колебалась.

— Я ученый.

— Кому интересны детские годы Бернадетты?

— Это крайне важная часть моего исследования. Ведь то, что Бернадетта думала или делала накануне видений, имеет огромнейшее значение. Судя по всему, отцу Рулану это показалось не столь уж важным, иначе он приложил бы более настойчивые усилия, чтобы приобрести у вас первую часть дневника.

— Ничего он не приобрел бы, потому что этого я бы ему ни в жизнь не продала.

Аманда озадаченно нахмурила брови.

— Может быть, я что-то недопоняла, но, насколько мне известно, вы показали ему эти начальные страницы дневника, а он прочел их и пришел к выводу, что они не представляют большого интереса. Разве что в качестве музейного экспоната, но не такого, за который стоило бы продолжать борьбу.

— Наврал он вам,— сообщила мадам Готье.— Зачем ему было врать, ума не приложу. Может, хотел прикинуться историком, который все видел, все читал. Но вы уж поверьте мне на слово, он и в глаза не видел ни одной страницы, где Бернадетта пишет о своей жизни в лурдской тюрьме и о своем житье-бытье с семейством Лаге в Бартре.

— Любопытно,— протянула Аманда.— Разве он не хотел купить первую часть вместе со второй?

— Как не хотеть! Еще как хотел. Но я-то знала, что если он увидит первую часть, то вторую не купит ни в коем случае. А мне нужно было продать вторую часть, потому что мне и Жану деньги требовались.— Пару секунд она молчала.— Жан — это мой шестнадцатилетний племянник. Мне он все равно что сын родной, единственный ребенок. И я ему добра хочу.

Слова мадам Готье вызвали в душе Аманды трепет возбуждения. Ей определенно удалось зацепить что-то важное! Аманда, сидевшая до этого, положив ногу на ногу, поставила обе ноги на пол и вся подалась вперед, едва удержавшись на краешке кушетки.

— Скажите, мадам, я не ослышалась? Вы говорите, что ни за что не продали бы и даже не показали бы отцу Рулану первую часть дневника Бернадетты, потому что если бы он увидел ее, то не купил бы вторую часть?

— Верно.

— Но что же там такого, в этой первой части, которая затрагивает время, проведенное Бернадеттой в Бартре? Что могло оттолкнуть отца Рулана от покупки второй части, где речь идет о ее видениях? Вы можете мне сказать?

— Сперва вы мне скажите кое-что. По телефону вы упомянули, что являетесь профессоршей в американском университете, который в Чикаго. Это правда?

— Вы меня спросили, настоящий ли я профессор. И я ответила: да, настоящий. Я действительно профессор.

— А в этом вашем Чикагском университете есть студенты, которых учат естественным наукам?

Это отступление от темы было совсем не к месту, но Аманде важно было ублажить мадам Готье.

— У нас очень сильный факультет биологии и…

— Биохимии?

— Совершенно верно. Наш факультет биохимии пользуется широчайшей известностью. Там студенты проходят курс по самым разным предметам — от нуклеиновых кислот до синтеза протеинов, бактериальных вирусов и генетики. Выпускники могут получить степень магистра или продолжить обучение, чтобы заработать докторскую степень.

— Это вы точно говорите?

— Не вполне представляю, что именно вас может интересовать, но могу устроить так, чтобы вам выслали последний университетский каталог.

— Бог с ним, с этим каталогом.— Мадам Готье снова придирчиво всмотрелась в свою гостью.— Теперь мне важно узнать другое. У вас там есть влияние?

— Не знаю, что вы имеете в виду. Пользуюсь ли я влиянием в университете?

— Ну да, в этом самом Чикагском университете.

Аманда, вконец сбитая с толку, сказала:

— Я — штатная преподавательница. Знаю всех в администрации. Со всеми в хороших отношениях. Зачем вам все это?

— Скоро узнаете,— загадочно промолвила мадам Готье.— Вернемся пока к вашему вопросу. Насчет того, почему я не показала отцу Рулану первую часть дневника Бернадетты.

— В самом деле, почему? — оживилась Аманда.

— Отцу Рулану я сказала, что первую часть ему все равно не купить, так что нечего ее вообще смотреть. А не продается, мол, она потому, что касается пребывания Бернадетты в семье моих предков в Бартре. Я объяснила отцу Рулану, что хочу сохранить первую часть на память, а потом передать ее по наследству Жану, последнему в нашем роду. Отца Рулана такое объяснение устроило. Да только оно не было правдой. Первую часть дневника я придержала совсем по другой причине.

— Вы говорили, что если бы он увидел первую часть дневника, то, возможно, не купил бы вторую.

— Точно.

— Мадам Готье, мне нужно, абсолютно необходимо знать, что за сведения содержатся в первой части дневника. Почему они могли помешать продаже его второй части?

— Я вам скажу.

Аманда застыла в ожидании.

Поправив на носу очки, мадам Готье посмотрела на Аманду, на лице которой читалось неподдельное любопытство.

— Потому что, написав первую часть, Бернадетта вольно или невольно выдала себя. То есть, по сути, призналась, что она притворщица и врушка.

— Кто-кто?

— А как бы вы еще назвали особу, которая видит несуществующие вещи, причем видит постоянно?

— Истеричкой,— тут же ответила Аманда.— Человеком, страдающим галлюцинациями. В психологии мы еще иногда относим такие видения к эйдетическим образам. Человек ярко, будто наяву, видит то, чего не существует в действительности.

— То же самое было и с Бернадеттой,— веско заметила мадам Готье.

— Господи, да неужели?

— Описывая в дневнике свою жизнь в Бартре, Бернадетта утверждает, что за семь проведенных здесь месяцев, пася овец, трижды видела Иисуса, а Деву Марию — целых шесть раз. Подумайте только, шесть раз видела Пресвятую Деву, прежде чем еще восемнадцать раз увидеть Ее в Лурде какой-нибудь месяц спустя. Бернадетта боялась поведать о таких вещах кому-либо в Бартре. Лаге были люди серьезные, подобную чушь не потерпели бы. Вышвырнули бы ее из своего дома в два счета. Однако Бернадетта, к своему счастью, вскоре выяснила, что в Лурде народ более доверчив.

— Значит, она неоднократно видела Деву еще до того, как прийти к пещере? Да к тому же и Иисуса? Невероятно!

— Не извольте сомневаться — таковы ее собственные слова. Я вам их покажу.

Мадам Готье вскочила со стула, словно подброшенная пружиной. Она бодро подошла к стене за спиной Аманды и отодвинула в сторону цветную гравюру Версаля в рамке. В стене оказался скрыт стальной сейф, похожий на тот, которым пользовался Рулан. Крохотная женщина ловко покрутила круглую ручку, и дверца распахнулась. Мадам Готье запустила внутрь руку и вытащила дешевую тетрадь в синей обложке, похожую на школьную. Она направилась обратно к кушетке, перелистывая на ходу страницы.

— Дневник состоял из двух тетрадей. Эта тетрадь — о ее детских годах. Другая — о том, что происходило у грота. Вот, посмотрите сами. По-французски читаете?

— Да.

— Прочтите страницы двенадцатую и тринадцатую — вот тут, где я открыла.— Хозяйка дома передала тетрадь Аманде.— Читайте, читайте.

Две линованные страницы были исписаны принадлежащим Бернадетте почерком с характерным наклоном. С трудом удерживая тетрадь в руках, Аманда жадно читала эти страницы.

Да, здесь было все: увиденный трижды Иисус и увиденная шесть раз Дева Мария. Они представали среди овец перед глазами маленькой девочки, одинокой и отвергнутой. Все признаки абсолютной эмоциональной нестабильности, глубокого невроза были налицо.

— Это то, что мне нужно, очень нужно.— Аманда подняла глаза на мадам Готье, которая забрала дневник из ее рук.— Я хочу купить это. Я заплачу вам любую разумную сумму, какая мне будет по силам.

— Нет,— отрезала мадам Готье.

— Вы боитесь отца Рулана и церкви? Думаете: а что они на это скажут?

— Им нечего сказать. И уж точно не вернуть назад своих денег. Они заплатили за часть подлинного дневника Бернадетты и получили ее. А если Бернадетта ранее их обдурила, то это уж не моя забота.

— Так в чем же дело? Почему вы отказываетесь продать эту тетрадь?

— А я не говорю, что вообще отказываюсь ее продавать. Я отказываюсь продавать ее за деньги. Хоть я и не так богата, как судачат обо мне люди, сами деньги меня не интересуют. Что мне действительно нужно, так это обеспечить будущее моего племянника. Иными словами, мне нужны хороший университет и сумма денег, которая пошла бы Жану на учебу. Но и это не все. Жан хочет изучать биохимию в современном американском университете. Есть у него такая мечта. Наверное, он мог бы поступить туда и обычным путем. Но мне говорили, не всегда это просто. Я хочу, чтобы у него было будущее. Мне нужно наверняка знать, что он поступит в американский университет вроде вашего Чикагского. И если вы можете…

— Конечно могу,— решилась подать голос Аманда.— Если у Жана приемлемые оценки…

— Лучше не бывает,— перебила ее мадам Готье.— Учится парень блестяще. Я вам сейчас покажу.

Она выскочила из комнаты и через считаные секунды вернулась с папкой, которую открыла у Аманды на коленях.

— Вот, сами убедитесь,— произнесла мадам Готье с нескрываемой гордостью.

Аманда быстро пробежала глазами отчеты, содержащие школьные оценки Жана и восторженные отзывы его учителей по разным предметам. Было очевидно, что у молодого человека действительно светлая голова.

С улыбкой Аманда отдала папку обратно.

— Я вижу, мальчик действительно одаренный,— согласилась она.— Так что никаких проблем. У меня есть связи, необходимые для его поступления в Чикагский университет. Могу вам обещать…

— Вы должны дать гарантию,— подчеркнула мадам Готье.— За эту гарантию я вам и продам дневник.

— Гарантию чего? Того, что ему будет обеспечено поступление в Чикагский университет или другой такого же уровня? И что я оплачу его учебу? Что еще?

— Ничего сверх того. Я хочу, чтобы он там учился. Хочу, чтобы перед ним открылись настоящие возможности.

Возбуждение переполняло Аманду.

— У вашего племянника будут возможности, обещаю вам. Дайте мне дневник, и я обещаю…

Мадам Готье сунула тетрадь в сейф и заперла дверцу.

— Обещаний недостаточно. Это бизнес. Я хочу гарантий на бумаге. Мне нужен подписанный контракт между мною, продавцом, и вами, покупателем.

— Все, что угодно! — воскликнула Аманда.

— Дайте-ка я позову месье Аббади.

— Кого?

— Моего старого друга, адвоката на пенсии. Все должно быть оформлено законным образом. Он подготовит контракт.— Она направилась в другую комнату.— А вы пока обождите.

Аманда не могла усидеть на месте. Вскочив на ноги, она начала ходить по гостиной, размышляя над значением этой невероятной находки. Во-первых, это означало гигантский сдвиг в делах с Кеном. Она покажет ему дневник. Он этот дневник прочитает, сам все увидит и поймет, как глупо заблуждался, обожествляя страдающего галлюцинациями ребенка. Кен немедленно вернется вместе с нею домой, чтобы подвергнуться операции. И если есть хоть один шанс на его спасение, он будет спасен.

Пройдясь из угла в угол несколько раз, Аманда осознала, что у находки есть ценность и другого рода. Имея на руках такой компромат, можно спасти еще одного человека — ее новую подругу Лиз Финч, которая сможет написать одну из самых выдающихся статей десятилетия и сохранить за собой работу в Париже. Аманда живо представила себе аршинные заголовки, под которыми выходят газеты по всему миру. Но тут же увидела и еще кое-что, отчего остановилась на месте как вкопанная. Она увидела конец Лурда. Вместо Лурда перед ее глазами предстал город-призрак, забытое всеми местечко. Стало грустно и совестно. Ей вовсе не хотелось выступать в качестве Аттилы — разрушителя городов. Но какого черта? Она жила в реальном мире. А в нем не могло быть места идиотским ложным верованиям, которые разлагали, вводили в заблуждение и калечили человеческие души. Скорее всего, сказала себе Аманда, если бы Лурда не было, люди его выдумали бы, выдумали что-то вместо него. Но это было уже не ее ума дело. Ее единственной заботой была судьба любимого человека — Кена. Ну и заодно судьба подруги — Лиз Финч.

Она не сразу осознала, что мадам Готье вернулась в гостиную.

— Моего соседа, месье Аббади, не оказалось дома. Уехал внуков навестить. Но я все равно достала его по телефону — дозвонилась ему в По, рассказала, что к чему. Он говорит, что контракт будет простой — составить его не трудно. Обещал вернуться в Бартре рано утром. Напишет проект контракта и придет сюда, а вы за обедом его прочитаете.

— Завтра? — переспросила Аманда.

— Можете возвращаться в Лурд, а завтра утром вернетесь. Ехать-то недалеко. Или останьтесь — поужинаете со мной и Жаном, а переночуете в британском молодежном общежитии тут неподалеку. Называется «Осанна-хаус». Вообще-то там людей со стороны на ночь не пускают, но я с ними договорюсь.

— Извините, остаться не могу. Мне надо в Лурд. У меня там муж. Он…

— Молится о чуде?

Впервые за все время черты лица мадам Готье смягчились.

— Ну, поезжайте к нему, поезжайте. Завтра дневник будет у вас. Обещаю.

* * *

Ранним вечером Эдит Мур стояла у подножия статуи отца Пейрамаля, который, будучи во времена Бернадетты кюре Лурда, стал первым влиятельным священником, признавшим реальными видения девочки-крестьянки. Эдит запрокинула голову, чтобы лучше разглядеть колокольню и освещенный шпиль церкви Святейшего Сердца Иисуса. На душе стало как-то теплее при мысли о том, что этот храм в 1903 году заменил старую приходскую церковь, где проповедовал отец Пейрамаль. Его останки покоились тут же, в склепе, расположенном в церковном подвале. Сюда была перенесена и старая деревянная будка-исповедальня, где он принимал сокровенные признания прихожан.

Спокойнее было и оттого, что время исповеди назначил ей сам отец Рулан. Это он три года назад заинтересовался ее судьбой и с тех пор подружился как с самой Эдит, так и с ее мужем. Регги, узнав о встрече жены с доктором Клейнбергом и затем встретившись с Клейнбергом лично, позвонил отцу Рулану, чтобы быть абсолютно уверенным в том, что в церкви обязательно будет присутствовать священник, готовый выслушать исповедь. Отцу Рулану он сказал, что Эдит желает исповедоваться не в часовне на территории святилища, а именно в церкви Святейшего Сердца Иисуса в старом городе, и тому якобы есть причины эмоционального порядка. Ведь именно в церковь Святейшего Сердца пришла Эдит на исповедь три года назад за несколько часов до исцеления. Хотя все эти приготовления несколько выходили за рамки обычного, они ни в малейшей степени не смутили отца Рулана. Он легко согласился на оба условия, которые изложил ему Регги. Были назначены место и время исповеди. И вот время подошло.

Заметно прихрамывая, Эдит пересекла улицу Святого Петра и вышла на Церковную улицу, поднялась по ступенькам и вошла внутрь храма. На скамьях сидели редкие молящиеся. В ряду, где никого не было, Эдит преклонила колени и вознесла покаянную молитву.

— Господи, я искренне сожалею, что оскорбила Тебя, милостивого Спасителя моего,— зашептали ее губы. — Ненавижу все прегрешения мои и смиренно молю Тебя простить все вольно или невольно содеянное мною против заповедей и священной воли Твоей. Обещаю Тебе, Господи, и твердо решаю избегать всякого добровольного греха и всего того, что к нему проводит. Уповаю на милосердие Твое и благодатную помощь Твою, укрепляющую меня во всяком добре. Уповаю на милость Твою при заступничестве Пречистой Матери Твоей и всех святых Твоих. Аминь.

Поднявшись с колен, она заковыляла вдоль прохода к исповедальне, где, как заверил ранее отец Рулан, ее должен был ждать священник. Подходя к будке все ближе, Эдит пыталась представить себе, как отреагирует священник на ее признание. Поскольку отец Рулан знал, что нужно направить кого-то выслушать ее исповедь, оставалось надеяться на то, что этот священник будет обладать не меньшей широтой мышления, чем сам Рулан. Регги не уставал повторять, что в Лурде из всех священников отец Рулан самый дельный и разумный, потому что лучше других знает, насколько не проста подчас бывает жизнь земная. Может быть, и назначенец его окажется сегодня столь же разумным и гибким. Или, во всяком случае, не оскорбится с ходу. Она никак не могла представить себе, какой из двух вариантов более вероятен.

Внутри исповедальни Эдит вновь встала на колени и обратилась к зарешеченному окошечку в перегородке:

— Отче, мне нужна помощь.

Из отверстия донесся доброжелательный, несколько приглушенный голос:

— Можете начинать.

За последние годы Эдит обрела богатый опыт в этом деле, а потому без задержки приступила к процедуре покаяния.

— Благослови, отче,— начала она.— Исповедуюсь Богу Всемогущему и тебе, отче, ибо согрешила. В последний раз исповедовалась около недели назад. А виню себя в одном грехе, содеянном сегодня.

Ответа с другой стороны перегородки не последовало. Эдит поняла, что находящийся там духовник весь обратился во внимание. Она заговорила вновь без колебаний, поскольку знала, что все сказанное ею останется тайной — тайной исповеди.

— Святой отец, ранее я выздоровела. Медицинское бюро признало мое выздоровление чудесным исцелением. И архиепископ в Лондоне сказал мне, что о моем чудесном исцелении будет объявлено официально. Но выяснилось, что выздоровления на самом деле не было. Врач, которого привезли сюда, чтобы дать окончательное заключение, заявил, что исцеление оказалось временным. Опухоль снова растет.

Молчание за перегородкой несколько затягивалось. Однако в конце концов оттуда сказали вполголоса:

— А вы уверены в этом? Ваш врач уверен?

— Да, уверен.

— Сообщил ли он об этом отцу Берье?

— Никому, кроме меня, он об этом еще не говорил. Только мне и Регги.

— В чем ваш грех? Готовы ли вы назвать его?

— Готова, святой отец. Доктор Клейнберг сказал, что состояние мое будет ухудшаться и в конце концов приведет к смерти, если я не подвергнусь новому лечению, с которым тайно экспериментирует один врач. Этот врач готов прибыть в Лурд завтра, чтобы испытать свой метод на мне в воскресенье. Мне сказали, что у меня есть семидесятипроцентный шанс на излечение. Но ведь правда, что, если меня спасет эта операция, я больше не смогу считаться чудесно исцеленной?

Пропустив ее вопрос мимо ушей, священник настойчиво повторил:

— В чем же ваш грех?

— Меня одолевает искушение, отче. Пока я считаюсь женщиной-чудом, у меня есть возможность помочь мужу. Сейчас у него здесь отлично идут дела с нашим рестораном. Но в это дело вложено все мое наследство. Едва я перестану быть чудом, дела наши пойдут на спад и в конце концов мы потеряем все. Мы с Регги вместе подумали и составили план. В этом и состоит мой настоящий грех, святой отец. Я послала Регги к доктору Клейн-бергу спросить, как он поступит в случае, если этот медицинский метод в самом деле окажется успешным. Сможет ли он закрыть на это глаза и сказать Медицинскому бюро, что я исцелилась чудесным образом? Мы попросили его солгать.

— И что же доктор Клейнберг? Что он сказал на вашу просьбу?

— Он не сможет подтвердить, что в моем случае имело место чудесное исцеление. Лишь церковь может сделать это. Вот если я найду кого-нибудь в церкви, кто согласится посмотреть на факт моего лечения сквозь пальцы — если я, конечно, этому лечению подвергнусь — и удостоверить чудесную природу моего исцеления, то он этому мешать не будет и об операции упоминать не станет. Он дал понять, что мне следует попросить кого-то в церкви согласиться признать мое исцеление чудом.— В ее голосе послышалось колебание.— Возможно ли это, отче?

После короткой паузы из-за решетки прозвучал ответ духовника:

— Нет, невозможно. Вылечиться медицинскими методами и сделать вид, что это было чудесное исцеление,— такого обмана церковь не потерпит. Извините.

Потрясенная и пристыженная, Эдит жалобно обратилась к зарешеченному окошечку:

— Отче, я в смятении. Что же мне делать?

— Для своего спасения? Как ваш духовник могу лишь посоветовать вам вновь возложить свои упования на милость Пресвятой Девы. Но понимаю и колебания, которые могут быть у вас по поводу этого пути. Ведь вы один раз уже поверили, что исцелены Ею, однако по какой-то неведомой нам причине исцеление не состоялось. С другой стороны, врач говорит, что медицина и хирургия дают вам больше шансов выжить. Выбор должны сделать вы сами.

— Значит, отец, мне лучше согласиться на операцию?

— Почему, бы и нет? Вполне возможно, что вы излечитесь и принесете еще много пользы на земле. Но чудесным свое исцеление назвать уже не сможете.

— Получается, как бы я ни поступила, мне приходится выбирать между двумя разновидностями смерти. Если я останусь в живых, мне больше никогда не быть чудо-женщиной.

На сей раз пауза оказалась продолжительнее. Но ответ все же последовал:

— Мы не считаем, что чудеса нисходят лишь на больных, получающих исцеления у грота. По безмерной милости Божьей на свете происходит и множество иных чудес. Совсем другое чудо свершится в Лурде на нынешней неделе. Разве не испытает чудо тот, перед кем предстанет Пресвятая Дева во время Ее Новоявления? Кто-то таким образом сам превратится в чудо. Это будет чудо-мужчина или чудо-женщина.

— Правда?

— Конечно. Этот человек, как ранее Бернадетта, навеки войдет в историю в качестве личности, наделенной чудесным свойством.

Кивнув, словно ее могли видеть, Эдит завершила свою исповедь:

— Я каюсь в своем грехе… в своих грехах… За то, что попросила своего врача… И вас просила… Об этих грехах и грехах всей своей жизни сокрушаюсь всем сердцем моим. А особенно о грехах себялюбия и жадности.

На это покаяние священник ответил автоматически. В качестве епитимьи он назначил ей прочитать двенадцать раз молитву «Богородице Дево, радуйся» и отпустил грехи.

Все кончилось. Эдит поднялась на ноги, вышла из исповедальни и нетвердым шагом двинулась по центральному проходу. Покидая церковь Святейшего Сердца Иисуса, она уже точно знала свой дальнейший путь.

Сейчас она позвонит Регги в ресторан, где просила его оставаться все это время, и прикажет ему известить доктора Клейнберга, что готова подвергнуться операции по новой методике доктора Дюваля. Операции и неизбежным после нее лишениям. Причем как можно скорее.

После этого она пойдет к гроту и станет молиться под нишей. Снова горячо молиться в надежде на то, что Дева Мария явится пред ней и спасет ее, прежде чем скальпель коснется несчастной плоти.

Чувствуя себя полностью раздавленной, Эдит заковыляла прочь. Лишь одна вещь тревожила ее мысли — голос священника в исповедальне. В нем было что-то неуловимо знакомое… Если бы этот голос звучал чуть четче, она могла бы поклясться, что принадлежит он не кому иному, как отцу Рулану.

14

СУББОТА, 20 АВГУСТА

Ранним утром, когда солнце только начинало всходить над Лурдом, отец Рулан позавтракал и вышел из обширного Капелланского корпуса, располагавшегося за Верхней базиликой. Он держал путь к пандусу, по которому намеревался спуститься к базилике Четок, где у него был офис.

Обычно во время таких прогулок святой отец с удовольствием вдыхал свежий воздух и Божью благодать, что, несомненно, шло на пользу здоровью и отчасти компенсировало издержки сидячего образа жизни. Но этим прохладным утром он был слишком удручен, чтобы дышать полной грудью.

Размеренно шагая по дороге, отец Рулан был целиком погружен в раздумья. Его мысли занимало признание, которое сделала вчера вечером Эдит Мур. Практически в последний момент он принял решение самому сесть по другую сторону перегородки в церкви Святейшего Сердца Иисуса и исповедать Эдит. Ему не было ведомо, узнала ли она его голос, хоть он и прикрывал ладонью рот, разговаривая с нею. Но если даже она что-то заподозрила или догадалась о его присутствии, это уже не имело особого значения. Реальное значение имела сама исповедь, выслушать которую он решил, повинуясь какому-то неведомому инстинкту.

Чудесное исцеление, о котором так хотелось объявить Рулану и которое было бы так кстати в период Новоявления, не состоялось. Известие было неожиданным, но места для сомнений не оставляло. Доктора Клейнберга

вызвали сюда потому, что он был одним из лучших в своей специальности. Сделанные им анализы и рентгеновские снимки, на основе которых он поставил диагноз, не могли лгать. Эдит Мур исцелилась ранее (очевидно, в результате спонтанной ремиссии), но не сейчас.

Отец Рулан всесторонне обдумал ситуацию. С точки зрения собственной выгоды это был плачевный результат. Церковь могла бы использовать случай чудесного исцеления к своей вящей славе, раструбив о нем во все концы света и собрав с этой рекламы богатый урожай. Не стоило забывать и о том, каким тяжелым ударом стала эта неудача для супружеской четы Муров. Все свое состояние они вложили в то, чтобы чудесное исцеление принесло им коммерческий успех, а теперь они обречены на банкротство, причем не только финансовое.

Жаль, что он не смог дать согласие на обман, о котором умоляла его Эдит. По слабости своей отец Рулан попустительствовал множеству мелких грешков, но крупного греха не совершал никогда. Откровенно говоря, его удивил доктор Поль Клейнберг, медик с незапятнанной репутацией, согласившийся принять участие в обмане. Хотя нет, Неправда. Принятие окончательного решения и совершение подлога доктор оставил на долю священника — не кого иного, как Рулана. А вдруг Клейнберг, узнав, что Эдит получила со стороны священства отказ, пересмотрит свою позицию и все-таки удостоверит чудесное исцеление? Однако такая мысль сразу была отвергнута. Ведь Клейнберг еврей, и вряд ли он захочет стать медицинским Дрейфусом. Да, ничего не поделаешь… Бедная, несчастная Эдит.

И все-таки, напомнил себе отец Рулан, он по-своему пытался помочь Эдит Мур, пытался ей кое-что сказать. Говорил он не прямо, а намеками, и Господь ни в коей мере не мог осудить его за человеколюбие. Но Рулан опасался, что туповатая Эдит Мур не уловила того, что он старался внушить ей.

Священник сокрушенно вздохнул. Он сделал все, что было в силах честного слуги Божьего, и тоже достоин отпущения греха. Если можно назвать грехом отказ от дальнейшего вмешательства в дела несчастной женщины.

Незаметно для себя пройдя путь до площади Четок, отец Рулан вошел в свой кабинет, готовясь провести за письменным столом долгий, изнурительный день.

Он удивился, увидев в кабинете гостя, пришедшего еще раньше, хотя его совсем не удивило, что гость отыскал ключ от единственного шкафа, открыл дверцу, вытащил оттуда выпитую на четыре пятых бутылку шотландского виски «Джей-энд-Би» и наливал сейчас спиртное себе в стакан, вполне обходясь безо льда и содовой.

Долговязый монсеньор Пейрань, епископ Тарбский и Лурдский, отошел от шкафа с наполненным стаканом и приветствовал Рулана коротким кивком. Переломившись пополам, словно складной аршин, он опустился на стул напротив письменного стола.

— Раненько же вы приходите на службу. Я потрясен,— проскрипел епископ.

— Я еще более потрясен тем, что вы пришли даже раньше меня.— Отец Рулан сел за стол.— Дел нынче невпроворот.— Он внимательно всмотрелся в морщинистое лицо епископа.— Что-нибудь случилось, ваше преосвященство?

— Да, дел хватает,— согласился епископ Пейрань. Он задумчиво отхлебнул виски, а затем, запрокинув голову, одним махом влил в себя остатки.— Только результат нулевой. Вот что меня беспокоит.

— В каком смысле нулевой?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду, Рулан. Неделя нынешняя особая. И мы — во всяком случае, я — находимся в Лурде Не просто так.

— Ну разумеется, Новоявление Пресвятой Девы…

— Я знаю, что к вам стекается вся информация о происходящем в Лурде,— не дал ему закончить епископ.— Так скажите, происходит ли что-нибудь? Есть ли хоть какой-то намек на Новоявление?

— Как всегда, было несколько видений — тем немногим, у кого расшатана психика или повышена эмоциональная возбудимость. Достаточно было задать им несколько вопросов, чтобы развеять их фантазии в дым. Установить правду не так уж сложно.

— Отдаю должное вашему мастерству.

— Это всего лишь опыт,— скромно потупился отец Рулан.

— Не стану от вас скрывать, я крайне озабочен,— продолжил епископ.— Все это мероприятие беспокоит меня с того самого момента, как Его Святейшество приказал нам выступить с заявлением. За всю мою жизнь — да что там, со времен Бернадетты — Богородица еще ни разу не являлась в здешних местах. Вот это и беспокоит. Напряжение невиданное. Не нравится мне эта атмосфера великих ожиданий.

— Однако, ваше преосвященство, все это результат вести, которую передала нам Пресвятая Дева.

— Через Бернадетту, только через Бернадетту и никого другого,— пробурчал епископ.— Не исключено, что ее записи в дневнике не так прочли или неправильно истолковали.

— У меня нет ощущения, что допущена какая-то ошибка,— мягко возразил отец Рулан.— Я сам много раз перечитывал дневник. Бернадетта очень детально описывает секрет, который поведала ей Дева Мария. Там о пришествии Девы говорится с точностью до года, месяца и нескольких дней. И живем мы в тот самый год, в тот месяц и те дни, которые были нам обещаны.

— Пресвятая Дева обещала явиться в течение восьми дней. А сегодня уже день седьмой. Всего один день остался,— заметил епископ.

— Да, верно…

— Что, на мой взгляд, дает основания для беспокойства. А если ошиблась сама Бернадетта? Если она ослышалась, когда с ней разговаривала Дева? Если ее подвела память, когда она много лет спустя записывала то, что ей было сказано в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году? Если бы, пока еще не поздно, нам удалось узнать о человеческой ошибке такого рода, то можно было бы выступить с соответствующим разъяснением. Все отнеслись бык этому с пониманием, а церковь избежала бы критики. Действительно, что, если Бернадетта допустила ошибку?

Однако отец Рулан оставался непоколебим:

— Не думаю, что она совершила ошибку, ваше преосвященство.

Епископ приподнялся со стула.

— Ну что ж, все в ваших руках.— Он поставил пустой стакан на край стола и встал на ноги.— А мне пора. Только сегодня и завтра — больше времени у нас не остается. Надеюсь, связь между нами будет постоянной.— Епископ сделал шаг по направлению к двери.— Мне бы вашу уверенность…

Отец Рулан встал из-за стола и слегка поклонился.

— Веруйте,— произнес он с улыбкой.

Помолчав, епископ Тарбский и Лурдский сердито сверкнул на него глазами и вышел из кабинета в базилике Четок.

* * *

В прекрасно обставленном кабинете инспектора Фонтена, находящемся в комиссариате лурдской полиции по адресу: улица Барон-Дюпра, дом 7, Лиз Финч почти закончила беседовать с хозяином кабинета, а страница блокнота, лежащего на ее колене, все еще оставалась девственно чистой.

Лиз заранее знала, что из этого интервью ничего не выйдет. К тому же Билл Траск ясно дал ей понять, что и ему лично, и агентству АПИ в целом абсолютно наплевать на убийство какого-то там ничтожества. Тем не менее, надеясь добиться хоть какого-то сдвига в этой истории, но главным образом потому, что ей все равно нечего было делать, а отчаяние становилось невыносимым, Лиз все же договорилась об интервью и прошла это испытание от начала до конца.

Ситуацию усугубляло то, что инспектор Фонтен оказался типичным занудой-чинушей. От рождения обладая авторитетной внешностью, седеющий, но атлетически сложенный (говорили, он до сих пор остается капитаном местной футбольной команды), этот человек был начисто лишен воображения. Лиз была уверена, что каждое утро он в одно и то же время поднимается с постели, перекладывает бумаги с одного места на другое, несколько часов кряду просиживает штаны, а затем засыпает крепким, здоровым сном. На стене за спиной инспектора Фонтена висели два фотопортрета. В одной рамочке располагался Альфонс Бертильон[35] из Парижа, в другой пристроился профессор Эдмон Локар[36] из Лиона. Эти двое олицетворяли всю мощь сыскного интеллекта, сосредоточенного в этом помещении. Инспектор Фонтен в упор не видел, каким образом из убийства молодой прекрасной француженки в этом оплоте целительства можно извлечь хоть что-то для журналистской статьи.

— Итак,— заключила Лиз, уставшая от увиливаний и бессвязностей, которыми потчевал ее инспектор,— на данный момент подозреваемых не имеется.

— Потому что нет улик,— в сотый раз повторил инспектор Фонтен.— Я склоняюсь к мнению, что некто, по всей видимости незнакомец, проник с улицы к мадемуазель Дюпре с целью ограбления. Она застала его в своей квартире и, не исключено, попыталась ему воспрепятствовать. А он ее убил и скрылся с места преступления.

— Но если это ограбление, то что-то наверняка оказалось бы украдено. Квартира принадлежит официантке Доминик, подруге Жизели. У самой Жизели там не было практически никакого имущества. А Доминик, устроив у себя дома проверку, сообщила вам, что ни одна вещь у нее не пропала.

— Вероятно, взломщику кто-то помешал, вот ему и пришлось убежать с пустыми руками.

— Возможно,— кивнула Лиз, хотя ей очень хотелось крикнуть «невозможно!» этому занудливому и тупому инспектору.

— Еще более осложняет нашу работу то,— напыщенно продолжил Фонтен,— что мадемуазель Дюпре знала всех вокруг и пользовалась всеобщей любовью. Ни у кого из местных жителей нет ни малейшего повода причинять ей зло.

Уже закрывая блокнот, Лиз неожиданно выпалила:

— А как насчет неместных? Может, иностранец какой-нибудь, паломник из-за рубежа, просто приезжий?

— Вы же сами способны понять, в чем здесь трудность,— ответил инспектор.— Трудность в самой профессии мадемуазель Дюпре. Она работала гидом, и многие ее группы целиком состояли из иностранцев. Они постоянно приезжали и уезжали — туда-сюда, туда-сюда…

— Не было ли среди иностранных туристов кого-нибудь, с кем бы она подружилась?

— Нет, за исключением…— Инспектор Фонтен погрузился в раздумья, хотя у Лиз сохранялись серьезные сомнения в том, что у него вообще есть мыслительные способности.— Знаете, вот сейчас, когда вы сказали об этом, я припоминаю, что был один иностранец, с которым она была знакома лучше, чем с другими. Когда я ездил в Тарб, чтобы уведомить родителей убитой — обязанность крайне тяжелая, но неизбежная,— я задержался там, чтобы потолковать со стариками Дюпре о том, с кем их дочь в последнее время могла встречаться. Они совершенно ничего не знали о туристах из групп, которые она водила по городу. Но вспоминаю, что ее отец упомянул об одном паломнике — иностранце, американце, который у них временно квартировал, а их дочка помогала ему добираться до Лурда. Звали его… — Фонтен открыл желтый конверт и перелистал какие-то бумаги.— Вот. Сэмюэл Толли, университетский профессор из Нью-Йорка. Приехал в Лурд в надежде на исцеление. Дюпре не считал, что его дочь была знакома с этим американцем так уж близко. Кроме того, по словам Дюпре, репутация у американца безупречная. Мы все равно попытались разыскать и допросить его. Но к тому времени, когда нашли его отель, он уже выписался и вчера вечером улетел в Париж. Обычно мы в таких случаях передаем эстафету парижской Сюрте[37], однако мистера Толли так и не удалось нигде найти. Поэтому остается предположить, что он вернулся в Нью-Йорк, хотя его имя не значилось в списках пассажиров ни одного из авиарейсов. Конечно, это оплошность авиакомпании.

— Но у вас нет причин подозревать этого самого Толли?

— Ни Толли, ни кого-либо другого. На данном этапе следствия у нас нет ни одного подозреваемого.

Лиз решительно захлопнула блокнот, сунула его в сумочку и встала.

— Спасибо, инспектор. Буду безмерно признательна, если вы со мной поделитесь, когда появится что-нибудь свеженькое.

Инспектор Фонтен тоже поднялся, по всей вероятности думая прежде всего о том, как бы она не перековеркала в статье его имя, и проводил ее до двери.

Выйдя из здания комиссариата, Лиз ступила на тротуар, в оживленную суматоху улицы Барон-Дюпра, и едва не столкнулась с парочкой, которая как раз собиралась войти в здание.

Одна из этих двух, молоденькая француженка-блондинка, подхватила Лиз под локоть.

— Мисс Финч, как поживаете? Это я, Мишель Демайо.

— А-а, из пресс-бюро. Привет.

Мишель тут же представила низкорослого молодого человека, который тащил на плече камеру и прочее тяжелое фотографическое оборудование:

— А это ваш коллега из Парижа, месье Паскаль из «Пари матч». Вы, наверное, уже знакомы?

— Боюсь, что нет,— ответила Лиз, пожимая фоторепортеру руку.

Продолжая демонстрировать хорошие манеры, обретенные в торговой палате, Мишель осведомилась:

— Надеюсь, вы нашли интересные темы для статей?

— Пока не так уж много,— призналась Лиз.— С событиями тут не густо.

— Если не считать одной кошмарной истории. Слышали, что случилось с Жизель Дюпре? Ведь вы помните ее, не так ли? Я видела вас обеих в «Чудесном ресторане» — вы ужинали вдвоем. Так слышали или нет?

Лиз устало кивнула:

— Слышала, слышала… Потрясена до глубины души.

— До сих пор не могу поверить,— с искренней печалью произнесла Мишель.— Это просто ужасно, тем более что в последнее время у нее все так хорошо складывалось. За день до того Жизель мне звонила, говорила, что снова стала писать в свободное время. Даже получила от журнала заказ на статью о русском министре иностранных дел, этом знаменитом Тиханове, с которым она встречалась в ООН. Ей понадобился портрет Тиханова, и я вспомнила, что сюда летит Паскаль делать фоторепортаж. Вот я и позвонила ему в Париж, попросила прихватить с собой какие-нибудь фотографии Тиханова. Эти фото Жизель забрала позавчера вечером.

В голове у Лиз словно что-то щелкнуло.

— Она забрала фотографии министра Тиханова?

— Да, я оставила ей пакет, и она его забрала.

— А что со статьей? Она уже закончила ее и готовила к отправке? Или все еще писала?

— Думаю, находилась в процессе написания.

Странно, подумала Лиз. Обнаружив тело Жизели, она осмотрела всю квартиру — поспешно, конечно, но тщательно. Однако никаких набросков, никаких черновиков статьи о Тиханове ей не попалось. Фотографий из «Пари матч» там тоже не было. Но если Жизель действительно забрала их, они должны были находиться где-то в квартире. Собственного кабинета ни в турбюро, ни где-либо еще у Жизели не было. Если она и хранила где-то материалы на Тиханова, то только в квартире, куда ее на время пустила подруга. Что же получается? Лиз натыкается на труп Жизели, обыскивает квартиру и ничего не находит. Значит, до Лиз в квартире кто-то побывал и забрал снимки. Убил Жизель, чтобы забрать их.

Лиз попрощалась с Мишель и фотографом и отправилась обратно в гостиницу. Не переставая думать о странных нестыковках, она невольно ускоряла шаг.

Едва войдя в номер, Лиз позвонила в Париж Биллу Траску. Она набрала его номер без колебаний, потому что терять ей было уже нечего.

Услышав голос Траска, она без всяких предисловий выпалила:

— Билл, мне нужно, чтобы кто-нибудь в отделении узнал для меня кое-что насчет одного человечка.

— Хорошо.

— Я имею в виду советского министра иностранных дел Сергея Тиханова. Мне нужно знать, находится ли он сейчас в Париже.

— Но ты же сейчас занимаешься Лурдом. Какое, скажи на милость, отношение имеет Лурд к этому чертову Тиханову?

— Вот это я и хочу выяснить. Есть у меня подозрение, что Тиханов недавно побывал в Лурде.

— Поджидал Деву Марию? — весело заржал Траск.— Вы там что, вообще все с ума посходили? Тиханов в Лурде? Ну, насмешила.

— Мне самой это кажется невероятным. Потому и звоню тебе. И правда, даже подумать смешно. Но поверь, у меня есть серьезные основания просить тебя проверить, где он сейчас.

— Такие уж серьезные… — с сомнением в голосе промычал Траск.

— Билл, пожалуйста, попроси кого-нибудь позвонить в советское посольство и выяснить, там ли сейчас Тиханов. А потом звякни мне сюда. Буду ждать твоего звонка.

— Ладно, посмотрим, что можно сделать. Стой там.

Лиз положила трубку и послушно осталась стоять возле телефона. Она была слишком возбуждена, чтобы сидеть, и поэтому стояла, гадая, действительно ли за ее невероятной догадкой, основанной на несовпадении деталей, скрывается сенсационный факт, способный все-таки помочь ей сохранить за собой рабочее место и Париж.

Лиз следила за часами. Прошло шесть минут, прежде чем телефон наконец зазвонил.

Траск тоже не стал тратить время на предисловия:

— Лиз, в советское посольство позвонили, как ты и просила. Да, министр иностранных дел Тиханов сейчас находится здесь, что вряд ли вызывает удивление, поскольку он постоянно мотается по всему свету. Завтра возвращается в Москву.

— Нет.— Лиз удержалась от того, чтобы заорать во все горло, но возбуждение все равно сквозило в ее голосе.— Билл, не дай ему уехать. Его должны задержать и допросить…

— По какому поводу?

— По поводу убийства французской девушки вчера в Лурде. Той самой, о которой я тебе говорила.

— Ах вот что. Ну и как же я, по-твоему, должен задержать министра иностранных дел Советского Союза?

— Обратиться с заявлением в Сюрте, чтобы его не выпускали из страны, пока не допросят.

— Если бы Сюрте решилась его задержать, то только выдвинув против него обвинение в преступлении. Что ты можешь ему предъявить?

— Возможно, он убил девушку, чтобы изъять у нее какую-то компрометирующую его информацию.

— Лиз, я говорю о настоящих уликах, о неопровержимых фактах.

— Таких у меня пока нет. Но пусть мне дадут хоть малейший шанс…

— Сначала позволь мне закончить, Лиз. Даже если бы в распоряжении Сюрте были подобные улики, полицейские все равно ни черта не смогли бы сделать. Я доходчиво объясняю, юная леди? Сергей Тиханов — министр иностранных дел Советского Союза. Дипломат высшего ранга, находящийся во Франции с визитом. Ты когда-нибудь слышала о такой штуке, как дипломатический иммунитет?

— О черт! Но он не посмеет к нему прибегнуть.

— Еще как посмеет. Уверяю тебя, Советы используют дипломатическую неприкосновенность без раздумий. Да и какая, собственно, разница? У тебя все равно на руках ничего нет. И вообще, кончай толочь воду в ступе. Забудь ты этого Тиханова. Высматривай Деву Марию. Ясно тебе? Таков мой приказ.

— Слушаюсь, босс,— сказала она тоненьким голосом.

— Это приказ, запомни,— грозно повторил Траск.— Так что берись-ка снова за работу. Наковыряй нам чего-нибудь в Лурде.

Услышав громкий щелчок, Лиз тоже положила трубку.

Опустошенная, она рухнула на стул. Еще одна надежда на выживание оказалась разбита. А она так отчаянно старалась, цеплялась за малейший шанс! Вытащив из пачки сигарету, Лиз закурила, чтобы успокоиться. Должна же она хоть что-то выжать из этого злосчастного городишки! Думать было трудно, голову сковало будто железным обручем. Мыслей никаких не осталось, только гудящая боль. Ну ладно, тема не принята. Где же взять другую, пусть вшивенькую, но приемлемую? В неповоротливом мозгу всплыло имя единственного человека, способного дать материал. Эдит Мур.

Лиз неохотно позвонила в справочную и спросила номер того ресторана, то ли совсем нового, то ли обновленного, который называется сейчас «Чудесный ресторан мадам Мур». Узнав номер, она набрала его. Трубку подняла какая-то женщина. Лиз сказала, что хотела бы поговорить с мистером Регги Муром:

— Скажите ему, что звонит Лиз Финч из АПИ, американского пресс-синдиката. Хочет кое о чем поговорить.

Долго ждать не пришлось. Регги был тут как тут. Его голос с акцентом, выдававшим уроженца не самой аристократической части Лондона, буквально источал мед.

Однако в этот момент Лиз меньше всего хотелось меда.

— Мистер Мур, я собираюсь написать статью о вашей жене. Хотела бы взять у нее интервью о том, как она исцелилась, что думает по поводу своего скорого провозглашения новой чудо-женщиной Лурда. На нашей международной линии это будет материал номер один. Как вы думаете, она согласится?

— Я… я уверен, что она будет в восторге.

— Вот и прекрасно. Давайте договоримся встретиться в вашем ресторане завтра в два часа дня. Попьем чайку, поговорим об исцелении. С вас — факты, с меня — статья.

— Буду счастлив оказать вам услугу,— радостно закудахтал Регги.— Договорились на завтра. Жду с нетерпением.

Снова кладя телефонную трубку, Лиз не испытывала никаких сладостных ожиданий. Ее мысли вертелись вокруг ее блестящей соперницы Маргарет, которая раскапывает сейчас блестящий скандал вокруг не менее блестящего Андре Вирона.

А ей самой достались крохи — какая-то занюханная Эдит Мур.

В сотый уже раз Лиз испытала желание наложить на себя руки, но потом философски рассудила: пусть девушка еще поживет, помучится, найдет свой шанс и использует его на полную катушку. А для начала, чтобы не одолевали грустные мысли, выйдет на улицу и купит себе полный пакет эклеров.

* * *

Возвращение из Бартре в Лурд было быстрым.

Всю дорогу Аманда слушала в своем «рено» радио, весело подпевая мелодиям французского попурри. На сиденье справа от нее лежали оригинал и три фотокопии последнего дневника Бернадетты. Все, что ей нужно.

Въехав в Лурд, она поймала себя на том, что стала внимательнее смотреть на магазины, отели и кафе, на набожных паломников. Ведь у нее под боком был материал, который опустошит этот городок, не оставив и следа от нынешней его жизни. До какой-то степени ей было жаль, что городку уготована судьба французских Помпей. Пусть Лурд оказался фальшивкой — он все равно помогал миллионам доверчивых людей во всем мире, по-своему облегчал их участь, дарил большинству надежду. И тем не менее, попыталась уверить себя Аманда, то, что она вскоре сделает с этим городом, будет по достоинству оценено всеми рационально мыслящими, цивилизованными людьми, для которых высшее значение на земле имеют честность и правда.

На подъезде к гостинице «Галлия и Лондон» Аманда начала подыскивать место для парковки. К счастью, оно нашлось очень быстро. Подхватив с сиденья дневник и три его копии, Аманда со всех ног понеслась в гостиницу, сгорая от желания увидеть Кена и заставить его собственными глазами прочитать эти материалы. Она думала, что Кен отдыхает в постели после очередного изнурительного похода к гроту. Однако его не было ни в постели, ни вообще в номере. Вместо него на кровати лежала записка — сложенный вдвое лист писчей бумаги, на котором значилось имя Аманды.

Развернув записку, она едва смогла разобрать почерк. Однако никаких сомнений быть не могло: это послание от Кена. Расшифровывая каждое слово, Аманда медленно прочитала:

«Аманда, утром мне стало хуже. Меня увозят для обследования и лечения в городскую больницу Лурда по адресу: улица Александра Марка, дом 2. Не волнуйся. Господь меня не оставит.

Люблю тебя.

Кен».

У нее все внутри оборвалось. Неужели она опоздала? Неужели ее титанические усилия, ее сенсационная находка — все впустую? Заболевание, грозящее Кену гибелью, берет верх, и вполне возможно, что даже быстрое возвращение в Чикаго теперь не имеет смысла.

Аманда попыталась собрать волю в кулак. Схватив конверт, содержавший одну из копий дневника Бернадетты, она пулей выскочила из номера.

Получив разъяснения от служащего гостиницы, двадцать минут спустя Аманда вошла в вестибюль Лурдской центральной больницы и поднялась на второй этаж. Вскоре она нашла палату, в которую поместили Кена. На двери висела табличка: «Посетителям вход воспрещен». Не обращая на нее внимания, Аманда требовательно постучала. Через несколько секунд дверь приоткрылась, оттуда выглянула какая-то женщина и вопросительно посмотрела на визитершу.

Аманда поспешно произнесла:

— Мне сказали, что здесь лежит мистер Кеннет Клейтон. Мне нужно его увидеть.

Женщина понимающе кивнула:

— Должно быть, вы миссис Аманда Клейтон.

— Да, я его жена.

— Секундочку.

Дверь закрылась, и Аманда в нетерпении стала ждать, когда она откроется вновь.

Вышедшая к ней женщина, на которой вместо врачебной формы было простое платье, легонько взяла Аманду под руку и повела ее по коридору прочь от палаты.

— Но я хочу увидеть его,— запротестовала Аманда.

— Пока нельзя, — ответила женщина. — Я медсестра доктора Клейнберга, Эстер Левинсон. Сейчас я вам все объясню. Пойдемте в комнату для посетителей.

— Как он себя чувствует? — осведомилась Аманда.

— Лучше, лучше.

В комнате ожидания царил полумрак. Эстер усадила Аманду на диван и села рядом.

— Почему я не могу видеть его? — настойчиво спросила Аманда.

— Потому что сейчас у него врач,— ответила Эстер.— Вас, наверное, не было в городе.

— Нет, но если бы я знала…

— Ничего страшного. Позвольте, я расскажу вам все по порядку. Утром мистер Клейтон почувствовал себя плохо и позвонил дежурному администратору, попросив о помощи. Оттуда позвонили доктору Берье в Медицинское бюро, и тот сказал, что в Лурде как раз находится специалист по саркоме из Парижа. Он имел в виду доктора Поля Клейнберга, у которого работаю я. Поскольку доктор Клейнберг в это время уехал в аэропорт, чтобы встретить прилетевшего на самолете коллегу, а заодно и меня, до него не дозвонились. Тогда доктор Берье разыскал в Лурде местного врача — доктора Эскалому, который и находится сейчас у мистера Клейтона. Доктор Клейнберг, встретив нас в аэропорту, довез меня до отеля, а сам уехал куда-то посовещаться с коллегой — не знаю, куда именно. Я тем временем обнаружила в нашем отеле послание от доктора Берье доктору Клейнбергу. Поскольку у меня нет ни малейшего представления, где сейчас может быть доктор Клейнберг, я решила отправиться прямиком в больницу, чтобы увидеть, что здесь происходит, и дожидаться доктора Клейнберга.

— Я вам очень благодарна,— проговорила Аманда.— Но скажите, что сейчас с Кеном?

— Его осматривают, устраивают поудобнее, пока не приехал доктор Клейнберг.— Чуть склонив голову набок, Эстер изучающе посмотрела на Аманду.— Могу я быть с вами откровенной?

— Ради бога, скажите мне все, что можете.

— Могу сказать только одно, но вы, наверное, и сами это знаете. Я видела множество подобных случаев и знаю, что единственная надежда мистера Клейтона — хирургическая операция. Я уверена, что доктор Клейнберг подтвердит эту необходимость. Но боюсь, доктор Клейнберг преуспеет не больше моего, когда начнет обсуждать этот вопрос с вашим мужем. Я пробовала говорить на эту тему. Ваш муж отказывается.

— Он все еще отказывается от операции? Даже сейчас?

— К сожалению, он не хочет и слышать об этом. Он вручил свою жизнь Деве Марии и ее целительной благодати. Однако… Простите меня, если вы верующая…

— Как раз наоборот.

— Однако Дева Мария не тот специалист, которому я доверилась бы в столь тяжелом случае.

— Целиком с вами согласна,— с жаром подтвердила Аманда.— Я каждый день изо всех сил пытаюсь уговорить Кена вернуться в Чикаго и лечь на операционный стол. Но мне так и не удалось убедить его.— Она дотронулась до желтого конверта, лежащего у нее на коленях, хотела что-то сказать, но передумала.— Теперь у меня, кажется, есть средство заставить его немедленно согласиться на операцию. Именно поэтому я хотела бы увидеть его сию же минуту.

— Миссис Клейтон, вы не сможете поговорить с ним ни сию же минуту, ни еще какое-то время после. Когда я выходила к вам, мистеру Клейтону давали снотворное. И сейчас он, должно быть, уже спит глубоким сном.

— Когда он проснется и я смогу с ним побеседовать?

— Полагаю, не ранее чем через пару часов.

— Тогда я останусь ждать. Я хочу быть здесь, когда он проснется.

Эстер встала с дивана.

— Оставайтесь, если хотите. Я дам вам знать, когда проснется мистер Клейтон.

Оказавшись в одиночестве, Аманда откинулась на спинку дивана и тихонько забарабанила пальцами по конверту с копией дневника Бернадетты. От этого ей стало спокойнее. Перед ее мысленным взором предстал Кен после операции — снова здоровый и полный сил. Она увидела себя рядом с ним на их свадьбе, потом представила их медовый месяц в Папеэте[38], а затем, несколько лет спустя, и их первенца — сына.

Аманда закрыла глаза, чтобы забыть обо всем, кроме сладких образов, которые рисовало ей воображение. Она попыталась было открыть глаза, но веки стали тяжелыми и глаза закрывались сами собой. Ее усталое тело понемногу расслабилось, и женщину охватила дремота.

Она не знала, сколько времени проспала на диване в комнате ожидания. Ее разбудила чья-то осторожная рука, дотронувшаяся до плеча.

Спросонья Аманда заморгала глазами и прищурилась, чтобы разглядеть, кто ее разбудил. Перед ней стояла медсестра по имени Эстер и ласково улыбалась. Аманда огляделась. В комнате горел свет, а в окнах сквозь жалюзи проступала тьма. Была уже ночь.

Внезапно вспомнив, что случилось и где она находится, Аманда стряхнула с себя остатки сна и выпрямила спину.

— Который час?

— Двенадцатый. Скоро полночь.

— А теперь я могу увидеть Кена?

— Нет, сегодня не получится. Он проспит всю ночь. Доктор Клейнберг приходил после ужина взглянуть на него. Говорит, мистеру Клейтону нужен отдых — это для него сейчас самое лучшее. Ночью его тревожить нельзя. Утром доктор Клейнберг придет снова. Тогда мистер Клейтон уже проснется, и вам позволят с ним повидаться. Я решила сказать вам об этом сейчас. Отправляйтесь-ка в гостиницу и хорошенько выспитесь.

— Пожалуй, у меня нет иного выбора.— Аманда с трудом поднялась на ноги.— Когда мне лучше прийти к Кену?

— Думаю, в полдесятого будет в самый раз. К тому времени доктор Клейнберг завершит осмотр.

— Я приду раньше. Спасибо вам за все.

Выйдя из больницы и сев в свою взятую напрокат машину, Аманда осознала, что все еще держит в руке желтый конверт с фотокопией дневника Бернадетты. Тут ей пришла мысль: уж если Кену все равно не удастся прочитать эти записи до утра, то можно принести ему завтра другую копию из тех, что лежат в гостиничном номере, а эту поскорее передать Лиз Финч. Лиз получит такую тему, какая у журналиста бывает раз в жизни. Подобной помощи она вполне заслуживает.

Вместо того чтобы поехать сразу в гостиницу, Аманда сделала крюк, чтобы заскочить в палатку для прессы. Она припарковала автомобиль у границы территории святилища. В этот поздний час улицы Лурда были практически пусты. С конвертом в руке Аманда подошла к палатке, откинула полог входа и шагнула внутрь.

Внутри палатка была ярко освещена. Но работали там всего три корреспондента. За столом Лиз Финч никого не было. Его хозяйка наверняка видела уже не первый сон, поэтому Аманда решила оставить свой подарок Лиз на столе вместе с короткой запиской.

Подойдя к столу, она присела на крутящийся стул, нашла красный карандаш и крупными печатными буквами написала на желтом конверте:

«ДЛЯ ЛИЗ ФИНЧ, АПИ.

ЛИЧНО И ОЧЕНЬ ВАЖНО»

Затем Аманда отыскала листок бумаги для заметок и торопливо нацарапала на нем:

«Дорогая Лиз!

В Бартре я наткнулась на золотую жилу. Здесь копия купленного мною дневника Бернадетты — та его часть, которой не видела церковь. Почитай. Из этого может получиться новость года — прославишься. Только не делай ничего, пока не поговоришь со мной. Я сообщу тебе все детали. Кен сейчас в больнице. Буду у него в девять тридцать. Думаю, что смогу встретиться с тобой в отеле около одиннадцати.

Твоя Аманда».

Перечитывая свою записку, Аманда засомневалась, стоит ли ее оставлять на виду у всех на столе Лиз. У других репортеров, которые работают с Лиз за одним столом или просто проходят мимо, может возникнуть искушение прочитать, а то и конфисковать дневник. Интересно, а где Лиз получает свою личную почту? Задавшись этим вопросом, Аманда осмотрела внутренность палатки более внимательно. И увидела то, что проморгала, когда входила сюда. У палаточной стены стройными рядами стояли ящики, напоминающие банковские ячейки. Их было много, наверное, несколько сотен. Перед ними чуть сбоку устроилась охранница, плотная женщина средних лет в униформе; она сидела за массивным столом и читала книгу.

Аманда быстро сложила записку и сунула ее в желтый конверт. Превозмогая усталость, поднялась на ноги и приблизилась к охраннице.

— Извините, мадам,— вежливо обратилась к ней Аманда,— а где здесь оставляют репортерам частную почту? В этих ящиках?

— Да, у каждого аккредитованного репортера есть свой запирающийся ящик и собственный ключ.

— Великолепно. Я как раз хотела оставить кое-что личное американской журналистке Лиз Финч.

— Можете оставить эту вещь мне, и я передам ее по назначению.

Охранница выглядела человеком положительным и заслуживающим доверия, но Аманде не хотелось рисковать, учитывая то, каким трудом далась ей эта ценная находка.

— Если не возражаете, я бы предпочла сама положить это в ячейку.

— Как пожелаете.— Женщина выдвинула средний ящик тумбы своего стола и достала оттуда справочник в картонной обложке.— Так, Лиз Финч, ящик номер сто двадцать шесть.

Взяв связку ключей, охранница встала и повела Аманду вдоль ряда запертых ячеек, остановилась перед одной из колонок, вставила ключ в скважину металлической дверцы на уровне плеча и открыла ее.

— Можете положить конверт сюда. Здесь он будет в целости и сохранности.

Внутри ящика Аманда разглядела какие-то другие конверты, пластинки жевательной резинки «Дентин», несколько пачек сигарет и коробку мятных таблеток «Альтоид». Усмехнувшись про себя, Аманда засунула свой драгоценный конверт из плотной желтой бумаги в ячейку — в дополнение к этому мусору.

Женщина захлопнула дверцу и медленно, с демонстративной тщательностью заперла ее ключом.

— Ну вот, теперь можете быть спокойны. Ваш конверт получит только мисс Финч, и никто другой.

— Огромное вам спасибо,— поблагодарила Аманда.

С чувством выполненного долга она проследила за тем, как женщина возвращается за свой стол. Стало приятно при мысли о том, что она подарила подруге настоящую новость-бомбу. Аманда потянулась всем телом, и боль в мышцах еще раз напомнила ей, до чего же она устала. Она медленно дошла до машины и наконец поехала в гостиницу. Ей нужно было как следует выспаться, чтобы с утра взяться за дела с новыми силами.

* * *

Той же ночью, в одиннадцать часов тридцать две минуты, Микель Уртадо тихо встал с постели, уверенный, что Наталия не слышит его и проспит сном младенца до самого утра. Медленно одевшись, он некоторое время искал ключи от арендованного им европейского «форда». Уже уходя, он бросил взгляд на мирно спящую Наталию. Сердце сжалось от сожаления, что им приходится расстаться. Он выскользнул из номера, осторожно запер дверь и направился к лифту, на встречу с баскской судьбой.

Выйдя из гостиницы «Галлия и Лондон», Уртадо свернул направо, на улицу Бернадетты Субиру. Чем ближе он подходил к углу, тем больше нарастало напряжение внутри. За последние три дня он дважды выходил на этот угол, и всякий раз у входа на пандус, ведущий к святилищу, стоял пост лурдской полиции. Для Уртадо это не стало особым сюрпризом, ведь Ивонна сообщила ему, что полиция будет дежурить у пандуса вплоть до пятницы, а усиленное наблюдение за объектом в целом будет снято не ранее сегодняшнего вечера.

Только сейчас Уртадо осознал, что, если бы не Наталия, он давно спятил бы от переживаний и стресса. Само ее присутствие на протяжении трех суток удивительным образом успокаивало его и отвлекало от черных мыслей. Она была постоянно рядом с ним все последние семьдесят два часа — утром, днем, вечером. В жизни он еще не встречал подобной девушки. Несмотря на свой недуг, она неизменно была весела и жива. Она была остроумна и не упускала возможности пошутить над ним, когда они просыпались утром, чтобы заняться любовью. Страстная и безрассудная во время соития. Серьезная и набожная в гроте, куда ходила каждый день поздним утром и после обеда. Пленявшая умом и рассудительностью во время бесед за обедом и ужином. Безгранично женственная и чувственная вечером, когда снова наступала пора любви. Уртадо никогда раньше не думал, что женщина может столь полно и щедро дарить мужчине радость, отдаваясь ему всей своей плотью. Наталия была настоящим чудом, единственным и неповторимым. С головы до пят она являла собой красоту, от которой захватывало дух. Какие-нибудь два часа назад они вместе взмыли в поднебесье страсти, после чего она уснула. И тогда Микель впервые испытал колебания относительно целесообразности своей миссии.

Лежа рядом с нею в постели, он размышлял о том, что ждет его впереди. Прежде всего это было чувство вины, которую он непременно испытает за то, что уничтожил грот накануне последнего дня, когда там могла снова явиться Дева Мария. На этот день Наталия запланировала марафонское бдение в надежде дотянуться до Той единственной, что могла сжалиться над ней. Таким образом, Наталия уедет, так и не дождавшись мистического дня, когда можно было бы вознести последнюю горячую молитву. Останется без грота, где можно преклонить колени. И без мужчины, которого полюбила. Она возвратится в Рим, раздавленная и одинокая.

Сам же он будет скрываться среди собратьев-басков в какой-нибудь деревушке во Франции, за много километров отсюда, ожидая дня, когда французская полиция прекратит охоту за террористом, совершившим величайшее святотатство всех времен. Надо будет потерпеть, пока немного ослабнет режим безопасности на границе с Испанией в Эндайе. Тогда он незаметно просочится в Испанию, чтобы мобилизовать силы для оказания нажима на министра Буэно и испанское правительство в целом. Он будет среди ликующих толп на улицах Сан-Себастьяна, когда Баскская Испания станет независимым государством Эускади. И вот тогда-то — через какое время? сколько лет спустя? — можно будет отправиться в Рим одиноким паломником, чтобы искать и, вероятно, найти Наталию уже постаревшей. Впрочем, испытав разочарование и гнев, она, скорее всего, отвергнет его.

С такими мыслями он лежал, терзаясь сомнениями. Не отказаться ли от своего разрушительного плана? Не лучше ли в этот последний день молиться вместе с Наталией и за нее? И если это ей не поможет (хотя в том, что не поможет, он был заранее убежден), поехать вместе с нею в Рим? Там он мог бы снова заняться писательским трудом. Ведь писатель может писать где угодно. Он оставался бы вместе с нею и заботился о ней до самого конца жизни. А за свободу Эускади пусть попробуют бороться другие.

Однако сомнения, едва появившись, начали казаться страшной ересью, насмешкой над верой в его святое дело. У других не было его уникальной способности вести борьбу в подполье. Даже Лопес, некогда непревзойденный организатор и разработчик операций, и тот сломался. Состарившись и одряхлев, Лопес начал проявлять готовность к компромиссу с этим чудовищем в Мадриде. Нет, сейчас Уртадо самый искусный, самый нужный делу боец. Ему нет замены. И он не вправе предавать тысячи угнетенных и память своего горячо любимого отца.

Зрелые размышления взяли верх над эгоистичными мыслишками. Он приехал сюда для того, чтобы снести препятствие на пути к свободе басков. И сегодня ночью разнесет это препятствие вдребезги.

Во всяком случае, он надеялся на это.

Подходя к углу, Микель ускорил шаги, чувствуя, как сильно бьется сердце. Хотя он и не имел привычки молиться, но все же молил в душе неведомого бога, чтобы сплетни Ивонны оказались правдой и французские полицейские сняли свой кордон.

На углу он застыл в неудобной позе, рискуя потерять равновесие. Однако открывшаяся взору картина едва не заставила его запрыгать от радости. На улице не наблюдалось никаких признаков жизни. Полиция исчезла, и вход на пандус был абсолютно свободен.

Трусцой перебежав улицу, он остановился. Ровная дорога вела вниз, к самому сердцу святилища. Микель начал быстро спускаться, с каждым шагом чувствуя себя все увереннее. Завершив спуск по пандусу, он внимательно, до самого дальнего закоулка, осмотрел площадь Четок. В поздний ночной час здесь обычно прохаживался охранник. Но даже этого одинокого охранника нигде не было видно.

С трудом сдерживая в душе ликование, Уртадо метнулся влево, мимо базилики Четок, и обежал кругом грандиозную Верхнюю базилику, надменно смотревшую на менее рослую соседку.

Вот она, священная дыра в горном склоне. При свете дрожащих огоньков свечей в ней было нечто пугающее. Этот неверный свет озарял и статую Девы Марии в белых одеяниях, стоящую в углублении выше грота. Статую, перед которой из года в год молились толпы людей.

Эта ниша и была его целью. Когда он взорвет ее, горный склон рухнет и погребет под собой пещеру.

Уртадо внимательно осмотрелся в последний раз, чтобы убедиться в отсутствии возможных помех и опасностей. Внутри грота было пусто. На лавках и стульях — никого. Безлюдно было и у желоба, по которому текла вода из источника, а также у расположенных рядом бассейнов.

Период долгого ожидания подошел к концу. Настал решающий момент.

Без малейших колебаний Уртадо полез вверх по крутому склону, покрытому травой, кустарником, желтой порослью буддлеи[39], деревцами магнолии и высокими дубами, которые каким-то чудом стояли на краях голых каменных выступов, обрамлявших пещеру. Он уверенно отталкивался ногами от травянистой поверхности.

Поднимаясь все выше и выше, Микель для поддержки хватался за ветви вечнозеленых растений и стволы деревьев. Дыхание его стало прерывистым, но не от усталости — неутомимости этого парня мог бы позавидовать иной спортсмен. Виновато было волнение и предвкушение успеха, которое обычно овладевает охотником.

Войдя в зону высокого леса, он начал отсчитывать шаги, чтобы найти то самое дерево, одно из самых высоких, под которым спрятал свой клад. Когда похожее дерево было найдено, Микель вытащил из кармана куртки фонарик и посветил себе под ноги. Желтый круг света выхватил из темноты опавшие листья и траву.

Наконец он увидел ямку, аккуратно присыпанную листьями. Эту маскировку Уртадо соорудил сам три дня назад. Он опустился на колени, положив фонарик на край ямы, чтобы лучше ее видеть. Затем голыми руками начал разгребать листву и обломки ветвей. Лесной мусор был влажен от ночного воздуха, но это только облегчало работу.

Пальцы коснулись полиэтиленовой поверхности сложенного мешка, которым он ранее накрыл свертки. Микель отбросил мешок назад и начал извлекать из тайника свертки с взрывчаткой и прочими приспособлениями.

Каждую из этих вещей он выкладывал на землю с такой осторожностью, словно имел дело с тончайшим фарфором. С самого начала он принял решение оснастить взрывное устройство электрическим часовым механизмом. Этот способ представлялся ему самым надежным и безопасным, поскольку ко времени взрыва позволял отдалиться на значительное расстояние.

Идея заключалась в том, чтобы использовать взрыватель замедленного действия с часовым механизмом. Тут нужны были батарея и клеммы. Такое устройство работало по принципу будильника. Часы отсчитывали время, и, когда стрелки достигали заданного положения, замыкая клеммы, электрический разряд поступал на детонатор и взрыватель на динамите. Одно время, в самом начале, Уртадо подумывал о том, чтобы вместо старомодного динамита использовать С-4 — взрывчатку, которую французы называли plastique. И все же окончательный выбор был сделан в пользу динамита. Динамит, представляющий собой, по сути, смесь нитроглицерина с опилками, был проще в обращении. Главное, чтобы динамитные шашки были свежими.

А в свежести этих шашек сомневаться не приходилось. Аккуратно связанные, они блистали новизной. За последние годы Уртадо смастерил по меньшей мере дюжину таких адских машинок для подрыва различных объектов. Умелой рукой он отмотал кусок зеленого провода и положил конец рядом с детонатором и батареей, закрепленными на жесткой основе. Разматывая бухту, Уртадо пополз вниз, по направлению к пещере. Вскоре он смог выключить фонарик — для освещения хватало восковых свечей, горящих внизу. В их колеблющемся темно-желтом свете виднелись ниша над гротом и стоящая в ней мраморная статуя Девы Марии.

Еще ниже, между колючими кустами, на мгновение вырисовалась сама пещера. Однако внимание Микеля было полностью приковано к нише. Он постепенно подползал к ней все ближе, продолжая разматывать зеленый шнур. Когда ниша оказалась на расстоянии вытянутой руки, он продвинулся еще чуть-чуть вперед, обеими руками уложил внутри связку динамитных шашек и деликатно подтолкнул ее, чтобы она полностью скрылась за статуей и не была видна снаружи.

Довольный результатом, Уртадо развернулся, не вставая с колен, и пустился в обратный путь. Он полз вверх, нащупывая впотьмах протянутый провод. Через несколько минут Микель опять оказался за большим деревом, где лежали детонатор, батарея и часовой механизм. Он присоединил провод к клемме проворно, но в то же время осторожно, чтобы клеммы случайно не соприкоснулись. Затем привел в рабочее состояние электрический таймер. Теперь пора было задать время, через которое последует взрыв. Времени должно быть достаточно для того, чтобы безопасно убраться отсюда, но не слишком много, иначе кто-нибудь может случайно наткнуться на устройство. Пятнадцати минут должно хватить. Пять минут — на спуск со склона, еще четыре — на то, чтобы быстро дойти от пещеры до пандуса, минута — чтобы добежать до «форда», в багажнике которого лежит собранный чемодан, и пять минут — чтобы по пустым улицам города домчаться до дороги, ведущей к По.

К тому времени пещера обратится в груду камней, а Эускади восстанет из пепла. Сам же Микель исчезнет из Лурда и спрячется далеко отсюда с помощью соплеменников, живущих во Франции.

Пятнадцать минут, начиная с этого момента. Он завершил подсоединение провода. Прятать или камуфлировать взрывное устройство не было нужды. Скоро оно разлетится на тысячу мелких кусков.

Уртадо встал на ноги и начал спускаться с холма, рискуя оступиться. Светя перед собой фонариком, он хватался за стволы и крепкие ветви деревьев, чтобы сохранить равновесие. Поскользнулся лишь однажды, однако удержался на ногах и без задержки продолжил движение вниз. Впереди замаячил край склона, и перед глазами открылась плоская поверхность. Эта площадка была как бы подступом к пещере. Настало время окончательно погасить фонарик. Ровная земля была уже близко, что позволяло ускорить движение. Прежде чем выйти из-под спасительной сени листвы, он остановился и огляделся. Ни одного охранника вокруг. Все чисто.

Микель ступил на землю и вскинул к глазам левую руку, чтобы посмотреть на часы. Спуск занял пять минут и десять секунд.

Он шел с десятисекундным опозданием, но в целом укладывался в график.

Больше нельзя было терять ни секунды.

Он пронесся мимо грота в направлении пандуса.

Пробегая между лавками и стульями, повернутыми к алтарю внутри грота, Уртадо в последний раз бросил взгляд на статую в нише, чтобы убедиться, что связка динамитных шашек не видна со стороны. Там ничего не было видно. Ничего, кроме этой нелепой статуи.

Вот и прекрасно.

Однако потом его взгляд упал на…

Микель застыл, будто натолкнувшись на невидимую преграду, и судорожно сглотнул. Не веря собственным

глазам, он уставился на вход в грот. На фоне пещеры темнела чья-то фигура. Кто-то маленький стоял на коленях спиной к нему и молился. Это была женщина с головой, покрытой шалью. Такую фигуру он уже видел — точно в такой же позе, с так же покрытой головой. Сходство с Бернадеттой, виденной им ранее на фотографии, было несомненным. Именно в такой позе она молилась перед гротом.

В первый момент Уртадо попытался убедить себя, что ему это только кажется. Движимый инстинктом самосохранения, он испытывал одно желание — бежать, бежать со всех ног. И черт с ней, с этой молящейся дурой.

Но там, на горном склоне, отсчитывали время часы. Еще девять минут, и чудовищный взрыв не оставит здесь камня на камне, а эту несчастную разорвет на мелкие кусочки. Над первоначальным порывом убежать возобладал другой инстинкт, оказавшийся более сильным. Уртадо никого не желал здесь убивать, и уж во всяком случае не какую-то невинную богомолку. Нескольких секунд должно хватить, чтобы спасти ее и спастись самому. Достаточно просто предупредить ее об опасности, велеть ей спасаться, бежать, убираться отсюда как можно скорее. А потом он пойдет своей, дорогой.

Петляя между стульями, Микель побежал к стоящей на коленях женщине и, отбросив всякую конспирацию, заорал на бегу:

— Эй, ты! Проваливай отсюда! Сейчас все взорвется!

Он ожидал, что женщина испуганно обернется на его крик, поднимется с колен и бросится прочь от этого опасного места.

Но она даже не шевельнулась. Она все так же стояла на коленях в молитвенном молчании, неподвижная, как мраморная статуя в нише.

Полное отсутствие реакции с ее стороны было невероятным, недоступным пониманию, и Уртадо еще быстрее припустил к ней, а когда был совсем уже рядом, готовый снова закричать, он внезапно остановился, будто его схватила чья-то железная рука.

Он увидел молодую женщину в профиль и узнал ее.

Это была Наталия. Наталия Ринальди. Его Наталия.

Он оставил ее спящей. Но она, видимо, проснулась, оделась и вышла наружу, считая ступеньки в кромешной тьме. Незрячая пришла на свое последнее бдение.

— О господи,— выдохнул Уртадо и тут же взревел: — Наталия!

Ни слова в ответ, ни малейшего движения, будто теперь она еще и оглохла.

Микель ясно видел ее темные очки, восковую бледность лица, еле заметное шевеление губ.

Она находилась в трансе, в совершенно другом мире.

Нагнувшись, он обхватил ее за плечи, впиваясь пальцами в нежную плоть, и попытался поднять ее на ноги и утащить отсюда.

Но Наталия не сдвинулась ни на сантиметр, словно налитая свинцом и пригвожденная к месту.

Он поднимал ее и раскачивал, всеми силами заставляя встать, однако ее по-прежнему невозможно было сдвинуть с места.

Запыхавшись, Уртадо оставил свои тщетные попытки. Это было нечто необъяснимое. Он стоял над ней и смотрел на нее во все глаза, но не мог достучаться до ее сознания и не знал, как увести ее туда, где безопасно.

И вдруг, к его величайшему изумлению, она сама стряхнула с себя оцепенение и медленно поднялась на ноги.

— Наталия! — отчаянно закричал он и схватил ее за руки.

Улыбаясь ему, девушка подняла руку и сняла темные очки. Ее глаза впервые были широко открыты, ясны и чисты. Но главное, они смотрели прямо на него.

— Микель… Должно быть, это ты, Микель,— тихо проговорила она.— Микель, я видела Деву Марию, я видела Ее. Она подошла ко мне, разговаривала со мной и позволила Себя увидеть. Я видела Ее так же, как тебя сейчас.— Наталия повернула голову.— И грот — его я тоже вижу впервые в жизни. Я снова вижу мир. Пречистая Дева вернула мне дар зрения. Микель, я вижу!

Он застыл в благоговейном страхе, едва способный осознать свершившееся чудо. Наконец к нему вернулся голос:

— Так ты… ты меня видишь?

— Да, и тебя, и все вокруг. Это так замечательно!

— Ты… ты видела Деву?

— Я встала на колени помолиться, и, как всегда, вокруг была тьма. А когда я начала молиться, то увидела что-то яркое, расширяющийся конус света. Передо мной открылось какое-то отверстие, оказавшееся гротом. И я увидела Ее, эту женщину в белом, ростом не выше меня, которая склонила голову и распростерла руки, а в одной руке у нее была роза на длинном стебле. Я схватилась за четки, а Дева стояла и улыбалась мне доброй улыбкой. Она была точно такой, какой Ее видела Бернадетта, за исключением розы в руке. Ее голову покрывала белая вуаль, и длинное платье было чистейшего белого цвета, даже с голубоватым оттенком, а на каждой ступне — по желтой розе. Она произнесла мягко и ласково: «Ты снова будешь видеть, до конца своих земных дней будешь видеть все чудеса Божьи». Она сказала и еще кое-что… Микель, Микель, это было так чудесно! Я люблю тебя, люблю весь мир, люблю жизнь и бесценный наш грот Массабьель тоже люблю…

Она упала в его объятия и крепко обняла его, но упоминание о гроте заставило Микеля вспомнить о самом важном.

— О боже! — воскликнул он, выпустив Наталию из объятий и поглядев на часы.

Оставалось меньше шести минут.

Микель крепко вцепился в руку удивленной девушки и настойчиво потянул ее за собой от грота, стремясь увести как можно дальше.

— Беги,— поторапливал он ее, пока они неслись вдоль подножия холма.

Внезапно он остановился.

— Что случилось, Микель? — спросила Наталия.

— Ничего. Позже объясню. Только сделай все в точности, как я тебе скажу.— Он показал в сторону купален.— Беги вон туда, за бассейны, так далеко, как только сможешь. Беги как можно дальше от грота. Я нагоню тебя минут через пять. Ну же, беги!

Не дожидаясь, когда она пустится бежать, Микель прыгнул на склон холма и полез вверх так быстро, как только позволяла сырая листва. Ноги скользили, но он упрямо карабкался, спотыкаясь и падая, поднимаясь и падая вновь, не давая себе передышки, хватаясь за толстые ветви и стволы деревьев и неуклонно продвигаясь вверх. Вставая после очередного падения, он случайно взглянул на часы. Прошло уже четыре с половиной минуты, а он еще не достиг цели.

Микель снова полез вверх, словно в горячке. Часы неумолимо отсчитывали время, а до цели еще надо было добраться. На какое-то мгновение он растерялся, потому что никак не мог найти примету — огромный дуб, но наконец увидел это дерево, подошел к нему нетвердой походкой и упал перед ним на колени.

Еще один быстрый взгляд на часы.

Оставалось менее минуты. Менее половины минуты. Оставались секунды — двадцать четыре, двадцать три, двадцать две.

Он пополз на четвереньках вокруг дерева в поисках ямы, в которой были спрятаны батарея, детонатор и часы с электропроводкой.

Найдя взрывное устройство, он бросился на него будто хищник, яростно терзая проводку. Но провод почему-то не поддавался. В борьбе с этим проводом Микель был похож на сумасшедшего. Он рвал проклятую проволоку так, что судорога свела ему предплечье и бицепс. На него навалилось чувство обреченности, ощущение верного проигрыша. Оставалось только съежиться в ожидании катастрофического взрыва, несущего гибель Массабьельскому гроту и ему самому.

И вдруг провод разорвался. Взрывное устройство было обезврежено. Вместо ожидаемого грохота вокруг по-прежнему звенела тишина.

В темноте он попытался разглядеть циферблат часов.

Оставалось две секунды.

Стрелка отсчитала одну секунду, потом вторую, достигнув рубежа, за которым должен был начаться ад.

Он сидел с разорванной проволокой в грязных руках и слушал тишину, которая сейчас для его ушей была прекраснее любой музыки.

Некоторое время спустя, когда удалось справиться с дыханием, Микель Уртадо с трудом поднялся на ноги. Еще оставалась кое-какая работа, которую ему непременно нужно было выполнить.

Не разбирая дороги, он побежал вниз. Несколько раз оступался, падал и вставал, но ему было все равно. А под конец он уже полз, пока не увидел мраморную статую в нише над пещерой. Когда до статуи стало возможным дотянуться, Микель засунул руку в нишу, за основание скульптуры, и нащупал солидную связку динамита. Терпеливо и осторожно он извлек взрывчатку наружу и снова полез вверх, к тайнику, на этот раз двигаясь куда более рсторожно.

Опять оказавшись под дубом, Микель открыл грубую коричневую сумку и положил упаковку динамита внутрь. Следом были осторожно уложены один за другим прочие элементы адской машинки.

Он запихивал в сумку размотавшиеся концы провода, когда с удивлением услышал свое имя.

— Микель! — раздалось совсем близко.

Рядом с ним стояла Наталия.

— Наталия, что ты здесь делаешь? Я же сказал тебе… Ты же могла… А-а, ладно.

— Я хотела увидеть, куда ты идешь. И пошла следом. Вернее, в основном карабкалась на четвереньках. Думала уже, что заблудилась, но все-таки нашла.

Он быстро поднялся и, держа ее за руки, поцеловал.

— Люблю тебя навек,— прошептал он.

— И я буду любить тебя вечно, даже дольше.

Отпустив ее плечи, одной рукой он обнял Наталию за талию, а в другую руку взял сумку.

Когда они начали спускаться по склону, Микель улыбнулся:

— Значит, теперь ты видишь меня. И как я выгляжу?

— Страшен как смертный грех,— рассмеялась она,— но мне нравятся грешники, да еще страшные с виду.— Ее лицо посерьезнело.— Микель, ты прекрасен. Конечно, не так прекрасен, как Дева Мария, но для простого смертного достаточно красив.

Спустившись вниз, они не пошли по направлению к гроту и святилищу, а продолжали идти прямо к мосту, ведущему через реку Гав-де-По на луг, широко раскинувшийся под лунным светом.

Едва поспевая за спутником, Наталия спросила:

— Куда мы идем?

— К реке,— ответил Микель и приподнял тяжелую сумку.— Чтобы избавиться от этого и попрощаться с частью моего прошлого.— Он на ходу повернулся к девушке и улыбнулся. Теперь я тоже вижу, милая,— произнес он.— Вижу впервые в жизни.

15

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 21 АВГУСТА

Лиз Финч словно летела на крыльях.

На самом деле она твердо ступала по ковровой дорожке, тянувшейся вдоль коридора пятого этажа гостиницы «Галлия и Лондон», но впервые с момента приезда в Лурд у нее появилось такое чувство, будто за спиной выросли крылья.

Ощущение полета создавал полученный от Аманды желтый конверт, а точнее, его содержимое, которое она крепко сжимала в руке. Так высоко Лиз еще никогда не летала. У нее в руках было самое громкое разоблачение десятилетия и определенно самая сенсационная история за всю ее карьеру. И все это — благодаря замечательной молодой женщине по имени Аманда Спенсер. Но именно Лиз донесет добытый материал до многих миллионов читателей. Они будут читать ее статью по всему миру, жадно впитывая каждое слово и немея от потрясения. Лиз дорого дала бы за то, чтобы увидеть лицо Билла Траска, когда будет диктовать ему готовую работу. И еще больше — за то, чтобы увидеть физиономию этой сучки Маргарет, когда та услышит о потрясающей находке и поймет, что разоблачение Вирона по сравнению с этим просто ерунда на постном масле.

Лиз остановилась перед дверью номера 503, в котором жила Аманда. В своей записке та обещала, что, вернувшись из больницы, будет ждать подругу в гостиничном номере, чтобы дать полные разъяснения по поводу фантастического дневника Бернадетты, прежде чем Лиз напишет и продиктует по телефону свою взрывоподобную статью.

Вот тогда-то и наступит конец этому тоскливому городишке. Он будет полностью разгромлен, стерт с карты на веки вечные, чего вполне заслуживает.

Сейчас ее радовало все. Даже обычный стук в дверь прозвучал веселой, ритмичной мелодией. Лиз ожидала, что дверь сразу откроется, но та оставалась закрытой. Пришлось постучать еще раз, уже настойчивее. Лиз всей душой надеялась, что Аманда все же вернулась, а не задержалась в больнице у Кена, что бы там с ним ни случилось.

Дверная ручка наконец зашевелилась, и дверь широко распахнулась. За ней стояла Аманда в шелковой ночной рубашке. Глаза у нее были заспанные, волосы всклокоченные, а на лице читалось недоумение.

— А-а, Лиз, это ты?

— Кто же еще? Ты что, забыла? — Лиз помахала в воздухе желтым конвертом.— Ты оставила мне этот супердинамит и пригласила на свидание.

— Господи, который час?

— Почти полдвенадцатого, как и назначено.

— Вот черт, проспала… Умоталась за сутки. Даже будильника не слышала. А ведь собиралась встать в восемь и в полдесятого прийти в больницу для разговора с врачом Кена. Но главное — увидеть самого Кена, чтобы утащить его обратно в Чикаго. Ты заходи, Лиз, а я сейчас быстренько оденусь.

Лиз бодро вошла в комнату и закрыла за собой дверь, а Аманда, шлепая босыми ногами, подбежала к комоду и начала рыться в ящиках в поисках чистых колготок и свежего бюстгальтера.

Плюхнувшись на стул, Лиз снова торжественно подняла желтый конверт вверх.

— Никуда твой дражайший Кен не денется. Послушается тебя как миленький, едва прочтет вот это. А скажи-ка, что он там вообще забыл, в этой больнице?

Стаскивая с себя ночную рубашку, Аманда ответила:

— Он оставил мне записку, что ему стало хуже и его увезли в главную больницу Лурда на улице Александpa Марка. Я поехала туда, как только вернулась из Бартре, но Кену дали снотворное, и он к тому времени уже отключился.

— А как он сейчас?

— Именно это я и намеревалась выяснить в девять тридцать.— Она ловко упрятала свои молочно-белые груди в чашечки бюстгальтера и застегнула его на спине.— До чего же досадно, что я проспала. Нет даже времени встать под душ.

Однако Лиз Финч снова сунула ей под нос копию последнего дневника Бернадетты, извлеченную из конверта.

— Послушай, Аманда, у тебя с Кеном не будет никаких проблем. Все они останутся позади, как только это попадется ему на глаза. У него не останется ни капли веры во всякую лурдскую чепуху. Он увидит, насколько убедительно, пусть и невольно, Бернадетта выставила себя выдумщицей. Представь себе, этой деревенской девчонке-истеричке повсюду мерещится Дева Мария да еще и сам Иисус. Сперва несколько раз среди овечьего стада в Бартре. Но это лишь, так сказать, генеральная репетиция. А потом, месяц спустя, она закатывает представление уже по полной программе в Лурде. Да, Аманда, это история века. Лучший материал современности! Но ты не хотела, чтобы я диктовала его по телефону, пока не поговорю с тобой, да и мне самой требуется дополнительная информация о том, как он попал тебе в руки. Все до мельчайших подробностей. Так что давай, чудо-девушка, выкладывай, черт возьми, как тебе удалось его выудить.

— Мне надо в ванную,— сказала Аманда, потряхивая колготками.— Времени нет совсем.

— Аманда, ну пожалуйста,— взмолилась Лиз, глядя вслед Аманде, скрывшейся в ванной.— Ты же сама просила меня не выдавать материал, пока не расскажешь, как его достала. Так ты расскажешь или нет?

— Только не сию секунду, Лиз,— отозвалась подруга из-за двери.— Сейчас быстренько оденусь, а по пути вниз расскажу тебе то, что знаю. Если же этого окажется недостаточно, можешь поехать со мной в больницу. В машине изложу все подробно.

Через минуту Аманда выскочила из ванной, впопыхах натянула блузку, обеими ногами ступила в юбку, подняла ее и застегнула пояс. Затем сунула ноги в туфли на низком каблуке, схватила вторую копию дневника, тоже в желтом конверте, и выбежала за дверь. Лиз не отставала от нее, семеня сбоку.

Пока ждали лифта, Лиз успела спросить:

— Это отец Рулан дал тебе имя Эжени Готье в Бартре, верно?

— Верно.

— А откуда тебе стало известно о более раннем разделе дневника?

— Сестра Франческа упомянула о нем вскользь во время разговора в Невере. Отец Рулан признал, что такой раздел существует, однако утверждал, что эта часть его совершенно не интересует. На самом деле он ее в глаза не видел. Мадам Готье не только подтвердила существование раннего раздела, но и показала его мне. Деньги ей были не нужны. От меня ей нужно, чтобы я пристроила ее племянника в американский колледж. Когда я прочитала страницы, на которых Бернадетта, описывая свое пребывание в Бартре, свидетельствует, что ежемесячно видела среди бараньих спин Иисуса, а потом и Деву Марию, не припомню уж, сколько раз…

— Иисуса — трижды. Деву Марию — шесть раз среди овец в Бартре. А через месяц — еще восемнадцать раз в Лурде. Только в Лурде у нее были свидетели и пьеска имела успех у публики. Сумасшествие оказалось заразительным.

— В клинической психологии такое не редкость. Синдром бегства от реальности. Мы лечим детей старшего возраста, у которых с галлюцинаторной ясностью возникают эйдетические образы — яркие, живые, но нереальные, которым человек начинает верить.

Лифт наконец пришел.

— Аманда, можно я тебя процитирую?. — попросила Лиз.— «Как заявила известный профессор психологии из Чикаго доктор Спенсер…» И так далее.

Они сели в кабину лифта и начали спускаться вниз.

— Церковь, конечно, сожжет меня на костре,— задумчиво произнесла Аманда. — Но правда все равно выйдет наружу. Ладно, валяй, цитируй.

Лиз что-то яростно черкала в своем блокнотике. Сделав срочные записи, она вышла в вестибюль, по-прежнему ни на шаг не отставая от Аманды.

— Ты представить себе не можешь, что сделала для меня сегодня, на этой неделе, вообще в моей жизни. О господи! Прощайте, чудеса. Заголовочек что надо. Такой весь мир обойдет.

Обе торопливо зашагали от лифта к выходу из гостиницы, как вдруг нос к носу столкнулись с Наталией и Уртадо, которые только что вошли и спешили в лифту.

Аманда какое-то мгновение казалась озадаченной, но Лиз тут же узнала парочку.

— А-а, господин Микель Уртадо собственной персоной,— протянула она.— И госпожа Наталия Ринальди с ним. Настоящие голубки, верно?

Эти двое действительно держались за руки и прямо-таки светились от счастья.

Наталия заговорила с Лиз:

— Я впервые вижу ваше лицо, но узнала вас по голосу. Вы — Лиз Финч, корреспондентка.

— Ну да…— начала было Лиз, но осеклась и ошарашенно уставилась на Наталию.

Тут и до Аманды дошел смысл происходящего. На прекрасной итальянке больше не было темных очков. Ей незачем было скрывать слепоту. Большие черные глаза сияли. Их взгляд остановился сначала на Лиз, потом на Аманде.

Аманда, первой выйдя из оцепенения, возбужденно заговорила:

— Вы, кажется, сказали Лиз, что впервые видите ее лицо. Я не ослышалась? Вы хотите сказать, что стали видеть?

Наталия кивнула с нескрываемым удовольствием:

— Да, теперь я вижу, и прекрасно.

Лиз все еще пребывала в недоумении.

— Но вы же сами нам сказали тогда, за ужином, что полностью ослепли, что офтальмологи в Риме исключили всякую надежду на то, что у вас восстановится зрение!

Наталия не спорила:

— Я действительно говорила это. Все верно. Для медицины я была безнадежным случаем, и мне оставалось только молиться и надеяться на нечто большее, чем наука, на нечто сверхъестественное. Поэтому я и приехала в Лурд.

Лиз глупо моргала, не в силах остановиться.

— И когда же это случилось? Когда к вам вернулось зрение?

— Вчера поздно ночью, в гроте.

У Лиз снова перехватило горло, но она сумела выдавить одно короткое слово:

— Как?

— Действительно, как? — подхватила Аманда.

Заколебавшись, Наталия искоса посмотрела на Уртадо. Он поймал ее взгляд и утвердительно кивнул:

— Расскажи им, Наталия. Тебе позволено раскрыть правду шестерым. Первым был я. Твои мать и отец будут вторым и третьим из посвященных. Тетя Эльза — четвертая. А Лиз и Аманда, получается,— пятая и шестая. Но после этого — больше никому.

Глядя то на Лиз, то на Аманду, Наталия заговорила торжественно и тихо:

— Прошлой ночью я видела Деву Марию. Впереди была лишь тьма, но потом вспыхнул яркий свет и передо мной предстала Пречистая Дева. Она вернула мне зрение — я смогла увидеть Ее и все остальное. Дева пришла. Она явилась вновь, как и обещала Бернадетте. Пришла и вернула мне способность видеть.

От этих слов Аманда пошатнулась, словно от удара. У нее отвисла челюсть. Она замотала головой.

Лиз тоже была окончательно сбита с толку. Замигав еще яростнее, она нахмурила брови.

— Минутку, минутку,— пробормотала журналистка.— Вы уверены, что это произошло на самом деле?

Ответ Наталии был прост:

— Посмотрите на меня.

Лиз молча смотрела на нее, стараясь подобрать правильные слова.

— Наталия, если все действительно так и вы сможете это подтвердить, то речь идет об одной из самых громких сенсаций, которые когда-либо рождались здесь, в Лурде, за полтора столетия со времен Бернадетты. Вы… вы должны сообщить мне все подробности, все до единой.

Наталия медленно покачала головой:

— Если вы собираетесь напечатать это, я не могу. Мне не позволено давать сведения о моем чуде в печать.

Уртадо сделал шаг вперед, словно намереваясь заслонить собой Наталию.

— Она хочет сказать, что это одно из обещаний, которые взяла с нее прошлой ночью Дева Мария. Пресвятая Дева сказала Наталии: «Твое чудо и то, как оно свершилось,— только для тебя и еще шестерых человек, которым ты пожелаешь рассказать об этом. Мое явление перед тобой, о котором когда-то давным-давно я возвестила в тайне, тайной должно и остаться. Я доверяю тебе и надеюсь, что ты никогда не разгласишь правду о случившемся с тобой чуде. Оправдай же Мое доверие, и обещаю тебе счастье в этом мире, а потом и в мире небесном».

Слушая Уртадо, Наталия кивала, подтверждая каждое его слово. Открытым взором она посмотрела на Лиз и Аманду.

— Я дала обет Пресвятой Богородице, и Она может мне верить.

— Но…

Лиз была слишком ошеломлена услышанным, чтобы закончить фразу.

— Вы обе должны дать мне слово,— продолжила Наталия.— Вы никогда не будете говорить или писать об этом. Услышанное должно остаться лишь в ваших сердцах. Я рассказала вам о случившемся как своим друзьям, с единственной целью открыть ту истину, что верить стоит, а чудеса не иссякают никогда. Мы только что побывали в базилике, где вознесли благодарственную молитву за дарованное нам счастье. А сегодня днем уезжаем в Италию. Так что до свидания. И пусть вам обеим сопутствует удача.

Взявшись за руки еще крепче, Наталия и Уртадо обошли Лиз и Аманду, утративших дар речи. Парочка вошла в лифт и исчезла из виду.

Лиз и Аманда будто приросли к месту. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем они смогли шевельнуться или сказать хоть слово.

Наконец женщины посмотрели друг на друга.

Слова все еще застревали у Лиз в горле, и ей стоило определенных трудов выразить свою мысль:

— Слушай, Аманда, а вдруг… А если она все выдумала?

Аманда решительно затрясла головой:

— Нет, Лиз, нет. Она действительно видит.

Лиз машинально качала головой в другом направлении — вверх-вниз:

— Да, ты права.— И добавила как бы для самой себя: — Господи Иисусе, она видит. Я больше ничего не понимаю. Не знаю даже, что и думать.

— Может, нам обеим стоит перестать думать. Наверное, Шекспир был прав…

— Ага, помню этот отрывок. Привет, старина Горацио. «Гораций, в мире много кой-чего, что вашей философии не снилось»[40].

— В такие вещи лучше верить, Лиз. И я… я начинаю верить.

— Да, может быть, действительно Бернадетта видела Иисуса и Деву Марию в Бартре. Может, она действительно видела Деву восемнадцать раз здесь, в Лурде. И может, Дева действительно сказала ей, что вернется в Лурд на этой неделе в этом году. Может быть, Наталия в самом деле видела явление Девы на бис.

— Может быть,— согласилась Аманда.

— Что-то здесь произошло прошлой ночью — это уж точно.— Лиз огляделась вокруг.— Ты тут нигде поблизости не видишь мусорной корзины?

— Корзины?

Лиз подняла вверх желтый конверт с частью дневника Бернадетты:

— Для этого. Не могу я писать об этом после того, что только что увидела и услышала. Не скажу, что восприняла религию в один момент и всем сердцем. Но могу определенно заявить, что только что перешла из класса атеистов в класс новоиспеченных агностиков. Неплохо для начала.— Она поцеловала конверт.— Прощай, крупная тема.— Затем послала воздушный поцелуй в сторону лифта.— И другая большая история — тоже прощай. Бедная старушка Лиз. Вот пойдет она сейчас и напьется вдрызг.

* * *

Идя по больничному коридору к отдельной палате Кена, Аманда замедлила шаг.

Ей хотелось как можно скорее увидеть своего ненаглядного Кена, но необходимо было сначала привести в порядок лихорадочные мысли и занять какую-то определенную позицию по поводу его будущего. Бог свидетель, результаты чуда, свершившегося с Наталией, потрясли до глубины души не только. Аманду, но и Лиз. Подумать только, сама Лиз, скептик по натуре и закоренелый циник, взращенный журналистикой, в конечном счете (хотя и в присущей ей манере) признала, что воздерживается от однозначных суждений по поводу видений Бернадетты, а также Наталии. Однако Аманда, хотя и находилась под более сильным впечатлением от последствий повторного явления Девы Марии и была более готова к пересмотру своих рациональных воззрений, все же продолжала цепляться за последние остатки логики и реальности. Она сознавала, что сопротивление перевороту в образе мыслей объясняется приверженностью психологии, которой она посвятила всю свою карьеру.

Ведь психолог, черт побери, доподлинно знает, что происходит в реальном мире. Любому отклонению в поведении всегда находится исчерпывающее объяснение. Конечно, попадаются иногда отдельные необъяснимые тайны, но и они когда-нибудь обязательно будут раскрыты. Разве не напоминал нам Гете: «Таинственные вещи еще нельзя называть чудесами»?

Между тем события, произошедшие в 1858 году или минувшей ночью, не представляют собой никакой тайны, если исходить из веры в то, что и отдельный человек-марионетка, и весь мир пляшут на ниточках, за которые дергает Великий Создатель. Несомненно, все официальные религии были придуманы человеком, чтобы с помощью обещания блаженства в загробном мире сделать более приемлемыми тяготы земного существования и ужас смерти. И все же знание этого не отменяет того факта, что человеческие существа на нашу планету, представляющую собой вертящийся комочек грязи, не забросил случай, а целенаправленно поместил Некто, являющийся источником самой жизни. И если бы нашлись свидетельства такого вмешательства и контроля свыше, то это означало бы, что с людьми вполне могут происходить вещи, недоступные человеческому Пониманию.

То, что человек по слабости своей сбрасывает со счета, записывая в разряд чудес, может на деле быть логическим вмешательством высшей силы, не поддающейся определению.

Это могло бы объяснить и феномен Бернадетты. Объяснить мгновенные исцеления у святынь. Это определенно объяснило бы то, почему Наталия Ринальди вновь стала полноценным человеком. Все, по сути, сводилось к принятию безграничных возможностей веры, а не тех ограничений, которые диктует нам разум. Это было новое царство, где уму человеческому открывалась мудрость более высокого порядка. Лучше всего об этом сказал Паскаль: «Бога воспринимает сердце, а не разум».

Кен инстинктивно понял это. К быстрому осмыслению этой истины его, возможно, подтолкнуло отчаяние. А она, движимая своим невежественным разумом, пыталась подорвать в нем эту веру.

На глаза Аманде попался большой контейнер, стоявший у комнаты медсестры. Приняв его за бачок для мусора, она подошла к нему, вытащила из желтого конверта копию дневника Бернадетты, тщательно порвала ее на мелкие кусочки и бросила в бачок. Туда же последовал и конверт. Хватит навешивать на все таинственные явления ярлык с надписью «истерия». До этого момента она боролась с Кеном, но теперь была готова примкнуть к нему.

Такой вот разворот на сто восемьдесят градусов. Переход в иную веру. В общем, называйте как угодно. В безраздельной вере была энергетическая сила, и, пытаясь достичь ее, Аманда крепко сожмет руки Кена в своих руках.

Отойдя от бачка в поисках палаты Кена, Аманда увидела тощую сестру Эстер, которой придавал необычайно деловой вид длинный накрахмаленный халат. Эстер, направлявшаяся к посту медсестер, в тот же миг заметила Аманду.

— А, вот и вы,— проговорила медсестра.— А я уж думаю, куда вы запропастились. Вот иду вам звонить.

— Я… я проспала,— сказала Аманда.— Измоталась вконец и не услышала звонок будильника. Как он себя чувствует?

— В целом мистеру Клейтону чуть-чуть лучше. Вот уже несколько часов, как он не спит, и настроение у него, кажется, немного поднялось. Все это время с ним был доктор Клейнберг. Он и сейчас здесь, вас дожидается.— Подведя Аманду к палате Кена, Эстер открыла дверь.— Входите. Они оба хотят видеть вас.

Аманда несмело вошла внутрь. В белой, стерильной больничной палате пахло дезинфицирующими средствами и спиртом. Но эта палата была не такой, как другие. Здесь был Кен, ее Кен, ее жизнь. Он лежал в постели — исхудалый, но по-прежнему красивый — и безотчетно улыбался. Мужчина более солидного возраста в очках и белой куртке, сидевший рядом с постелью, быстро поднялся на ноги.

— Миссис Клейтон, я Поль Клейнберг. Рад видеть вас.

— Здравствуйте, доктор,— пробормотала Аманда и, почти не обращая на него внимания, подбежала к койке. Она склонилась над Кеном и неловко попыталась обнять его, так чтобы не причинить ему боли, а затем покрыла поцелуями его лицо.— Милый мой, любимый. Я так волновалась за тебя. Но у тебя все будет хорошо. Я знаю, знаю…

Кен делал слабую попытку обнять ее в ответ.

— Я сам надеюсь, что мне будет лучше. Да…

Забыв о присутствии врача, Аманда упала на колени и сжала обе руки Кена.

— Кен,— торопливо произнесла она,— я хочу, чтобы ты знал, что я на твоей стороне. Теперь я с тобой полностью и безраздельно. Больше я ничему не буду противиться и молю простить меня за то, что раньше пыталась воспрепятствовать тебе. Я всецело с тобой и не отойду от тебя ни на шаг. Мы будем бороться и победим. Я… я не знаю, как это объяснить, но попытаюсь, как только ты будешь готов выслушать меня. Только знай: со мной произошло нечто важное. Может, это прозвучит пошло, но, знаешь, я… я прозрела. Да, я увидела свет. Я пойду с тобой к гроту, как только ты наберешься сил. И мы вместе будем молиться за твое выздоровление. Мы будем молиться за твое исцеление, и ты увидишь, оно придет. Теперь у меня есть вера!

— А у меня ее нет,— подал голос Кен.

Аманда, только что произнесшая горячую исповедь, не могла поверить собственным ушам. Ей показалось, что она ослышалась.

— Чего у тебя нет? — переспросила она.

— Я сказал, что у меня больше нет веры,— спокойно повторил Кен.— Я больше не надеюсь на то, что вера спасет меня. Возможно, она и способна помочь, но надеяться только на это слишком рискованно. Мне нужно нечто большее.

Для Аманды это был день непрерывных потрясений. Ошеломленная, она непонимающе уставилась на любимого.

— О чем ты?

Ей захотелось рассказать о Наталии Ринальди, но она вовремя вспомнила о своем обещании и сдержалась. Вместо этого она ухватилась за другой довод:

— Но ты же… ты сам видел. Ты несколько раз беседовал с Эдит Мур, видел ее, слышал. Эдит страдала от той же болезни, что и ты, но чудесным образом исцелилась. Молилась Деве, верила — и ей воздалось за ее веру.

— Эдит Мур,— повторил за ней Кен, не отрывая головы от подушки.— Вот-вот. Она-то и привела меня в чувство. Послушай, Аманда, может быть, вера и хороша. Может быть, она кому-то и помогает. Но мне требуется более верное средство.— Он перевел взгляд с изумленной Аманды на врача.— Расскажите ей, доктор Клейнберг. Расскажите…

Все еще не в силах прийти в себя, Аманда медленно поднялась с пола и нащупала опору, прежде чем заговорить с врачом.

— Что произошло, доктор?

Лицо доктора Клейнберга было серьезным, но вместе с тем каким-то умиротворенным.

— Думаю, что могу вам все разъяснить, миссис Клейтон. Постараюсь сделать это в нескольких словах. Будьте добры, присядьте.

Мир, только что заново приведенный в порядок, вновь летел вверх тормашками. С негнущейся спиной, будто автомат, Аманда опустилась на стул. Доктор Клейнберг пододвинул свой стул ближе и сел рядом.

Он заговорил с ней тоном профессионала, ровным, без каких-либо эмоций:

— Сегодня утром я смог поговорить с Кеном. Учитывая то, насколько серьезным является его состояние, я предложил ему подвергнуться немедленной хирургической операции по поводу саркомы.

— Но я, как н прежде, отказался,— вмешался Кен.— Я сказал доктору, что меня не устраивают слишком малые шансы на успешный исход. А вот шансы на чудесное исцеление меня устраивали. На такое, какое случилось с Эдит Мур. Я сказал доктору то же самое, что всегда твердил тебе: если у Эдит Мур получилось, то и у меня все может получиться.— Он перевел взгляд на врача.— А теперь расскажите ей, доктор.

Доктор Клейнберг коротко пожал плечами чисто галльским жестом.

— Дело в том, миссис Клейтон, что у Эдит Мур ничего не получилось.

Аманда вновь не поверила своим ушам.

— Не получилось? — с сомнением переспросила она.— Вы говорите, не получилось? Никакого чудесного исцеления не было? Но все врачи…

Доктор Клейнберг кивнул:

— Да, все врачи, обследовавшие ее на протяжении трех лет — и, кстати, очень хорошие врачи,— свидетельствовали, что Эдит мгновенно и необъяснимым образом излечилась на последней стадии заболевания саркомой. Меня специально вызвали из Парижа, чтобы подтвердить этот случай чудесного исцеления, и я думал, что после осмотра и рентгеновского обследования выпишу ей свидетельство об излечении. Но я быстро увидел, что что-то здесь не так. Вот что я выяснил. Сначала ее саркома внезапно, без каких-либо причин исчезла, но потом точно так же без всяких видимых причин вернулась обратно. У миссис Мур вновь появилась опухоль. Очевидно, вера сама по себе не принесла постоянного исцеления. Мне было ясно, что ее состояние вскоре вновь станет серьезным, быстро ухудшится и конец неизбежен.

— Но ее случай не вызывал сомнений,— возразила Аманда.— Вокруг только и разговору было, что о ее исцелении. И хотя я сама ученый, мне из собственного опыта известно, что возможны… как бы это сказать… необъяснимые случаи чудес, которые можно приписать только вере.

— Не стану отрицать такой возможности,— согласился доктор Клейнберг.— Как и доктор Алексис Каррель, я просто не знаю точных причин. Возможно, некоторые случаи исцеления объясняются исключительно сильной верой. А может быть, подобное объяснение не годится ни для одного такого случая. Миссис Клейтон, при нынешнем состоянии науки мы не в силах знать наверняка. Но как человек, занимающийся наукой, одну вещь я знаю со всей определенностью. Эдит Мур, вне зависимости от того, что случилось с ней за последние три года, более не чудо-женщина. Она не излечилась. И я сказал ей об этом. До вчерашнего вечера я не мог предать эту информацию огласке, пока сама миссис Мур не решит, как ей дальше быть. Теперь же мне позволено говорить об этом. Вот я и сказал Кену всю правду сегодня утром.

— Но если вера не может излечить опухоль…— сказала Аманда упавшим голосом.

Доктор Клейнберг закончил фразу за нее:

— Тогда ее излечит наука. Благодаря последним достижениям медицины подобные опухоли поддаются лечению.

— Ты ведь сама добивалась проведения хирургической операции, Аманда. Только эта хирургия новее, лучше.

— Лучше? — эхом повторила Аманда.

— Тот метод, который практикуется в Чикаго, дает тридцатипроцентный шанс на успех,— пояснил Кен.— А тот, о котором мы говорим сейчас, поднимает шансы до семидесяти процентов. Не правда ли, доктор Клейнберг?

— Правда.— Клейнберг снова обратился к Аманде: — Это хирургия в сочетании с генной инженерией. Мой коллега доктор Морис Дюваль экспериментирует с этим методом уже несколько лет. Прошлым вечером он прибыл в Лурд из Парижа и будет делать операцию Эдит Мур. А раз уж он здесь, то согласен прооперировать и Кена.

Аманда порывисто повернулась к Кену.

— И ты дал согласие?

Кен кивнул:

— Это наилучшая возможность для нас, милая.

События развивались слишком быстро для Аманды.

— Когда? — коротко спросила она.

— Сегодня,— ответил доктор Клейнберг.— Завтра доктор Дюваль должен вернуться в Париж. Поэтому сегодня он проведет две операции здесь, в этой больнице. Мы не можем ждать до завтра. Это надо сделать сейчас. В самом скором времени, во второй половине дня.— Доктор Клейнберг поднялся.— Миссис Клейтон, полагаю, вы захотите дождаться здесь окончания операции. Сейчас мы должны заняться подготовкой Кена. Позвольте проводить вас в комнату ожидания.

Аманда встала и наклонилась, чтобы поцеловать Кена.

— Любимый мой, я…

— Мы оба хотим этого, Аманда.

Покачав головой, она направилась к двери.

— Я больше не знаю, что мне делать. Молиться святой Бернадетте или доктору Дювалю?

— Молитесь обоим,— улыбнулся Клейнберг.

* * *

Все столы в главном зале «Чудесного ресторана мадам Мур» были в этот час пусты, за исключением одного. Сидя за ним, не вполне трезвая Лиз Финч пыталась взять интервью у Эдит Мур.

Перед этим Лиз предприняла попытку напиться, чтобы утопить свое горе в нескольких порциях скотча, но лишь слегка окосела и получила головную боль. Все, за что бы она ни бралась, заканчивалось неудачей, а потому ее вовсе не удивило, что ей не удалось заработать полноценное похмелье — заслуженную награду, на которую вправе рассчитывать любой репортер-ветеран. Но в конце концов она пришла к выводу, что это даже к лучшему, ведь у нее была назначена встреча с Эдит Мур. Идти на эту встречу смертельно не хотелось, но Лиз знала, что должна пойти. Она была просто обязана написать из Лурда хоть что-то, и эта тысячу раз рассказанная история оставалась единственным объедком, на который можно было рассчитывать. Чудесно исцелившаяся Эдит Мур, без пяти минут женщина-чудо нашего времени…

В ресторане Регги Мур в качестве угощения притащил к столу свою унылую Эдит и подал чашку чаю, после чего оставил женщин вдвоем. Достав свой блокнот, Лиз приступила к занудному интервью.

За полчаса они более чем достаточно поговорили на заезженную тему. Эдит без конца сыпала затертыми штампами, и у Лиз уже рука отваливалась записывать эти банальности. Близился конец — и интервью, и карьеры Лиз.

— Вот видите, как все прекрасно складывается,— устало вымолвила Лиз.— Благодаря лурдским чудесам вы полностью излечились, и очень скоро вас объявят новой чудо-женщиной. Что вы чувствуете в этой связи?

Ответа не последовало.

Не поднимая головы от чайной чашки и блокнота, Лиз повторила вопрос:

— Так какие же чувства вы испытываете, Эдит? Каково стать чудо-женщиной?

Ответа по-прежнему не было.

Лиз резко вскинула голову и была поражена: по бледным щекам англичанки текли слезы. Эдит молча плакала, вытирая глаза уголком носового платка.

Лиз испытала настоящее потрясение. Она еще ни разу не видела даже намека на эмоции со стороны этой женщины, похожей на репку, брюссельскую капусту или еще какой-нибудь пресный овощ. А здесь были не просто эмоции. То, что происходило сейчас, больше походило на нервный срыв.

— Ну-ну,— проворковала Лиз, пытаясь положить конец этому потоку слез,— будет вам. Что случилось?

Голос Эдит сел от неподдельного горя:

— Я… я… никакая я не чудо-женщина. Я мошенница. Ничтожество. Извините, но я больше не могу говорить об этом. Не могу. Все это теперь не имеет никакого смысла.

— Минутку, минутку,— тут же заинтересовалась Лиз.— Что вы хотите этим сказать?

— Моя саркома… Она вернулась ко мне. Ни от чего я не исцелилась. Новый доктор только что установил это. Я снова больна и обречена на смерть. Но он может спасти меня, спасти с помощью нового хирургического метода. А я не хочу жить, потому что больше не буду женщиной-чудом. Я буду никем, и Регги тоже.

— Господи боже! — в недоумении сказала Лиз.— Да ведь вас спасут, и вы будете жить! Вы что, совсем рехнулись?

— А вы что, оглохли? — снова всхлипнула Эдит, вытирая глаза.— Я больше не буду чудо-женщиной, а это было все, чего мы с Регги хотели!

Остатки хмеля полностью выветрились у Лиз из головы. Теперь она олицетворяла собою собранность, ее пальцы снова цепко сжимали карандаш.

— Постойте, Эдит, а вот это уже настоящая новость. Интересная, необычная — то, о чем действительно можно написать. Ну-ка выкладывайте, что там у вас есть.

— Нет,— отрезала Эдит.— Ничего я вам не выложу, если вы об этом напишете хоть слово. Меня постигла неудача, и я не хочу, чтобы вы о ней писали.

— Послушайте, Эдит, мне совершенно необходимо знать, что с вами стряслось на этой неделе. И что случится дальше.

— Не скажу, если вы собираетесь писать об этом.

— Ну пожалуйста, Эдит.

— Нет.

— Чтоб вам всем пусто было,— выругалась Лиз, раздраженно захлопывая блокнот.— И эта туда же. Третий облом за день. C'est la guerre[41].— Она еще раз взглянула на Эдит, эту несчастную женщину, лишившуюся ореола чуда, и пожалела ее.— Ну хорошо, хорошо,— успокоила она зареванную англичанку.— Будь по-вашему. Никакой статьи, ни строчки. Обещаю, что ничего не буду писать. Но мне все равно хотелось бы знать, что же случилось-то.

Эдит с трудом взяла себя в руки.

— Вы правда не напишете? Не обманываете?

Лиз отодвинула карандаш в сторону и спрятала обе руки под стол, положив их на колени.

— Вот, без рук.

— Что?

— Американское выражение такое. Рассказывайте, Эдит. Я слушаю.

— Ну, все началось после того, как сюда, в Лурд, из Парижа приехал доктор Поль Клейнберг, чтобы освидетельствовать меня…

Со скорбным подвыванием Эдит Мур пересказала грустную историю своего падения. Она не пропустила ни одной детали из того, что помнила. Поведала об осмотре, проведенном доктором Клейнбергом, о вердикте, который он сообщил Регги, а затем и ей самой.

Эдит все говорила и говорила, изливая душу. Она рассказала о попытке склонить Клейнберга к компромиссу — чтобы он организовал для нее операцию, но в то же время удостоверил ее излечение как чудесное. Поведала о том, что Клейнберг отказался участвовать в обмане, но в то же время согласился не опровергать историю о чудесном исцелении, если на такой вариант даст согласие кто-либо в церковных верхах. Поэтому, сказала Эдит в завершение своей грустной повести, в порыве отчаяния она на исповеди открыла все священнику, не исключено даже, что самому отцу Рулану, спросив его, не согласится ли тот быть заодно с врачом в небольшой мистификации, касающейся ее исцеления. Однако священник на такой сговор не пошел.

— Он сказал мне,— подчеркнула Эдит,— что если исцеление наступит в результате хирургического вмешательства, то я больше не смогу считаться женщиной-чудом. Мол, чудо-женщиной — или чудо-мужчиной — может стать лишь тот, кто узрит Деву Марию в гроте, точно так же, как видела Ее Бернадетта. Тогда и этот человек сам станет чудом, настоящим чудом.

Лиз внимательно слушала, хмуря брови и напряженно моргая.

— И что вы на это ответили?

— А что тут было говорить? Я и слова вымолвить не могла. Просто вышла из исповедальни. И сдалась. Сказала: операция так операция. Только не очень-то она мне нужна. То есть вообще не нужна. Потому что я стану совсем не такой, какой должна быть.

— Минуточку, что-то я вас не вполне понимаю,— снова выразила недоумение Лиз.— Значит, священник сказал вам, что чудом может считаться не только та женщина, которая чудесно исцелилась, но и та, которая увидит возвращение Девы Марии. Такая тоже станет чудом и останется им на всю жизнь. Верно я поняла?

— Да, такая женщина станет величайшим чудом на свете.

«Ну ты и дура,— подумала Лиз.— Дура набитая».

— Эдит,— мягко обратилась она к собеседнице,— предположим, что именно вам откроется сегодня Дева

Мария в пещере. Получается, тогда вы снова станете женщиной-чудом?

— Ну конечно стану,— подтвердила Эдит, несколько запинаясь.— Только какой смысл об этом говорить? Скорее всего, я Ее не увижу. Вряд ли именно я стану той, кто увидит Деву. А если я Ее не увижу…

Лиз подалась вперед, приблизив лицо к Эдит, и с горящим взором выразительно прошептала:

— Эдит…

— Что?

— Увидьте Ее!

Эдит вытаращила глаза. Стремительно вскочив с места, она продолжала таращиться на Лиз.

Найдя взглядом дверь ресторана, Эдит бросила на Лиз еще один испуганный взгляд и попыталась бежать, отчего еще сильнее захромала. Наконец она вывалилась в дверь и исчезла из виду.

Лиз осталась сидеть в полной тишине. Проведя в задумчивости несколько минут, она в конце концов заказала себе еще порцию виски. Пора было выпить — то ли за удачу, то ли за самоубийство, пока было не ясно.

Двадцать минут спустя в зал влетел обезумевший Регги.

— Мисс Финч, где моя жена? Из больницы звонят. Разве она не говорила вам об операции?… Я же вижу: говорила. Так и знал, что скажет. Господи, да все равно теперь… Ее в больнице срочно ждут. Хотят приступить к операции прямо сейчас, не дожидаясь вечера. Так где же Эдит?

— Ушла совсем недавно,— сказала Лиз.— Может, пошла в больницу. Но я думаю, вам лучше посмотреть возле грота. Знаете что, пойдемте-ка туда вместе и поищем ее.

* * *

Все трое сидели в нервном ожидании. Закуток для посетителей находился на том же этаже, что и операционная. Запах здесь стоял особенный. Лиз Финч не могла отделаться от ощущения, что эту комнатушку отмыли до чрезмерной чистоты и простерилизовали с помощью каких-то медицинских средств.

Лиз сидела, сгорбившись на стуле, и курила сигареты одну за другой, изредка поглядывая на Аманду и Регги, которые застыли в еще более напряженных позах на диване по другую сторону журнального столика. Какое-то время назад молоденький медик в белой куртке принес им кофе. Лиз хватило одного глотка — французский кофе, ну и гадость! — чтобы больше не притронуться к чашке. Аманда рассеянно пила свой кофе, листая французский журнал мод. Судя по всему, картинки не слишком занимали ее, но ей нужно было хоть как-то отвлечься от мыслей о том, что сейчас делают с Кеном на операционном столе. Регги машинально отхлебывал из чашки, в перерывах между глотками затягиваясь сигарой. Он выглядел подавленным и испуганным, то и дело заглядывал в коридор сквозь дверной проем. По-видимому, ему не терпелось услышать ободряющую весть о его Эдит, хоть одно словечко, дающее надежду. И Лиз впервые подумала о том, что этот беспардонный прожектер, привыкший постоянно блефовать, на самом деле не лишен сердца, страдает сейчас и всей душой любит свою старуху, которая лежит на операционном столе всего в нескольких шагах отсюда по коридору.

Лиз прищурилась, пытаясь увидеть, какое положение заняли стрелки на ее часах. Эти часики со стороны выглядели очень изящно, но на них редко можно было что-то разглядеть. Вот и сейчас ей с величайшим трудом удалось узнать время. Оказалось, что они втроем несут тяжкую вахту уже четыре часа четырнадцать минут. Ожидание превращалось в бесконечность.

Она понимала, сколь многое поставлено сейчас на карту для ее компаньонов, как важен для них каждый надрез и стежок, производимый в соседнем помещении. Регги и Аманда — вот для кого ожидание было поистине кошмарным. Потому что ставкой была жизнь их любимых людей и собственная жизнь. Для Лиз ставки были не столь высоки, но все же с происходящим ныне у нее были связаны определенные надежды, а также, в конечном счете, и сама ее жизнь. То, почему от этого зависела ее жизнь, не слишком легко поддавалось объяснению. Но основание у надежд было, и заключалось оно в том, что обнаружили они вдвоем с Регги, когда поспешили из ресторана к гроту, чтобы выяснить, не там ли сейчас бывшая женщина-чудо.

Лиз мысленно вернулась к моменту, когда они с Регги появились у грота. Там собралась толпа людей, и толпа эта была гигантской, поскольку наступил восьмой и последний день того периода, когда Дева Мария обещала явиться вновь. Найти Эдит в этом море религиозных фанатиков было нелегким делом, и все же через несколько минут они нашли ее. Странно, но у Лиз сразу стало легче на душе, когда Эдит отыскалась.

А то, что случилось после, Лиз не смогла бы изгнать из памяти при всем желании. Эдит нашли стоящей на коленях, неподвижно застывшей в нескольких метрах от входа в грот. Взгляд ее остекленевших глаз был прикован к статуе Пресвятой Девы в нише. Тронув жену за плечо, Регги заговорил с ней, напомнил, что ее ждут в больнице и нужно идти. Но со стороны Эдит не последовало никакой реакции. Она была недвижима, словно высечена из камня. Регги взмолился, призывая ее уйти немедленно, однако его слова явно не доходили до ее сознания. Вконец отчаявшись, Регги обратился к Лиз с просьбой помочь ему, и она тут же ринулась помогать. Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что Эдит находится в абсолютно бессознательном состоянии, по меньшей мере в трансе, из которого обычными средствами ее не вывести. Напуганный состоянием жены, Регги побежал по направлению к ваннам, чтобы позвать на помощь кого-нибудь еще. Через несколько минут он вернулся с двумя пожилыми французами-крепышами. Оба были санитарами со стажем, один тащил с собой носилки. Они подняли Эдит с земли, словно девочку, немного повозились, чтобы выпрямить ее, укладывая на носилки, и унесли к машине «скорой помощи» святилища, которая тут же увезла пациентку в больницу.

Лиз и Регги поехали следом на такси, причем первая была озадачена, а второй всю дорогу не находил себе места от беспокойства. В больнице их проводили в комнату ожидания, где они увидели Аманду.

Десять минут спустя явилась Эстер — этакий ангел в белом халате — и принялась успокаивать Регги.

— С ней все в порядке? Оперировать можно? — тут же начал допытываться Регги.

Эстер заверила его, что волноваться не стоит:

— Миссис Мур находилась в состоянии самогипноза, но вышла из него, когда ее привезли. Доктор Дюваль осмотрел ее и нашел все жизненные показатели в норме. Он решил, что ее состояние вполне удовлетворительное для операции. В эту минуту ее готовят, чтобы доставить в операционную сразу после того, как закончат с мистером Клейтоном. Пожалуйста, сядьте и постарайтесь успокоиться. Я смогу сообщить что-то новое вам, мистер Мур, и вам, миссис Клейтон… ну, не знаю точно… наверное, часа через три-четыре. А сейчас могу лишь заверить, что ваши близкие — в самых надежных руках, какие только могут быть.

С тех пор минуло четыре часа четырнадцать минут, а никаких новостей с хирургического фронта все еще не поступало.

Они все ждали и ждали, сидя втроем в тесной комнатушке, наполненной клубами табачного дыма и нервным напряжением.

Внезапно, не сговариваясь, все трое повернули головы к открытой двери. Потому что в комнате появился четвертый человек — дама в белом, хотя и не та, которую все ждали в период Новоявления. Это снова была Эстер, ассистентка доктора Клейнберга.

Она широко улыбалась.

— Доктор Клейнберг будет с минуты на минуту,— сообщила она.— Извините, что не могла отойти от него раньше, но теперь, когда обе операции подошли к концу, он решил, не теряя ни секунды, проинформировать вас, миссис Клейтон и мистер Мур, что доктор Дюваль завершил хирургические манипуляции и установку имплантатов, которые обещают дать превосходные результаты. Все прошло без малейших осложнений. Оба пациента чувствуют себя удовлетворительно и находятся в комфортабельных условиях. Доктор Дюваль предполагает, что в обоих случаях выздоровление будет полным.

Потеряв выдержку, Аманда громко зарыдала и, неловко поднявшись на ноги, бросилась через всю комнату, чтобы заключить Эстер в объятия. Регги, чуть отстав, порывисто тискал руку медсестры и сиплым голосом повторял одни и те же слова благодарности.

С трудом успокоив обоих, Эстер выглянула в коридор и добавила:

— А вот и доктор Клейнберг на подходе. Он обо всем расскажет подробнее.

Эстер словно испарилась, и ее место занял усталый доктор Клейнберг, на шее которого все еще болталась хирургическая маска.

Улыбка на его лице была вымученной, но от этого не переставала быть улыбкой. Он заговорил с Амандой и Регги:

— Главную новость вы уже слышали от Эстер. Похоже, что операции, перенесенные обоими пациентами, полностью успешны. Имплантация генетического материала проведена в обоих случаях безукоризненно.— Он обратился к Аманде: — Доктор Дюваль просил меня передать вам дословно: вы с мистером Кеном Клейтоном сможете приступить к проведению запоздалого медового месяца уже через месяц или два.

Из глаз Аманды вновь брызнули слезы радости, а доктор Клейнберг повернулся к Регги и знаком попросил Лиз подойти ближе. Она не заставила себя долго ждать.

— Вот что я скажу вам обоим,— начал Клейнберг,— но прежде всего Регги. Я уже сказал Аманде, что операция и имплантация, сделанные Кену, обещают успех. То же самое могу сказать и о вашей Эдит. Она должна выздороветь и вернуться к нормальной жизни через пару месяцев, а то и раньше.

Регги, шмыгая носом, принялся благодарить доктора, но тот поднял руку.

— Есть еще одна вещь, которую я должен сказать об Эдит. Это касается и вас, Лиз. После того как ей зашили разрез и вывели ее из анестезии, случилось нечто неожиданное, более того, совершенно экстраординарное. Она открыла глаза и попыталась заговорить с нами — мы с доктором Дювалем стояли рядом. Наконец ей удалось произнести несколько слов шепотом, но ясно и четко. И вот что мы услышали: «Скажите Регги, скажите ему, что, прежде чем попасть сюда, я видела Деву Марию в гроте. Я видела Ее явно, точно такой, какой Ее описывала Бернадетта. Она явилась мне и заговорила со мной. Она обещала мне исцеление и сказала, что я должна знать: наука и вера совместимы». Доктор Дюваль начал умолять ее замолчать, не тратить силы. Однако она покачала головой и добавила тихо, но четко: «Нет, мне надо сказать кое-что еще. Скажите Лиз Финч — она обязательно должна узнать, что Пресвятая Дева явилась предо мной,— так вот, скажите ей, что я снова чудо-женщина. И еще, доктор Клейнберг, передайте Лиз, что я ей благодарна, очень-очень благодарна».— Тут Клейнберг вскинул руки.— Ну вот вам и весточка от Эдит — вся до последнего слова. Представьте, видела саму Деву… Невероятно, не правда ли? А слова, которые она вам адресовала,— это просто загадка какая-то.— Доктор Клейнберг устремил на Лиз цепкий взгляд.— И за что это она вас так благодарила?

Уж Лиз-то знала за что.

— Это я должна ее благодарить,— нараспев произнесла она счастливым голосом.— Обязательно скажите ей это, как только она очнется снова.

С этими словами Лиз развернулась на месте и пулей понеслась по больничному коридору.

* * *

В ПАРИЖЕ…

Билл Траск сидел в своей застекленной каморке главного редактора в офисе АПИ, вознесшемся над улицей Итальянцев. Траск разбирался с бумажками, скопившимися на краю его стола, когда под локтем тренькнул телефон. Он рассеянно поднял трубку.

Звонила Лиз Финч из Лурда.

— Нарыла историю? — переспросил Траск.— Тогда давай включу диктофон.

— Хорошую историю, Билл, не сомневайся. Сдается мне, именно такая тебе нужна.

— Хотелось бы надеяться.

— Дева Мария сдержала слово, данное Бернадетте. Пресвятая Дева, как называет ее церковь, явилась в святом гроте. Ее явление видел один человек — англичанка средних лет из Лондона. Зовут Эдит Мур, замужем. Между Девой и миссис Мур состоялась даже краткая беседа.

— А это правда?

— В той же мере, что и прежние видения, признанные церковью. Миссис Мур не какая-нибудь финтифлюшка. Солидная женщина, ответственная гражданка.

— И она, говоришь, узрела Новоявление Девы Марии? Отлично! То, что доктор прописал.

— Ага, доктор,— хмыкнула Лиз.— Но там есть кое-что еще, от чего история только выигрывает.

— Ну-ну, давай.

— Три года назад эта самая миссис Мур тяжело заболела. У нее был диагностирован рак, саркома бедра. Медицинская братия махнула на нее рукой. Сама она католичка, правда, веровала не слишком ревностно — то молилась, то нет. Вот она и ухватилась за последнюю соломинку — поехала за исцелением в Лурд. Первое время ни молитвы в гроте, ни питье воды из источника, ни целебные ванны, ни факельные шествия — ничто не помогало. На следующий год она поехала снова и в последний день пребывания, после принятия ванны, мгновенно исцелилась. Прошла все обычные в таких случаях медицинские осмотры, все церковные проверки и вплотную подошла к тому, чтобы ее официально объявили чудесно исцелившейся. Большая честь, высокая трибуна. Как же, чудо-женщина… Да кое-что у нее не заладилось. Насколько мне удалось выяснить, такого еще ни с кем не бывало.

Траск был заинтригован:

— И что же у нее было не так?

— На этой неделе она приехала в Лурд на последний осмотр, который должен был провести один парижский специалист по ее заболеванию. Так вот, осмотрел он ее и обнаружил, что злокачественная опухоль не только появилась снова, но и начала разрастаться. Для женщины это стало сокрушительным ударом. Ни тебе чуда, ни славы. Но затем она узнала про другого французского хирурга, который успешно ставил на животных опыты с заменой генов, то бишь генной инженерией. И он выразил готовность опробовать этот метод на миссис Мур.

— И что это за французский хирург? Его фамилия?

— Извини, Билл, но упоминать о нем нельзя. Ведь он, пойдя на такое, нарушил правила медицинской субординации. Если его имя всплывет, это грозит ему немалыми неприятностями.

Траск, убежденный противник анонимности, презрительно фыркнул:

— Глупости болтаешь. Да я, черт возьми, сделаю его самым известным врачом Франции со времен Луи Пастера. Они его и пальцем не посмеют тронуть. Ты что, Лиз, в самом деле думаешь, что сможешь сохранить такую информацию в тайне? Давай, признавайся!

Задержав на несколько секунд воздух в легких, она тяжело выдохнула:

— Ладно, только будем считать, что это не я тебе сказала.

— Да не трясись ты, в самом деле. Ты же прекрасно знаешь, что будешь не единственным источником. Послушай, этот доктор, как там его?…

— Дюваль. Морис Дюваль из Парижа.

— Этот доктор Дюваль тебя первую поблагодарит, когда вернется из Стокгольма[42]. Так что не трусь. Что там у тебя еще?

— Перед тем как подвергнуться операции в Лурде, миссис Мур потащилась к пещере, чтобы помолиться там еще раз, как всегда в надежде на добрые услуги Девы Марии. А когда больница затребовала ее на операцию, мы с ее мужем бросились разыскивать эту даму. Нашли у грота на коленях, в трансе, почти в полной отключке. Пришлось уложить ее на носилки и тащить оттуда прямиком в больницу. Там она вышла из транса, и ее тут же увезли в операционную. Все то время, пока делали операцию, я просидела в комнате ожидания. Через четыре с половиной часа появилась первая новость: операция прошла успешно. Миссис Мур снова обрела жизнь, но утратила статус женщины-чуда. И тут-то — внимание, босс! — после операции, еле шевеля языком, она изрекает, что в гроте перед нею заново явилась Дева Мария, пообещала ей исцеление и подтвердила, что наука и вера совместимы.

— Слушай, какой поворот! Да тут вырисовывается не статья, а просто супер! А как там наши собратья-журналисты? Может, за тобой по пятам уже несется целая свора, чтобы раздобыть этот материал?

— Билл, я эту тему пасу круглосуточно. Я и больше никто. Это называется «эксклюзив».

— Прекрасно! Прекрасно! Ты хочешь, чтобы мы тут поработали с твоими набросками? Тогда нам понадобятся еще кое-какие…

— Нет, Билл. Готовая статья у меня в руках. Со всеми подробностями — начиная с последних мод от Девы Марии и кончая названием больницы. Готова зачитать. Всего около тысячи слов. Так мне начинать?

— Машинка пишет. Валяй.

Лиз начала монотонно читать историю о новой чудо-женщине. Диктофон Траска записывал ее.

Завершив чтение, Лиз произнесла последнюю фразу:

— Ну вот и все.

— Поздравляю, Лиз. С победой тебя.

— У меня есть и другие подробности. Но они подождут до моего возвращения. Видишь ли, я была немного знакома с миссис Мур и даже взяла у нее интервью, перед тем как все это случилось. Так что могу написать красочный очерк в развитие темы, как только появлюсь в офисе.— Она выдержала паузу.— Если я, конечно, в штате.

Обычно на лбу Траска лежала складка недовольства — отпечаток профессии. Его редко видели довольным. Но на сей раз он послал свою складку к черту.

— Ты только что передала мне новость, Лиз. А у меня есть новость для тебя. Я решил ее придержать, пока не увижу, как ты выполнишь задачу. И ты выполнила ее с честью, говорю это искренне. А новость такова. Наша центральная контора решила, что нужно сделать выбор: или ты, или Маргарет, а решать эту задачку предоставили мне. Признаюсь, Маргарет оказалась в выгодных условиях, получив более вкусное задание. Как-никак Андре Вирон. Возможно, наш будущий Стависки, не так ли? Что ж, вчера Маргарет сдала мне свою статью. У меня было такое ощущение, будто я читаю какой-то убогий рекламный пресс-релиз. И знаю, что могла написать лучше, писала ведь раньше. Так в чем же дело? Ведь с Вироном она возится давно, бог знает сколько времени прошло. Поначалу она, конечно, скрытничала, но я припер ее к стене, взял, так сказать, за самое дорогое. И она в конце концов раскололась. Оказывается, историю она рассказала, да только не до конца. Подобралась она к Вирону очень близко, а если точнее, то забралась к нему в постель. Накопила много материала, но вот незадача: влюбилась в этого ублюдка и не хотела ему навредить. Мечтала сохранить с ним нежные отношения. Одним словом, не могла она дать мне то, что надо. Не могла и не хотела. Я, конечно, взгрел ее как следует. Сказал, что она ведет себя крайне непрофессионально. Новость для нас всегда на первом месте, а уж потом все остальное. В общем, если будет запираться и придерживать материал, то вылетит с работы. Делиться она не захотела. Ну, я и дал ей пинка, хоть и жаль было. Задница у нее была очень даже симпатичная, да и писала она. складно. Но репортером была не таким, какой мне нужен.— Помолчав, Траск заговорил снова: — А вот ты — репортер в самый раз. Профессионал. Так что будет тебе и работа, и повышение жалованья. Да что там говорить, ты все равно ее обскакала бы с той историей, которую только что выдала. Разве я не прав?

Он услышал, как Лиз плачет на другом конце провода.

— Спасибо, босс,— всхлипнула она.

— Да ладно уж, чудо-женщина. Возвращайся. Чтоб завтра в девять утра была на рабочем месте. Не опаздывать и работать на совесть. Примадонн не держим.

* * *

В МОСКВЕ…

Совершив рейс Париж — Москва, пассажирский лайнер «Аэрофлота» мягко приземлился в аэропорту Внуково и долго полз по летному полю, пока не подрулил к дальнему концу терминала. Через громкоговоритель прозвучало объявление о посадке. Сергей Тиханов, чисто выбритый, расстегнул ремень безопасности, взял ручную кладь и первым встал в проходе, приготовившись к выходу.

Стоя, он на короткое время оживил в памяти подробности бегства из Лурда. Это было приключение не для слабонервных. Покинув бездыханное тело Жизели Дюпре, он впал в панику, что его могли заметить. Затем пришлось поволноваться, перед тем как съехать из отеля в Лурде: найдется ли место на ближайший рейс в Париж? Однако и на сей раз удача была на его стороне. Все валом валили в Лурд, а оттуда мало кто уезжал, так что с заказом билета не возникло никаких трудностей. В аэропорту, куда он прибыл задолго до отправки рейса, его начали терзать страхи, не доберется ли полиция до Сэмюэла Толли, прежде чем тот успеет подняться в воздух.

Но и здесь обошлось без всяких проблем. Довольно скоро он оказался на борту самолета авиакомпании «Эр Интер», а через час с четвертью благополучно приземлился в Орли. Первым делом, даже не заскочив в туалет, он позвонил в советское посольство, представился и велел прислать за собой машину. Сразу после этого направился в туалет, заперся в кабинке, отклеил и выбросил эти проклятые лурдские усы, а затем долго отмывал усталое лицо, до тех пор пока Толли не исчез окончательно и бесповоротно, а знаменитый Сергей Тиханов вновь занял свое законное место.

В советском посольстве Тиханов засел на два дня, чтобы составить список встреч и мероприятий. На второй день он узнал две вещи. При чтении газеты «Франс суар» ему попалась на глаза краткая заметка, присланная из Лурда. Святая неделя оказалась омрачена случаем насилия. Впрочем, ничего особенно важного. Хорошо известная согражданам местная жительница, гид турагентства Жизель Дюпре была найдена задушенной в квартире своей подруги. Банальное убийство. Подозреваемые отсутствуют. Ага, значит, подозреваемых не оказалось. Да и откуда им взяться? Ведь Сэмюэла Толли больше нет. Тремя часами позже Тиханову пришла вторая весть. Премьер Скрябин скончался, не выходя из комы. В Политбюро обсуждается вопрос о преемнике. Затем последовал звонок из Москвы от председателя КГБ генерала Косова, который посоветовал как можно скорее завершить дела и вылететь в Москву не позднее следующего дня.

И вот Тиханов во Внуково, московском аэропорту для важных персон.

Он вышел из самолета, испытывая приступ боли. Нет, ему не удалось победить мышечную дистрофию, не удалось стать полноправным хозяином собственного тела. Но нет никаких сомнений в том, что он возвращается хозяином Союза Советских Социалистических Республик. Ему гарантированы еще два-три года нахождения у руля своей страны и в числе мировых лидеров.

Сходя по трапу, он заметил, что челядь, которая вскоре должна была стать его личной челядью и выполнять только его волю, позаботилась к его прибытию раскатать перед ним красный ковер. Вот они сгрудились у подножия трапа — им не терпелось поприветствовать его.

Он оказался в окружении людей, которые буквально источали приветливость. К нему лезли с поцелуями генерал Косов, эта скотина, от которой вечно воняет чесноком, и старый друг Алексей Исаков, постоянный представитель Советского Союза при ООН. Несколько офицеров КГБ с готовностью пожимали ему руку.

В здании терминала тоже царила суматоха. Простые пассажиры расступились, но таращились со стороны, стараясь лучше разглядеть его. Тиханов устроился на роскошном заднем сиденье черного лимузина «Чайка». Они тут же двинулись в путь. Спереди и сзади их сопровождали белые машины службы безопасности. Они ехали в Кремль — туда, где Тиханову предстоит обрести всю полноту власти.

За те полчаса, что они провели в машине, Косов несколько раз успел налить водки всем троим. Размахивая бутылкой, которую достал из бара возле заднего сиденья, он без устали травил похабные анекдоты про балерин. Старание шефа КГБ Тиханов вознаградил несколькими сдержанными смешками, но думалось ему только об одном — о своем предстоящем премьерстве и вообще о ближайшем будущем. Один раз ему удалось ввернуть в разговор вопрос на эту тему. Косов, явно не настроенный говорить о политике и делах, отделался несколькими фразами:

— Политбюро весь день совещается по этому вопросу. Обещают принять решение к вечеру. Хотя дело-то решенное.

Тиханову после этих слов полегчало, и он с удовольствием выпил еще одну стопку. Так легче было вынести скучные россказни генерала Косова, которым, казалось, не будет конца. В голову пришла мысль: «Неужели придется терпеть общество этого придурка и после того, как я стану главой правительства? Не исключено, что Косова придется заменить. Ну ладно, посмотрим».

Лимузин вдруг замедлил ход, а потом и вовсе затормозил. Это вывело Тиханова из задумчивости. Неужели остановились на красный свет? Еще больше удивило то, что лимузин припарковался на обочине у белого кирпичного здания без каких-либо табличек или вывесок. И это непонятное здание было расположено на какой-то московской окраине.

Косов распахнул дверь машины:

— Пойдем, посол Исаков. И ты, Сергей. Прогуляйся тут, оглядись. Министр внутренних дел попросил меня заглянуть сюда по пути — доделать кое-какие делишки. А потом можно будет ехать дальше в Кремль.

Тиханов послушно зашагал следом за Косовым сквозь стеклянные двери. Приближаясь к входу, он заметил высокую белую стену с колючей проволокой наверху. Она охватывала дом со всех сторон. На ее дальнем конце маячила фигура часового с автоматом.

Ему еще никогда не доводилось видеть, чтобы приемная была обставлена столь скудно: одна лишь деревянная скамья, ни одного стола и еще одна дверь, ведущая дальше, внутрь здания. Тиханов увидел трех человек, которые встали, чтобы приветствовать вошедших. Косов представил их как-то слишком быстро и скомканно. Тиханов смог разобрать лишь звания: директор, подполковник, майор.

Потянув генерала Косова за рукав, Тиханов поинтересовался:

— А что это за место?

— Твой новый дом,— ответил генерал.

Сделав шаг к скамье, Косов поставил на нее атташе-кейс, который принес с собой, и открыл его. Тиханов приблизился к нему и, все еще чувствуя себя хозяином положения, переспросил:

— Что ты сказал?

Не обращая на него внимания, Косов вытащил из кейса большой конверт, а из него — конверт поменьше и несколько листков бумаги. В маленьком конверте оказалась фотография.

Косов протянул снимок Тиханову:

— Вот, держи на память о проведенном отпуске.

Едва Тиханов коснулся этого кусочка глянцевой бумаги, его душу охватило предчувствие катастрофы. Он оцепенело уставился на фотографию. Это был один из тех снимков, которые сделала у грота в Лурде вертлявая французская сучка Жизель. Тиханов почувствовал жже-ние в глазах, во рту стало сухо, челюсть отвисла от неожиданности. Когда он поднял голову, то увидел вместо лица Косова какое-то размытое пятно. Голые стены комнаты завертелись вокруг, словно карусель. Чтобы удержаться на ногах, ему пришлось опереться на спинку скамьи.

— Но как?…

Это было все, что он сумел выдавить из себя.

— Я вам объясню, товарищ Тиханов,— веско произнес глава КГБ.— Молодая француженка, ставшая вашей жертвой, была вовсе не дурой. Во всяком случае, оказалась поумнее вас. Она вполне отдавала себе отчет в том, что шантаж — занятие опасное, тем более что на карту для вас было поставлено слишком многое. У нее имелось оружие для самозащиты, но она была слишком азартна и наивна, а потому не держала его наготове. Однако в одном она была далека от наивности. На случай обмана с вашей стороны у нее была заготовлена месть. Утром, до того как вы прибыли к ней на назначенную встречу, она отправила по почте одному высокопоставленному французу, у которого ранее работала, экземпляр вашей фотографии, сделанной у католической святыни в Лурде, а также письмо, в котором рассказала о некоем Сэмюэле Толли. Все это она поместила в большой конверт, запечатала его и вместе с сопроводительным письмом направила постоянному представителю Франции при ООН Шарлю Сарра, который находился в то время в Париже. Она попросила его передать этот конверт советскому послу в Париже, если в парижской прессе появится сообщение о каком-либо приключившемся с ней несчастье. Только в таком случае, и никак иначе. Как всем нам известно, с мадемуазель Дюпре случилась очень крупная неприятность. Сообщение о ее убийстве промелькнуло в виде краткой заметки в большинстве парижских газет. Естественно, эта заметка попалась на глаза послу Сарра, и он, следуя инструкции, передал конверт в наше посольство, которое, в свою очередь, переслало его с курьером в Москву.

— Но…

Однако генерал Косов не слушал его. Он был неумолим.

— Ознакомившись с содержимым конверта, заботливо подготовленного вашей французской подругой, мы провели в МВД совещание. Можете считать это заочным слушанием вашего дела, даже судом, если угодно. Было, проведено голосование и принято решение, причем, замечу, единогласно. По поводу ваших немыслимых похождений заседатели пришли к выводу, что ваше психическое состояние недостаточно стабильно для того, чтобы вы могли и далее занимать официальный пост в советском руководстве.

— Но я был болен. Я был вне себя от отчаяния…

— Мы прекрасно осведомлены о том, что вы страдаете мышечной дистрофией. Накануне слушаний было проведено полномасштабное расследование. Но любой советский гражданин, тем более занимающий ответственную должность, обращается в таких случаях к медицинским специалистам, врачам, квалификации которых завидуют даже наши капиталистические противники. И лишь человек с ущербной психикой, душевнобольной, да что там говорить, просто сумасшедший решится пойти на такой шаг, на какой решились вы,— отправиться в Лурд, этот рассадник мракобесия, к так называемой христианской святыне, полной идиотов и одуревших от лекарств искателей иной судьбы, чтобы ползать на коленях перед какой-то пещерой в ожидании эфемерного облика Богородицы, а скорее, какой-нибудь шарлатанки, сулящей чудеса и исцеления. Поэтому вы приговорены к заключению, которое будете отбывать здесь. Да, кстати, вы хотели знать, что это за место. Это — ОПБ-пятнадцать, Особая психиатрическая больница номер пятнадцать на окраине Москвы. И вам предстоит провести в ее стенах остаток своей жизни. А ответственными за ваше лечение будут вот эти трое товарищей: директор учреждения, главный психиатр в звании подполковника и начальник охраны в звании майора.

С этими словами генерал Косов захлопнул свой атташе-кейс.

— Однако в знак признания ваших давних заслуг перед партией и правительством вам будут предоставлены некоторые льготы. Вас будут содержать в палате размером шесть квадратных метров, рассчитанной на двух пациентов, но вы там будете находиться один. А в качестве культурного досуга, благодаря предусмотрительности и чуткости нашего представителя при ООН, вы сможете прочитать новую книгу, только что вышедшую в Нью-Йорке. Вы найдете ее на своей койке. Озаглавлена она «Бернадетта и Мария». Еще у вас в палате лежат четки, с которыми вам легче будет коротать часы. Желаю вам долгих лет жизни, товарищ Тиханов. Прощайте.

* * *

В ВЕНЕЦИИ…

Они прибыли в Венецию, когда солнце только начало скрываться за береговой линией. Катер, забравший их в аэропорту Марко Поло, понесся вперед, едва касаясь безмятежной поверхности лагуны, а затем нырнул в короткий канал, откуда открывался вход с воды в отель «Даниели».

Микель Уртадо, прежде никогда не бывавший в Венеции, был поражен и даже несколько подавлен сказочной красотой этого места, в то время как Наталия была вне себя от радости, вновь обретя способность видеть славный город с его жизнью, похожей на многоцветный карнавал.

Зарегистрировавшись в отеле, они взбежали на второй этаж, где находился их номер с видом на голубую лагуну и остров Сан-Джорджо, мерцавший огнями иллюминации.

Телефон у них был только один, и Уртадо предложил Наталии позвонить первой. Она набрала номер магазина своих родителей в Риме, надеясь застать мать и отца, прежде чем те закроют свою лавку на ночь. Однако на месте оказалась лишь тетушка Эльза, которой и предстояло запереть магазинчик. Старшие Ринальди, оказывается, уже ушли ужинать. Тогда, едва сдерживая волнение в голосе, Наталия рассказала своей дорогой тете Эльзе о чудесном явлении Девы Марии в гроте, о том, как видела Ее: «Да, тетя Эльза, да, я снова вижу!» Каких-нибудь пару часов назад офтальмолог в Милане подтвердил, что зрение необъяснимым образом вернулось к ней. Оживленный диалог на итальянском продолжался довольно долго. Это был какой-то неудержимый поток слов с обеих сторон. Кончилось все тем, что тетушка Эльза закрыла магазин раньше времени и побежала искать родителей Наталии, чтобы донести до них чрезвычайное известие. Надо же, нашли время ужинать… Наталия предупредила, что никто не должен знать о чуде, кроме трех ее ближайших родственников. И тетя Эльза обязалась сохранить тайну. Наталия пообещала, что позже вечером позвонит родителям домой, а через два дня и сама вернется. С неожиданным гостем.

Теперь настала очередь Уртадо разговаривать по телефону с Августином Лопесом в Сан-Себастьяне.

— Я рад, что ты не бросился в этот омут очертя голову,— произнес Лопес.— Рад, что ты последовал моему совету и не причинил ущерба гроту.

— Я передумал, после того как узнал твое мнение.

— И очень хорошо, что так получилось, Микель. Думаю, ты со мной согласен. Ведь сейчас по радио, телевидению да и просто на улицах у нас в городе только и говорят о том, как Пресвятая Дева сдержала свое обещание, явившись вновь и сотворив какое-то чудо с британской паломницей.

— Да, я слышал об этом.

— И еще, Микель, тебе наверняка будет приятно узнать, какие результаты принесли наши терпение и вера. Менее получаса назад мне позвонили из Мадрида. Звонил сам министр, старик Буэно. Его просто-таки распирало от новостей и религиозного благочестия. От чуда, произошедшего в Лурде, он пребывал в настоящей эйфории. Ведь он дал обещание и теперь выразил твердое намерение его выполнить. Для этого ему нужно организовать ряд встреч в Мадриде. Он намекнул на то, что будет достигнут приемлемый компромисс — компромисс и урегулирование, на которые согласится каждый баск. Думаю, мы победили, Микель. Ну, как тебе новость?

— Отлично. Поздравляю.

— Когда вернешься домой?

— Наверное, скоро. Я тут не один. Вопросов пока лучше не задавай. Скоро сам увидишь. А матери моей передай, что позвоню ей завтра. Удачи тебе, Августин. Да поможет тебе Господь.

По мраморной лестнице они спустились в вестибюль отеля. Наталия с удовольствием подметила, что у Уртадо исчезла хромота.

— Вера,— объяснил он ей просто и весело.

Выйдя на улицу, они принялись строить планы, как провести этот волшебный вечер.

Перво-наперво было решено пойти в собор Сан Марко — вознести благодарственную молитву за их исцеление.

Потом в кафе «Куадри» — выпить по бокалу кам-пари.

Затем в бар «У Гарри» — отведать piccata di vitello[43]. После этого — проплыть на гондоле по Большому каналу.

И только тогда вернуться в отель «Даниели», чтобы заняться любовью.

— А дальше? — спросила Наталия.

— В Рим, за компанию с одной молодой знакомой, чтобы написать там пьесу для одной актрисы, тоже молодой и любимой.

— И что же это за молоденькая актриса?

— А ты как думаешь?

— Если ты имеешь в виду синьориту Ринальди, то она согласна на эту роль еще до того, как ты ее напишешь. А ты ее правда напишешь, Микель?

— Напишу.

— А я в ней блесну! — улыбнулась она ему. — Но что будет дальше, Микель?

— Я хочу, чтобы ты нарожала мне детей. Целую кучу очаровательных бамбино, наших с тобой малышей.

— Только при условии, что ты женишься на мне. Ты ведь на мне женишься?

— Неужели ты думаешь, что я хочу наплодить незаконных детей? Ты будешь самой замужней женщиной на свете.

— На всей планете,— добавила она.

Взявшись за руки, оба беззаботно зашагали по направлению к площади Святого Марка.

* * *

В ВАТИКАНЕ…

Его Святейшество Папа Иоанн Павел III, глава всемирной Римско-католической церкви, наследник престола Святого Петра, в белой льняной сутане и белой круглой шапочке-скуфейке, с тяжелым наперсным крестом, свисавшим с шеи на золотой цепи, медленно вошел в спальню — самую любимую из восемнадцати комнат его личной резиденции. Это была капля в море из десяти тысяч комнат, палат и залов Апостольского дворца.

Тихо ступая по афганскому ковру, он шел к двум закрытым окнам в углу расположенной на верхнем этаже спальни, желая взглянуть сквозь щель в деревянных ставнях на обширную площадь Святого Петра, раскинувшуюся внизу. Мысли его были сосредоточены на новости, которую ему доложили во время ужина. Эта новость мгновенно разнеслась по всей земле. Ее уже знали семьсот сорок миллионов католиков мира, знал миллион монахинь, знали полмиллиона священников, четыре тысячи епископов и кардиналов. Не вызывало сомнения, что сегодняшний вечер ознаменован самым значительным событием за все время его пребывания у власти.

Испытывая неподдельную радость, Папа ощутил в душе непреодолимую тягу к общению с Богом.

Он отошел от окна и шаркающей походкой направился к своей бронзовой кровати. На постели лежала аккуратно сложенная ночная сорочка, а над изголовьем висела картина, на которой была с глубоким чувством изображена сцена крестных мук Христа.

На прикроватной тумбочке стояли электрические часы с римскими цифрами и лежала потрепанная Библия, которую он получил в день своего первого причастия. Он по привычке проверил, заведен ли будильник. Все было в порядке: стрелка будильника поставлена на полседьмого утра. И тогда Папа, вдруг приободрившись и словно повеселев, зашагал к скамеечке для молитвы. Над ней, на стене с обоями, выдержанными в пастельных тонах, располагались две дорогие его сердцу вещи — простое распятие и изящный образ Девы Марии в тонкой золотой рамке.

Некоторое время Папа в молчании смотрел на Пречистую Деву, а потом медленно опустился на колени, утонувшие в мягкой обивке скамеечки.

Несмотря на усталость, он почувствовал, как по его старому телу растекается особая сила. Его снова, уже не в первый раз за этот вечер, охватил порыв счастья.

Он сложил морщинистые руки для молитвы и закрыл глаза.

Началом послужил его любимый отрывок из Евангелия от Марка. Папа зашевелил губами, из которых полились слова чуть громче шепота:

— Именем Моим будут изгонять бесов, будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы[44].

Переведя дух, Его Святейшество продолжил:

— Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя Твое. Молю, выслушай викария Твоего на земле и наследника Святого Петра. Благодарю Тебя за милость Твою, за возвращение Непорочного зачатия, за утверждение веры в чудеса Твои, кои нескончаемы будут. Пока длится благоволение Твое, будет длиться и род человеческий, и вера сохранится, добро и надежда останутся в мире, а чудеса будут продолжаться вечно. Тебе отдаем благодарную любовь нашу. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

* * *

В ПАРИЖЕ…

Поздно ночью, когда до наступления новых суток оставалось менее десяти минут, вконец измотанная и растрепанная Лиз Финч вышла из лифта на этаже, где располагались редакционные помещения АПИ, и устало потащилась по коридору.

Уже вовсю работала ночная смена. А из дневной на месте оставался лишь самый стойкий — Билл Траск, который привычно сгорбился над письменным столом в своем стеклянном аквариуме.

Она вошла к нему в кабинет, закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной. Услышав шум, Траск поднял голову и увидел Лиз Финч.

Он резко повернулся на своем крутящемся стульчике и нацелил на нее свой острый взгляд.

— Привет, Лиз. Когда прилетела?

— Только что. Рейсом «Эр Интер» из Лурда.

— А чего ж не поехала домой, отдохнуть от трудов праведных?

— Черт его знает,— пожала плечами Лиз.— Репортерский зуд, наверное. Не могу оставаться в стороне от событий. А вообще-то я только на минутку, чтобы лично поблагодарить тебя: спасибо за то, что не оставил без работы, босс. Знаю, благодарила уже. Но все равно хотела сказать еще раз. Спасибо.

Траск насмешливо хрюкнул:

— Не за что. Ты, детка, свою работу сама заслужила. Я тут сижу, отклики собираю. История твоя гремит по всему миру. Повсюду — новость номер один.

— Супер…

— Сама посуди, сюжет-то каков! История с привидениями, сногсшибательной героиней и счастливым концом. Лучше не придумаешь.— Траск пошуршал бумагами на своем столе.— Как раз в тот момент, когда ты вошла, я перечитывал твою статью в распечатанном виде, раз, наверное, в десятый. Просто конфетка! — Он восторженно потряс головой.— Подумать только: церковь, по сути, лезет в петлю, а в итоге срывает куш. Что это — смелость или безрассудство? Хотя кого это теперь волнует. Дева Мария должна явиться вновь и — надо же — является! Является перед Эдит Мур из Лондона. Просто невероятно! За всю свою жизнь не припомню ничего подобного. И все-таки…

Траск внезапно умолк и погрузился в раздумья.

— Что, босс?

— Размышлял я тут, когда ты вошла.

— О чем, босс?

— Не дает мне покоя одна мысль. Как ты думаешь, Лиз, а видел ли кто-нибудь сегодня Деву Марию в самом деле?

Лиз пожала плечами.

— А видела ли ее Бернадетта? — спросила она.

Примечания

1

Чтобы посетить святые места Лурда и, в частности, Чудесный грот, в город ежегодно приезжают до пяти миллионов паломников.

2

Финансово-политическая афера, ставшая поводом для обострения политической борьбы во Франции в начале 1934 года. Авантюрист А. Ставиский присвоил в начале 30-х годов значительные средства путем продажи фальшивых облигаций. В афере оказались замешаны государственные и политические деятели. После раскрытия мошенничества в декабре 1933 года Ставиский, по официальной версии, покончил с собой при аресте. Фашистские группировки под предлогом борьбы с коррупцией развернули антиправительственную кампанию. 28 января 1934 года они добились отставки правительства К. Шотана и 6 февраля подняли фашистский мятеж.

3

Петля (англ. Loop) — деловой, торговый и культурный центр Чикаго.

4

Адлер Альфред (1870-1937) — австрийский врач-психиатр и психолог, ученик Зигмунда Фрейда, основатель индивидуальной психологии.

5

Хорни Карен (1885-1952) — немецкий и американский психолог и психопатолог, одна из основателей неофрейдизма. С 1932 года жила в США, в 1941 году основала Американский институт психоанализа.

6

Уотсон Джон Бродес (1878-1958) — американский психолог, основоположник бихевиоризма.

7

Роджерс Карл (1902-1987) — американский психолог, создатель теории личности.

8

Джакометти Альберто (1901-1966) — швейцарский скульптор и живописец.

9

Рескин Джон (1819-1900) — английский писатель, теоретик искусства.

10

Водный трамвайчик, основной вид общественного транспорта в Венеции.

11

Коктейль из персикового сока и шампанского.

12

Прошутто — сыровяленая ветчина. Тальятелле — разновидность лапши.

13

Вестминстерский собор — главный римско-католический собор Великобритании. Построен в византийском стиле в 1895-1903 годах.

14

Подвздошная кость — верхняя часть тазовой кости.

15

БарнумФинеас Тейлор (1810-1891) — организатор американского цирка, который он скромно именовал «Величайшим шоу на Земле». Стремясь поразить зрителя, Барнум привлекал для участия в своих показах людей с аномальным развитием: сиамских близнецов Чанга и Энга, карлика Чарлза Стрэттона (в пятилетнем возрасте рост менее 70 сантиметров). Одним из экспонатов его необычных коллекций была даже «русалка с островов Фиджи» с человеческой головой и телом рыбы, позже оказавшаяся искусной подделкой.

16

Выходящие в Лондоне бульварные газеты.

17

Гюисманс Жорес Карл (1848-1907) — французский католический писатель. Прослужив более 30 лет чиновником Министерства внутренних дел, уволился с государственной службы и был послушником в бенедиктинском монастыре. В книге «Лурдские толпы» («Les Foules de Lourdes», 1906) восхваляется набожность и бичуется завладевшая городом страсть к наживе.

18

Дом, в котором родилась Бернадетта/мельница Боли (фр.).

19

Территория грота (фр.).

20

Две порции ванильного мороженого (фр.).

21

Дрейфус Альфред (1859-1935) — офицер французского генштаба, еврей, ложно обвиненный в шпионаже в пользу Германии и позже полностью оправданный. Его дело на рубеже XIX-XX веков стало заметной вехой в истории Франции, а также синонимом антисемитизма.

22

Добрый вечер (фр.).

23

Мулен Жан (1899-1943) — герой французского Сопротивления. Погиб под пытками гестаповцев.

24

Спорынья — род сумчатых грибов. Паразиты растений, которые вызывают болезнь злаков (чаще ржи). Отравление ими чревато тяжелым заболеванием — эрготизмом («ведьмины корчи», «адамов огонь»).

25

Каррель Алексис (1873-1944) — французский хирург и биолог, удостоенный в 1912 году Нобелевской премии по физиологии и медицине.

26

ЛиндбергЧарлзОгастес(1902-1974) — знаменитый американский летчик, в одиночку пересекший в 1927 году Атлантику. Совместное Алексисом Каррелем сконструировал «перфузионную помпу» — искусственное сердце.

27

Любимая (исп.).

28

Лурдский грот (фр.).

29

Приятного аппетита (фр.).

30

Человек, в котором уживаются два начала — доброе и злое. Ставшие нарицательными имена героя повести Р.Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда».

31

Рашель (настоящее имя Элиза Рашель Феликс, 1821-1858), Бернар Сара (1844-1923) — французские драматические актрисы, пользовавшиеся всемирной славой.

32

Двойник (нем.).

33

Вызов полиции? Наберите номер семнадцать (фр.).

34

В романе Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея» рассказывается о знатном красавце, который на протяжении десятилетий остается молодым, в то время как стареет и становится уродливым его портрет, скрытый до времени от чужих глаз.

35

Бертильон Альфонс (1853-1914) — известный французский юрист и криминалист, разработавший систему раскрытия преступлений, которая получила название бертильонажа.

36

Локар Эдмон (1877-1966) — французский криминалист, в частности предложивший пороскопический метод изучения следов рук.

37

Название французской криминальной полиции.

38

Главный город острова Таити в Тихом океане.

39

Кустарник с мелкими цветами, собранными в кисти.

40

Шекспир У. Гамлет. Акт первый, сцена пятая. Перевод Б. Пастернака.

41

Как на войне (фр.).

42

То есть с церемонии вручения Нобелевской премии.

43

Телячьи отбивные (ит.).

44

От Марка, 16, 17-18.

Content

Ирвин Уоллес
Чудо

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания