Виктор Точинов

Темные игры

Темные игры полуночи

(рассказы)

Часть I

Темные игры полуночи

Ночь накануне Дня Дураков

(хроника кошмара)

29 марта, 11.29, квартира Немчинова

Большой кошмар начался незаметно. В тот самый момент, когда закончился кошмарик маленький – на полторы где-то тысячи печатных знаков.

«…навсегда канули в архивах ОГПУ-НКВД-КГБ. Судьба потомства от этого чудовищного брака неизвестна…»

Дима поставил многоточие и усомнился: «потомства от этого брака» или «потомства этого брака»? Ай, да какая разница… Пуристы все равно такие опусы не читают. И пустил файл на сохранение.

Не шедевр, конечно. Но вполне продаваемо. Не «Бульваръ» купит, так «Сплетница», не «Сплетница», так… – да разве мало в Питере еженедельников на шестнадцати страницах, о которых продавцы в электричках зазывающе кричат на весь вагон: «Семь сканвордов! Пятьдесят свежих анекдотов!! Эр-ротический рассказ!!! И многое, многое другое!» Димино творение – как раз то многое-многое… И подписи под ним не будет. Будет только в самом конце, над выходными данными, предупреждение нонпарелью: «Номер содержит фальсифицированные материалы». Ну и ладно. Что слава? – дым! А деньги платят вполне реальные…

Дима Немчинов был хохмачом профессиональным и наследственным – по линии отца. У того, правда, шутки были грубы и незамысловаты – но готовил он их тщательно и результатов дожидался с незаурядным терпением. Мог, например, раскалить на конфорке металлический рубль, выложить на лестницу и ждать, прильнув к дверному глазку, жертву – не знающую еще, что напротив квартиры Немчиновых за оброненными деньгами наклоняться опасно…

Дима относился к отцу с легкой снисходительностью и его шутки считал низкопробными. Недостойными культурного человека. Нет, нет и нет – такое не для него, с первых опытов на тернистой наследственной стезе хохмы Димы отличались некоей интеллигентной изысканностью. Скажем, во время перерыва на обед Дима извлекал пару крутых яиц и, счищая с одного скорлупу, заводил с умным видом про то, какая удивительная штука обыденное яйцо: в пресной воде тонет, а в морской – всплывает; скорлупа разрушается от легонького удара цыплячьего клюва изнутри, а снаружи выдерживает несколько килограммов на квадратный сантиметр – и самому сильному человеку рукой яйца не раздавить, потому и разбивают скорлупу каким-нибудь твердым предметом; а химический состав белка… Здесь Диму перебивали, в любой компании найдется Фома неверующий и тут же заявит: а я вот раздавлю! На, попробуй – и по жертве собственного упрямства и глупости стекала липкая смесь желтка и белка, а Немчинов виновато говорил: «Ну надо же, забыл сварить…». Юмор тут был, по убеждению Димы, на порядок выше, чем в шутках папаши. И никто всерьез не обижался (ростом и силой, надо сказать, сынок удался в Немчинова-папу, мужика на редкость здорового).

Сейчас эти первые дилетантские розыгрыши даже смешно вспоминать – Дима вспоминал, смеялся – и порой пускал в ход хорошо забытое старое.

Но чтобы шутить над людьми с надлежащим размахом, надо или работать в правительстве (желательно в министерстве финансов), или пристраиваться в средства массовой информации. В правительство Диму не приглашали – на его визитной карточке скромно значилось: литератор. Любопытствующим, какими творениями осчастливил он отечественную литературу, Дима отвечал попросту: многими; пишу для газет, журналов, сценарии для телевидения…

Почти и не врал. Так, слегка преувеличивал, особенно насчет телевидения – оттуда обращались к Диме редко: сочинял пять-шесть сюжетов в год для кочующих с канала на канал дебиловатых программ типа «Скрытой камеры». Но был один день в году, когда услуги Немчинова требовались и вполне серьезным информационным программам – и этот день близился… Дима ждал его во всеоружии – готовил большой прикол.

Он и сам не подозревал, насколько большой.

29 марта, 11.30, там же

Большой кошмар начался банально. С обычного телефонного звонка.

– Хорошо что застал, Серега, я убегать собрался, а пейджер у меня отключен сегодня, – соврал Дима, не желая показывать собеседнику, что уже третий день безвылазно сидит дома, ожидая звонков – в том числе именно этого. Впрочем, тот, надо думать, догадывался о чем-то подобном – в последнее время дела у Димы шли не блестяще.

– Ну и отлично, – Залуцкий вечно куда-то спешил, разводить долгие политесы ему было некогда и он с ходу взял быка за рога. – Слушай, старик, может возникнуть потреба в твоих бесценных услугах. Ничего не обещаю, но для Юльки мы тут отсняли первоапрельскую пенку – а ей сюжет чем-то не нравится. Если не доведем до ума – придется переснимать. У тебя там нет мыслей светлых в загашнике?

Тоже врал, понятное дело. Ничего они для Юлечки Вишневской, восходящей телезвездочки, еще не сняли – просто загодя сбивал цену.

– Не знаю, Серега, не знаю… – протянул Дима. – Что-то вы поздно спохватились. Почти все путное раздал… Есть, правда, классный сюжетец – уже обещал на шестерку. Но если успеете перехватить и не пожмотничаете…

– Изложи коротенько, – попросил Залуцкий, ни на секунду не поверивший в интерес со стороны шестого канала. По большому счету, взаимной ложью тут и не пахло – обычный, входящий в правила игры, блеф.

Дима изложил. Залуцкий притворно засомневался:

– Да вроде было что-то похожее на первой кнопке в прошлом году…

– Во-первых, не в прошлом, а три года назад. Во-вторых, после овечки Долли и генетических продуктов тема пройдет как по вазелину, схавают как миленькие… И нервы публике пощекочем, и в духе времени – прославим родную науку.

– И что ты хочешь с этого поиметь? – перешел наконец к главному Залуцкий.

Дима ответил.

– Ну-у, старик, ты дал… – зашелся Серега в притворно-возмущенном удивлении. – Да Посовец за вдвое дешевле клевый сюжет предложил: Моника-минетчица к нам на презентацию своей книги прилетает. А ее у «Невского Паласа» сгребает милиция, приняв за шлюшку… И телка у него на примете есть задастая, в парике и темных очках – вылитая Левинская.

Посовец был коллега по цеху и злейший Димин конкурент – личность жалкая и ничтожная, с самым низкопробным, для дебилов, юмором. Но Дима не стал поливать грязью засранца, сказал только:

– Смотрите сами, баба склочная, по судам ведь потом затаскает… Да и хорошая хохма должна пугнуть как следует, а кого ты бюстом Моники напугаешь?

Потом немного поспорили на математические темы – в каких разумных пределах можно корректировать названную Димой цифру. Боезапас аргументов у Немчинова оказался значительно больше.

– Смотри дальше, – гвоздил он, как из ротного миномета. – Аксессуары потребные я привожу с собой, уже все готово. Кореш мой, тоже Димка, Одинцов – помнишь, пили как-то вместе в «Царскоселке»? – так вот, он завтра и послезавтра у себя в лаборатории дежурит, ночью – все договорено, только подскочить надо попозже, после шести, когда народ порасползется. Ну и захватить с собой, что положено. Опять же и вид у него, пока не выпьет, совсем не лаборантский – вылитый молодой ученый, раздвигатель горизонтов познания. А Юльку вашу вы потом доснимете с вводным словом на фоне билдинга ихнего – классно выйдет, если подходящую точку выбрать: устремленный в небеса храм, блин, науки… Да тебе все ж на халяву в руки валится, а ты еще торгуешься? Несолидно…

Похоже, убедил.

– Ну ладно, старик, я еще немного подумаю… Если что – брякну завтра с утра. Ты пропуска на всякий случай закажи… Кстати, какой билдинг?.. не догнал я что-то…

– Если по Гагарина от центра ехать, знаешь высокое такое серое здание слева? Вокруг домишки маленькие, оно на вид совсем небоскребом смотрится…

– А-а-а… Вот это где… Я-то думал, там таможня…

– Да там теперь и таможня, и банк, и куча фирм разных – чего только нет, все в аренду посдавали. Но и за НИИ еще кое-что числится…

Они распрощались и Дима довольно прищелкнул пальцами – дело выгорело, а насчет «подумать» Серега так, по инерции форсу подпускает…

30 марта, 15.49, редакция «Царскосельского листка»

Большой кошмар разворачивался неторопливо. Ведь быстро только кирпичи падают на голову – но это, по большому счету, не кошмар. Несчастный случай.

…Готовить «аксессуары» для праздничного прикола пришлось в редакции, где Дима три последних дня не появлялся, провоцируя служебные неприятности. Теперь пришлось отрабатывать – и к лучшему, народу в выходные меньше обычного, можно без помех подготовиться к телехохме.

Готовили (точнее говоря – варили) на редакционной плитке, смахнув с нее кучу бумажного хлама. Добровольным помощником в нелегком деле вызвался Левушка Райзер, большой энтузиаст заниматься чем угодно, кроме своих прямых обязанностей.

– Вроде остыло… – потряс Левушка небольшую миску, куда они залили экспериментальную порцию варева.

– Жидкое слишком, – безрадостно констатировал Дима, брезгливо тыкнув пальцем в студенистую массу.

– Может, желатина мало? – предположил Левушка.

Может, конечно, и мало. Только больше все равно нет, и взять сейчас негде, точнее некогда – через три часа съемка. Черт побери! Надо было плюнуть совсем на службу, соврал бы уж потом что-нибудь – и двинуть прямо к Наташке, у нее работа надомная… Уж бабы в варке всяких желе да пудингов наверняка лучше разбираются…

– Что, если крахмал добавить? – пришла в кудрявую голову Левушки свежая мысль.

– А где его взять сейчас в темпе? – тоскливо посмотрел на часы Дима. Гениальную идею на корню губило неумелое техническое воплощение.

– У Петровны вроде валялся. Еще с осени. Она у нас экономная, скотчем окна не заклеивает, клейстер варит… Сейчас схожу быстренько.

Вернулся он минут через десять, с бумажным пакетом, украшенным надписями на явно заграничном языке. В языках они оба сильны не были.

– Точно крахмал? – подозрительно спросил Дима, рассматривая принесенную порошкообразную субстанцию. – Странный какой-то…

Честно говоря, о внешнем виде крахмала он имел довольно смутное представление. И едва ли отличил бы, к примеру, от муки. Обмакнул палец в порошок, но лизнуть не решился.

– Не знаю, – отнюдь не рассеял сомнений Левушка. – Петровны не было, я у нее в столе пошарился. Вроде на крахмал похоже… Сыпь, не отравишься, все равно не для еды.

И Дима высыпал весь подозрительный порошок. Без остатка.

Райзер долго будет потом видеть один и тот же кошмарный сон – пакет медленно, тягуче наклоняется, белая струйка едва ползет вниз, он пытается крикнуть, помешать, гортань парализована, руки тоже, Немчинов ничего не видит и не слышит – и Левушка раз за разом будет просыпаться с бешеным криком: «Останови-и-и-ись!!!»

30 марта, 16.18, там же

– Варите что-то? Какой нынче праздник? – в дверь проник чуткий породистый нос Люськи Синявской, большой любительницы угоститься на халяву. Вслед за носом в их комнатушке очутилась и его законная обладательница.

Чтоб ты раньше пришла, неприязненно подумал Дима, глядишь, надпись бы на пакете перетолмачила… Про Синявскую ходили слухи, что она великая полиглотка, закончила филфак и владеет не то пятью, не то даже шестью языками – впрочем, никому в редакции проверить это не удавалось, ввиду отсутствия знатоков латыни, греческого и португальского. Приходилось верить на слово, но французскую и англицкую мову Люська знала точно. Но их трудам это никак помочь не могло – разорванный в клочки пакет-улика был уже выброшен в мусорный бачок в мужском туалете.

– Так что готовите, мальчики? – застывшая лет десять назад на тридцати с хвостиком Синявская звала мальчиками абсолютно всех представителей противоположного пола.

– Любовный напиток варим, – мрачно ответил Дима, не терпевший Люську. – Приворотное зелье. Тебе для работы не надо, как первой свахе? Нальем по сходной цене…

Еще в последние времена Союза, когда брачные объявления печатались лишь в плюющих на все прибалтийских газетах, Люська Синявская выступила в роли застрельщика и новатора – открыла в районной газете еженедельную рубрику «Знакомства», угодив в телесюжет как «первая сваха города Пушкина» – и прозвище приклеилось.

Он надеялся, что после таких слов Люська отвалит, позволив без помех продолжить эксперимент с крахмалом. Ан нет, настырная стерва с охотой включилась в пикировку:

– Я вообще-то с этим делом завязала, но для вас, мальчики, готова вспомнить юность золотую и расстараться. Больно смотреть, как вы холостыми на корню сохнете. Особенно Левушка… совсем иссох… как былинка, от ветра клонится…

Райзер, с трудом втискивающийся в пятьдесят четвертый размер, смущенно попытался втянуть живот. Дима, перейдя на «вы», начал откровенно хамить:

– Да какие наши годы, мы еще с Левой показакуем… А вот вам, Людмила Федоровна, пора бы наконец о семейной жизни задуматься…

Похоже, проняло. О скрипуче-ледяной голос Синявской можно было уколоться и обрезаться:

– Я вообще-то замужем, Димочка…

– Да-а-а?.. – недоверчиво протянул Дима, сжигая все корабли и переходя все Рубиконы. – Еще замужем? А глаза какие-то неудовлетворенные… Костика, наверное, плохо кормите – не справляется мальчик?

Удар ниже пояса. У Костика, не то четвертого, не то пятого мужа Синявской (лет на семь ее младше), сейчас действительно голодные времена. Гонконгские «мыльницы», понакупленные весьма далекими когда-то от фотодела гражданами, подорвали доходы вольного фотографа. Люськина писанина кормила обоих.

Синявская яростно фыркнула и вышла, не прощаясь.

– Зря ты так, – сказал миролюбивый Левушка. – Нагадить она может ох как не слабо…

– Да и черт с ней! И на листке этом свет клином не сошелся, давно тут все опостылело… – зло парировал Дима, и, немного успокоившись, добавил:

– Ну все, пора разливать. Придерживай формы…

Большой кошмар вступил в новую фазу.

30 марта, 19.02, лаборатория НПО «Гранат»

Коридоры были пустынны, даже самые записные субботние трудоголики к семи часам вечера давно разбежались. Одинцов, Димин приятель и тезка, сразу провел их в лабораторию, и тут же куда-то поспешил – не иначе как за стаканами и закуской, очертания литровки сквозь полиэтиленовый пакет он углядел мгновенно.

– Ну, старик, давай в темпе, – Залуцкий возился с камерой, – распаковывай свои аксессуары. Побыстрее надо уложиться, Гера вон домой торопится… У него жена там молодая одна скучает. Ну а мы посидим потом по-холостяцки, вспомним дни былые…

Гера, на редкость молчаливый паренек, настраивал осветитель. Дима, проникнувшись сочувствием к нему и к молодой жене, быстро распаковался.

– Ну как? Красотища?!

– М-да… – неопределенно протянул Залуцкий и почесал в затылке.

– Погоди, Серега, посмотришь в движении – как живая будет… Куда бы ее плюхнуть-то…

– А вон тара подходящая… – Залуцкий подставил найденную на соседнем лабораторном столе посудину.

– Это называется чашка Петри, – поделился научными познаниями Дима, хотя использовал сии чашки лишь в качестве пепельниц на пьянках с Одинцовым. – Да грязная она какая-то…

– Вываливай, старик, вываливай, время дорого…

Дима вывалил. Продукт их с Левушкой творчества (самый маленький, залитый в качестве формы в небольшую миску) теперь слизисто поблескивал боками в чашке Петри. Получилось на самом деле удачно – темная тряпка, скомканная и залитая желе, неопределенно и размыто просвечивала сквозь студенистую массу, а когда Дима тянул за привязанную к ней прозрачную, совсем незаметную рыболовную леску – псевдомедуза действительно колыхалась и дергалась как живая. Тряпка казалась неведомым внутренним органом.

Подошел Дима Одинцов – с четырьмя свежевымытыми стаканами и кое-какой закуской.

– Отложи пока, – строго сказал ему Серега. – Сначала съемка.

Начали снимать. Одинцов, в чистом халате и вправду похожий на молодого, подающего большие надежды ученого, нес квазинаучную ахинею. О воздействии фазомодулированным лазерным лучом на клетку в парафазе митоза, позволившем после многолетних опытов добиться фактически беспредельного роста клетки без ее деления – и о необозримых прикладных перспективах, сулимых этим открытием.

Вся его речь была написана Димой после получасового знакомства с научно-популярной книжонкой по цитологии. Глаза «молодого ученого» блестели, в голосе звучал неподдельный энтузиазм – то ли от гордости за великое изобретение, то ли от перспективы близкого знакомства с принесенной Залуцким бутылью.

Камера снимала то восходящее светило науки, то гигантскую суперклетку, шевелящуюся весьма даже зловещим образом. Потом Одинцов включил так называемый «лазер». Нелепая эта конструкция была слеплена им на скорую руку из нескольких разнородных приборов, а источником луча служил обычный эндоскопический осветитель. Включил и стал демонстрировать воздействие «фазомодулированного излучения» на клетку-великаншу.

Клетка дрыгала боками сильнее прежнего под действием невидимой глазу лески, светодиоды на конструкции мигали, стрелки на циферблатах подергивались, генераторы радостно гудели и индукторы исправно наводили магнитные поля – засняли и это.

Одинцов намекнул было на перерыв с перекусом, но Залуцкий был неумолим. Заставил готовиться ко второй ударной сцене – выросшие до совсем уж баснословных размеров клетки-мутанты совершенно самостоятельно ползают по полу лаборатории (этих двух персонажей Дима отливал в большом и глубоком тазу).

С одной мутанткой, правда, вышла накладка – развалилась на части, когда Дима слишком сильно потянул за леску. Зато другая оказалась выше всяких похвал, ползла по пластиковым плитам совсем как живая. След за ней оставался широкий, липкий и слизистый, неприятный даже на вид…

– Снято! – объявил наконец Залуцкий. – Достаточно. Общие планы и сцены с сексапильными длинноногими лаборантками я и в архиве найду. А Юльку на фоне любого подходящего института в центре сниму, незачем сюда на окраину тащиться… Выключай свет, Гера, и собирай технику…

Уцелевшую амебу-переростка и осколки разрушившейся скинули в большой эмалированный бак для лабораторных отходов, забив его почти полностью – и оставили тут же, у стола с «лазером», постановив захватить и вынести уходя (само собой, потом забыли). Про первую, умеренных размеров мутантку, так и оставшуюся в запачканной результатами какого-то опыта чашке Петри, тоже никто не вспомнил: Гера спешил к жене, Одинцов к бутыли, а Залуцкий и Дима переругивались по поводу написанных последним для обаятельной Юлечки Вишневской слов, якобы никуда не годящихся…

Репетиция Большого кошмара закончилась.

30 марта, 20.58, там же

– Н-ну, старики, за науку! – и три лабораторных стакана с энтузиазмом звякнули друг о друга. Тосты разнообразием не блистали: за журналистику, за простую и за телевизионную, уже успели принять – теперь за науку, ну как же за нее, кормилицу, не выпить?

Пили в соседнем помещении, в лаборантской – здесь было поуютней, о чем-то надрывно пел магнитофон (который, впрочем, никто не слушал), стены украшали постеры с полуголыми красотками и плакатики с псевдоуказами псевдо-Петра о лихом и придурковатом виде для подчиненных и с лягушками, злобно душащими жующих их цапель.

Разговор шел оживленный, но довольно бессвязный. Залуцкий рассказывал байки из жизни телезвезд (порой сбиваясь на собственные амурные похождения), Одинцов налегал на водку и предавался благостным воспоминаниям о былых пьянках и сопутствующих им приключениях, Дима безуспешно пытался ознакомить приятелей с очередной, свежепридуманной хохмой.

– Вот спорим, я твои шнурки от ботинок… съем! За тридцать секунд. Оба. Спорим? – приставал он к тезке-Одинцову.

– Ищи дураков, – не поддавался на провокации тот. И назидательно говорил Залуцкому:

– Никогда с Немцем не спорь! Ни о чем и ни на что! Я раз в кафешке поспорил на пиво, что он мне все пуговицы на штанах за минуту отпорет и пришьет – он пиво проставил и ушел. А я как мудак последний потом домой шел, за ширинку держась – у него и нитки-то с иголкой при себе не было!

Дима хихикал воспоминаниям о давнишней хохме и грозился подложить «подарочек» в стол к сучке-Синявской, Серега торжественно клялся, что в жизни ни на какие пари с Немчиновым не подпишется, а Одинцов вдруг решил, что показавшая дно литровка настоятельно требует добавки – и полез в какой-то тайник, где держал заначку медицинского спирта…

…Слабо донесшийся из соседнего помещения звук, в котором слились воедино звон упавшего стекла и сырой шлепок – этот звук никто из троих не услышал…

Последний шанс остановить Большой кошмар был упущен.

31 марта, 03.12, там же.

Проснулся Одинцов от дикой жажды. И от боли в затекшем и скрюченном теле – валялся в позе эмбриона на коротеньком диванчике в лаборантской. Свет не выключен, на столе бутылки, стаканы, остатки закуски. Приятелей не видно – смутно вспомнилось, что вроде провожал их до выхода… Или только до лестницы? Да какая разница, не маленькие, доберутся…

Казалось, напильник языка сейчас до мяса раздерет наждачно-шершавое нёбо – Одинцов заставил себя встать и отправиться на поиски спасительной влаги. Лучше всего, конечно, помогла бы сейчас бутылочка холодного светлого пива, но по беде сойдет и обычная вода из-под крана… И он, пошатываясь, побрел к ближайшему крану…

31 марта, 03.23, там же

Ну хохмач, подумал Одинцов злобно. Литру проставили, большую часть сами выжрали, а мне тут за вашими хохмами прибираться?

Наискось через всю лабораторию тянулся липкий слизистый след. Пять минут назад, ковыляя к раковине, Одинцов переступил его, просто не заметив. Но теперь полегчало – желудок всосал огромное количество воды и тут же изверг обратно вместе с не успевшим уйти в кровь спиртным и жалкими остатками закуски. Спазмы были болезненными, зато голова немного прояснилась, в движения вернулась некоторая уверенность, а предметы перестали расплываться перед глазами. И тут же он увидел след от немчиновской хохмы. От новой хохмы – Одинцов прекрасно помнил, что следы от использованных на съемках амеб он вытер еще до начала гулянки.

Ну Немец, ну жучара… Собирался, значит, пугалку какой-то сучке подложить. А тут с пьяных глаз решил потренироваться… А кто крайним окажется? Да я и окажусь… Найдет Василий Никитич утром в понедельник под столом такую гадость – и прощай непыльная работа. Ну точно, не смогли они уйти так просто, не наигрались в свои бирюльки – вон бак валяется на боку, пустой – надо понимать, вернулись потихоньку и решили еще пошутить маленько…

Он двинулся по следу. Поблескивающая дорожка постепенно расширялась, а потом… ну козел Немец! – а потом Одинцов увидел серый бетон пола, кое-где просвечивающий сквозь разъеденные пластиковые квадраты. Еще несколько шагов – и пластика под слоем слизи вообще не оказалось, а сама дорожка уперлась в оббитую жестью дверь – за ней, знал Одинцов, не то большая каптерка, не то кладовая, сверху донизу забитая всякой деревянной рухлядью, в основном притащенной со всего НПО старой и ломаной мебелью. Там же громоздился в углу штабель мешков с давно просроченными питательными средами. А еще из-за двери доносилось совершенно неуместное журчание.

Там где-то была раковина с краном, в самом дальнем углу, подумал Одинцов. От мысли, что пьяные хохмы Немца еще не закончились, ему стало зябко. Не задумываясь, как зловредный хохмач смог добраться до крана сквозь непроходимые деревянные завалы, как вообще смог проникнуть за запертую дверь, Одинцов машинально потянул за дверную ручку.

Дверь легко и совершенно неожиданно распахнулась. Собственно, ее как таковой и не было, то есть отсутствовала сама деревянная панель – и видимость двери составлял лишь жестяной лист, которым дверь была обшита. Замок звякнул об пол. Ломаной мебели Одинцов не увидел – убивать надо за такие мудацкие шутки! – перед ним стояла высокая, метра два, студенистая и подрагивающая, полупрозрачная стена желе. Внешним контуром она точно повторяла жестяную оболочку двери – присутствовали даже выемки от дверной ручки и выпавшего замка. Козел…

Трепещущая стенка оставалась в неподвижности секунды две-три. А потом обрушилась, подмяв Одинцова. Последней его мыслью было: Сука!!! Морду набью, шутник хре-е-э-э-о-о…

31 марта, 13.25, 33 отдел милиции

– Медуза-а-а!!! Помоги-и-и-те!!! Здоровенна-я-я-я!!! Во весь коридор!!! Ноги ж… а-а-а-а! Скорей!!! Медуза… медуза… О-о-у-а-а! Скоре-е-е-е-ей!!!!!!

Рвущиеся из трубки звуки сверлили барабанные перепонки, и после второго вопля Летунов переключил звонок на громкую – пусть случайно заскочивший в воскресенье дознаватель Егоршин тоже послушает. Но потом что-то в криках ему не понравилось, и он неуверенно спросил коллегу:

– Может, психушку вызовем? А то замочит кого-нибудь с такой белки-то…

Дознаватель ответил сурово:

– Ну его в …у, пусть соседи вызывают. Не наше дело… – Егоршин очень не любил алкоголиков.

Но Летунов уже решил по-своему.

– Адрес, адрес скажи!!! – орал он, переключив разговор обратно на трубку, – адрес скажи, сейчас выезжаем…

Трубка коротко запиликала.

– Каждый выходной так звонят… – пожаловался Летунов. – По шесть-семь раз… Как с утра начнут лимонить… Прошлый раз просили убрать со своего балкона грузовик, ЗИЛ, – дескать, свалился сверху, все банки с огурцами передавил…

– Уроды… – меланхолично подтвердил дознаватель.

31 марта, 13.25, здание НПО «Гранат», коридор второго этажа

Сидорук – пожилой, одышливый охранник – кричал и кричал в трубку, сползая по стене – хотя желеобразная масса уже покрыла его ноги до колен.

Нет, не так! – там, где положено быть коленям, сквозь туманно-прозрачное желе виднелись большие и мутные кровавые кляксы – густые в середине и все более прозрачные к краям. Из алых кляксы быстро превращались в розовые, а из розовых – все в ту же студенистую желтоватую массу, выплеснувшуюся в коридор и перекрывшую его от стены до стены. А ниже колен ничего не было. Вообще ничего. Боли тоже не было, и Сидорук кричал еще долго – но на другом конце линии его не слышали – желтый студень добрался до провода, пластиковая изоляция исчезла мгновенно, медные жилы блеснули и медленно поплыли к полу сквозь густой бульон, выпав из превратившейся в ничто пластмассовой розетки…

31 марта, 15.02, здание НПО «Гранат», офис АКБ «СевЗапРегионБанк»

За Мариной Михайловной (или, как ее чаще звали – за Михаловной) никто и никогда не замечал скрытых богатств интеллекта. Да и то сказать: разве работают интеллектуальные дамы пятидесяти семи лет на малопочтенной должности уборщицы? Даже в весьма уважаемом и респектабельном банке? Конечно, не работают. Еще меньше могли окружающие заподозрить Михаловну в способности адекватно реагировать на самые экстремальные ситуации. Смешно даже: какие еще экстремальные ситуации в жизни банковской уборщицы? Разве что ведро с грязной водой опрокинет на брюки вице-президента банка…

…Михаловна была четвертым, включая лаборанта Одинцова, человеком, столкнувшимся лицом к лицу (верней, лицом к мутной гладкой поверхности) с Большим Первоапрельским Кошмаром. И первым, не допустившим при этом роковых для себя ошибок.

Для начала, она не стала трогать подозрительную груду желе руками, как это сделал час назад дежурный электрик (тот решил выяснить, отчего вылетают и обесточиваются одна за одной проходящие по второму этажу линии электропроводки) – нет, Михаловна осторожно ткнула в высящийся и колыхающийся в коридоре студень ручкой швабры.

От небрезгливого электрика теперь осталась лишь разная металлическая мелочь, валяющаяся под раскрытой дверцей электрощитка и смутно угадываемая сквозь слой слизи: монетки, связка ключей, металлические детали зажигалки, обручальное кольцо и несколько пуговиц.

Михаловна же, увидев, как ушедшая в глубину желе палка распалась на продольные волокна, тающие и растворяющиеся, – Михаловна мгновенно свернула эксперименты по изучению неизвестной субстанции и буквально влетела в небольшой уютный операционный зал СЗРБ – куда, собственно, и направлялась с ведром и шваброй в видах еженедельной генеральной уборки…

Звонить «02», или «01», или «03» она не стала (да и что могла сказать Михаловна абонентам этих номеров?) – подбежала к стойке, глубоко просунула руку в полукруглое окошечко, цепко ухватила и перетащила к себе телефонный аппарат со стола операционистки. Ничего не набирала – просто нажала неприметную среди других клавишу на панели. Выкрикнула всего три слова после почти мгновенного соединения: «Пулковский филиал!! Скорее!!!». Швырнула трубку и бросилась бежать – как раз вовремя, чтобы рискованным прыжком перескочить через ввалившийся в оперзал длинный колыхающийся язык студня…

И только сбегая по аварийной лестнице к запасному выходу, Михаловна завопила наконец во весь голос.

31 марта, 16.27, редакция «Царскосельского листка»

– Ну как, старичок, головка не бо-бо? – судя по голосу в трубке, у самого Залуцкого ничего не «бо-бо»; матерый телевизионный волк, сколько вчера не выпито, должен быть как всепогодный истребитель – постоянно готов к вылету на задание.

– В порядке головка, – мрачно откликнулся Дима. – И голова тоже.

Не соврал, вчера налегал на это дело в основном Одинец, у Димы больше было куражу в голове, чем реальных градусов в крови. Залуцкий коротко хохотнул, затем сразу посерьезнел:

– У нас с тобой проблемка, старик. Ни хрена лазёр ваш не получился – луча совсем не видно. Почти все смонтировано, голос Юльки наложили – смотрится все вместе неплохо, но луча нет как нет. А это вся завязка сюжета. Короче, надо доснять буквально секунд тридцать…

– По-моему, Сергуня, это у тебя проблема… – осторожно предположил Дима.

– Не-е-ет, старик – у нас. Это ты по договору обещал всю технику обеспечить… Но ты не дрейфь, есть идея! Я у племяшки лазерную указку позаимствовал – знаешь, продаются как сувениры? Попробовали снять – отличный луч, жирный такой… Примастрячим к вашему лазеру снаружи, скотчем, с тыльной стороны – и всех делов. Вот только тезке твоему дозвониться не могу с утра, не иначе отсыпается конкретно…

Дима понял, что Залуцкий взялся за дело всерьез и так просто от него не отвертишься. И спросил понуро:

– От меня-то что надо?

– Ну, я тебе на голову не сажусь и не погоняю… Но за леску тебе подергать придется. Закругляйся там со своим севом разумного, доброго, вечного и садись в электричку. Без четверти семь мы тебя на Купчино подберем и сразу к Одинцову, на этот раз без всяких посиделок – мне еще тот кусок вмонтировать надо. Успеваешь?

Дима посмотрел в угол, где занимался подготовкой к встрече Дня Дураков в редакции (особо радостным будет праздник для сучки-Синявской, недаром он тащил тяжелую сумку обратно из «Граната»), прикинул время на охлаждение варева и сказал:

– Успеваю.

31 марта, 18.21, здание НПО «Гранат», второй этаж

Пластиковое покрытие пола и стен исчезало со скоростью кусочка сахара, брошенного в горячий чай.

Заодно исчезали деревянные плинтуса и двери – тогда наползающий слизистый вал приостанавливался, выбрасывая метастазы в открывшиеся боковые помещения. Судя по всему, там пищи (или строительного материала?) было куда больше, чем в коридоре. Тусклое аварийное освещение добавляло сюрреализма.

– Блядюга хренова… – выдохнул старший лейтенант Дерин, известный среди коллег под прозвищем Минотавр.

Кравец (он же Муха) отщелкнул опустевший магазин и в сердцах швырнул в медленно, но неумолимо наползающее желе. Магазин шлепнулся на заколыхавшуюся поверхность – она тут же пропустила чужеродное и несъедобное тело. Видно было, как магазин медленно исчезает из виду, опускаясь, проваливаясь в желто-мутную глубь. Точно так же полупрозрачная гадость пропускала пули, немедленно смыкаясь за ними. Кравец это уже хорошо понял и расстрелял последнюю обойму исключительно из бессильной ненависти.

– Попробуй еще раз из подствольника, – скомандовал Дерин. – Не сейчас, попозже, когда за угол завернет – чтобы стенка за ней оказалась.

Муха оглянулся – угол был совсем рядом. Они отступали по длинному и запутанному коридору от не то ползущей, не то медленно текущей на них массы и понятия не имели, как еще попробовать ее остановить. Близко не подходили, оставаясь на безопасной дистанции метров в шесть-семь – чертов студень порой замедлял движение, рос вверх, как будто его сдерживала невидимая плотина – а потом резко обрушивался, словно плотину убирали, и мгновенно покрывал мутной колышущейся волной несколько метров пола. За это чисто эмпирическое знание отряд «Торнадо» заплатил сегодня жизнями троих бойцов.

(Или, говоря совсем уж официально, отряд специального назначения «Торнадо» при Главном управлении исполнения наказаний (ГУИН) Министерства юстиции Российской Федерации. Какое отношение имеет юстиция вообще и ГУИН в частности к разбушевавшемуся желе, неизвестно. Такое в уставные задачи никакой спецслужбы не входит. «Торнадо» оказалось под рукой – их и послали.)

– Вверх пошла, сейчас прыгнет! – Дерин упорно называл это в женском роде и относился как к разумному и смертельно опасному существу.

Желе добралось до очередного пожарного гидранта. Красный деревянный ящик и сплющенный матерчатый шланг исчезли очень быстро, резиновая прокладка в кране сопротивлялась чуть дольше, потом вода пошла – и Минотавр готов был поклясться, что по всей гигантской массе, вплоть до самой дальней части, видимой в конце коридора, волной прокатилась радостная дрожь. Передний фронт быстро набухал вверх, дойдя почти до потолка – а потолки здесь, на втором этаже, были метра четыре, не ниже. Они завернули за угол и торопливо отбежали подальше, Кравец (маленький, юркий, опасный) встал на одно колено и приготовил гранатомет-подствольник. На «Никонове» Дерина этого полезного приспособления не было, он вжался боком в дверную нишу, выставил ствол вперед, прикрывая – рефлекс чистой воды, совершенно сейчас не нужный.

Из разнобоя голосов в коробочке рации, болтавшейся на груди Минотавра, можно было сделать вывод, что у остальных разрозненных двоек и троек дела не лучше – так же отступают перед тупым и бессмысленным напором по коридорам и лестницам, не найдя действенных способов борьбы. Две группы, очутившиеся в тупиках-ловушках, были эвакуированы через окна. Еще одна не откликалась, и Дерин от души надеялся, что эта гнусь загнала парней в дебри металлических конструкций технического подэтажа, экранизирующих любые радиоволны… Прочесывание верхних этажей и эвакуация немногих найденных людей завершилась минут двадцать назад…

Наконец-то! Слегка запоздавший против их расчетов вал высунулся из-за угла. Муха подождал, пока в их изгибе коридора скопится достаточно этого – и выстрелил. Эффект был мизерный. Взрыв расшвырял во все стороны ошметки проклятого пудинга – и только. Отброшенные части шлепались с потолка, сползали гигантскими тягучими соплями со стен и сливались с основной массой, бесследно в ней растворяясь.

– Гнида-а!!! – завопил Кравец и завертелся как уж, политый скипидаром.

Дерин сначала ничего не понял, потом увидел – на разгрузке напарника быстро расползалась неровная дыра, прочный серый камуфляж испарялся, как снежинка на ладони, демонстрируя всем окружающим в лице Дерина содержимое карманов запасливого Мухи. Тот выпрастался из разгрузки почти мгновенно, побив все существующие в этом деле нормативы, отшвырнул подальше и обалдело протянул:

– Вот гнида… Ведь с орешек всего капля долетела…

– Отходим! – рявкнул Минотавр. – Аккуратно! Под ноги смотри, могут еще валяться!

Отходили осторожно, словно пол был усеян невидимыми глазу растяжками. Студень полз как ни в чем ни бывало.

– Огнеметы нужны, – злобно предложил Муха, очень жалевший о новенькой разгрузке и ее содержимом. – Выжечь на хер…

– Не выйдет, эта гадина на три четверти из воды… Видел, что с фосфорной гранатой было?

– Тогда направленным взрывом. Вода там или… да, кумуляшка все испарит… – Кравец, похоже, серьезно настроился поквитаться с тварью.

– Все восемнадцать этажей рухнут, – выдвинул последний довод Дерин. Похоже, не Мухе первому пришла в голову идея взрыва – в треске рации все чаще различалось слово «заряды».

– Не рухнут. Первый и второй этажи гораздо шире… опорные в стороне… боковые стенки только вынесет… ну, давай, свяжись с майором, ползет ведь, ползет, проклятая…

Кравец знал толк во взрывах, сказал – значит не рухнет, и все равно что-то в его идее было не так, что-то он упустил важное, чего-то не учел, но Дерин так и не успел понять и сообразить – чего. Нажал кнопку вызова:

– Клещ, Клещ, я Минотавр…

31 марта, 18.59, пересечение улицы Орджоникидзе и проспекта Гагарина

Едва свернули на Орджоникидзе, пришлось остановиться. Улицу перекрывали два поставленных поперек грузовика, за ними мерцала синюшная милицейская мигалка и вообще что-то такое происходило совсем непонятное, в разрываемой вспышками фонарей темноте было не разобрать.

– Авария, – зло процедил Залуцкий. – Жми с тылу, через Московскую площадь.

Гера послушно вывернул руль.

С другой стороны движение упиралось в пластиковые, заполненные водой барьеры и гибедедешник яростно махал полосатой палкой: «В объезд, в объезд!»

– Черт! Что там у них стряслось?! Пошли пешком, дворами…

Пешком дворами они продвинулись тоже не слишком далеко. Путь преградила полосатая лента, растянутая на временных опорах – и уже бежали вдоль нее два лба в камуфляже и брониках, со злыми напряженными лицами:

– Назад!! Назад, мать твою! Оцепление!

Дима потянул за рукав Залуцкого, тыкавшего под нос омоновцу камеру, качавшего права насчет свободы прессы и чуть не схлопотавшего по почкам:

– Пошли, пошли, – и зашептал жарко в ухо: – Есть тут лазейка, Одинец показывал. Прорвемся!

31 марта, 19.17, там же

Казавшаяся целой и прочной металлическая сетка ограды в известном Диме месте приподнялась, открыв узкий лаз. Они с Серегой поднырнули легко, а Гера застрял со своими громоздкими причиндалами.

– Догоняй, как пролезешь! – бросил Залуцкий через плечо, не оборачиваясь. Похоже, съемка недостающих кадров волновала его сейчас гораздо меньше, чем творившееся у «Граната» столпотворение. – Куда теперь? Веди, Сусанин…

Низко пригибаясь, они пересекли автостоянку – на вид этот путь вел в сторону, совершенно противоположную нужной им; протиснулись в еще одну дырку (Залуцкий безбожно матерился, располосовав рукав новой кожаной куртки); свернули в казавшийся глухим тупик – в конце этого аппендикса стояли ящики, заботливо приставленные лесенкой к бетонному забору – перевалили и эту преграду; и, выскочив с глухих задов Южного рынка, оказались совсем рядом с «Гранатом», проскочив и внешнее, и внутреннее кольца оцепления.

– Классно, старик! – голос Залуцкого даже дрожал от восхищения – не талантами Димы-Сусанина, но открывшимся им у «Граната» зрелищем.

Внутри серой громады здания творилось нечто непонятное, но захватывающее: с треском что-то рушилось, порой вылетали оконные стекла – вылетали тихо, без бьющегося звона, словно мягко выдавленные изнутри – падали и только внизу взрывались ливнем осколков; кое-где мерцали яркие вспышки и слышался характерный треск коротких замыканий; из одного окна жидко тянуло удушливым дымом. Главным средоточием всех непонятностей казался огромный периметр второго этажа. Третий этаж занимал гораздо меньшую площадь (здание напоминало высокую башню, с силой воткнутую в широкое двухэтажное основание) – и там, на третьем этаже, такое творилось только с одной стороны.

– Что это? – вопрос Димы звучал чисто риторически, он и сам не ждал ответа.

На пожар не похоже, хотя пожарных машин вокруг хватает – лестницы вытянуты к окнам, по ним торопливыми муравьями ползут фигурки людей – и все вниз, только вниз… Бах! бах! Бах-бах-бах-бах! – стреляют в здании? террористы? Дима не знал, что и думать, растерянно присел, скорчился у бетонного бордюра циклопической клумбы, подавленный и оглушенный. Он не любил и боялся слишком масштабных событий.

Залуцкий решился и побежал, на ходу доставая журналистское удостоверение, в сторону главного входа – туда, где в безопасном отдалении от здания виднелось самое большое скопление людей и машин. Дима остался.

31 марта, 19.32, там же

Радиоуправляемые заряды сработали синхронно – накрывшее большую часть из них желе сигнал не экранировало. «Гранат» словно превратился в старинный парусный линейный корабль, давший залп всем бортом: из ровного ряда окон рванулись наружу бешеные вулканы, громада башни содрогнулась от основания, от самых глубоких подвалов, – и до венчающей крышу огромной антенны. Стены выдержали. На ходу, впопыхах, экспромтом, но минировали мастера своего дела…

…Обломки металла, стекла и бетона, изобильно летевшие из оконных проемов, Диму не задели. Не долетели – главная ударная волна была направлена внутрь. До него долетело другое…

– Ну и прикол… – ошалело пробормотал он. – Мой тазик…

Ударившийся с чавкающим шлепком о покрытый прошлогодней мокрой травой газон в шаге от Димы изрядный кусок этого медленно принимал свою естественную форму, не искаженную сейчас сжимающими и давящими со всех сторон бетонными стенами. И она повторяла Димин тазик – даже с характерной круглой вмятиной наверху, оставленной при отливе слегка выпирающим дном… Потянувшееся из здания вслед за взрывом пламя достаточно освещало окрестности, чтобы никаких сомнений не осталось – перед Димой точная копия клеток-мутантов, скользивших вчера по полу лаборатории вслед за рыболовной леской – дубликат, увеличенный в три с лишним раза по каждому измерению.

Оттуда, куда убежал Залуцкий, от штаба и центра всей операции, совершенно неожиданно донеслась беспорядочная пальба, и, что было еще неожиданней, – истошные, дикие вопли. Дима не повернул головы, глядя как подрагивающий и колыхающийся холмик медленно приближается к нему, оставляя за собой покрытую слизью полосу черной земли – словно кто-то невидимый за спиной Димы тянет это на леске…

– Ну, бля, и прикол… – казалось, все другие слова он позабыл. Ровный круглый край медузы коснулся ранта его ботинка.

– Ну, бля, и… – он твердил и твердил, как заведенный, эту дурную фразу, когда увидел, нагнувшись и напряженно вглядываясь в желтую муть, – увидел вместо исчезнувшей кожи ботинка и мелькнувшего на мгновение грязного носка собственные пальцы – трупно-белые, искаженные мутью, с неровно обстриженными ногтями. Он даже пошевелил ими, удивляясь, что не ощущает ничего: ни тепла, ни холода, ни липкой влаги. И только потом, когда внутри студня развеялась непонятно откуда взявшаяся муть и он разглядел белые костяшки фаланг, продолжающие начатое шевеление – только тогда Дима закричал. Крик был высоким, пронзительным, терзающим уши – и долгим, очень долгим.

Никто не услышал – воплей вокруг хватало.

01 апреля, День Дураков, 10.20, редакция «Царскосельского листка»

Люся Синявская пришла на работу в настроении отнюдь не праздничном, совсем не подходящем для шуток и безобидных розыгрышей.

Проблемы последнее время навалились кучей, как свора лаек на стронутого с берлоги медведя. Муж, Костик, нашел какую-то фотохалтуру за городом – и несколько раз возвращался поздно, приносил деньги – а заодно и запах недешевого алкоголя, который, однако, не мог до конца перебить тонкий аромат женской косметики… Единственная дочь от первого брака не в первый раз замечена с каким-то сокурсником из нынешних, с типичным моветоном (ничего серьезного, мама, мы просто друзья!)… Родители совсем сдают, болеют все чаще – а в область, за сто сорок километров, к ним каждую неделю не поездишь… Короче, не до шуток.

Она и про праздник-то этот дурацкий вспомнила, только придя на работу и подумав про Немчинова – надо с ним что-то делать, достал окончательно.

В редакции было на удивление пустынно, она тут же поняла почему – почти все толпились у телевизора в приемной, с жаром обсуждая какую-то первоапрельскую шутку, запущенную в эфир с утра пораньше. Она глянула мельком: на экране что-то горело и рушилось, метались испуганные статисты, тарахтел прямо в камеру репортер, удачно изображая крайнюю степень взволнованности. Повторяются – все прямо как в том рекламном ролике, что насчет захвативших город орехов… А вот и злобный пришелец – ползет-колышется гигантская медуза чуть меньше цирка шапито размером… Люся пошла к себе, отметив, что задумана и смонтирована хохма с размахом, куда там их штатному шуту Немчинову с его плоскими приколами…

Устроившись за столом, первым делом взялась за выдвижной ящик (зная простой и не признающий частной собственности характер коллег, все нужное для работы на виду не оставляла, прятала в стол); выдвинула – и замерла. Вот и первый привет от козла-Немчинова, но наверняка на сегодня не последний… С первым апреля!

Вместо исписанных и чистых блокнотов, стакана с ручками и карандашами, коробки с дискетами, степлера и кучи других необходимых мелочей на дне глубокого ящика красовалось нечто вроде пудинга гнусно-несъедобного вида. Нечто колыхалось и подергивалось, как живое – но это, конечно, затухали в студенистой массе колебания от резко выдвинутого ящика. С чего ему, в самом деле, еще дергаться?

«…, он и в Африке …», – нецензурно подумала про Диму разъяренная Синявская. Еще и все дно, гаденыш, какой-то слизью заляпал…

Люся обернула руку чистым платком и брезгливо протянула к продолжающей колыхаться массе.

31 октября, 17.38 (по Гринвичу). Орбита

– Стен, ты не читал, часом, фантастический роман одного поляка? Про разумный студенистый океан Соляриса?

Стенли Ковальчук, командир смешанного экипажа, долго молчал.

Но ответил:

– Какого поляка? У нас их много писало… Азимова? Зилазни?

Камаев махнул рукой. Какая, в самом деле разница, какого?

Бортинженер Паша Мельниченко, третий член экипажа, в разговоре не участвовал. Он замолк восемь дней назад и не сказал с тех пор ни слова. Восемь дней назад полтора десятка студенистых валов вспучили океан у берегов Флориды и обрушились на полуостров с разных направлений. Мыса Канаверал больше нет. Точнее, мыс-то присутствует, но старушка «Дискавери», призванная доставить их обратно – не стартует с него никогда. Запасная площадка на острове Уоллопс канула еще раньше – когда стало ясно, что средство профессора Каунца ничему и никому не поможет и препарат, на который извели почти весь мировой запас йода – распылен над океаном впустую… И про Байконур тоже можно не вспоминать – над степями Казахстана колышется сейчас отнюдь не ковыль.

Паша молчал. Ни на что не реагировал. Смотрел в никуда. Слабый интерес проявлял, лишь когда внизу проплывало выжженное ядерными взрывами ожерелье, окружившее по дальнему периметру несокрушимые башни под рубиновыми звездами… Под одним из эпицентров осталась родная Пашина Вязьма.

Ковальчук не хотел обсуждать варианты разумности студня. Его волновал другой вопрос:

– Все-таки интересно: это едят? Мне кажется, если проварить хорошенько…

Тема была актуальная. Вчера они опять урезали рационы. Запасов продовольствия на борту МКС оставалось на пятнадцать дней…

Страшноватая история

(из цикла «Хроники ЛИАПа»)

1. Жилищный вопрос

Как-то раз по осени двум подружкам из нашей группы повезло просто редкостно.

Чисто случайно, через дальних родственников близкой приятельницы их соседки, предложили девушкам квартиру снять, дешевую на удивление. А они, Ольга с Людой, будучи иногородними, в общежитии лиаповском обитали, что на улице Гастелло.

Но слово «общежитие», честно говоря, к этой дыре было малоприменимо. Не знаю, как и выразиться: общепрозябание? общесуществование? обще-в-дерьме-замерзание? Велик и могуч родной язык, но единым словом это так сразу и не назовешь. Но не общежитие, это точно – жить в доме 15 по улице летчика-героя было невозможно.

Дом старый, после войны на скорую руку построенный пленными венграми (пленные немцы строили не в пример добротнее): зимой холодно, летом жарко, водопроводные трубы постоянно лопаются, канализация забивается, проводка перегорает. И фауна в изобилии, хоть «В мире животных» снимай – тараканы, клопы, мыши…

Вот для примера: садимся пить чай, включаем кипятильник в розетку – из розетки искры, дым; пробки – щелк! – темнота; на ощупь ставим жучка, по пальцам легкий электрошок – да будет свет!; кипятильник в другую розетку, только стал закипать – сверху пласт штукатурки – хлоп! – прямо на стол; пока эту гадость из стаканов вытрясаем, пробки – щелк! – опять темнота, возимся подольше, электрошок посильнее, толстенный жучок поставили – да будет свет!; а по столу – шур-шур-шур – тараканы, в темноте набежавшие, от загаженного штукатуркой торта улепетывают… Попили, блин, чайку в интимной обстановке…

Проще говоря, не общага это была, а настоящая школа выживания. После нее хоть куда можно: хоть в тундру, хоть в пустыню, хоть в очередь за водкой перед ноябрьскими праздниками – ничего не страшно.

А нашим девушкам еще и соседи-парни попались такие… не очень. Как выпьют (а пили постоянно), всё весьма навязчиво познакомиться норовят поближе. Знакомства такие Олю с Людой совсем не вдохновляли, и, едва прослышав о дешево сдающейся квартире, они в тот же день созвонились с хозяином и отправились прицениться к жилплощади.

Хозяин действительно запросил недорого, но – за год вперед. Был он жгучий брюнет с пронзительными черными глазами, из кабардинцев, а по профессии – эстрадный артист, работал в Ленконцерте. Фамилия, впрочем, ничего девушкам не сказала – не из знаменитых, понятное дело. По его словам, большую часть времени проводил он на гастролях, на самых дальних окраинах Союза, а когда изредка бывал в Питере – жил у гражданской жены. Потому и денег за весь год хотел, что не мог каждый месяц за ними являться.

На Люду внешность и манеры квартировладельца произвели довольно сильное впечатление, хотя по складу своего северного характера излишней впечатлительностью она не страдала. Чем-то мужественный профиль артиста напомнил ей обаятельного скрипача Паганини из популярного в то время многосерийного фильма…

А Ольга наша, предпочитавшая по жизни блондинов, была маленькая полненькая хохотушка, прыткая, как шарик для пинг-понга. Но временами на нее подозрительность нападала. Вот и сейчас: а вдруг артист – не артист, а жулик? И квартира не его, а чужая?

Но даже с Людмилой пошептаться не успела, как хозяин ее опередил. Сказал, что сдает квартиру только по договору, заверенному в жилконторе и достал бланки, а заодно и ордер на свою фамилию. Не аферист, сразу видно. Но денег на год вперед все равно у девушек не было и с большим трудом, пустив в ход все обаяние, уговорили хозяина на шесть месяцев.

Подписали договор, заплатили, получили ключи, собрали вещи, переехали. И очень радовались такой удаче.

Напрасно – квартира оказалась нехорошей.

2. Нехорошая квартирка

Так уж повелось, что студенческие гулянки и пирушки чаще всего происходили как раз на таких вот квартирах, снимаемых сокурсниками. В общаге от души не разгуляешься, там студсовет с комендантом за порядком присматривают, а на квартирах у студентов-питерцев папы с мамами стоят на страже морали и нравственности. Поэтому весть о переезде девчонок мы восприняли с большим энтузиазмом. И тут же решили новоселье от души отметить…

Это новоселье, отпразднованное на третий день вселения Люды и Ольги, было первым и единственным случаем, когда мне довелось побывать в нехорошей квартире. И сейчас я попробую описать по памяти как можно точнее эту сцену, на которой развернутся все последующие события. Значит, так:

За сорок рублей в месяц хоромы достались девушкам действительно роскошные: двухкомнатная квартира в самом центре, на Чайковского, до метро две минуты ходьбы. Дом старинный, дореволюционной постройки, потолки высоченные, комнаты просторные, в прихожей можно смело играть в большой теннис, не рискуя зацепиться ракеткой за стенку. Были эти апартаменты когда-то выгорожены от других, большей площади, что порождало единственный недостаток – подниматься в квартиру приходилось с бывшего черного хода, по узенькой лестнице без лифта. Но невысоко – второй этаж.

Правда, в распоряжение нашим сокурсницам досталась только одна комната – в другой, запертой на два замка, было сложено хозяйское барахло. Надо понимать, что бережливый артист сволок туда всю родную обстановку своего жилища – наличествующий минимально необходимый набор потертой мебели своим уныло-казенным видом совершенно не гармонировал с лепными потолками и дубовым паркетом и, не иначе, был завезен этим Плюшкиным специально для квартирантов.

Единственными вещами, оставшимися на своем месте, были картины на стенах и громадные напольные часы с маятником и боем. В механизме часов была какая-то неисправность. Ходили они точно, хотя почему-то показывали среднеевропейское время (шли с двухчасовым опозданием), но вот бой включался всего раза два-три в сутки, при этом в совершенно непредсказуемые часы, отчего неожиданное и громкое пробуждение антикварного механизма сильно действовало на нервы.

А вот про картины стоит сказать подробнее.

Строго говоря, были это не картины, а всего лишь репродукции. Но очень хорошего качества и в красивых рамах темного дерева. Воспроизводили они батальные полотна неизвестного нам художника, посвященные Индейским войнам в США: плыли по озеру заполненные краснокожими каноэ, направляясь к пылающему бревенчатому форту; пылила по прерии кавалерия в синей униформе на выручку к поставленным в круг фургонам с круглыми парусиновыми крышами и т.д. и т.п. Сплошной Майн Рид пополам с Фенимором Купером.

Один сюжет особо привлекал внимание: по дну неглубокой лощины во весь опор несется одинокий ковбой, а сверху, по краю, его преследуют индейцы самого свирепого вида. Причем явно догоняют – дно лощины повышается и на выезде из нее пути преследователей и жертвы наверняка пересекутся. Ковбой обернулся через плечо к погоне (и к зрителям), на лице страх, и понимание – не спастись, и отчаянное желание успеть, вырваться от неминуемой гибели… И кажется, будто полные обреченности глаза смотрят прямо на тебя, и эффект этот наблюдается с любой точки, в какой угол комнаты не отойди…

Больше ничего примечательного в той квартире не было.

Началось все вполне обыденно: девушки на стол накрывают, парни на лестнице курят; наконец, расселись, наливаем по первой, – ну, с новосельицем! – обычная, короче, вечеринка. Разве вот только Оля с Людой бледны как-то и не слишком на вид веселые. В чем дело? – да вот что-то плохо спиться на новом месте, ничего, пообвыкнем скоро…

Ну ладно, продолжаем банкет. А дело к вечеру, за окном сумерки плавно переходят в полновесную темноту; верхний свет выключен, хозяйки свечки зажигают для пущей непринужденности обстановки.

И тут за окном полыхнула странная вспышка – комната на долю секунды осветилась на редкость неприятным и неестественным светом, – все погасло – снова вспыхнуло, потом еще раз, и еще, и еще. И какой-то странный звук за окном.

Что за цветомузыка? – да вот, фонарь уличный у нас напротив окна так включается, минуты две, пока не прогреется. Смотрим – на самом деле фонарь, как раз на уровне окна, и совсем рядом – тротуары на Чайковского неширокие. Потрескивает лампочка Ильича, помигивает. Но через минуту-другую, действительно, загорелась как положено.

Но что самое противное, светил фонарь не уютным желтым светом, а тем самым, кем-то по недоразумению названным дневным, – ядовито-белым с синеватым этаким оттенком. Впрочем, зимой снег и иней при таком освещении смотрятся весьма красиво. Чего нельзя было сказать про лица собравшихся, которые вдруг стали напоминать отрицательных персонажей известного фильма «Ночь живых покойников».

Но что делать, передвинули слегка занавески, чтоб совсем уж в глаза не светило (кстати, при потолках четыре с лишним метра шторы раздернуть-задернуть та еще проблема) – сидим, новоселье празднуем.

Только вот замечаем, что не празднуется как-то.

Совсем настроя нет. Пьем – не пьется, разговоры гаснут быстро, включили музыку – не танцуется. Абсолютно то есть не весело. А вовсе даже наоборот: грустно, тошно и уйти побыстрее хочется. И сломалась вечеринка – посидели, посидели да и разошлись. У кого дела вдруг вспомнились, кого родители ждут пораньше как раз сегодня; в общем, через час никого из гостей в квартире не осталось, даже запасы спиртного не допили – случай для студенческих гулянок небывалый.

А Ольга с Людой остались; прибрали со стола и вскоре спать легли.

Лежат – не спится; дом старый, звуки ночью раздаются самые загадочные и неприятные. Вот на кухне скрип какой-то – ну полное впечатление, что открыли дверцу буфета, заглянули внутрь, снова закрыли. А затем заскрипел паркет – кто-то медленными шагами приближался к Ольгиной кровати: сделает шаг, постоит, еще шаг, опять постоит… Она резко повернулась – никого, конечно, в сочащемся из окна бледном свете не увидела…

Людмилу тем временем изводил пристальный взгляд ковбоя. По капризу заоконного освещения на картине был виден только он один, индейцы утонули в густой тени. Хотя, вполне может быть, струсившие команчи заворотили коней – вид у их жертвы был самый вампирский. И глаза неотрывно смотрели прямо на Люду; она упорно отворачивалась к стене, но снова и снова обнаруживала себя лежащей на правом боку и встретившейся глазами с ночным всадником…

Уснули девушки опять с огромным трудом и очень поздно.

…Ольга проснулась рано, за окнами едва брезжило. Она, впрочем, этого не видела – не разлепляя глаз, попыталась принять сидячее положение и сунуть ноги в шлепанцы – вчерашняя вечеринка настоятельно советовала совершить недалекую прогулку. Но она только попыталась, абсолютно безуспешно. И почувствовала, что на ней кто-то сидит. Именно сидит, седалище неизвестного наездника удобно устроилось на грудной клетке Ольги, серьезно затруднив дыхание, ноги плотно охватили бока, прижав к ним и лишив подвижности руки. И почему-то она была уверена, что это не Людмила, не склонна была ее соседка к таким шуткам.

Не открывая глаз, Ольга попыталась крикнуть, позвать на помощь. Но не смогла издать ни звука, совершенно вдруг онемев. Хотя подруга ей ничем уже помочь не могла…

И Оля рискнула медленно, очень медленно открыть глаза. Неизвестно, что она опасалась увидеть, но действительность оказалась еще хуже. На ней никто не сидел. Только были видны четкие вмятины на одеяле, повторяющие контуры этого и никуда не делась сковывающая руки и грудь тяжесть… Ольга снова торопливо и крепко зажмурилась…

…Людмила проснулась гораздо раньше, разбуженная заунывным боем часов. И опять не могла уснуть, лежала с открытыми глазами, старательно отводя взгляд от пронзительного взора ковбоя.

Вдруг заметила нечто, лежащее в ногах ее кровати – что-то там такое виднелось, гораздо более темное, чем тени от складок ее одеяла.

Люда приподнялась, всмотрелась и ей очень захотелось встать и нанести подруге телесные повреждения средней, как минимум, тяжести. Это же надо, нервы и так ни к черту – так додумалась натянуть свой парик на стеклянную банку и засунуть Людмиле в постель, так и заикой стать недолго…

Она села и потянулась к дурацкой пугалке, с намерением запулить ею в шутницу. Уже коснувшись рукой, успела удивиться – волосы были мягкие, шелковистые, совсем не похожие на старый парик, валяющийся без дела у Ольги. Она сдвинула прядь в сторону и увидела лицо трупного цвета.

Это была голова.

Голова хозяина квартиры, так похожего на Паганини.

Люда даже не успела отдернуть руку, как глаза головы открылись – мутные белки без зрачков. Людмила первый раз в жизни потеряла сознание.

А ведь она не была сентиментальной барышней прошлого века, которой по определению полагалось по любому поводу и без повода падать в обмороки. Наша Людмила родилась и выросла на севере Архангельской области, в климате и условиях, сантиментам не способствующих; высокая, крепкая девушка, первый разряд по лыжам – какие там обмороки, головной боли с бессонницей сроду не было…

3. Материализм и эмпириокритицизм

На следующее утро девушки сидели в общежитии, в своей комнате (по счастью, не успели вывезти все вещи и сдать помещение). Приехали рано, как только заработало метро. Первым делом решили тут же позвонить хозяину и отказаться от бесовской квартиры.

Но открыли договор и передумали – съехать они могли в любой момент, но весь аванс при таком повороте событий оставался у арендодателя. И вот теперь, полтора часа спустя, рассказывали свои жутковатые приключения собравшимся подругам и приятелям (не однокурсникам, а соседям по общаге, на новоселье не ходившим).

Сейчас, когда в окно светило утреннее солнце и вокруг звучали веселые шумы просыпающейся общаги – рассказы их звучали малоубедительно. Ну паркет скрипит, часы бьют – эка невидаль; картина на стене – тоже ничего особенного; голова на кровати привиделась – так порой и пострашнее сны снятся.

Поднять на смех беглянок мешал только их внешний вид. Выглядели они кошмарно.

Надо сказать, что собрались в комнате сплошь атеисты и материалисты. Единственной, кто высказал робкое предположение пригласить батюшку и освятить нехорошую квартиру, была наша Катюша. У нее бабушка была глубоко верующая, вроде даже из старообрядцев; родители решительно порвали с религиозным дурманом ради строительства светлого будущего; а Катя, в полном соответствии с марксистским законом отрицания отрицания, все сильнее интересовалась вопросами веры. Что, однако, не мешало ей бойко сдавать экзамены по диалектическому материализму.

Остальные же успокаивали Ольгу с Людой исключительно с позиций научного атеизма. Особенно старался Андрюша Кащеев (как ни странно, никто и никогда не звал его вроде напрашивающимся прозвищем Кащей – наверно, потому, что парень он был не вредный и очень дружелюбный).

Андрей недавно прочитал брошюрку о геопатогенных зонах и горячо уверял девушек – достаточно передвинуть кровати на другие места и квартира тут же станет вполне пригодной для обитания. Заодно он вполне логично объяснял, отчего по ночам так скрипит паркет: дерево старое, сухое, гигроскопичное, за лето впитало немного влаги; а сейчас отопительный сезон начался, высыхает и чуть-чуть коробится, поскрипывает; через месяц окончательно высохнет и замолкнет.

Девушки уныло кивали и глаза у них были как у затравленных волчьей стаей оленей…

А Ирина все допытывалась у Ольги: как же она освободилась от невидимого наездника? Та отвечала довольно сумбурно: мол, лежала, глаза боялась от страха открыть, да так и задремала. Вот видишь, ласково утешала Иришка-атеистка, все это точно так же легко могло быть сном… Могло, обреченно соглашалась Ольга.

Интересную гипотезу выдвинула еще одна их подруга, тоже Ольга (чтоб не путаться, назовем ее Ольга-вторая): хозяин квартиры был не просто артист, а эстрадный гипнотизер высокого класса. Далеко он не уехал, жил поблизости; и, чтоб не потерять форму, тренировался на своих постоялицах…

Мысль любопытная, но с душком мистицизма. Большинство дало Ольге-второй дружный отпор – где вы слышали о гипнозе, пробивающемся через толстые стены старого кирпича?

Но в одном эта четверка сошлась единогласно: вид у Ольги с Людой – краше в Скворцова-Степанова кладут и на Пряжку увозят. И надо с ними на квартиру съездить и дать решительный комсомольский отпор проискам псевдо-нечистой силы.

Так и поехали вшестером, в тот же день, после занятий. Арсенал для схватки с потусторонним был у них слабоват: Катя взяла небольшую иконку, тайком от родителей сунутую в ее чемодан бабушкой («Св. Параскева-великомученица», если не ошибаюсь); Андрюшка прихватил ту самую книжонку о геопатогенных зонах.

Приехали, зашли. Вроде все спокойно, тихо, мирно. А вы подождите, вот вечер начнется – это их подружки предупреждают, а в глазах блеск странный. Страшно им, и уйти хочется, но еще сильнее желание показать что-нибудь такое, посбить с друзей спесь атеистическую…

Сидят, ждут. Попутно остатки вчерашнего пиршества доедают-допивают. Катюха гвоздик нашла, икону повесила над Людкиной кроватью; висит Параскева-мученица, с ковбоем в гляделки играет.

Андрюша, время чтоб не терять, снял у Ирки с пальца колечко, на длинную нитку привязал – ходит по комнате, на амплитуду колебаний смотрит, зоны нехорошие вымеряет. Все по книжке, не хухры-мухры – наука! Но или камешек-аметистик какую помеху выдал (книжка чистое золото советовала, но обручальных под рукой не оказалось), или комната вся была одной большой дурной зоной, но ничего он так и не намерял.

Тогда предложил паркет послушать – где скрипит. Если, говорит, в нужные места клинышки из спичек вставить, то замолкнет. Замолчали, затаили дыхание, сидят, прислушиваются. Вдруг в напряженной тишине – звонок. Телефонный. Громкий. Все аж подпрыгнули.

Люда к аппарату. А это хозяин звонит. Как освоились, все ли нормально? Ну что тут сказать? Спросить, не вашу ли тут я голову поутру в своей постели отыскала? Нормально, отвечает, все. Просто замечательно, чего и вам желаем. Поговорили.

Сидят, дальше ждут. И постепенно, чем ближе вечер, начинает наблюдаться та же картина, что и на давешнем новоселье. Только тут еще и публика предшествующими разговорами до предела взвинчена.

Все тогдашние атеисты-материалисты, если вдуматься, очень похожи были на большинство теперешних верующих. Тех, которые сейчас крестятся-венчаются-причащаются-исповедуются, а чуть копнешь – ни в бога, ни в черта не верят. И тогда тоже каких только суеверий не скрывалось под вызубренными пятерками по диамату (поднимите руку, кто действительно понимал диалектический материализм).

А обстановка все нагнетается и нагнетается. Знаете, как бывает в фильмах Хичкока – вроде ничего и не происходит, а нервы так напряжены, что любой резкий звук или движение могут заикой на всю жизнь оставить.

Помрачнели, примолкли, разговоры не клеятся, сидят как на иголках. И нарастает неотвязное желание уйти как можно скорее, иначе точно случится нечто ужасное. Непонятно что – но что-то жуткое. Андрюшка храбриться перестал, с подоконника пересел на кровать, к остальным поближе; Катька тихонько молитву шепчет, и от этих звуков другие еще нервознее становятся.

Как ни странно, но Ольга с Людой держатся как-то даже лучше. Бледные сидят, но на прочих с ноткой некоего торжества поглядывают: ну как настроение, какие впечатления? И свет специально включать не торопятся.

Ну а когда фонарь заморгал, и ночные звуки потихоньку прорезаться стали – тут атеисты и не выдержали растущего напряжения. Как-то молча, не сговариваясь, собрались и уехали. И всю дорогу до общежития так и молчали, все шестеро. Не о чем было разговаривать.

4. Дрын: восставший из ада

Дрын – это прозвище. Возможно, когда-то образованное от фамилии, которую теперь уже никто не помнил, оно удивительно подходило этому высокому, нескладному и флегматичному парню. Дрын принадлежал к породе вечных студентов и давно уже стал достопримечательностью лиаповской общаги. Поступил этот реликтовый гуманоид в ЛИАП не то восемь, не то девять лет назад – трижды его отчисляли, дважды он восстанавливался, но все эти годы умудрялся квартировать в институтском общежитии, несмотря на многократные попытки трех сменившихся за этот срок комендантов его выселить.

Назвав Дрына флегматиком, я ему немного польстил. Если, например, вкатить гигантской галапагосской черепахе слоновью дозу реланиума или еще чего-либо тормозящего и расслабляющего – то и тогда она, черепаха, будет выглядеть на фоне Дрына резвушкой-хохотушкой.

По общаге и институту рассказывали про него многочисленные байки, отчасти правдивые, отчасти чистейшей воды фольклор: как Дрын умеет спать; как Дрын сдает экзамены; как Дрын бродит вечерами по общаге в поисках пропитания; как Дрын проходил лабораторный практикум у доцента Разумовского (Разумовский, большого ехидства человек, тоже был фигурой легендарной и история его поединка с непробиваемо-апатичным Дрыном долго служила утешением пострадавшим от доцента первокурсникам). Много чего говорили про Дрына – он ни на что не обижался. Обидеть его или поссориться с ним было практически нереально.

Но в описываемое время для Дрына настали тяжелые дни. В очередной раз отчисленный в начале лета, недавно он попался коменданту и был изгнан с позором из общежития; хуже того, инквизитор-комендант конфисковал и запер в своей каптерке дрыновскую раскладушку, с которой тот последнее время кочевал по комнатам многочисленных друзей и знакомых.

А свободных коек в общежитии осенью просто не было – многие приезжие абитуриенты успешно стали первокурсниками и сильно потеснили старожилов общаги. Потом-то, в течении года, проблема помаленьку утрясется: одних отчислят, других за те или иные прегрешения выселят, третьи вступят в брак с питерцами и съедут сами, а кто-то и сбежит на съемную квартиру, не выдержав трудностей быта. Но до тех пор Дрыну надо было как-то продержаться, и уж по меньшей мере ближайшие ночи стоило провести где-нибудь поодаль, не пробуждая в коменданте дикого зверя.

Поэтому, когда Андрюша от имени Ольги с Людой предложил гонимому Дрыну пожить несколько дней в нехорошей квартире, тот без колебаний согласился. Честное предупреждение, что с квартирой что-то не так, не произвело на Дрына никакого впечатления. На него вообще ничего и никогда не производило впечатления. Он просто взял один из двух комплектов ключей и отправился по указанному адресу…

И как-то так получилось, что неделя та была и у девчонок, и у Андрюшки сильно загружена: то лабораторные шестой парой, да такие, что пропустить невозможно; то культпоход в «Погребок» – тоже за две недели планировали, отменять жалко. В результате, найти Дрына и расспросить – ну как там? – никак не удавалось. Тем более что Дрын на занятия, ясное дело, не ходил и отловить его можно было только где-нибудь поблизости: в институтской читалке, в столовой или курилке.

Три дня Андрей с ним в этих вероятных местах появления пытался встретиться – бесполезно, нету Дрына. Вечером в общаге спрашивает:

– Дрына видели?

– Да здесь где-то шляется…

– Где здесь?

– Да на втором этаже вроде…

На втором этаже Андрюшу послали на третий, оттуда – на первый, с первого – в пивбар «Висла», вроде бы Дрын с кем-то туда этим вечером собирался.

Утомившись от беготни, на поиски в «Вислу» Андрей не отправился, а стал допрашивать народ конкретно: собственно, когда Дрына в последний раз видели? И выяснил, что видели конкретно позавчера, наутро после временного его переселения на улицу Чайковского – ходил по общаге, неудачно пытаясь занять рубль, и вид имел хмурый, вялый и невыспавшийся (то есть такой, как и обычно). А потом просто пропал.

Андрюша к девчонкам: Дрын не появлялся, не звонил? Нет, отвечают, самим любопытно, дважды звонили – никто трубку не берет.

Позже, уже к полуночи, спустились вниз к вахте, снова позвонили – ни ответа, ни привета. Исчез Дрын, испарился. Надо ехать, но ночью совершенно не хочется. Не тянет почему-то темной ночью в нехорошую квартиру, бесследно растворившую почти двухметрового парня. Стали друг друга успокаивать – загулял, засиделся в гостях, с кем не бывает. И сами себе не очень-то верили. Не на что было гулять Дрыну, и в гости за пределы общежития ходить не к кому…

Поехали на следующий день, в самое светлое время, плюнув на занятия, опять вшестером и почти в том же составе. Только Катюха отказалась, попросив вернуть образок, если получится. Взамен нее под знамена воинствующего материализма призвали Дениса Веткина, парня высокого и плечистого, но очень мягкого, даже робкого, большого любителя кошек. Впрочем, не бывав в квартире, на экспедицию согласился он охотно, считая все это весьма забавным, вроде верчения блюдца или гадания при свечах…

Долго, минут пять, стояли шестеро атеистов на лестничной площадке, пытаясь уловить хоть какие-то звуки из-за запертой двери – тишина была там мертвая. Наконец, Денис взял ключи у робеющей Люды, отпер дверь и решительно вошел внутрь, за ним протиснулись остальные, гораздо медленнее и осторожнее.

– Ну вот, все в порядке, – не разуваясь, Денис пересек прихожую и вошел в открытую дверь комнаты, – э-э, да у вас тут окно разбито, похоже, хорошо наш Дрын погу… – Денис осекся на полуслове, по инерции сделал еще шаг и застыл. Девчонки и Андрей зашли и тоже остановились у порога.

– Ой, – пискнула Оля.

Больше никто ничего не сказал…

…Окно действительно было разбито, сквозняк шевелил полузадернутые занавески, осколки остро поблескивали на дубовом паркете. Но никто не обращал на них внимания, потому что на нерасстеленной кровати лежал вытянувшийся во весь рост Дрын. Он мог показаться спящим, если бы не давно запекшаяся, почерневшая кровь на верхней половине лица… Несколько так же запекшихся кровавых пятен виднелись и на покрывале кровати.

– П-послушайте, здесь нельзя ничего т-трогать, н-надо позвонить, вызвать… – Андрюша бочком двинулся в прихожую, к телефону.

И тут его растерянный лепет и потрясенное молчание остальных прервал громкий и зловещий звук, резанувший по натянутым нервам, – бом-м-м! – все вздрогнули и невольно обернулись – бом-м-м…, бом-м-м…, бом-м-м… – часы мрачно отбивали полдень.

– А-а-а-а-а-а-а!!!! – истошный вопль Ольги заставил кампанию шарахнуться в другую сторону. Под заунывный бой часов тело Дрына медленно принимало вертикальное положение…

Через секунду они оказались уже в прихожей, сгрудившись у выходной двери. Но замок был с защелкой – дверь не открывалась, дрожащие пальцы крутили бронзовую шашечку не в ту сторону… Людмила оглянулась и потеряла сознание второй раз в жизни. Лицо и верхнюю часть туловища севшей на кровати фигуры искажали страшные судороги; окровавленная, с закрытыми глазами голова все дальше откидывалась назад под совершенно невозможным для живого углом…

Ситуация грозила коллективным помешательством; и в этот момент, перекрывая несмолкаемый Ольгин вой, Дрын оглушительно чихнул.

И открыл глаза.

Картина пятая: те же и Дрын

Все (неуверенно, толпясь у дверей). Дрын??!

Дрын (зевая и явно собираясь чихнуть еще). Э-у-ы-э…

Все (не решаясь подойти). Ты живой???

Дрын (ощупывая себя и растягивая гласные, как рабовладелец-южанин из романа М. Митчелл): Ну-у-у, вро-о-оде…

Ольга (крайне подозрительно). А почему весь в крови??

Дрын (недоуменно). В ка-а-акой… (слезает с кровати, неуверенно подходит к зеркалу, ощупывает лоб) …а-а-а, ну-у-у э-э-то…

Все (помаленьку убеждаясь, что не врет – действительно жив). Ну ты, Дрын, даешь…

5. Дрын: изгнание бесов

Толку от воскресшего было не добиться и общий диалог распался: Иришка и Ольга копошились над приходящей в себя Людмилой; Ольга-вторая безуспешно пыталась найти аптечку; чихающий Дрын удивленно изучал себя в зеркале; одолевший наконец замок Андрюша посовещался с Денисом и отправился в близлежащий магазин – потрясенная душа требовала (вернулся быстро, горбачевский поход на водку еще не начался).

Минут через сорок пять, за скромным столом (бутылка водки, бутылка «Совиньона», на закуску сушки, полбатона, банка ставриды и найденный в холодильнике сыр) компания стала снова расспрашивать отмытого от устрашающей кровавой маски Дрына. Делом это было нелегким, он больше налегал на еду и водку, а рассказчик всегда был из него никудышный. Медленно, очень медленно из сыпавшихся градом вопросов и состоящих в основном из междометий ответов сложилась примерно такая история:

Ничего подозрительного и смущающего разум в квартире Дрын не заметил. Да и не искал – попросту пришел и лег спать. Головы жгучих брюнетов ему на кровати не мерещились, дышалось легко и свободно, на подозрительное поскрипывание паркета не обратил внимания, как и на блуждающий по комнате взгляд ковбоя-одиночки. И тем не менее спал из рук вон плохо, более того, почти всю ночь не мог уснуть – любой из знакомых Дрына такому факту просто бы не поверил.

Поразмыслив, решил, что мешает ему спать синюшный свет фонаря, заливающий комнату. Попытался занавесить окно – не получается, оно громадное, широкое и висящих по бокам гардин хватает только на половину площади. И покрывало либо простыню тоже на занавеску не пустишь – до высоченного карниза без лестницы не добраться. И Дрын, не мудрствуя лукаво, решил погасить фонарь.

И тут слушатели через пень-колоду продвигавшейся истории обратили внимание на странный факт: время к четырем часам, на улице стемнело, а отвратительного того фонаря не видно – не горит, не превращает лица собравшихся в трупные маски. Но главное даже не это. Сидят-то уже давно и, что удивительно, хорошо сидят. Не давит ничего, нет желания встать и уйти немедленно; пьют-едят, разговаривают, шутят… Но вернемся к эпопее Дрына.

Стрельнув таки в общаге рубль и пообедав, он вернулся в нехорошую квартиру и всю вторую половину дня готовил оружие возмездия. Им должна была стать обыкновенная рогатка – любимое орудие хулигана Мишки Квакина. Ингредиентами послужили найденный в аптечке резиновый жгут, кусок кожи из старой перчатки и подобранный во дворе, в куче срезанных по осени ветвей, сучок с подходящей развилкой.

К вечеру все было готово, кучка приготовленных камешков лежала на подоконнике. Но неожиданно Дрын столкнулся с проблемой технического плана – окно упорно не желало отвориться. По всему судя, его вообще не открывали несколько десятилетий. Прочесав кухню и мобилизовав подвернувшиеся под руку вилки, ложки и ножики, последователь М. Квакина трудолюбиво отковыривал вековые слои краски. Потом долго тянул и дергал за старинного вида бронзовую ручку – окно, опасно задребезжав стеклами, отворилось. Дрын погасил свет и приступил к осуществлению своего антиобщественного, можно даже сказать вредительского плана.

Снайпером он, как оказалось, не был. Четыре камня канули в темноту, два звонко щелкнули по колпаку без видимого вреда для злокозненного осветительного прибора. И только седьмой достиг цели – хлопок, похожий на мини-взрыв и осколки посыпались на безлюдный тротуар.

Обрадованный ворошиловский стрелок стал закрывать окно – никак, налег посильнее – все равно не идет, еще поднажал – наконец захлопнулось, но без стекла. Стекло просыпалось на пол и подоконник грудой осколков, один, как выяснилось, оставил на лбу Дрына небольшую, но глубокую кровоточащую ранку, чего он впопыхах не заметил. Ущерб, нанесенный чужой собственности, не слишком смутил вспомнившего детство хулигана (где вы видели, чтобы Дрын смущался?) и он прилег, не раздеваясь, подремать пару часов. Чтобы совсем уж глубокой ночью и гарантировано без свидетелей изъять аналогичное стекло из окна подъезда. И успешно проспал почти трое суток – избавленный от шума и гама общаги, происков коменданта и бьющего в глаза синего света молодой организм наверстал упущенное и даже запасся сном впрок…

Как ни удивительно, но нехорошесть квартиры на этом закончилась, в чем собравшиеся убедились в тот же вечер. Этот факт породил у причастных к истории ряд версий, не слишком-то научно и материалистически объясняющий ход событий:

1. Оперировавшая на жилплощади нечистая сила, натолкнувшись на глубочайший материализм Дрына в сочетании с его полнейшим пофигизмом, – безвозвратно канула, как в черную дыру, в клокочущую пустоту дрыновой ауры…

2. Всему причиной меткий выстрел – лампу делали на Лысогорском электроламповом заводе в пятницу, 13 числа, а ввинтили в фонарь в канун Хеллоуина, известного шабаша всяческой нечисти. (Вариант: когда изготовляли пресловутую лампу, неподалеку умирал нераскаянный злодей и грешник, ну и т.д. – автор версии явно переборщил с просмотром фильмов ужасов.)

3. И Дрын, и фонарь тут ни причем. Квартиру спасла от происков лукавого повешенная на стену намоленная икона. Икону, кстати, в тот же вечер сняли и вернули Катюше; на освободившийся гвоздик Дрын, съезжая, повесил рогатку – мало ли что, вдруг потребуется…

6. Хеппиэнд

На этом для Ольги с Людой (через два дня они въехали в остекленную Дрыном квартиру) злоключения с потусторонними явлениями навсегда закончились. Зато начался конфликт с квартировладельцем.

Он, прохиндей этакий, вопреки обещаниям никуда на гастроли не уехал. Напротив, регулярно названивал девушкам – узнать, как дела. С каждым звонком тон его становился все более раздраженным; и через месяц артист наконец заявил, что по семейным обстоятельствам вынужден разорвать договор.

И вот тут Люда, абсолютно не простившая его ночного визита a-la профессор Доуэль, отыгралась сполна. Ссылаясь на пункты подписанного и заверенного договора, она напомнила хозяину, что в таком случае он должен: во-первых, вернуть аванс за непрожитое в квартире время; во-вторых, предоставить месяц сроку для поиска новой площади; в-третьих, оплатить издержки переездов в размере двухмесячной платы.

По такой арифметике получалось, что эти два месяца девушки проквартируют абсолютно бесплатно. Артист, похоже, сочинявший договор в расчете на совсем другое развитие событий, попробовал качать права – Людмила повесила трубку. Вечером он явился в сопровождении милиционера точно такой, как и у хозяина, кабардинской внешности – выселять. Люда не открыла, накинула цепочку и стала звонить «02». Гости поспешно ретировались.

Опасливая Ольга предлагала не ввязываться в конфликт с джигитами, плюнуть и съехать. Но Людмиле, что называется, вожжа попала в известное место. Вставила с помощью Дениса Веткина новый замок в дверь и решила стоять до конца.

По счастью, дело они имели не с каким-нибудь абреком, свирепым дитем гор. Три поколения петербургских предков хозяина, полученное им воспитание и образование не оставляли места для силовых акций. Через неделю он капитулировал – вернул деньги и предоставил время для поиска новой квартиры.

Найденное жилье было так себе: хрущевка, первый этаж, час с лишним езды до института. Зато хозяйка, сдававшая для прибавки к пенсии одну из двух своих комнат, оказалась добрейшей души бабулькой – ужились легко, даже стали со временем одинокой женщине чем-то вроде внучек…

А выезжая с Чайковского, Людка не удержалась от маленькой мести – пририсовала карандашом спасающемуся ковбою на картине ну очень длинные ресницы. Отчего его взгляд и общее выражение лица удивительным образом изменились на игриво-зазывающие: «Ну где же вы, скорей, противные…»

Вот и вся история. Много лет я рассказывал ее самым разным людям, когда речь заходила о потустороннем и сверхъестественном. И просил объяснить, что это, собственно, было и почему так закончились. В зависимости от мировоззрения спрашиваемых ответы были самые разные.

Например, один деятель очень хорошо все разъяснил: на самом деле Дрын, не ведая того, совершенно случайно провел обряд экзорцизма, т.е. изгнания бесов. Оказывается, исконный христианский крест, на каком, собственно, и распяли Иисуса, был трехконечный, T либо Y-образный (верхний, четвертый конец – позднейшая выдумка, абсолютно не функциональная в рассуждении казни). И, соответственно, свежесрезанная дрынова рогатка обладала огромной магической силой; еще в древних коптских храмах Египта подобными крестами защищались от бесов – воплощений Анубиса… Досказать эту увлекательную историю, к сожалению, не могу – каюсь, когда речь дошла до Атлантиды и космического разума, просто перестал слушать этого адепта скрытых знаний. А ведь раньше казался умным человеком…

Оставаясь же на позициях здравого смысла, можно выдвинуть единственное рациональное объяснение: мертвенный свет и картина с ковбоем тут не виноваты, они лишь накладывались на первопричину. Ею, судя по всему, был стартер-пускатель знаменитого фонаря. Вспомните, как он потрескивал, подмигивал и загорался позже своих коллег и издавал странное гудение. Видимо, что-то там, в пускателе, отсырело-скоррозировало-замкнуло и получился чисто стихийно колебательно-резонансный контур, работающий в инфразвуковом диапазоне с небольшой мощностью и радиусом действия – только эту квартиру и захватывал. С технической стороны – явление вполне возможное. Для организма, попавшего под такое излучение, как раз и характерны подавленность, беспричинный страх, нервозность и возбудимость. И как следствие – ночные кошмары.

А подлец-хозяин, заметив такой открывшийся в его жилище неприятный феномен, не стал доискиваться причин, а банально использовал в целях личного обогащения. Подозреваю, что немало квартирантов съехали, позабыв про задаток – ноги бы унести из нехорошей квартиры.

Вполне удобная и научная версия, не оставляющая места мистике и мракобесию. Но иногда я вспоминаю тот вечер, ставшие мертвенно-чужими лица подружек и приятелей, разрастающийся внутри ледяной комок страха и безмолвно-кричащий взгляд ковбоя.

И понимаю только то, что ничего я в этом не понимаю.

P.S. Судьба Дрына

В 1996 году Дрын (вот ведь упорный парень!) сделал себе подарок к 20-летнему юбилею поступления в ЛИАП – получил наконец вожделенный диплом. Правда, на заочном отделении и после очень большого перерыва в учебе: повкалывал на Севере, повоевал в Абхазии, проработал три года на норвежской нефтяной платформе. Норвежцы крепко его уважали за выдержку и спокойствие, выгодно отличавшие Дрына от прочих русских, на их скандинавский взгляд слишком нервных и непредсказуемых.

Часть II

Игры с острыми предметами

Три звонка на рассвете

(реквием доктору Джекилу)

В криминальной хронике упомянули – труп нашла хозяйка квартиры. Не совсем так. Да, зашла по утру, за ежемесячным оброком. Но труп – понятие целостное. За труп приняли потом саму хозяйку. И как не принять – лежит в луже крови, не шевелится. Отключилась. Фрагменты в глаза от двери не бросались. Кроме одного. Тот, как всегда, стоял на видном месте. На столе. Да еще и на подставке. Фирменный знак. Подпись.

…Опера курили на кухне. В комнату без нужды не входили. Жалели экспертов – возиться с этим? Понятых отпаивали. Дверь в туалет нараспашку – массовый бунт желудков. А вроде повидали… Не спорили. И так ясно – он. Утренний Мясник. Больше некому. Такой фирменный стиль не подделаешь. Серия. Пятый случай.

И единственный – угодивший на экран. В самом смягченном виде.

…Он телевизор не смотрел. Вообще не включал. Некогда. Не кокетничал – день забит, расписан по минутам. Ночь тоже. И газет не читал. Изредка – криминальные сообщения. Для работы. Он был писатель. Больше того – учил писать других.

Зачем он это делал? Никто не знал. Говорили: самоутверждается. Да куда уж больше. Самоутвердился. И самовыразился. Вроде достаточно – полку распирают переплеты. Сверкают глянцем. И все – с его фамилией. Слава!

Другие болтали: плодит учеников. Эпигонов. Кровь от плоти, плоть от крови – короче, что-то про чресла. Инстинкт деторождения. Сублимированный. Тоже ерунда – пять детей от трех браков (по слухам). А может – гораздо больше.

Еще версии: иссяк, паразитирует на чужих сюжетах; литературный плантатор ищет себе литературных негров. Как Дюма-отец. У них там фабрика литературная. Романы и рассказы фабрикуют под раскрученным брендом. Тут без комментариев – завистливый визг импотентов.

Так зачем? Непонятно. Но – учил. Три дня в неделю. Вернее, три вечера. ДК – бывший дом бывшей культуры, центр досуга по нынешнему. Четвертый этаж. Комнатенка уставлена колченогими столами. Во вторник там учатся макраме, в пятницу экс-гипнотизер приоткрывает неведомое. А в понедельник, среду, четверг – он. Два часа, иногда затягивается надолго. Группа – когда десять человек, когда пятнадцать. Изредка больше. Девушек половина. Модно, женские романы прут как фарш из мясорубки. Любовные, криминальные, иронические. Женщины-следователи ловят женщин-аферисток – в перерывах между адюльтерами. И все при этом тонко шутят. Пускай.

Пятнадцать пар глаз поначалу недоумевают: он – такой? Такой, такой, что поделаешь. Лысый и лохматый одновременно – остатки волос бунтуют, никак не хотят соблюдать видимость приличий. Да и он не старается. Три вечера – одна и та же рубашка, воротник к четвергу темнеет. В понедельник надевает новую. Все два часа постоянно курит, на столе кофейная банка бычков. Предупреждает сразу: аллергиков и астматиков не принимаю. Глаза глубоко посажены, цвет так сразу и не определить. Взгляд тяжелый. Сидит, упершись ладонью в колено, тянет одну за одной.

И говорит, говорит, говорит. На первом занятии, сразу – ошарашивал: вы – графоманы! Не спорьте, другие сюда не приходят. Будем делать писателей. В чем отличие? Графоман – тот, кто пишет. Писатель – тот, кто издается. Графоман свободен в своих писаниях – для себя старается. Писатель – подчиняется непреложным законам. Кто-нибудь что-нибудь слышал о законах художественного творчества? Забудьте. Писательство – бизнес. Правят законы рынка. Необходимо: а) произвести товар; б) прорекламировать; в) продать – окупив затраты на первый и второй пункты. То есть: предмет нашего изучения есть маркетинг и менеджмент интеллектуальной собственности. Торговля мозгами. Что «хороший товар в рекламе не нуждается» – такая же ахинея, как и «талант везде пробьет себе дорогу». Кстати, пункт «а» – для кустарей. Для предпринимателей-одиночек. Киты и мамонты этого дела – сами пишут очень мало. Почти ничего не пишут. Соавторы, литературные негры… А выстреливают до сотни печатных листов в год – огромными тиражами. Иные – и еще больше.

Сам он относился к иным. В прошлом году – сто семьдесят шесть условно-издательских листов. Рекорд. Тематика самая разная: и вампиры с оборотнями, и классические детективы, и исторические, и фантастические… Токарь-универсал.

Спрашивают: Кого читать? – А зачем? Чукча не читатель, чукча писатель. Вечером допишите, а утром прочтите – на всякий случай. А то многие тут же папку под мышку и бегом в издательство. Если серьезно: Кинга читайте. Кого еще? Снова Кинга. Кроме него? А опять Кинга. Гений продаваемости. Только не вздумайте писать как он, с многостраничным подходом к теме – никто не купит. Когда раскрутитесь – пожалуйста. А сейчас – в первом абзаце – труп на ковер. И пошло действие.

Эрудиция у него кошмарная. Не блестящая – именно кошмарная. Эйденическая память или что-то вроде этого. Помнит все. Или почти все – что читал, что слышал. Обожает выдвинуть дикую идею. Абсурдную. Чтоб едва сформулированная – вызывала неприятие. И блестяще ее отстаивать. Той самой эрудицией. В голове – громадная куча цифр, имен и фактов. Выгребает нужные в споре, остальные задвигает в дальний угол своего громадного чердака. И попробуй поспорь.

Многие не выдерживали, уходили. Некоторые – с обидой. Ему все равно. Иные просто не приходили на следующее занятие. Другие пытались выяснить отношения. Один (неплохо писал, ехидно и – коротко) сказал разочарованно: я думал – Вы Учитель. А Вы – говно!

Отреагировал неожиданно. Расплылся в улыбке. В доброй (редкость!): Значит – не зря старался. Значит – выучил. Поздравляю! Выпускной – на пять с плюсом!

И тут же предложил обмыть писательскую зрелость. Обмыли. Потом обоим было противно.

Любил начать разговор с чистой воды провокации: я вот очень жадный! Патологически жадный! Кошмарно! Мозг – ваше богатство. Мысли – проценты с капитала. Тратьте их с толком, любую – на бумагу. Никаких незавершенных задумок, никакой писанины «в стол». Если ты писатель – любая написанная мысль должна быть напечатана. Любая напечатанная – оплачена. Вышло плохо – переделайте. Длинно – сократите. Коротко – растяните. Еще вариант: выверните вещь наизнанку, как грязную рубашку. Может – покажется чище. Оставьте какую-то параллель, все остальное замените антитезами. Заменяйте смелее: дураков на умных, умных на циничных, подвиги на гнусности, любовь на извращение. Опять не выходит? Поработайте с формой. Фразы длинные и сложноподчиненные – рубите на кусочки. Как топором – клубок колючей проволоки. На короткие острые обрубки. Чтобы в горле застревали, чтобы – не выплюнуть. Чтобы – глотали. (Сам так и писал в последнее время. И – глотали, вспарывая желудки.) Если совсем дело плохо, если ничем повесть или рассказ не спасти – растягивайте до романа. Романы писать проще. Дольше – но проще.

Иногда недели не проходило – начинал вещать совершенно противоположное. Ловили на противоречии – удивлялся: в мире все и всегда состоит из противоположностей. Их единство и борьбу не Карл с Фридрихом придумали, ныне высочайше отлученные и проклятые. Это – Гегель, пока еще анафеме не преданный. Напишите вещь, которая одновременно у одного человека вызовет противоположные эмоции – переживет века.

Одна девица из группы (для него девицы – лет до тридцати пяти включительно) сказала, наедине – что выходя с занятия, чувствует себя морально изнасилованной. И тут же дала понять, что согласна – но добровольно и физически. Не снизошел. Но бывало, еще как бывало. Опусы таких потом анатомировал с особой, садистской беспощадностью.

В ту среду все шло как обычно. Долго вещал о необходимом для продаваемости количестве насилия. Крови не жалеть, сюжет без трупа – не сюжет. А иногда труп сам по себе – сюжет. Представьте его хорошенько, зримо – потом подумайте: а как он там образовался, такой красивый? Что было до? Что стало после? Глядишь, все и завертится.

Ему: а в чем тут сверхидея?

Он: фу-у-у, слова-то какие. А вы не задумывайтесь об идеях. Тем более о сверхидеях. Это хлеб критиков. Идея одна – интересный сюжет. Был бы сюжет – идей к нему подверстают. Хорошая вещь – которую читаешь в полпятого утра, в семь на работу, но не оторваться – сюжет затягивает. Если с самого начала собрался сеять разумное, доброе, вечное, просвещать и воспитывать – так писать не получится. Поневоле полезут ненужные отступления. Герои начнут нести лишнюю ахинею – разъяснять авторскую позицию. К чертям позицию! Читатель уснет. Труп на ковер, кишки по комнате – и понеслось! В любом сюжете какая-никакая идея зарыта – и не занимайтесь эксгумацией. Умные сами докопаются, а дуракам – к чему?

Ему: но ведь это цинизм?

Не смущается: да, цинизм. Есть что-то против? Читатели любят цинизм. Любителей идиллических соплей в расчет не принимаю. Писать для них все равно не научу – сам не умею. А теперь займемся патологоанатомией. Чья сегодня очередь?

Иришка. Ира Чернова. Невысокая, тоненькая – но с округлостями. Застенчивая. Коса до пояса – никогда не распускает. Девочка. Сзади на шее, у косы – родинка. Не красавица. Милая. Когда что-то спрашивает – ушки наливаются розовым. Потом краснеют. И – как два фонарика. И-е-э-эх! Жаль, что для него время девочек прошло – таких. Вот и сейчас: читает рассказ, как школьница на утреннике, голосок подрагивает. Довольно большой, страниц тридцать – рукописных, ровненьким почерком отличницы. Слушают терпеливо. Сюжет – по автору и не скажешь: мерседес взрывается, выброшенная автоматом последняя гильза звякает в наступившей тишине по бетонному полу, сердце красотки вдребезги разбито о мрачную полуусмешку героя-киллера. Финал немного искупает – неожиданный. Закончила, вернулась на место, ждет.

Он снисходительно-безжалостен. Или безжалостно-снисходителен: неплохой рассказик. Более того, может стать хорошим. Если взять карандаш и вычеркнуть половину. Да не тянись к пеналу – все равно не знаешь, какую. Перекурим и займемся все вместе.

Перекуривали на лестнице. Он тоже – за кампанию, хоть никотином и переполнен… В курилке вопросы задавали смелее. И – ехидней. Курилка уравнивает. Подошел парнишка (все, кто моложе его – парнишки). Протянул прозрачную папочку с листками. Просил оценить. На публике – не хотел. Скромный парнишка, публичности явно не любит. На занятиях сидит за последним столом, один. Вопросов не задает, в дискуссии не вступает, едва виден за прислоненными к стене щитами со старыми афишами. Он даже имени его не вспомнил, но папку взял – прочитаю.

Вернулись, расселись. Занялись вивисекцией. Ушки Ириши, как два стоп-сигнала, но – молодцом. Отбивается. Он молчит, пускай выговорятся. Его слово последнее.

Потом вступает, поглядывая в рукопись: насчет сюжета вы зря. Нормальный сюжет. Продаваемый. Если упаковать соответственно. А упаковка хромает. Итак – о форме. О деталях и детальках. Об отделке. «Блохи» – в избытке. На редакторов не надейтесь, хорошие – редкость, ловите сами. Четыре раза «что характерно» – перебор. Меньше читай Бушкова на ночь, его словечко. «Весело удивился» – тоже чужое, к тому же не к месту. Не с чего ему там удивляться. И веселиться тоже. А от «мочить в сортире» у всех уже уши завяли. Дома займись словами «был», «была», «было», «этот», «эта», «эти». Вычеркивай, заменяй синонимами, перекраивай фразу – не оставляй им места. Кстати, о фразах. Сложносочиненными конструкциями владеешь, молодец. Но в напряженных местах – ни к чему. Там – проще фразы, минимум прилагательных и причастий. Причастные обороты – вычеркнуть до единого. Он пришел – она стояла – он стрельнул – она упала. Так примерно. Убирай подлежащие из предложений – на слух ускоряет темп действия. Главная часть речи – глагол. Потому что универсальная. Глагол можно образовать из всего: из существительного, прилагательного, наречия. Из местоимения и междометия. Ну так образовывай. Запятыми злоупотребляешь, тире слишком мало. Фразы обрывай, мысли недосказывай – и многоточие, пусть додумывают. Теперь об оружии. Не спрашиваю, держала ли ты в руках АКМ – из текста ясно – не держала. Значит так: во вторник на следующей неделе практическое занятие. В тире на Крестовском. Что? – нет, служившие не освобождаются. Обойдется это вам…

Пересчитал по головам – тринадцать, нехорошее число. Ну да ладно, с ним – четырнадцать. Сложил, разделил: …в семьдесят восемь рублей с носа. А то у вас будут стрелять, как у иных маститых, Макаровы 39 года выпуска и трехстволки марки «Бюксфлинт». Кстати, никогда не пиши про оружие «ухоженное», в зубах навязло. Оно по определению регулярно чистится и смазывается, без ухода просто откажет, не выстрелит.

Про оружие знал все. Хотя не служил, не воевал. Самоучка.

Иришка молчит обиженно. Мордочка как у белки, долго разгрызавшей орех – а он гнилой.

Подбодрил: но это все техника. На час-другой наведения глянца. А по сути – лучшее, что я тут слышал за три последних месяца.

Лукавил. Не хотел, чтоб бросала, разочаровавшись. А может – и не прошло еще время для девочек? Таких?

Отстрелялись, задержавшись на полчаса лишних. Поехал домой. На метро. И им советовал: только на метро. Пока для личного шофера не разбогатеете. Туда – обратно и готов сюжет для рассказа. А перекрестки-знаки-светофоры-гаишники-штрафы – все мысли из головы, как пылесосом.

На самом деле просто все никак не мог сдать на права, жалел время. Машина в гараже уныло ржавела.

Приехал заряженный и взведенный, готовый писать до утра. Он так и писал, ложась засветло. Днем отсыпался. Две ночи – авторский лист. И лишь незначительная правка потом. И никаких вам негров! Одиноко поужинал, компьютер манил, как вампира – беззащитное горло.

Включил, загрузил. Полез в сумку за блокнотом – в транспорте записывал мелькнувшие мысли. Прозрачная папка с листками. Совсем забыл. Ладно, потрачу минут сорок, раз уж обещал.

Немного – тринадцать страниц довольно крупным шрифтом. Принтер матричный, картридж явно в агонии – последние фразы едва проступают. Было дело – сам начинал на таком. Сейчас на антресолях пылится.

(Врал сам себе. Начинал не на таком. И не на машинке, прокатной – одним пальцем. Это все потом. Сначала – пачка пожелтевших листов, дешевая ручка рвет бумагу. Пальцы правой не гнутся, не ощущаются, но он пишет, пишет, пишет – не отрывается, час за часом, почти не задумываясь, не хочет выныривать – отгораживается бесконечными рядами неровных строчек от всего. От всего, что снаружи. А снаружи – боль, и страх, и ненависть, и непонимание – что происходит? как так можно? И кровоточащая пустота потери. Внутри – тоже самое. И все – на лист. Так вот и начиналось. Никогда не вспоминал. И другим не рассказывал.)

Рукопись странная – ни заглавия, ни имени автора. Но уроки усвоил. Никаких вступлений-рассусоливаний. Сразу, первой фразой:

Я убил ее на рассвете.

Открыл финал, глянул на последнюю:

С тех пор мне нравится убивать.

Однако. Тема закольцована, ничего не скажешь. Но… Ладно, посмотрим. Устроился на диване, вздохнул. Поехали.

Я убил ее на рассвете. Просто позвонил в дверь. Знал – открывает, не спрашивая. Два коротких звонка, один подлиннее. Так уверенно звонят свои, точно знающие, что им сейчас отопрут. Она даже не заглянула в глазок. Знал, что откроет – она. Соседи-пролетарии если работают – ушли еще затемно. Если выходные – спят здоровым алкогольным сном.

Одета. Собирается выходить. К первой паре. В брюках – она всегда в брюках. Всего раз видел ее в юбке – смотрелось дико. Как адмирал в кителе, при наградах, регалиях – и в женских кружевных колготках…

Привет. Я к тебе. Ты ведь ждала? Она не ждала. Она спокойно спала, она с аппетитом кушала, она не запирала дверь на цепочку. Она не заводила дога и не приобретала газовик. Она занималась любовью – с усталым любопытством, как всегда. Но она не ждала.

Молчит. В глазах – легкое недоумение. И спрятанное презрение, не очень глубоко спрятанное. Молчит. Но мне и не нужен ответ.

М-да… Телеграфный стиль учителя, один из его любимых, усвоил хорошо, никаких сомнений. Но тут не только стиль, не только.

Дочитал до конца страницы, все больше мрачнея. Остановился на середине фразы. Не стал переворачивать. Что дальше – и так ясно. Будут убивать. Ясно – чем. Нож без ножен в кармане просто так не сжимают. Даже понятно – как. Недаром герой (герой?) уставился на горло. На горло тридцатилетней женщины с первыми легкими складочками. Но главное – не это. Совсем не это.

Это его рассказ. Написанный, как написал бы он. Если бы в голову пришла дурная мысль проанатомировать убийство. Не подражание, не пародия, не механическое заимствование стиля и оборотов. Глубже. Чтобы написать так, надо влезть внутрь. В шкуру, в мозг. Отождествиться. Как такое смог этот едва знакомый парнишка с редеющими на макушке светлыми волосами? Как? И зачем?

Скрипнул зубами, отложил недочитанные листки. Подсел к компьютеру, минут двадцать яростно стучал по клавишам. Печатал двумя пальцами, но очень быстро. И сильно – клавиатуры выдерживали по году, редко больше. К утру указательные пальцы не слушались, переходил на средние… Запустил на печать, смотрел, как медленно ползет страница из принтера. Вернулся на диван, перевернул следующий лист, положил свой рядом. Водил глазами с одного на другой, чувствуя, как лоб покрывается испариной.

Это не были два идентичных текста. Но сходство – несомненное. Очень сильное сходство. Как если бы ему пришлось восстанавливать потерянную страницу рукописи – не сразу, через несколько месяцев. М-да.

Но: я не писал такой рассказ. Я не читал раньше такой рассказ. Я ничего не слышал про такой рассказ. Мне не приходила в голову такая тема. Никогда. Или?

Ученик оказался слишком хорошим? Настолько хорошим, что смог не просто скопировать – предвосхитить рассказ учителя? Не написанный, даже не задуманный? Слабоватая идея. Сюжет хилый. Куда интересней: плагиат с использованием машины времени. Нет, машина – архаизм, тут должна быть какая-то пространственно-временная лазейка… И сразу коллизия: пять лет тому вперед ты украл вещицу у известного метра, вернулся, издал как свою – метр, понятно, ее теперь не напишет. У кого же ты ее сопрешь – пять лет спустя? Ну ладно, допустим – из старого журнала, со своей уже фамилией… Но кто ее тогда написал? Ситуация… Тема не фонтан, но рассказ слепить можно. Легко. За два вечера. Вполне читаемый. Только разбавить детективной линией и вставить пару загодя приготовленных хохм – чистая фантастика теперь не в моде.

Идейка потом пригодится, но сейчас ничего не объясняет – ввиду отсутствия пространственно-временных лазеек в ближайших окрестностях.

Вариант: ученик-ясновидец. Вроде Ванги. Прозревает будущее и сразу заносит на бумагу. В виде рассказов. Чужих. Да, маразм крепчает.

И что я все: ученик, ученик. Можно посмотреть, как зовут и кто такой.

Долго рылся в беременном бумагами шкафу, нашел папку с анкетами этой группы. Анкеты ерундовые, одна страничка, десять пунктов: хочешь – заполняй, не хочешь – ставь прочерки. Можешь наврать от души, никто и ничего не проверяет, даже имя с фамилией.

Выбрал нужную методом исключения. Почитаем. Буквы квадратные, почти печатные. Так заполняют документы люди с трудночитаемым почерком. В графе «Фамилия» – Рулькин А.А. «Имя» и «Отчество» – пустые. Ну-ну… Писатель Рулькин – звучит гордо. Кстати, что значат эти А.А.: Александр? Алексей? Андрей? Точно, Андрей, вот и имя всплыло в памяти.

Поехали дальше. «Образование» – высшее. Парень лаконичен не только в рассказах. Подставляй что хочешь – от военного училища до любого из расплодившихся платных коммерческих вузов (Гос. лицензия! Диплом международного образца! Зачисление по результатам собеседования!).

«Дата, год рождения» – 27 лет. Прямо отвечать на вопросы никак не желает. Двадцать семь. На вид казался постарше. Я тоже в его годы казался постарше. Двадцать семь – это я в… ага, в девяносто третьем году. Он резко помрачнел. Девяносто третий год – тема запретная. Даже для себя, даже в мыслях. Просто выгорожен из памяти – высоченным бетонным забором с колючкой по гребню. Чтобы не вырвались оставшиеся внутри чудовища. Торопливо вернулся к анкете.

«Семейное положение» – пусто, нет даже прочерка.

«Место работы» – прочерк.

«Место жительства» – общежитие ЛГУ.

«Телефон» – прочерк.

ЛГУ давно уже не ЛГУ, и общежитий там море. Типичная отписка – но кое-что проясняется. Свой диплом, надо думать, там и получил. Несколько лет назад. А теперь, самый логичный вариант, – в аспирантуре. Иногородний. И гуманитарий. Любой другой попробует подработать на жизнь уж никак не сочинительством. Но как вы догадались, Холмс? Элементарно, Ватсон, – дедуктивный метод, читайте А. Конан Дойла.

Дедукция – вещь хорошая. Но совершенно не объясняет возникновения сего опуса. Так ведь и сам Холмс-Ливанов при возможности не дедуцировал. Подглядывал за отражением Соломина в надраенном кофейнике. Подождем завтрашнего вечера. Пардон, сегодняшнего. И потолкуем с автором. Не хочет публичности – так мы келейно, тет-на-тет. В порядке индивидуального обучения. Но сначала неплохо бы дочитать рассказ. Для предметного разговора.

К третьей странице он понял, что поторопился. Нет, такого он написать не мог. Точнее, смог бы, сумел, захоти по-настоящему – но не хотел, да и зачем? Ни один нормальный человек до конца не дочитает – швырнет книгу в угол, матеря автора. А слабые нервами – рванут к унитазу, позеленев лицом. Весь рассказ, целиком и полностью – убийство и расчленение трупа. Коротким острым ножом. С обоюдоострым закругленным лезвием – нож подробно описан в четырех абзацах. И это были самые безобидные абзацы. Остальное – хрипело и брызгало кровью. Все тринадцать страниц. Минут двадцать или двадцать пять реального времени – героиня умирала долго и мучительно. И слишком натуралистично.

Она не кричит. Трудно кричать со вспоротой гортанью. Но пытается, старается. Из разинутого рта, из дергающихся губ – бессильное шипение. Воздух вырывается из раны – вылезла наружу и в такт неслышным воплям трепыхается, дергается какая-то красная пленка – словно шкурка языка. Мяса в котором не осталось. Второй рот. Кровь не хлещет голливудскими брандспойтами. Сочится помаленьку. Так и бывает, если не затронуть артерию и яремную вену. По науке – трахеотомия. С таким можно и пожить. Она поживет. Еще немного поживет.

Ей будет очень плохо. Плохо и больно. Всю оставшуюся жизнь. Почти как было мне. Но для нее все кончится быстрее. Она и тут меня обыграла. Что ж – получай свой выигрыш. Получа-а-а-ай!!!!!

Опасно иметь развитое воображение. А может и нет. Но тогда опасно читать такие сочинения. Они несовместимы с мозгом, транслирующим текст в яркие зрительные образы. Этот факт дошел от головы до желудка немного позже, на середине восьмой страницы – и он рванул к туалету. Зеленея лицом.

Полегчало. Но только желудку. Он посидел, собираясь с силами. Дочитывать не хотелось. Но ничего другого он делать сейчас не мог. Четыре страницы. Четыре страницы до конца. Всего и целых четыре. Слева ныло. Он набрал полную грудь – и нырнул.

Брюшина раскрылась как тонкий безгубый рот. На краях – ни капельки крови. Ровный, желтовато-белый разрез. Жирок. Да ты поправилась за эти месяцы… А крови все нет. Это капилляры и сосудики сжались. От страха. И боли еще нет. Ничего, сейчас все будет. И кофе, и какао. И коньяк, и умные разговоры. На, получай!!!!!

Он знал все. Количество перешло в качество. Он оказался там. Не наносил удары – был сторонним наблюдателем. Безмолвным и беспомощным. Но он знал все. Эту гигантскую коммуналку на верхнем этаже углового дома. Эти две комнаты с высокими потолками. Эту мебель и эти обои. Эти книги в полках. Эти безделушки на трюмо (косметики почти нету). Эту гитару на стене. Эти рисунки – штрих скупой, уверенный, мужской. Эти занавески и этот вид из окна – музей, похожий на храм. Кровавый храм кровавого бога войны. Он знал все.

И – он знал эту женщину. Лучше бы он ее не знал никогда. Лучше бы он никогда здесь не был – ни тогда, ни сейчас. Лучше бы он никогда не видел этого лица – которое казалось ему то прекрасным, то отвратительным. Которое сейчас искажено, дико искажено. И не мукой – ненавистью. Последней бессильной ненавистью. И лучше бы он не слышал никогда ее голоса – низкого, чуть-чуть хрипловатого. Всегда спокойного. Иногда – презрительного. Иногда – бархатно-нежного. Голоса, который превратился в булькающий клекот и шипящий свист. И в этом свисте и клокотании – та же смертельная ненависть.

…Он был весь в крови – с ног до головы. И убийца – тоже. Он не видел его лица, только длинное, почти до пят, поношенное пальто. Синее. Спереди оно стало черным. Мокро-черным. Липко-черным. Пропитавшимся кровью. Жуткое и неторопливое действо заканчивалось, убийца перестал растягивать удовольствие и кровь хлестала во все стороны.

Прощай. Если мозг и вправду не сразу умирает в отделенной голове – ты меня слышишь. И видишь. Тогда знай – все кончено. Все прошло. Все обиды и вся боль. Тебе ведь не больно? Да? У тебя ведь нечему болеть? Теперь? У меня тоже. Нечему. Тоже ничего не осталось. И давно. Но ты опять наверху. Ты кошка и всегда падаешь на четыре лапки. Потому что, кажется, ты все-таки уже умерла. Прощай. Я люблю тебя.

Больше я ей ничего не сказал. Да она и не слушала. Отступил к двери. Сбросил пальто, оно больше не понадобится. Одернул короткую куртку. На ботинках небольшое пятно – стер тряпкой. Ее тряпкой. Прошел в другую, проходную, комнату. Цепочки кровавых следов не стеснялся – ботинки тоже на один раз. И на два размера больше. Но подошвы вытер. Тщательно, о коврик у входа. Посмотрелся в большое зеркало. Черт! Кровавое пятно на лбу. Оттирал лихорадочно, слюной и платком – санузел на другом конце бесконечного коридора. Вроде все. Звук? Звук… Обратно – она шевельнулась?! Она шевельнулась… рот приоткрыт чуть больше? Показалось. Пора уходить.

Убийца ушел, аккуратно защелкнув замок двери. А он остался – немой и неподвижный. Не в силах сдвинуться с места. Не в силах даже закрыть глаза. Или отвернуться. Отвернуться от устремленного взгляда головы. Мертвой головы на столе. Похожей на ежика. На страшного и нереального ежа – кровь склеила коротко остриженные волосы в торчащие во все стороны колючки. Памятник на маленьком постаменте – из трех книжек, трех синих томиков. Теперь – сине-красных. Переплеты повернуты к нему – Карл-Густав Юнг, собрание сочинений.

Сначала был голос. За окном. Выводивший с пьяной задушевностью в ночной тишине: Гоп-ст-о-о-оп, Сэмэ-э-эн, засунь ей под ребро-о-о-о, гоп-ст-о-о-оп, сма-а-атри не поломай перо-о-о-о, об это ка-а-а-а-меная се-е-е-е-ерце…

Голос удалялся. Неведомый певец уходил, не ведая, что только что спас его. Вытащил из залитой кровью комнаты. Из-под мертвого взгляда мертвых глаз. До боли, до стона, до закушенных в кровь губ знакомого взгляда знакомых глаз.

Дурак, сказал он певцу. Перо не втыкают, не вонзают, не засовывают. Втыкают шабер. Или заточку. А пером пишут. Режут. Полосуют.

Кретин, сказал он себе. С чего ты взял, что это – о ней? О ней… О ней…

Он застонал. Проклятый рассказ сделал то, чего он боялся все эти годы. Все эти восемь лет. Взломал серую бетонную стену в мозгу. Открыл запретную зону. И освободил бродивших там чудовищ.

Он ошибся. Тогда – он ошибся. Не привык, не умел – но ошибся. И – проиграл. Он всегда держал ситуацию. Он привык делать все, что хотелось – впервые что-то делали с ним. Проиграл – и проиграл женщине. Или не женщине? Оно. Нечто – среднего рода. Женские слабости? Ха! Женские капризы? Ха! Холодный бесполый мозг, тоже привыкший лишь побеждать. Женщина? Черт ее знает, но поселился тот всеподавляющий разум марсианина в теле с признаками женского пола. Впрочем, любила она женщин и мужчин – одинаково. Любила? Чушь, кого может любить уэллсовский марсианин… Изучала – с холодным любопытством. Поведенческие реакции в постели. Материал для диссертации. Диссертации по Юнгу. Она преподавала философию… А чем еще может заняться застрявший на земле марсианин? Застрявший в чужом теле? Когда боевых треножников и лучей смерти не стало? Впрочем, к чему ей лучи… Изучала – и съедала… Всех – и его. Высасываемые шкурки чувствовали себя счастливыми – и он. Анестезия. Как у насекомых-кровососов. Заодно – раз уж подвернулась – высосали и его жену. Тогда – жену. Тоже с холодным любопытством. А он… Наверное, он любил. И – ненавидел. Одновременно. Бывает и так… Потом думал – еще повезло. Что просто изучили и отбросили. Страшна любовь марсиан… Потом – не думал ничего. Стало нечем. Мозг разлетелся, как зеркало от брошенного камня. Осколки что-то отражали – цельной картины не было. Те страшные месяцы разбились на отдельные сцены и разговоры – разлетевшиеся, как листки с черновиком пьесы… Жить не хотелось. Но он стал жить.

Он спасал себя сам. Радикальными методами. Чумной карантин в мозгу. Заградотряды на извилинах. Высокий серый забор – становящийся все выше. Чтобы не показался над ним кончик щупальца марсианина – и не заставил вспомнить все. Потому что не было ничего. Не было. Не было девяносто третьего года в двадцатом веке – и не показывайте старые календари.

Сокрушивший стену таран был на вид не грозен. Тринадцать листков, отпечатанных на матричном принтере…

Стрелка ползла к пяти утра. Три часа выпали, исчезли, испарились из хода времени. Он был жив. Боль в груди медленно отпускала. Серая стена вновь стояла несокрушимо. Но – вокруг гораздо большей площади. Внутрь попали новые люди и события, встречи и разговоры. Неважно. Он жив. Мозг вновь работает холодно и ясно. Он может спокойно читать этот рассказ – никаких ассоциаций. Ни с чем и ни с кем. И он прочитал. Еще раз. Медленно, не обращая внимания на литры крови и метры кишек. Ища зацепок. Находя и удивляясь. Рассказ никак его не касался. Абсолютно. Не имел никакого отношения. Мозг при первом прочтении цеплялся за крохотные мелочи и строил совершенно произвольные цепочки связей. Началось со второго абзаца. Первая пара – может значить что угодно. Любой вуз. Студентку. Преподавателя любого предмета. Достаточно было взбудораженному мозгу подставить философию – и пошло-поехало. Покатился в пропасть узнавания. И едва выкарабкался.

С опусом ясно. Остается автор.

Пора назвать вещи своими именами. Сбросить маски. Поднять забрало. Сказать вслух подсознательно известное сразу: парень что написал, то и сделал. Убил и расчленил. Неизвестную женщину. Совершенно неизвестную. Незнакомую. Все остальное – обостренное писательское воображение и банальное дежа вю. С ним такое бывало. Впервые шел по улице и дома казались смутно знакомыми. Начинали казаться только увиденные, что за углом – сказать не мог. И в разговоре порой фраза в момент произнесения всплывала из глубин памяти – как уже сказанная.

Зачем аспирант Рулькин принес это ему? Ну, тут сюжет затертый. Шаблонный. «Гонкуровская премия для убийцы» – там сказано все. Невозможность тащить такое в одиночку. Надежда хоть как-то и хоть с кем-то поделиться. Защитная реакция мозга, стремящегося выплеснуть это. Избавиться. А еще сознательная жажда славы (любой!) – и подсознательное желание быть пойманным. Именно поэтому серийные убийцы затевают телефонные игры с журналистами. А то и с полицией. Или с милицией.

Итак, сэр, ваши действия? С действиями сложнее. Обвинить человека в убийстве на основе рассказа? Пусть излишне натуралистичного, пусть смакующего слишком уж реальные кровавые подробности? А если все же – фантазия? Если просто – больной? Безобидный больной? Был ли вообще мальчик? В смысле – женщина? Была коротко стриженая голова, которая стояла на столе, на трех подложенных томиках Юнга? Тьфу, при чем тут Юнг, это ведь уже мое воображение поработало. Тоже больное. У всех писателей – в чем-то больное.

К черту ломать голову. Надо ехать к Граеву. Прямо с утра.

Граев. Павел Граев. Мрачный, молчаливый верзила с мертвой хваткой. Почти ровесник – на год старше. Почти друг. Почти – после пяти лет знакомства. Друзей у Граева мало. Очень мало. С друзьями он ходил под пули. Друзья, и никто другой, зовут Граева странным прозвищем: Танцор.

С бору по сосенке обставленный кабинет. На стене огромная карта города – виден каждый дом. Въевшийся навеки запах табака. Копоть со стен скоро будет отваливаться пластами смолы и никотина. Здесь много курят и спорят до хрипоты. Отсюда срываются по тревожному звонку. Здесь не держат ангелов или киношных суперменов. Сюда обыкновенные парни с усталыми лицами тащат кровь и боль со всего города. Чтобы их, и крови, и боли, стало меньше. Потому что здесь убойный отдел.

Граев молчит. Он никогда не спрашивает: зачем пришел. Пришел – значит надо. И очень редко что-то рассказывает сам. Информацию об интересных делах надо вытягивать клещами. Чаще отправляет с расспросами к своим ребятам.

Паша – персонаж нескольких его вещей, под другим именем, естественно. Одну прочитал. Удивлялся: этот робот, запрограммированный говорить телеграфным языком, хватать, стрелять, тащить и не пускать – я? Но не обижался. Он не видел ни одного человека, на которого бы Граев обиделся. Не было таких на свете. Не заживались. На свободе, по крайней мере.

Он: Паша, скажи… у вас не было нераскрытого дела с убийством и расчленением? С одной характерной деталью – брошенный на месте длинный плащ? Или пальто?

И, не дожидаясь ответа, понял – было.

Граев привстал, оперся о стол огромными ладонями. Угол рта дернулся. И, словно вколачивая костыль в шпалу: Откуда. Ты. Это. Знаешь.

Он не был готов ответить. Надеялся на лучшее. Вопреки всему – надеялся. Либо все выдумка. Либо – известное и законченное дело, как-то ускользнувшее от внимания. Ляпнул: прорабатываю сюжет. Как после грязного убийства уйти не светясь? Ход очевидный. Купить в секонд-хенде длинное пальтишко, потом сбросить – и уйти в чистом…

Не поверил. Граев никогда не верит в совпадения. Уставился совиными глазами. Процедил, избегая подробностей: кто-то этот сюжет уже проработал. Несколько раз. Не в книжках. На практике. Серия, и тянется давно. Первый случай – несколько лет назад. Потом еще два, с большими перерывами. А с этого августа – как прорвало, один за одним. И каждый раз утром, на рассвете.

Вот так. Несколько лет назад один ныне начинающий писатель учился в ЛГУ. Потом, надо думать, уехал на родину. Но Питер иногда навещал. А недавно поступил в аспирантуру и поселился в общежитии. Ага. Но как сумел написать такое? И так?

И что теперь делать? Рассказать все? Подождать до вечера?

Граев не дал взвесить до конца все за и против: информацию про плащи в прессу не сливали. Очень мало кто об этом знает. Ты уверен, что про этот сюжетный ход тебе кто-то где-то не сказал? Не обронил какой намек случайно? Не проговорился? Отложилось – а потом всплыло, как свое…

Он ничего не ответил. Он не знал, что ответить.

Граев давил: тип крайне опасный. И если сообразит, что проговорился… Знаешь, что будет? Знаешь, что с тобой будет?! Смотри!

Вскочил, выхватил из сейфа папку, швырнул на стол фотографию. На ней была голова. Стоящая на столе отделенная от тела голова. Он поднимал руку целую вечность, и еще вечность подвигал к себе фотографию. И заранее знал, чье лицо сейчас глянет мертвыми глазами на него.

Не она. Это была не она. Он очень надеялся, что колыхнувшаяся внутри радость не отразится на лице, ускользнет от Граева. Не она! Совершенно чужое лицо. Но женское. Вгляделся внимательней.

Реденькие довольно длинные волосы, цвет на черно-белом фото не понять, но не брюнетка. И не темная шатенка. Высокий узкий лоб; непропорционально расширяющееся книзу лицо дисгармонирует с маленьким ртом (измятым, искаженным, окровавленным) и узким подбородком; длинноватый, отнюдь не классической формы нос слишком приближается к верхней губе – и при жизни была не красавица. А уж теперь…

Под голову подставлена книга. Одна. Но очень толстая. Энциклопедия?

Смотри, смотри, скрежещет Граев. Это вторая. Всего шесть. Четыре женщины, двое мужчин. Ты понял, во что вляпался? Ты все хорошо понял? Вспоминай, перевороши все свои разговоры! Сюжеты, бля, он прорабатывает…

Вторая… Это – вторая… А где…

Он так и не смог рассказать о странном парне Андрее Рулькине. Он слишком хорошо знал Граева. Даже если тот вовсе не Рулькин, Граев его найдет. Не даст времени до следующего рассвета. Он прорвется к высшему начальству, он поднимет на ноги всех, он оцепит общаги, он возьмет всю ответственность за возможную пустышку на себя. И пойдет со своей зондеркомандой по студгородку, как ходил пять лет назад на зачистках. Не разбирая, мужские комнаты или женские. Мордой в пол! Руки за голову!!! Лежать, бляди!!! Это маньяк-серийник и Граеву плевать на последствия. Он кого хочешь уложит мордой в пол – лишь бы избежать следующей головы на столе.

Тогда они с аспирантом Рулькиным никогда больше не увидятся. И никогда не спросить: как, как, как, черт побери, тот написал это. Рулькина будут спрашивать другие. И о другом.

Сидел молча. Сидел и не решался попросить фотографию первой. Или первого? Граев тоже молчал. Курил. Злился. Знал его блестящую память и не верил. И явно решал: отпустить с миром или применить допрос третьей степени?

Белое лицо на столе между ними глядело в никуда. Мертвыми пустыми глазами.

Граев остался один. Просидел несколько минут неподвижно. Снял трубку. Сообщение для абонента двадцать-семьдесят семь: «Женя, заканчивай лабуду. Бери Костика и срочно ко мне. Рыба клюнула. Павел».

Рыба не клюнула. Даже не всплеснула, не показалась из воды. Ходит в глубине кругами. Волчьими кругами. Зато теперь появился живец.

Он опоздал. Шел все медленнее и медленнее. Не знал, что скажет аспиранту Рулькину. С чего начнет разговор. Что вообще сделает, когда увидит неприметную фигуру за самым дальним столом. Почти не видную за прислоненными к стене щитами со старыми афишами.

За дальним столом – никого. И он понял, что не встретит писателя А.А. Рулькина никогда. На своих занятиях по крайней мере.

Он не представлял, о чем сегодня рассказывал. Слова лились свободным потоком, совершенно изолированно от сознания. И только по задаваемым вопросам сообразил, что прочитал лекцию о холодном оружии. О ножах. Попробовал сосредоточиться, стал отвечать: почему же тогда шпана всех мастей так любит финки? Единственно за внешний вид. Лезвие у финки совершенно неудобное, чтобы резать – слишком длинное и прямое. А при колющем ударе может застрять между костями – форма передней части нерациональная. Другое дело – в подворотне приставить к пузу лоха. Профиль хищный, опасный, щучий. На нервы давит сильнее хороших в работе ножей…

Такое в книжках не прочтешь. Это – от Граева. Надо позвонить ему. Прямо сегодня. Вся затея поговорить с Рулькиным – мальчишество. Дурацкое желание встать лицом к лицу с настоящим убийцей. Серийным маньяком. Две недели смотрел на это лицо и в эти глаза – и что? Да и кто сказал, что он убивает только на рассвете? И только в длинном пальто? К черту живых маньяков. Фантазии пока хватает и на придуманных.

Задумался, не услышал следующий вопрос. Извинился, сослался на нездоровье, завершил занятие. На пятьдесят минут раньше. Даже не соврал – второй день в груди поселилась тупая боль, то затихая, то усиливаясь.

Остановил у дверей Иришку Чернову. Она добровольно была кем-то вроде неформального старосты – практически, впрочем, без обязанностей. Спросил про Рулькина.

Удивилась: а кто это?

Напомнил, описал внешность. Не вспомнила. Он давил: вон там же сидел, за дальним столом. В самом углу, за афишами. Иришка смутилась: да-да, вроде действительно ходил такой, незаметный и тихий. Нет, координат ей не давал, да и не общалась она с ним, она сюда не за этим ходит, ей гораздо интереснее…

Понятно. Других не стал и спрашивать. И так ясно, что никому Рулькин (Рулькин ли?) никакой ведущей к себе ниточки не дал. Не исключено, что вся его здесь учеба затеяна с единственной целью – всучить свой людоедский опус. Недаром держался так тихо и незаметно, ни с кем не общаясь.

Граева на месте не было. Мобильник тоже не отвечал. Дежурному ничего говорить не стал. Дозвонится завтра.

Часы остановились. Время хотело было остановиться вместе с ними, не получилось – за окном светало. Но несколько часов куда-то опять исчезли – как и над чем работал почти всю ночь, он не помнил. Совершенно. Почти дописанный рассказ читал, как совершенно незнакомый. Сюжет (изобретенный как обычно, в метро, позавчера) был прост: герой, от лица которого идет повествование, встает рано утром и едет в область, в однодневную командировку, на заштатное деревенское предприятие. Все хорошо и мило: природа, дорога, приветливые сельские жители, патриархальный и немного смешной провинциальный заводик. Но постепенно герой замечает на заводе некие легкие странности, крохотные неправильные штрихи в общей светлой картине. Штрихи становятся толще и виднее, странное превращается в загадочное, потом в чудовищное – и в финале герой погибает не то в шестернях, не то в кислотном резервуаре огромного агрегата, предназначенного совсем не для этого. Не шедевр, но продаваемо. Что это за агрегат и какие гнусности творились под мирной личиной завода – он не успел придумать.

И правильно, потому что в командировку герой не уехал. Собрался выходить, открыл дверь и тут же получил первый удар ножом. От закутанной в длинный бежевый плащ фигуры.

Это был рассказ Рулькина. Вывернутый им наизнанку – точь-в-точь по своему рецепту – то же самое глазами убиваемого. Читать дальше не стал. Ощущения жертвы в процессе расчленения любопытства не вызывали.

Строки на экране плыли и прыгали. Глаза резало. Внутри сжималась и разжималась когтистая лапа. В ушах – погребальный звон. Или… Звонок в дверь?

Медленно, массируя грудь, подошел к двери. Неуверенно взялся за шишечку замка. Он никогда не спрашивал: «кто?»

Граев шел по тротуару – плечи от одного края до другого. Зол был ужасно. Что за манера идиотская – убивать на рассвете? Одно слово, маньяк. Псих и шизоид. Нормальный человек купит вечером водки, в теплой компании на собственной кухне выпьет ее в количестве, непредставимом для какого-нибудь европейца, сбегает за добавкой, выпьет еще – и зарежет хлебным ножом собутыльника. Потом уснет тут же под столом, где утром его и повяжут. Напишет с похмелюги чистосердечное и поедет в республику Коми валить лес и ждать амнистии. А если даже пойдет на умышленное и подготовленное – все равно не попрется на рассвете. Народу на улицах почти нет, кто на заводы – прошли затемно, кто в конторы и офисы – те еще дома. Любой неурочный прохожий на улице виден за версту и запоминаем. И чужой в подъезде, на лестнице – тоже, для гостей совсем не время.

Однако – шесть трупов.

А этот дурак делает все, чтобы стать седьмым. Хотя вчера поберегся грамотно – закончил курсы свои дурацкие на час раньше. Если кто-то изучил распорядок и планировал встречу на пустынной темной улице – то просчитался. Но опасней-то всего – утро. Ну ладно, мы на страже, мы бдим. Но наружке кем тут прикинуться, подскажите? Влюбленной парочкой, не замечающей часов? В шесть утра…

Женька выкрутился изящно. Сидит на лавочке у самого подъезда, бессмысленно смотрит на бутылку пива. Открытую и полупустую, стоящую на той же лавочке. В руке погасшая сигарета. Нарядный прикид приведен в некий беспорядок – не слишком сильный. Ясно сразу: мужик завершил ночной загул, достаточно, впрочем, культурный. И теперь никак не соберется с силами взять курс на родной аэродром. Пьян, понятно. Но не агрессивно и не в лежку, не вызывая немедленного желания набирать две начинающихся с нуля цифры. Неплохо.

Граев уселся рядом. Женька чуть заметно покачал головой. Граев сделал легкий жест рукой: уходи, потом поговорим. Через минуту из подъезда вышел Костик. Что придумал он, дабы не выпускать дверь из виду, Граев не представлял. Разве что прикинулся ковриком.

Отпустил и его. Сам остался, одним глотком оприходовал пиво. Сидел мрачным сфинксом, курил. Не бутафорил, ничего из себя не изображал. Зачем сидел? Он и сам не знал. Утренний Мясник не придет. Сегодня уже не придет. Поздно – солнце все выше поднимается над пустырями купчинских новостроек. Надо уходить. Уходить и снова бесплодно ломать голову, пытаясь найти хоть какие-то связи между шестью расчлененными трупами. Их может и не быть. Бывало всякое. Иногда просто мочат без разбора. Иногда делают хитрую и кровавую обставу – заставить поверить в серию, вывести из-под удара кого-то, имевшего веские причины убрать лишь одного. Опять ребята будут рыскать по городу, по всем секонд-хендам, по магазинчикам, по выставленным буквой «П» раскладушкам (ох, сколько же их! любит наш народ шмотки второго срока…) – присматриваться, искать человека, покупающего длинную свободную одежду – плащ, легкое пальто. Одежду на один раз. Человека, про которого ничего больше не известно. А ночью – опять сюда, к писательскому подъезду. Чтобы попытаться покончить с тянущимся восемь лет кошмаром.

Он умер от сердечного приступа. Тем самым утром. На рассвете. Многие ученики пришли на похороны. Последняя группа – вся. В полном составе. Все двенадцать человек. Рулькина А.А., паренька со светлыми редеющими волосами, среди них не было. Иришка, вспомнив последний (Господи! кто бы знал?) разговор с метром, специально пересчитала всех, сравнив со списком. И убедилась – учитель ошибся. Перепутал с прошлой группой. Наверное, уже страдал от болей… Жалела искренне. От лица учеников выступила на гражданской панихиде. Крохотные ушки, как всегда, пылали. Дрожал голос – но не мысли. А слезы были – настоящие.

Заключение лежало на столе. Граев к нему не притрагивался. Сомневался. Сомневающийся Граев – зрелище редкое. И страшноватое. Лоб нахмурен, огромные кулаки сжимаются и разжимаются, высокие скулы закаменели неподвижно.

Доктор Марин, эксперт, чувствовал себя виноватым: я понимаю, Граев… Такое совпадение… Сутки ты его пас, ожидая подхода убийцы – а утром труп. Но это совпадение. Я и сам сделал стойку, проверил все, что мог. Все чисто. Никакой экзотики. Никаких инъекций через замочную скважину. Никаких распыленных в щелочку препаратов. Это не убийство, Граев. Скорее самоубийство – в самом широком смысле слова. Он сам себя убивал – лошадиными дозами кофе, сигарет, спиртного. Ритмом жизни этим диким. Сердце и сосуды в таком состоянии… Все могло оборваться в один момент. И оборвалось.

Граев упорствовал: Василий Петрович, скажи – что-то могло послужить внешним толчком? Страх?

Марин понял с полуслова: думаешь, открыл дверь, а там – Утренний Мясник? В длинном пальто и с окровавленным топором под мышкой?

Граев так не думал. Думать так – признать, что люди, которым не раз доверял прикрывать спину, могут предать и подставить. Бросить пост. Просто проверял все варианты – по въевшейся намертво привычке.

Марин: теоретически такое возможно. А было ли – проверяй. Я не слишком верю. Глазка в двери нет, а напугать словами? Не ребенок все-таки… Защелки тоже нет, уходя – не захлопнешь… Ключи пропадали? С замком кто-нибудь мудрил снаружи?

Заключение по замку еще не готово. И, похоже, придется привлекать дополнительных экспертов. Литературоведов. Для листков, которые сейчас кропотливо, как мозаику, складывают из найденных в мусорном ведре обрывков. Два готовых Граев прочитал – и очень ему не понравилась такая разработка сюжета.

Марин пожал плечами: а если Мясник был внутри, то почему не занялся любимым делом? Тот ведь не сразу умер… Не в одну секунду…

Граев молчал. Не было внутри Мясника. Если только… Если только…

Спросил: что-нибудь еще любопытное нашлось? Со смертью не связанное? На первый взгляд не связанное?

Марин задумчиво взъерошил волосы: ну, в общем, кое-какие изменения в мозгу были. Говорят, у творческих людей – дело обычное. Результаты вскрытия мозга Вольтера или Ленина… Там вообще такое… Поневоле поверишь в теорию, что гениальность – просто огромная патология. Внешние проявления? Хм… Трудно сказать… У него не случались провалы в памяти, черные пятна – причем на трезвую голову? Тебе не говорил?

Говорил. Случались. Граев опускал слова медленно, осторожно, как мины на боевом взводе: у него выпадало иной раз по несколько часов… Ночью и утром… Читал свои рассказы – и не знал, как их написал… Не помнил…

Марин утвердительно закивал: вот-вот, очень похоже. Но это со смертью не связано. Никоим образом. Эти патологии возникли давно и жизни угрожать никак не могли…

Граев на что-то решился. Взял заключение со стола, сложил пополам. Сказал с совершенно мертвой интонацией, ни вопроса, ни утверждения: «Давно… Очень давно… Лет восемь назад, не меньше…»

Задребезжал телефон, Граев снял трубку. Возбужденный голос Костика: Паша, нашли секонд-хендик в Купчино! Уличный, на раскладушках. Там запомнили мужика – покупал длинные пальто, плащи. Четыре раза как минимум за последнее время. Не примеряя, на глазок. И – всегда утром, они только-только раскладывались…

Молодцы, бесцветным голосом похвалил Граев.

Костик холодка не заметил: но самое-то главное! По словесному – это вылитый… Граев, спорю на ящик пива, вовек не догадаешься…

Граев, хмуро: тоже мне, бином Ньютона… Готовь пиво.

…Подошел к стеллажу, вынул книгу в мягкой обложке. Секунду смотрел на дарственную надпись. И – жилы на лбу вздулись – пополам. Поперек. Швырнул обрывки в мусорную корзину.

Прощайте, доктор Джекил.

Любимая

Тропинка едва заметна. Тростник стоит зеленой стеной, метелки тихо шелестят над головами. Джунгли. Кажется – вот-вот затрещат под тяжелой поступью стебли и кто-то огромный, чешуйчатый, жутко древний – протопает, не выбирая дороги, пересечет наш путь, мы замрем и оторопело будем смотреть, как исчезает в зарослях волочащийся за ним длинный хвост…

– Здесь правда-правда никого никогда не бывает? – спрашиваешь ты.

– Конечно, любимая. Никого-никогда. Только ты и я. Мы с тобой…

– А кто же тогда протоптал тропинку?

– Не знаю… Может, кабаны?

Ты громко и заливисто смеешься. От звонкого смеха все древние и чешуйчатые позорно бегут, трусливо поджимая длинные хвосты… Кабаны, обиженно похрюкивая, спешат за ними. Кабаны здесь – в пятидесяти верстах от огромного города! – действительно бывают. Но тропинку протоптал я.

Долина постепенно понижается, под ногами должно уже зачавкать – но не чавкает, все высохло, лето очень жаркое. Заросли вдруг кончаются, травянистый склон, вверх – и мы пришли.

– Красота… – почти шепчешь ты. А потом вскидываешь руки над головой и протяжно кричишь:

– Красота-а-а-а-а!!! – так кричат в горах, ожидая услышать эхо. Но эха здесь нет. Это место тишины, оно не любит громких звуков – и крик далеко не уходит – глохнет, вязнет в зеленой подкове тростника, окружившего, прижавшего к реке этот невесть как оказавшийся в болотистой пойме взгорок. Крик никому не слышен.

Вещи ложатся к подножию березы – огромной старой березы, единственного здесь по-настоящему высокого дерева. Туда же летят мои джинсы и твой брючный костюмчик. Береза – маяк, ориентир в пути через тростниковые джунгли. Если ее вдруг срубят, совсем непросто будет отыскать путь на этот чудо-островок, найденный мною в низменной речной долине.

– Сюда и в самом деле никто не приходит. Посмотри на эту березу – чиста, бела и непорочна. Ни одного автографа побывавшего Васи, ни одного объяснения в любви, даже банального «Танька – дура!» и то нет…

Ты внимательно исследуешь бересту.

– Бедненькая! Такая старая – и до сих пор девственница… – неожиданно обнимаешь дерево, прижимаешься щекой к стволу. – Я буду любить тебя! Ты согласна?

Какая-то пичуга срывается с ветвей и улетает – рассказать подругам о невиданном зрелище. О девушке с яркими рыжими волосами и в ярком бирюзовом купальнике.

– Жалко, что Наташки с нами нет… Она любит такие места. Давай в следующий раз устроим тут шашлыки и ее пригласим тоже? Ой, здорово я придумала! Точно, шашлыки на необитаемом острове! Ведь это необитаемый остров?

– Необитаемый. И остров – весной, в половодье…

– Значит, решено – шашлыки! И Наташку приглашаем!

Наташка… Ты до сих пор считаешь ее подругой. Когда-то мы дружили втроем… Теперь нас двое… Молодая семья. Их тоже двое – растит сына. Встречаемся очень редко. Иногда захожу к ней в гости – вроде и не гонит, но… На шашлыки Наташка, конечно, не поедет.

…Мы стоим на высоком берегу. Река невелика – от силы метров пятнадцать в ширину. Песчаный обрыв изрыт ласточками-береговушками. У самой воды мелкий, удивительно желтый песок лежит нешироким горизонтальным уступом – мини-пляж, очень удобно заходить в воду. Но не стоит. Вода хрустально-прозрачна и, я знаю, холодна как лед. Даже в июле.

Ижора – родниковая речка. Уже потом, протекая мимо знаменитого своими заводами Колпина, и мимо Коммунара, тоже знаменитого – бумажными фабриками, и мимо ничем не знаменитых совхозных коровников – только потом, через много километров она превратится в огромную и теплую сточную канаву, не замерзающую даже зимой. А здесь, в верховьях, можно смело пить речную воду и купаться – если, конечно, имеешь навыки моржа и не боишься простуды…

– Смотри, милая! – я с силой топаю. У ласточек начинается легкое землетрясение – они черно-белыми молниями выскальзывают из нор, чертят над самой поверхностью стремительные зигзаги. Ты восхищенно взвизгиваешь, когда одна выстреливает буквально из-под наших ног.

– Какие длинные… – это уже про водоросли, ты наклоняешься и смотришь вниз, в прозрачно-загадочный мир. Здесь глубоко, но прекрасно видны у дна упругие зеленые ленты, вытянутые течением, колеблющиеся, извивающиеся… Как роскошные волосы утопленницы…

– А в них что-то есть… эротическое… – ты оборачиваешься и кладешь ладони на мои плечи. – Люби меня! Здесь! Сейчас!

Да, любимая… Ну как отказать тебе, такой прекрасной и солнечной?

Ты спускаешься к реке (купальник остался где-то там, у березы), пробуешь вытянутой ногой воду, с визгом отскакиваешь. Идешь вдоль берега, всматриваясь в глубину… И проходишь чуть дальше, где к воде спускаются небольшие кустики.

– А это что такое? Ты же говорил – никто не бывает… Только мне одной… Обманул-обманул-обманул! Противный мальчишка…

Я подхожу. В кустах спрятаны два предмета явно не природного происхождения: чуть тронутая ржавчиной штыковая лопата с потемневшей ручкой и свернутый мешок – тоже не слишком новый.

– Не знаю, – задумчиво говорю я. – Здесь очень чистый и мелкий песок. Возможно, изредка приплывают за ним из деревни. Забыли или оставили до следующего раза…

Но ты уже смотришь по сторонам подозрительно – на берег, в воду… И начинаешь испытывать видимое беспокойство из-за отсутствия купальника. Совершенно напрасно, милая…

– Фу-у-у… А тут что еще за очистки?

– Это не очистки. Это раки – линяли, сбрасывали старые панцири. Их здесь много…

Все подозрения мгновенно забыты.

– Раки! Как здорово… Хочу рака! Ты поймаешь мне рака, пусик, да?

Конечно, любимая, я поймаю тебе рака.

Вода ледяная, а раки понастроили свои фортеции глубоко – чтобы просунуть руку в нору, приходится погружаться почти по шею. Конечности угрожают ответить жесточайшей судорогой на такое издевательство, а мой вконец шокированный маленький дружок панически ищет убежища, пытаясь втянуться куда-то вглубь живота. Ход длинный и извилистый, окоченевшие пальцы зацепляются за подводные корни… Наконец! Что-то живое и колючее больно щиплется, я не обращаю внимания, цепко ухватываю подводного жителя и пулей вылетаю на берег. На теплый солнечный берег.

– Ос-с-сторожно! Б-б-бери вот здесь – тогда не дотянется клешней. Это самка, в-в-видишь икринки под брюхом?

– Как не стыдно! Разве можно обижать беременную женщину?! – рачиха шлепается в воду и поспешно удирает. – Поймай мне другого рака! Зайчик, ты можешь поймать рака без икры?!

Д-д-да, м-м-м-милая… я могу поймать другого рака. Их здесь много.

…Усатый пленник исследует наполненный водой пакет, а ты – его.

– Ну надо же, в жизни живого не видела… Совсем как лобстер, только маленький. Я придумала-придумала-придумала! Мы свезем его в подарок мамулику и сварим! И съедим!

Конечно, любимая… Мы поедем к мамулику и наш охотничий трофей гордо возляжет в центре антикварного блюда, обложенный и украшенный редкими вкусностями и вкусными редкостями… И мамулик станет щебетать точь-в-точь твоим голосом, у вас очень похожие голоса… Папулик, как всегда, будет наливать «Абсолют», оставляя следы пальцев на запотевшей бутылке… А чуть позже ухватит с блюда кроваво-красного рака, хлопнет водки и скажет: «Вздумаешь обидеть или обмануть дочурку – вот так сделаю!» – толстые пальцы разорвут усатого беднягу пополам, крепкие зубы захрупают рачьей шейкой вместе с панцирем – потом все это месиво ляжет смачным плевком на скатерть и золотая цепь заколыхается на побагровевшей шее папулика в такт его смеху. И я, как всегда, буду пить водку – потому что без нее плохо.

– Ой, котик, ну как здорово, что мы сюда выбрались! Разве дома такое увидишь?!

Нет, конечно. Много чего можно увидеть в нашей трехкомнатной квартире, но только не это. Ты прижимаешься ко мне, целуешь в висок.

– Спасибо, милый, за это место!

– Я давно хотел привезти тебя сюда… Любимая.

Очень давно.

Мои пальцы стискивают горло бутылки, штопор легко входит в тугую пробку. Паутина на деревянном ящичке кажется синтетической. Твое излюбленное вино. У нас сегодня праздник – сто недель вместе. Ты любишь некруглые даты. Сто дней, пятьсот дней… Годовщины тебе скучны: родня, гости, подарки, речи и поздравления… А сто недель мы отметим вдвоем. Сто недель вдвоем – звучит почти как сто лет одиночества…

Я режу закуску. Получается неровно – нож слишком длинный и острый. Или это подрагивает рука?

Ты снова обнимаешь березу.

– Как тут здорово, зайчик! Как бы я хотела остаться тут навсегда…

Хорошо, любимая. Когда и в чем я мог тебе отказать?

Игра в солдатики

В переводе с японского это звучало красиво: полет ласточки над вечерним морем. Но воздух рассекла не быстрокрылая птичка – холодная сталь клинка.

Удар должен был отсечь руку – правую кисть. Не отсек. Рука метнулась навстречу – не то надеясь отвести или остановить безжалостное лезвие, не то просто рефлекторно. Два пальца упали на землю. Указательный и средний. Кровь не ударила струей – в последовавшие несколько секунд. Так всегда и бывает – спазматическое сжатие сосудов.

А потом уже было не понять, откуда хлещет и льется красное.

Самое страшное было – звуки. Вернее, почти полное их отсутствие. Один умирал, другой убивал – и оба молчали. Тяжелое дыхание. Стон рассекаемого воздуха. Шлепки стали о плоть. Скрежет – о кость. Наконец – уже не крик – булькающий клекот – неизвестно какой по счету удар рассек горло.

После этого все кончилось довольно быстро.

А началось все…

* * *

Началось все в деревне, и первым парнем на деревне был Динамит.

А это совсем не то, что первый парень в классе или первый парень во дворе. Чтобы понять разницу, стоит самому пожить в деревне в нежном возрасте от десяти до семнадцати. Пусть даже в такой, как Спасовка – пятнадцать минут до Павловска на автобусе, оттуда двадцать минут на электричке – и пожалуйста, северная столица перед вами. Почти пригород, а не тонущая в грязи сельская глубинка Нечерноземья, что уж говорить. Но…

Вроде живущие здесь и одеты точно как в городе, и в магазине те же продукты, и до Невского добраться быстрее, чем с иной городской окраины, с какой-нибудь Сосновой Поляны, – но народ совсем другой. Это не понаехавшие отовсюду в отдельные квартиры жильцы многоэтажек – здесь не просто все знают всех, здесь корни – отцы знали отцов, и деды знали дедов, и прадеды прадедов…

Стать первым парнем тут ой как не просто, зато если уж если стал – то ты Первый Парень с большой буквы. Здесь не город, кишащий скороспелыми дутыми авторитетами; здесь мнения складываются годами, а живут десятилетиями…

* * *

Первым Динамит был по праву, и первым во всем.

Самые крепкие кулаки и самая отчаянная голова во всей Спасовке – это важно и это немало, без этого не станешь Первым Парнем…

Первым отчаянно вступить в драку, когда противников втрое больше. Первым сигануть в речку с высоченной тарзанки. Первым среди сверстников затянуться под восхищенными взглядами сигаретой. И первым, скопив всеми правдами и неправдами денег, купить подержанный мотоцикл и пронестись ревущей молнией по деревне (ровесники бледнеют от зависти и верные двухколесные друзья-велосипеды вызывают у них теперь раздраженную неприязнь).

Но не только это делало Динамита Первым Парнем. У него был свод своих собственных правил, соответствующий, по разумению его и окружающих, этому положению, и он не отступал от них никогда, чем бы это не грозило: поркой, полученной от отца, застукавшего с сигаретой; жестокими побоями, когда противников было уж слишком много и вся сила и все умение не могли помочь; бесконечными конфликтами с учителями, постоянно грозящими выдать вместо аттестата справку с ровным рядочком двоек и характеристику, способную напугать самое отпетое ПТУ…

Главных правил было немного: не лгать, выполняя любой ценой обещанное; не боятся никого и ничего; не отступать и всегда бить первым.

Библейские заповеди: не убий, не укради и т.д. сюда не входили. Жестоким Динамита назвать было трудно (хотя многие, познакомившиеся с увесистыми кулаками, едва ли с этим бы согласились) – чужая боль не доставляла никакого удовольствия. Можно сказать, что он жил по самурайскому кодексу бусидо, жестокому к себе не менее, чем к окружающим.

Слава первого драчуна и первого сорвиголовы вышла за пределы Спасовки. Динамита знали и в окрестных поселках, иные только понаслышке; он любил со смехом рассказывать, как какие-то павловские парни в словесной разборке, предварявшей очередную баталию, ссылались ему на то, что знакомы «с самим Динамитом».

* * *

Конечно, его девчонкой была Наташка.

Да и кому еще гулять с такой красавицей под завистливыми взглядами не смеющих (посмевшие горько раскаивались) приблизиться соперников? Конечно, Первому Парню, любой иной вариант был бы насмешкой и издевательством над так щедро наградившей ее природой. Да и он внешне был Наташке вполне под стать: не слишком высокий, со складной, не убавить, не прибавить, фигурой, со спокойным и мужественным лицом – правда, зачастую украшенным синяками и ссадинами.

Девчонки, кладущие глаз на Динамита, завистливо поглядывали им вслед и шептались, что вся щедрость матери-природы к Наташке ушла на грудь и ножки, а так дура дурой, что он в ней нашел… Врали, безбожно и завистливо врали, обаяния и ума хватало, вполне достаточно, чтобы не афишировать тот факт, что нашел не он, это она нашла и выбрала, подчиняясь древнему как мир женскому инстинкту – стремлению быть женщиной победителя…

* * *

Первым Парнем нелегко стать, но остаться им надолго еще труднее.

Обычно карьеру Первого Парня обрывает служба в армии (Первый Парень и вузовское или, хуже того, по состоянию здоровья, освобождение от службы – суть вещи несовместные).

Но по возвращении начинают выясняться непонятные вещи: у сверстников входит в цену не умение сбить противника на землю одним ударом, или с гордо поднятой головой послать на три буквы школьную учительницу, или единым духом, не поморщившись, опрокинуть стакан обжигающего горло шила, или нырнуть с высоченного дерева в опасном месте у разрушенной плотины – теперь вчерашние друзья и соратники все больше думают об образовании и о хорошей работе; нет, они еще совсем не забыли твоих недавних подвигов, но начинают вспоминать о них уже без восхищения, не глядя на тебя как на героя и полубога – с какой-то ноткой снисхождения, как о забавах ушедшего детства, и, покурив вместе и повспоминав былое, куда-то спешат по своим делам, в которых тебе уже нет места… А за место Первого Парня уже бьются молодые, вчерашние сопляки, считавшие за честь сбегать для тебя в сельмаг за пачкой сигарет, а теперь – заматеревшие волчата с подросшими клыками…

И девчонки-подружки, повзрослевшие и кое-что уже понявшие в жизни, не мечтают сесть к тебе за спину на сиденье старой «Явы» (длинные волосы развеваются из-под потертого шлема, сквозь кожу куртки чувствуется прильнувшая к спине упругая девичья грудь – и даже не знаешь, что возбуждает больше: это ощущение или пьянящий азарт гонки по ночному шоссе) – теперь как средство передвижения девчонок куда больше привлекают мерседесы или, на худой конец, жигули последней модели…

А мать, когда рассеивается сладкий дурман шумно отпразднованного возвращения, все чаще намекает, что неплохо бы устроиться на работу – и выясняется, что придется вставать к деревообрабатывающему станку на местной фабрике спортинвентаря, поднимаясь в шесть утра каждый божий день по мерзкому звонку будильника, и вытачивать до одурения перекладины для шведских стенок и кии для бильярда – другой работы нет, а какая есть – не возьмут. Сам ведь, парень, выбирал профессию? – да кто же думал, что этим придется действительно заниматься, что это надолго, может навсегда – просто тогда вконец осточертела школа и дуры-училки, а в ту путягу ходили старшие кореша, крутые парни (куда ж они подевались?), с которыми можно было клево оттянуться, закосив занятия – первый стакан, первая сигарета, первый мажущий помадой поцелуй с разбитной девчонкой, про которую говорят, что ее – можно…

Где все это? Ушло, исчезло, развеялось, хотя и много, очень много лет спустя поседелые дружки будут вспоминать: «Васька-то? Да-а, первый парень был на деревне…»

* * *

Но в то лето Динамит ни о чем таком не задумывался.

Он был в расцвете своих девятнадцати лет (осенью заканчивалась отсрочка от армии) и в зените своей славы – был, когда закадычный друг-приятель Пашка-Козырь произнес равнодушно, как бы между прочим, одну фразу.

Козырь сказал:

– Знаешь, говорят, Наташка в пятницу после дискотеки с одним чуваком ушла…

* * *

Если Динамит был Первым Парнем, то Пашка-Козырь – уж всяко вторым, никак не меньше.

Козырем его звали не за любовь к азартным играм, Козыри было наследственное, семейное прозвище, уходящее корнями в далекие предвоенные годы и постепенно вытеснившее в обиходе фамилию (когда кто-нибудь из нездешних спрашивал, где дом Ермаковых, то односельчане долго с удивлением чесали в затылках, потом вспоминали: а-а-а, Козыри! – и объясняли дорогу).

Пашка отнюдь не был красавцем – длинное и узкоплечее, но мускулистое тело венчала непропорционально маленькая голова с круглым кошачьим лицом; нос-пуговку украшали очки с круглыми стеклами в тонкой проволочной оправе – и казались они у Козыря неуместными и чужеродными, как пышный бюст на сухопаром теле манекенщицы. Впрочем, обзавелся этим оптическим прибором Пашка совсем не от излишней любви к чтению; зрение село давно, в четвертом классе, после того как Козырю (тогда еще Козыренку) случайно пробили лоб камнем, изображавшим гранату в детской игре в войну… Дразнить Пашку очкариком желающих не находилось, в драке он был силен и увертлив, гибок как змея и так же опасен.

* * *

– С каким таким чуваком? – Динамит постарался, чтобы слова прозвучали так же равнодушно, как и у Козыря.

Но Пашка, занятый, казалось, исключительно извлечением застрявшей в старой «Весне-205» кассеты (разговор происходил в заброшенном школьном саду, давно ставшим местом вечернего отдыха молодежи) – внешне безразличный Пашка изучал его реакцию незаметно, но очень внимательно. И ему показалось, что обертоны (хотя термина такого Козырь и не знал) в голосе Динамита звучат совсем иначе, чем только что. Но может он просто принял желаемое за действительное.

– С Сашком, что у фабрики живет, за Толькой-Свином. Ты должен его знать, в зеленой строевке сейчас ходит… – ответил Козырь, вынув наконец злокозненную кассету и осторожно расправляя зажеванную пленку.

Динамит наморщил лоб в явно тщетной попытке вспомнить и Пашка стал настойчиво пояснять дальше:

– Ну, помнишь, фанатом был таким, все в солдатики играл в школе…

– А-а-а… – нехорошо протянул вспомнивший в конце концов Динамит, – и что он?

– Да ничего, пацаны говорили, что с Наташкой вместе с дискотеки ушел, довольно рано…

Динамит задумался. Отношения с Наташкой понемногу начинали тяготить его, эта недотрога ничего такого не позволяла, сколько можно целоваться и тискаться сквозь платье? И притом все чаще стала вскользь делать намеки о будущей семейной жизни, переводить которые в шутку становилось все труднее… А кроме того, у Динамита недавно появилась пока скрываемая подружка в Павловске, на четыре года старше, с которой можно было всё… У нее он и был тогда, в ту ночь на субботу, не пойдя на дискотеку – а Наташка, похоже, не совсем поверила в ночную рыбалку на Ижоре с незнакомыми ей парнями… И, надо понимать, решила отомстить, произведя эту демонстрацию… Динамит ни на секунду не усомнился – новость идеально укладывалась в сложившуюся между ними ситуацию и полностью соответствовала характеру Наташки…

Отчасти Динамит был благодарен этому малознакомому Сашку, повод для назревающего развыва подворачивался подходящий. Но вот какая закавыка – у Первого Парня девушка никак не должна уходить не пойми с кем, разбивать сердца – его прерогатива. И уж всяко не должны об этом «говорить пацаны»…

– Ноги поломаю – не будет на дискотеки ходить. – Динамит сообщил это совершенно будничным тоном, и Козырь удовлетворенно кивнул; знал, как сказал – так и сделает…

– И ее поучу для порядка…

– Может, не стоит? Женщина все-таки… – осторожно усомнился Пашка. Он сказал «женщина», а не «баба», как обычно, но Динамит не обратил внимания…

– Легонько – стоит. А то дальше хуже будет, – Динамит почти уверил себя, что никакого «дальше» у них с Наташкой не будет, но в любом случае все решения должен принимать он…

Козырь не стал спорить.

* * *

Сашок, и не подозревавший о касавшемся его разговоре, совсем не был, вопреки мнению многих, инфантильным оболтусом, до сих пор играющимся в солдатики.

Просто четыре года назад двоюродный брат, живший в городе, предложил легко и просто подзаработать надомной работой – раскрашивать оловянных солдатиков. Кустари в полуподпольной конторе на Васильевском острове, с сомнением посмотрев на двух пареньков (предпочитали они девушек, как более аккуратных и обязательных), все-таки выдали краски и оловянные фигурки – самые простые, так называемые сувенирные, не требовавшие особой исторической точности и слишком тщательной прорисовки деталей.

Кузен очень скоро отказался от внешне несложной работы – времени она отнимала гораздо больше, чем казалось поначалу, а расценки на «сувенирку» были достаточно мизерные. А Сашок втянулся, у Сашка обнаружился талант. Довольно скоро он перешел к коллекционным солдатикам, выпускаемым на наш рынок очень маленькими партиями (большая часть шла за границу). Это уже весьма сложная работа – каждая деталь амуниции и старинной формы, порой весьма причудливой и пестрой, прорисовывалась очень тщательно и в полном соответствии с исторической правдой. Крохотные воины не были, как в сувенирке, некими усредненными «русскими гусарами» или «французскими гренадерами» – мундиры на коллекционных фигурках точнейшим образом соответствовали своему времени и своему полку, вплоть до самого внимательного подбора оттенка изображавших ткань красок…

Но и оплачивалась коллекционка соответствующе. Мать (Сашок рос без отца) поначалу относилась к занятию сына крайне негативно – вонь от выдаваемых красок шла изрядная. Однако, когда вдруг обнаружилось, что плоды двухнедельных трудов Сашка оценены примерно в размере ее месячной зарплаты, получаемой в совхозе – мнение матери о «баловстве» сына изменилось мгновенно. Она расчистила заваленный всякой ерундой рабочий стол покойного отца, повесила сверху яркую лампу и уже не норовила, как прежде, отправить сына принести воды или окучить картошку, застав его за раскрашиванием…

Спустя полтора года он перешел на новую ступень – стал рисовать образцы коллекционных фигурок, по которым работали художники, готовившие модели для отливок. Теперь приходилось самому рыться в исторических книжках и проводить долгие часы у музейных витрин, делая эскизы мундиров, амуниции и оружия. Именно оружие привлекало больше всего, и в пятнадцать лет Сашок сделал свою первую копию гусарской сабли. Оружие являлось чистейшей воды бутафорией, годной лишь украшать ковер – тщательно выполненная рукоять крепилась к пустым ножнам.

Это было неинтересно, он стал ходить за шесть километров в совхозную кузницу – научиться работать с металлом. Ничего не вышло, сельские кузнецы вымирали как класс, и таланты дяди Андрея лежали в основном в области истребления несметного количества пива. Но углядев кузнечное дело в списке предлагаемых одним питерским техникумом специальностей, Сашок не стал сомневаться, где продолжать среднее образование.

А где-то глубоко росла и крепла мечта, потихоньку переходя в уверенность – мечта об историческом факультете ЛГУ. Ни родня, ни знакомые просто бы не поняли такого выбора – историк в их списке уважаемых или просто приемлемых профессий никак не значился. Но окружающие давно существовали в каком-то параллельном измерении, а Сашок жил в мире, где ревели трубы, и гулко бахали медные бомбарды, и хоругви панцирных гусар на всем скаку врубались в ряды ощетинившейся багинетами пехоты…

Интерес к изготовлению оружия поневоле породил интерес к приемам владения им. Историческим фехтованием в те годы можно было заниматься только единственным людям и в единственном месте – каскадерам на киностудии «Ленфильм»; любители-неформалы пребывали в глубоком подполье, под вечной угрозой статьи об оружии. Попробовав записаться в фехтовальный клуб «Мушкетер», Сашок ушел, едва поглядев на первое занятие – тыканье жалким псевдооружием показалось смешной и постыдной профанацией… Пришлось до всего доходить самоучкой, кое-что придумывая самому, а что-то собирая по крохам в книжках, в том числе в старых, с желтыми ломкими страницами (солдатики не были заброшены, просто ушли на второй план, доходы от них позволяли посещать букинистов).

Их седой и одышливый участковый, явный прототип киношного Анискина, случайно проходил мимо. И увидел Сашка, упражнявшегося с любовно сделанной катаной на подвешенном к старому турнику толстом чурбане. Подошел поближе, задумчиво покачал головой, глядя на лихие удары – половина чурбака уже белела щепками на земле; похвалил отделку эфеса и лезвия.

Потом долго беседовал с матерью, просветив ее в некоторых разделах уголовного кодекса, касающихся изготовления, хранения и ношения… Сам участковый, впрочем, слишком опасным увлечение Сашка не считал, повидав на своем веку немеряно самодеятельных оружейников, он вполне обоснованно куда сильнее опасался тачающих заточки из напильников и финские ножи с наборными пластмассовыми ручками…

Он подошел к Сашку со спины, вот в чем еще дело. Если бы увидел лицо и глаза в момент расправы с безвинным бревном – может, отнесся бы ко всему немного иначе…

Как бы то не было, клинки к этому лету из дома Сашка исчезли (ну, если уж совсем честно, просто не мозолили глаза окружающим); он заканчивал техникум и все размышлял, как же сообщить матери, куда сын собирается подавать документы.

* * *

Динамит не стал подстерегать Сашка у ночной околицы в компании рослых приятелей. Такое никак не укладывалось в его кодекс чести. Он подошел субботним утром к стоявшему на остановке Сашку (тот собирался в город, в Эрмитаже открылась индонезийская выставка, на которой, по слухам, были интересные образцы крисов с волнистыми, извивающимися как змея лезвиями). Подошел и спокойно сказал, кивнув в сторону:

– Пошли, поговорим?

И они пошли, обогнув ограду из поставленных торчком бетонных плит, окружавшую разрушенный в войну дворец графов Строгановых, былых собственников этих мест – печальный остов здания с обрушенными перекрытиями уже пару десятилетий собирались отреставрировать, да все как-то не доходили руки. Когда изгиб забора скрыл их от глаз собравшегося в ожидании автобуса народа, Динамит остановился и повернулся к Сашку. Он не собирался вызывать его на честный поединок или романно предлагать защищаться.

– Зря ты это сделал, – почти печально сказал Динамит – и ударил.

Удар был резкий, неожиданный, взрывной – один из тех ударов, за которые Динамит заслужил свое прозвище. Рот Сашка засолонел кровью от разбитых губ, он припечатался спиной к бетонной ограде, и, как каучуковый мячик отскочив от нее, контратаковал. Динамит уклонился несколько даже лениво и ударил снова – в корпус.

Гонявшие неподалеку на утоптанной лужайке мяч парни забросили игру и пододвинулись поближе; два возвращавшихся с речки юных рыболова застыли на дорожке с удочками в руках. Вмешаться никто не пытался – раз Динамит кого-то бьет, значит так и надо.

Сашок не был пацифистом, подставляющим другую щеку. А Динамит показался ему просто психом, непонятно почему к нему привязавшимся. Сашок дрался как мог и умел, но где уж ему было устоять против лучшего бойца Спасовки и окрестностей…

Динамит бил сильно и точно, но без злобы, без боевого азарта – словно торопился закончить неизбежную и неприятную работу; и сопровождал каждый удар советами-нравоучениями: от довольно мирного пожелания сидеть вечерами дома и играть в солдатики – до весьма грубого наказа заняться извращенным сексом с собственной задницей…

Когда Сашок перестал подниматься ему навстречу, Динамит тут же остановился. Бить лежащих он считал ниже своего достоинства. Посмотрел на ворочавшееся в пыли тело, сказал спокойно (даже дыхание у него не сбилось):

– Больше так не делай.

И ушел размеренными твердыми шагами.

* * *

Сломанный в шейке зуб болел нестерпимо, ребра отзывались острой болью при каждом вздохе, один глаз заплыл огромным фингалом, да и вторым Сашок мало что видел вокруг (он спрятался от всех в своей маленькой мастерской, оборудованной в сарайчике) – слезы обиды и боли превращали знакомые предметы во что-то новое, незнакомое, искаженное – и падали на книжку, раскрытую на старинной гравюре. Изображенный там мушкетер в коротеньких штанах и обтягивающих шелковых чулках улыбался беззлобно и целился в кого-то из старинного фитильного мушкета…

Целился, чтобы убить.

* * *

Наташке от Динамита, утолившего жажду полагавшейся мести расправой с Сашком, досталось гораздо меньше. По крайней мере, выходить из дому в закрывающих пол-лица солнцезащитных очках и штукатурить лицо толстенным слоем косметики ей не пришлось.

Наблюдательные подруги заметили, что несколько дней она ходила неестественно прямо и когда садилась, то не сгибала спины. Как болезненно она справляла малую нужду (сильно болели отбитые Динамитом почки) и как подозрительно изучала результат этого процесса, опасаясь увидеть кровавые разводы – этого не видел никто, и никто не слышал, что она при этом шептала. Имени Наташка, впрочем, не упоминала – только обидные и малоцензурные эпитеты.

* * *

Через три дня Козырь сказал Динамиту:

– Тут, кстати, у меня ошибочка вышла. Этот чувак-то не с твоей Наташкой уходил, всё пацаны перепутали, а я повторил – с Лукашевой он ушел, с городской, знаешь у бабки ее дом возле пруда, третий от сельпо?

Приятели полулежали на молодой, яркой, еще не успевшей запылиться июньской травке, на пригорке за сельским домом культуры и умиротворенно попыхивали сигаретами.

– Ну и ладно, – равнодушно сказал Динамит. – Пусть будет ей как аванс, в следующий раз зачтется…

* * *

А еще через неделю Игоря Геннадьевича Сорокина, больше известного под прозвищем Динамит, хоронили.

Хоронили в наглухо закрытом гробу – работники морга наотрез отказались даже попытаться сделать с телом что-либо, позволяющее выставить его на обозрение. Позднее в предоставленном в суд заключении экспертов говорилось, что Динамит получил девяносто три колотых и рубленых ранения.

Вполне может быть, что судмедэксперты и сбились со счета – пах, грудь, лицо Динамита, да и другие части тела были в буквальном смысле слова превращены в фарш бритвенно-отточенным клинком (широкая, тяжелая, не длинная, больше похожая на меч драгунская шпага образца 1747 года) – где уж тут точно сосчитать удары и раны.

Мать, рыдая и срывая ногти, пыталась открыть на кладбище приколоченную крышку гроба, билась в истерике – осторожненько оттащили, вокруг захлопотали родственницы в черном, капая в стакан остро пахнущие капли…

Наташка на похороны не пошла, вызвав легкое удивление подружек.

На поминках говорили много и хорошо – не льстили и не врали, сами были свято уверены в тот момент, что потеряли самого умного, доброго, талантливого. Друзья-приятели, чуть ли не в первый раз пьющие водку открыто, рядом и наравне со взрослыми – сидели с мрачно-торжественными лицами, больше помалкивали, лишь выйдя перекурить, собрались тесной своей кучкой, обсуждали вполголоса страшное и небывалое событие; впрочем, жизнь продолжалась и выпивка делала свое дело, на втором перекуре захмелев, повеселели, кто-то рассказал анекдот, не смешной – дружно похихикали, тягостное чувство невозможности и нереальности происходящего помаленьку отпускало…

* * *

Приговор Сашку не прозвучал. То ли сам додумался, то ли адвокат посоветовал описать так происходившее (адвокат был знаменитейший, легко согласившийся на мизерную сумму гонорара – громкое дело обещало отличную рекламу).

Сашок говорил на суде без эмоций. Сухо и очень подробно перечислял, дополняя слова аккуратными жестами, последовательность и красивые названия ударов и выпадов. И, еще более подробно, – их результаты, называя отсекаемые части тела совершенно по-научному, словно имел перед глазами анатомический атлас человеческого тела.

На середине перечисления раздался глухой звук, какой издает бильярдный шар (настоящий, из слоновой кости, не керамическая или пластиковая подделка) падающий со стола на пол – мать Динамита, позеленевшая, нетвердыми шагами идущая к выходу из зала, рухнула в проходе; отец, с мертво-неподвижным лицом, во время всего рассказа Сашка не отрывал от него глаз – странное, очень странное было в них выражение…

В конце концов и судьи не выдержали этого методичного, спокойного и кровавого перечисления, объявили перерыв в заседаниях и послали Сашка на повторную психиатрическую экспертизу (первая признала его дееспособным и обязанным нести за все ответственность).

Процесс так и не возобновился.

Сашка упекли в областную психушку, что на станции Саблино – знающие толк люди говорили, что это куда хуже зоны, любой срок когда-то кончается, а лечить, причем весьма болезненно, могут всю оставшуюся жизнь…

Впрочем, защитник посчитал такой исход полной своей победой. Конфиденциально называл матери Сашка сумму, за которую ее сын через три года может вернуться на волю. Называл и другую, значительно большую, гарантирующую освобождение буквально через пару месяцев обязательных процедур.

Она слушала цифры в долларах, мелко трясла головой и смотрела на адвоката ничего не понимающими глазами; а потом начинала рассказывать, каким замечательным был Сашок в детстве (на возрасте примерно семи лет воспоминания резко обрывались, словно стертые последними событиями).

* * *

А Первым Парнем на деревне стал Пашка-Козырь, получив в качестве приложения к почетному званию еще и Наташку. Многие удивлялись, некоторые открыто попрекали ее короткой памятью и странным выбором – она не вступала в споры и не оправдывалась, а, обнимая длинное и нескладное тело Пашки, смотрела на него влюбленными и верящими глазами…

И надо сказать, он ее веру вполне оправдывал, стал исключением, не повторив обычного пути Первого Парня: устроился в Гатчине на завод с бронью от армии, через год поступил в институт на заочный; вставал в четыре утра, чтоб поспеть к смене, уставал жутко, но шел к диплому уверенно и неуклонно – и неожиданно, но вовремя бросил на четвертом курсе (Наташка ждала второго ребенка), ринулся в только-только легализованный бизнес – удачно; поднялся по этой крутой и скользкой лесенке; еще через три года купил квартиру в городе, приезжал к родителям в Спасовку пусть на трехсотом, но мерседесе – никто, даже былые дружки-погодки, не звал теперь Пашкой-Козырем, исключительно Павлом, а порой уже и Павлом Филипповичем…

Да и то сказать, был он среди всех Козырей самым цепким, и знающим, чего хотеть, и никогда не ошибающимся…

* * *

Мерседес салатного цвета, плавно покачиваясь, прорулил по Козыревскому прогону и гордо вывернул на шоссе.

Отпрыски на заднем сиденье отталкивали друг друга от опущенного заднего стекла. Радостно и удивленно показывали матери на купающихся в луже гусей – все правильно, росли горожанами в первом поколении. Мать, несколько располневшая, но по прежнему очень красивая, водворила порядок; стекло опустилось и машина, набирая скорость, покатила в сторону города.

Седой человек проводил ее взглядом и нехорошо усмехнулся – нескольких зубов не хватало. Он удовлетворенно кивнул – мрачное, совершенно безрадостное удовлетворение. Девять лет терзаемый химией и электрическими импульсами мозг искал ответ на один-единственный вопрос: почему все так вышло? кто виноват? кто? кто?? кто???

Он нагнулся и поднял лежащий у ног продолговатый сверток – испачканная свежей землей мешковина сгнила и расползалась в руках. Но несколько слоев густо промасленной бумаги уцелели, он с треском разорвал ее пальцами. Сталь с синеватым отливом тускло блеснула – надежная и бесстрастная сталь – она никого и никогда не предавала, она девять лет терпеливо ждала своего часа.

И дождалась.

Кое-что из жизни маньяков

(Из цикла «Хроники ЛИАПа»)

Поганая история с одним нашим доцентом вышла. Не повезло.

Хотя никакой он был, если честно, не доцент. Звали его Александр Александрович, носил он звание кандидата технических наук, а по должности – заместитель заведующего кафедрой. А фамилию я не скажу, почему – поймете позже.

Но слово «доцент» стараниями сатириков стало уже нарицательным для обозначения целого подвида гомо сапиенсов, посему на нем и остановимся. Да звучит оно, согласитесь, короче, чем заместитель заведующего.

Так вот, этот заместитель с женой разошелся. И не так что: поссорились – ушла к маме. Все по полной программе: и разошлись, и развелись, и имущество поделили, и, наконец, разъехались.

Александр Александрович, как истинный интеллигент, был весьма далек от всяких исков и судебных разделов имущества. Потому весьма удивился, узнав что жена, десять лет просидевшая домохозяйкой после рождения сына (теперь – семнадцатилетнего бездельника) имеет, с учетом интересов ребенка, на заработанные доцентом в те годы машину, квартиру и прочее имущество больше прав, чем сам доцент. Не то чтобы был он жаден, даже наоборот, хотел оставить им большую часть нажитого. Но – сам, красивым и благородным жестом.

Но разошлись достаточно мирно, чему способствовали немалые заработки жены, нашедшей себя в набиравшем в те годы обороты кооперативном движении. Впрочем, Сан Саныч, занимавший неплохое место под солнцем в пока еще щедро финансируемом институте, был уверен, что в недалеком будущем кооперативы повторят печальную судьбу НЭПа… Но разошлись, повторяю, вполне благородно.

Это все была присказка. История начинается с переезда доцента на новую квартиру в результате размена совместной жилплощади. Квартирка была так себе – однокомнатная, на шестом этаже точечной двенадцатиэтажки…

* * *

…Шаги и веселый мат грузчиков затихали на узкой лестничной клетке. Вечерело. Доцент уныло осмотрел в беспорядке заваленные мебелью, узлами и коробками хоромы, влез в старые тренировочные штаны и принялся за созидательную деятельность.

А теперь вопрос: с чего начнет обживать помещение интеллигент в пятом поколении, чей дед заканчивал еще Императорский Университет? Правильно, начнет он с размещения ненаглядных своих книжек.

Но это процесс долгий и вдумчивый. Это вам не впопыхах полки прибить и напихать туда детективов вперемешку с дамскими романами, тут подход нужен: чтобы все под рукой, и все по темам и авторам, а не по цвету обложек. Да еще порой какая-либо любимая доцентова книжка провокационно раскрывалась на интересном месте – тогда Сан Саныч вообще на четверть часа выпадал из окружающей действительности.

Короче говоря, когда последняя книжица заняла подобающее ей место, новосел очень удивился, обнаружив, что часы показывают половину третьего ночи. И решил покурить перед сном. Хотя жил он теперь один, но по въевшейся намертво привычке вышел с сигаретами на лестницу, к шахте лифта.

Стоит, курит…

И слышит: хлопнула дверь парадной, зазвучали негромкие голоса, проехал вниз лифт, постоял, загрузился – и снова вверх. К доценту, значит. Обычные для подъездов звуки, ничего особенного, не совсем правда ко времени, ну да ладно.

Но дальше началось странное.

Лифт до этажа Сан Саныча не доехал. Он вообще ни до какого этажа не доехал. Застрял чуть ниже доцента, так что в шахте хорошо была видна его украшенная кабелями крыша. Призывы спасти застрявшие души из-под этой крыши не доносились. Напротив, раздавались звуки на редкость подозрительные: возня, приглушенное рычание и неразборчивые вскрикивания высоким женским голосом. Некоторые слова доцент разобрал таки: «Нет, нет, не-е…». Полное впечатление, что кричавшей заткнули рот грязной ладонью. А потом: «Уберите нож, а-а…!», – и грязная ладонь снова пошла в ход. И мужское хрипение: «Молчи, убью, с-сука!»

Сан Саныч с ужасом понял, что в лифте, в трех метрах от него, происходит изнасилование с применением угроз и оружия. Маньяк орудует, питерский Чикатило. Не повезло, называется – вышел покурить.

Доцент, отдадим должное, ни на секунду не подумал о том, что можно счесть услышанное звуковой галлюцинацией и мирно отправиться спать. Но и вплотную знакомиться с вооруженным ножом маньяком совсем не хотелось, не одобрял доцент скоропалительных знакомств с асоциальными личностями.

И рванул он, на бегу роняя шлепанцы, в квартиру – вызывать по знакомому с раннего детства телефону «02» подмогу…

Томительно долгие секунды вспоминал, в какой из коробок запакован телефон, отрыл ее, аккуратно заклеенную и перевязанную, в куче привезенных вещей. Пометался, отыскивая в царящем бедламе ножницы, и, не найдя, стал рвать веревку и картон пальцами, ломая ногти и поскуливая от бессильного нетерпения. Снова заметался, уже с аппаратом в руках, пытаясь разыскать телефонную розетку в пока незнакомой квартире. Не находя, выругался матом (четвертый или пятый раз в жизни!), запнулся, падая сбил прислоненное к стене зеркало. Розетка была за ним. С третьей попытки воткнул дрожащими пальцами штепсель, лихорадочно схватил трубку…

Трубка молчала. Мертво.

Зря Сан Саныч грешил на аппарат, якобы поврежденный при переезде или недавнем падении, зря тряс его, стучал по рычагу и совсем уж бессмысленно дул в безмолвный микрофон. Все было гораздо проще – линию отключили съехавшие жильцы для последующего перевода номера на новую квартиру, о чем доцент знал, но впопыхах совершенно забыл.

Снова выскочил на лестницу, втайне надеясь, что все решилось и без его участия, что помощь пришла, пока он возился с телефоном. Помощь не пришла. Гнусное действо в кабине лифта продолжалось, причем, судя по звуковому сопровождению, вступило в новую фазу. В полный рост встал извечный вопрос русской интеллигенции: «Что делать?»

В остановленную кабину без специальных инструментов не попасть, да и кто помешает спугнутому насильнику нажать кнопку первого этажа и исчезнуть, ткнув жертву ножом на прощание? На самом деле эта мелькнувшая у доцента мысль прикрывала его категорическое нежелание очутиться в непосредственной близости от маньяка.

Любая бабулька, не отягощенная интеллигентскими генами, высшими образованиями и учеными степенями, решила бы эту смешную проблему легко и просто. Завопила бы старушка истошным голосом, во всю мощь старческих легких. Может, никто из жильцов и не вышел бы, не тот сейчас народ, но потенцию супостату подпортила бы, это точно. А то просто начала бы звонить без разбора в двери всех квартир, требуя вызвать милицию.

А вот Сан Саныч не мог завопить истошным голосом. Не мог и все тут, воспитание не позволяло. Тем более не мог представить, как он возникнет в три часа ночи на пороге незнакомых людей, встрепанный, в запыленной майке и одном шлепанце. Извините, мол, я сосед ваш новый. Тут у нас в лифте насилуют кого-то, не будете ли вы любезны вызвать по телефону милицию? Сунуться под нож было для этого потомственного интеллигента проще, честное слово.

Ничего не придумав, метнулся доцент снова в квартиру, решив прихватить для дальнейших действий хоть что-то, способное заменить оружие. И сразу у двери наткнулся на весьма разрушительные орудия в количестве четырех штук. Это были отвинченные для удобства перевозки от старинного дубового стола ножки – восьмигранные, толстые на верхнем конце, очень тяжелые, напоминающие размером и формой не то средневековую палицу, не то просто пещерную дубину.

Когда потная ладонь Сан Саныча стиснула рукоять обретенного оружия, с ним произошла странная, но объяснимая метаморфоза.

Оружие, оно вообще ведь на мужиков действует довольно возбуждающе – атавизм древнейших времен, когда пацифисты истреблялись и поедались первыми. Ерунда, что висящие на стенках ружья раз в год сами стреляют. Они просто гипнотизируют мужчин взять их в руки, а взятые – нажать на курок.

Так что на площадку доцент возвращался стремительной и упругой походкой охотника на мамонтов – сутулые плечи расправлены, животик втянулся, руки уже не дрожат, мускулы напряжены и взгляд какой-то странный. От такого взгляда темные личности в пустынных переулках гораздо быстрее теряют желание попросить закурить, чем от вида, скажем, газового баллончика.

Неизвестно, что предпринял бы Сан Саныч, поколения интеллигентнейших предков которого трусливо ретировались от неукротимого напора далекого пещерного пращура. Может, стал бы с молодецким ревом вышибать двери лифтовой шахты своей неандертальской дубиной.

Но тут лифт пришел в движение.

Движение было недолгим и завершилось ровнехонько на шестом этаже. Пока двери медленно раздвигались, доцент, подняв дубину, затаился сбоку в засаде. Ну прямо Робин Гуд, гроза Шервудского леса, мститель за униженных, оскорбленных и изнасилованных.

Выходящий из лифта тип смотрел вниз, приводя в порядок нижнюю часть туалета. Поэтому, инстинктивно обернувшись на легкий шорох и движение воздуха, сначала увидел синие, пузырящиеся на коленях тренировочные штаны. Подняв взгляд, успел заметить огромную ножку от стола, взметнувшуюся над оскаленным лицом питекантропа.

Больше маньяк не успел ничего…

…Дворничихе повезло. Два обстоятельства спасли ее на следующий день от отскребывания со всей лестничной площадки извращенных маньяческих мозгов. Во-первых, Сан Саныч был довольно высок ростом. Во-вторых, потолки в доме были на высоте ровно два метра пятьдесят сантиметров. Верхний конец оружия возмездия перед столкновением с черепом насильника пропахал глубокую борозду в потолочной штукатурке, потеряв при этом большую часть сокрушительной энергии. Но и оставшейся части вполне хватило – местный Чикатило рухнул и остался лежать без малейших попыток шевельнуться.

Из лифта показалась несчастная, слишком поздно спасенная жертва.

Трудно сказать, какой реакции ждал от нее мститель, стоявший с видом Геракла, завалившего очередного великана. Только в романах и фильмах избавленные красотки бросаются на шею и в постель к благородному спасителю, но на банальную благодарность доцент явно рассчитывал.

Но жертва, миловидная и растрепанная девушка, оглядела поле боя и поступила явно неадекватно. С маху полоснула по щеке не ждавшего такого демарша Сан Саныча четырьмя бритвенно-острыми когтями. Затем пустила в ход все отпущенные природой децибелы (а природа-мать была к ней щедра), и, не выключая звук, примерилась к другой щеке, одновременно пнув острым носком нарядной туфельки в коленную чашечку.

Тут уже завопил и доцент.

Никто из разбуженных их дуэтом жильцов не стал покидать безопасную квартиру. И тревожить телефонными звонками дрему дежурного по городу тоже никто не стал. Но нашлась добрая душа, нажавшая тревожную кнопку квартирной сигнализации.

Выездные группы вневедомственной охраны, работающие по вызовам сигнализации, всегда почему-то приезжают быстрее, чем вызванные по «02» ПМГ. Работа у них такая – идущий по наводке домушник-профессионал шмотки в узлы вязать не станет, возьмет за десяток минут деньги с драгоценностями и ищи ветра в поле.

Эта быстрота избавила выронившего дубину и загнанного в угол между лифтом и мусоропроводом незадачливого спасителя по меньшей мере от инвалидности. Два дюжих парня в форме с трудом локализовали взбесившуюся спасенную, тыкавшую скрюченными пальцами в сторону доцента и требовавшую задержать убийцу.

Тот, в свою очередь, показывал на валяющееся под ногами безжизненное тело и призывал немедленно вязать маньяка-насильника. Командовавший прибывшими старший сержант тяжело вздохнул и стал вызывать по рации медиков и следственную группу…

* * *

У фурий тоже бывают имена.

Имя этой, например, было Юля. Год назад она по любви вышла замуж за сокурсника и жила в доме, куда переехал доцент, на той же площадке.

Брак был счастливым.

Муж, которого звали Миша, только к пятому курсу университета обнаружил массу достоинств в одногруппнице, до этого как-то примелькавшейся и, как женщина, не вызывавшей особых эмоций. И – страстный и красивый роман через несколько месяцев завершился браком.

Родители, и те, и другие – из вполне приличных семей (приличных более в смысле воспитания и традиций, а не доходов), тоже сразу понравились друг другу. А тут еще случилось событие, избавившие их от постоянной проблемы молодых семей: либо жить с кем-то из родителей, либо мыкаться по семейным общагам и съемным квартирам. За два месяца до свадьбы, почти совпавшей с выпуском, умерла престарелая Юлина родственница, доживавшая в двухкомнатной кооперативной квартире. На семейном совете площадь решили отдать молодым.

Им бы жить да радоваться.

Они и жили. Они и радовались – до роковой встречи с доцентом.

Но к исходу первого года брака радость эта не сказать чтоб совсем исчезла, но как-то слегка потеряла новизну и прелесть. И интимная жизнь, превратившись из волнующих не слишком частых встреч в регулярное развлечение, тоже несколько сбавила прежнюю остроту ощущений. Все это супругов начинало маленько тревожить. Конечно, рождение первенца мигом сняло бы эти проблемы, но пока немного хотелось пожить для себя…

А в злосчастный вечер доцентова новоселья они в гостях были, тоже у молодой пары, живущей по соседству, в паре-тройке кварталов. Очень приличная вечеринка получилась, никакой особой пьянки, никаких, упаси господи, наркотиков и групповухи.

Так, хорошее вино в умеренных количествах, легкий ужин, негромкая музыка, умные разговоры. И в качестве финала вечера – просмотр фильма по видеомагнитофону, аппарату, в те годы в быту относительно редкому.

Смотрели итальянскую эротическую комедию. Суть там состояла в том, что супружеская пара, прожившая вместе изрядно, почти до полной потери потенции, сумела придать новый импульс интимной своей жизни, занимаясь сексом в самых неожиданных и неудобных закоулках. Особо бурно и восторженно протекали эти утехи в местах общественных, где неистощимых на выдумку супругов могли в любую секунду обнаружить удивленные сограждане. Не меньшее удовольствие доставляли киносупругам всяческие ролевые игры с переодеваниями.

Юлю с Мишей фильм этот заставил слегка призадуматься.

В дружной компании на часы смотрят редко, и возвращалась наша парочка поздно, по темным и безлюдным улицам. Зашли в безмолвный до эха подъезд, вызвали лифт и поехали на свой шестой этаж. Освещение в подъезде тускленькое, углы тонут в загадочно-зловещем полумраке. А в лифте вообще свет умирающей лампочки едва позволяет разглядеть кнопки на панели управления…

Не лифт, а мечта сексуального маньяка.

В этом-то освещении одновременно и спонтанно, под влиянием выпитого вина и просмотренного фильма, приходит в супружеские головы странное желание сыграть в ролевую эротическую игру. Роли простые: она – невинная старшеклассница, он – вернувшийся с зоны матерый уголовник, десять лет не видавший женского общества.

Начавшись с шутливого диалога в ожидании лифта, игра все более захватывала молодоженов. В лифте «урка» перешел от слов к действиям, в ход пошли руки и даже маленький перочинный ножик, долженствующий изображать грозную финку. Юля, войдя в роль, слегка сопротивлялась и даже попыталась нажать кнопку «Вызов», но почему-то нажала «Стоп». Промахнулась, видать, от волнения.

Продолжить действо в квартире, как поначалу хотелось приличненькому Мише, было невозможно, не сбив нарастающего в геометрической прогрессии возбуждения. Ну а Юля вообще была девчонка более разбитная и отчаянная…

Заграничные советчики не соврали: финал представления получился коротким, но крайне бурным, доставив парочке невиданное даже в медовый месяц удовольствие.

Но у нас, господа, не Италия. У нас за дверьми лифта стоял народный мститель – доцент с огромной дубиной.

Доигрались.

* * *

Доставленные в райотдел Сан Саныч и Юля (оглушенного и не приходящего в себя Мишу срочненько отвезли в клинику Джанелидзе) показания давали самые противоречивые.

Доцент настаивал, что он задержал у своей квартиры опаснейшего вооруженного преступника, но стал затем жертвой неспровоцированного нападения. Чуть успокоившаяся Юля утверждала, что мирно и тихо возвращалась из гостей с законным мужем, ни о каком изнасиловании не слыхивала, действовала в пределах необходимой обороны и маньяк здесь один – сам доцент, который, кстати в их доме вообще не живет.

Документы и факты подтверждали Юлину версию: в паспорте имелась соответствующая прописка и штамп о браке; разбуженные ночным звонком приятели все подтвердили; никакого оружия у «маньяка» не обнаружили – ножичек-брелок проводившие осмотр даже не стали включать в протокол. У доцента же не было ничего, кроме дубины, съехавших на сторону очков и одного шлепанца.

Так что пути наших героев вновь разошлись: Сан Саныч в КПЗ, ждать предъявления обвинения, Юля, написав заявление о покушении на убийство, – на такси в больницу, выхаживать пострадавшего.

Если доцент рассчитывал, что поутру все проясниться и он вернется домой, то сильно ошибся. Статью ему утром предъявили серьезную, до восьми лет – правоохранительная машина радостно завертелась. Взять преступника на горячем всегда приятно, это вам не «глухаря» распутывать.

Характеристики с работы, на которые сильно надеялся доцент, тоже пришли весьма двусмысленные – вроде бы ни в чем не замечен, но весьма подозрителен. С тяжелой статьей других и не дают.

А с пришедшим в себя Мишей, который мог, в принципе, спасти доцента чистосердечным признанием в эротических шалостях, приключилась травматическая амнезия. Ничего не помнил про тот вечер. Ну а потом, пообщавшись с женой, полностью подтвердил ее показания. Так что переехал доцент в Кресты, сидит неделю, сидит другую, в тысячный раз думает: эх, лучше бы я спать тогда пошел…

Бывшая супруга доцента, не в пример институтскому начальству, повела себя на редкость благородно. В Сибирь бы она за ним не пошла, не княгиня Трубецкая, но быстро наняла с кооператорских своих барышей хорошего и дорогого адвоката. Бесплатный назначенный адвокат, как известно, это лишь еще одно лицо в толпе провожающих на Колыму.

Адвокат быстро все понял и принялся обхаживать Юлечку: отзовите, мол, заявление, не ломайте человеку судьбу. А о компенсации договоримся.

А она ехидно так отвечает: судьбу, значит, ломать нельзя, а черепа деталями мебели можно? Нет уж, пусть отсидит и вернется другим человеком.

Не достигли консенсуса. Но адвокат не сдается. Он Юлю в ресторан приглашает. Причем в «Асторию».

Она подумала и пошла. Сидят они за столиком с крахмальной скатертью, адвоката там хорошо знают, сразу, без заказа, подают шампанское с фруктами, чтоб не скучал пока с дамой. Адвокат шампанское наливает, поблескивая золотыми запонками, метрдотеля запросто Макарычем называет, небрежно заковыристые названия блюд произносит – производит, подлец, впечатление на неискушенную Юлечку.

Однако ее этим попробуй пройми. Она в меню смотрит в основном на графу с ценой – что ей французские названия. И заказывает самое дорогое.

За холодной закуской адвокат начинает разговор, конкретно с их делом вроде и не связанный. Намекает, что он, адвокат Красницкий, в юридическом мире Ленинграда человек не последний, даже наоборот. Что в друзьях у него вся прокуратура и половина судей. Что судиться с его клиентом любой трезво мыслящий человек трижды подумает. И приводит соответствующие примеры и случаи. А сам все подливает Юле и подливает.

Она вино пьет, хотя и понемногу, и постепенно начинает улыбаться адвокату все завлекательней. От этих улыбок Красницкий немного сбился с темы и затянул песнь о том, как, несмотря на блестящие юридические победы, одиноко живется ему без женской ласки. Юля любезно сочувствовала.

За горячим адвокат наконец перешел к делу, причем в довольно жесткой форме. Он, Красницкий, оказывается, вдумчиво прочесал еще раз их подъезд и обнаружил старушку – божьего одуванчика, в ту ночь не спавшую. И, теоретически, вполне способную услышать все происходящее в лифте. Она, кстати, тревожную кнопку и нажала. Память у старушки не очень, но бабушка вполне дееспособная – при надлежащей стимуляции легко вспомнит не только изнасилование в лифте, но и русско-японскую войну вместе с Цусимским сражением.

Так что им с мужем лучше дело до суда не доводить, ввиду возможной ответственности за ложные показания. И обсудить с ним условия разумного компромисса. При этих словах Красницкий придвинулся к Юле поближе и нагло уставился на разрез юбки.

Но тут матерый волк из адвокатуры дал промашку. С Юлечкой так нельзя, с ней только по-хорошему можно. От угроз она просто звереет с непредсказуемыми для окружающих результатами.

Для начала она положила руку на белоснежную скатерть, поиграла изящными пальчиками и демонстративно проверила остроту когтей, стрельнув в адвоката крайне недоброжелательным прищуром. Край красивой губки угрожающе приподнялся, обнажив белые острые зубки. Побледневший Плевако вспомнил до сих пор не зажившие, воспаленные царапины на лице подзащитного и поспешно отодвинулся вместе со стулом.

А Юлечка, развивая успех, взялась за свою сумочку. Не показывая содержимого адвокату, открыла в ней пудреницу и снова закрыла, громко щелкнув застежкой. Затем выудила оттуда же кассету без футляра (за всеми этими делами уже месяц забывала отдать «Пинк Флойд» подружке). Поигрывая кассетой, весело поинтересовалась: не подскажет ли уважаемый метр, какой нынче срок светит за подкуп свидетелей?

Красницкому такой оборот дела совсем не понравился. Конечно, ничего особо криминального он не сказал, мало ли каким лекарством от склероза можно старушкину память стимулировать. Но популярный и дорогой адвокат должен иметь репутацию белоснежную, как передничек первоклассницы. Тут любой даже слух по карману ударяет болезненно.

Почувствовав, что противник дрогнул, Юлька продолжила стрельбу по площадям. О семейном положении адвоката она не имела понятия, но сильно подозревала, что ходить холостым этой воплощенной респектабельности просто неприлично. И лицемерно посочувствовала, не убирая кассету: как же относится супруга адвоката к его томительному одиночеству и отсутствию женской ласки? Бессердечная, должно быть, женщина.

Жена Красницкого была дочерью весьма высокого чина из министерства юстиции. От Юлиных экспромтов адвокат несколько растерялся и стал с тоской подумывать, что клиенту придется все же ехать на лесоповал. Но он отнюдь не был бесталанным зятем начальственного тестя. Конечно, теплую экологическую нишу ему занять помогли, но свои высокие гонорары он отрабатывал вполне добросовестно.

Он зашел с другого фланга. Для начала долго извинялся перед Юлей, уверяя, что имел в виду совсем не то, а вовсе даже противоположенное, что до подкупа свидетелей ему совершенно нет нужды опускаться и что такая умная и красивая женщина вполне способна понять всю тонкость ситуации.

Умная и красивая понемногу смягчилась: позволила поцеловать ручку, по тому же принципу выбрала десерт и заставила Красницкого пойти заказывать оркестру песню «Мама, я жулика люблю». Этим адвокат чуть подорвал свою ресторанную репутацию – таких песен здесь не исполняли из принципа.

Под самый развеселый из предложенных мотивчиков этот Перри Мейсон местного розлива начал новую атаку. Теперь он напирал на безобидность (Юля с сомнением хмыкнула) и даже общественную полезность бедняги доцента; на значимость его научных трудов для всего прогрессивного человечества; на единственного доцентова сына, который неизвестно каким путем пойдет без правильного мужского воспитания. О возрасте и массе крайне вредных наклонностей этого начинающего тунеядца Красницкий, естественно, не сообщил.

Наевшаяся Юля подобрела еще больше и твердо пообещала подумать над его предложениями. Она даже не против отозвать заявление, но ей надо посоветоваться со своим адвокатом.

На том и порешили.

Экс-фурия наотрез отказалась от предложений проводить ее до дома, адвокат расплатился и прихватил ресторанный счет для предъявления бывшей доцентской супруге. Распрощавшись с Юлей у дверей ресторана, Красницкий уже мысленно трубил победу. Как выяснилось, зря.

Его с подзащитным подвели целых три причины, хотя было бы достаточно любой из них.

Сначала Юля встретилась со «своим адвокатом». Под этим звучным названием фигурировала задушевная подруга Маша, заканчивающая юридический факультет. Маша сообщила маленький секрет родной Фемиды: оказывается, наши советские законы позволяют посадить мужа за изнасилование собственной жены. Причем, что характерно, некоторые злонамеренные бабенки этим юридическим казусом уже успешно воспользовались. И Маша посоветовала ни в коем случае не менять показаний.

Затем как-то незаметно, потихоньку, пошла четвертая неделя Мишиного пребывания в больнице. И сотрясение мозга, и его последствия уже прошли, даже память вернулась – пациент настойчиво просился на волю. Но эскулапы решили перестраховаться.

А здесь есть одна маленькая юридическая тонкость: с двадцать второго дня пребывания на больничной койке повреждения потерпевшего считаются уже средней тяжести. И уголовное дело продолжается независимо от наличия его заявления. Красницкий рвал и метал, но в клинике Джанелидзе и не таких видывали. Хотя, конечно, кардинальное изменение показаний юной парочки еще могло спасти его клиента.

Но тут на двадцать пятый день вернулся из больницы излечившийся Миша. Радостная встреча, нарядная жена, поцелуи и поздравления, ужин с шампанским при свечах. Короче, полный хеппи энд для всех. Кроме доцента.

Но это был не хеппи энд.

Это было начало кошмара.

Тем же вечером выяснилось и последующими подтвердилось, что молодого мужа вылечили совсем, да не полностью. Увлеченные кардиограммами и анализами доктора забыли проверить у подопечного одну очень важную функцию. А она дала сбой – у Миши полностью исчезла потенция. Такое вот печальное последствие травматического шока.

И началась тоскливая жизнь. Миша бегает по урологам, сексопатологам и народным целителям. Доцент сидит в Крестах. А Юля клянется, что по выходе оттуда его кастрирует.

Причем медленно и без наркоза.

* * *

Сексопатологи разочаровали.

Когда в стране «секса нет», сексология, как наука, тоже хиреет. Заявляли, как сговорившись, что с точки зрения физиологии у пострадавшего все в полном порядке, годен хоть сейчас в Казановы. Давали какие-то совершенно бесполезные таблетки и не менее бесполезные советы.

Наконец, дошел Миша до одного известного профессора. Фамилию его, пожалуй, называть не стоит, мало ли какие проблемы могут в жизни случиться. Лишь намекнем, что начиналась она с «С», а заканчивалась на «щ».

Профессор подошел к делу конкретно.

Подтвердил, что с физиологией все в порядке, дело в психическом шоке. Сказал, что морячки возят из загранки не сертифицированные в Союзе, но убойные снадобья, способные вернуть потенцию столетнему дедушке. Но посоветовал оставить этот способ на самый крайний случай: во-первых, очень дорого, во-вторых, может развиться привыкание, не позволяющее начать без заграничной кругляшки.

В качестве альтернативы профессор предложил Мише сменить давящие на психику стереотипы. Проще говоря, попробовать свои силы с другой женщиной. Потом, дескать, с обретенной уверенностью все будет порядке и с женой, с которой, само собой, надо обойтись с максимальной тактичностью. Незачем ей знать о таком терапевтическом средстве. Миша затравленно согласился. Рецепта профессор не стал выписывать…

Других женщин у Миши не было. Он и в холостые времена не слишком этим увлекался – за пять лет института четыре девушки. По нашим временам целомудрие поразительное. Но была у него на работе незамужняя дамочка лет тридцати, вроде относящаяся к нему с некоторой симпатией. Миша набрался храбрости и пригласил выпить после работы кофе. Кофе в близлежащей кафешке дамочке не понравился. Она прямо и без околичностей заявила, что дома у нее гораздо более вкусный…

…Обстановка была успокаивающая. Кофе действительно был отличный, обнаружившееся в буфете вино тоже, магнитофон издавал нечто завлекательно-расслабляющее. А Мише, наоборот, мучительно и безуспешно хотелось напрячься. Но чем дальше логика разворачивающихся событий приближала решительный момент, тем неизбежней казалось неминуемое поражение. Бедолага вдруг решительно заявил, что его давно уже ждут дома и позорно ретировался под весьма недоуменным взглядом…

Пришлось идти жаловаться на конфуз профессору. Тот, профессионально поблескивая глазками, выспросил нервного юношу о мельчайших подробностях и произвел разбор полета.

Не надо было, ласково вещал профессор, с самого начала зацикливаться на проблеме «смогу – не смогу». Пойми, что хуже не будет, возможно только улучшение и в случае неудачи начнем сначала с исходной позиции… И много еще чего умного говорил поседевший в сексуальных битвах ветеран. Под конец напутствовал несколько воспрявшего Мишу на новые подвиги.

Легко сказать.

Снимать девушек в барах и на дискотеках этот поневоле Дон Жуан к своим двадцати четырем годам как-то не научился, про служебные романы после последнего фиаско не хотелось и думать. Оставались бывшие сокурсницы. Точнее – одна из них, в свое время безуспешно пытавшаяся Мишу совратить, не то из спортивного интереса, не то назло Юльке. Он позвонил, предложил встретиться и вместе вспомнить лучшие годы студенческой жизни. Она согласилась.

Чтоб не затягивать историю, скажем прямо: провал повторился. Даже еще более позорный – наученный сексологом Миша на этот раз вовремя не свернул, дождавшись плачевного финала. Самое гнусное, что оскорбленная в высоких чувствах девица растрепала эту историю подружкам, еще более очернив и так незавидную Мишину роль.

И все дошло до Юли.

А этот тюфяк даже отпереться толком не смог. Чего бы уж проще: мол, давно приставала, получила достойный отпор и теперь мстит грязными сплетнями. Юля собрала сумку и уехала к родителям. Хорошо хоть без рукоприкладства. Да и то сказать: муж-импотент уже беда, но уж изменяющий импотент, да-а…

Весна сменилась жарким июнем, доцент сидел под следствием, Миша, лишившийся и жены, и потенции, пытался помириться с Юлькой.

И вот возвращается он в опустевшее гнездо после такой примирительной встречи, наполненной уверениями, что и не измена это вовсе, а то, что доктор прописал. А в лифт садится вместе с ним гражданочка лет тридцати с небольшим. Страдалец смутно помнил, что это их соседка этажом выше, зовут вроде Наташа. И в первое время вроде как она часто заглядывала к нему то за солью, то за спичками, причем в весьма коротком халатике и исключительно в Юлькино отсутствие. А потом перестала.

Но главное не это.

Уже между первым и вторым этажом Миша, прижатый к ней теснотой узкой кабины, при том же тусклом освещении, вдыхая полной грудью аромат смеси дешевых духов и пота, почувствовал позабытое ощущение сильнейшего возбуждения.

Терять момент было нельзя.

Что он пытался объяснить удивленной соседке перед тем, как надавить «стоп», Миша потом так и не вспомнил. Но особого понимания не встретил. Может, у нее критические дни приближались. Может, оскорбило обращение «Наташа» – на самом деле она была Светой. А может, просто перегорел интерес к этому мальчику. Но Миша был неимоверно напорист, откуда что взялось. Шел на приступ неудержимо, как суворовские чудо-богатыри на стены Измаила. Бывают у тихонь такие прорывы.

Стремительный натиск чудо-богатыря в конце концов сломил первоначальное сопротивление. Молодая еще женщина (четвертый год в разводе без постоянного партнера) не устояла. Правда, чудо-любовником ликующий Миша себя не показал, закончив так же стремительно, как и начал. Наташа-Света почувствовала разочарование с преизрядной долей злости…

А теперь пора вспомнить одного мимолетного персонажа этой истории.

Одинокую бабульку – божьего одуванчика, нажатием тревожной кнопки закрутившей юридическую интригу. Этот одуванчик разводил в своей однокомнатной кошек. Развелось их на горе соседей аж двадцать с лишним голов. И вот в тот самый день одна из них сдуру взгромоздилась на дерево, где и застряла на тонкой ветке – ни вперед, ни назад. Злые на кошатницу соседи все призывы старушки о помощи проигнорировали. Так она снова давай давить на ту самую кнопку. У нее это уже в дурную привычку вошло, по поводу и без повода.

Такая старушкина манера вызывала глухую неприязнь к ней у личного состава батальона вневедомственной охраны. Им и так часто впустую гонятся приходиться – то замкнет какой проводок, то рассеянный жилец, вернувшийся в квартиру, забудет сигнализацию выключить.

Однако поехали.

Дежурила не та смена, что изловила разбушевавшегося доцента. Но кое-что про историю, случившуюся в этом подъезде два месяца назад, парни слышали. По крайней мере слова «лифт», «маньяк», «изнасилование» в памяти у них сохранились. Поэтому, когда из двери застрявшего было лифта появился слегка смущенный, но торжествующий Миша, а вслед ему пронесся злобный женский крик: «Я тебя посажу за изнасилование, подонок!» – реакция наряда была мгновенной и однозначной.

Замели обоих, а заодно прихватили и божьего одуванчика. Пусть помурыжится свидетелем, не будет кнопки без нужды тискать…

Через два дня доцента выпустили под подписку, а через неделю дело прекратили. Миша, страшась статьи за содеянное, с краской на лице сознался в той плачевно кончившейся игре. Юля тоже подкорректировала показания, поверив обещаниям Красницкого. И он не обманул, после беседы с адвокатом Света объявила свой крик в лифте шуткой…

Сан Саныч вернулся из СИЗО совершенно другим человеком. Похудел, черты лица стали резче, исчезли брюшко и сутулость. Очки снял, поставил контактные линзы; записался (в сорок пять-то лет!) в школу русского рукопашного боя; носил в подплечной кобуре купленный на рынке незарегистрированный газовый пистолет, заряженный дробовыми патронами…

Знакомые порой его не узнавали: совсем другая походка и все движения, голос и манера речи – все как-то суше, резче и отрывистей. И взгляд какой-то очень колючий. Однажды этот интеллигент, не задумываясь даже о помощи стражей порядка, жестоко отделал двух приставших в подворотне хулиганов…

Позднее поговаривали, что он женился на двадцатилетней студентке и в сумятице начала девяностых бросил к чертям науку, ударившись в большой бизнес, причем успешно. Может, все так оно и было…

А Юля с Мишей не развелась, как пророчили иные ее подружки. Но из дома того сменялись, подальше от сексапильных соседок и буйных доцентов. Жильцы их нового подъезда очень ругаются на часто застревающий вечерами лифт…

Мальчик-Вампир

Утро, похожее на ночь – светает поздно.

В подъезде старого фонда – пещерная тьма. Лампочка разбита или вывернута. Свет фонарей сочится с улицы – и вязнет в липком темном воздухе.

Женщина. Немолодая, в руках две кошелки.

Спотыкается, глаза не приноровились к смене освещенности. Ступает осторожно, вытянутая рука шарит, ищет стенку. Спотыкается снова – на мягком. Испуганно вздрагивает. Кошка? Пьяный?

Проворно поднимается, нащупывая ногами ступени. Площадка, первая дверь – ее. Отпирает неловко, одной рукой, кошелки в другой. Шаг – она на своей территории. Вспыхивает свет, груз опускается на пол. Оборачивается закрыть дверь и… – зачем? зачем? ей ведь это не нужно, не интересно, она дошла, она дома… – поневоле бросает взгляд назад. Где споткнулась.

Рвущийся из двери неправильный прямоугольник света. В нем – там, на семь ступенек ниже – ноги. Пьяный… Нет. Ноги женские – ажурные колготочки, изящные полусапожки. Или пьяная, или…

Женщина не хочет этого, но делает шаг. Обратно, за порог. Граница света и тьмы резка, как шрам от бритвы. Шорох сзади и слева. Кто, кто здесь? Это не крик – испуганный шепот. Тот, кто во тьме, не отвечает. Он прыгает. Женщина сбита с ног. Успевает увидеть клоунскую маску лица – красное на белом. Огромный красный рот. Клоун грустен и это не улыбка – это оскал. Больше женщина не успевает ничего.

За три квартала оттуда. Накануне. Вечер.

Левый угол рта приподнимала неприятная усмешка, обнажая длинный, желтый, слегка изогнутый клык. Вниз по подбородку тянулась струйка темной венозной крови… Лицо – смесь туповатого инфантилизма и зверской, исконно-животной жестокости.

Словом, клевая маска – Мальчик-Вампир, герой одноименного сериала, ничем не отличался от своего экранного прототипа. И стоила игрушка, надо думать, денег немаленьких. Но Эдик Захаров, щедрая душа, деньги никогда не считал и не жалел (отцовские, разумеется).

Оказалось, что снаружи маска Мальчика куда привлекательней, чем изнутри. Внутри она воняла резиной и липла к лицу. А глазные отверстия никак не хотели совпадать с глазами надевшего…

Посему игра в Мальчика-Вампира не затянулась – Борис и Танька, примерив личину, наотрез отказались исполнять главную роль. Подавляющим большинством голосов (три «за» при одном воздержавшемся) Вампиром был назначен Димка, сосед Эдика по площадке. Щуплый, невысокий парнишка – он был самым тихим и безответным в их маленькой компании.

Вдохнув, Димка снял очки и натянул маску.

Эдик погасил свет – игра началась. Со стороны это напоминало жмурки: Димка, мало что видевший из-под маски в слабом свете уличных фонарей, расставив руки, неуверенно ковылял по Эдиковой квартире. Натыкался на мебель. Уныло завывал вампирским голосом. Сюжету это, в общем, соответствовало – теле-Мальчик был силен и свиреп, но несколько медлителен и неповоротлив.

Остальные прятались по углам, визжали и делали вид, что до смерти напуганы. Квартирка у Эдика была не очень (по мнению Таньки и Бориса) – всего четыре комнаты. Но просторная, в старом фонде, чуть не полторы сотни метров общей площади – играющим было где разгуляться.

Но главные герои подростковых игр и сериалов обязаны, попереживав и вдоволь натерпевшись страхов, побеждать прожорливую нечисть – Эдик, укрывшийся в тесном закутке между музыкальным центром и компьютерным столиком, выбирал удобный момент для атаки малолетнего упыря.

– Ральф! Спаси меня, спаси, спаси-и-и… – Танька цитировала положительную героиню Луизу, отобедать которой Мальчику-Вампиру все никак не удавалось в добром десятке серий кряду.

Она увернулась от вурдалачьей лапы и протиснулась в убежище Эдика.

– Спаси-и-и!!!! – пронзительный визг перешагнул ультразвуковой барьер.

А Танька постаралась как можно плотнее прижаться грудью к плечу Эдика.

– Возвращайся в ад! – выкрикнул Ральф-Эдик ритуальную фразу и пронзил острым колом сердце ненасытного кровопийцы.

Ну, не совсем пронзил и не совсем колом… Но конец принадлежавшей фокстерьеру Чарли палки-поноски весьма чувствительно ткнулся Димке в ребра, отбросив его и заставив совсем не наиграно вскрикнуть.

– Вампир повержен! – радостно объявил Борис и включил свет; ему душераздирающий визг сестры успел порядком надоесть. И он мрачно-торжественным голосом добавил финальную реплику:

– Но иногда они возвращаются…

– Еще разочек? – бодро предложил Эдик.

Димка, пытающийся восстановить дыхание после удара, молча покачал головой и стал стягивать маску.

– Ну ты салабон… – презрительно процедил Эдик. – Подумаешь, горе-то, тыкнули палкой разочек…

Других желающих побыть Мальчиком не нашлось.

Димка, кривясь от боли и массируя грудь, подошел к столу, низко наклонился и стал искать свои очки среди индийских статуэток, поиск которых в антикварных магазинах был любимым увлечением матери Эдика.

В прихожей раздался звонок.

– Ну вот… – обиженно надула губы Танька.

– Слишком рано, – усомнился Борис, бросив взгляд на украшавший запястье «Ролекс» (подарок отца на окончание седьмого класса). – И обещали позвонить, подъезжая…

Их с Танькой родители должны были приехать вместе с Эдиковыми с какой-то презентации и забрать чад от Захаровых. Эдик прислушался к доносящемуся из необъятной прихожей свирепому лаю Чарли и безапелляционно заявил:

– Не они. Чарли знаете какой сторож? Через две двери своих от чужих отличает!

Дверь приоткрылась на длину мощной хромированной цепочки. Бесцветный мужичок неопределенного возраста, щеголяющий в майке, шлепанцах и вытянутых на коленях тренировочных штанах, попытался подозрительно заглянуть в квартиру:

– У вас тут, эта, все в порядке? А то, эта, никак кричали…

– Играли мы. Иг-ра-ли. – Эдик повторил последнее слово с разбивкой на слоги, словно объяснял дефективному, и, широко распахнув глаза, уставился на пришельца: дескать, есть еще вопросы? А если нет, то проваливай.

Мужичка явно распирала длинная тирада о неуместности шумных игр в десять часов вечера, об общей развращенности молодого поколения вообще и дурных наклонностях Захарова-младшего в частности. Но связываться с Эдиком и его родителями он не решился.

– Ну ладно… – понуро начал что-то мямлить сосед, когда дверь с лязгом захлопнулась перед его носом.

– Чем займемся? – проделав ряд хитрых манипуляций с многочисленными замками, Эдик повернулся к компании.

– Может, телевизор посмотрим? – робко поинтересовался Димка. Вне зависимости от показываемых передач ему нравился сам процесс созерцания огромного SONY с плоским 72-сантиметровым экраном.

– Да сколько можно на него пялиться… – недовольно протянул Борис.

Действительно, два с половиной часа из этого субботнего вечера у них занял просмотр в записи очередных серий Мальчика-Вампира. (Отец Эдика, посмотрев как-то случайно минут пять любимый сериал сына, категорически запретил отпрыску даже приближаться к телевизору в часы и дни показа. Что Эдик не хуже его умеет программировать автоматическую запись, папа как-то не подумал.)

– Точно, у нас еще час с лишним… Сыграем еще во что-нибудь? – жизнерадостно предложил Эдик.

Танька промолчала. Уже несколько месяцев ей все сильней хотелось поиграть с Эдиком в другие игры. Особенно после того, как задушевная подруга Иришка, раздуваясь от гордости и используя романные обороты, рассказала, как у нее произошло это. Танька же считала, что всегда и во всем первой среди подруг может быть только она…

Но Эдик, ее ровесник, оставался еще пацан пацаном – целовался пару раз с ней, похоже, просто из детского любопытства – и все. Вот и сегодня: заманил с необычайно таинственным видом в чулан-кладовку и… продемонстрировал извлеченные из какого-то тайника два кошачьих скальпа – охота с подаренной отцом мощной пневмашкой увлекала его куда больше, чем общение с прекрасным полом в лице Таньки…

– Бли-ин, совсем забыл! – хлопнул себя по лбу Эдик и выскочил в соседнюю комнату.

– Во! В это мы и сыграем! – гордо объявил он, вернувшись через минуту-другую. В руках у него была книга – старая, пожелтевшая, в мягкой потрепанной бумажной обложке.

– Что это? – подозрительно спросил Борис. Книги как форма проведения досуга его совсем не привлекали.

– «По Флауэру и Тарханову», понял? – прочитал Эдик наверху обложки, где обычно ставится имя автора, и наставительно поднял палец вверх. – «Самоучитель гипнотизма» – прикинь, а? Самому можно научиться! «Какъ стать гипнотизеромъ. – Заставьте окружающихъ подчиниться вашей воле», – с расстановкой, значительно, прочитал он еще ниже на обложке.

Заинтересованный Борис потянул самоучитель у него из рук. Подчинять других своей воле ему очень даже нравилось. Еще ниже на обложке змеились загадочно изогнутые буквы: «Таинственныя силы внушенiя». И совсем внизу, мелким шрифтом:

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографiя 1-ой Спб. Трудовой Артели. – Лиговская, 31

1912.

– Древняя, может, еще дореволюционная… – уважительно сказал Борис.

– Ты че, дурной? До революции царь был. А тут – трудовая артель. Сталинская, факт, – Эдик говорил твердо и уверенно.

Димка, смотревший на самоучитель из-за плеча Бориса, с сомнением покачал головой, но оставил мнение при себе. Он вообще предпочел бы сыграть во что-нибудь спокойное и безобидное. В шахматы, например.

– Я тут в главное уже въехал. Все просто… Берем блестящий предмет…

Выступать в роли гипнотизируемого (по книжке – медиума) Борис наотрез отказался. Он не слишком внимательно, перелистывая при этом книгу, смотрел, как Эдик водит взятой с отцовского стола золоченой зажигалкой перед носом глупо хихикающей Таньки, первого добровольца.

Взгляд Бориса зацепила картинка – несколько человек в старомодной одежде (дамы в юбках до полу, мужчины в светлых летних костюмах) окружили гипнотизера, вперившего магический взгляд в одного из них. Дело происходило на большой открытой летней веранде; гипнотизер выделялся среди всей компании черным фраком и необычайно внушительным видом – Эдику, в его тренировочном костюме, было до этого салонного мага далеко.

…Танька, одеревенело уставясь в одну точку, поднялась со стула и неподвижно выпрямилась.

– Ты балерина! Ты… эта… Плесецкая, во! Танцуй!! – Эдик командовал голосом повелительным и более низким, чем обычно разговаривал.

Танька начала выполнять какое-то движение, но не выдержала, громко расхохоталась – смеялась долго, до выступивших слез; не в силах ничего сказать, упала на диванчик и показывала на Эдика пальцем.

«…Выбрать одного, показавшегося по внешности наиболее способным к восприятию внушения…» – прочитал про себя Борис, спотыкаясь на ятях и твердых знаках. Да уж, Танька у нас только по внешности и способная, да все что-то не на то способная, подумал Борис скептически, он вообще не сильно верил в гипноз, телепатию и прочую медитацию-левитацию…

– А что так слабо заказал, Эдичка? – Танька наконец просмеялась и игриво поглядывала на Эдика. – Мог бы уж попросить сразу танец со стриптизом…

Тебе бы только сиськи кому показать, дура… И этот придурок со своими идиотскими играми… Сейчас Димку начнет гипнотизировать, куда тот денется… Будет изображать для Эдика всякие фортели, он и без всякого гипноза тут по стойке смирно стоит и по струнке ходит…

Борис как в воду глядел. Не разочарованный неудачей Эдик принялся за Димку. Первые опыты по проверке внушаемости прошли успешно: после уверений доморощенного мага в своей над ним власти Димка сначала не смог поднять руки с подлокотника кресла, а потом расцепить сцепленные пальцы – и весьма успешно при этом, по мнению Бориса, изображал легкий испуг и удивление. Довольный Эдик снова начал шаманить с отцовской зажигалкой:

– Смотри внимательно. Не отводи взгляда. Ты видишь только этот предмет и слышишь только мой голос. – Эдик говорил настойчиво, но монотонно; блестящая зажигалка покачивалась перед глазами Димки, медленно приближаясь к ним. – Твои руки отяжелели, ты не можешь их поднять. И не пытайся, твои глаза закрываются, ты засыпаешь, но продолжаешь слышать мой голос…

Димка послушно прикрыл глаза и ровно задышал.

Да уж, решил Борис, чего бы ему не потешить Эдика, пока тот еще какую игру покруче не придумал…

– Ты спишь, но продолжаешь слышать мой голос… Сейчас ты откроешь глаза и встанешь, но будешь продолжать спать… Встань! Открой глаза! Ты не видишь и не слышишь ничего вокруг, только мой голос и делаешь только то, что скажу я…

Димка встал и открыл глаза. Танька, с любопытством наблюдавшая за этим камланием, удивилась, как он умудрился изобразить такой невидящий, абсолютно отсутствующий взгляд – глаза смотрели не на что-то одно в комнате, а вообще, на все сразу и ни на что конкретно.

– Вытяни руки ладонями вперед! (Димка вытянул.) Сейчас я положу на них два предмета, они легкие, ты можешь держать их сколько угодно!

Эдик метнулся к подоконнику, тут же вернулся с двумя цветочными горшками и поставил их на подставленные ладони. Точнехонько по третьей главе шпарит, прямо из книжки, догадался Борис. А Эдик гордым жестом показал на застывшего статуей Димку.

– Ну и что тут такого? – разочарованно спросила Танька.

– А вот сама попробуй! – Эдик принес еще один горшок и поставил на ее ладонь. Горшочек, как и те два, был не особенно большой и тяжелый, но верхушка цветка (Борис не знал его названия) колебалась из стороны в сторону, делая видимой мельчайшую дрожь ладони. Два первых стояли абсолютно неподвижно.

– Поняла? Под гипнозом знаешь сила какая? Цепи рвать можно…

Цепей, для проверки, под рукой не оказалось. Борис решил разоблачить шарлатанство иным способом.

– Значит, ничего не видишь и не слышишь, – зловеще протянул он, надвигаясь на Димку; осторожно, двумя пальцами, снял с него очки и положил на стол. – Не видишь, значит…

Он широко размахнулся и ударил Димке в глаз, остановив летящий кулак в паре сантиметров от его лица. Никакой заметной реакции у Димки не было и не один листочек на цветах не дрогнул.

Сейчас я его отучу прикидываться, подумал Борис. И сказал, подражая повелительному тону Эдика:

– Ты – собака! Вставай на четвереньки и лай!

Димка никак не отреагировал.

– Он сейчас только мой голос слышит, факт, – самодовольно объявил Эдик, снимая горшки. В отличие от Таньки и ее брата, он ничуть не сомневался в своих талантах гипнотизера. И прежним командным голосом повторил приказание Бориса.

Димка лаял размеренно, как заведенный – один «гав» в две секунды. И очень похоже – Чарли в прихожей захлебнулся в ответном лае, уверенный, что в доме чужая собака.

Эдик выбежал из комнаты, потащил упирающегося пса на кухню. И прикрыл все двери, находящиеся между Чарли и гостиной, где они развлекались.

– Замолкни, хватит, он ушел, – раздраженно сказала Танька, которой это все меньше нравилось. – Замолкни, я сказала!

Димка продолжал монотонно тявкать, изо рта тянулась липкая ниточка слюны… Вернулся Эдик; звуки, производимые Чарли, были теперь почти не слышны.

– Встань и не лай! Ты теперь не собака! – скомандовал Эдик и добавил нормальным голосом, обращаясь к друзьям: – Что бы еще придумать? Может, положим пятками и затылком на два стула – будет лежать прямо, не прогибаясь.

– Надо огнем прижечь. Он не должен ничего почувствовать… – злорадно сказал Борис, внимательно вглядываясь в лицо Димки. Он все-таки надеялся разоблачить шарлатанство. На лице и в пустых глазах Димки ничего не дрогнуло.

– А что, можно… легонько, сигаретой… – оживился Эдик, двинувшись было к бару, где лежали отцовские запасы. Но тут его осенило:

– Ты – Мальчик-Вампир! – заорал Эдик. – Сожри нас! Сожри!!!

И захохотал, жутко довольный выдумкой.

Плечи Димки опустились, он весь как-то сгорбился, ссутулился – кисти рук со скрюченными пальцами почти касались теперь колен. Левая половина губы приподнялась и Борису показалось, что появившийся клык длиннее обычного. Совсем чуть-чуть, но длиннее.

А Димка медленно, все с тем же пустым взглядом, двинулся на Эдика; пластика его движений напоминала сейчас теле-Вампира гораздо больше, чем полчаса назад, когда он был в маске. Эдик ухмыльнулся и приготовил палку-поноску… Борису это совсем не понравилось, он почувствовал легкую тревогу… непонятно за кого… за Эдика? за Димку?

– Хватит! – Борис несколько даже неожиданно для себя самого шагнул вперед и преградил дорогу Димке.

Тот оттолкнул его в сторону. Оттолкнул? Черта с два, отшвырнул, как тряпичную куклу – Борис, на два года старше и на пятнадцать килограммов тяжелее Димки, с хрустом врезался в сервант, отлетев на три с лишним метра.

Звон разбитого стекла; сверху сыплются, чувствительно бьют по плечам и голове всякие безделушки; и боль, резкая боль в боку и плече.

Убью урода… Борис пытается вскочить на ноги резко, рывком и немедленно приступить к расправе – и стонет, едва удержавшись от крика – что-то острое там, внутри, реагирует на каждое движение – пронзает грудь беспощадной болью, тут же отдающейся во всем теле…

По ушам бьет истошный визг Таньки. Борис поднимается – медленно, прижимая ладонь к ребрам. Боится даже глубоко вздохнуть и, только поднявшись, смотрит на Димку и Эдика.

Эдик лежит на спине. Не шевелится. Лица его не видно, лицо закрывает затылок Димки, стоящего над ним на четвереньках. Голова Димки быстро мотается из стороны в сторону. (Чарли, мелькает неуместная мысль, так Чарли, еще щенком, трепал шнурки на ботинках гостей…)

Борис шагает к ним, кривясь от боли и сильно наклонясь направо. И застывает… Нет! Не может быть! Показалось…

Не показалось.

Борис видит это, видит в неестественно ярких красках, как на экране разрегулированного телевизора, – из-под Димкиной головы, снизу, там, где Эдик – далеко в сторону ударяет тугая ярко-алая струя, расплескавшись лужицей по паркету.

Как же… надо скорей… это ведь… спятил… скорую… родители… скорей… заткнись, дура… зачем… спятил, точно спятил…

Мысли Бориса мечутся стремительно, как рикошетящие от стен пули, – осколки, обрывки, обломки мыслей. Но сам он застывает, парализованный нереальностью происходящего. Струя слабеет быстро, но кровавая лужа под головой Эдика растет…

Танька замолкает мгновенно и неожиданно, словно кто-то дернул рубильник воющей сирены, за спиной стук ее каблуков. Борис не оглядывается – когда она смолкла, стали слышны другие звуки – причмокивание на фоне утробно-низкого урчания…

Борис хорошо помнит их – именно с таким звукорядом пожирал своих жертв Мальчик-Вампир в темноте подвала, чердака или кладбища (цензура не пропускала слишком натуральных кровавых сцен в подростковые сериалы).

Борис кричит – бессвязно, высоким голосом:

– Димка-а! Мудак!! Ты… – он осекается, потому что…

…Димка резко мотает головой и кусок чего-то красного отлетает в сторону. С сырым шлепком прилипает к полу.

Взрывной позыв рвоты – в доли секунды она проходит путь от желудка к пытающимся что-то крикнуть губам. Борис корчится, пытаясь согнуться – но зазубренные ножи боли рвут грудь… – и он стоит почти прямо, когда рот наполняется горячей едкой жижей и она, лопнув на губах зловонным пузырем, льется на рубашку и на пол…

Мальчик-Вампир поднимается.

Залитое кровью лицо поворачивается к Борису.

Глаза пусты – ни следа ярости, гнева, ненависти или бешенства.

И это еще страшнее.

Окровавленный рот улыбается. Улыбка похожа на оскал. Рот полуоткрыт и внутри – на зубах, на языке, на деснах – тоже кровь. Борис хрипит, выплевывая остатки рвоты, разворачивается и бежит… нет, ковыляет… Сломанные ребра вновь включают свою мясорубку. Он спешит, сам не понимая куда, лишь бы не видеть эту кровавую маску и то, что лежит на полу…

Прихожая. Танька у дверей.

Она, как ни странно, не впала в безумную панику, застилающую все вокруг и не позволяющую бежать или сопротивляться. Она торопливо, ломая ногти, но вполне осмысленно возится с замками, запирающими входную дверь. Слышит за спиной шаги, вскрикивает коротко и отчаянно. Оборачивается, видит брата и, не теряя времени, вновь хватается за замки.

К Борису при виде сестры возвращается хоть какая-то способность говорить и думать – Танька реальная, настоящая, привычная. Не похожая на двух оставшихся за спиной персонажей фильма ужасов.

– Эдик… там… Димка его… – он пытается выкрикнуть это, но голос звучит слабо, затравленно; Борис не может набрать полную грудь воздуха и выплевывает короткие полуфразы.

Танька, не слушая его, распахивает дверь – за ней другая, железная… Шаги – в коротком, ведущем в гостиную коридорчике – медленные, шаркающие, но уверенные шаги Мальчика-Вампира. Он никогда не соревновался с преследуемыми в спринте – страх, вяжущий по ногам и рукам страх позволял ему всегда добираться в конце концов до горла визжащих от ужаса жертв…

Ну открывай же… Эдик не запирал, просто захлопнул… быстрей… быстрей же, дура…

Но защелкнувшийся замок с каким-то секретом, или просто Танька не знает, где нажимать и что в какую сторону крутить; она бы разобралась, она бы обязательно разобралась, будь у нее хоть чуть времени – но времени нет.

– В комнату! Запремся, позвоним… – она хватает Бориса за рукав (он оцепенело смотрит на дверь, на несколько миллиметров стали, отделяющих их от свободы) и буквально тащит за собой. Он бежит медленно, еще сильнее кривясь на бок и шипя от боли.

Спальня родителей Эдика. Заперта! Дальше…

Они заскакивают в его комнату, в последнюю по коридору. Дверь довольно прочная, из мореного ореха, и (спасибо Эдику, отстоявшему у родителей святое право на личную жизнь) на ней тоже замочек – немудреный, запирающийся изнутри одним движением латунной шишечки – она поблескивает в сочащемся с улицы свете, искать на ощупь не приходится.

Танька запирается, едва ввалившись в комнату – вовремя – за дверью шаги.

Радоваться рано, преграда хилая – верх двери застеклен. Стекло не сплошное – маленькие, разноцветные, толстые и мутные кусочки в прихотливо извивающемся деревянном переплете – прежнему Димке не преодолеть бы эту преграду, но… припереть чем-нибудь? – она не додумывает эту мысль…

– Свет, дура, свет!!! – задушено, но достаточно громко хрипит брат, и Танька шарит у дверей в поисках выключателя.

Телефон, бля, где у него телефон… Борис знает, что аппарата в комнате нет, но труба, Эдикова труба, ее не разрешали таскать в школу и большую часть времени она болталась здесь…

Специальный держатель на стене, справа от учебного стола, – пуст. Херов раздолбай… Борис лихорадочно сбрасывает со стола кучу наваленной там всячины – бумаги разлетаются по комнате, дорогие игрушки падают и хрустят под ногами – и нет среди них только одной, самой сейчас нужной…

У Таньки, включившей свет, это движение словно отняло последней остаток воли – она стоит у двери, не в силах отойти и помочь Борису в поисках…

Дверная ручка яростно дергается вверх-вниз. Танька сбрасывает оцепенение.

– Димка! Ты меня слышишь?! Очнись, Димка, игра кончилась… Ты слышишь меня?!!! Проснись, ты же Димка, ты не Мальчик-Вампи-и-и-ир!!!!!

Ее голос, сначала трогательно-умоляющий, срывается на бешеный крик… И тут Боря смеется – жутким, квакающим смехом, перешедшим в стон боли:

– Хе-хе-хе-у-уй-а-а, бес… бесполезно… он слышит только Эдика… а Эдик… хе-хе-ох-х…

Он перебрался от стола к стеллажу и бесцеремонно скидывает с него все на пол. Едва успевает поймать падающий кожаный футлярчик с мобильником – взрыв боли от резкого движения не может заглушить радость: сейчас, сейчас, он наберет две знакомых цифры и все встанет на свои места, все вернется, психа заберут куда следует, через пару недель Эдик выйдет из больницы и с гордостью станет показывать украшающие мужчину шрамы, когда они со смехом начнут вспоминать происшедшее…

На панели трубки тускло светится красный огонек – разряжена.

Сука-а-а!!!! В вампиров ему играть… не мог зарядить…

Он безнадежно давит кнопки – господи, ну всего две цифры, всего десять слов… – когда маленькое витражное стекло влетает внутрь комнаты и рука с загнутыми крючками пальцами ползет вниз, к замку…

Танька визжит. Отскакивает от дверей. Борис с размаху швыряет мертвый мобильник в окно – ни трещинки… Не простые, совсем не простые стекла в этой квартире.

Надо напасть, надо напасть сейчас… – мелькает у него при виде руки, с трудом проползающей в узкое отверстие, – пока он застрял, неужели мы вдвоем… Он сам не верит себе и знает, что даже вдвоем они ничего не сделают.

– Кладовка, – выдыхает Танька в ухо жарким шепотом, – он не найдет, он же ничего не соображает…

Кладовка – не то сильно разросшийся встроенный шкаф, не то чулан-недомерок – набита всяким барахлом. Здесь тесновато, могут стоять рядом двое, самое большее трое. На дверях, цельных и массивных дверях, ровесниках квартиры, – ни замка, ни задвижки…

…Танька жмется к нему в темноте, не обращает внимания на липкую, заблеванную рубашку; он отталкивает ее и шарит руками по стоящему на полу и на полках хламу… подпереть… подпереть дверь… родители совсем скоро приедут… не сожрет же он их четверых разом… Под руки попадаются лыжные палки, Борис лихорадочно пихает их в массивную дверную ручку – а в комнате щелкает замок и снова топают шаги – удивительно тяжелые для худенького двенадцатилетнего мальчика.

Может, он и не соображал ничего, этот Мальчик-Вампир, но инстинкт привел его безошибочно, прямиком к их убежищу. Дверь содрогается, с потолка сыпется мелкая штукатурная крошка. Дергай, дергай… только ручку оторвешь… попробуй-ка прогрызть эту дверку… лишь бы выдержали палки… лишь бы выдержали…

– Кол! – выкрикивает Танька, уже не таясь, – нужен кол, он его не убьет, но хоть остановит…

Остановит… до следующей серии… Борис снова шарит по кладовке, ничего подходящего нет (а дверь ходит ходуном от постоянных рывков) – пытается отломать доску от полки – приколочено все на совесть. Ему кажется, что в кладовке стало светлей, он видит теперь то, что лихорадочно ощупывают пальцы. Он оборачивается – старые алюминиевые лыжные палки заметно изогнуты, дверь чуть приоткрылась, свет льется в щель шириной в два пальца… С каждым рывком щель растет…

Борис видит и хватает с пола маленькую, в три ступеньки, деревянную лесенку (доставать вещи с верхних полок? – не важно!) и с размаху бьет ей о стену. Потом еще, еще, еще… На боль в сломанных ребрах не обращает внимания. Радостно всхлипывает, когда в руках остается обломок лестницы с острым расщепленным концом.

Щель уже достаточно широка, можно просунуть хоть руку, хоть голову – но Мальчик-Вампир не спешит.

Борис сжимает кол, готовясь воткнуть его в тварь – не в Димку, слабака и неудачника, – в поганую кровожадную тварь. В Мальчика-Вампира. За секунду до того, как согнутые в ломаную дугу палки выпадают, Борису представляется удивительно яркая картина: он стоит над проткнутым тщедушным тельцем и пытается объяснить приехавшей милиции, кого ему пришлось убить…

…Мальчик-Вампир низко, очень низко пригибается и ныряет в полутьму кладовки. Борис промахивается и кричит, тут же захлебнувшись слабеющим хрипом. Танька вопит громко и долго, минуты две… – потом смолкает и она…

…Скрюченные, окровавленные пальцы на удивление ловко справились с неподдавшимся Таньке замком; Мальчик-Вампир бесшумно выскользнул на лестничную площадку. Он был очень несчастен – ничего не знающий и не помнящий о себе, не знающий вообще ничего, кроме терзающего голода, причиняющего постоянную невыносимую боль – боль, которую могла на короткое время приглушить только горячая человеческая кровь…

Внизу, у входной двери подъезда, раздались голоса, два мужских и два женских, – весело перекликающиеся голоса… Левый угол рта Мальчика приподнялся в очень неприятной усмешке, обнажая длинный, желтый, слегка изогнутый клык…

Темные игры полуночи

Маленький пролог

– Нездешний, – сказал Серегин. – Вон, белесый какой…

«Белесый» относилось не к волосам трупа – к коже. Волос почти не было – реденький венчик вокруг купола лысины. Цвет жалких остатков шевелюры определить было трудно – залиты кровью. И на теле, и вокруг крови хватает… Почерневшей.

Но что нездешний – это точно. Под астраханским жарким солнышком даже к маю месяцу такой цвет кожи не сохранишь.

– Ну и чем его? – уныло спросил Зорич. Сейчас окажется, что это самая поганая бытовуха, что приехавший с севера родственник попал по пьяни под какой-нибудь сельхозагрегат, а незадачливый убийца, небось, спит сейчас здоровым алкогольным сном – и бродящие по поселку слухи к вечеру обязательно доползут до участкового, который и получит явку с повинной в обмен на возможность похмелиться… И на хрена они тащились семьдесят верст раскаленной степью с Верхнего Баскунчака?

– Ничем, – сказал доктор Серегин. – По-моему, это падение. Падение с высоты…

Он виновато улыбнулся, сам понимая, что сказал глупость. Падать тут было решительно не с чего – гладкая, как стол, степь. Лишь километрах в трех торчали паучьи лапы высоковольтки.

Серегин не стал настаивать на нелепом предположении, отделавшись затертой до прорех фразой:

– Вскрытие покажет… Но и без вскрытия скажу – все было здесь, ниоткуда его не тащили…

Вот так казус… Ни сельскохозяйственная, ни иная способная так разделать человека техника сюда подъехать не могла – следов никаких… Подъехать… А подлететь? Все же падение? Ага. Решил гость местного босса осмотреть с воздусей, как поля колосятся… И выпал со свистом из люка. А пилот не заметил, дальше полетел. Бред. С тем же успехом пассажир из рейсовика мог в унитазное отверстие выпасть… Да вроде те отверстия за борт не открываются. И пассажиры (как и гости местных боссов) на воздусях не парят в драных майках, вытянутых на коленях трениках и в шлепанцах на босу ногу… Вернее – в одном шлепанце. Вот и ключ к разгадке – на борту какого воздушного судна парный шлепанец завалялся – оттуда и сиганул этот парашютист-склеротик. Там же и парашют забытый валяется…

– Ну, что? Займемся писаниной? – сказал Зорич. – Чует мое сердце – «висяк» классический… А при «висяке», известное дело, лишних бумажек не бывает…

Как в воду глядел. Вскрытие подтвердило правоту Серегина – но разгадке отнюдь не способствовало. Неопознанный труп не пойми откуда свалившегося человека в одном шлепанце пролежал восемь месяцев в холодильнике морга – и был захоронен под табличкой с номером.

А в нескольких тысячах километров к северо-западу этот человек еще числился живым. Но – пропавшим без вести. Впрочем, на вокзалах, в опорных пунктах и отделах милиции Астраханской области не расклеивали объявления на розыск Василецкого Сергея Сергеевича, 1936 г.р., вышедшего из дома в далеком Санкт-Петербурге – и не вернувшегося.

К тому же в объявлении была одна ошибка.

Из дома Василецкий не выходил.

1

Увидев впервые эту штуку, Славик расхохотался. Смех вызвала, собственно, не она, а согнувшийся под ее тяжестью Зигхаль. Вид у него был, действительно, на редкость комичный: за спиной рюкзак, в длинных, обезьяньих руках две кошелки; а на шее было надето оно – металлический предмет пятиугольной формы и непонятного назначения.

Штуковина была довольно большая (свисая с загривка владельца, она нижним краем била его при каждом шаге по голеням) и, судя по всему, весьма тяжелая – лицо и шея сгорбившегося Зигхаля приобрели багрово-красный оттенок, он пошатывался и даже постанывал от натуги. Впрочем, этот индивид здоровым цветом лица и твердостью походки никогда не отличался.

Славику он напомнил давние, полузабытые картинки из совсем другой жизни – политические карикатуры в «Правде» и в «Крокодиле». Лет пятнадцать назад именно так изображали на них измученный тяготами жизни западный трудовой люд: изможденное лицо, рваная одежда и на шее похожий хомут, украшенный надписями «ПЛАТА ЗА МЕДИЦИНСКУЮ ПОМОЩЬ», «НАЛОГИ», «ПЛАТА ЗА ЖИЛЬЕ», «ПЛАТА ЗА ОБРАЗОВАНИЕ». А сзади обычно шествовал буржуй в цилиндре, с сигарой в зубах, не отягощенный ничем, кроме необъятного брюха. Иногда надрывающийся пролетарий был чернокожим – тогда хомут символизировал долги развивающихся стран, почему-то не пожелавших встать на путь строительства социализма; паразит-эксплуататор в таком случае щеголял в шортах и пробковом колониальном шлеме…

Славик, стоя в дверях своего вагончика, еще смеялся над неожиданной ассоциацией, когда подошедший угнетенный труженик вскинул руку со звякнувшей кошелкой и замученно прохрипел обычное свое приветствие: «Зиг хайль!» Резкое движение нарушило хрупкое равновесие неустойчивой системы «Зигхаль – неизвестная фигулина» – инерция повела в сторону, накренила, Зигхаль нелепо взмахнул другой кошелкой и с трудом удержался на ногах.

– Зиг ха-ха-хайль! – откликнулся Славик, еще больше развеселившийся от такого бесплатного цирка.

Не всегда подобная манера здороваться встречала благожелательное или равнодушное отношение окружающих – не так давно Зигхаль дней десять не выползал на улицу, сдуру поприветствовав таким образом старичка-ветерана, удивительно для своих лет крепкого и опиравшегося на толстую и весьма увесистую палку…

Славик отступил вглубь вагончика; Зигхаль с ношей протиснулся боком и грохнул хреновину (судя по оттенку – бронзовую) на загаженный пол.

– О-о-ух! Едва допер это гуано…

Хотя Зигхаля по виду часто принимали за бомжа, он им не был – в кармане у него имелся засаленный паспорт, а в паспорте штамп о прописке; имелась и однокомнатная квартира в близлежащей хрущовке (как подозревал Славик, совершенно пустая и изрядно загаженная). Зигхаля можно было бы назвать бичом, что некоторыми расшифровывается как «бывший интеллигентный человек». Одним из атавизмов интеллигентности была манера произносить некоторые ругательства в книжно-научном варианте, режущем слух русского человека: «гуано», «кондом», «педераст»…

– Что-то давно тебя не видно… – равнодушно начал разговор Славик, даже не глядя на весьма заинтриговавшую его штуковину. Такому только покажи свой интерес – сразу заявит, что принес не сдавать на вес, а продать как вещь… Хотя и на вес, если это действительно бронза, потянет немало…

– Ха! Я на той неделе опять контору учредил, во!

– И сколько заплатили?

– Сквалыги попались, три сотни всего, правда с обхождением – стакан перед подписанием, стакан после – культура, блин!

Зигхаль на бумаге числился весьма состоятельным человеком. Уставные документы по крайней мере полусотни фирмочек с очень ограниченной, просто микроскопической ответственностью, – именовали именно этого индивида своим учредителем и генеральным директором. Почти новый русский.

Ну да, все правильно, на «Льдинку», если дружки помогли, как раз до вчера ему тех трех сотен и хватило… А сегодня начал шустрить на опохмелку… Где же он надыбал эту штуку и что она, собственно, такое?

А Зигхаль стал тем временем вываливать на весы содержимое рюкзака, рассортированное по трем драным полиэтиленовым пакетам: медь, латунь, алюминий. Сплющенные мотки трансформаторной проволоки, старые латунные вентили, мятая крышка от кастрюли – обычный джентльменский набор. Славик привычно проверял кучки металла магнитом, гонял гирьку по рейке и с ловкостью пианиста-виртуоза брал аккорды на видавшем виды калькуляторе. И столь же привычно обсчитывал, немного, процентов на десять – в итоге это только компенсировало ухищрения иных его клиентов, умудряющихся шпиговать сдаваемый утиль начинкой, и близко не лежавшей от цветных металлов…

– Банки! – тоном мажордома Букингемского дворца гордо объявил Зигхаль, водружая на весы громыхнувшие кошелки.

– Банки не берем, – проникновенно и сочувственно сказал Славик. – Если хочешь, возьму как лом четвертой категории…

Тут Зигхаль должен был обреченно махнуть рукой – эх, бери, дескать, не тащить же обратно… Но не махнул, аккуратно снял кошелки, поставил к стенке у себя за спиной и нагнулся за хреновиной…

Вот так, значит. Банки как лом тебя уже не устраивают… И куда же ты с ними пойдешь, любезный? К Филе небось… Ну, Филя… Придется…

Мысль Славик до конца не додумал – бронзовая штука, представлявшая по форме правильный пятиугольник, на весы не помещалась, пришлось подкладывать доску. Лежа в горизонтальной плоскости, она напомнила Славику другой символ ушедшей эпохи – пятиугольник с буквами СССР внутри – знак так называемого качества. Нельзя сказать, что меченые таким клеймом товары были заветной мечтой рядового советского потребителя. Славик, как многие другие, предпочитал в те времена вещи, украшенные не знаком качества, а простой и непритязательной надписью «Made in…».

Пентаграмма, – вспомнил Славик иностранное слово. (Он ошибся – пентаграмма представляет собой самую обычную пятиконечную звезду, нарисованную так, как рисуют ее детишки – пятью пересекающимися линиями. Принесенная Зигхайлем фигура именовалась по-гречески пентагонон, или просто пентагон.) Но Славик не разбирался в таких тонкостях: пять углов – значит пентаграмма. И точка.

Пять сторон пентаграммы были толстыми, в руку толщиной, и тоже пятиугольными в сечении. Славик по привычке поднес к ним мощный магнит – черного металла внутри не было, наоборот, на какую-то долю секунды ему показалось, что штука отталкивает приближающуюся к ней руку с магнитом. Удивленно поднес еще раз – ощущение легчайшего сопротивления не появилось, видно и в самом деле почудилось…

– Ну ладно, сначала приятное, потом полезное. – Славик разорвал непочатую пачку «Беломора» и вручил Зигхалю папиросу. Это была обычная присказка и обычное, почти ритуальное, действие. Слева от входа у него висело коряво написанное на фанерке объявление (с почерком у Славика было не очень): «Каждому клиенту „Беломорина“ бесплатно!» Не то чтобы оно так уж привлекало желающих избавиться от излишков цветного металла, оно скорее позволяло мгновенно определить статус новых клиентов – к взявшим папиросу Славик тут же начинал обращаться на «ты» и держался благодушно-покровительственно, как белый торговец, благодетельствующий неразумных дикарей огненной водой и отборными стеклянными бусами в обмен на какие-то там захудалые слоновые бивни и золотой песок. Иногда дармовой канцероген брали граждане, вполне прилично одетые и держащиеся преувеличенно высокомерно – дескать, вот, обнаружили чисто случайно дома пару килограммов латуни и решили занести по дороге на презентацию в Доме Кино… Таких Славик не любил особо и старался ткнуть носом в дерьмо с мстительно-злорадным удовольствием…

Зигхаль жадно затянулся в ожидании расчета. Славик ждал, что он, по обыкновению, начнет хвастливо рассказывать, где и как он раздобыл эту увесистую геометрическую фигуру – и снова, как с банками, ошибся. Зигхаль молчал.

Ничего, сейчас ты у меня заговоришь, голуба… Мне совсем не в радость, когда рыщут по всем окрестным пунктам и разыскивают латунные причиндалы с могилки любимого дедушки. В конце концов, мертвым все равно… и мне тоже… но распиливать и прятать эту хреновину сейчас, на ночь глядя…

Почему-то пентаграмма показалась Славику похоронным аксессуаром, хотя никогда ничего подобного на кладбищах он не видел… Он неторопливо отсчитал самые мятые и грязные бумажки за принесенное в рюкзаке, демонстративно игнорируя лежавшую на весах пентаграмму; отдал Зигхалю и прямо, в лоб, спросил:

– Откуда это?

Тот начал было что-то мямлить о свалке возле Южного рынка – Славик с каменным лицом убрал перехваченную резинкой пачечку купюр обратно в ящик колченогого стола. Встревоженный Зигхаль резко сменил пластинку:

– Да вот, поминки справляли третьего дня по Сергеичу. Помнишь, пропал такой? По суду мертвым ровно год назад признали… Мы с ним корешами были, вот мне вдова на поминках… как другу, значит… на память… в кладовке у него лежала… – начал свое объяснение происхождения штуки Зигхаль довольно бойко, но чем дальше, тем речь его становилась сбивчивей; наконец он смущенно замолчал, словно сам недоумевая, как сей предмет оказался в кладовке пропавшего Сергеича…

Врет, – убежденно подумал Славик, – как пить дать врет. Ничего ему вдова не дарила. Напилась хозяйка в лежку, а Зигхаль в кладовке пошарился, чем бы на опохмелку прибарахлиться…

Но, в общем, истории появления у него штуковины Славик поверил. С Сергеичем он был не знаком, тот ни разу не заглядывал в вагончик; но про его исчезновение знал понаслышке. Случалось, и не так редко, что постоянные и одинокие клиенты приемного пункта исчезали, а в их квартирах (для которых зачастую могло служить образцом чистоты и порядка жилище свиней, страдающих жестоким поносом) начинали хлопотать делавшие евроремонт рабочие… Уезжают в деревню, – думал в таких случаях Славик, не допуская в голову иных предположений, – продают квартиры и уезжают к родственникам в деревню… Но Сергеич исчез необычно, оставив жену и квартиру – и история Славику запомнилась…

Ну ладно, пора заканчивать. Темнеет, однако… Больше сегодня никто уже не явится, приучил, что по пятницам не засиживаюсь…

– Тяжелая больно, похоже, свинцом внутри залита, – сказал Славик без всякого уже азарта, просто из привычки поторговаться (свинец был значительно дешевле бронзы).

Но Зигхаль, стреляный воробей, не первый год зарабатывал на выпивку визитами в вагончик. Не говоря ни слова, он наклонился, поднял валяющуюся под ногами железку и с размаху ударил по пентаграмме – в вагончике раздался протяжный не то гул, не то звон. Звон был чистый, как у камертона, и, казалось, продолжался где-то в области ультразвука уже после того, как уши перестали что-либо слышать – Славик передернулся, ему показалось, что спинной мозг заколебался в унисон со штуковиной и продолжает вибрировать до сих пор. И опять возникли мысли о кладбище…

– Во-о! – Зигхаль торжествующе посмотрел на него. – Малиновый звон, а? Какой там свинец, небось еще и серебра подмешали, для звука-то…

И он снова замахнулся железкой. Славик остановил его резким жестом и стал рассчитываться. Через минуту Зигхаль торопливо удалился в сторону станции с пустым, сморщенным рюкзаком за спиной и бренчащими кошелками в руках, а Славик Зарубин стал полноправным владельцем штуковины.

2

И где же покойный (или таки живой?) Сергеич разжился деталькой-то? И частью чего она, собственно, была?

Славик, поднатужившись, снял с весов и прислонил к стене пентаграмму. Порылся в углу среди всякого барахла, извлек пилу-болгарку (диск старый… долго корячиться придется…) и стал примериваться, как побыстрее распилить громоздкую штуковину, чтобы успеть к «Полю чудес», любимой своей передаче. Постоял, сжимая болгарку в руках и еще раз, гораздо подробнее, чем при Зигхале, осматривая непонятное приобретение.

Пентаграмма стояла у стены, тускло отсвечивая старой бронзой. Никаких надписей, рисунков или заводских клейм на ней Славик не заметил (правда, оставалась неосмотренной сторона, обращенная к грязному полу вагончика, но он был почему-то уверен, что она такая же ровная и гладкая…).

Не было на пентаграмме и следов крепления к ней других деталей. Ничего похожего на сварные швы, даже зачищенные и заполированные, в местах соединения сторон тоже не наблюдалось – конструкция была явно отлита целиком и не являлась частью чего-то большего – выглядела законченной, самодостаточной, даже совершенной. Больше того, несмотря на внешнюю простоту, она была просто красива…

Славик понял это, понял и то, что не хочет разрезать штуковину – и выключил вхолостую вращавшуюся болгарку.

Несколько раз на нынешней работе у него уже возникало такое чувство – и он припрятывал, а порой и уносил домой предметы совершенно непонятного назначения, про которые понимал только одно – разрезать и отправлять их в переплавку нельзя. В результате в невеликой трешке-распашонке Славика образовалась коллекция предметов, напоминающих на первый взгляд трофеи, вынесенные из какой-нибудь Зоны алчным сталкером, хватающим все попавшее под руку.

Но дважды Славик зарабатывал на экспонатах своего собрания куда как приличные деньги. А один раз ничего не заработал, но избежал весьма крупных неприятностей – штуку, разобрать которую Славик, по счастью, не стал пытаться, разыскивали очень серьезные люди из очень серьезной конторы – люди, взявшие с него подписку о неразглашении даже внешнего вида штуковины (он не хотел задумываться, чем бы кончилось, залезь он сдуру внутрь – но не подпиской, это точно). Эти же немногословные ребята сообщили, что жизнь Славика и его семейства рядом с той игрушкой была бы не слишком долгой и завершилась бы весьма скорым коллективным выездом в Песочную, в хоспис для безнадежных раковых больных…

Славик тогда изрядно испугался и стал гораздо осторожнее относится к непонятным штукам, но от привычки приносить домой странные предметы так и не избавился…

…В салон шестерки пентаграмма не помещалась, и Славик с трудом запихал ее в багажник – тот тоже не закрылся, больше трети конструкции торчало наружу, пришлось подвязать крышку куском медной проволоки. Ехать было недалеко, жил он на другом конце этого микрорайона – и Славик медленно порулил, осторожно объезжая глубокие весенние лужи, усеивающие подъезды к стоящему на отшибе вагончику.

По дороге он лениво размышлял, что скажет при виде новоприобретения Светка. Догадаться нетрудно, но Славика не слишком это волновало, квартира его и он в доме хозяин. И тут Славик увидел зрелище, заставившее враз позабыть и о штуковине, и о возможной реакции жены на ее появление.

В неверном свете фонарей двигался один из его постоянных клиентов, держа на плече связку погнутых и искореженных алюминиевых труб. Двигался не к запертому вагончику – к подземному переходу под железнодорожной веткой (там, в двух сотнях метров, за путями, начиналась территория другого района города). И совсем нетрудно было догадаться о завершающей его незамысловатую траекторию точке – шел он к Филе, к кому же еще…

3

Почти четыре года Славик был в этих местах монополистом и совсем отвык от здоровой конкуренции. Нет, конечно, открывались в округе и другие точки, но как-то так получалось, что довольно быстро прекращали свою деятельность.

Например, ребята с автостанции, (маленькой, открывшейся пару лет назад совсем рядом) тоже решившие было примазаться к доходному бизнесу, и даже получившие на это разрешение от кого следует – с удивлением обнаружили, что народ к ним просто не идет. Они были чужие – а Славик свой, знавший все и всех – знавший, кому можно смело выдать в тяжко-похмельный день аванс под будущие поставки металла; кто ценит больше всего вежливое обращение по имени-отчеству, не слишком глядя при этом на весы; а кто наоборот – никогда не придет вновь к обсчитавшему его хотя бы на рубль…

Ребята из техобслуживания поразмыслили и мудро решили заниматься своим прямым делом.

Были и другие, молодые и хваткие, пытавшиеся поднять закупочные цены, переманив таким образом клиентуру – их ларек пылал долго и весело, разбрасывая во все стороны снопы ярко-желтых искр. Но эти плохо разобрались, кто в районе главный, и заплатили за право на промысел совсем не тем людям…

Так все и шло, пока не появился Филя. Филя – это не имя, не сокращение от Филиппа или Филимона. Филя – старое школьное прозвище, от фамилии Филинов. Когда-то, теперь уже довольно давно (незаметно, год за годом – а вот и отпраздновали в прошлом июне двадцатилетие выпуска) они учились со Славиком в одном классе. Но друзьями отнюдь не были, скорее совсем наоборот.

И Славик подозревал, очень сильно подозревал, что именно эта давняя глухая вражда, перераставшая порой в жестокие подростковые драки, и не забытая (по крайней мере Славиком) – сыграла не последнюю роль в решении Фили влезть в его бизнес. Может и не первую роль, но и не последнюю, это точно.

Свою лавочку Филя открыл метрах в четырехстах, не больше, если смотреть по прямой. Но – за путями железки, в другом районе. А там все решали другие люди. Нельзя сказать, что Славик ничего не сделал – он тут же сообщил курирующему его точку бригадиру, что доходы и, следовательно, отчисления, упадут резко и скоро – рядом объявился нечистый на руку конкурент, безбожно поднявший расценки… Клеветой это не было, Филя действительно работал поначалу практически по нулям, может даже себе в убыток – надеясь отправить одним ударом Славика в нокаут…

Кончилось все обыденно: крутые парни из двух районов потолковали и решили, что солнце большое и места под ним хватит всем – не надо только борзеть и строить друг другу подлянки – а потому цены надлежит держать одинаковые и повышать одновременно.

Бывшие одноклассники скрепили третейское решение рукопожатием, криво улыбаясь и глядя в сторону – и теперь сидели каждый на своей стороне границы, поминутно ожидая какой-нибудь пакости от соперника и исподволь, без явного нарушения конвенции, переманивая разными хитрыми приемами клиентуру…

Знание контингента не помогало так, как в исторической борьбе с автостанцией – Филя был местный и тоже знал всех, ничуть не хуже Славика. В те времена, когда Славик занимался макулатурой и макулатурными книжками – его нынешний соперник сидел «на хрустале», делая карьеру в пункте приема стеклотары.

И вот теперь этот гаденыш Филя наверняка придумал что-то хитрое и гнусное с алюминием…

4

Раздумывая, какую очередную каверзу мог изобрести паразит Филя, Славик чуть не забыл про торчащую из багажника штуку – вернулся от двери подъезда, достал пентаграмму, запер багажник и кряхтя взвалил приобретение на плечо…

Скажу Светке, что антикварная вещь… что это… ну-у… рама для модернового зеркала, вот это что… она, дура, любит всякие прибамбасы такие…

Но объясняться в дверях с супругой не пришлось, она увлеченно смотрела какой-то свой сериал (по его мнению, необычайно гадостный). Славик недоуменно глянул на часы и аж присвистнул от удивления.

Вот это да! Накрылось «Поле чудес»… Где же я умудрился потерять целый час, неужели так долго возился со штукой…

И он пронес пентаграмму в дальнюю комнату, считавшуюся, довольно условно конечно, «его». Осторожно положил на ковер, решив пристроить куда-нибудь после ужина, чтоб не мозолила глаза и не попадала под ноги.

За одиноким ужином он опять размышлял о кознях конкурента; потом поплелся к телевизору – сериал, к счастью, вроде заканчивался; потом набежали отпрыски со своими наиважнейшими проблемами – Светка, лежа на диване перед телевизором, только ехидно на него поглядывала: мол, я целый день занималась твоими детьми, давай и ты поисполняй родительские обязанности…

Короче говоря, про хреновину Славик вспомнил только отправившись спать в свою комнату (уже пять лет, после рождения Лешки, у них были разные спальни и ночные визиты Светки становились все реже; впрочем, ни ее, ни его этот факт ничуть не расстраивал).

Пентаграмма лежала, раскинувшись на ковре во всю ширь, и Славику показалось, что блестит она сильнее, чем раньше. Но это, скорее всего, был лишь эффект освещения, люстра светила куда как ярче, чем тусклая лампочка без абажура в вагончике. И вдруг он вспомнил, где и когда он видел точно такую пентаграмму – воспоминание всплыло именно сейчас, когда она лежала горизонтально и под ногами.

Ну точно, так и есть… Тот же размер, только та была деревянная… И форма точно та же… правильный пятиугольник… Абсолютно правильный… Симметричный…

5

Это случилось в Баболовском парке – в самом удаленном, заросшем и заброшенном из царскосельских парков. После разрушившей тут все до основания войны в первую очередь восстановили известные на весь мир дворцовые ансамбли и, соответственно, окружавшие их парки. А Баболовский дворец до сих пор лежал в руинах и парк – огромный, в две с лишним сотни гектаров, – постепенно превращался просто в дикий лес. Ну, может, в лесопарк – в лес, пересеченный геометрически правильными линиями дорожек… Причем дальняя, примыкавшая к дачному поселку Александровская, часть парка была самой дикой и заросшей. А в поселке отдыхали каждое лето дети Славика от первого брака.

Они и вытащили в один прекрасный августовский день приехавшего к ним Славика в парк за грибами. Грибов он не нашел, да и вообще не слишком любил это занятие. Зато обнаружил очень любопытное местечко.

На крохотной укромной полянке был выложен из ровненьких березовых, с руку толщиной, полешек точно такой пятиугольник. Рядом остатки небольшого костерка. Но самое интересное было в самом центре пентагонона – там лежала небольшая, с куклу Барби, фигурка. Из розового воска? стеарина? – Славик не слишком знал, чем они различаются. Фигурка была грубо вылепленная, черты лица схематичные. Но мужская, в этом не было никаких сомнений – первичный признак гордо целился в проплывающие по небу игриво-белые облачка.

Вот так, – подумал Славик, – вот так оно и бывает… Выходишь воскресным днем поискать грибов с чадами и находишь неизвестно что… Кто-то ведь сидел тут ночью – а зачем иначе костер? – и занимался самой натуральной черной магией… Наверняка в полночь, самое подходящее время для таких темных игр… Но кто?.. Подростки, ворожащие над фигуркой нелюбимого учителя?.. Глупые, начитавшиеся дурных книжек детишки, для которых это просто очередная веселая хохма?.. Или кто-то, знающий что он делает и верящий в действенность всего этого?

А может, он подумал совсем и не это – за полгода мысли, пришедшие в тот момент в голову, изрядно подзабылись. Но Славик прекрасно помнил ощущение брезгливого неприятия, охватившее его немного спустя, когда он подошел еще ближе, к самой границе пятиугольника и пригляделся к фигурке.

Нет, не так. Сначала он просто удивился, а секунду спустя инстинктивно протянул руку – взять, вытащить из фигурки крохотный клинок – зачем? Алешке? нет уж, спаси и сохрани от таких подарочков… И только потом, осознав до конца, что увидел, отдернул руку и отшатнулся сам.

Клинков было три. Не иглы, не гвозди – именно клинки, аккуратно и тщательно сделанные копии то ли мечей, то ли кинжалов, то ли еще какого колющего оружия – лезвия были почти не видны, исчезая чуть не по самую рукоять в фигурке. Один лилипутский меч был воткнут в сердце восковой жертвы; другой, насколько Славик понимал в анатомии, – в печень; а третий, вбитый глубже других, подрубал основание мужского органа… Именно при виде третьего клинка у него впервые мелькнуло чувство, которое как его не называй: отвращение, омерзение, брезгливое негодование – имело в основании своем самый обычный липкий страх…

Если первый порыв – взяться пальцами и вынуть клинок – угас инстинктивно, словно сам собой, то второй – разрушить, растоптать мерзкую игрушку – Славик подавил сознательно. Он медленно отступил назад, так и не шагнув внутрь пентагонона – словно там, под обманчивым прикрытием зеленого мха, таилось гнездо ядовитых тварей… Отступал пятясь, как будто опасаясь повернуться спиной к зловещему пятиугольнику и развернулся только когда тот окончательно исчез за сплетением ветвей… А совсем рядом, в полусотне метров, звучали радостные голоса скрытых деревьями детей, отыскавших очередной гриб.

Им он не сказал о странной находке. И потом ничего никому не рассказывал. Два-три раза за минувшие месяцы Славик вспоминал и размышлял об увиденном – и больше всего его мучил вопрос: кого же все-таки изображал тот восковой человечек – неверного мужа? удачливого соперника в любви? вконец опостылевшего начальника?

И очень хотелось узнать, как у прототипа фигурки сейчас обстоят дела с печенью, с сердцем и с потенцией…

6

Пентаграмма на полу выглядела безобидно, хотя и казалась, за исключением материала, точной копией той, лесной. Может, потому, что вокруг были не деревья, выглядевшие в тот давний момент безмолвными, загадочными, зловещими – была издавна привычная, чтоб не сказать осточертевшая, обстановка. И из-за стены раздавались знакомые до тошноты звуки – Светка выкатывала секции складного дивана.

А может, уверенности добавили двести грамм водки, выпитые во время и после ужина – на работе Славик не позволял себе не капли. Он обогнул пятиугольник (наступать внутрь почему-то не захотелось), подошел к своему рабочему столу и, взяв сувенирный, тоже бронзовый, увесистый ключ, вернулся к трофею. У него появилась мысль – простая, здравая и логичная мысль: штука просто разновидность гонга.

Ну точно… где-то я слышал, что в японских храмах колоколов нет, только гонги… не знаю, правда, какой они формы… но почему и не пятиугольные?..

И Славик с размаху стукнул по пентаграмме, ожидая снова услышать длинный и чистый звук – почему бы, собственно, и не собирать таким звоном верующих к молитве? Бронзовый пятиугольник звякнул коротко, глухо, неприятно…

А-а-а… ну конечно… она ведь лежит на полу, и пол тут же гасит вибрацию… так… Но пардон, там она тоже не была свободно подвешена… лежала, опираясь на доску и на весы… так какого черта она тогда звенела?

В этот момент Славик углядел одну маленькую деталь на безупречно-ровной поверхности пентаграммы, незамеченную в полутьме вагончика – какой-то черный нарост на углу пятиугольника. Нарост сковырнулся пальцами легко, Славик, отойдя к столу, поднес его к глазам, осмотрел и, уже догадавшись, что это такое, разломил пополам и поднес пламя зажигалки к одной половинке – черная слезинка скатилась на подложенную газету. Это был воск, черный воск. А черный воск вызывал у Славика одну-единственную ассоциацию…

7

Сатанисты, подумал Славик.

Без особого удивления подумал – кого нынче удивишь сатанистами? Если верить прессе, сатанистов вокруг хоть пруд пруди. Если не верить (что, конечно, гораздо разумнее) и делить все напечатанное на десять, то и тогда получается немало. Секты сатанистов, черные мессы и шабаши, милые пирушки в моргах в обнимку с трупами, распятия кошек на кладбищах, осквернения церквей, наконец ритуальные убийства – про все это Славик читал в бульварных листках, до которых был большой охотник. Но Сатана, судя по всем сообщениям, не желал иметь ничего общего с этими своими скорбными умом адептами, по крайней мере земными благами вознаграждать их не спешил. Про богатых сатанистов Славик не слышал.

А возясь все последние годы с металлами, он примерно представлял, сколько стоит заказать на заводе модель, сделать опоку, отформовать и залить этакую штуковину – и из дефицитной бронзы, между прочим, которая тоже не пять копеек стоит. Сумма получалась кусачая, никакой сатанист не потянет. Правильно, наши доморощенные черные мессиры лучше такую пентаграмму в лесу выложат, из березовых палочек. А то и просто дома нарисуют, на паркете, мелом…

Нет, такая вещь предполагает не салонную игру в дьяволопоклонство на вечеринке – промежуточный этап между травкой или колесами и развеселой групповушкой… И она не сделана под старину (и, надо понимать, не старинная) – тогда наверняка ее украшали бы всякие загадочные знаки и символы, иероглифы там или руны… Больше всего пентаграмма напоминает функциональный рабочий инструмент – никаких излишеств, строгая и законченная гармония… Автору штуковины она была нужна для дела… И делом этим явно было не выкачивание денег из простаков, приходящих со своими бедами к расплодившимся до полного неприличия белым магам и потомственным колдуньям. Но если штука работает, то на каком-то же физическом принципе; мертвый кусок металла не может…

Славик внезапно вскочил, хлопнув себя по лбу. Сбегал на кухню, вернулся с дозиметром, которым дал зарок проверять все непонятное… Но пентаграмма если и излучала что-либо, то бытовому приборчику расшифровать это было не зубам – он бодро рапортовал: все ол райт, радиоактивность в норме, ложитесь спокойно спать, Вячеслав Анатольевич… Именно это Славик и сделал…

8

Суббота прошла как-то бездарно и незаметно – был день, и нет его, ничего не сделано и нечего вспомнить – просто одним днем меньше осталось жить на свете…

Встал поздно, позавтракал; Светка тут же пристала со всякой домашней мелочью, копившейся до выходного: повесить полочку в ванной, смазать петли на входной двери, еще что-то такое же недолгое и простое, но висящее над душой неделями – все руки не доходят; закончил, вышел на улицу, прогулялся неторопливо, нога за ногу, до вагончика – как там дела у Сереги-сменщика?; у Сереги (студента, подменявшего Славика по выходным) все было в порядке, пошел обратно, купив бутылку пивка; и все казалось – надо обязательно что-то сделать… а вот что? – непонятно.

После обеда смутное чувство несделанного усилилось – Славик послонялся по квартире, не зная за что взяться; открыл холодильник на кухне, обревизовал содержимое – и заявил Свете, что поедет завтра на дачу, поглядит, что там и как после зимы, а заодно привезет из подвала всяких варений-солений.

Жена посмотрела на него крайне подозрительно, обычно в это время отправить его на дачу было почти нереально; но ничего не сказала, стала громыхать стеклом, собирая пустые банки – вывезти заодно тару под летние заготовки…

А он успокоился, продремал вечер перед телевизором и около полуночи завалился спать (бронзовая пентаграмма простояла всю субботу в нише балконной двери, за занавеской, Славик в этот день к ней и не приближался…).

Спал плохо – почти всю ночь его преследовал дедушка. Покойный дедушка Зигхаля. Изрядно разложившийся старичок, одетый в полусгнившую эсесовскую форму, весь перемазанный свежей землей, клацал лишенной плоти челюстью и замогильным голосом требовал вернуть ему бронзовую пентаграмму. Славик во сне совершенно не боялся этого опереточного призрака, скорее смешного, чем страшного – пока тот быстрым движением руки не вцепился ему в глотку. Неправдоподобно белые костяшки пальцев вылезли из расползающейся кожи и осклизлого мяса кисти, как из драной, разваливающейся перчатки – и впились в горло Славика, оборвав в зародыше крик. Он попытался разомкнуть медленно сходящиеся клещи – тщетно, они вдавливались в кожу с безнадежной неотвратимостью винтового пресса; кровь не поступала в голову, а воздух – в легкие; дедушка-мертвец заквакал отвратительным высоким смехом, Славик узнал его, хотя прошло двадцать лет – так смеялся поганец Филя после какой-нибудь уж очень выдающейся пакости. Это он, это Филя… – подумал Славик, прежде чем провалиться в пропасть, кишащую желтыми, зелеными и красными воздушными шарами… Его голова тоже превратилась в красный шарик – и тут же лопнула с малиновым звоном бронзовой пентаграммы…

9

На даче все было в порядке.

Никто за минувший месяц не залез ни в маленький, пять на шесть, но уютный домик, построенный еще отцом Славика, ни в гараж, ни в две приткнувшихся по краям участка сараюшки. Алюминиевые листы, предмет вечных его тревог, покрывающие гараж, были в целости и сохранности (каждую зиму Славик с замиранием сердца ждал, что их сдерут залетные ханыги, сплющат безжалостными ударами молотка и сволокут кому-нибудь из собратьев по профессии – такая дурная шутка была вполне в духе его злодейки-судьбы). На участке тоже не замечалось признаков незваных визитеров – на полурастаявших, почерневших сугробах только расползшиеся кошачьи и птичьи следы…

На чердаке были оборудованы две маленькие летние спаленки, а по бокам от них, под самыми скатами крыши – два узеньких, забитых всякой всячиной чуланчика. В одном из них лежали перевязанные в большие неаккуратные пачки всевозможные книжки, большей частью без обложек – трофеи давних трудов Славика на ниве сбора макулатуры. Он и тогда чувствовал, что из некоторых книжек делать картон нельзя – и тащил домой все, что представляло или могло представлять хоть какой-то интерес… Ради этих пачек он и приехал.

…Если судьба решит потрепать кому нервы, то делает она это неторопливо и методично, обстоятельно, со вкусом. Искомая книжица лежала, понятное дело, в самом низу последней из развязанных Славиком пачек. Но если от двери чуланчика она была самая дальняя, то к входу во временное жилище мышей полевок, решивших перезимовать на дармовщинку у Славика – самая ближняя.

И неграмотные грызуны без малейших угрызений совести пустили на утепление апартаментов изданную в начале века библиографическую редкость… Славик посмотрел на кучу обрывков (или огрызков?), в которые превратилась добрая треть старого труда по прикладной магии и ему стало жаль и себя, и не пойми зачем потраченный выходной, и верную шестерку, последние двадцать километров изображавшую амфибию в глубоких и широких лужах, сплошь покрывавших проселок…

Но делать было нечего, современные издания на эту тему он считал сплошным шарлатанством – и стал укладывать в пластиковый пакет разрозненные обрывки…

10

Постоянные клиенты, заглянувшие в вагончик в понедельник, были бы наверняка удивлены небывалым занятием Славика. Он задумчиво сидел над мозаикой из неровных обрывков пожелтевшей, ветхой бумаги и старательно складывал их; более-менее восстановив страницу (многих кусочков не хватало) – запаивал в пленку утюгом антикварного вида, извлеченным из кучи принесенного жаждущими гражданами хлама…

Атмосфера в районе реставрационных работ также могла весьма заинтересовать чуткие носы посетителей – опасаясь мышиной заразы, Славик регулярно протирал руки техническим спиртом из большой пластиковой бутыли (призовой стаканчик особо отличившимся был еще одним его ухищрением в постоянной борьбе с подонком Филей).

Но несмотря на понедельник – день, как известно, тяжелый – никто из постоянного контингента к Славику не пришел и не смог удивиться его необычным занятиям. Поначалу это радовало – не мешали возиться с книжкой, потом удивляло, а под вечер просто встревожило. Удивительное дело – за весь день всего два посетителя: образованного вида дамочка в очках притащила прохудившуюся морозилку от холодильника, да Никитич, непьющий (!) сантехник из соседнего ЖЭКа, выложил на весы аккуратную кучку старых букс и вентилей…

Во вторник странное безлюдье повторилось; складывалось полное впечатление, что здешние старатели свалок и мусорных бачков дружно бросили пить и записались в общество анонимных алкоголиков, или поголовно устроились на работу, или по редкому невезению все как один попали в грандиозную облаву милиции, чистящей город к началу Игр Доброй Воли… В этот день Славика посетили четверо случайных клиентов, да притащили огромный мешок со сплющенными банками две тетки, промышлявшие сбором посуды по электричкам. Сказать, что это было странно – ничего, в сущности, не сказать. Это было небывало, это было загадочно – и Славик сильно подозревал, что источник странностей и загадок находится совсем неподалеку, метрах в четырехстах, за путями железной дороги…

В среду Славик отложил любовно восстановленную книжку, которую он изучал эти два дня самым внимательным образом, и, презрев гордость, самолично отправился к Филе, твердо уверенный, что все соглашения самым хамским образом нарушены и не миновать большой разборки…

В десятке шагов от подвальчика конкурента Славик остановился и долго стоял, недоуменно уставившись на низкую, обитую железом дверь. Дверь украшал амбарный замок и заметное издалека объявление: «НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ ПУНКТ ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ ЗАКРЫТ».

Какие же такие у Фили причины… Одна у него может быть причина – загрузил в большой грузовик всех здешних бомжей и ханыг, вывез подальше в лес, к глубокой яме и…

Славик зримо представил искаженное лицо Фили с бешеными глазами и дергающийся в руках пулемет, заглатывающий конвульсирующую змею патронной ленты…

11

А утром в четверг пришел партайгеноссе Зигхаль.

И оказалось, что шальная мысль Славика попала почти в яблочко: Филя действительно загрузил в большой тентованный камаз весь цвет местных сборщиков металла, вывез в лес и… Нет, на самом деле поведанная Зигхалем история начиналась совсем по другому.

В отличие от Славика, Филя собирать грибы любил. И шастая по осени где-то в дебрях Карельского перешейка, заплутал и напоролся на просеку ЛЭП. Зная, что любые провода ведут к местам обитаемым, Филя бодро замаршировал вдоль опор и через несколько километров жестоко разочаровался. Сначала с опор исчезли провода, а потом с просеки исчезли и сами опоры – ЛЭП вела в руины заброшенного военного городка давно расформированной военной части. Безбожно матерящийся Филя повернул обратно и после еще пары часов упорной ходьбы убедился, что линия тянется из ниоткуда в никуда – на другом ее конце точно так же исчезали сначала провода, а потом и опоры…

Из леса Филя таки выбрался (Славик с сожалением вздохнул на этом месте рассказа) и, запомнив координаты, положил глаз на это позабытое скопление никому не нужного металла. Несколько месяцев у него ушло на подготовку великой операции (согласовать и поделиться с кем надо, разведать подъездные пути, засыпать гравием пару топких мест на лесных дорогах, подлатать и утеплить наиболее уцелевшую казарму в городке – возить каждый день работяг из города было себе дороже). А когда все было готово, Филя, не мудрствуя лукаво, набрал ударную бригаду из хорошо знакомого контингента. Принимал всех, с единственным условием – ничего не говорить Славику – мол, конкуренция, коммерческая тайна, и все такое прочее… И вот теперь на заброшенной просеке визжали десятки ножовок, разрезая толстенные плетенные алюминиевые провода на пригодные к погрузке в камаз куски…

Всех этих подробностей Зигхаль не знал, история в его изложении звучала как волшебная сказка с хорошим концом о найденных сокровищах – и горьким диссонансом на фоне этой идиллии виделась судьба самого Зигхаля, старательно пропивавшего выручку от пентаграммы и не явившегося к отъезду набранной бригады по причине жесточайшего похмелья. Но он не держал зла на Филю и даже не завидовал – Зигхаль им просто восхищался…

Вот так… Вот так вот бывает в жизни… Кто-то ходит по лесу и находит валяющиеся под ногами пачки долларов… а кто-то ничего не находит или наступает на старую ржавую мину… А некоторым вообще попадаются интересные такие местечки со следами черного шабаша и истыканными восковыми фигурками… Мать твою, ведь я слышал об этом, слышал, но не обратил внимания на пьяный бессвязный треп о непыльной работке и тоннах дарового металла… Надо было вслушаться и расспросить подробнее, и тогда я бы…

Славик с беспощадной ясностью вдруг осознал, что и тогда он ничего бы не сделал, просто не знал бы, что тут можно сделать… И попадись заброшенная ЛЭП ему, ничего бы, в сущности, не изменилось – не Филя кусал бы сейчас локти от ярости, сидя в своем подвальчике… Это была самая большая (и никогда не признаваемая) беда его жизни – сознавая, что живет не так и делает не то, он никогда не знал, что и как нужно делать… И подсознательно завидовал людям, которые знали… Даже ненавидел их, как сейчас Филю…

12

Бронзовая пентаграмма лежала на ковре несокрушимо и уверенно; Славик, задумавшись, сидел у стола с зажженной настольной лампой вполоборота, поглядывая то на нее, то на чистый лист бумаги, лежавший перед ним.

Мысли были невеселые. Хотя, конечно, и не слишком это удачная идея – подводить итоги прожитой жизни в конце самого провального дня отнюдь не самой благополучной недели, когда все видится исключительно в черном свете – но некоторые вещи и факты остаются такими же гнусными, в каком освещении их не рассматривай…

Четвертый десяток на излете, а что имеем в активе? Одна семья развалилась с треском и грохотом, вторая держалось только на нежелании начинать все сначала по третьему разу… Работа? Двадцать лет назад все начиналось хорошо и выглядело совсем по-другому: вчерашние одноклассники поступили в вузы и грызли никогда не привлекавший его гранит наук, клянча у родителей трешки-пятерки в прибавку к скудной стипендии – инфантильные переростки, дети, просто дети с развившимися половыми функциями…

А Славик… о, Славик был тогда уже взрослым и самостоятельным человеком – и не деньги тут были главным, хотя и их хватало, чтобы широким жестом расплатиться за всю компанию, сводив этих высоколобых недоумков в кафе по старой памяти – не деньги, а уважение: большие и солидные люди зовут Вячеславом Анатольевичем и ты знаешь, что нужен им, нужен больше, чем они тебе (хотя кому и когда мешали полезные знакомства?), ты один – их много…

Мать, вечная ей память, очень вовремя пристроила провалившегося в Политех Славика в пункт приема макулатуры (она-то думала, что это всего на год, поработать освобожденному от армии сыну перед второй попыткой). На удивление вовремя – в стране нарастал книжный бум, люди хотели читать интересные книги, саги о героях соцтруда уже никто не воспринимал всерьез, кроме ответственных товарищей, верставших планы издательств. И через полгода появилось новшество для жаждущих общения с прекрасным и вечным – дефицитные книги стали продавать за сданную макулатуру.

Это был взмах волшебной палочки, превративший серых и незаметных тружеников системы вторичных ресурсов из Золушек в сверкающих и всем нужных принцесс (что такое был приемщик? – чуть почетней дворника, но до гардеробщика далеко, тому хоть чаевые дают).

За два года работы Славик легко и просто купил машину, пусть не новую – но не откладывал ведь червонцы, отказывая себе во всем – хотя и хватило ума не сорваться в штопор, не запить-загулять на всю катушку… Славик не скопидомствовал, он вкладывал – в то, что казалось вечным. В книги.

Когда и как все это кончилось? Да как-то постепенно, не было никакой резкой черты… Сначала стали появляться в огромных количествах тонкие книжонки в мягких обложках и на дурной бумаге – самые забойные западные авторы. Паршиво переведенные (фактически подстрочники), без примечаний, рисунков и послесловий, эти поделки ничуть не встревожили Славика. Люди, желающие поставить в шкаф вещь, все равно шли к нему. К тому времени Славик занимался уже не только макулатурными изданиями – оброс связями в магазинах и на оптовых книжных базах (многих печатавшихся в стране книг на прилавках никто и никогда не видел, даже с огромной очередью); стал своим человеком в книгообменах и у букинистов…

Нет, понятно было, что через год-другой наверху прекратят эксперименты с экономикой и детские игры в кооперацию и все эти книжонки-однодневки исчезнут, как дурной сон… Но они не исчезли. Исчезли сотенные очереди, ломящиеся к Славику, дежурящие ночами и устраивающие переклички; исчезли книгообменные отделы и подпольные книжные толкучки.

А дрянные книжонки потолстели и оделись в твердые глянцевые обложки, они лежали на всех углах и не слишком дорого стоили – и вдруг выяснилось, что не так уж любит читать наш народ, как казалось, и переставшие быть дефицитом тома уже не служат предметом гордости и украшением квартиры, у каждой эпохи свои фетиши… Или просто появилась возможность жить своей настоящей жизнью – и на хрена тратить время и сажать зрение, читая про чужую?

Славик не пошел на дно вместе со старым книжным бизнесом и не стал искать место в новом, там хватало молодых, прытких и зубастых, на которых не давили многолетние привычки… Славику добрые люди помогли пересесть на металлы. Дело было похожее и привычное, и не бедствовал, на семью хватало, даже на две семьи… Но уважение… Славик, просто Славик, Вячеславы Михайловичи не громыхают железом в заплеванных вагончиках. И совсем, совсем не те шли теперь к нему люди – много ли радости, что ханыги смотрят тебе в рот и ты для них царь, бог и воинский начальник? – мало, очень мало в этом радости, если вспомнить, как без бутылки коньяка не приходили доценты и завмаги…

Вдруг еще неожиданно выросла цена так смешившего его высшего образования. Кое-какие из этих придурков, толкавшихся в переполненные троллейбусы, когда Славик гордо проезжал мимо на жигулях и, казалось, обреченные на беспросветную инженерскую жизнь – теперь работали управленцами в крупных фирмах, всегда казавшихся Славику чуть-чуть нереальными, существующими в основном в рекламных роликах; теперь они гордо проезжали на иномарках мимо приткнувшейся к грязному вагончику все той же шестерки… Нет, машина была, конечно, другая – но все равно та же…

А лоб неудержимо стремился к затылку, и пора было задумываться, где и как справлять юбилей (Славик… если в сорок лет ты опять Славик – это навсегда…). И тут еще, когда казалось, что пусть живешь и не как мечталось, и даже не как жилось когда-то – но налаженно, но все-таки стабильно – тут появляется гондон Филя и все опять начинает расползаться по швам…

Сука, сука, сук-а-а-а… Ему начинало казаться, что Филя виноват во всем – в том, что эта холодная стерва Светка живет с ним только ради денег, что со старшими детьми говорить все чаще просто не о чем, что он послушался мамочку и не пошел сразу на вечерний (только дневной, сынок, только дневной, на вечернем ничему толком не учат, это для выпускников школы рабочей молодежи, мечтающих к пенсии дослужиться до начцеха…) Он был готов убить гада Филю – и знал, что никогда этого не сделает; а что и как сделать – не знал.

Но узнает, обязательно узнает.

13

Славик еще раз оглянулся, вид пентаграммы его немного успокаивал, она, несокрушимая и надежная, казалось, просто говорила ему: не бойся, люди, создавшие меня, очень хорошо знали, что и как делать – узнаешь и ты. И сделаешь.

Да, да… они хорошо знали… это не петеушники, истыкавшие в парке фигурку нелюбимого мастера… Эти – знали…

Ручка Славика забегала по листу, выписывая в столбик что-то с запаянных в пластик пожелтевших листов… Когда он встал и решительно направился на кухню (домочадцы давно и крепко спали), на листе было написано неровным пляшущим почерком:

Кровь??

Ногти?

Слюна?

Сперма??????

Волосы

Против слова «волосы» вопросительных знаков не стояло. Ни одного…

14

Нинка, подрабатывающая уборщицей в парикмахерской «Фея», отнеслась к визиту Славика настороженно. Она подозрительно глядела на него из-под спутанных пего-седых лохм, когда он, продемонстрировав две принесенных в сумке «Балтики», предложил посидеть минут десять на улице, на скамеечке. Но искушение пересилило, Нинка накинула свое пальто, такое же грязное и замызганное, как она сама, и поспешила за Славиком…

А ведь она меня всего на пять лет старше… и я помню ее на школьных переменах – талия в рюмочку, грудь торчит под формой… двенадцать мне было, только издалека поглядывал… а старшие парни за ней ой как бегали… теперь, небось, от нее бегают… – закончил он мысль с неожиданным ожесточением…

– Что-то тебя давно не видно, – осторожно начал Славик, когда половина пива была выпита и Нинка одышливо запыхтела «Беломором». Она молчала, поглядывая на него так же настороженно.

– Как у тебя с деньгами? – взял быка за рога Славик, решив, что разводить антимонии тут нечего.

Настороженность во взгляде Нинки сменилась подозрительностью, даже неприязнью. Но извлеченная им из бумажника десятка с портретом заморского президента мгновенно изменила Нинкино настроение – теперь она изображала полное внимание и готовность выслушать любые предложения…

– Филю знаешь?

– Ну-у-у, – протянула Нинка, не понимая, чего от нее ждут. – Была у него как-то…

– Он по-прежнему у вас стрижется?

– Ну-у-у, – повторила Нинка, не усматривавшая пока прямой связи между этим фактом и маячившей перед носом бумажкой.

– Придет в следующий раз – подбери прядь и принеси мне. И десять баксов твои, – Славик аккуратно сложил и убрал купюру. И, не дожидаясь вопросов, добавил уже командным тоном:

– Подберешь так, чтоб не заметил, ясно? Мы тут одну хохму готовим, как раз к первому апреля… Если что узнает – плакали твои денежки. Ну все, мне пора…

Встал со скамейки и пошел, не допив пиво. Нинка ошарашенно смотрела вслед…

15

На кухне ночью работалось отчего-то плохо, и он довольно скоро понял, почему. Не хватало уже привычного пятиугольника за спиной – и все, что Славик сейчас делал, казалось глупой и никому не нужной игрой. Он прервался, вышел в свою комнату, посидел минут десять, не включая света, снова вернулся на кухню и взял в руки нож…

…Обломки расколотых стеариновых свечек лежали кучкой на подстеленной газете; рядом – аккуратно вынутые фитили; формы для отливки Славик сделал из свернутых цилиндром и обернутых ниткой полосок ватмана… Объединение «Эра», выпустившее лежавший рядом пакетик с краской для ткани, наверняка и не подозревало, что их продукцию можно использовать для изготовления черных свечей. (Эти горе-химики вообще много чего не подозревали; например, иные свойства такого их детища, как клей «Момент», явно оставались для них загадкой…)

Все было готово, но тут Славика опять охватили сомнения.

Воск… ясно написано – воск… но, может, тогда стеарина и не было… а разницы на самом деле никакой… может, конечно… но лучше не рисковать, а то напутаешь – и клиент не загнется от цирроза через полгода, а умрет в глубокой старости, не зная проблем с печенью… нет уж, раньше лучше знали, как делать… Вот только где найти нынче этот хренов воск?

И он решил отложить отливку и попробовать достать нужный компонент, благо волосы у него неизвестно когда появятся…

Волосы появились на следующей неделе.

16

К любым ошибкам, в том числе самым фатальным, ведет недостаток информации.

Славик не знал, что дни Нинки в «Фее» уже сочтены – установить взаимосвязь между понижающимся быстрее обычного уровнем одеколонов, лосьонов и прочих спиртосодержащих жидкостей и твердостью походки Нинки было делом несложным, не бином Ньютона. И терпели ее последние дни, пока искали замену. Нинка не сильно расстраивалась – уборщицы везде нужны, но вместе с этой работой исчезала возможность завладеть славной серо-зеленой бумажкой Славика…

Нинка как раз переводила доллары в рубли, а рубли во флаконы «Льдинки», когда сердце у нее радостно ёкнуло – показалось, что в зал входит Филя. Но это был не он, просто у человека оказались волосы такого же соломенно-рыжеватого оттенка…

Терять шанс было нельзя, она дождалась, когда на пол упали первые пряди и бочком пододвинулась поближе, зацепив их шваброй…

17

– Точно его? – подозрительно спросил Славик, не выпуская из рук купюру.

Нинка истово и размашисто закрестилась (в последние годы она ударилась в религию). Славик вовремя про это вспомнил и, рассчитавшись, стал выспрашивать, где ближайшая действующая церковь – сам он не имел понятия, просто никогда не нуждался в такой информации.

Нинка торопливо объяснила и посеменила в сторону обменного пункта. А Славик аккуратно убрал в карман пакетик с волосами. Они действительно очень напоминали Филины, каждый мог ошибиться…

18

Очередь в храм стояла вдоль всей Владимирской площади, не хуже чем к Славику в дни макулатурного благоденствия, не иначе подгадал на какой-то праздник.

Он вздохнул, но отступать не стал – и через два часа, взмокший, стал обладателем пузырька со святой водой. Восковых свечек Славик, поразмыслив, решил не покупать – кто его знает, как среагирует на церковный воск пентаграмма…

На Кузнечном рынке ждало разочарование – воск был исключительно в виде наполненых медом сотов. Славик уже раздумывал над идеей отжать их в домашних условиях, но тут какая-то сердобольная старушка из рыночной толпы просветила его, рассказав про магазин на Невском, торгующим всеми продуктами пчеловодства… Быстренько отделавшись от бабки, настроившейся было на долгую лекцию о великой пользе прополиса, он торопливо зашагал в сторону улицы Марата.

…В магазин медтехники, притаившийся за Музеем Арктики, он зашел совсем за другим – не хотелось возиться с крохотными клинками, думал найти каких маленьких скальпелей, или ланцетиков, или еще чего в этом роде… Не нашел ничего подходящего по размеру, развернулся к выходу, но зацепился взглядом за слово «воск» на соседней витрине.

Восков тут было несколько видов, на любой вкус – Славик выбрал базисный, его упаковка была самой увесистой, должно было хватить и на свечи, и на фигурку…

Субстанция, приобретенная им, называлась воском по традиции, с тех давних времен, когда стоматологи действительно употребляли настоящий пчелиный воск для своих зубопротезных дел. Теперь, когда количество действующих ульев в стране значительно уступало количеству беззубых ртов, пчелы к производству этого «воска» отношения не имели. Славик не знал таких тонкостей.

И это стало его второй ошибкой…

19

Крестил фигурку он в ванной.

В книжке ничего об этом не говорилось, но Славик заподозрил, что в присутствии пентаграммы этот обряд может и не сработать. Нареченная рабом божьим Валерием (в просторечии Филей) и окропленная святой водой фигурка с торчащими во все стороны рыжеватыми волосами была надежно заперта в ящик стола, рядом лежали пять черных свечей…

На часах был третий час ночи, глаза у Славика, несколько ночей не спавшего, начали слипаться – и он завалился в кровать, все равно пособие рекомендовало начать действо ровно в полночь.

20

Следующий день был воскресеньем. Светка с отпрысками уехала к своим родителям, Славик остался в квартире один. А может и не совсем один – в голове у него вели совсем не дружелюбный, просто яростный спор два совершенно разных Славика…

– Нет, ты точно придурок… Готовый клиент для Кащенко… Какой херней ты занимался целую неделю, а? Прочитал изгрызенную мышами книжицу и произвел себя в чародеи, да? Мерлин Черноморович Зарубин, потомственный колдун и белый маг с дипломом лечит импотенцию по фотографии… – первый Славик был саркастичен и напорист.

Второй Славик отбивался, как умел:

– Ну и что? Ну не получится ничего, так в чем убыток? В девяносто пяти рублях, что этот воск стоил?

– А крыша твоя уехавшая, что, не убыток? Будешь в дурдоме на полу пентаграммки рисовать, замазку из окон выковыривать и фигурку главврача лепить – да только не поможет…

– Значит те, из лесу, шизики? – осторожно поинтересовался второй Славик.

– Ясный день, шизики. И ты таким станешь. Ты уже почти стал – когда фигурку крестил, ведь верил, а? Верил, факт. А если Филька чисто случайно ногу подвернет или кипятком обварится, что тогда? Вот тогда ты и съедешь окончательно…

– В лесу, значит, шизики… – раздумчиво повторил Славик-II. – А ту, что в комнате, тоже шизики сделали? Найди и покажи мне такого шизофреника…

– Ну, мало ли чего шизоиды сделать могут… – Славика-I, похоже, слегка поколебала логика оппонента. И он решил зайти с другой стороны. – Ну хорошо, на секунду представь – штука работает. Так ведь это тогда оружие, куда там твоей помповушке… А даже из дробовика, если не знать, с какой стороны за него браться, яйца себе или другим отстрелить недолго…

– Вот на Филе и потренируемся, если что – хрен с его яйцами, невелика потеря… А потом, – тон Славика-II стал неожиданно стал вкрадчивым, – не ты ли сам тут как-то раздумывал, как бы избавиться от Светки, сохранив детей, а?

– Ты что, козел? да разве я в этом смысле?! – Славик-I был так возмущен, что даже не заметил, как сам оказался в обороне.

– Не знаю, не знаю… Но с волосами, ногтями, слюной и даже кровью тут проблем точно не будет. Разве что со спермой… Но это как посмотреть, что-то она по ночам совсем никакая стала, может и ходит к кому, пока дети в саду, а ты на работе…

– А ну, хватит!!! – рявкнул на дуэт спорщиков Славик первый и единственный. Наружу полезли мысли скрываемые, даже от себя хранимые в тайне… И Славик пошел в комнату, где была пентаграмма – ночь опять предстояла бессонная, надо подремать часика три-четыре…

21

Без пяти полночь Вячеслав Анатольевич Зарубин приступил к сеансу черной магии.

Пентаграмма, слегка развернутая против обычного своего положения, блестела на ковре (Славик долго возился с компасом, точно ориентируя ее по сторонам света). Блестела гораздо сильнее, чем в тот день, когда попала в дом Славика – он, смотря на нее ежедневно, не заметил этого постепенного изменения.

Черные свечи, пока незажженные, крепились по углам; ровно в центре возвышалась подставка – медный треножник, принесенный позавчера из вагончика. Охранительный круг Славик не стал рисовать, все равно письмена, которыми его следовало украсить, стали жертвою прожорливых мышей… Пора было начинать.

– А может не надо? – последний раз слабо пискнул в голове потерпевший окончательное поражение Славик-рационалист…

Он встал и выключил свет – стало совсем темно, небо было затянуто тучами, а окно выходило на пустырь, через который совсем не доходил свет дальних фонарей… Славик торопливо чиркнул зажигалкой и по очереди, против часовой стрелки, поджег черные свечи. Они горели неровно, пламя вздрагивало, искаженные тени плясали на стенах безмолвный и мрачный танец.

Он осторожно взял в левую руку куклу-Филю и медленно, нараспев, стал читать заклинание – по шпаргалке, которую держал в правой…

Заклинание было на совершенно незнакомом языке и тоже слегка попорчено мышами, но все слова повторялись в нем много раз и Славик самонадеянно считал, что восстановил его достаточно точно… Эхо? – небывалое дело, ему казалось, что в заставленной мебелью комнате слова повторяет эхо – звонкое, с металлическим оттенком, эхо… С последним словом заклинания Славик опустил фигурку на треножник – она лежала, распластав крестообразно руки и выставив вверх розовый восковой детородный орган…

Именно в него должно было нанести первый удар…

Славик взял с блюдца маленькую и изящно сделанную шпагу-зубочистку с палец длиной (на блюдце остались лежать еще шесть).

– Филя, сука, – понес он полную отсебятину, обращаясь к восковой фигурке. – Я не верю, что сюда сейчас придет Велиал и сделает с тобой то, что ты заслужил… Но если есть хоть что-то, кроме твоего поганого пуза, хоть какие биополя или ауры – ты почувствуешь, ты не можешь не почувствовать все, что я хочу с тобой сделать… И сделаю!!! Сдохни! Сдохни!!! Сдохни-и-и!!!!!

Стекла задребезжали от крика; он нагнулся внутрь пентаграммы (на мгновение рука со шпагой ощутила легчайшее сопротивление, совсем как тогда, с магнитом) – он прицелился и ударил. Ударил, метясь прямо в основание Филиного пениса…

За долю секунды до удара пентагонон зазвенел – тем же протяжным, переворачивающим все внутри звуком (зацепил ногой? – мелькнуло на краю сознания) – а рука продолжила движение к цели… Секунды и терции непонятным образом удлинялись, и в каждую из них мозг Славика успевал зафиксировать странные изменения вокруг – вот свечи вспыхнули ярко, очень ярко – шпага преодолела лишь полпути к треножнику и фигурке – и тут же погасли, все до одной, словно задутые внезапным порывом ветра – клинок летел вслепую, но на сетчатке глаз еще отпечаталась светло-розовая фигура, и он заканчивал удар по памяти, в то самое место, где только что ее видел…

Лишь когда рука прошла тот уровень, где шпага должна была встретить неподатливое сопротивление воска – прошла и продолжила кажущееся таким медленным движение – еще ниже, и еще – он понял, что треножника и фигурки там нет, внутри пентаграммы – пусто.

Не встретивший ожидаемого сопротивления Славик потерял равновесие и опрокинулся лицом вперед, на ковер внутри пентагонона. Вот только ковра там уже не было.

Раздался громкий, жадно-чавкающий звук, с похожим болотная топь вцепляется в упавшую жертву – раздался и смолк, повторившись металлическим эхом. Пришли тишина и темнота…

22

Следователю, ведущему дело об исчезновении Зарубина В.А., 1958 г.р., русского, несудимого, Света ничего не рассказала о пентаграмме. Она никак не связывала сверкающий как новенькая монета пятиугольник (черные свечи с него бесследно пропали) с таинственной утратой мужа – опять притащил какую-то ерунду с работы, только и всего.

Для Светы настали черные времена – заначки кончились довольно быстро, а необходимости работать последние пять лет у нее как-то не наблюдалось… Это было ее единственное неудобство от пропажи Славика.

Портреты Славика повисели какое-то время на милицейских стендах, в микрорайоне посудачили о непонятном деле – а потом оно позабылось за другими новостями… Только пятилетний Алешка долго еще плакал ночами в подушку – тихонько, чтобы не услышала мать…

Через несколько лет, когда Славика признали умершим и пришел срок вступать в права наследства, квартиру пришлось разменивать – нашлось еще два наследника первой очереди, дети от первого брака, до сих пор здесь прописанные…

С помогавшими при переезде доброхотами (из числа старых знакомых Славика) Света расплатилась кое-какими из его вещей, до сих пор пылившихся в кладовке…

Эпилог

Валерий Кириллович Филинов, когда-то известный под прозвищем Филя, прибыл глянуть хозяйским оком, как идут дела в бывшем вагончике Славика. (Постепенно он прибрал к рукам все точки в довольно обширной округе.)

Внимание его привлекла интересная штуковина, прислоненная к стене и появившаяся, похоже, совсем недавно. Не замечая вытянувшегося в струнку приемщика, молодого круглолицего паренька, он подошел поближе и стал внимательно рассматривать здоровенный пятиугольник из благородной темной бронзы… Было в этой фигуре что-то, не позволяющее вот так просто отправить ее в переплавку…

– Отнеси-ка эту фиговину ко мне в машину, – процедил он приемщику, не оборачиваясь. – Я ее, пожалуй, домой возьму и…

Он не стал заканчивать – да и к чему, в самом деле, всякой мелкой сошке слишком много знать о планах хозяина?

Филя обладал крайне здоровой, непробиваемой, просто слоновьей психикой, и в жизни не интересовался ничем потусторонним; никаких аналогий пентагонон у него не вызвал. «Хреномантией», как называл это Филя, давно и серьезно увлекалась его единственная дочь…

Неопознанные летающие убийцы

(роман)

Детям Герники и Ковентри, Дрездена и Токио, Белграда и Багдада посвящается…

Часть первая

Арабский след

Эпизод 1

Гамильтонвилль, штат Мичиган

6 августа 2002 года, 00:21

Грохот за окном раздается как раз в тот момент, когда знакомство с девушкой, носящей романтическое имя Танья, доходит до стадии, позволяющей стянуть с нее юбку. И, конечно же, Эдди Моррисон этим моментом пользуется. Стягивает. Даже почти успевает подумать: ну до чего же ядреная задница…

И тут раздается грохот.

Стекла – широко разрекламированные вакуумные стеклопакеты – никак не должны пропускать звуки снаружи. Они и не пропускают. Звук – очень мощный и низкий, воспринимаемый не только ухом, но и всем телом, – идет отовсюду. Дом дрожит – от фундамента до крыши, выложенной пластиковой псевдоголландской псевдочерепицей. По поверхности воды в огромном аквариуме проходит легкая рябь. Ленивые ожиревшие рыбы недоуменно тычутся в стекло.

Романтическая Танья роняет упаковку дешевых презервативов, спешит к окну. Эдди страдальчески морщится. Ну вот… Совсем недавно удалось убедить родителей в том, что восемнадцатилетний студент имеет право на личную жизнь – тем более приехав в родной дом на летние каникулы. Убедить и отвертеться на этот уик-энд от нудно-обязательной поездки в Детройт, к бабушке-дедушке. И вот вам, пожалуйста… Вместо матери, совсем недавно так и норовившей словно невзначай заглянуть в комнату сына, когда у него в гостях одноклассница, – теперь невесть что взрывается за окном. Не везет так не везет.

Но что там, кстати, рвануло?

Не иначе как бензоколонка Нэда Симпсона. Старик последнее время пьет все больше и больше – с него станется выйти к своим древним, вечно барахлящим и протекающим заправочным автоматам, не загасив сигарету…

Пока – очень быстро – у Эдди мелькают эти мысли, он, приподнявшись на все еще не расстеленной кровати, смотрит за окно. Туда, где по его догадке в двух кварталах должно полыхать зарево. Не полыхает. Эдди видит лишь свет фонарей, горящих на Авеню Независимости. И – в слабом отсвете фонарей – приподнявшуюся на цыпочки Танью.

Загадка: что взорвалось? – тут же перестает волновать Эдди. Он заканчивает оборванную несколько секунд назад мысль: ну до чего же ядреная задница! Да и все остальное…

Соскочив с кровати, Эдди устремляется было к окну – но останавливается. На пару мгновений задумывается над дилеммой: подтянуть и застегнуть сползающие брюки – или снять совсем. Он совсем уже склоняется ко второму варианту, когда…

Взрыв – оглушающий, рвущий перепонки.

Дом не дрожит – содрогается, как агонизирующее животное.

Окно влетает внутрь роем сверкающих осколков.

Аквариум – гордость Эдди – рушится на пол. Рыбы пытаются куда-то плыть в иссякающих струях воды. Далеко не уплывают, трепыхаются на полу. Хозяин не обращает на них внимания.

Эдди стоит – одна нога все еще в брючине – и делает судорожные глотательные движения. Эхо взрыва неохотно уходит из ушей. Он чувствует – по лицу что-то стекает. Подносит руку к саднящему лбу – пальцы в липком и красном.

– Что же это… – шепчет он и сам себя не слышит.

«Где Танья?» – приходит запоздалая мысль. В ту же секунду он видит девушку. Она медленно поднимается с пола. Лица нет, вместо него – кровавая маска, жуткое месиво из осколков стекла и вспоротой плоти.

На белой блузке Таньи кровавые пятна, – растут, набухают. Лишь ажурные колготочки на стройных ногах целы и невредимы… Но Эдди на них не смотрит. Он не может оторвать взгляд от того, что совсем недавно, – миллион лет назад, в совершенно другой жизни, – было симпатичным девичьим лицом с лучистыми глазами…

Глаз, впрочем, уцелел. Один.

Кровавый провал рта широко распахнут. Танья кричит – истошно, надрывно.

Но Эдди ее не слышит – из его ушей сочится кровь, барабанные перепонки разорваны. Не слышит он и третьего взрыва. Просто пол внезапно встает дыбом, стены начинают падать. Все тело ощущает удар – словно гигантская невидимая рука в гигантской боксерской перчатке отправляет Эдди в нокаут. Он теряет сознание. К несчастью – совсем ненадолго.

Потом он приходит в себя – вокруг могильная темнота. И тишина. И резкая боль в груди. Он широко распахивает глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то. Бесполезно – ему кажется, что глаз у него просто нет. Пытается пошевелить рукой или ногой – конечности тоже куда-то делись.

Потом Эдди кричит – не слыша себя. Воздух уходит из груди вместе с криком – а обратно его не втянуть, давление на грудь становится все сильнее. Ребра трещат, ломаются.

Потом Эдди хрипит.

Потом умирает.

Расследование. Фаза 1

Кеннеди и Элис, озеро Трэйклейн

6 августа 2002 года, 10:03

Рекордная июльская жара успешно перешла в рекордную августовскую – но вчера наконец-то похолодало. Столбик термометра за день не поднялся выше семидесяти двух градусов Фаренгейта[1]. Население Трэйклейна воспрянуло духом – и не только местные жители вкупе с многочисленными отдыхающими, проводящими отпуска на популярном курорте. Рыбы, обитающие в озере, тоже ожили. У Кеннеди наконец-то клюнуло – после четырех дней бесплодных попыток извлечь из глубин вод хоть что-то живое.

– Есть!!! – возопил он, глядя, как изогнулся в дугу прочнейший спиннинг.

Вопль Кеннеди легко перекрыл и шум двигателя, работавшего на самых малых оборотах, и треск фрикциона спиннинговой катушки. И – разбудил шерифа Кайзерманна, мирно дремавшего над своей снастью.

Капитан Беллоу – на двадцатифутовом катере его титул вызывал улыбку – тоже услышал крик. Заглушил движок, выглянул из рубки.

Спиннинг продолжал сгибаться и разгибаться резкими толчками, свидетельствуя, что крючок десятидюймовой приманки-воблера зацепился отнюдь не за донную корягу. Прочнейшая плетеная леска звенела натянутой струной – фрикцион, избегая обрыва, сбрасывал новые и новые витки.

Когда первые, самые мощные рывки подводного обитателя слегка поутихли, Кеннеди снял куртку, засучил рукава, пристегнул к поясу карабин страховочного леера – и вынул спиннинг из кронштейна-крепления. И тут же почувствовал – через двести футов соединяющей их тонкой, почти невидимой нити – неукротимый и яростный напор рыбы.

– Этот парень весит не меньше центнера! – возбужденно выкрикнул Кеннеди. – Придется изготавливать новое чучело Литл-Трэйка!

Беллоу не один год возил по озеру приезжих рыболовов, желающих получить премию за поимку рекордного лосося. Мельком глянув, как изгибается удилище, он заявил – безапелляционно и слегка равнодушно:

– Сорок фунтов. Может, сорок пять, если самец – те послабее будут.

– Посмотрим, посмотрим… – Кеннеди не стал спорить, занятый борьбой с рыбиной. Но про себя подумал, что такую тягу сорокапятифунтовому лососю никак не развить. Противник не просто категорически не желал покидать родную стихию – он явно старался пригласить ловца к себе, на дно озера.

Рудольф Кайзерманн к рыбной ловле был равнодушен и отправился с Кеннеди только за компанию – Элис быстро разочаровалась в идее пополнить призовыми деньгами Фонд независимых исследователей. Сматывая свою снасть, шериф сказал вполголоса:

– Ну, в любом случае, лососина на рашпере сегодня к ужину будет…

В этот момент в кармане куртки Кеннеди требовательно запищал телефон.

– Отключи его к чертям, Руди!! – рявкнул Макс. Лосось, казалось, обрел второе дыхание, и порой только страховочный леер удерживал Кеннеди от незапланированного купания.

Шериф извлек из кармана куртки спецагента мобильник и ткнул пальцем в нужную клавишу – даже не поинтересовавшись номером не вовремя прорезавшегося абонента.

* * *

…После получасового перетягивания каната Homo sapiens доказал свое физическое и моральное превосходство над Salmo salarом[2] из рода лососей, семейства лососевых, отряда сельдеобразных, надотряда костистых рыб, класса рыб, подтипа черепных, типа хордовых.

Здоровенная типа хордовая рыбина вышла на поверхность, устало шевеля жабрами и не предпринимая новых попыток оборвать леску.

– Внимание, Кеннеди! – предупредил Беллоу. – Самый ответственный момент, не расслабляйтесь! Эти твари отлично умеют усыплять бдительность! Аккуратненько подводите его к борту…

Кеннеди, впервые взявший в руки рыболовные снасти на озере Трэйклейн, последовал совету.

Капитан перегнулся вниз, приблизил сачок к лососю, нажал кнопку на рукоятке. Короткий электроразряд – рыба судорожно дернулась и перевернулась вверх брюхом. Беллоу поднатужился и перевалил оглушенного импульсом пленника через фальшборт.

Кеннеди тут же подхватил трофей и радостно поднял на вытянутых руках, любуясь разноцветными переливающимися пятнами чешуи. Какие, к черту, сорок фунтов? Сегодня семейство лососевых лишилось по меньшей мере шестидесятифунтового представителя!

– Иногда и ФБР удается кого-нибудь поймать, – скептически прокомментировал Кайзерманн.

Капитан тоже не разделил ликования:

– Даже мельче, чем я думал… Фунтов тридцать пять. Можете взвесить – больше чем на фунт в ту или иную сторону не ошибусь.

…Элис стояла на причале, явно ожидая приближающийся катер. Там же находилась мисс Сароян, которой в недалеком будущем предстояло стать миссис Кайзерманн. Кеннеди широко улыбнулся им, воздел добычу над головой, и…

И медленно опустил вниз. Элис не обратила на рыбину ни малейшего внимания, словно напарник размахивал выуженным из банки анчоусом. Лицо у нее было напряженное и тревожное.

У Кеннеди появилось нехорошее предчувствие – и тут же воплотилось в слова Элис:

– Собирайся, Кеннеди. Срочно. Двадцать минут назад со мной связался Истерлинг. Вертолет уже вылетел за нами в Трэйк-Бич.

Он посмотрел на Элис тоскливо и безнадежно, как анонимный алкоголик смотрит на бутыль «Джонни Уокера». Сказал:

– Но ведь у нас еще пять суток отпуска…

Элис нагнулась к его уху и тихонько произнесла:

– Тревога по варианту альфа-восемнадцать.

У Кайзерманна был неплохой слух, стоял он к агентам ФБР ближе остальных, присутствующих при этой сцене, – и услышал слова Элис. Кодовое обозначение «альфа-восемнадцать» ни о чем ему не говорило. Зато о многом сказало изменившееся лицо Кеннеди. Лосось, медленно приходящий в себя после электрошока, выпал из разжавшихся пальцев. Шлепнулся на доски настила и соскользнул в озеро. Никто не обратил на него внимания.

– Надеюсь, это не большая война? – спросил Кайзерманн тихо и очень серьезно. – Вроде уже по-крупному и воевать-то не с кем…

– Я тоже надеюсь, – сказал Кеннеди, быстро шагая по пирсу к берегу. – Но насчет того, что «не с кем» – ты ошибаешься, Руди. Очень сильно ошибаешься…

* * *

Спустя полчаса вертолет, взявший курс на Милуоки, уже стрекотал над Трэйклейном, похожим сверху на огромную букву «S» – с одним лишним изгибом. Пляжи – несмотря на то, что жара спала – вновь переполняли отдыхающие. Кеннеди думал, что никто из этих людей не знает, что «Монстр озера», страх перед которым удерживал их вдали от воды целую неделю, – был совсем не акулой-людоедом, чью тушу публично кремировали на главном пляже Трэйк-Бич. А всего лишь стариком, которого с куда большими почестями предали земле два дня назад… Затем Кеннеди подумал об «альфе-восемнадцать» и о том, что «Монстр озера» – мелочь и ерунда по сравнению с невидимой угрозой, нависшей над всеми этими – и не только этими – людьми. Элис же подумала, что забыла в номере «Олд Саймона» свою косметичку…

– Тебе известны подробности? – спросил Кеннеди, когда озеро исчезло из вида.

– Нет. Сегодня состоится совещание у генерала Эмнуэльсона – это заместитель начальника Объединенного Комитета начальников штабов, среди прочего курирующий вопросы ПВО. Фактически, почти вся местная противовоздушная оборона США подчиняется ему – за исключением отдельных районов с особым режимом: Флориды, Аляски, Гавайев…

– Да уж, нашли кому поручить… У этих генералов после одиннадцатого сентября просто мания – сбивать все, что движется над землей слишком быстро и кажется им хоть чем-то подозрительным…

Элис помрачнела. Вспомнила, как нынешней весной они рыли носом землю в числе многих других поднятых по тревоге сотрудников ФБР и родственных ведомств. Искали доказательства, что сбившийся с курса и рухнувший на подлете к Атланте «Боинг» вскоре после взлета захватили террористы. Доказательств так и не нашли. Зато обнаружили обломки трех ракет «воздух-воздух», состоявших на вооружении USAAC[3]…

– Боюсь, что здесь все серьезнее, – сказала после паузы Элис. – Раз дело дошло до самых верхов – наверняка были жертвы…

Вариант «альфа-восемнадцать» по принятой в ФБР терминологии означал, что неопознанный летающий объект или объекты (возможно – инопланетного происхождения) совершил нападение на США.

Не больше и не меньше.

Кеннеди и Элис, командный пункт ВВС США в Милуоки

6 августа 2002 года, 11:51

Официальная должность трехзвездного генерала Давида П. Эмнуэльсона звучала длинно и заковыристо: «заместитель по оперативному планированию и совместному использованию видов вооруженных сил начальника Объединенного Комитета начальников штабов». Неофициально же генерала именовали куда короче – «Молчаливый Пол».

Прозвище было дано явно в насмешку, – точно так же именуют «Малышами» и «Крошками» детин баскетбольного роста.

Молчаливому Полу карьера в НБА никак не светила – роста в генерале оказалось чуть больше пяти футов, включая каблуки и высокую тулью фуражки. Впрочем, как известно, сей недостаток стать полководцем не мешает – достаточно вспомнить Наполеона. Но Эмнуэльсону, думал Кеннеди, стоило бы податься в политики – с его талантом произносить без бумажки многословные речи и сворачивать любое обсуждение на свою излюбленную тему…

Такой темой для Молчаливого Пола были Ближний Восток, арабский терроризм и Палестинская автономия.

– Сегодня червивые арабские свиньи бомбят Америку! – истерично вещал маленький генерал, расхаживая по залу для совещаний и порой даже подпрыгивая для большей убедительности. – А завтра Арафат потребует вывести израильские войска из Хеврона! Вам нравится такая перспектива?! Мне – нет!

«Да какое нам дело до твоего Хеврона? – думал Кеннеди. – Где вообще этот Хеврон? Не проще ли для начала хотя бы изложить суть дела? И с каких пор НЛО стали пилотировать палестинцы?»

Судя по лицам присутствующих – а собралось их в просторном помещении не менее полусотни – Кеннеди был не одинок в своем недоумении.

Истерлинг, сидевший рядом с Кеннеди и Элис, протянул подчиненным небольшую коробочку. Показал жестом: откройте. Кеннеди откинул крышку и обнаружил внутри ушные тампоны. Истерлинг сделал новый жест – как будто что-то вставлял в ухо…

Последнее, что услышал Кеннеди, была оборванная на полуслове гневная филиппика Эмнуэльсона:

– Между прочим, до одиннадцатого сентября осталось чуть больше месяца! Чем отметят кровавую годовщину арабские свиньи? Взорвут синагогу в Хайфе? Или опять попро…

Тампоны оказались вполне радикальным средством. Истерлинг пустил коробочку по рядам. И начал свое маленькое совещание с Кеннеди и Элис, – используя как средство общения собственную записную книжку.

Что случилось? – быстрым почерком написал Кеннеди. И вскоре читал ответ:

Бомбардировка с воздуха. Гамильтонвилль, шт. Мичиган.

Кеннеди дал прочитать Элис, потом написал:

Жертвы? Разрушения?

Теперь карандаш Истерлинга царапал бумагу чуть дольше:

Разрушены 2 дома, неск. нежил. строений. 3 убитых. Раненые.

КТО? – написал Кеннеди. Истерлинг изобразил большой знак вопроса.

Тут блокнотом завладела Элис. И поинтересовалась главным:

Почему -18?

Позже. Долгая история, – написал в ответ Истерлинг.

Кеннеди начал было писать новый вопрос, но тут участники совещания – те, которым не досталось содержимое коробочки Истерлинга – стали делать своим более везучим коллегам (в основном сотрудникам ФБР) характерные жесты. Словесный понос Эмнуэльсона завершился. Генерал объявил, что спешит на заседание Комитета начальников штабов и строевым шагом покинул помещение.

Вторым взял слово мужчина с невзрачным лицом и тихим голосом, представившийся как заместитель помощника президента США по национальной безопасности. Фамилию свою мужчина так и не назвал. Этот оказался деловит и немногословен. Объявил: высшим руководством принято решение работать над разными узлами проблемы по принципу смешанных подгрупп, включающих представителей различных ведомств. И тут же начал объявлять названия создаваемых подразделений и по списку вызывать назначенных в них сотрудников… Впервые увидевшие друг друга люди, нежданно-негаданно ставшие коллегами, выходили из зала для заседаний и отправлялись в отведенные им помещения.

Элис и Кеннеди угодили в подгруппу «Дельта», под начало некоего полковника Сондерса – высокого представительного джентльмена с видом и выговором плантатора-южанина. Другие их коллеги по ФБР в «Дельту» не попали. Истерлинга «высшее руководство» посчитало необходимым использовать в координационно-аналитической группе, возглавленной лично Молчаливым Полом, – туда должна была стекаться информация от прочих звеньев спешно созданной структуры.

Элис успела спросить начальника – уже в коридоре, расходясь по отведенным помещениям, – лишь об одном:

– Какой дурак придумал поставить во главе всего дела этого идиота, страдающего логореей?

– Тс-с… – поднес палец к губам Истерлинг. – Решение президента… Доклад о происшествии он выслушал сегодня утром, буквально на ходу. Вылетал на важное государственное мероприятие. Спросил у референта: кто отвечает за ПВО? Эмнуэльсон? Вот пусть и займется…

В разговор вмешался подошедший полковник Сондерс:

– Пойдемте, господа, пойдемте, время не ждет…

И он вежливо повлек своих временных подчиненных в сторону от Истерлинга.

Причем последние слова заместителя шефа ФБР полковник явно расслышал. Потому что сказал вполголоса:

– Важное государственное мероприятие – это ежегодный праздник клеймения молодых бычков в Техасе. Джордж-младший сильно спешил, вот и не подумал, что за всю историю Штатов нас никто никогда не бомбил – поэтому руководить столь бесполезной службой, как континентальная ПВО, обычно назначают редкостных дебилов…

«Наверняка полковник голосовал за Гора», – подумал Кеннеди. А Элис подумала другое: «Прежний был куда лучше, пусть и забавлялся с практикантками… Но тот хоть знал, какая из Джорджий граничит с Россией, а какая – с Флоридой…»[4]

Кеннеди и Элис, там же

6 августа 2002 года, 12:38

В подгруппу «Дельта», кроме Кеннеди, Элис и полковника Сондерса, попали еще четыре человека: высокий блондин лет сорока с небольшим, с офицерской выправкой и тяжелым взглядом глубоко посаженных глаз; пухлощекий юнец, чья внешность никак не позволяла заподозрить его в принадлежности к какой-либо спецслужбе; женщина лет тридцати, явно латиноамериканского происхождения. Последнего, седьмого члена подгруппы, Кеннеди заметил не сразу – тот тихо и скромно сидел в дальнем углу, за последовавших полтора часа произнеся одно-единственное слово. Примет, способных зацепить взгляд, у этого скромника не имелось.

Вопреки ожиданиям, первым взял слово не Сондерс, а высокий блондин с офицерской выправкой.

– Леди и джентльмены, из речи генерала вы, очевидно, уже поняли, что не все даже самые высокие чины, задействованные в операции, имеют полное представление о произошедшем. Причин тому достаточно, перечислять их не место и не время. Перейдем сразу к следствиям. Ваши настоящие имена, места службы и досье знакомы только мне и руководителю подгруппы, полковнику Сондерсу. Делиться друг с другом этой информацией категорически запрещается.

«Ахинея какая-то…» – подумал Кеннеди. Ведь только что, в зале, всех выкликали по их настоящим фамилиям. Он попытался вспомнить, как зовут пухлощекого юнца или латиноамериканку – и не смог. Ожидая, когда вызовут его, Кеннеди не слишком приглядывался: кто на какую фамилию откликнется… Хм-м, выдумка оказалась не такой уж глупой.

Блондин продолжал:

– Прошу прямо сейчас придумать псевдонимы, по которым к вам будут обращаться коллеги в ходе работы. Меня вы можете звать Рональд, я являюсь заместителем полковника Сондерса по вопросам, связанным с безопасностью и обеспечением секретности. И скажу вам одну вещь, господа: мной получен приказ пресекать утечку информации любыми способами. Вы меня поняли? ЛЮ-БЫ-МИ. А теперь, с учетом вышесказанного, можете представляться.

Кеннеди, не мудрствуя лукаво, назвался Джонсоном[5]. Латиноамериканка после короткого раздумья перекрестила себя в Гретхен. Розовощекий юноша представился как Твистер. «Грег», – буркнула неприметная личность из угла.

– А я буду Элизой, – улыбнулась Элис.

Блондин Рональд слегка поморщился, но никак не прокомментировал ее псевдоним. Просто сделал приглашающий жест в сторону полковника.

– Буду краток, – начал тот. – Сегодня ночью, в 00:21 по среднеамериканскому времени, городок Гамильтонвилль в штате Мичиган был подвергнут бомбардировке с неопознанного летающего объекта. Подождите, Джонсон, – все вопросы потом. Бомбардировка проводилась с высоты около девятнадцати тысяч футов – местные жители не слышали и не видели летательного аппарата. Просто их дома стали взрываться. Не все – прямыми попаданиями накрыло лишь два дома, несколько других лишились стекол. Уничтожен гараж со стоящей там машиной, сильно поврежден магазинчик спортивных товаров – взрыв произошел снаружи, в метре от фундамента. Погибших трое – двое находились в доме, куда угодила бомба, еще одному – шедшему по улице – прямо в сердце угодил прилетевший издалека крохотный осколок. Не повезло… Два десятка раненых – в основном кусками выбитых стекол. Наши специалисты сделали компьютерную реконструкцию, сейчас вы ее увидите, параллельно с моими комментариями…

Полковник нажал кнопку на пульте управления. В углу засветился большой плоский дисплей.

– Итак, хронология. В 00:12 диспетчер Дулутского аэропорта обнаружил на радаре отметку летающего объекта. Причем высветилась она почти по центру экрана, совершенно неожиданно, и удалялась от Дулута. Смотрите…

На дисплее возникла рельефная карта северных штатов, неподалеку от берега озера Верхнее появилось крохотное стилизованное изображение радара. Секунду спустя зрители увидели и летательный аппарат – в виде тарелки, украшенной знаком вопроса. Неопознанный летающий объект двигался почти строго на восток, приближаясь к границе Висконсина и Мичигана. В левом нижнем углу экрана мелькали цифры – хронометраж, ускоренный примерно втрое по сравнению с реальным течением времени.

– В последующие шесть минут объект засекли диспетчеры еще двух аэропортов, а также инфраоптическая аппаратура спутника серии KH-12. И системы обнаружения военной базы в… в общем, одной военной базы. В эти же шесть минут на командном пункте НОРАД объявили тревогу…

На экране появились еще два крохотных радара – близнецы первого. Сверху повис крохотный спутник. Кеннеди с любопытством ждал, где обнаружится – пусть весьма приблизительно – военная база, местоположение которой полковник решил не разглашать. База не появилась. Вообще.

– Были определены следующие характеристики объекта: высота – восемнадцать тысяч восемьсот пятьдесят футов, ЭОП[6] – около семисот пятидесяти квадратных футов. Скорость оказалась невелика – двести семнадцать миль в час. А со спутника он выглядел вот так…

Кеннеди знал, что сделанные днем спутниковые снимки отличаются неплохим качеством – но инфраоптика КН-12 не порадовала. На экране возникло и поплыло над рельефной картой совершенно бесформенное пятно с вытянутым назад усеченным хвостом – не то комета, потерявшая большую часть своего шлейфа, не то сперматозоид-переросток. Несколько секунд подгруппа «Дельта» любовалась этим нечто, – а потом вновь увидела знакомую тарелочку.

– В 00:18 объект изменил курс, отклонившись на пятнадцать градусов к югу. На последовавшие запросы на частотах, применяемых в военной и гражданской авиации, не отвечал.

На экране летающая тарелка со знаком вопроса действительно повернула в сторону, прямо по курсу у нее на карте зажегся кружок с надписью рядом: Гамильтонвилль. Затем картинка сменилась, напоминая теперь пейзаж какой-нибудь виртуальной «стрелялки»: перед глазами зрителей встало трехмерное компьютерное изображение небольшого городка. Крохотные кукольные домики, крохотные автомобильчики… На горизонте появилась светящаяся точка. И быстро превратилась в летающую тарелку.

– Бомбовый удар осуществлялся по методу «лонг лук», с большого расстояния и без снижения. Судя по невысокой эффективности бомбардировки, использовалось нечто вроде обычных свободнопадающих бомб, без внешнего или автоматического наведения на цель.

От тарелочки отделились крохотные изображения бомб. Секунду спустя точка зрения изменилась – виртуальная камера казалась теперь укрепленной на падающей бомбе. Мирный городок снизу быстро рос, увеличивался… Потом – снова взгляд со стороны: бомбы ударяются о землю, о дома. Взрывы – один, второй, третий… Виртуальные обломки аккуратно падают вниз – нет ни дыма, ни облаков пыли – словно кто-то дунул на карточный домик. Первая в истории бомбардировка континентальной части Соединенных Штатов Америки в своем компьютерном варианте выглядела совсем не страшно.

– В 00:23, согласно поступившему из НОРАД приказу, с аэродрома национальной гвардии в Шейк-Велли поднялись два F-16, находившиеся в полной готовности к вылету. Машины старые, времен конца вьетнамской войны – но во вполне рабочем состоянии. Более того, прошедшие два года назад модернизацию с полной заменой авионики. И управляли ими не национальные гвардейцы. Кадровые летчики. План «Тройной щит».

Кеннеди скривился, как от зубной боли. Результатом воплощения именно этого плана стала пустошь в Джорджии, на протяжении двух миль усыпанная обломками лайнера. И – фрагментами тел. Впрочем, официальное сообщение комиссии, проводившей расследование, о «Тройном щите» не упоминало, хотя и на откровенную ложь не сбилось. Вердикт вынесли следующий: взрыв двигателя, несчастная случайность, производитель не виноват. Двигатель действительно взорвался – от прямого попадания ракеты. И действительно случайность – обычно воздушные цели поражаются лишь осколками ракет «воздух-воздух» или «земля-воздух». А уж производитель самолета – «Боинг Эйркрафт Компани» – вовсе был тут ни при чем…

Но одно надо признать – при всех его недостатках план «Тройной щит» позволял реагировать на неожиданности почти мгновенно. До одиннадцатого сентября такая оперативность – перехватчики, поднятые в воздух через десять минут после неожиданного появления цели – была недостижимой мечтой.

Тем временем картинка на экране снова превратилась в рельефную карту. С северо-востока, от канадской границы, к Гамильтонвиллю стремительно приближались два истребителя. Сондерс продолжал комментировать:

– Закончив бомбометание, объект несколько увеличил высоту и скорость – до девятнадцати тысяч двухсот футов и двухсот тридцати миль в час соответственно. И резко изменил направление полета.

Действительно, на экране тарелка со знаком вопроса развернулась почти на обратный курс – и уходила теперь от истребителей. Но уйти никак не могла – скорость F-16 заметно превосходила скорость «летающей тарелочки». Встреча их казалась неизбежной. Кеннеди напряженно ждал развязки. Неужели сбили? И вся эта великая секретность вызвана тем, что в руках руководства ВВС находятся сейчас…

Додумать мысль он не успел. Неопознанный объект исчез с экрана. Просто исчез. Был – и не стало.

Полковник подтвердил очевидное:

– В 00:29 – спустя семнадцать минут после появления – объект резко исчез с радаров как истребителей, так и наземных станций слежения. Пилоты визуально обследовали место его вероятного нахождения – с учетом последней наблюдаемой скорости и курса – но в темноте никаких шансов у них не было… Вот, собственно, и все известные факты. Жду ваших вопросов.

Экран погас. Присутствующие молчали. Медленно осознавали услышанное. Спокойный голос полковника, излагавшего факты сухо, без эмоций, и кукольная условность компьютерной картинки как-то не сразу позволили понять главное:

АМЕРИКУ КТО-ТО БОМБИЛ!

Это казалось диким и невозможным – и, тем не менее, произошло. Произошло – но никак не желало укладываться в сознании.

Кеннеди помнил – из времен своего детства – людей, охваченных страхом перед русскими ракетами. Может быть, кое-кто из соседей и вправду питал уверенность, что Брежнев спит и видит, как бы сбросить пару боеголовок на маленький мирный Дилмарк, штат Пенсильвания, – но большинство просто следовало моде. Хорошим тоном стало возвести персональное бомбоубежище на пять-шесть посадочных мест. Любовно оборудованные бункера с гордостью демонстрировали гостям во время воскресных барбекю – после первого коктейля, пока мясо подрумянивается на решетке – показывали и хвастались автономными системами электро– и водоснабжения, неприкосновенными запасами продуктов и лекарств, хитроумно устроенными туалетами с замкнутым циклом… Был в этом элемент игры, хобби, – и непоколебимая уверенность, что предназначенное для выживания никогда не понадобится. Что выживать не придется.

Семнадцать минут прошедшей ночи изменили всё.

Кеннеди и Элис, там же

6 августа 2002 года, 12:56

Рональд, судя по всему, был заранее посвящен в подробности ночной бомбардировки – и сейчас внимательно наблюдал за реакцией остальных членов подгруппы.

Первой сбросила оцепенение и стала задавать конкретные вопросы латиноамериканка, выбравшая себе романтичный псевдоним Гретхен:

– Что это за аппарат? Почему он исчез с радаров? Технология «стелс»?

Полковник ответил с легким раздражением:

– Если бы я знал, что это было и куда оно исчезло – мы бы здесь не сидели. А что касается «стелс»… Маловероятно. Дело в том, что с упомянутой базы за целью велось слежение локатором новейшей зенитно-ракетной системы… условно назовем ее «Антистелс-Скайкиллер». Как ясно из названия, «Стелс» для нее не помеха. Конечно, нельзя исключить возможность сбоя аппаратуры, система сейчас находится в стадии доводки… Но все равно – маловероятно.

При словах «стадия доводки» Кеннеди отметил усмешку Рональда – мелькнувшую и тут же старательно подавленную.

Пухлощекий Твистер возмутился:

– Как такое понимать? Это значит, что миллиарды долларов выброшены на ветер? И этот хренов «стелс» никому не нужен?

Сондерс посмотрел на него тяжелым взглядом и процедил:

– Подобные проблемы в мою компетенцию не входят. Обращайтесь в комитет Конгресса по контролю за расходованием бюджетных средств. Приемный день там – среда. Еще вопросы по существу есть?

Элис спросила по существу:

– Оптическая аппаратура спутника тоже потеряла объект?

– Спутник улетел, – вздохнул полковник. – Эти чертовы Кей-Эйч летают низко – примерно на ста двадцати милях – и чересчур быстро. Если где-то готовится что-нибудь любопытное: масштабные учения вероятного противника, или операция наших войск – орбиты КН корректируют так, чтобы постоянно минимум два из них давали изображение места событий… А этот появился над Мичиганом случайно.

– Вы установили тип бомб? – поинтересовался Кеннеди.

– Эксперты работают… пытаются собрать разлетевшиеся осколки. Подозреваю, что ничего сногсшибательного они не найдут, достаточно примитивные фугасные и осколочно-фугасные боеприпасы… Но…

Полковник сделал паузу, обменялся быстрыми взглядами с Рональдом. Тот кивнул головой. Сондерс продолжил:

– Есть момент, придающий делу непонятный оттенок… Бомб сбросили ровно десять. Взорвались из них девять…

Он снова сделал паузу.

– Вы пока не нашли десятую? – быстро спросила Элис.

– Нашли… Почти сразу, около трех часов ночи. Вернее – нашли место ее падения. Бомба насквозь пробила пятиэтажное здание и застряла в подвальном перекрытии. Но – спустя два с половиной часа после бомбардировки ее там не оказалось.

– Сработал механизм самоликвидации? – предположил Кеннеди.

– Нет. Ее там просто не было. Либо кто-то успел ее разыскать и изъять, непонятно каким способом, совершенно не повредив перекрытия, не оставив ни малейшего следа, либо…

Полковник замолчал, налил воды из графина, выпил… И закончил:

– Либо мы столкнулись с чем-то – или с кем-то – с чем и с кем никогда не сталкивались. Для того и собрана подгруппа «Дельта»: попытаться что-то понять в этих исчезновениях – бомбы и сбросившего ее летательного аппарата… Другие подгруппы займутся другими узлами проблемы: и столь любимыми генералом террористами, и поиском возможного следа иных держав, и… В общем, наша задача: более-менее внятно объяснить начальству причину упомянутых дематериализаций. Но предупреждаю: версию об агрессивных галактических пришельцах я приму к рассмотрению самой последней. Когда никаких земных объяснений не останется. Ну что, приступим?

Кеннеди, Элис, там же

6 августа 2002 года, 15:39

«Интересно, – подумал Кеннеди, – пропуск на Северо-Западный командный пункт ВВС, выданный взамен временно изъятого удостоверения ФБР, мне выпишут на фамилию Джонсон? Или оставят настоящую?»

Первое совещание подгруппы «Дельта» завершилось полчаса назад, и сейчас он стоял в коридоре бункера, у двери без вывески – именно за ней происходило оформление пропусков. Причем члены подгруппы туда входили по одному – но ни один пока не вышел. Кеннеди понимал: наверняка там есть другой выход, но впечатление все равно создалось неприятное… И зашел он последним.

Ничего зловещего за дверью не обнаружилось. Два немногословных молодых человека усадили Кеннеди на стул, под прицел цифровой камеры, сняли и тут же отсканировали отпечаток большого пальца левой руки, развернули экран дисплея: «Нравитесь себе?»

Кеннеди кивнул, хоть вид у его экранного двойника казался глуповатым. В результате пятиминутных манипуляций – имя у него так и не спросили, ни настоящее, ни вымышленное – специальный агент Макс Кеннеди стал владельцем пластикового жетона, похожего на те, что крепятся к ключам в дешевых мотелях. Здесь, впрочем, номер комнаты или коттеджа не был обозначен – карточка вообще не имела ни одной буквы или цифры. Молодой человек напутствовал: «Не потеряйте. Если что – восстановим по отпечатку большого пальца. Но штраф за утерю – полторы сотни. Успехов!»

В бюро пропусков действительно имелась вторая дверь. За нею Кеннеди ждала Элис. И Рональд.

– Есть мысль, – сказал он, – обмыть знакомство чем-нибудь безалкогольным. До спецборта на Гамильтонвилль еще почти час. Имеется тут одно местечко – тихое, спокойное, и – проверенное. Пошли?

Кеннеди, Элис, Рональд. Милуоки, кафе «В-52»

6 августа 2002 года, 15:39

– Я хочу поговорить неформально, – сказал Рональд, едва они уселись за столик, стоящий в отдельном закутке, весьма напоминающем отсек самолета – скругленный потолок, окно-иллюминатор.

Он достал из нагрудного кармана крохотный диктофончик, демонстративно извлек из него еще более крохотную кассету. Вопросительно посмотрел на агентов ФБР.

У Кеннеди, как на грех, никакой записывающей или приемо-передающей аппаратуры с собой не оказалось. Но ударить лицом в грязь не хотелось. Он вынул из кармана ручку, с непроницаемо-серьезным видом повернул колпачок на четверть оборота, убрал обратно. Элис засунула руку в сумочку и чем-то там громко щелкнула – судя по звуку, застежкой бумажника.

Рональд удовлетворенно кивнул.

* * *

– Сондерс – хороший специалист в своем деле, – говорил он спустя десять минут, помешивая соломинкой безалкогольный коктейль. – В штабном. Если надо просчитать и спланировать операцию так, чтобы у наших людей на земле не возникло проблем со стороны неба – тут Сондерсу нет равных. Но в оперативно-следственной работе… В общем, нам троим стоит рассчитывать только на себя. Ребята из моей команды умеют неплохо стрелять и драться – но не более того. Твистер – компьютерная крыса, в жизни не работавшая с людьми – правда, со связями в Вашингтоне. Что здесь делает Гретхен, я вообще понятия не имею. Психологию асоциальных групп, в том числе террористов, лучше изучать где-нибудь в другом месте… В общем, внутри «Дельты» нам стоит организовать «Дельту-бис» – и от кое-каких вещей держать коллег подальше. Я не желаю потом прочесть в диссертации нашей чернокудрой Гретхен заметки о некоторых методах работы спецназа ВВС…

– Вы ничего не сказали о Греге, – заметил Кеннеди.

Рональд пожал плечами:

– Темная лошадка. Приставлен к нам лично Молчаливым Полом. Кого мог направить в «Дельту» этот штабной дебил, не нюхавший пороху? Такого же дебила…

– А вам, Рональд, понюхать пороху, похоже, пришлось? – спросила Элис.

– Вы про это? – Рональд коснулся шрама, тянувшегося от скулы к виску. – Память о первой моей боевой операции. О Гренаде. Там стояли «Си-75», и обслуживающие их кубинцы дрались как бешеные крысы… Четверо моих друзей – ровесники, с которыми я начинал службу, – вернулись оттуда в цинковых ящиках. Но свое дело мы сделали. «Геркулесы» садились на единственную тамошнюю летную полосу без сучка, без задоринки… А с кубинскими комми я посчитался – потом, в составе батальона имени Джейн Киркпатрик…

Элис явно хотела спросить что-то еще о боевом прошлом Рональда, но Кеннеди вернул разговор к проблемам сегодняшним:

– Меня очень интересует упомянутая полковником система «Скайкиллер». Потому что если мы столкнулись не со «стелсом» – кем-то похищенным или самостоятельно созданным – то дело приобретет совсем иную окраску… Ваш «Киллер» действительно видит самолеты-невидимки? Или это секрет?

– Наш «Киллер»… – повторил Рональд со странным выражением. – Да нет, с вашими допусками, какие уж тут секреты… «Скайкиллер» – это просто-напросто русская «Си-триста», проданная Брунею одним из новых государств, появившихся после распада Советов, но так и не доехавшая до места назначения. И «невидимки» она действительно видит… Как вы знаете, – а о «Стелсах» писалось достаточно – фокус там в том, что покрытие самолета при определенной скорости перестает отражать радиоволны определенной длины. А русские умудрились слепить из полного дерьма аппаратуру, работающую на частотах, которые считались невозможными для локации. И – наш юный компьютерный жулик был прав – число стран, против которых можно успешно применять «Стелс», после этого сильно уменьшилось… В общем, чтобы стать невидимым для «Скайкиллера», НЛО должен практически мгновенно ускориться до восьми махов[7]. Для нынешней техники – невозможно. С той же степенью вероятности можно предположить, что кто-то открыл новый принцип радионевидимости. Или – что НЛО взял да и скакнул в субпространство.

– Полковник что-то говорил о возможном сбое техники, – вспомнила Элис.

Рональд кивнул:

– У ребят, что возятся с этой русской игрушкой, постоянные проблемы с запчастями – элементная база там чуть не каменного века. Но минувшей ночью никаких неполадок не случалось. А Сондерс… Не советую, Элиза, верить всему, что говорит Сондерс. Я не утверждаю, что полковник имеет обыкновение откровенно лгать – но, тщательно дозируя правду, он может создать у собеседника совершенно превратное мнение. И отнюдь не поспешит его рассеивать…

…Они уже собирались уходить, когда к столику подошел посыльный в эйр-экспрессовской униформе.

– Простите, это вы мисс Блэкмор? Распишитесь.

Элис кивнула, виновато и недоумевающе улыбнувшись Рональду.

В запечатанном свертке лежала короткая записка, написанная крупным размашистым почерком шерифа Кайзерманна: «ВЫ ЗАБЫЛИ ВАШУ ВЕЩЬ!» – и косметичка Элис.

– Ну и конспирация… – протянул Рональд.

Кеннеди и Рональд, Гамильтонвилль

6 августа 2002 года, 21:03

Сначала Кеннеди решил, что это поскрипывает износившийся лентопротяжный механизм, и подумал: пора менять диктофон.

Потом понял – дефекты техники тут ни при чем, просто на ленту попал сопровождавший дыхание старика легкий посвист, на который при разговоре Кеннеди быстро перестал обращать внимание.

Рональд слушал запись внимательно, с мрачной физиономией.

Голос Кеннеди:

– Вы уверены, мистер Бреннер, что это были именно авиационные бомбы?

Смешок, перешедший в приступ кашля. Потом старческий голос с легким акцентом:

– Уверен ли я? Вы можете сколько угодно дурить голову обитателям здешнего болота. Вы можете раструбить на всю страну, на весь мир, что сопляк Моррисон был наемником Усамы, и что дома у него находился склад взрывчатки, которую он тем вечером подкладывал, где ни попадя, а потом по глупости и неопытности подорвался сам. Можете. И вам поверят многие. Но не я. Мне семьдесят три, мистер Джонсон. И детство мое прошло в Лейпциге. Не в том, который в штате Монтана, в другом… Есть такой городишко в Германии – может, слышали?

– Я учился в Оксфорде, мистер Бреннер. И не в одном из тех пяти или шести Оксфордов, что имеются в Штатах. В Британии.

– Вот и поговорили бы с тамошними стариками… Они тоже должны помнить, как воют падающие бомбы… Этот звук никогда не забудешь и ни с чем не спутаешь. Словно раскаленное шило пронзает – от темечка до самой задницы, до самых пяток, до земли… Куда бы ни летела бомба, кажется – в тебя… Ровнехонько в тебя… – старик снова закашлялся.

Запись крутилась еще десять минут – но больше ничего интересного не прозвучало.

– Это всё, что вам удалось раскопать за вечер? – спросил Рональд.

– Всё, – кивнул Кеннеди. – Остальные, с кем я беседовал, ничего толком не поняли – и, кажется, готовы поверить вашей сказочке про Моррисона-террориста… Какой болван, кстати, ее придумал?

Рональд молча пожал плечами и показал пальцем на потолок. Поскольку разговор происходил в номере, расположенном на самом верхнем этаже отеля, а Молчаливый Пол со свитой занимал апартаменты этажом ниже, Кеннеди решил, что коллега имел в виду еще более высокое начальство.

– В Гамильтонвилле не только этот старый немец мог слышать и опознать звуки падающих бомб… – задумчиво сказал Кеннеди, но развивать тему не стал. Только спросил: – А что у вас по пропавшей бомбе?

– Загадка природы, – помрачнел еще больше Рональд. – Какие-то странные совпадения с этой десятой бомбой… Сброшенная с шести километров при неприцельном бомбометании, умудрилась угодить в единственное во всей округе более-менее высокое здание: там у них находится и муниципалитет, и суд, и служба шерифа, и даже бизнес-центр… Случайность? Допустим. Но при этом она еще и не взорвалась! Хорошо, такое тоже случается, хотя наложение двух случайностей маловероятно… Но допустим. И что происходит дальше? Кто-то – предположительно находящиеся на земле сообщники – изымают бомбу. Незаметно и оперативно, за два часа… Не верю! Да они просто не успели бы найти место падения! Даже охранники здания не поняли, что им чуть не на головы шлепнулся подарочек – все вокруг грохотало и взрывалось… Наши люди и то нашли ее – вернее, место где бомба должна была находиться – по чистой случайности. Вице-мэр после бомбежки прискакал на рабочее место – и увидел две круглых красивых дыры в полу и в потолке своего кабинета…

– Теоретически, бомба могла самоликвидироваться не путем взрыва, – осторожно предположил Кеннеди.

– Ага, методом сухой возгонки с последующей абсорбцией, – подхватил Рональд. – Не смешно. Вой, про который говорил ваш недобитый джерри, издают просверленные особым образом стабилизаторы бомб. Своего рода психическая атака. Эту штучку придумали во время Первой мировой, успешно применяли во Второй, – но в современных моделях не используют. Зачем? Игрушка с лазерным наведением, падающая без лишнего шума и уничтожающая точечную цель, действует на психику не хуже. Каждый чувствует себя гуляющим до поры под оком божьим… Не обязательно испепелять Содом и Гоморру, чтобы покарать одного грешника.

– Золотые слова, – согласился Кеннеди. – Персонал китайского посольства в Белграде подписался бы под ними в полном составе. Все, кто уцелел.

– В любом деле случаются накладки. Но здесь мы не имеем дело с чем-то сверхсовременным и суперсекретным. Явная архаика… Если бы не эта проклятая десятая бомба, я был готов бы поклясться: на Гамильтонвилль падали самые обычные фугасные и осколочно-фугасные пятисотфунтовки сороковых или пятидесятых годов выпуска…

– Или нечто, замаскированное под эти самые обычные пятисотфунтовки… – негромко сказал Кеннеди.

Рональд сочувственно посмотрел на него.

– Только не надо выдвигать версий о бомбивших Гамильтонвилль зеленых человечках. Хорошо, Джонсон? – Рональд называл коллег по псевдонимам даже в разговорах тет-а-тет. – Я не верю в пришельцев не потому, что «этого не может быть никогда». Чисто из практических соображений. Никто не стал бы в течение полувека гонять корабли через Галактику лишь для того, чтобы оставить загадочные следы на фермерском поле или похитить домохозяйку, стерев ей затем память о двух неделях, проведенных в тарелочке. Я больше склонен поверить, что она – домохозяйка – провела эти недели где-нибудь в уединенном мотеле с молодым обаятельным коммивояжером. Если бы нас хотели завоевать – давно бы завоевали, по крайней мере, попытались бы. Если просто изучить – давно бы изучили, описали, классифицировали, заспиртовали десяток экземпляров, – и отправились бы дальше.

Кеннеди не стал спорить.

Кеннеди, Элис и Рональд, там же

6 августа 2002 года, 22:07

Элис в составе большой группы сотрудников обследовала место, над которым «тарелочка» исчезла с радаров, – и появилась в номере Кеннеди спустя час после его разговора с Рональдом. Появилась злая, уставшая и голодная. Заявила с порога:

– Наш Молчаливый Пол окончательно сбрендил! С местными жителями мы контактировали только под приглядом его мордоворотов, поесть нормально не дали – никаких кафе и ресторанчиков – подвезли грузовик с армейскими сухими пайками, калорийными, но совершенно несъедобными. Обратно едва доехали, сплошные проверки документов – город обложен тройным кольцом, мышь не проскочит. Даже мобильники отобрали – не смогла позвонить тебе, предупредить, что задерживаюсь.

– Вернули телефон? – поинтересовался Кеннеди.

– Только здесь, в отеле…

– Можешь убрать его подальше. Сотовая связь в Гамильтонвилле не работает. Похоже, Эмнуэльсон притащил активный постановщик помех и нагло глушит коммерческие диапазоны. Одна радость – завтра утром он улетает. По слухам – на экстренное заседание Комитета начальников штабов, с докладом. Надеюсь, в отсутствие Молчуна гайки немного ослабнут…

– Интересно, что он собирается докладывать…

– Ничего не нашли?

– Абсолютно ничего. Ни обломков, рухнувших с неба, ни замаскированного аэродрома, охраняемого палестинцами с «калашниковыми». Даже валявшейся где-нибудь в кустах зеленой повязки с надписью «арабский джихад» не нашли… Местные фермеры – ни сном, ни духом. А вы тут что-нибудь раскопали?

Кеннеди коротко ознакомил ее с результатами поисков в Гамильтонвилле.

– Не густо, – констатировала Элис. – Эмнуэльсон будет разочарован. Он так жаждет обнаружить «арабский след»… Я по ходу дела свела знакомство кое с кем из его подчиненных… Оказывается, заветная мечта Молчаливого Пола – ввести американские войска в Палестину. И раз и навсегда навести там порядок.

– Кто только туда не вводил войска, – покачал головой Кеннеди. – Вавилонские цари и египетские фараоны, римские кесари и вожди крестоносцев, турецкие султаны и английские премьеры… Все пытались навести порядок, и никто не преуспел.

– У них не было крылатых ракет и тактических бомбардировщиков, как у Молчаливого Пола, – ехидно ответила Элис. – Предлагаю оставить на время исторические аналогии и сходить поужинать.

– Моя мать говорила, что есть после семи вечера – навеки погубить желудок, – с сомнением сказал Кеннеди. Он, не дождавшись Элис, уже посетил сегодня вечером ресторан отеля, переполненный офицерами и служащими различных федеральных ведомств.

– А мой отец любил прогуляться ночью к холодильнику, – парировала Элис. – Говорил: «Бог может и не послать тебе завтрашний день. Грех идти на встречу с Ним, бурча животом, как вечно голодный новобранец».

– Типично флотский юмор. Хорошо, по…

Резкий треск телефона оборвал фразу Кеннеди. Он поднял трубку гостиничного телефона:

– Ке… э-э-э… Джонсон слушает… Да, вернулась… Да, со мной… Ну надо же, молодцы… Хорошо… Когда?.. Будем. До связи.

Повесил трубку и сказал Элис:

– Ужин немного откладывается. Звонил Сондерс. Эксперты ВВС не покладали рук больше двадцати часов, восстанавливая одну из бомб – упавшую на окраине, на поле для гольфа. В гольф там теперь не сыграешь – они всё перекопали и просеяли мелким ситом. Потом складывали мозаику из кусочков… Сейчас Эмнуэльсон приглашает всех в обязательном порядке на презентацию результата.

– Не иначе как обнаружил на ней полумесяц и надпись на арабском: «Сделано в Рамаллахе в год Хиджры 1380…» – уныло пошутила голодная Элис.

Кеннеди, Элис и Рональд, там же

6 августа 2002 года, 22:18

– Ну что я говорил? – вполголоса прокомментировал Рональд. – Никаких зеленых человечков. Наша родная пятисотфунтовка во всей своей красе.

Разглядывая бомбу, высящуюся на подставке в брифинг-холле отеля, Кеннеди подумал: не иначе кто-то из работающих на Молчаливого Пола экспертов раньше был археологом. По крайней мере, смертоносная железяка весьма напоминала восстановленную из крохотных осколков античную амфору.

Копия бомбы вылепили из какого-то глинисто-синего материала – и на его поверхности эксперты складывали из осколков свою головоломную мозаику. Многих фрагментов не хватало, но и наличествующие позволяли сделать вывод: Рональд не ошибся.

Конечно, оборванную рельефную надпись USAA можно было прочитать и как USAAC, и как USAAF – но сути это никак не меняло. Да и видневшееся в районе искореженных стабилизаторов частично уцелевшее клеймо производителя: «…tanlt……orporatio…» места для сомнений не оставляло. Едва ли под далекими звездами имеются корпорации, пользующиеся латинским шрифтом.

Эксперт в очках с толстыми линзами, поглядывая на бомбу горделиво, как императорская пингвиниха на единственное свое яйцо, забубнил по бумажке: модель Эй-Би-227/40-эф; реальный вес 490 фунтов; год выпуска – 1944-й; взрывчатое вещество – тринитротолуол тип (тут очкарик выпалил в принципе незапоминаемую последовательность цифр и букв – пояснив, что использовалась эта начинка во время Второй мировой войны в местах с умеренным и холодным климатом, а на Тихом океане другая – эксперт снова зачастил буквами и цифрами).

Кеннеди скучал. Главное было сказано – но ничуть не объясняло, как и куда исчезла сестра-близняшка демонстрируемой Эй-Би.

Потом слово взял Молчаливый Пол. Его абсолютно не смутило американское происхождение использованных неведомым противником боеприпасов. Во всем виноваты вонючие арабы – и точка. А бомбы, которые не успели высыпать на головы джапам и джерри в войну, кому только после ее окончания не продавали и не дарили… (Рональд шепотом подтвердил – так оно и было.)

– В сорок седьмом году, – надрывался Эмнуэльсон, – эти бомбы отдавали даже арабам! Арабам!!! Вы только представьте, что бы случилось, если бы арабы выиграли Палестинскую войну нашими бомбами! Представьте! Вместо Иерусалима – Эль-Кудс, вместо Тель-Авива…

Представлять всё это не хотелось. Запасливый Истерлинг в Гамильтонвилль не полетел – ушных тампонов не было. Кеннеди попытался в качестве их замены твердить про себя первые строчки стишка, всплывшего откуда-то из глубин детских воспоминаний:

Жили-были

В Джексонвилле

Восемь негритят…

Дальше он не помнил, и повторял снова и снова:

Жили-были

В Джексонвилле

Восемь негритят…

Жили-были

В Джексонвилле

Восемь негритят…

Помогало плохо. Апокалиптические картины, описываемые Молчаливым Полом, прорывались сквозь завесу слов… В них второй холокост каким-то затейливым образом сплетался с торговлей крадеными автомобилями – отчего-то Эмнуэльсон был уверен, что ни на что иное победившие палестинцы не оказались бы способны…

Первой не выдержала голодная Элис. Встала и демонстративно направилась к дверям. Кеннеди – после короткой паузы – за ней. Следом – еще несколько офицеров, не входивших в епархию Молчаливого Пола.

Заместитель начальника Объединенного Комитета начальников штабов по оперативному планированию и совместному использованию видов вооруженных сил осекся на полуслове. И торопливо объявил мероприятие законченным.

Но Элис в этот день явно не везло. На двери небольшого ресторана отеля, куда она устремилась, висело рукописное объявление:

ЗАКРЫТО. ВЫПИВКА КОНЧИЛАСЬ. И ЗАКУСКА ТОЖЕ. И ВООБЩЕ ДОСТАЛИ.

Вместо подписи – пацифистская «куриная лапка».

Сзади неслышно подошел Сондерс.

– Я хочу пригласить вас на серьезный разговор, мисс Элиза. Вы сейчас свободны?

Элис еще раз перечитала объявление. И сказала:

– Свободна, мистер Сондерс.

– Вообще-то меня зовут Самуэль. А близкие люди – Сэмми.

Версия 1. Рональд

– А ведь полковник всерьез положил глаз на вашу коллегу, – сообщил Рональд. – Ни единым словом или намеком он посторонним этого не покажет, но я его хорошо знаю… Есть у него такой характерный неконтролируемый жест…

И Рональд провел пальцем по чисто выбритой верхней губе, словно разглаживая несуществующие усы.

– Вы меня позвали только затем, чтобы сообщить это? – сухо спросил Кеннеди. – Я вообще-то собирался как следует выспаться.

– Нет. Не для этого. У меня появились кое-какие соображения по поводу всего, что здесь происходит. Хочу поделиться.

– Излагайте, – вздохнул Кеннеди. У него самого соображения тоже имелись – но весьма смутные. Неоформившиеся. И делиться ими было преждевременно.

– Мне кажется, все происходящее – один грандиозный спектакль, кем-то хорошо срежиссированный. Причем мы с вами статисты, не имеющие понятия о сюжете пьесы. А кое-кто играет свои роли вполне осознанно. Но порой переигрывает.

Кеннеди подумал несколько невпопад: «Интересный у Рональда строй речи и сравнения – для человека его биографии. Вернее – приоткрытых кусочков биографии старого служаки… Тут даже не Уэст-Пойнт чувствуется – скорее, какой-нибудь гражданский университет… Ладно, послушаем, что он там надумал».

Рональд продолжал:

– Насколько я понимаю, версия с тарелкой инопланетного происхождения – и без того не слишком убедительная – сегодня окончательно отпала. И что остается? Остается летательный аппарат – достаточно тихоходный, с очень большой долей вероятности – какой-нибудь списанный из ВВС транспортник, экспромтом переоборудованный под бомбовоз. Остаются десять бомб старого образца – которые могли оказаться за эти десятилетия в любой стране и даже у любой негосударственной структуры. Остается выбранный по непонятным критериям объект бомбардировки – Гамильтонвилль. Почему бомбили именно его? Ничего стратегически важного здесь нет. И – нет ничего такого, разрушение чего может вызвать большой общественный резонанс… Никакой статуи Свободы, удар по которой аукнется во всем мире. А самое главное – остаются две загадочных дематериализации: одной из бомб и самого бомбардировщика.

Рональд сделал паузу, закурил. И наконец выдал давно анонсированную версию:

– Так вот, мое мнение: никаких дематериализаций не было.

И он замолчал, ожидая реакции Кеннеди. Тот отреагировал вяло – хотелось спать, сегодняшний день для него начался в Трэйк-Бич с раннего подъема на рыбалку.

– В самом деле? А что произошло?

– Произошла грандиозная провокация. Вы попали в десятку, сказав про нечто, лишь замаскированное под старые Эй-Би-227. Сдается мне, Молчаливый Пол недаром так вцепился в это поле для гольфа. Туда – именно туда, в сторонку от других, – намеренно сбросили единственную немодернизированную старую бомбу. Подсунули ложную улику… Остальные же – оснащенные вполне современной начинкой – падали не абы как, хотя авторы акции старались создать именно такое впечатление. Тогда получается, что наземная группа обеспечения и прикрытия находилась не в стороне, но в самом Гамильтонвилле – не слишком опасаясь, что на голову свалится небесный подарочек. И – контролировала каждое попадание. Вполне вероятно, что бомбы наводились по установленным заранее маячкам. При таком раскладе изъять невзорвавшуюся десятую за два часа – более чем реально. Что скажете, Кеннеди?

Кеннеди высказался коротко:

– Бред. Вы никак не учитываете в этом раскладе исчезновение бомбардировщика.

– Потому что он никуда не исчезал. В конце концов, проблема – изобразить исчезновение – не так уж сложна. Я думаю, диспетчеры и прочий персонал РЛС в акции задействованы втемную – парни свято уверены, что НЛО загадочно испарился. На деле достаточно было знающим людям помудрить немного с четырьмя компьютерами, обрабатывающими сигналы локаторов.

– Не с четырьмя – с шестью. Не стоит забывать про бортовые радары и бортовые компьютеры двух истребителей. – У Кеннеди окончательно рассеялись остатки сонливости. Мозг неохотно, но входил в рабочий режим, анализируя сказанное Рональдом.

– Четыре, шесть, – разница небольшая.

– Все сказанное подразумевает, что за бомбежкой Гамильтонвилля стоит правительство США, – медленно сказал Кеннеди. – Или, по меньшей мере, группа людей из самых верхних эшелонов власти. Никакие террористы подобную акцию не провернут. Одиннадцатое сентября продемонстрировало пик их возможностей – при самых благоприятных условиях, при факторе полной внезапности.

– Да. Именно это я и подразумевал, не больше и не меньше. Мало ли примеров, когда большие шишки легко и просто жертвовали жизнью парней вроде нас с вами – ради своих великих политических интересов. Вспомните линкор «Мэйн»… А Перл-Харбор? Наши разведчики незаметно скопировали новейшую шифровальную машинку джапов и как орехи кололи их шифровки… Рузвельт знал всё о готовящемся ударе – и пальцем не пошевелил, чтобы его предотвратить. Для того лишь, чтобы раз и навсегда заткнуть рот всем противникам вступления в войну на стороне союзников.

– Ковентри… – напомнил Кеннеди. В Штатах историю стертого с лица земли городка не очень помнили, но в Британии, где Кеннеди провел четыре года, эта рана так до конца и не зажила.

– Та же история, один к одному, – согласился Рональд. – Только подставить Черчилля вместо Рузвельта, а вместо сторонников нейтралитета Америки – сторонников сепаратного мира Англии с Гитлером. Впишите туда же залив Кочинос – когда ваш однофамилец-президент сдал старательно подготовленную ЦРУ акцию до ее начала…

Говорил Рональд вещи, хорошо известные и даже традиционные среди конспирологов. Но у Кеннеди все равно оставался холодок недоверия. Никак не казался ему Рональд идеалистом-правдоискателем, способным плюнуть и на приказы начальства, и на свою карьеру, – ради разоблачения грязных делишек собственных боссов. Скорее, наоборот…

И Кеннеди – осторожно, в самой мягкой форме – изложил свои сомнения.

– Возможно, вы и правы… – задумчиво сказал Рональд. – Возможно, и я мог бы считать, что допустимо в высших интересах пожертвовать не только полком или батальоном – но и мирным городком, жители которого отнюдь не вступали в ряды ю-эс-арми, зная, на что идут… Мог бы. Но мой старший брат участвовал именно в такой операции – сданной до ее начала… И погиб.

Он замолчал.

Кеннеди порылся в памяти, прикидывая даты известных ему провалившихся акций. Осторожно предположил:

– Иран? Заложники в посольстве?

Рональд кивнул.

– Глен пилотировал один из тех вертолетов, что не вернулись. Мы с матерью никогда не видели даже его настоящей могилы… Приходится ходить к камню, под которым лежит в гробу лишь фуражка. Я тогда бросил университет – не дотянув всего год до диплома. Хотелось отомстить, поквитаться… И только годы спустя…

Он не договорил. Но Кеннеди уже поверил ему… И спросил главное:

– В чем вам видится цель провокации?

– Не знаю. Целей может быть несколько… Первое, что приходит в голову – еще больше увеличить расходы на ПВО и ВВС… Но здесь, по-моему, одиннадцатое сентября поставленные задачи вполне выполнило…

Кеннеди внимательно посмотрел на него, но развивать скользкую тему Рональд не стал. Лишь добавил:

– Надо смотреть по результатом – поскольку ничего еще не закончилось. Хотя один результат уже налицо. Похоже, война с Саддамом в этом году опять откладывается, несмотря на всю интенсивную подготовку. Завтра утром на заседании Комитета начальников штабов Эмнуэльсон потребует приостановить отправку в зону залива истребителей и зенитных комплексов «Лэнс» и «Пэтриот», – и вернуть кое-что из отправленного. Сведения из самых надежных источников.

– Думаете, ему пойдут навстречу? Если он разыграет там такую же клоунаду, что и здесь… В акции против Хусейна заинтересованы слишком многие.

– Старина Пол умеет подать себя как вполне вменяемого генерала. Это он перед своими не стесняется. А если ему не пойдут навстречу… Тогда я не удивлюсь повторной бомбардировке. Противников у войны с Ираком тоже хватает.

Они помолчали. Кеннеди обдумывал сказанное. Рональд ждал.

– Не все тут срастается, – наконец сказал специальный агент ФБР. – Если Молчаливый Пол в игре, то отчего такой режим секретности? Отчего проталкивается версия, что никакой бомбежки не было и в помине, а все произошедшее – дело рук Эдди Моррисона, доморощенного террориста, якобы подкупленного злобными арабами?

Рональд не смутился:

– Вполне может быть, что нужная трактовка событий уже слита куда надо. И появится, к примеру, завтра в утренних газетах.

– Хорошо. Если все обстоит именно так – в чем должны состоять наши действия?

– Самое смешное, что мы должны действовать точно так же, как если бы никаких подозрений не возникло. Найти этот чертов бомбардировщик, аэродром, исполнителей акции. Иначе… Мы даже не знаем, кто из вашего и моего начальства играет за тех. Если обратиться наверх без железных доказательств, то… В общем, мне не хочется гибнуть раньше времени в автокатастрофе или загибаться от сердечного приступа.

Кеннеди задумался о своем начальстве. Истерлинг? Маловероятно, но голову на плаху Кеннеди бы не положил – в подтверждение того факта, что Ричард Дж. Истерлинг не замешан в предполагаемой грязной игре…

– Вы верите Сондерсу? – спросил Кеннеди.

– Пожалуй, да… Не только потому, что я знаю его много лет. Просто исходя из его последних действий. Похоже, ему пришли в голову те же мысли о преднамеренном компьютерном сбое. Вы заметили, что наш Твистер сюда не поехал? А у этого парня…

Рональд не договорил.

За окном завыли сирены.

Через несколько секунд погас свет.

Эпизод 2

Номер полковника Сондерса. Стол накрыт на двоих. Вино, закуски. Свет погашен. Горят две свечи.

Хозяин развлекает гостью светской беседой. Оголодавшая Элис налегает на еду и думает: до чего же полковник похож на Кларка Гейбла – постаревшего лет на десять после «Унесенных ветром»…

– Я старый солдат, мисс Элиза, и не знаю…

Полковник вздыхает, набрав полную грудь воздуха. Пламя свечей колеблется.

Элис чувствует, что разговор направляется куда-то в сторону от проблем, стоящих перед подгруппой «Дельта». И, торопливо проглотив ложку салата, спрашивает:

– Скажите, произошла действительно первая бомбежка Америки? Я где-то читала, что японцы во время второй мировой…

Она не заканчивает фразу.

Сондерс не слишком доволен сменой темы, но воспитание южанина-джентльмена не позволяет проигнорировать вопрос дамы. Он отвечает:

– Джапы не бомбили континентальную Америку. Они пытались бомбить – а это большая разница. Одна из попыток достаточно смехотворна: использовались постоянные воздушные течения для запуска неуправляемых зондов-аэростатов с подвешенной бомбой – сбрасываемой через заданный промежуток времени. Побережья достигали несколько процентов от числа запущенных зондов – и вываливали свой груз на леса и горы. Ни один человек не погиб. Ни одно здание не было разрушено. Второй проект – подводные авианосцы – еще смешнее. Насколько мне известно, после первой же попытки его забросили. Специально оборудованная субмарина доставила к глухому месту тихоокеанского побережья один фанерный биплан. Три дня она пролежала на дне, ожидая подходящей погоды – потом всплыла, несколько часов болтались в надводном положении, собирая свой гидросамолетик, – рискуя быть обнаруженной и потопленной. Кончилось все фарсом. Пилот был не из камикадзе, от него требовалось вернуться и доложить. Горючего оставалось только-только дотянуть до подлодки, когда в сумерках он разглядел внизу группу строений, сбросил на них две бомбочки, – и тут же повернул обратно. После того, как об этой великой победе раструбило Токийское радио, наши долго искали место бомбардировки. Нашли. Оно оказалось нежилой фермой, несколько лет назад заброшенной. Этим все и закончилось. Больше никто и никогда Штаты не бомбил.

На этом полковник считает тему исчерпанной. Пододвигается вместе со стулом к Элис. Она пытается спросить о чем-то еще, но не успевает придумать вопрос. Сондерс говорит:

– Я старый солдат, и, честно говоря, не слишком хорошо знаю, как ныне принято общаться с молодыми женщинами… Во времена моей юности какой-нибудь юнец вроде Твистера, успевшего за два часа расспросить всю носящую юбки часть персонала базы в Милуоки: «Хей, крошка, какие у тебя планы на сегодняшнюю ночку?» – такой юнец ходил бы с распухшим от пощечин лицом. Но, тем не менее, должен сказать вам, мисс Элиза, вы произвели на меня большое впечатление. Очень большое. И я…

Речь полковника нетороплива и уверенна. Он подвигается еще ближе. Элис, разомлевшая от вина и обильного ужина, внимает благосклонно, – до тех пор, пока не ощущает на своем плече руку Сондерса – столь же неторопливо и уверенно скользящую за отворот ее пиджака.

Элис вскакивает.

– Ничем не могу вам помочь, полковник! Займитесь мануальной аутостимуляцией…

Полковник открывает рот, но ничего сказать не успевает. За окном ревут сирены.

Оба бросаются к дверям.

В коридоре темно. Свет погашен. Не только в отеле – во всем городке. За окнами лежит непроглядная мгла.

Люди выскакивают из номеров. Сталкиваются. Мечутся. Никто ничего не понимает.

За окном взрыв – близкий. Звон вылетающих стекол. Крики. Кто-то истошно воет – длинно, на одной монотонной ноте. Громовой рык Сондерса перекрывает сирены: «К окнам не подходить!!! Всем без паники покинуть помещение!!!» Еще один взрыв.

Приказ выполнен лишь отчасти – обезумевшие люди бегут к лифтам, к лестницам, но паники и давки хватает. Людской поток отшвыривает Элис от полковника, несет за собой. Взрывы следуют один за другим. Отдаленные и совсем близкие. В темноте Элис спотыкается о что-то мягкое, податливое. Упавший человек. Падает сама. Тут же – с хрустом – чужая нога давит в спину. Она изворачивается. Не вставая, – отточенным приемом, действуя чисто на рефлексах – сбивает с ног двоих, готовых растоптать. Ужом скользит в сторону, в распахнутую дверь номера.

Сирены неожиданно смолкают.

Звуки из коридора теперь гораздо слышнее. Там растет копошащаяся груда. Крики, кто-то хрипит задушено. Прорвавшиеся – прошедшие по телам – толпятся у лифтов. Лифты не работают.

Новый взрыв гремит совсем рядом. Отель содрогается.

На единственной узкой лестнице – столпотворение. Обезумевшие люди, сжатые в неимоверной тесноте, уже даже не отшвыривают друг друга – для размашистых движений нет места. Пробивают себе дорогу, пуская в ход ногти и зубы…

В это же время:

Им повезло – номер Рональда оказался на втором этаже, поблизости от широкой лестницы, ведущей в холл. Через полторы минуты Кеннеди уже на улице. Из отеля выскакивают люди – многие не одеты. Темнота. Не светятся ни фонари, ни окна домов. Сирены смолкают. Слышится лишь нарастающий вой – сверху и одновременно отовсюду. На него реагирует все тело – инстинктивно, не рассуждающе. Стремление одно – найти щель, забиться, спрятаться.

Взрыв гремит совсем неподалеку.

Кеннеди с трудом берет себя в руки. Должно же тут быть бомбоубежище, черт возьми? Надо что-то делать, надо уводить людей… Он поворачивается к Рональду. Того нет. Только что был – и куда-то делся.

Кеннеди бежит – не зная куда и зачем. Останавливается. Делает несколько шагов обратно, к отелю. Останавливается вновь.

Из отеля изливается новая волна людей. Жильцы верхних этажей – прорвавшиеся сквозь толчею на запасной лестнице.

Взрывы гремят опять – теперь где-то в отдалении. Кеннеди машинально считает: восьмой, девятый… Сейчас все кончится, грузоподъемность этой гадины известна – десять бомб.

Не кончается ничего. Десятый взрыв… И тут же – одиннадцатый и двенадцатый, слившиеся почти в один. Вой бомб не смолкает.

Неподалеку что-то вспыхивает. Яркие всполохи пламени. Становится светлее.

Взрыв – совсем рядом. Земля встает дыбом. Ударная волна сбивает с ног. Еще взрыв. Что-то падает сверху. Боль в плече. Рядом лежит человек. Черноволосая женщина. Кеннеди не помнит, как и когда она появилась. Она поворачивается к нему, рот распахнут криком. Он не слышит. С трудом узнает – это Гретхен. На ней лишь ночная рубашка.

Взрывы гремят – снова чуть в отдалении. Гретхен придвигается, Кеннеди прикрывает ее левой рукой – инстинктивно, словно это может защитить и спасти. Они плотно прижимаются друг другу – как спящие в одной кровати дети, начитавшиеся на ночь страшилок.

Кошмар никак не может закончиться. Бомбы падают и падают – кажется, уже много часов. Гретхен что-то говорит, губы шевелятся. А может быть, она молится. Кеннеди не слышит слов – лишь грохот разрывов и пронзающий душу вой. Но правой ладонью ощущает грудь Гретхен – большую, упругую. И – ему это странно и дико – чувствует сильнейшее возбуждение. Защитная реакция?

И тут прямо на них падает бомба. Это Кеннеди кажется, что прямо на них. Удар отдается по всему телу. Невесомость. Тела нет. Звуков тоже – исчезли. Нет воя, нет грохота – лишь хрустальный звон в ушах. Рядом что-то беззвучно рушится. И на Кеннеди – тоже рушится. Ударяет жестко, но совсем не больно – по спине, плечам. На лицо – что-то мягкое и теплое… Он плотнее прижимается к податливой Гретхен. Перед глазами кружатся фантомные пятна – все быстрее и быстрее. Потом все исчезает.

* * *

…Голоса – далекие и нереальные – доносятся сквозь бесконечный космический вакуум. Кто-то трогает его за плечо – через толстый-толстый слой ваты и шлет акустический сигнал в другую Галактику: «…готов… все мозги наружу… грузим?..»

«Это я готов, – думает Кеннеди равнодушно, – это мои мозги…» И пытается разлепить веки – взглянуть сверху, оттуда, на свое мертвое тело. Но загробная жизнь заканчивается, так толком и не начавшись. Удивленный голос инопланетника: «Смотри-ка, моргает!» – причем расстояние до чужой Галактики сократилось вдвое.

Кеннеди собирает всё, что от него осталось, в один комок, – и пробует придать собранному вертикальное положение.

Удается это ему лишь отчасти – теперь он стоит на коленях, поддерживаемый с двух сторон. Прожектора заливают сквер перед отелем мертвенным светом. Рядом лежит Гретхен – голова расплющена, раздавлена здоровенным бетонным обломком. Кеннеди понимает, чьи мозги увидели на нем, приняв за труп. Желудок рвется наружу. Кеннеди ему не препятствует.

Расследование. Фаза 2

Кеннеди, госпиталь св. Тересы

7 августа 2002 года, около 18:00 (часов нет)

«К черту, никаких больше уколов!» – подумал Кеннеди, увидев входящую сестру милосердия – наряд ее представлял из себя несколько эклектичное сочетание монашеского одеяния и медицинской униформы.

У Кеннеди имелось сильное подозрение, что именно здешние инъекции привели его мышцы в наблюдаемое состояние: руки и ноги реагировали на любое движение тупой ноющей болью – и это не считая истерзанного иглами седалища. Остальные последствия контузии средней степени более-менее рассосались за те шестнадцать часов, что он провел на больничной койке. Но, похоже, имелся негласный приказ об изоляции всех пострадавших от повторной бомбардировки Гамильтонвилля – эскулапы уверяли, что ни о какой выписке не может идти и речи.

Оставалась слабая надежда, что направленное Элис послание нашло адресата. Но нельзя было исключить и вариант, что тайком пронесенные Кеннеди в палату сто долларов просто пополнили бюджет вызвавшейся помочь санитарки – а текстовое сообщение на мобильник Элис так и не ушло. Либо она находится где-то поблизости – и не в состоянии его принять. Здесь, в госпитале (и, похоже, во всем Гамильтонвилле) мобильная связь до сих пор не действовала, режим секретности соблюдался неукоснительно.

…Сестра – молоденькая, застенчивая – не предприняла попыток достать спрятанный за спиной шприц, и Кеннеди слегка расслабился. Сказала:

– К вам супруга, мистер Джонсон. Я понимаю, как вам сейчас хочется увидеться – и, чуть позже, не захочется с ней расставаться, особенно в ее положении… – Тут сестра-монахиня зарумянилась – весьма, по мнению Кеннеди, мило и обаятельно. Затем она продолжила: – Но я очень прошу – двадцать минут, не больше. У меня и без того могут быть неприятности.

Кеннеди ничего не понял насчет «ее положения», но заверил, что двадцати минут для общения с женой ему вполне хватит. Он и в самом деле рассчитывал управиться. Однако насчет будущего отсутствия неприятностей никаких гарантий дать не мог.

Сестра вышла. Через пару минут в палате появилась миссис Джонсон. Вернее, сначала появился ее огромный живот, свидетельствующий о последнем месяце беременности. Затем вошла сама миссис – и оказалась ни кем иным, как агентом ФБР Элизабет Рейчел Блэкмор.

Кеннеди и Элис, там же

7 августа 2002 года, чуть позже

– А тебе к лицу беременность, – отпустил комплимент Кеннеди.

Терлецки – лежавший на соседней койке и напоминавший неразбинтованную египетскую мумию – тоже промычал что-то одобрительное.

– Может, стоит попробовать всерьез, не для маскировки? – продолжил Кеннеди.

Элис на подколки не отвечала. Торопливо избавилась от халата и длинного, до пят, бесформенного платья для беременных – под ним обнаружился камуфляжный комбинезон. Отстегнула крепившийся на ремнях объемистый мешок, извлекла обувь и одежду для напарника – армейские ботинки и такой же камуфляж.

Кеннеди стал снимать пижаму, хотя конечности настойчиво протестовали против любых попыток ими двигать.

– И что же они тебе кололи… – пробормотала Элис, изучая карандашные записи на табличке, укрепленной на спинке кровати. – Садисты… Ничего, сейчас мы приведем тебя в норму. Ложитесь на живот, больной!

– А в руку нельзя? – тоскливо спросил Кеннеди.

– Нельзя, – безжалостно отрезала Элис, выбирая нужный шприц-тюбик из набора, хранящегося в кожаном футляре.

– Интересный ты костюмчик подобрала, – удивился Кеннеди несколько минут спустя, натягивая на себя камуфляж (мышцы уже реагировали на движения практически безболезненно). – Буду виден в больничных коридорах за милю.

– Не будешь, – успокоила Элис. – Сейчас сам увидишь, что тут творится…

Терлецки вновь замычал – громко и требовательно.

– Ах, да… – вспомнил Кеннеди. – Ты не забыла про третий пункт списка?

Судя по тому, что имитировавший беременность мешок опустел отнюдь не до конца, Элис даже перевыполнила просьбы коллеги.

Она кивнула, извлекла полупинтовую бутылочку виски – и продолжила шарить в своём бездонном мешке.

Кеннеди перевернул бутылку и вставил во второе – пустое – гнездо штатива для капельниц, высящегося над койкой Терлецки. Разорвал лежавший на прикроватной тумбочке пакет с одноразовой системой для переливания. Размотал прозрачную трубочку, проткнул толстой иглой пробку бутылки. Второй конец, отломив иглу, вставил в рот Терлецки. Удовлетворенно осмотрел дело рук своих и повернулся к Элис.

Та занималась странным делом – раскладывала на койке Кеннеди здоровенную надувную куклу, явно прикупленную в дешевом секс-шопе. Зашипел сжатый воздух, выходя из небольшого баллончика. Формы резиновой дамочки приятно округлились. Рот тоже удивленно округлился в виде буквы «О» – словно его обладательница никак не ожидала очутиться в мужской палате госпиталя святой Тересы, известного своими строгими порядками.

Элис нахлобучила на голову кукле темно-каштановый парик, весьма напоминающий шевелюру Кеннеди, – и прикрыла до самых волос одеялом.

С койки Терлецки вновь послышались недовольные звуки.

– Извините, коллега, – сказал Кеннеди, пряча под одеяло пижаму и шлепанцы. – Но разместить эту изображающую меня мисс на вашей койке мы никак не можем. Нашу милейшую сестру попросту хватит удар от такого попрания моральных устоев.

Терлецки замычал еще громче.

– Элис, а ему не стало хуже от виски? – забеспокоился Кеннеди. – Может, оно не сочетается с каким-нибудь лекарством?

– Мой отец говорил: виски сочетается со всем на свете… – Элис повернулась к койке страдальца. – А ты, Кеннеди, просто бы прикончил соседа, если бы ставил ему настоящую капельницу. Убил бы воздушной эмболией. Ему же никак не добраться до виски – мешает воздушная пробка!

Она быстро и уверенно произвела необходимые манипуляции. Терлецки радостно зачмокал.

…Выйдя из палаты, Кеннеди понял, отчего Элис выбрала для них такие костюмы – люди в камуфляже так и сновали по коридорам госпиталя.

– Черт… Да они еще и с оружием… Но ведь устав святой Тересы запрещает…

– Кеннеди… Спустя три часа после Гамильтонвилля был совершен налет на Ластинг, штат Вашингтон[8]. С полудня в десяти северных штатах объявлено военное положение. Ты не знал?

Кеннеди ошарашено покачал головой.

Кеннеди, Элис и Рональд, Гамильтонвилль

7 августа 2002 года, 18:21

Рональд – тоже облаченный в камуфляж – ждал их неподалеку от госпиталя, за рулем черного «Гранд-Чероки», изрядно забрызганного грязью. Кеннеди удивился странному выбору машины – обычно на таких раскатывают захудалые фермеры, не озаботившиеся проложить между своими полями приличные дороги.

– Придется пробираться окольными путями, – объяснил Рональд. – Все трассы перекрыты, даже второстепенные. Неразбериха полная, форма пропусков меняется чуть ли не каждый час, – можем надолго застрять «до выяснения».

– Куда едем?

– На военный аэродром – неподалеку, милях в двадцати. Там пересядем на вертолет. Хотя и он сейчас не идеальное средство передвижения. Три часа назад уже сбили «вертушку», на которой летела в Ластинг группа экспертов. Отказала бортовая система оповещения «свой-чужой»…

Она катили по безлюдному Гамильтонвиллю – улицы его оживляли лишь военные машины и люди в форме. Стекла домов – те, что уцелели – оказались теперь крест-накрест заклеены широкими белыми полосами. У Кеннеди крепло странное чувство – словно он попал на съемочную площадку, где снимается фильм о событиях Второй мировой войны, – а сюжет развивается, естественно, в Европе.

– Ваши вещи, Кеннеди, в пакете, на заднем сидении, – сказал Рональд. – Но переодеваться в штатский костюм не советую. Людям в цивильном предписано сидеть по домам и не высовывать носа.

Кеннеди последовал совету, лишь надел часы, подплечную кобуру с содержимым, да переложил в карманы необходимые мелочи. И отметил – игра в псевдонимы, похоже, закончена.

– Изъятие прошло без проблем? – спросила Элис у Рональда.

– У спецназа ВВС проблем не бывает, – хмыкнул тот. – Проблемы могут возникнуть у двух мордоворотов, стороживших камеру хранения госпиталя, – когда они оклемаются.

Элис начала выспрашивать подробности, но Кеннеди перебил:

– Подождите… Объясните толком, что происходило в мире, пока я отлеживал бока на больничной койке? По-моему, я проспал конец света…

– Да так, происходили всякие мелочи, ничего серьезного, – успокоил Рональд. – Джордж-младший тут чуть было не объявил войну Канаде – заявил, что самолеты террористов базируются на ее территории, и потребовал допустить наши войска для поиска и уничтожения замаскированных аэродромов. Канадцы надули щеки, заявив, что их королевская конная полиция справится с любыми террористами, если таковые вдруг объявятся на суверенной канадской территории, – но поскольку не объявлялись, то и говорить не о чем. Госдеп и их МИД обмениваются грозными нотами, в десяти пограничных штатах объявлено военное положение – но дураку ясно, что никакой войны не будет… А больше ничего нового.

Сюрреалистичное чувство ненастоящести происходившего усиливалось. «Может, на самом деле я все еще валяюсь в коме? – мелькнуло у Кеннеди. – И все это мой бред?» Мысль была успокаивающая, но он ей не поверил. Бред никогда не изобилует столь мелкими и конкретными деталями…

Кеннеди вздохнул и решил исходить из того, что всё всерьез.

– Рональд, я не знаю вообще ничего, – сказал он. – С того самого момента, когда мы сидели в твоем номере отеля – и вдруг начали падать бомбы.

Объяснила ситуацию Элис:

– В Гамильтонвилле все повторилось. Один к одному, за исключением количества атаковавших объектов – на этот раз их оказалось пять. Появились ниоткуда – практически в той же точке, вывалили бомбы – ровно пятьдесят штук – и исчезли в никуда. Опять через семнадцать минут.

– Взорвались все бомбы?

– Все до единой, – подтвердила Элис. – Хорошо хоть точность бомбометания не возросла. Наши потери – двадцать семь убитых, свыше полутора сотен раненых. Единственная толковая вещь, которую сделал Эмнуэльсон – это то, что он разместил своих людей на городской электростанции. И те, сразу – едва услышав сирены, – обесточили весь городок. А так эти его сирены принесли больше вреда, чем пользы… Большинство раненых и несколько погибших, – просто результат возникшей паники.

– Вношу уточнение, – сказал Рональд. – Пост на электростанции поставили по приказу полковника Сондерса. На тот случай, если у нападавших и в самом деле нет никакой хитрой аппаратуры. И надо же – примитивнейшая светомаскировка сработала… А в Ластинге свет отключить никто не догадался. И погибло сто семьдесят девять человек. Не повезло – одна из бомб угодила в ночной клуб, полный людей. Правда, там атаковали уже семь самолетов. Абсолютно по той же схеме.

– И ни один не сбит? – спросил Кеннеди, заранее предчувствуя ответ.

– Ни один. Под Гамильтонвиллем два звена истребителей не успели буквально на двадцать-тридцать секунд. НЛО были почти в зоне поражения…

– И что случилось утром?

– Утром началась новая бомбежка. На этот раз информационная. В Ластинге, как на грех, случилась съемочная группа Си-Эн-Эн – и тут же бабахнула в телеэфир прямой репортаж. И пошло-поехало – подключились другие каналы, радио, газеты… Все меры по обеспечению секретности пошли псу под хвост. Джордж-младший прискакал из Кроуфорда, недоклеймив своих бычков, недоосеменив своих коров и недокастрировав жеребчиков – и тут же дал пинка Молчаливому Полу, с треском провалившему операцию. Отстранил от руководства этим делом. Но с должности снять забыл. И Эмнуэльсон по-прежнему наш начальник – по линии Комитета начальников штабов, который сейчас теоретически осуществляет руководство. А на деле – всяк дудит в свою дуду.

– А что с «Дельтой»?

– «Дельта» в подвешенном состоянии, – сказал Рональд. – Никто ее не упразднял – упразднили вышестоящую структуру. Полковник приглашает всех нас собраться сегодня вечером, в частном порядке, – и решить, что делать дальше. Потому что главная загадка – откуда берутся и куда исчезают самолеты противника – остается. Президент заявил на весь мир, что они базируются на канадской территории, а выходят на доступную радарам высоту уже над нашей. Как профессионал утверждаю: полная чушь.

– А как же твоя… э-э-э… последняя версия?

– Элиза в курсе, можешь говорить открыто. Совсем версия не отпала, но возникли кое-какие моменты, заставившие подкорректировать точку зрения… Полковник все вам объяснит подробнее.

Кеннеди хотел спросить еще много чего, но прикусил язык. В самом прямом смысле слова – давно кативший по бездорожью джип особенно сильно подпрыгнул на ухабе. Дальнейшее путешествие напоминало популярное в Техасе развлечение – родео на пресловутых молодых бычках. Разговоры стали, мягко говоря, затруднены.

Потом, когда они уже подъезжали по ровной бетонной дороге к затаившейся между двух холмов вертолетной площадке, Кеннеди все-таки спросил:

– Никто не взял на себе ответственность за акции?

Ответил Рональд:

– Сразу семь организаций. И все, как одна, до сих пор были практически неизвестны. Надо думать, решили создать себе имидж на чужих делах. Но одна весьма подозрительна. Так называемая «Лига освобождения алгонкинов[9]». Дело в том, что «лигисты» передали свое заявление сразу же после воздушной атаки Ластинга. Причем не в СМИ, а в полицию, ФБР, и в другие госструктуры. До того, как весть об этой бомбежке распространилась…

– И что заявили алгонкины?

– Ничего интересного. Сплошь общие слова. Проклятия бледнолицым собакам, требования очистить землю предков… Ахинея. Никто и никогда про этих «лигистов» раньше и слыхом не слыхивал.

– А вот я, по-моему, где-то о них слышала… – задумчиво произнесла вдруг Элис. – Только называли их не «лигистами» и не «алгонкинами» – а «либерейторами»[10]… Но вот кто мне про них рассказывал…

Вспомнить Элис не успела. Они приехали.

Подгруппа «Дельта», окрестности Милуоки, дом полковника Сондерса

7 августа 2002 года, 19:58

Полковник Сондерс устроился неплохо. Он обитал милях в четырех от места своей работы – регионального командного пункта ВВС в Милуоки.

Жильем полковнику служил украшенный колоннами премиленький особнячок в неоколониальном стиле, напоминающий дома богатых плантаторов Алабамы или Джорджии – вернее, представление об этих домах, существующее у голливудских кинематографистов. Только вместо преданных афро-американцев, говорящих через слово «масса» и «мэм», обязанности прислуги исполняли дюжие парни в черном ночном камуфляже – не говорившие вообще ничего. Весьма молчаливые. Но, судя по тому, как они старательно тянулись во фрунт перед Рональдом (хотя на униформе того не было ни единого знака различия) – это оказались именно те люди, которых он весьма обтекаемо называл «мои ребята».

Шествуя по дому вслед за Рональдом – похоже, прекрасно здесь ориентирующимся – Кеннеди и Элис услышали обрывок интересного разговора.

– Ты представляешь, что будет, если это действительно «либерейторы»?! – гремел незнакомый и мощный мужской голос. – Ты хорошо это себе представляешь?!

Собеседник отвечал что-то, не на столь повышенных тонах, – слов Кеннеди не разобрал.

«Так-так, – подумал он, – Элис стоит поднапрячь память. Пожалуй, с этими „либерейторами“ она ухватилась за кончик очень интересной нити…»

Едва они вошли, разговор смолк. Кеннеди удивился: по всему судя, обладателем услышанного трубного гласа был маленький сухонький старичок, беседовавший с полковником. Сидел он в инвалидном кресле – в огромном, суперсовременном самодвижущемся кресле, сверкающем хромом и никелем. Создатели сего чуда техники оборудовали его массой приспособлений – Кеннеди даже показалось, что в подлокотник вмонтирован экранчик мини-компьютера. На фоне своей колесницы старик выглядел еще меньше и суше. На вид ему было лет двести, не меньше. Но его бездонно-синие глаза смотрели умно и внимательно, резко контрастируя с иссохшим лицом и лысым черепом, покрытым пигментными пятнами.

– Познакомьтесь, это мой отец, генерал в отставке Джером Ф. Сондерс, – сказал полковник. – Мисс Элиза. Мистер Джонсон.

Видимо, игры в конспирацию продолжались – по крайней мере для Сондерса-младшего.

Генерал подкатил к ним поближе. Пожал руку Кеннеди – неожиданно сильно. Со старомодной учтивостью чмокнул воздух в миллиметре от руки Элис. И сказал – тем же самым глубоким и звучным голосом, разве что не так громко:

– Рад познакомиться, господа.

«Папаша у Сондерса – кремень!» – восхитился Кеннеди. А Элис подумала: «Вот этот-то уж точно не полез бы после выпитой бутылки вина исследовать выступающие части женского тела. Все вырождается…»

Подгруппа «Дельта», там же

7 августа 2002 года, 20:17

Совещание началось после появления Твистера, прибывшего последним.

Подгруппа «Дельта» потеряла двух своих членов – Гретхен, настоящего имени которой Кеннеди так никогда и не узнал, погибла. Грег исчез неведомо куда, хотя Кеннеди казалось, что он видел их неприметного и молчаливого коллегу – видел после бомбежки, с носилок, загружаемых в санитарную машину… Впрочем, в неразберихе и под слепящим светом прожекторов немудрено было и ошибиться – а списки погибших еще только уточнялись.

Нового, шестого члена подгруппы представил полковник Сондерс, – представил тоном, не допускающим вопросов и возражений. Никто и не пытался возражать или задавать вопросы. Как нетрудно догадаться, новобранцем стал мистер Джером Ф. Сондерс.

– Как вы уже информированы, господа, – начал полковник, – наша подгруппа оказалась в весьма странном положении. Приказы, прикомандировавшие вас в мое распоряжение, никто не отменял. Но ликвидирована вышестоящая координационная группа – куда, собственно, мы и должны были отправлять всю собранную нами информацию. Фактически, мы остались без начальства. Но – поставленная перед нами проблема до сих пор не решена. Более того, делается всё, чтобы эту проблему замазать. Вы слышали сегодняшнюю речь президента (все, кроме Кеннеди, кивнули). Цель нагнетаемой антиканадской истерии очевидна – никто не должен задуматься, откуда берутся бомбящие Америку самолеты. Альтернатива перед нами простая. Либо мы пытаемся распутать эту загадку – работая не на больших людей с большими звездами на погонах, а на всю нашу страну, простите меня за громкое выражение. На наш народ, которому угрожает опасность. Либо – я подписываю всем, или каждому из вас, кто того пожелает, документы на убытие к постоянному месту службы. Плюс – хорошую аттестацию о проявленных деловых качествах. Решайте. Прямо здесь и сейчас. У вас несколько минут на размышление.

Минуты тянулись вязко и медленно. Кеннеди первым озвучил пришедшее ему в голову сомнение:

– У меня есть вопрос, полковник. Служить напрямую американскому народу – звучит неплохо. Вопрос в другом: а как мы сможем передать результаты всему народу? Собрать брифинг для журналистов? – в его тоне сквозило большое сомнение в действенности подобной акции.

– Нет, – тяжело проговорил Сондерс. – Все будет проще. Как только мы найдем подлецов, ответственных за всю свистопляску – они будут уничтожены. Кем бы они ни оказались. Специалисты для этого у меня найдутся.

При этих словах Рональд улыбнулся – нехорошо, хищно. Полковник добавил:

– Неразглашение – обязательное условие дальнейшей работы. Вам понятно? Крысу в больших погонах с почетом отвезут на Арлингтонское кладбище, поставив гроб на орудийный лафет и прикрыв национальным флагом – и только мы будем знать, как всё произошло на самом деле…

Помолчав, Сондерс решительно объявил:

– Время на раздумья истекло. Пора решать. Рональд?

– Вы же знаете, полковник, – я с вами.

– Твистер?

Юный компьютерный жулик разительно изменился за минувшие тридцать шесть часов. Темные круги под глазами свидетельствовали о бессонной ночи. Пухлые щеки казались похудевшими, опавшими. В общем, Твистер выглядел лет на шесть-семь старше, чем при первом знакомстве.

– Кто же откажется от тайны, которую будут знать лишь шесть человек в мире? Я остаюсь.

«Романтик и дурак… – подумал Кеннеди. – Шесть человек – слишком много. После окончания дела список вполне может сократиться. Человек этак до двух – и тайна станет семейной. Другое дело, что отказавшись – можно и не доехать до места постоянной службы. Даже с самой прекрасной аттестацией в кармане. Интересно, понимает ли это Рональд? Элис – судя по брошенному искоса взгляду – поняла вполне. А втроем можно сыграть свою контригру…»

– Элиза?

– Я с вами, полковник, – кивнула Элис. А про себя добавила: но никаких поздних ужинов!

– Джонсон?

– Я остаюсь в «Дельте», – сказал Кеннеди.

Своего отца полковник не стал ни о чем спрашивать. Надо понимать, между Сондерсами всё было решено заранее.

– Отлично. Документы – удостоверения ваших контор – вы получите обратно после совещания. Потому что работа «Дельты» будет негласной. И – вам придется использовать в ее интересах все служебные возможности, предоставляемые вашими должностями.

– Как я понимаю, – уточнила Элис, – вы вербуете нас на работу против собственных ведомств, – если их деятельность угрожает безопасности страны?

– Ошибаетесь. Я вас уже завербовал. Обратной дороги нет.

Подгруппа «Дельта», там же

7 августа 2002 года, 20:39

В дальнейшем Кеннеди пришлось в основном молчать и слушать – ничем, кроме впечатлений от госпиталя святой Тересы, поделиться он с коллегами не мог.

Но услышать пришлось много интересного.

Оказывается, Твистер в момент повторной бомбежки Гамильтонвилля лично присутствовал на РЛС Дулутского международного аэропорта. И готов положить голову на плаху – никаких случайных или злонамеренных сбоев компьютерной системы не было. Цель действительно исчезла с радара. В качестве доказательства он привез оригинал записи сигналов, идущих прямо с радара – до дешифровки их компьютером. Дешифровка на аппаратуре командного пункта ВВС в Милуоки дала тот же результат. Цель исчезла.

Рональду и Элис достался улов поскромнее – и повторял результаты суточной давности. Осколки всех бомб, падавших в ходе трех налетов, оказались идентичными. В местах, над которыми появлялись и исчезали НЛО – никаких следов на земле. Никаких свидетельских показаний, способных прояснить суть дела.

– Да-а-а… – задумчиво протянул Сондерс-младший. – Так пойдет – придется поверить в инопланетные блюдца, шестьдесят лет назад ограбившие склады ВВС, а теперь решившие применить добычу по назначению. Значит, придется подойти к разгадке с другой стороны. Найдем исполнителей – узнаем, как они проделывают этот трюк. Как бы хитро они ни летали – должны ведь где-то приземляться, заправляться, брать на борт эти чертовы бомбы… Кстати: Молчаливый Пол клянется и божится, что сегодня ночью – если налет повториться – так просто они не уйдут. И к Гамильтонвиллю, и к Ластингу, и к другим окрестным городкам подтянуты ЗРК[11], истребители посменно барражируют в воздухе… Ни одна бомба не упадет больше с небес на землю Штатов. Только обломки вражеских самолетов и трупы террористов. Вот так.

У Кеннеди на этот счет имелись серьезные сомнения. Но озвучивать он их не стал.

Сондерс-старший упорно молчал, но слушал очень внимательно. В середине совещания произошел маленький эксцесс – из недр каталки отставного генерала раздался резкий электронный писк. Через несколько секунд на пороге возникла молодая женщина с подносом в руках – там лежал шприц, стояли какие-то склянки… Присутствующие замолчали. Экс-генерал с негромким жужжанием выехал за дверь.

– Это кресло – настоящая мини-клиника на колесах, – пояснил полковник. – В том, что касается функциональной диагностики и мониторинга состояния организма. Но вот делать инъекции эту штуковину, к сожалению, еще не обучили.

Вскоре старик вкатился обратно. Его сын продолжил:

– Мне удалось узнать кое-что про «Лигу освобождения алгонкинов». Как выяснилось, никакие они не индейцы.

Он помолчал, наблюдая за эффектом от своего сообщения. Эффект выразился в недоуменном молчании. Нарушил его Кеннеди:

– А кто? Арабы? – спросил он с невинным видом.

Полковник проигнорировал издевку.

– Нет. «Новые индейцы» вполне белого происхождения. Появилось движение этих чудаков лет тридцать пять-сорок тому назад. Что-то вроде сбрендивших толкиенистов или поклонников «Стар Трека» – только вместо эльфов-гоблинов-клингонов и колец-посохов-бластеров весь антураж заимствован из романов Майн Рида и Купера: вигвамы, тотемы и прочие вампумы. Есть среди них люди почти нормальные – сидит какой-нибудь менеджер в офисе тихо-мирно весь год, а свой законный отпуск проводит на природе – спит на оленьей шкуре, метает в пенек томагавки, ест подгоревшее мясо с костра и откликается на кличку Задумчивый Лось. Потом смывает боевую раскраску, прячет костюмы и перья в шкаф до следующего отпуска – и вновь в офис. Это вариант относительно безобидный. Но есть и окончательно свихнувшиеся. Живут дикой жизнью весь год, учат индейские наречия, не пользуются достижениями цивилизации… Больше того – приезжают в резервации, где их за небольшую мзду усыновляют и принимают в члены племени. Именно такие «новые индейцы» ответственны за большинство скандальных процессов последних лет. Вы должны помнить – то они пытались аннулировать сделку по продаже Манхеттена, то отсудить обратно Орегон…

Но, как и в любом движении, с течением времени среди них появилось крыло экстремистов. Насколько мне удалось узнать, ничего серьезного пока не было. Время от времени появляется очередная организация с громким названием и десятком участников, публично декларирует цель: силой оружия изгнать бледнолицых собак за Большую Соленую Воду. Про них напишут пару статей, снимут пару репортажей, – и благополучно забудут.

Именно такая история произошла года три назад с «Лигой освобождения алгонкинов». Появилась во главе неким «великим сагамором Легин-Са-Оком», громогласно заявила о своей кровожадной программе, – и канула в небытие, так и не сняв ни одного скальпа. А теперь вот всплыла. Большего, к сожалению, мне узнать не удалось. Сами понимаете, в компетенцию ВВС подобные проблемы не входят. Но среди нас есть люди, чьи коллеги наверняка приглядывают за подобными опереточными экстремистами.

* * *

В последовавшие десять минут происходило распределение заданий: Кеннеди и Элис по каналам ФБР (название организации, впрочем, конспиратор Сондерс не упомянул) узнают всю подноготную об алгонкинах-освободителях и пытаются нащупать хоть какую-то их связь с бомбежками.

Твистер работает в области, где ему нет равных, – старается выудить из огромных массивов информации любые намеки и упоминания о когда-либо и кем-либо проводимых опытах по защите от радиолокации. Пусть даже о незавершенных, закончившихся полным провалом, признанных шарлатанством…

Сондерсы и Рональд работают в своей сфере, пытаются вычислить базу неуловимых бомбардировщиков по косвенным признакам: строительство или восстановление объектов, способных использоваться как взлетно-посадочные полосы; закупки больших количеств авиационного горючего, уходящего непонятно куда; бывшие пилоты ВВС, исчезнувшие вдруг с горизонта либо внезапно разбогатевшие, и т.д. и т.п.

На этом совещание закончилось.

Кеннеди и Элис, дорога к аэропорту Милуоки

7 августа 2002 года, 21:50

В штате Висконсин, с Канадой не граничившем, военное положение не вводилось. Пока не вводилось… Но патрулей на дорогах хватало – за десять миль полицейские и армейские патрули трижды останавливали арендованный на имя Джонсона «скаут», на котором Кеннеди и Элис уехали из особняка Сондерса. Ладно, хоть к удостоверениям ФБР проверяющие относились с надлежащим почтением.

Всю дорогу Кеннеди не выключал радио – но ничего нового не услышал. Комментаторы на все лады толковали бомбардировки, политики делали невразумительные заявления, биржу трясло и лихорадило. Хитом этого часа стало заявление министра обороны, «не исключавшего» нанесения ядерного удара по обнаруженному логову террористов. Нападки на Канаду как-то незаметно утихли. У Кеннеди создалось впечатление, что пока дипломаты переругивались, спецслужбы Штатов вовсю поработали по другую сторону прозрачной границы – и не обнаружили ничего.

Все ждали наступающей ночи. О введении светомаскировки никто не проронил ни слова – но два крохотных городка, через которые проехали Кеннеди и Элис, были погружены в непроглядную тьму.

Кеннеди невольно вспомнились соседи по Дилмарку. Интересно, у многих ли сохранились бомбоубежища времен «холодной войны»? Те, кто поспешил засыпать их, чтобы возвести новый гараж или флигель, наверняка сейчас горько раскаиваются…

Элис всю дорогу молчала, о чем-то размышляя. Потом сделала рукой жест около собственных губ, провела ладонью к уху – и показала на проносящуюся мимо рощицу.

Кеннеди понял, кивнул, притормозил и съехал с дороги. Машину для них брали напрокат люди Рональда – и тот вполне мог полюбопытствовать, не строят ли коллеги за спиной полковника Сондерса собственные планы. Полюбопытствовать – и нашпиговать «скаут» соответствующей аппаратурой.

– Какие у нас планы, Кеннеди? – спросила Элис, когда они отошли от машины достаточно далеко.

– Я думаю, надо возвращаться в штаб-квартиру. Поговорить с Истерлингом – возможно, не раскрывая все карты. Узнать всё, что можно об экстремистах-либерейторах. Сондерс прав – кто-то должен был за ними приглядывать, хотя бы вполглаза.

– Боюсь, это не самый оптимальный вариант. Пока ты отдыхал в госпитале, я трижды пыталась связаться с Истерлингом – безрезультатно. Ответ один: в служебной командировке. Его обязанности исполняет Каунтер.

Кеннеди помрачнел. Совсем не вовремя… Заместитель Истерлинга Каунтер давно и безуспешно боролся с двумя вещами: с ранним ожирением и с тем, что он называл «самонадеянными авантюрами агента Кеннеди».

– И что Каунтер? – вздохнул Макс.

– Он настойчиво попытался дать понять, что его не устраивает наша совместная работа со службой безопасности ВВС США. Приказ директора ФБР отменить он не может, – но если мы переступим порог конторы, уж точно найдет способ не пустить нас обратно.

– Получить информацию о либерейторах можно при помощи наших компьютерных баз данных, не прибывая лично в штаб-квартиру, – стоял на своем Кеннеди.

– Сомневаюсь… – протянула Элис. – Временно заблокировать наши допуски Каунтеру ничего не стоит. Тем более, когда вокруг творится такое.

– Что ты предлагаешь?

– Разделиться. Ты попытаешься все-таки сделать то, что сейчас предлагал, – а я отправлюсь в Мэриленд.

– Зачем?

– Попытаюсь узнать, где сейчас можно найти одного человека. Того самого, что рассказал мне о либерейторах, – я все-таки вспомнила, откуда у меня в памяти задержалась эта информация.

– Кто же этот человек?

– Ну-у-у-у… Можно сказать: давний поклонник, – туманно ответила Элис. – Но главное не в этом. Он много лет играет в новоиндейские игры – хотя, вопреки мнению Сондерса, абсолютно нормален. И знает всю изнанку движения, всех мало-мальски известных людей в нем… Конечно, у него взгляд более чем субъективный – но таких подробностей, какие те, что он может сообщить, наверняка не будет даже в самом полном досье ФБР.

– Надо понимать, в вашем общении я буду третьим лишним, – констатировал Кеннеди.

Элис улыбнулась и виновато пожала плечами.

На этом разговор оборвался. С шоссе свернула машина. Осветила фарами «скаут» и две стоящие в отдалении фигуры. И – покатила по траве прямо к ним. Кеннеди медленно потянул пистолет из кобуры, повернувшись вполоборота, чтобы скрыть это движение.

Машина остановилась – ярдах в десяти. Водительская дверь распахнулась. Вышедший человек – из-за света фар разглядеть его было невозможно – помахал им рукой. Крикнул:

– Натурально, едва вас надыбал! Ладно хоть легавые наводку дали! Хоть какая-то от них, ха-ха, польза! А то до утра бы рыскал по Висконсину!

Они узнали голос Твистера.

Версия 2. Твистер

Разговор происходил в машине компьютерного жулика – по его уверениям, в ней отсутствовала даже принципиальная возможность подслушать или записать разговор. Элис, относившаяся к подобным заявлениям с большим скепсисом, тут же достала диктофон, надиктовала: «раз, два, три, проверка записи!» – промотала назад, послушала легкое шипение, – и неохотно признала правоту доморощенного технического гения.

– Ситуёвину мне прояснили конкретно, – говорил Твистер несколько минут спустя. – Или я начинаю пахать на правительство – за нехилые, впрочем, бабки, и с перспективой стать когда-нибудь шишкой, поиметь отдельный кабинет и секретаршу с круглой попкой. Или – качусь прямиком в Сент-Квентин. На двадцать годков без права досрочного освобождения. Угадайте с трех раз, что я выбрал?

– Сент-Квентин, конечно, – мрачно предположил Кеннеди. – Двадцать лет на всем готовом выбрать куда разумней, чем пахать всю жизнь на дядю Сэма.

– Ха-ха. Не угадали, с вас червонец, – радостно осклабился Твистер. – Я выбрал старого доброго дядюшку Сэма. И не пролетел. За восемь годков дослужился до куратора проекта. И – ха-ха – до собственной секретарши.

«Бедная девушка…» – подумала Элис.

– Что за проект? – спросил Кеннеди. – Или это секрет?

– Сколько же вам лет? – спросила Элис. – Или это тоже секрет?

– Когда я вижу секрет, мне хочется расстегнуть ширинку и на него помочиться! Годков мне двадцать семь, а проект – «Дырки в сыре». Слыхали?

Кеннеди кивнул. В ФБР тоже создавались (в рамках этого самого проекта, сменившего почивший в бозе «Антихакер») фальшивые внутренние серверы и ложные базы данных, напичканные «меченой» информацией. Многие сетевые взломщики, гордящиеся тем, что вскрыли компьютеры ЦРУ, или ФБР, или Пентагона, – понятия не имели, что скушали заботливо приготовленную дырку от сыра.

«Нет лучшего сыщика, чем бывший жулик», – подумал Кеннеди.

А Элис подумала: «За что дуракам счастье? В двадцать семь иметь лицо двадцатилетнего, – почему такой подарок судьбы не достался какой-нибудь достойной того девушке?»

Далее Твистер рассказал интересные вещи. Оказывается, убедившись – и убедив Сондерса – что никаких злонамеренных компьютерных сбоев на РЛС северных штатов не было, он задумался об иных возможных причинах загадочных исчезновений бомбардировщиков. И – исключительно по укоренившейся своей привычке влезать туда, где висит табличка «Вход воспрещен!» – стал прорабатывать версию, от которой начальство ультимативно требовало воздержаться. Версию об инопланетном происхождении бомбежек.

– Нет, вы прикиньте сами! – с энтузиазмом вещал Твистер. – Был такой чувак – ему потом еще голову оттяпали – по фамилии Лавуазье. Он говорил, что ничего ниоткуда само не берется. Если что-то где-то появилось – то кто-то где-то это что-то слямзил.

Кеннеди поморщился от такой лексической конструкции. Но слушал внимательно.

– Идея простая, – продолжал куратор «Дырок от сыра». – Зачем-то и почему-то тарелочники решили нас проверить на вшивость. Побомбить маленько. Может, наблюдают наших горе-вояк – на что те способны. Разведка боем. Может, втихаря акции сейчас скупают – слыхали, что на бирже творится? Но это не важно. Важно, что светиться они не хотят. Косят под наших же. Почему бомбы и самолеты старые? А очень просто. Старикашку Эйнштейна помните? Быстрее света не полетаешь – доказал популярно. То есть – захватили пару-тройку наших бомбовозов, увезли домой для образца. Изучили, скопировали – пустили в серию. Пока туда-обратно мотались, пока допетрили, что к чему, пока производство наладили – полсотни годков и набежало. И болтается у нас над головами сейчас космический авианосец – ясный пень, от всех наших смешных радаров защищенный. Выпускает самолеты – с каждым разом все больше. И принимает обратно на борт. Вот и всё.

Твистер посмотрел на коллег торжествующе.

Элис постаралась слегка остудить его пыл:

– Идея не особо оригинальная. Любой, видевший в жизни десяток-другой фантастических фильмов, изложил бы точно такой сюжет. Или весьма схожий. Непротиворечивая версия, согласна. Но недоказуемая – ввиду того, что гипотетический «авианосец» априори недоступен обнаружению и изучению. Не менее логичной и стройной будет другая версия: Господь Бог решил наказать Америку на манер Содома и Гоморры, благо схожих поводов хватает. Самолеты с пилотами-ангелами стартуют из райских кущ, туда же и возвращаются. Вот и всё. Да, кстати: при чем тут вообще Лавуазье?

– При делах он тут, не волнуйтесь. Я как подумал – если у них там, на Альфе Центавре, наши бомберы появились – то здесь должны были исчезнуть? Так? Не упасть, не разбиться – просто взлететь и исчезнуть. Врубаетесь, коллеги? Где у нас самолеты исчезали? Боевые? Бесследно? В сороковых годах?

Твистер сделал паузу и заявил победно:

– В Бермудском треугольнике! Слыхали о таком, наверное?

Кеннеди и Элис старательно подавили улыбки. Любой вновь получивший доступ к секретным архивам ФБР сотрудник первым делом пытался добраться до ответов на три величайших американских загадки: что творится в Бермудском треугольнике? кто стоял за убийством президента Кеннеди? бюстгальтер какого номера носила Моника Левински в бытность свою практиканткой Белого Дома? Тайны Великого Чикагского пожара, шатающегося по лесам бигфута и секретной формулы кока-колы имели гораздо меньший рейтинг…

– Твистер… – обратилась к нему Элис мягко, словно добрая воспитательница к дефективному ребенку. – Над треугольником несколько раз пропадали отнюдь не стратегические бомбардировщики, а исключительно самолеты морской авиации. Разных моделей – но все относительно небольшие, не способные нести многотонную бомбовую нагрузку. Самая тяжелая бомба, на них применявшаяся – 148-килограммовая глубинная. Пятисотфунтовку – даже одну – попросту не впихнуть в самолет сороковых годов категории «А»[12], – не позволяют размеры бомболюка.

Кеннеди улыбнулся. Его напарнице в наследство от покойного Уильяма Блэкмора достались не только несколько плоских флотских шуточек, но и кое-какие познания об авиации ВМФ.

Но Твистер их удивил.

– Я в курсе, – сообщил он совсем другим тоном. – Потому что, начав с Бермудского треугольника, я перелопатил кучу информации о бомбардировщиках США, где-либо исчезавших в промежутке между 40-м и 50-м годами. Результаты, надо сказать, оказались поразительные.

«Комедиант чертов, – ругнулся про себя Кеннеди. – Но и я хорош – мог бы сразу „врубиться“, что его дебиловатая лексика – лишь словесная маска. Не исключено, что весьма помогавшая в карьерном росте – если с коллегами он общался так же, как начал разговор с нами, а с начальством – совсем по-иному… Вот уж точно жулик…»

– Что же за результаты? – полюбопытствовала Элис.

– Обалденные, сестренка, обалденные! – вновь натянул маску Твистер. – Прочтешь – закачаешься. Наши бомберы – самые стратегические-престратегические – пропадали пачками. Связками. Тюками и цистернами.

Он извлек из кармана некий плоский предмет – не то электронную записную книжку, не то мини-компьютер, движением пианиста-виртуоза пробежался пальцами по клавишам.

– Смотри, вот те для примера: в сорок четвертом – том самом – году полетели бомбить Бангкок. Ровно сто самолетов. Вернулось семьдесят девять. Причем джапы сбили только пять. Остальные четырнадцать – заблудились. Прикинь? ЗА-БЛУ-ДИ-ЛИСЬ! Заплутали в чистом небе. И большую часть из них никто и никогда не увидел – даже в эротическом сновидении. Ни обломков, ничего[13]. За один вылет. Впечатляет?

Впечатляло. Кеннеди никогда не интересовался этой проблемой, но статистика потерь показалась ему подозрительной.

– Я вам больше скажу, – задушевно сказал Твистер. – Это был не исключительный случай – типичный. За годы войны на Тихом океане потеряно 400 наших тяжелых бомбардировщиков. Цифра уже с душком, что-то больно ровная, – наверняка округлили в меньшую сторону. Но из них – сбито только 147! Из остальных, понятно, часть погибла в авариях. Но сотня с лишним – пропала без вести! Исчезла! Испарилась! Потом обломки некоторых находили. Но очень немногих. Как вам статистика?

Скепсис Элис эти цифры не поколебали.

– Все логично, – парировала она. – Пожар на борту при полете над океаном – и готово «загадочное исчезновение». Обломки тонут, выбросившихся с парашютами летчиков уже поджидают акулы. Над сушей такое не пройдет. Почему вы не привели аналогичную статистику по Европейскому театру военных действий? Между прочим, эксперты утверждают, что взрывчатка из реконструированной бомбы использовалась именно в Европе.

Твистер смутился. И ответил далеко не так уверенно:

– Ну, в общем… По Европе я данные просмотреть не успел, там защита чуть круче стояла… И тотчас же – сегодня днем – меня вызвал Сондерс. Впендюрил по полной программе: что за мать-перемать ерундой я тут занимаюсь, когда над родиной нависли тучи грозовые? А ведь я ему не докладывал, чем интересуюсь. Он сам вызнал. Смекаете? Нет, братцы, я вам скажу одно: тут тайна. Эти пропавшие самолеты – Великая Тайна ВВС. Древняя, но до сих пор смердящая хуже сотни дохлых скунсов… И все шишки в погонах шарахаются от нее, как Джордж-младший – от практиканток Белого Дома. Признать, что тарелочники воровали из-под носа наших генералов самолеты десятками, а генералы изо всех сил это замалчивали и замалчивают, – для полковника Сондерса значит нагадить на парадный мундир своего папаши. И он заставляет меня копаться в куче никому не нужного дерьма, в выгребной яме протухших – да нет, изначально тухлых, – шарлатанских изобретений.

– И все-таки, Твистер, вы не доказали вашу теорему, – не сдавалась Элис. – Пусть самолеты исчезали – допустим даже, что в количествах, опровергающих статистику катастроф. Но из этого никак не следует, что их похищали тарелочники. Я могу с лету придумать десяток альтернативных версий.

– Господь Бог забирал пилотов на небо? – с издевкой спросил Твистер. – Живых, вместе с боевыми машинами?

– Тоже версия. Или среди аэродромных техников действовала тайная пронацистская организация. Или производители навигационных приборов поставляли заведомый брак, подкупив членов приемочных комиссий. Или… Все эти версии одинаково бездоказательны.

Кеннеди не участвовал в их перепалке. Сейчас Твистер сообщил им что-то очень важное, каким-то боком стыкующееся с полученной из других источников информацией. Но что именно? Выделить главное звено из кучи притянутых за уши доводов никак не получалось.

«Да… – самокритично подумал Кеннеди. – Полученные контузии никак аналитических способностей не улучшают…»

Твистер внезапно заговорил резко и отрывисто, словно выплевывая слова:

– Моя версия бездоказательна для тех, кто озабочен одним: поглубже закопать доказательства. И вы из их числа. Не смею вас больше задерживать, специальный агент ФБР Элизабет Рейчел Блэкмор, номер удостоверения JYS-0659123.

«Нет лучше сыщика, чем бывший жулик», – снова подумал Кеннеди. И продолжил мысль: «Но если этот сыщик решит вдруг взяться за старое… Твистер дырки кушать не будет – сразу запустит зубы в сыр».

Элис, впрочем, не обиделась на столь откровенно продемонстрированный факт обладания конфиденциальной информацией.

– До свидания, мистер Твистер, – ангельским голоском проворковала она и вышла из машины, – аккуратно, без хлопка, притворив дверь.

Твистер, раздувая ноздри, уставился на Кеннеди. Помолчал. Потом достал из нагрудного кармана визитку, протянул. Сказал тихо и спокойно:

– Возьмите. Если натолкнетесь на что-либо, подтверждающее изложенную версию – свяжитесь со мной обязательно. Скажу честно – я не в восторге от этой страны. Но когда на нее падают бомбы, мне это нравится еще меньше…

* * *

Когда огни машины Твистера исчезли за поворотом. Элис спросила:

– Ну и что ты об этом думаешь? Обо всех бредовых построениях мистера жулика?

Кеннеди ответил не сразу. Посмотрел на часы. Поиграл кнопками настройки приемника – одни FM-станции продолжали накручивать противовоздушную истерию, другие, поуспокоившись, выплевывали в эфир музыкальные хиты. Специальный агент ФБР опустил стекло, высунул голову наружу, послушал тихую, безветренную ночь…

Лишь потом ответил:

– Я об этом – о его теориях – вообще не думаю. Я думаю о том, что подошло время очередной бомбежки. Но пока все вроде тихо.

Эпизод 3. Черно-белое кино

Человек смотрит на часы – большие, настенные – и говорит:

– Однако время подходит. Но пока все тихо. Может, сегодня пронесет?

– Смотри, накаркаешь… – Его напарник смахивает пот со лба. В помещении жарко, пахнет горячим металлом и нагревшейся изоляцией… И – совсем неожиданно – свежим дуновением альпийского луга, над которым только что прошла весенняя гроза.

Никакой грозы, понятно, здесь не было, – воздух озонируют приборы. Слышно гудение, потрескивание.

– Восьмой сектор? – спрашивает человек.

– Сто двадцать девять.

– Мало. Увеличивай.

– Но… Крайсманн сказал, что он нас расстреляет, если мы опять обесточим его контору. Да-да, так и сказал, Пауль слышал от свояка, знаешь, такой рыжий…

– Увеличивай!!!

– Но…

Рука человека тянется за спинку стула – на нее повешен форменный френч, ремень, портупея… И кобура.

Вороненая сталь холодно поблескивает в руке.

– Увеличивай. – Голос тоже холоден.

Напарник щелкает огромными тумблерами – торопливо, испуганно. И чувствует озноб, несмотря на жару. Гудение и потрескивание усиливаются.

– Восьмой сектор?

– Сто шестьдесят…

Человек слышит в голосе напарника липкий холодок страха. Пытается сгладить ситуацию:

– Ты же знаешь, у меня там мать… И Лотти…

Напарник не реагирует. Молчит. Человек тоже замолкает.

Четыре часа спустя:

Минутная стрелка круглых настенных часов ползет медленно, почти незаметно – только если внимательно присмотреться к самому кончику, можно увидеть едва заметные подрагивания, сливающиеся в неприметное движение.

Но человек не присматривается.

Его взгляд прикован к другому кругу – большому, стеклянному, светящемуся в полутьме помещения неприятным зеленоватым светом. По нему тоже бежит белая радиальная линия – но куда быстрее, чем минутная стрелка. Больше ничего на экране нет. Небо чистое.

Человек встает, разминает затекшие руки и ноги. Говорит:

– Сбрасывай потихоньку. Сегодня уже не пожалуют…

Напарник щелкает тумблерами. За четыре часа он не произнес ни слова. Но теперь заговаривает:

– По-моему, я понял, в чем дело.

Человек обрадован, хотя старается не показать этого. Ночная смена с упорно молчащим напарником – удовольствие ниже среднего. Чуть позже надо будет, пожалуй, извиниться. И сказать, что в «вальтере» не было патронов.

– И в чем же? – спрашивает человек.

– В дате. Второе февраля. Курт мне как-то говорил, что томми никогда не вылетают второго февраля и тридцать первого декабря. А также в первый понедельник апреля и во второй понедельник августа. Особенно если выпадает тринадцатое число. Он, Курт, всегда старается попадать на дежурства в эти ночи, – и дрыхнет до утра спокойно.

Говоря все это, он продолжает обесточивать цепи. Гудение становится тише. И смолкает совсем.

– А почему они не вылетают, не говорил? – спрашивает человек.

– Говорил, да я не запомнил. Примета какая-то. Не то у них кто-то потонул в один из тех дней – может, «Титаник»? Не то разбился по-крупному, не помню… Но не летают.

Человек думает, что проверить примету в первый понедельник апреля едва ли удастся. Подходит к металлическому шкафу защитного цвета – одному из многих, стоящих у стен. Открывает дверцу. Внутри – мешанина толстых проводов высокого напряжения, поблескивают оголенным металлом медные шины… Человек не смотрит на них. Его интересует лишь приспособление в верхней части ящика – две толстые горизонтальные медных пластины и зажатый между ними большой сиреневый кристалл в форме октаэдра. Вернее, уже не зажатый. После сегодняшней ночи – не зажатый. Кристалл лежит на нижней пластине – и не касается верхней.

Человек подкручивает винт, верхняя пластина опускается. Кристалл вновь плотно зажат. Самое обидное, что сегодня все впустую…

– Поспешили вы с Рунгенау… – говорит он сказанное уже не раз.

– Причем тут мы? – не первый раз огрызается напарник – вяло, без былого азарта. – Мы выполняли приказ. Кто знал, что у старого пердуна сердце висело на волоске…

Человек не продолжает бесплодный спор. Все равно теперь не узнать, как профессор умудрился вырастить кристалл. Обнаруженные в лабораторном журнале записи либо хитро зашифрованы – с заменой цифр и ингредиентов по непонятной системе, либо попросту фальшивы. А может, старик вообще притащил эту чертову штуку десять лет назад из гималайской экспедиции? Теперь не узнать. Крайсманн хорошо умеет делать людей словоохотливыми. Но допрашивать трупы пока не научился.

Последний раз взглянув на кристалл, человек закрывает шкаф. Подходит к стулу, натягивает черный френч, застегивается. Надевает ремень и портупею. Дежурство окончено. Напрасное дежурство…

«Впрочем, почему напрасное? – неожиданно мелькает мысль. – Хоть эту ночь мама и Лотти провели спокойно…»

Ночь на третье февраля 1945 года.

Часть вторая. Либерейторы

Расследование. Фаза 3

Кеннеди, пригород Милуоки

8 августа 2002 года, 07:19

Труп прикрыли простыней – но в машину отчего-то пока не грузили.

– Вы знали его? – прогнусавил лейтенант полиции. Он страдал жестоким насморком, и наверняка был вытащен из дома на службу лишь ввиду нынешней чрезвычайной ситуации.

Кеннеди замялся. И сказал правду:

– Знал лишь под рабочим псевдонимом.

Он действительно так и не узнал настоящего имени Твистера. Возможно, теперь и не узнает. Судя по всему, тот использовал псевдоним старый, а не придуманный в день, когда появилась на свет подгруппа «Дельта». На визитной карточке, врученной Кеннеди, было вытеснено – золотом, наискосок, стилизуясь под торопливый почерк – одно слово: ТВИСТЕР. И стоял номер спутникового телефона.

– Понятно, – сказал лейтенант, явно ничего не понявший. – Похоже, какая-то шишка, хоть на вид и не скажешь… В Вашингтоне всполошились, сюда уже летит спецбригада… Вы их дождетесь?

Кеннеди покачал головой.

– Едва ли… Очень много дел.

– Понятно, – вновь сказал лейтенант и шумно высморкался. – Наверное, не до сна и отдыха, когда такое творится? Да и у нас работки прибавилось. Кое-кто решил, что теперь можно всё… За сутки – половина среднемесячной нормы умышленных убийств. Кражи со взломом едва успеваем регистрировать – люди валом валят на юг, подальше от канадской границы, дома стоят пустые… За ночь на моем участке – тридцать семь взломов… Не повезло вашему коллеге. Напоролся…

Кеннеди сочувственно покивал.

* * *

Элис уже улетела – как и планировала, в Мэриленд. Кеннеди застрял в аэропорту Милуоки – с гражданскими рейсами творилась жуткая неразбериха. Два часа безуспешно прождав вылета, раз за разом откладывающегося, и в конце концов услышав об отмене всех рейсов до утра, он отправился в аэропортовскую гостиницу, где и провел остаток ночи. На рассвете Кеннеди наконец понял, что так зацепило его в рассказе Твистера, – и немедленно набрал указанный на визитной карточке номер. Ответил не Твистер, и даже не рядовой детектив, а этот вот самый лейтенант[14]…

Твистер убили ударом ножа точно в сердце – расчетливым и профессиональным ударом. Но оставшееся в ране оружие – нож явно кухонного вида – скорее наводило на мысль об удачно попавшем дилетанте. Бумажник и часы у трупа отсутствовали.

– Что обнаружилось в карманах? – спросил Кеннеди.

– Обычные мелочи – ключи, водительские права, расческа, зажигалка, упаковка презервативов, швейцарский ножик. Сигарет не было… Да, еще сушеная заячья лапка.

– Электронной записной книжки или компьютера-«наладонника» не нашли?

– Нет. Не оказалось даже обычной бумажной записной книжки или блокнота.

Значить это могло что угодно. Электронная игрушка Твистера стоила куда дороже, чем заячья лапка или швейцарский ножик. Ее вполне мог изъять несознательный гражданин США, решивший в смутное время пополнить семейный бюджет, подстерегая с ножом прохожих на безлюдных и неосвещенных улицах. Мог взять профессионал, охотящийся единственно за содержимым «наладонника». Или, для отвода глаз, – профессионал, имевший задачу лишь устранить Твистера.

– А вот такую штучку не нашли? – Кеннеди продемонстрировал полицейскому прицепленную к связке ключей на манер брелка прямоугольную пластинку, похожую на те, что крепятся к ключам в дешевых мотелях.

– Такой точно не было, – ответил полицейский и чихнул.

Пропуск Твистера на командный пункт ВВС – при этом совсем не похожий на пропуск – исчез.

Кеннеди, Милуоки

8 августа 2002 года, 08:36

Разговор проходил по обычной, незащищенной телефонной линии, – и поэтому собеседникам приходилось обмениваться намеками и недосказанностями.

– Про нашего жулика я все уже знаю, – сказал Рональд.

«Кто бы сомневался», – подумал Кеннеди, и спросил:

– Ночь прошла спокойно?

– Относительно. Самого главного так и не произошло, но… В общем, соколы Молчаливого Пола закогтили кое-какую дичь… Не ту, что поджидали. Воробья вместо стервятника.

– То есть?

– Информация пошла в СМИ – представленная как величайшая победа сил ПВО, стоящих на страже демократии, прогресса и общечеловеческих ценностей… Через час-полтора вы все узнаете. Или – приезжайте к нам, обсудим подробности. Но предупреждаю – к главной задаче «Дельты» они отношения не имеют.

– Не получится. Через час мы с Элис выезжаем в Вашингтон, – солгал Кеннеди, внимательно прислушиваясь к реакции Рональда.

Тот ничем себя не выдал.

– Удачи! И будьте поосторожней. Помните о нашем невезучем парне… Приглядывайте за спиной друг другу. Выезжаете – в смысле, на машине?

– В аэропорту творится черт знает что, – сообщил Кеннеди чистую правду.

– Да, похоже, в ближайшее время гражданские рейсы будут летать над Штатами только днем. А путь-то неблизкий… Может, пристроить вас на военный борт?

– Спасибо, доберемся. Есть кое-какие дела по дороге…

Вопреки сказанному, Кеннеди выехал не через час. Почти сразу – как только избавился от «скаута» и оформил прокат на другую машину. И – отнюдь не в Вашингтон. Гораздо ближе. В Мэдисон, столицу штата Висконсин.

Кеннеди, Мэдисон

8 августа 2002 года, 11:49

Дежурил по местному отделению ФБР Джефри Ресник – старый знакомец Кеннеди. А больше в неприметном особнячке на Индепенденс-роуд почти никого и не было. У входа подремывал охранник – судя по измотанному виду, вторую смену подряд, субтильная мисс в очках отвечала на непрерывные звонки, из-за какой-то двери доносился бойкий перестук клавиш компьютера – и всё.

– Все в разгоне, – объяснил Джефри. – Сижу один с двумя девицами. Того и гляди их тоже рекрутируют. А тебя, кстати, объявили в розыск – в наш, внутренний. Ты не знал?

Кеннеди удивленно покачал головой.

– Истерлинг вчера вечером приехал забрать тебя из госпиталя, и… – Ресник осекся, удивленно глядя на хохочущего Кеннеди.

– Представляю его реакцию, когда он откинул покрывало на моей койке!

Через минуту, узнав подробности, Ресник присоединился к веселью.

Хотя, по большому счету, поводов для смеха не было. По дороге – она затянулась почти на три часа из-за пробок и полицейских кордонов – Кеннеди неоднократно пытался связаться с Истерлингом. Безрезультатно. А теперь вот выяснилось, что Истерлинг где-то здесь, поблизости, в Мичигане или Висконсине – и безуспешно ищет Кеннеди. Неясно, правда, кто объявил агента во внутренний розыск. С тем же успехом это мог сделать и Каунтер…

– Может, объявишься пред светлыми очами начальства? – спросил Джефри без особого нажима.

– Подожду день-другой, – сказал Кеннеди. – Хочу проработать до конца одну линию.

– Тогда хоть справкой обзаведись – о последствиях контузии. Дескать, в первую неделю после травмы обнаружились кратковременные выпадения сознания, постепенно сошедшие на нет…

Кеннеди кивнул, а затем поинтересовался подробностями одержанной ПВО великой победы – из услышанных в пути сообщений можно было уяснить одно: сбитый зенитчиками самолет никак не мог иметь отношения к трем предыдущим бомбежкам.

– Два придурка в Айдахо решили под шумок свести старые счеты, – объяснил Ресник. – Загрузили в двухмоторную «Чессну» пятидесятигаллоновую бочку из-под бензина, набитую взрывчаткой и гвоздями, – и отправились бомбить автостоянку, принадлежавшую конкуренту. Взлетели с частной взлетной полосы, наплевав на запрет ночных полетов, полетели низко, впритирочку к земле. Что самое интересное, могли ведь и преуспеть. Но напоролись на броневик «Коммандо», принадлежащий национальной гвардии – Эмнуэльсон, похоже, выгнал на ночное дежурство всё, способное хоть как-то стрелять вверх. Ну, гвардейцы и рады стараться – изрешетили самолетик из 20-миллиметрового «Эрликона». Загорелся, совершил вынужденную посадку, весьма жесткую… Что с пилотами – не знаю. Вроде живы. Не удивлюсь, если их сейчас прессуют вполне всерьез: расскажите, мол, как разбомбили Гамильтонвилль и Ластинг… Так что хотелось бы верить: настоящие бомбежки закончилось. Но отчего-то не верится. Куда вероятней, что мы получили однодневную передышку по причине технического тайм-аута.

– Понятно, – сказал Кеннеди. – У меня маленькая просьба – хочу поработать с нашими базами данных. По твоему допуску, мой Каунтер временно заблокировал. Это реально?

Ресник внимательно посмотрел на него и произнес очень серьезно:

– Если бы я не знал тебя много лет, Макс, то сказал бы: «Конечно!», потом провел в комнату без окон, попросил пару минут подождать – запер и позвонил бы Каунтеру. Но я всего лишь спрошу: ты уверен в том, что сейчас делаешь?

Кеннеди ответил честно:

– Нет. Но кто-то очень заинтересован направить меня по другому пути. Кто-то старательно шуршит кустами со всех сторон – кроме одной, нужной. И поневоле закрадывается подозрение: а отчего это там так тихо?

– Хорошо. Пойдем, познакомлю тебя с одной девушкой.

* * *

Комната оказалась действительно без окон – и именно из-за этой двери Кеннеди слышал лихое шлепание по клавишам. Девушка же оказалась невысокой и полногрудой афро-американкой лет двадцати с небольшим. Волосы ее выглядели наглядной демонстрацией достижений современной косметологии и парикмахерского искусства – старательно распрямленные, обработанные какой-то химией, не дающей вернуться в природно-курчавый вид, да еще и окрашенные в рыжий цвет. Кеннеди подумал было, что это искусно сделанный парик, совершенно дисгармонирующий с чертами и цветом лица. Но черные корни волос убедили в обратном.

Ресник представил их друг другу с улыбкой, значение которой Кеннеди поначалу не понял:

– Джиллиан – специальный агент Макс Кеннеди.

Глаза рыжей негритянки вспыхнули двумя прожекторами в ночи.

– О-о-о, мистер Кеннеди!!! – возопила она, точно правоверная вудуистка, узревшая снисхождение Ориша Шанго с небес. – Я ваша давняя поклонница, вас и мисс Блэкмор! Проведенные вами расследования – это просто, это просто… – Она захлебнулась восторгом, не находя слов.

Вот даже как. Цвет волос это отчасти объясняло. Но не более того. Отчеты по раскрытым их тандемом преступлениям в прессу и на телевидение не передавались. Каким таким образом девушка из вспомогательного персонала провинциального отделения ФБР смогла стать ярой поклонницей Кеннеди и Элис?

Ресник довольно улыбнулся и сказал:

– Джилли не имеет равных в работе с компьютерными сетями. Как с нашими служебными, так и с чужими. Однажды она случайно натолкнулась на архив с вашими подвигами, ну и…

«Твистер номер два, – подумал Кеннеди. – Интересно, есть ли еще в Штатах хоть один более-менее приличный хакер, не вычисленный и не поставленный на службу государству или частной корпорации?» Он подозревал, что вольными стрелками ныне остались лишь самые бездарные компьютерные взломщики, либо только начинающие осваивать сие нелегкое искусство.

– Мистеру Кеннеди нужна твоя помощь, – сказал Ресник, повергнув Джиллиан в еще больший экстаз.

«В жизни бы не променял свою паршивую работу на жизнь какой-нибудь звезды эстрады или экрана», – тоскливо подумал Кеннеди…

* * *

Через полтора часа стало ясно: в архивах ФБР можно раскопать сведения о восстаниях Сидящего Быка и Джеронимо, о малоизвестных подробностях последних индейских войн, о подлинных причинах захвата индейцами Алькатраса… Некоторые факты показались Кеннеди удивительными – например, он и понятия не имел, что последние более-менее крупные отряды продолжающих сопротивление индейцев были уничтожены в США уже в двадцатом веке, под шумок Первой Мировой войны – с использованием аэропланов, пулеметов и удушающих газов. В Канаде же стычки Королевской конной полиции с индейцами продолжались еще и во времена Второй Мировой…

Хватало здесь материалов и про современных квази-индейцев вполне европеоидного происхождения. Однако – ни единого упоминания об алгонкинах-либерейторах не нашлось. Равно как и об их вожде и вдохновителе – человеке, скрывавшемся под псевдонимом Легин-Са-Ок. Расстроенная Джилли уверяла, что данные изъяты совсем недавно – и клятвенно обещала не спать и не есть, пока не раскопает, куда перекачаны искомые файлы…

– Не стоит, – сказал Кеннеди. – Счет времени идет на часы, очень скоро эта информация потеряет свою цену. Давайте попробуем посмотреть другое. Данные о потерях наших самолетов во Второй Мировой войне…

…Спустя еще час Кеннеди покинул и неприметный фэбеэровский особнячок, и вообще Мэдисон. Ехал он в место, с которым расстался двое с лишним суток назад – и был уверен, что появится там не скоро. Может быть, никогда.

Кеннеди спешил на озеро Трэйклейн.

Кеннеди и Кайзерманн, Трэйк-Бич

8 августа 2002 года, 16:03

Курортный городок казался вымершим. Пустые пляжи, пустые столики под навесами летних кафе. И – в Мэдисоне и Милуоки такого не наблюдалось – Кеннеди снова увидел окна, крест-накрест заклеенные широкими белыми полосами. Это было правильно, это было хорошо, что тут нашелся кто-то, вспомнивший старый немудреный способ, – большинство раненых в Гамильтонвилле и Ластинге пострадали именно от осколков вылетающих стекол. И все равно – Кеннеди стало не по себе. Эти окна, напоминающие о военных фильмах, произвели на него куда более сильное впечатление, чем сводки о погибших и раненых…

Шериф Кайзерманн находился в своем офисе – мрачный, как грозовая туча.

– Понимаешь, Руди, – говорил ему Кеннеди немного погодя, – я никак не мог понять, что меня зацепило здесь, на Трэйклейне, – что-то относящееся к нынешним событиям. Сидела какая-то заноза в памяти… Сегодня – вспомнил. Когда мы с Элис уже улетали, я увидел сверху, с борта вертолета, интересную картину – тогда совсем не показавшуюся важной. Увидел и благополучно забыл.

– Какую же?

– Взлетающий самолет.

– Боевой? С подвешенными бомбами?

– Да нет, обычный – может, транспортник на десяток пассажиров, может грузовой – тоже небольшой…

– Тогда неудивительно, что ты про это забыл, – хмыкнул Кайзерманн. – Зрелище не самое редкое, особенно в окрестностях какого-нибудь аэропорта.

– В том-то и дело, что никакого аэропорта там не должно быть – судя по карте. Полное впечатление, что самолет взлетел прямо из леса. Но не это главное. Почти там же – на две-три мили ближе к нам, к вертолету, – я видел несколько конусообразных шатров весьма характерного вида. Если это были не вигвамы – то Голливуд безбожно обманывал нас насчет их внешнего вида. Никаких резерваций ведь поблизости нет?

– Нет… Но почему ты вдруг сделал стойку на эти вигвамы?

– Ах, да… Ты же не знаешь, – спохватился Кеннеди. – В прессе ничего про заявление «либерейторов» так ведь и не появилось…

И он коротко рассказал шерифу о «Лиге освобождения алгонкинов».

– Покажи на карте, где ты видел эти вигвамы, – предложил Кайзерманн.

Кеннеди показал.

– Понятно… Про «Лигу…» я не слышал, но знаю, что те места – около восьмидесяти квадратных миль – на теплые месяцы, с мая по октябрь, переходят во временное владение некоего «Союза свободных племен». Частичная аренда… Местные жители прозвали их леса «Индейской территорией» – и не слишком довольны таким соседством. Но вот аэродромов там нет. По крайней мере, до последнего времени о них ничего не было слышно. Жаль, что это за пределами моей юрисдикции, округ Трэйк заканчивается вот здесь… – Палец шерифа провел линию по развернутой карте. – Но если эти парни действительно ответственны за бомбежки или имеют к ним хоть какое-то отношение… Знаешь, Макс, я всегда спал сном младенца и понятия не имел, какой вкус у снотворного. А теперь вот не уснуть. Часами пялюсь в потолок – прислушиваюсь. Доктора говорят: лучший способ избавиться от беспокойства – устранить его причину…

После недолгого раздумья Кайзерманн взял телефонную трубку, набрал номер. Заговорил резко, отрывисто:

– Нордуик! Поднимай людей! Всех, кто свободен от дежурства… Я так понимаю, человек пять-шесть наберешь… Нет, Ширли не надо. Полевой камуфляж, каски, бронежилеты… Помповые ружья. Поедем на моем джипе, где-нибудь раздобудь еще один внедорожник… Где хочешь!!! Да хоть угони со стоянки у «Олд Саймона»! Всё. Через сорок минут всем быть у меня.

– Что собираешься делать? – удивленно спросил Кеннеди.

– Собираюсь грубо нарушить границы своих полномочий… И, вполне возможно, заодно уж нарушить несколько федеральных законов и законов штата. Вплоть до неправомерного применения оружия и допроса третьей степени. Ты со мной?

Кеннеди взглянул за окно. Сквозь жалюзи было хорошо видно, что солнце потихоньку начало клониться к вершинам холмов. Близился вечер. А за ним близилась ночь, неизвестно что приготовившая.

– Ты со мной? – настойчиво повторил шериф.

– Естественно. У меня и справка есть. О кратковременных выпадениях сознания. Последствия контузии в Гамильтонвилле. Так что – Кровавый Шериф и Контуженный Макс вновь выходят на тропу войны! Кстати: ты умеешь снимать скальпы?

Кеннеди и Кайзерманн, «Индейская территория»

8 августа 2002 года, 18:12

В замке зажигания «Лэндкрузера» вместо законного ключа торчало приспособление весьма жульнического вида. Кеннеди, давно на него поглядывающий, наконец не выдержал и спросил:

– Неужели вы действительно угнали машину от «Олд Саймона»?

– Нет, – вздохнул Нордуик. – Из гаража собственного тестя. Надеюсь, удастся потом договориться полюбовно…

Судя по тону старшего помощника шерифа, надежда была весьма слабая. Он добавил:

– Но если вдруг старый хрыч обнаружит какую вмятинку или царапинку… Тогда, пожалуй, единственное, что сможет меня оправдать и спасти – ядерная бомбежка Америки. И то если первая же атомная бомба угодит в дом тестюшки… Обычная от его бронированной лысины отскочит.

Очевидно, это было задумано как шутка, но голос Нордуика звучал слишком мрачно. Кеннеди же при его словах вспомнил, как лежал рядом с Гретхен в сквере у отеля – прижавшись к теплой и упругой (пока еще теплой и все еще упругой) груди трупа… В итоге остаток пути прошел в тягостном молчании. Полицейский на заднем сидении – имени его Кеннеди не знал – тоже за всю дорогу не произнес ни слова.

* * *

Нордуик развернулся, попробовал объехать огромную поваленную ель с другой стороны – но уткнулся в слишком крутой откос. Заглушил мотор и сказал, распахивая дверь:

– Всё, «Кэмэл-Трофи» закончено. Дальше пешком. Но тут недалеко – три четверти мили, не более.

Из шерифского джипа вылез Кайзерманн и еще трое полицейских. Камуфляжные костюмы и ружья придавали им вид браконьеров, решивших до открытия сезона поохотиться на оленей. Но бронежилеты и каски, в которые вся компания начала облачаться по приказу шерифа, несколько смазывали впечатление. Представители семейства плотнорогих обычно ответного огня по охотникам не открывают…

Двинулись, растянувшись цепочкой, след в след, – впереди Нордуик, в молодости исходивший с ружьем все окрестные холмы и леса.

Кеннеди и Кайзерманн, «Индейская территория»

8 августа 2002 года, 18:37

– На этой поляне у них дней десять назад проходила какая-то ежегодная тусовка, – вполголоса сказал Кайзерманн, не отрывая от глаз бинокля. – Большинство потом разъехалось, но кое-кто остался…

Кеннеди лежал рядом и внимательно рассматривал стоянку – тоже в бинокль.

Поляна оказалась велика. Ее можно было бы назвать полем, но если этой земли когда-то и касался плуг, то очень много лет назад. Квази-индейцев тут действительно осталось немного. Восемь вигвамов, стоящий поодаль длинное сооружение немалых размеров, напоминающее ангар, – похоже, обшитое древесной корой. И всё. Но, судя по большому количеству чернеющих кострищ и пятен примятой травы, народу на недавнюю индейскую тусовку собралось немало. Вдали виднелись каркасы еще нескольких «ангаров» – кору с них уже сняли. Людей почти не виднелось – лишь возле одного из вигвамов сидели у костра четверо в индейских костюмах – отнюдь не таких ярких и изукрашенных, как то бывает у карнавальных аборигенов…

– Что это? – показал Кеннеди на «ангар». Конечно, стратегический бомбардировщик в подобном сооружении разместить не удастся, но пару авиеток или вертолетов – легко. Или склад горюче-смазочных материалов. Или – изрядное количество бомб-пятисотфунтовок.

– Это такая индейская национальная изба, запамятовал название, – объяснил Кайзерманн. – Большинство племен, кстати, проживали отнюдь не в вигвамах – только самые дикие и нищие, не знавшие даже зачатков земледелия, вынужденные жить охотой и кочевать вслед за стадами животных. Остальные старались возвести что-нибудь покапитальнее. Ирокезские племена, аборигены здешних мест, обитали именно в таких бунгало…

– И нынешние псевдо-ирокезы тоже обдирают деревья? Это же сколько коры надо…

– Они бы ободрали, да кто им даст, – усмехнулся шериф. – Эта «кора» – патентованный синтетический материал. Не возгорающийся, непромокаемый и служащий хорошим теплоизолятором. Возят с собой… А дерево для топлива и каркасов рубят согласно строгим квотам. Так что всё под контролем.

– Кроме этого сарая, ничего подозрительного не видно. Подползем поближе?

– Подползем, – вздохнул Кайзерманн. Его комплекция к ползанию по-пластунски не располагала.

Оставив готовую прикрыть огнем команду полицейских во главе с Нордуиком на опушке, шериф и Кеннеди двинулись вперед, используя как прикрытие отдельно растущие группы кустов. И через десять минут их и сидевших у костра людей разделяло не более полусотни ярдов. Дальше росла лишь трава, не способная укрыть разведчиков.

Но и с близкого расстояния ничего подозрительного рассмотреть не удалось.

– Делать нечего, – прошептал Кайзерманн. – Возвращаемся, окружаем, и берем всех…

– По какому обвинению? – спросил Кеннеди, не слишком вслушиваясь в ответ. Его пристальное внимание привлекла одна из сидящих у костра фигур.

– Что-нибудь придумаем. Можно найти у них марихуану – я прихватил два здоровенных пакета с ней на всякий случай.

– Подожди, Руди… Дай-ка свой бинокль, он помощнее…

Кайзерманн протянул спецагенту чудовищных размеров оптическое устройство, явно купленное на распродаже излишков военно-морского имущества.

Кеннеди приник к окулярам. Наблюдаемая картинка стала гораздо крупнее и четче в деталях. «Ну обернись же!» – мысленно воззвал Кеннеди к сидевшей с краю фигуре в куртке, обшитой длинной бахромой. Фигура словно услышала телепатический призыв – и повернулась, взмахнув рыжими косами, украшенными небольшими перьями и чем-то еще…

Несмотря на покрывавший лицо слой боевой раскраски, сомнений не осталось. Скрестив ноги, у индейского костра сидела Элис. Или ее клонированная сестра-близнец.

Кеннеди, Элис и Кайзерманн, «Индейская территория»

8 августа 2002 года, 18:56

– А тебе к лицу индейская одежда, – ехидно сказал Кеннеди. И не менее ехидно добавил: – Вот только макияж несколько вызывающий. Помнится мне, у индейцев лица раскрашивали лишь мужчины-воины…

Насмешкой он пытался скрыть неловкость и досаду. Задуманное эффектное появление не удалось. Спустя буквально несколько секунд после того, как Кеннеди с изумлением опознал Элис, тайному наблюдению отряда Кайзерманна за индейской стоянкой пришел конец. У костра появился пятый персонаж – непонятно откуда вынырнувший юнец. Он сказал что-то на ухо рослому мужчине в шикарном головном уборе из перьев, тот встал, взяв лежащий за спиной лук. И выпустил стрелу в небо – казалось, совершенно неприцельно, в никуда. Но, взлетев по крутой дуге, украшенная серыми перьями стрела вернулась обратно и вонзилась в землю не далее как в полутора футах от залегших в кустах Кеннеди и Кайзерманна. После чего мужчина гаркнул, приложив ладони ко рту рупором:

– Выходите, презренные бледнолицые! Выходите, если не хотите узнать, как остры наши стрелы!

Ему вторила Элис, тоже вскочившая на ноги:

– Кайзерманн, это вы?! Выходите!!

Как выяснилось позже, мальчишка-дозорный успел не только засечь их «скрытно» выдвигавшийся отряд, но и детально обследовать джипы… В общем, неудобно получилось.

Однако сыновья лесов и прерий оказались – несмотря на столь грозное приглашение – достаточно мирными людьми. По крайней мере, осмотреть свой «ангар» позволили без пререканий. Ничего подозрительного не нашлось: ни авиеток, ни вертолетов, ни бомб, ни емкостей с горючим…

Оставалось одно – раздобыть как можно больше информации.

– Серджио Перес, он же Винхаята, он же Легин-Са-Ок, – личность в наших кругах более чем известная, – говорил «давний поклонник» Элис, представившийся как Одинокий Медведь. – Талантлив, нет спору. Свободно говорит на полудюжине индейских наречий, в лесу как бог: возьмет любой след и не даст взять свой, завалит лося одной стрелой и сделает каноэ при помощи лишь ножа… При этом защитил две докторские диссертации, считается крупным специалистом по социологии племен и по истории индейских войн… Но, как говорится, с тараканами в голове. Мягко выражаясь. Диагноз простой: прогрессирующий нарциссизм на фоне мании величия. Спит и видит себя Бонапартом. Все ему не сидится на месте, все выдумывает что-то новое, все ищет свой Тулон…

– Вы имеете в виду «Лигу освобождения алгонкинов»? – спросил Кеннеди напрямую.

– «Либерейторы» – пустышка. Бабочка-однодневка. Возникли и канули в небытие. Сейчас у Серджио другие идеи. Одни достаточно безобидные – назначил сам себя главкомом некоего «Индейского генерального штаба», пишет статьи, разбирая альтернативный ход сражений у Совиного ручья и при Скво-Вайтинге – при котором эти битвы завершаются успехом краснокожих. Другие начинания – на мой взгляд – не столь безобидные.

– Например? – насторожился Кеннеди.

– Например, его проект «индиан-туров». Нет, я не против, когда к нам приезжают действительно увлеченные этим делом люди, такие же, как и мы, – из Канады, Мексики, из Европы и даже из России… Мы всегда рады их принять. Как говорится: у большого костра всем места хватит. Но делать из этого коммерцию, тащить сюда со всего света богатых придурков, желающих лишь забить косячок под тотемом да потрахаться в вигваме… На Совете племен я был против. Но Серджио всех заболтал…

При словах «забить косячок» Кайзерманн подозрительно потянул носом воздух. Он готов был поклясться, что отнюдь не табак тлеет в длинной, украшенной перьями трубке, которую сейчас старательно раскуривал один из «краснокожих».

Одинокий Медведь продолжал:

– Одного у Переса не отнимешь – энергии у него хватит на десятерых. Воплощение проекта уже началось. И первая группа – кто бы вы подумали? Арабы! Богатые арабы из Эмиратов! Да какое они вообще имеют отношение к индейской культуре?!

«Да уж, – подумал Кеннеди, – мы с носителями индейской культуры контактировали куда активнее и плотнее – почти до полного их исчезновения. А теперь такие вот Одинокие Медведи рядятся в перья и играют в жизнь уничтоженных их прадедами людей… Пусть уж будут арабы, те хоть ни в чем перед индейцами не виноваты».

– Расскажи про аэродром, – негромко попросила Элис.

– Тоже придумка Переса, – поморщился Медведь. – Милях в трех с небольшим отсюда находится старая бетонка. Не знаю, кто и зачем ее проложил, но восемь лет назад, когда здесь возникла «Индейская территория», дорога была уже заброшена, – хотя и оставалась в неплохом состоянии. Стараниями нашего Серджио полторы мили бетонки подремонтировали, расширили – и превратили во взлетно-посадочную полосу. Зачем, спрашивается? По его версии – срочно эвакуировать заболевших и получивших травмы, быстро и без проблем доставлять кое-какие припасы… Наши предки прекрасно обходились без каких-либо самолетов, даже без телег, используя лишь волокуши, и… – Тут Одинокий Медведь увидел столь явное изумление на лицах Кеннеди и Кайзерманна, что сбился с мысли и вынужден был пояснить:

– Я имею в виду предков по духу, не по крови. Хотя я усыновлен племенем могавков.

– Когда начал функционировать этот лесной аэродром? – быстро спросил Кеннеди.

– Чуть больше года назад.

– Сертификацию в Федеральной комиссии по воздушным перевозкам он проходил?

– Не знаю. Едва ли… Серджио не собирался принимать здесь рейсовые лайнеры. Никто из чужих об аэродроме не знает. И вы бы не узнали, не будь вы другом Рыжей Куницы.

Кеннеди обменялся взглядами с Кайзерманном и Элис. Это был след. Горячий след, чуть не обжигающий. Объяснения Переса насчет подвоза припасов и эвакуации тяжелобольных – полный бред. Вполне достаточно лесной поляны, способной принять вертолет. Можно было бы подумать о контрабандном канале в недалекую Канаду – любителей погреть руки на беспошлинных сигаретах и виски всегда хватает. Хотя тогда стоило бы затевать строительство ближе к границе. Но самое-то главное – взлетно-посадочная полоса длиной в полторы мили! Что же за самолеты собрался тут принимать и отправлять Серджио Перес? Стратегические бомбардировщики?!

Медведь продолжал свои сетования:

– Какие тут были леса… Никого чужих. А теперь пожалуйста – через этот аэродром пойдут косяком закупившие «индиан-тур» иностранцы… Всё, пропало заповедное местечко…

Кеннеди спросил:

– Когда прибывают арабы?

– Они уже прибыли. Четыре дня назад. Не то десять, не то двенадцать человек.

– Ты ничего мне про это не говорил! – возмутилась Элис.

– Черт побери… – растерянно протянул Кеннеди.

– Himmelherrgott!! – высказал свое мнение Кайзерманн. Подумал и добавил: – Scweinmuttergottes!

«Неужели Молчаливый Пол угодил в десятку? – лихорадочно думал Кеннеди. – А почему бы и нет? Даже стоящие часы дважды в сутки показывают точное время, даже клинический идиот может высказать правильную догадку…»

Собственно, версию об арабских террористах они не приняли всерьез именно потому, что она прозвучала в устах Эмнуэльсона. Да еще потому, что на арабов последнее время сваливали все неприятности Америки – достаточно вспомнить истерию с возбудителем сибирской язвы в почтовых конвертах. Там все объяснилось куда проще – конверты с порошком рассылал уволенный со службы сотрудник центра вирусологии, принадлежавшего армии США…

Кеннеди встал. Посмотрел на часы. Посмотрел на солнце – садящееся, проглядывающее уже сквозь кроны деревьев. Сказал Кайзерманну и Элис:

– Три с лишним мили по лесу – часа полтора, а то и больше. Если они готовятся к ночному вылету – есть шанс прихватить с поличным. Но выходить надо немедленно. И стоит подумать о подкреплении. Боюсь, эти двенадцать туристов не совсем туристы… Шериф, где ваша рация?

– В машине, Der Teufel, – доложил Кайзерманн. – Только у нас не ФБР, и моя рация действует лишь в Трэйк-Бич и окрестностях. А дальняя связь – при необходимости – идет через ретранслятор на крыше «Олд Саймона». Проще говоря, отсюда нас никто не услышит.

– Scweinmuttergottes, – констатировал Кеннеди, взглянув на мобильный телефон. Его «моторола» в этом лесу годилась лишь для того, чтобы сыграть в «тетрис» – и не более того.

После короткой проверки выяснилось, что мобильники, подключенные к другим операторам сотовой связи, тоже оказались вне зоны приема.

– Как вы связываетесь с кем-либо при нужде? – спросил Кеннеди у Одинокого Медведя.

– Зажигаем сигнальный костер, – ответил тот с долей издевки. – Или посылаем гонца. Привыкайте, привыкайте… Не всегда в жизни можно достать из кармана мобильник и спокойно ждать, пока служба спасения поменяет вам подгузники. Наши предки…

Кеннеди резко перебил его:

– Покажете дорогу к аэродрому? Или вы тоже выступаете за бомбежки бледнолицых собак до тех пор, пока остатки их не уберутся за Соленую Воду?

Медведь ответил после паузы, медленно и торжественно:

– Я, сахем Одинокий Медведь, живу в мире, где бомб нет. Не придуманы. Когда рушились и горели ваши Вавилонские башни – я смеялся. Потому что дым от сожженных за триста лет индейских жилищ куда гуще. Когда вы сходили с ума от страха перед белым порошком в конвертах – я смеялся. Потому что вы первыми придумали дарить индейцам зараженные оспой одеяла. Ваши бумеранги возвращаются к вам. Но у меня есть свои долги – долги крови. Перес-Винхаята усыновлен чейенами. Могавки – к которым я принадлежу – их исконные враги. И не раз выступали против алгонкинских собак плечом к плечу с бледнолицыми братьями[15]. Мы – я и четверо моих сыновей – откопаем томагавк и встанем на тропу войны вместе с вами. Я, сахем Одинокий Медведь, сказал.

«Так и остался ребенком, – подумала Элис. – Двухметровым сорокапятилетним ребенком…»

А Кеннеди подумал: «Сказал бы уж прямо, сахем, что хочешь убрать из Совета племен опасного конкурента и на корню подрубить проект индиан-туров…»

– Выгодное дельце, – одобрил шериф. – Между прочим, премия за скальпы со времен Гайаваты весьма поднялась. Президент обещал пять миллионов баксов за голову каждого, кто был на борту бомбовозов. Не больше и не меньше…

Кеннеди, Элис и Кайзерманн, там же

8 августа 2002 года, 19:13

После того как сводный отряд пополнили Элис и пять «краснокожих» воинов, списочная численность достигла тринадцати человек.

– Нехорошее число, – сказал шериф. – Может быть, отправитесь на моей машине за подмогой, мисс Элис? А то если мы угодим к столбу пыток, некому будет даже вызвать кавалерию из-за холмов…

Элис не удостоила ответом его предложение. Кайзерманн пожал плечами и протянул Одинокому Медведю свой второй револьвер – «индейцы» отправились в поход, вооруженные лишь холодным оружием, не вызвавшим у шерифа особого почтения.

Медведь от револьвера отказался. Указал на несколько шишек, висевших на ветви ели, стоявшей в отдалении. И тут же срезал одну из них стрелой. Потом предложил шерифу сбить соседнюю из пистолета или ружья.

– Пожалуй, не стоит тут зря шуметь… У наших «друзей» могут быть выдвинуты дозоры в эту сторону, – сказал Кайзерманн смущенно. Но не удержался и подпустил шпильку: – Что же вы, такие меткие, не разместили полсотни лучников в том месте, где причалил «Мейфлауэр»?

Кеннеди перед выступлением спросил, нет ли у Медведя фотографии Переса. Снимок нашелся – в большом кожаном альбоме, украшенном ручным тиснением и орнаментом из игл дикобраза.

Кеннеди всмотрелся в упитанное лицо. Показал соратникам.

– Этого берем живым, без вариантов. Сдается мне, не сам он всё затеял и организовал.

Кеннеди, Элис и Кайзерманн, лесной аэродром

8 августа 2002 года, 19:59

Все началось неожиданно – минут за пять до назначенного для атаки срока.

Слева – от бревенчатого ангара с алюминиевой крышей – ударила очередь. Кеннеди замер, прижавшись к земле. Он как раз преодолел ползком три четверти расстояния до небольшого деревянного здания с двумя спутниковыми тарелками на крыше (не то там был штаб противника, не то диспетчерская, а может – то и другое вместе). Судя по звуку, что-то небольшое и короткоствольное, под пистолетный патрон… «Узи»? Обнаружены сыновья Медведя, выходившие на ударную позицию именно там? Или кто-то из охранников просто выпалил по подступающим к взлетной полосе кустам – на всякий случай, для собственного успокоения?

Через пару секунд все сомнения исчезли.

Выстрелы – справа, слева, со всех сторон. Очереди – длинные и короткие. Разрыв гранаты. Редко – слишком редко – одинокие хлопки помповых ружей.

Все, конец, думает Кеннеди, вскакивая и бросаясь к штабу-диспетчерской.

Как выяснилось в результате визуальной разведки, противников было не меньше полусотни – вооруженных до зубов и держащихся настороже. Единственный крохотный шанс состоял во внезапности удара. Теперь он упущен.

Кеннеди бежит зигзагом, спотыкается, падает – и очень вовремя. Над головой проходит очередь – пули срезают ветви и листья подлеска. Кеннеди стреляет по маленькому окошку, из которого грохочет автомат – раз, другой, третий. Слева слышится раскатистый гром дробовика. Громоздкая фигура в бронежилете – кто-то из полицейских – напрямик таранит молодую поросль, на ходу передергивая помповушку. И – подламывается в коленях, падает медленно и нелепо. Кеннеди всаживает в окно остаток обоймы, вставляет новую, стреляет еще. Автомат замолкает.

Он вскакивает, несется вперед. Быстрее, еще быстрее! Навстречу – из-за угла штаба – человек в камуфляже, в руке пистолет. Они стреляют – одновременно. Щеку обжигает дуновение пролетевшей мимо смерти. Человек отброшен выстрелом, пытается встать, пытается поднять оружие. На правой стороне груди растет красное пятно. Кеннеди стреляет снова – и в момент выстрела узнает человека: Грег!!! Промах! Мать твою, вот где всплыл этот тихоня! Надо брать живым!

Пистолет в дергающейся руке Грега ходит ходуном – но плюется огнем и свинцом. Кеннеди, как-то проскочив между пулями, бьет ботинком по оружию. И тут же второй раз – в голову.

Бежит дальше. Дверь в диспетчерскую полуоткрыта. Внутрь! Человек у пульта связи что-то лихорадочно орет в микрофон, в опущенной руке – «Ингрэм» с глушителем. Больше никого, лишь под окном видна бесформенная груда в камуфляже – от нее расползается красная лужа. Человек резко поворачивается. Кеннеди стреляет трижды. Одна пуля попадает в шею, разрывая артерию. Неправдоподобно яркая кровь хлещет на пульт, на пол. Несколько капель долетают до Кеннеди. Человек давит на спуск – рефлекторно. Глухие, очень частые хлопки «Ингрэма» сливаются в непрерывный звук, пули терзают пол из свежих сосновых досок…

И Кеннеди совершенно неожиданно чувствует резкий аромат смолы, перекрывший запах крови и сгоревшего пороха.

Пистолет-пулемет затихает, расстреляв всю обойму. Человек ворочается на полу – тоже затихая. Кеннеди запирает дверь, бросается к пульту. Чем бы не кончился бой, надо немедленно послать сообщение… Лишь тогда всё будет не напрасно… Проклятье! Одна из его пуль разнесла блок питания – ни один светодиод на панели рации не светится… Кеннеди рычит.

Не повезло. Придется умирать просто так… Но не хочется… Кеннеди делает медленный шаг к двери. Грохот дробовиков уже почти не слышен, но бой на улице не прекращается, – и это странно.

Дверь дергается – раз, другой – потом трещит и прогибается от мощных ударов. Кеннеди стреляет сквозь тонкое полотно двери. Вернее, пытается выстрелить – патроны кончились. Обойм больше нет. Он бросается к окну – слишком узкому, чтобы в него протиснуться. Бросается за автоматом мертвеца. Оружия не видно. Под телом?

Проверить Кеннеди не успевает. Дверь рушится внутрь. В проеме – пятнистая фигура, на голове капюшон с прорезями. Ствол с глушителем быстро движется – словно обнюхивает помещение, словно ищет жертву. И находит Кеннеди. Конец, понимает тот. В крохотной комнате с очередью не разминешься…

Надо попробовать достать врага в прыжке, пусть и безнадежном, но Кеннеди медлит. Ему кажется – медлит целую вечность, время останавливается, секунды и терции застывают неподвижно, и он видит и замечает в этом застывшем времени всё, но мозг почему-то выбирает и фиксирует отдельные мелкие детали: пылинки, плясавшие – а сейчас замершие – в последнем красном луче закатного солнца, и желтую повязку на рукаве пришельца, и черные пятна копоти на дульном срезе глушителя, и… – и Кеннеди кажется, что он видит там, в глубине оружия, в черной бездне, поблескивающую пулю. Он знает, что сможет разглядеть ее неспешное движение по стволу, и плавный полет, – но не уверен, что сумеет уклониться, тело осталось где-то в другой Вселенной, совсем близкой, но время течет там иначе, и не остается ничего другого, как…

Ствол опускается – резко.

Человек сдирает маску-капюшон.

Это Рональд.

Кеннеди не понимает ничего.

Рональд не дает опомниться, оказывается рядом – выдирает из кармана и сует в руки какую-то желтую тряпку.

– На руку! На правую! А то свои пристрелят! Живей, веселье не кончилось!

Свои? Кеннеди торопливо нацепляет повязку. Переворачивает труп – оружие под ним – «Коммандо-733»[16]. Отщелкивает магазин – пустой. У Рональда такой же «Коммандо», только с глушителем – и тот отдает запасной магазин. Оба выскакивают за дверь.

– Свои с желты… – начинает было Рональд и не успевает закончить. А Кеннеди не успевает крикнуть, что всё уже понял. Что-то оглушительно взрывается.

Справа – где высились емкости с топливом – вспухает огненный шар. В небе медленно-медленно летят черные обломки. Рональд и Кеннеди падают на землю. Тут же сверху рушатся куски перекрученного обожженного железа.

Их не зацепляет, они вскакивают и куда-то бегут, что-то вокруг горит и взрывается – уже не так громко, время от времени в поле зрения попадаются фигуры в камуфляже – Кеннеди ловит их прицелом и высматривает желтую повязку, если ее нет – давит на спуск. Экономными, на три патрона, очередями. Но фигур без повязок всё меньше и меньше…

Желтоповязочники, напротив, попадаются все чаще. Рональд на бегу выкрикивает им приказания, показывая рукой в разные стороны.

Сарай из рифленого железа. Дверь распахнута. Выстрелы – не по ним, внутри. Рональд врывается туда первым. Автомат в его руках дергается – приглушенных выстрелов Кеннеди не слышит, в ушах все еще стоит эхо недавнего взрыва. Он протискивается следом, вскидывает ствол… Поздно, работа сделана. Два камуфляжника валятся на земляной пол. И – люди в штатском. Много, больше десятка. Почему-то связанные по рукам и ногам. Многие лежат неподвижно – на одежде набухают красные пятна. Некоторые шевелятся. Один прыгает к ним – неуклюже, на стянутых ногах, руки за спиной, что-то вопит – непонятное. На лбу – зеленая повязка с белой арабской вязью.

– Арабы-террористы! – кричит Рональд. – Заветная мечта Молчаливого Пола!

Связанный понимает его, орет:

– Ньет!!! Ньет!!! Ньет мы террористы!!!

Врываются еще люди – с желтыми повязками. Рональд показывает им на пленников, выскакивает на улицу. Кеннеди за ним.

Стрельба стала реже. Над головой слышен грохот ротора. Вертолет. Желтой повязки на нем, понятно, нет. Кеннеди вопросительно смотрит на Рональда. Тот, не колеблясь, стреляет вверх. Кеннеди тоже. Они не одиноки – нити трассирующих пуль тянутся к вертолету со всех сторон. И – что-то подламывается в его полете. Двигатель ревет натужно, винт уже не рокочет, а будто бы громко стучит, справа по борту кабины Кеннеди видит струйку дыма. Вертушка, постепенно снижаясь, уходит к лесу.

Они бегут туда, где должна опуститься винтокрылая машина. Напрямик не получается – путь загораживает длинный пылающий ангар. Приходится огибать его – долго, слишком долго. И, обогнув, оба замирают на месте.

Кеннеди, Элис и Кайзерманн, там же

8 августа 2002 года, на часы смотреть некогда

Перед ними пятеро. Четверо в индейских костюмах, пятый – в бронежилете, лицо прикрыто щитком каски, но огромную фигуру шерифа Кайзерманна не спутать ни с кем.

Рядом с ним – двое, сыновья Медведя. Луков нет (расстреляли все стрелы?), в руках – томагавки.

Против них, метрах в десяти, еще двое. Перес – его раскормленную харю Кеннеди узнает сразу. И – у него в руках – Элис. Ее индейский костюм залит кровью, но на ногах напарница еще держится. Однако к ее горлу приставлен нож Переса – длинный, прямой, обоюдоострый.

Кайзерманн, похоже, сохраняет вертикальное положение из последних сил. Пошатывается, но стоит. Короткоствольный револьвер в его левой руке ходит ходуном. Правая рука висит плетью.

Увидев их с Рональдом, Перес реагирует мгновенно – делает несколько шагов назад, чуть поворачивается – теперь Элис заодно прикрывает его и от новых противников.

Кеннеди поднимает оружие – медленно, плавно. Ловит прицелом Переса, пытается найти точку, попадание в которую убьет мгновенно – что бы не успел в последние секунды жизни рефлекторно полоснуть по горлу Элис.

Бесполезно. Все такие точки прикрыты. Рядом матерится Рональд.

Перес медленно – шажок за шажком – отступает к лесу. Что-то кричит – Кеннеди не слушает. Торга не будет. Если только дать ему добраться до деревьев – Элис мертва. Серджио в лесу как бог – так говорил Одинокий Медведь…

Кеннеди кажется, что все это тянется долго, очень долго – на деле после их появления из-за ангара не прошло и минуты.

Взгляд Кеннеди сквозь диоптрический прицел скользит по руке Переса – той, что сжимает нож. Если попасть точно в лучевой нерв, конечность парализуется мгновенно… Но прошедшая навылет пуля наверняка заденет Элис. Куда же выстрелить, чтобы не слишком сильно ее ранить…

Ничего придумать Кеннеди не успевает. Стрела падает сверху, по крутой траектории, почти вертикально – серебристым высверком. Точно в лучевой нерв, именно туда, куда целится Кеннеди.

Рука разжимается. Нож падает. Элис нырком уходит в сторону.

От неожиданности Кеннеди на долю секунды опускает ствол. Снова вскидывает. Рональд ревет в ухо:

– Живьем!!!

Кеннеди стреляет по ногам – одновременно с Рональдом. Кто попал – не понять, но коленная чашечка приемного сына чейенов словно взрывается изнутри. Кровавые ошметки летят в стороны. Он падает.

Только тогда Кеннеди оглядывается – туда, откуда прилетела стрела. Видит Одинокого Медведя. Лук еще в его руках – но уже бессильно опущен. Двое сыновей поддерживают отца с двух сторон – а он все сильнее наваливается на них. На губах пузырится кровь.

Раздается отчаянный крик одного из мальчишек, стоявших рядом с Кайзерманном. Паренек тоже оглянулся только сейчас… И – стремительной тенью он бросается к Винхаяте-Пересу – тот упрямо пытается подняться. Мальчишка оказывается за спиной врага. Подставив колено, загибает ему голову далеко назад – кажется, что слышен хруст позвонков. Тут же, мгновенно, режет ножом по горлу – глубоко, от уха до уха. Голова откидывается назад еще больше. Кровь бьет вверх – высоко, сильно… Рональд шипит что-то злобное. Кеннеди отворачивается, видит Элис – она поднимается с земли, на вид живая и невредимая…

Вдруг Кеннеди понимает, что уже не слышит стрельбы, – и довольно давно. Он подходит к Элис медленно, едва волоча ноги; тело – внезапно, за доли секунды – налилось ртутной тяжестью. Пытается что-то сказать ей. Не получается, во рту нечто мерзкое и клейкое. Кеннеди сплевывает вязкий комок. С трудом хрипит, показывая на ее куртку с бахромой, залитую кровью:

– Зацепило?

Элис качает головой. Отвечает, тоже с трудом, делая большие паузы между словами:

– Не моя, чужая… Меня… По голове… Обломком… Не сильно… Но отключилась… И тут этот…

Тяжело ступая, к ним подходит Кайзерманн, стягивает с головы каску. Говорит глухо:

– Нордуик убит. Кейли убит… Все ребята погибли. Один я остался…

Пальцы Кеннеди словно сами собой разжимаются. Автомат – ставший вдруг неподъемным, свинцово-тяжелым – падает. Кеннеди хочется упасть рядом с ним.

Кеннеди, Элис и Кайзерманн, лесной аэродром

8 августа 2002 года, 21:17

Элис отбрасывает использованный шприц-тюбик. Достает новый, срывает колпачок с иглы, делает инъекцию у сгиба локтя – на этот раз себе.

Кеннеди стоит неподвижно, ждет результата укола, хотя сам уверен – не подействует. Подействовало. Свинцовая тяжесть уходит из головы – появляется чувство какой-то не совсем натуральной, звенящей легкости. Руки и ноги – о, чудо! – наливаются упругой силой.

Откуда-то появляется Рональд. Зовет их:

– Пошли! Надо колоть этого паскудника, пока теплый. Подыграете мне немного…

– Какого паскудника? – не понимает Кеннеди.

– Которого ты взял – Грега. Молодец, чистая работа. Не ожидал…

Они идут.

Грег полулежит, полусидит на земле, прислонившись к стене диспетчерской – почти на том же месте, где полчаса назад так неудачно схватился с Кеннеди. Ему оказана первая помощь: грудь перетянута бинтом, глаза смотрят зло и внимательно, боли в них нет, – похоже, и он получил анестезирующую антишоковую инъекцию.

Рональд нависает над ним. Говорит негромко – мертвым, лишенным интонаций голосом:

– Ты сегодня убил моего лучшего друга.

Звучит это страшно.

Рональд оглушительно орет:

– Ты убил моего друга!!!

Он выдергивает пистолет. С маху, изо всех сил тыкает стволом в лицо Грегу. Вопит что-то нечленораздельное, но оглушительное.

Кровь из рассеченной скулы заливает лицо пленника. Он верещит – испуганно и громко:

– Не я!!! Не я!!! Не я!!! Не я!!!..

Кеннеди подыгрывает. Говорит холодно и равнодушно:

– Не марай руки. Пристрели эту падаль, и пойдем.

Рональд, похоже, готов последовать совету. Ствол упирается Грегу в висок.

– Сдохни, гребаный козел! – выкрикивает Рональд.

Верещание Грега сливается в протяжный визг. В районе промежности растет темное пятно.

В игру вступает Элис:

– Постой! Может, он сообщит что-то важное…

– Кончай его, – стоит на своем Кеннеди. – Задержанных и так хватает, на хрен он нам сдался… Стреляй, Рон.

У Грега – издававшего нечто совсем уж невнятное – вдруг прорезается дар связной речи:

– Они ничего не знают! Ничего! – визжит он. – Только я! Я!!!

И тут Рональд, по мнению Кеннеди, слегка торопится:

– Говори, тварь! Считаю до двух!!! Быстро!!! Кто всё затеял?!

В глазах Грега что-то мелькает. Наверняка его тоже учили методам экстренного потрошения. Он заводит речь о гарантиях – и теперь голос звучит несколько тверже.

– Раз… – отсчитывает Рональд, не слушая. – Два! – И давит на спуск.

В последнюю долю мгновения ствол чуть меняет положение. Пуля рвет левое ухо Грега. Он вопит – и Кеннеди знает, что не от боли в кровоточащих лохмотьях, оставшихся от ушной раковины, – ее он сейчас не чувствует. Боль там, внутри, в разорванной барабанной перепонке.

Элис нагибается, почти кричит в уцелевшее ухо – со слухом у пленника сейчас проблемы.

– Вы правы, ребята! Ничего он не скажет! Кончай его, Рон!

Рональд – разбивая жертве губы и дробя передние зубы – вколачивает ствол в рот Грега.

– Отсоси напоследок, пидор!!!

Пленник пытается что-то прокричать – слов не понять.

Рональд выдергивает пистолет.

– Не слышу! Громче! Громче, падаль!!!

– Это Эмнуэльшон! – шепеляво вопит Грег. – Это вше он!!

Кеннеди достает диктофон, непонятно как уцелевший в передрягах сегодняшнего дня.

Кеннеди, Элис и Рональд, борт вертолета

8 августа 2002 года, 21:49

– Такого свидетеля в суд не вытащить, – кивает Элис на носилки с Грегом.

– Суда не будет, – хмуро отвечает Рональд. – Вы забыли, что говорил полковник? Молчаливый Пол замолчит навсегда – в результате сердечного приступа. Майор Грегори Левинс геройски погибнет при выполнении боевого задания. А нам с вами не стоит ожидать «Пурпурных сердец» или медалей Конгресса…

Кеннеди молчит. Ему тошно.

– Рональд… – говорит Элис.

– Да?

– Там, в ангаре, стоял один самолет…

– Ну да, один, старый «Дуглас»…

– Ластинг бомбили семь бомбардировщиков… – говорит Элис и замолкает.

– Семь, – соглашается Рональд. – И не с этого аэродрома, сомнений нет. Просто Молчаливый Пол решил воспользоваться ситуацией. Сбить летящий на автопилоте «дуглас» – предъявив обломки самолета, невзорвавшиеся бомбы и изуродованные трупы арабов. Наверняка на месте падения нашлись бы и еще какие-то следы, ведущие на Ближний Восток… И сбылась бы мечта идиота об оккупации Палестины. Джордж-младший сидит сейчас как на иголках, не знает, на кого обрушить праведный гнев…

– Ты не о том, Рон… КТО БОМБИЛ НАШИ ГОРОДА???

– Не знаю. Не знаю, черт побери! Не знаю!!!

Рональд замолчал, переводя дыхание. Сказал уже спокойнее:

– Когда мы вылетали на операцию, я был уверен: есть контакт! Нащупали базу террористов! Теперь – ничего не знаю…

– Как вы на них вышли? – спросила Элис. Об их с Кеннеди приключениях она уже рассказала.

– Как и рассчитывали. Через закупки авиационного бензина… Перес раньше не особенно конспирировал это дело… Вся затея с арабскими лже-террористами – сплошной экспромт.

– Что связывало его с Эмнуэльсоном?

– Знаешь, мне на это глубоко наплевать. И тот, и другой, – трупы. Стоит подумать о живых…

Вертолет подлетал к Милуоки.

За всю дорогу Кеннеди не произнес ни слова.

Эпизод 4

Тогда и сейчас

Пятьдесят семь лет назад:

На стене – портрет фюрера. Задумавшись, тот стоит вполоборота на каменной террасе, в длинной кожаной шинели, заложив руки за спину. Смотрит на альпийский луг, свежий и сверкающий, над которым только что прошла весенняя гроза. На голове – фуражка с высокой тульей, очень похожая на ту, что много позже станет носить генерал Давид П. Эмнуэльсон.

Человек, смотрящий на задумчивого фюрера, про его сходство с Молчаливым Полом не знает. Ему хочется плюнуть в портрет. Ублюдок с усиками просрал войну. Ублюдок с усиками просрал Германию. Ублюдок с усиками просрал их жизни…

Человек молчит. Отворачивается от портрета. Садится на жесткий вращающийся табурет, стоящий у пульта.

В помещении без окон всё как прошлой ночью. Так же крутится светлая полоса по круглому зеленоватому экрану, так же громко гудят приборы, так же пахнет горячим металлом и нагревшейся изоляцией. Та же жара.

Сейчас:

На стене – портрет президента. Улыбаясь, Буш-младший стоит на фоне своего техасского ранчо. Побелевшие на коленях джинсы заправлены в высокие ковбойские сапоги – свой в доску парень. Он совсем не похож на задумчивого фюрера, но человек, смотрящий на портрет, этого не знает.

Ему хочется плюнуть в улыбчивую харю. Проклятый недоучка поставил на кон их жизни – и, похоже, проигрывает партию. Под тихим августовским небом в десяти милях отсюда мирно спит жена, спит Бонни. Спят под небом, готовым содрогнуться от взрывов и рева моторов…

Человек молчит. Отворачивается от портрета. Садится в удобное вращающееся кресло с гидропружиной и мягкими подлокотниками, стоящее у пульта.

В помещении без окон всё как прошлой ночью. Так же светятся экраны дисплеев, так же еле слышно гудят приборы, так же пахнет фиалковым ароматизатором, заглушающим запах нагревшейся пластмассы. Та же подаренная кондиционерами прохлада.

Пятьдесят семь лет назад:

– Летят! – пытается сказать напарник. Ничего не получается, из осипшей глотки – невнятное хрипение. Он сглатывает комок в горле и выкрикивает:

– Летят! Тревога!

Человек видит все сам. Светлые пятнышки наползают на экран – на вид маленькие и безобидные. Их много. Очень много.

Отточенным движением человек протягивает руку, откидывает прозрачный щиток, давит большую красную кнопку. Кажется – ничего не происходит. Но он знает: там, наверху, сейчас заполошно воют сирены, расчеты торопливо бегут к зениткам, прожектористы шарят слепящими лучами по темному зимнему небу… И – мама обнимает Лотти и молится. Тихонько молится…

Он заставляет себя не думать об этом. Начинается работа.

– Восьмой сектор?

– Сто пятьдесят семь!

– На максимум, быстро!

Напарник с усилием дергает тумблеры – большие, искрящие. Стрелки на круглых циферблатах датчиков движутся рывками. Гудит теперь так, что приходится орать.

– Восьмой?!!!

– Сто восемьдесят два!!!

– Седьмой?!!!

– Сто сорок!!!

– Девятый?!!!

– Сто двадцать девять!!!

Человек знает – это предел. Максимальные цифры за последние трое суток. В Дрездене и окрестностях обесточено всё – кроме их объекта, зенитных батарей и пункта правительственной связи.

– Готовность минус пять!!! – орет напарник, не отрывая взгляд от стрелок.

Пять секунд. Дольше не выдержат конденсаторы, накапливающие чудовищную мощность. Дольше не выдержит проклятый кристалл.

– Минус четыре!!!

Человек вскакивает. Срывает пломбу с рычага на стене. Вцепляется в него двумя руками.

– Минус три!!!

Человек смотрит на экран. Scweinmuttergottes![17] Проклятые томми и янки что-то просекли – светящиеся пятнышки расползаются по экрану. В седьмом-восьмом-девятом секторах их все меньше.

– Минус два!!!

Человек рычит. Карта, на которую поставлено всё, бита. Удар – первый после испытаний удар полной мощностью – уйдет в никуда. Почти в никуда… Что-то менять – поздно.

– Минус один!!!

Бомбовозы прорвались. Почти все. Бомбы полетят на маму. На Лотти…

– Давай!!!

Человек дергает рычаг.

И – мир куда-то исчезает. Весь. И тело тоже исчезает. Ничего. Темнота. Одинокий мозг висит в центре опустевшей Вселенной – и беззвучно вопит от ужаса.

Проходит всё мгновенно. Вселенная возвращается. Тело тоже.

Человек смотрит на экран – целей стало меньше. Не намного, но меньше. Три сектора пусты.

Сейчас:

– Вижу цель! – пытается сказать подчиненный – молоденький лейтенант. Ничего не получается, из разом онемевшей глотки слышно лишь невнятное побулькивание. Лейтенант надрывно кашляет и выкрикивает:

– Групповая цель! Тревога!

Человек видит все сам. Стилизованные фигурки самолетов вспыхивают на дисплее – на вид маленькие и безобидные. Возникают совершенно неожиданно, ниоткуда. Их много – больше десятка. Человек пытается сосчитать – и сбивается.

Отточенным движением он протягивает руку, барабанит по клавишам со скоростью автоматной очереди, жмет на «ввод». Кажется – ничего не происходит. Но он знает: там, наверху, сейчас заполошно воют сирены, пилоты торопливо бегут к перехватчикам, а дежурящие в воздухе меняют курс, локаторы шарят невидимыми лучами по темному августовскому небу… И – жена обнимает Бониту и молится. Тихонько молится…

Он заставляет себя не думать об этом. Начинается работа.

– Количество?

– Семнадцать!

– Локализация?

– Восемнадцать-три-семь!

Дьябло! Почти над ними!

– Курс?

– Полста три-сто четырнадцать!

– Скорость?

– Двести двадцать!

– Высота?

– Восемнадцать девятьсот!

Подчиненные отвечают, не отрываясь от экранов и клавиатур. Барабанный треск клавиш сливается в сплошной звук. Человек знает – где-то в недрах вычислительного комплекса вся информация прессуется в тугие кодированные пакеты, и несется по волоконно-оптической и по спутниковой связи – в Белый Дом, в НОРАД, в Комитет начальников штабов… Знает и другое – никто ничем не поможет. Просто не успеет. До Миннеаполиса – три минуты полетного времени. Истребители не успевают… А у него – три пусковые установки. И семнадцать целей. И – два миллиона (с Сент-Полом и пригородами никак не меньше) людей за спиной. Людей, с тревогой смотрящих в небо. Среди них – жена. И Бонни.

Пока эти мысли теснятся в голове, он командует, выдает на одном дыхании, без пауз:

– Цель групповая сектор восемь-семнадцать очередью три ракеты ручное наведение метод половинного спрямления – товсь!

Кажется, клавиатуры сейчас разлетятся. Или вспыхнут.

Молоденький лейтенант выпаливает в ответ, не отрываясь от экрана:

– Цель групповая сектор восемь-семнадцать очередью три ракеты ручное наведение метод половинного спрямления – старт!

Он знает – три огромных сигары с ревом и грохотом рванулись сейчас с направляющих. Ракеты старые – и в первые пять секунд полета неуправляемые.

Он берется за ручку наведения – очень похожую на банальный джойстик. Большие яркие цифры в углу экрана показывают обратный отсчет.

Четыре…

Человек крепче стискивает джойстик. Старается успокоить дыхание – все в порядке, все ничуть не сложнее, чем на зачетных стрельбах…

Три…

Он вдруг понимает, что промахнется. Обязательно промахнется. Проклятье! Надо было выбрать метод «трех точек»[18] – это проще, это первое, чему учат операторов-новобранцев… Или стоило включить компьютерное наведение. Но он не смог, просто не смог доверить жизнь жены и Бонни бездушной машине…

Два…

Человек смотрит на дисплей. Porca Madonna![19] Проклятые гады что-то просекли – светящиеся пятнышки расползаются по экрану. Цель уже не групповая – полтора десятка одиночных.

Один…

Человек рычит. Карта, на которую поставлено всё, бита. Удар уйдет в никуда. Почти в никуда… Радиус разлета осколков позволит зацепить одну-две цели, в лучшем случае – три. Что-то менять – поздно.

– Контакт!

Он видит на экране крохотные стилизованные изображения ракет. Спокойно и уверенно выполняет всё необходимое. Внутри – пустота и холод. Бомбовозы прорвались. Почти все. Бомбы полетят на жену. На Бонни…

Кажется – ракеты в самой гуще врага. Кажется – пора.

– Ну же!!! – истошно вопит молодой лейтенант, забыв о том, что подрыв боеголовок с земли не управляется. Маломощный радар в носовой части ракеты – с крохотным радиусом действия – насчитает восемь отраженных от цели импульсов. И грянет взрыв…

Синие ракеты на экране исчезают – одна за одной. Вместо них расцветают красные цветочки взрывов – красивые и безобидные. Но там, наверху, гуляют огонь и смерть.

– Есть!!! – орет кто-то. Может быть, он сам. Два изображения самолетиков разваливаются на куски. Всего два.

Пятьдесят семь лет назад:

Бомбы падают на Дрезден. Сюда не доносятся звуки разрывов, даже не ощущается содрогание почвы – но они знают.

– Уничтоженных – около пятнадцати, прорвавшихся – свыше сотни, – говорит напарник. – К утру проявят снимки – будем знать точно.

Он кивает на фотоаппарат, установленный за их спинами и отщелкавший пленку в автоматическом режиме. Добавляет:

– Все не так уж плохо. Мы сделали всё, что смогли.

Гауптштурмфюрер Крюге не отвечает. Встает с табурета, подходит к шкафу, открывает. От кристалла почти ничего не осталось. Еще один налет – и всё. Вся аппаратура превратится в груду металлолома.

Хочется шнапса. Много шнапса. Напиться и забыть обо всем.

Фюрер – на портрете над шкафом – задумчиво смотрит вдаль. Крюге страстно желает плюнуть ему в лицо. Но не плюет.

Сейчас:

Бомбы падают на Миннеаполис. Сюда не доносятся звуки разрывов, даже не ощущается содрогание почвы – но они знают.

– Двух мы все-таки прихватили, – подает кто-то голос. – И истребители на подлете…

Он не понимает – кто говорит и о чем. Тот же голос добавляет – утешающе:

– Все не так уж плохо. Вы сделали всё, что смогли…

Капитан Стив Тонелли рявкает яростно:

– Отставить разговоры! Что с пусковыми?!

Он не ждет ответа. Знает сам – сейчас в бешеном темпе ракеты снимают с транспортеров и устанавливают на направляющие. Капитан Тонелли встает с кресла, подходит к шкафу, открывает. Достает плоскую фляжку. Делает долгий обжигающий глоток. И еще один. И еще.

Президент Буш – на портрете, над шкафом – обаятельно улыбается. Тонелли хочется плюнуть ему в лицо. И он смачно харкает.

Расследование. Фаза 4

Элис и Кеннеди, гостиница ВВС в Милуоки

9 августа 2002 года, 06:15

Толком выспаться Элис так и не удалось.

Сначала – после того как их не то привезли, не то доставили под конвоем в гостиницу ВВС – Рональд сообщил, что через час состоится совещание остатков подгруппы «Дельта». Потом совещание отложилось на полчаса, потом – еще на полчаса. Потом пришла весть о бомбежке Миннеаполиса, и про совещание как-то забыли.

В общем, Элис уснула три часа назад – не слишком крепко. А сейчас проснулась от ворвавшейся в ее тревожный сон негромкой барабанной дроби.

Она открыла глаза. За окном серел рассвет. И – маячил силуэт Кеннеди, выбивавшего пальцами дробь по стеклу.

Элис встала, драпируясь в простыню. Приоткрыла балконную дверь. Начала было:

– Ну что за манера ходить…

Кеннеди поднес палец к губам. Прошептал:

– Тише! Одевайся, быстро!

По его тону стало ясно – дело серьезное. Осознание этого факта отнюдь не прибавило Элис хорошего настроения. Она, не пригласив Кеннеди в номер, резко задернула занавеску – тут тебе не стриптиз-клуб. Быстро натянула камуфляж. Подобный наряд донельзя опостылел, к тому же конкретно этот комбинезон – полученный вчера от щедрот ВВС – оказался на два размера больше нужного. Но иной одежды у Элис сейчас не было, лишь залитый кровью индейский костюм. Не было косметички, не было зубной щетки, не было даже расчески… Агент Блэкмор появилась на балконе весьма быстро – и весьма не в духе.

– Молодец, – тихонько похвалил Кеннеди. – Новобранцев армии США учат одеваться за полторы минуты. Ты уложилась в минуту семнадцать.

– Ты разбудил меня, чтобы делать дебильные комплименты? – прошипела Элис как разъяренная гремучая змея.

– Нет. Нам надо срочно и незаметно исчезнуть отсюда. Не по коридору.

– У тебя парашют? Или дельтаплан? – мрачно поинтересовалась Элис, посмотрев вниз. Вид с седьмого этажа открывался неплохой.

– Вот! – Кеннеди жестом иллюзиониста продемонстрировал тонкий черный леер, свисающий вниз.

– Ты спятил, – констатировала Элис. – С чего ты взял, что я полезу по этому ботиночному шнурку? Он пятилетнего ребенка не выдержит!

– Он выдерживает полторы тонны, – машинально ответил Кеннеди, закрепляя на леере приспособление, отдаленно напоминающее руль от детского самоката. – Спускайся первая. Держись за ручки, притормаживай этим вот рычагом…

Элис перелезла через ограждение балкона, думая: и почему я не стала врачом? Родители были бы счастливы…

– Точно полторы? – спросила она и заскользила вниз, не дожидаясь ответа.

Кеннеди укрепил на леере второе такое же приспособление…

* * *

…Они быстро шагали какими-то пустынными закоулками. Впрочем, и главные улицы Милуоки оставались в этот час пустынными – если не считать многочисленных пеших и моторизованных патрулей. Кеннеди вел уверенно – судя по всему, он неплохо знал дорогу.

Элис в конце концов не выдержала:

– Может быть, ты все же объяснишь цель своего визита и нашей совместной прогулки? В противном случае я возвращаюсь в номер и ложусь спать.

– Сейчас, найдем подходящее место и потолкуем спокойно…

– А гостиница тебя для этой цели не устраивала?

– Ты не пробовала выглянуть в коридор? В последние два часа?

– Кеннеди… Я спала эти два часа. СПА-ЛА. И с охотой проспала бы еще два, и еще…

Кеннеди не обратил внимания на ее сетования. Только сказал:

– А вот я попробовал… В общем, нас без особого шума взяли под домашний арест. Вернее, под гостиничный. В коридоре – ровно напротив наших дверей – сидят пятеро прилично одетых молодых людей. И вежливо так заявляют: покидать номера запрещено приказом полковника Сондерса. А для большей доходчивости демонстрируют автоматы с глушителями. И, знаешь, – убеждает. Мне, по крайней мере, гулять по коридору сразу расхотелось…

Подходящего места, как на грех, не попадалось. В утреннем, затаившемся городе бездомные агенты ФБР были видны за милю – присесть на скамейку в сквере или на улице значило неминуемо обречь себя на объяснения со скучающими патрульными.

Кончилось тем, что Кеннеди извлек из кармана доставшееся в наследство от покойного Нордуика приспособление – наверняка конфискованное помощником шерифа у какого-нибудь взломщика автомобилей. Хитрая игрушка сканировала и дистанционно отключала почти все известные системы сигнализаций; также в комплект входил универсальный ключ.

Через минуту они с Элис удобно расположились в чьем-то джипе с густо тонированными стеклами, безалаберно припаркованном прямо на улице. Руль машины запирался блокиратором устрашающего вида, но Кеннеди и не собирался никуда ехать.

Версия 3. Кеннеди

– Ну что, пора расставить точки над i, – предложил он.

– Давно пора, – кивнула Элис.

– Ты согласна, что Эмнуэльсона, Переса и всю их компанию нам подставили? – спросил Кеннеди.

– Никаких сомнений. Столько жирных стрелок-указателей, ведущих к нему… Смотри: и ты, и я, и Рональд, – каждый из нас шел своим путем. И все как один оказались на «Индейской территории» – как раз накануне провокации с арабскими лже-террористами.

– И кто, по твоему, выиграл от всего этого?

Элис не колебалась:

– Заместитель Эмнуэльсона, автоматически принявший бразды правления. Ставший и.о. Даже если президент немедленно назначит замену Молчаливому Полу – все равно, не меньше месяца реальные рычаги власти останутся у…

– У полковника Сондерса, – закончил Кеннеди.

– Именно так. Возможно, именно он как-нибудь вскользь, намеком, подсказал Молчаливому Полу идею с террористами…

Кеннеди продолжил, загибая для наглядности пальцы:

– Первое. Расследуя таинственное исчезновение самолетов с экранов, Сондерс и Рональд подбросили мысль о том, что во всем виноват компьютерный сбой искусственного происхождения. Трудами покойного Твистера эта версия была опровергнута. Но тут имеется одна логическая нестыковка – Твистер поработал с компьютерами гражданских РЛС, неспособных увидеть самолет технологии «Стелс». А к пресловутому «Скайкиллеру» его не подпустили! Нам пришлось поверить на слово Сондерсу, что и там все в порядке.

Элис возразила:

– Но насколько я поняла из их объяснений…

– Заметь: из их объяснений! – встрял Кеннеди.

– …Технология «Стелс» применима лишь на реактивных, сверхзвуковых самолетах. Которые никак не могут выходить на цель так же медленно, как наши НЛО.

– Правильно. Из чего я делаю вывод: мы имеем дело не со «Стелсом», но с чем-то аналогичным. С каким-то новым изобретением, применимым лишь к тихоходным самолетом – и потому не заинтересовавшим руководство ВВС. Заинтересовавшим кое-кого другого. И в самом деле, к чему прятать от радаров тихоходные транспортники? Они вступают в дело все равно после того, как ПВО противника уничтожена сверхзвуковой авиацией. Я не знаю, что это за новинка. Возможно, это новый тип покрытия. Возможно – электронная аппаратура, какой-то хитрой интерференцией поглощающая импульсы радара. Неважно. Важно другое – нашелся человек, придумавший, как можно использовать это отвергнутое ВВС изобретение. Полковник Сондерс.

Кеннеди сделал паузу и продолжил, загнув второй палец:

– Второе. Бедолага Твистер, судя по всему, мог все это вычислить еще легче, чем мы. Поскольку устранили его, а не нас. Предполагаю, он просто проглядел кончик следа в Дулуте и в других аэропортах. Вернее – видел и не понял, с чем столкнулся. Скорее всего, «Нью-Стелс» – назовем его для простоты так – обеспечивает не совсем идеальную маскировку. Какое-то эхо остается, очень слабое. Расшифровывающий сигнал радара компьютер принимает ее за помеху – и отфильтровывает. Твистер, несмотря на имидж придурка, был парнем головастым. И – имел пленки с записями непосредственно сигналов радара. Необработанных. Если бы он с ликованием неофита не вцепился в уфологическую версию происходившего – наверняка сразу мог бы обратить внимание на характерную помеху. Возникающую именно тогда, когда исчезает сигнал от объекта. Но поскольку своим бредом о Бермудском треугольнике он ни с кем, кроме нас, не поделился – его устранили. Пока он еще раз вдумчиво не изучил пленки.

Кеннеди загнул третий палец:

– Далее. Выбор объектов (по крайней мере, до минувшей ночи) вполне укладывается в мою версию. Маленькие, ничем не примечательные городки. Сондерсу не нужно уничтожать Америку. Ему надо лишь пробиться наверх на мутной волне истерии. Гениальный ход – оказаться самому под бомбежкой в Гамильтонвилле. Снимает все подозрения. Заметь – в отель, из которого полковник не вышел, ни одна бомба не попала.

– А Миннеаполис? – тут же спросила Элис.

Цифру потерь от последней бомбардировки они не знали. Но, судя по всему, была она на порядок выше, чем предыдущие.

– К тому же, – добавила Элис, – один факт в твою версию никак не укладывается. Почему полковник не распустил «Дельту», когда имел полную к тому возможность?

– Все это идеально укладывается в пункт четвертый, – Кеннеди загнул еще один палец и продолжил: – Есть сильное подозрение, что события вышли из под контроля Сондерса. В дело вступила какая-то новая сила. Либо – исполнители затеяли какую-то свою игру. И на атаку Миннеаполиса полковник приказ не отдавал. Зачем? Все его цели уже были достигнуты, Эмнуэльсону осталось жить считанные часы… А может, события пошли по непредвиденному сценарию еще раньше.

Кеннеди загнул пятый палец, задумчиво посмотрел на получившийся кулак.

– Пятое. История с псевдоиндейцами-либерейторами и их «дугласом». Ты помнишь слова Сондерса-старшего перед последним совещание «Дельты»? Услышанные нами случайно, когда он не знал о нашем приближении? Дословно он сказал следующее: «Ты представляешь, что будет, если это действительно „либерейторы“?» Голова у старикана еще варит, и наверняка он о многом информирован. Возможно – обо всех планах сына. И старик предположил, что назначенные на роль козлов отпущения люди хитрым маневром перехватили вожжи. Что Перес – личность, по словам твоего друга, «с тараканами в голове», – всерьез начнет бомбить бледнолицых собак. Крупные города, важные объекты, ядерные электростанции… Вот, собственно, и всё. По-моему, темных мест не осталось.

– Логичная версия. Но есть один неучтенный факт, который ее подтвердит либо опровергнет в самое ближайшее время. Во время налета на Миннеаполис сбиты четыре бомбардировщика. Обломки ищут. Возможно, уже нашли. Какие-то следы твоего «Нью-Стелса» должны обнаружится, будь то новое покрытие или неизвестная аппаратура…

– Это смотря кто первым найдет место падения, – усомнился Кеннеди. – Если люди Сондерса… В любом случае, мы хотя бы узнаем тип самолета. Кстати: я, при помощи одной твоей ярой поклонницы (Элис взглянула на него удивленно) попробовал проследить судьбу самолетов Второй мировой. Тех, которые после войны передавались в частные руки в связи с сокращением ВВС. В частности – все, что касается больших четырехмоторных бомбардировщиков, которые могли после переделки использоваться как транспортные или пассажирские…

– И что?

– Результат интересный. Допуска Ресника оказалось недостаточно. Потребовался допуск по форме Эм-Эйч-18. Ты когда-нибудь слышала о таком?

– Нет… Эм-Эйч-13 – такой шифр носили материалы по проекту «Манхеттен», но он давно рассекречен.

– Твоя поклонница – тебе, кстати, интересно будет с ней познакомиться, – обещала залезть-таки в этот самый Эм-Эйч. Надо позвонить, узнать, получилось ли.

– Знаешь, Кеннеди, – задумчиво произнесла Элис, – в век повальной компьютеризации и мы, и наши противники делаем одну и ту же ошибку.

– Какую?

– Часто не принимаем в расчет бумажные носители информации. И – человеческую память. Пару лет назад Истерлинг познакомил меня с одним фанатиком истории военной авиации. Если уж он что-то об этом не знает – то не знает никто.

– Кто такой?

– Его зовут Герцог. Это не прозвище, фамилия такая: Герцог. Тимоти Герцог. Лет тридцать назад ему случилось унаследовать немалое состояние – и он вложил почти все миллионы в создание частного авиамузея под открытым небом. Приглашал меня посетить, да все как-то не складывалось. По-моему, он знает всё об уцелевших после войны боевых самолетах…

– Тебе надо с ним связаться. И побыстрее.

– У меня есть один вопрос. Рональд – он задействован Сондерсом втемную? Или в курсе всего?

Вопрос был серьезный. Рональд – это боевики, это возможность расправиться с вышедшими из-под контроля сотрудниками ФБР не путем аппаратных интриг, а прямыми физическими методами.

Однозначного ответа у Кеннеди не имелось. Особенно после вчерашнего дня, когда они вместе с Рональдом побывали под пулями…

– Не знаю… – протянул спецагент. – Трудно сказать. Помнишь допрос Грега? Ради дела, которое он считает правым, Рональд не остановится ни перед чем. Вопрос в том, может ли он по каким-либо причинам считать таковым бомбежки Америки… Думаю, надо связаться и с ним. По телефону. И проверить его реакцию на наше исчезновение из гостиницы ВВС. А заодно попробовать узнать новости из Миннесоты – нашли ли обломки самолетов. Думаю, так или иначе карты ему приоткрыть придется.

– Значит, план у нас простой, – резюмировала Элис. – Связываемся с Рональдом, с этой самой «поклонницей», с Герцогом, – и, если полученная от них информация подтверждает твою версию, – находим Истерлинга. Нам двоим эта компания не по зубам.

– Истерлинг? – усомнился Кеннеди.

– А кто еще? Предлагаешь обратиться напрямую в Белый Дом?

– Ладно, пусть будет Истерлинг… – согласился Кеннеди.

Но про себя подумал: у Сондерса – если именно он фактический глава заговора – есть свой человек в ФБР. И наверняка – не среди рядового состава. Иначе изоляцию, в которую угодили они с Элис, ничем не объяснить… Внутренний розыск, бесплодные попытки связаться с Истерлингом, странная позиция Каунтера, заблокированный допуск Кеннеди… Есть такой человек. И, вполне возможно, они его знают.

– А теперь – я закрываю совещание, – решительно заявила Элис. – Прохожие стали появляться, хозяин этой таратайки может внести при помощи полиции кое-какие коррективы в наши планы. Если нас упекут за попытку угона – полковник Сондерс будет долго смеяться.

Элис и Кеннеди, Милуоки

9 августа 2002 года, 08:29

План Элис – как и многие другие вполне разумные планы – оказался невыполним. Чисто по техническим причинам.

Сотовая связь не работала. Вообще. Городские телефоны-автоматы тоже мертво молчали, не выдавая даже тональный сигнал. Впрочем, в рано открывшемся магазинчике, куда зашли Кеннеди и Элис, телефон функционировал. Но соединял только с абонентами в пределах Милуоки. Даже с Мэдисоном соединения не было. «Извините, линия временно перегружена», – ласковым девичьим голосом сообщала магнитофонная запись.

– В компьютерные сети не выйти, – пожаловался толстый лысый продавец, он же хозяин магазинчика. – Электронная почта заблокирована – дескать, подождите, у провайдера временные технические трудности. Половина телеканалов не работает, по остальным – фильмы и клипы, ни единого выпуска новостей. В радиоэфире – та же картина. И даже спутниковая связь накрылась…

Он жаловался и жаловался на все эти жизненные неудобства – а в глазах плескался страх. Не тот, который бывает, когда гадаешь: узнает или нет жена о шашнях с соседкой? заметит или нет сотрудник налоговой службы нестыковку в декларации о доходах? Нет, настоящий, животный ужас стоял в глазах продавца.

Кеннеди подумал: «Толстяк пытается убедить себя: ему так плохо оттого, что он не может позвонить любимой тете в Кентукки или скачать из сети понравившуюся игру, – а вовсе не оттого, что, засыпая, знает: проснуться теперь можно от воя бомб, и от падающих на голову стен собственного дома, и от предсмертного хрипа своих детей… Многие магазины, кстати, украшены табличкой „ЗАКРЫТО“ без какого-либо объяснения причин – а этот открылся ни свет, ни заря, словно желая доказать кому-то: ничего не изменилось, всё остается как встарь, жизнь идет по-прежнему… Ничего не будет по-прежнему. Ничего».

Более практичная Элис на психологические экзерсисы не отвлекалась.

– Нас дважды останавливала полиция, – сообщила она продавцу. – Просили предъявить мобильные телефоны, осматривали их – и возвращали. Не знаете, что бы это значило?

– Не знаю, – пожал плечами хозяин. – Мир сошел с ума, вот что это значит.

…До Рональда дозвониться удалось – но разговор, во избежание непредвиденных эксцессов, затягивать не стоило. Впрочем, Рональд и не пытался. Ни словом не упомянул их исчезновение из гостиницы, коротко, без излишних подробностей, обрисовал ситуацию в Миннеаполисе, сказал, что у него много дел, – и отключился.

– Сигнальные костры и гонцы, – мрачно процитировал Кеннеди Одинокого Медведя, когда они торопливо покидали магазинчик. – Вот и всё, что нам осталось. У тебя никто из знакомых почтовых голубей не разводит?

Элис напомнила:

– Мы совсем забыли про изобретение старины Морзе – про телеграф.

Как выяснилось вскоре, про означенное изобретение вспомнили многие – огромная очередь тянулась через два квартала к дверям почтамта. Что характерно, к запертым дверям. Когда они откроются, никто не знал. Северные штаты после бомбежки Миннеаполиса оказались напрочь отрезаны от остальной страны и мира.

Два дюжих молодца в нежно-бирюзовом одеянии санитаров оттаскивали от дверей почтамта женщину. Она отчаянно, с удивительной силой вырывалась, истошно выкрикивая одну и ту же фразу:

– Мне надо позвонить в Миннесоту!!! Мне надо позвонить в Миннесоту!!!

Ее скрюченные пальцы были красны от крови. Судя по кровавым пятнам на дверях – женщина пыталась разнести их голыми руками. Очередь отводила глаза, люди стыдливо смотрели в сторону – но безумные вопли терзали и терзали уши.

Наконец женщина затихла, получив успокаивающую инъекцию, и позволила посадить себя в санитарную машину. Название госпиталя на борту машины отсутствовало – лишь небольшая стилизованная картинка: три упитанных цыпленка жизнерадостно клюют корм. Кеннеди вспомнил, что местная психушка давно носит неофициальное наименование «Веселый курятник»…

И тут – у почтамта – Кеннеди и Элис повезло.

Воровато озираясь, к ним подошла личность в длинном, не совсем по сезону, пальто. И осведомилась:

– Позвонить не желаете, молодые люди? Тогда отойдем, проклятые копы совсем озверели… Вы, небось, резервисты, сдернутые из дому из-за этой чертовщины? И придумываете, как бы послать весточку домой, родным? Есть возможность.

Ошибка вороватой личности была понятна – они до сих пор оставались в армейском камуфляже. Кеннеди и Элис не стали разубеждать незнакомца, и отошли вслед за ним во внутренний дворик, где затаилась машина с мощной антенной на крыше.

Личность уселась на водительское место, не пригласив их внутрь. Протянула в окно трубку:

– Звоните. Если что – я бью по газам, эту игрушку тогда оставьте себе.

Надо думать, установленная в машине аппаратура стоила куда дороже простенькой трубки.

– Как же вы умудряетесь поддерживать связь? – спросил Кеннеди. Он подозревал какое-то жульничество, и вперед решил не платить.

– А какой у вас тариф? – поинтересовалась практичная Элис.

Личность ответила на вопросы в строгой последовательности:

– Через спутник Европейского консорциума. У наших вояк руки коротки до него дотянуться. А тариф небольшой. Триста долларов за любое соединение и разговор до двух минут. Потом – по двести за каждую минуту.

Кеннеди крякнул. Элис онемела.

– Не хотите – не звоните. Желающих хватает.

За две «золотых» минуты ни о чем расспросить Герцога Элис не успела. Выяснила лишь, что он не в отъезде и всегда рад ее видеть.

– У нас еще один разговор, – сказал Кеннеди, увидев, как из окна машины протянулась согнутая лодочкой ладонь.

– Э-э, нет. Сначала заплатите за первый.

«Ну подожди у меня», – подумал Кеннеди, отсчитывая купюры. Наличности хватало, банкоматы работали пока исправно.

Разговор с Мэдисоном занял ни много, ни мало – шесть минут, пришлось долго ожидать соединения с Ресником. Личность радостно загибала пальцы, показывая, сколько прошло времени.

– Еще звоночек? – елейным тоном осведомилась личность. – А пока – с вас ровно тысяча сто зелененьких.

Кеннеди достал бумажник – но вместо денег извлек из него удостоверение.

– ФБР!!! – рявкнул он так, что с окрестных крыш слетели галки. – Немедленно покинуть машину!!!

Хапуга, как и обещал, «ударил по газам», окутав их облаком сизого дыма. Доставшаяся за триста долларов трубка отправилась в мусорный контейнер.

«Ну и тип… – подумал Кеннеди. – Кому война, а кому мать родна… Наверняка ведь спит и видит, чтобы бомбежки продолжались как можно дольше. На одних в эти дни с неба падают бомбы, на других – доллары…»

Он спросил у Элис:

– Как я понимаю, ты собралась в гости к Герцогу? Это далеко?

– Миль сто пятьдесят – сто восемьдесят к юго-востоку. Можно обернуться достаточно быстро, дороги южного направления так плотно не контролируют. Ты со мной?

– Нет. Надо смотаться в Мэдисон. У Ресника есть кое-какие новости – не телефонные.

Он слегка лукавил. Главную новость Кеннеди уже узнал по телефону. Но Элис о ней не проинформировал. Новость оказалась паршивая. Джиллиан – так развеселившая Кеннеди своей прической – ночью была убита.

«Пусть уезжает, – думал Кеннеди. – На юг, на юго-восток, куда угодно, – лишь бы подальше от здешнего кровавого болота».

Пора заканчивать игру, и лучше бы это сделать без Элис. Второй раз – как со стрелой Одинокого Медведя – может и не повезти…

– Тебе обязательно надо туда съездить, – иезуитски сказал Кеннеди. – И основательно покопаться в его архиве. Рональд сообщил интересную вещь: место падения двух сбитых в Миннесоте бомбардировщиков обнаружено. Но – ни единого трупа, ни одного крупного обломка! Всё куда-то исчезло. Хотя следы падения на почву присутствуют! Но до конца улики изъять не смогли – крохотные кусочки обшивки и другие детальки были рассеяны на слишком большой площади. И позволили сделать предварительный вывод: это машины времен Второй мировой! Если твой вельможа имеет данные о ком-либо, владеющим достаточным количеством старых бомбардировщиков – дело, считай, закончено. В общем, берем напрокат машины – и немедленно выезжаем. Если вернешься раньше – ожидай меня в местном «Хилтоне», номер забронирован на мистера и миссис Джонсон.

– Нет, Кеннеди. Не совсем немедленно. Сначала мне нужно пробежаться по магазинам. Ты только посмотри на меня! В этом наряде я похожа на незаконнорожденную дочь полка…

Элис, частное владение «Самолетное Герцогство»

9 августа 2002 года, 12:57

Собрание Тимоти Герцога состояло из двух частей. Из огромного бумажного архива: рукописи неизданных мемуаров летчиков Второй мировой и их частная переписка, пожелтевшие журналы боевых вылетов давно расформированных авиаполков, наградные листы на давно умерших людей, газеты военной поры с описаниями давно забытых подвигов, и т.д. и т.п. А еще – фотографии, фотографии, фотографии…

Вторая часть экспозиции занимала около сорока акров весьма живописной местности и включала без малого сотню старых самолетов, американских и иностранных, – не муляжей, подлинных экземпляров. «Самое большое частное собрание авиатехники во всем Западном полушарии», – горделиво сообщил Герцог.

Больше всего Элис хотелось немедленно взяться за бумажный архив, но на свою беду она сказала старику по телефону, что горит желанием осмотреть именно самолеты.

И теперь ей приходилось идти по узкой дорожке, вымощенной желтым камнем, вместе с Герцогом, приноравливаясь к его неровной, подпрыгивающей походке, – старик воевал в Корее, был тяжело ранен, и носил протез левой ноги. Идти и выслушивать льющиеся потоком объяснения.

– А вот это действительно уникальный экземпляр, мисс Блэкмор! Транспортный С-76 «Караван» – их выпустили всего двадцать пять штук! Двадцать пять! И здесь, у меня – последний «Караван» во Вселенной! Представляете?! Второго нет даже в музее ВВС! Двигатели полностью восстановлены – можно заправиться и лететь! Вы приглядитесь: цельнодеревянный корпус – для сорок второго года, казалось бы, – явный шаг назад. Но всё не так просто! После Перл-Харбора увеличение выпуска самолетов пошло по экспоненте – алюминия не хватало даже на штурмовики и истребители. И министерство обороны дало заказ производителям – поискать для транспортной авиации иные материалы. Но дерево еще что! Сталелитейный вагоностроительный – вагоностроительный! – завод в Филадельфии клепал цельностальные транспортники С-93 «Конестога»! Целиком из нержавеющей стали! Естественно, что немалая часть мощности двигателя тратилась на транспортировку не груза, а самого тяжеленного самолета… Но «Конестоги» стоили слишком дорого, чтобы пустить их после войны на слом. И в 47-м году их передали транспортной компании «Тайгер-Лайн». А потом, много лет спустя, из-за бюрократической неразберихи у этих придурочных «тигров» я не успел выкупить у них последнюю «Конестогу»! Они отдали ее в переплавку! Варвары, настоящие варвары…

Таких историй старик знал множество. Элис по мере сил старалась разделить его энтузиазм. Очевидно, получалось плохо, потому что Герцог заметил с грустью:

– Нынешней молодежи на все это наплевать… Я предлагал Техническому Университету Иллинойса бесплатно – бесплатно! – проводить экскурсии для групп студентов. Они отказались. Они часами смотрят какой-нибудь дебильный «Звездный путь» или пилотируют на компьютере виртуальные истребители – имея несколько «жизней» в запасе… Они думают, что воевать за них тоже будут компьютеры… Куда катится Америка? Знаете – я даже немного рад этим бомбежкам. Хоть кто-то о чем-то задумается…

Чтобы подбодрить старика, Элис начала задавать заинтересованные вопросы. Тем более что вскоре действительно заинтересовалась.

– Господи! Что это за чудо? – воскликнула она при виде огромного четырехмоторного самолета, зачем-то окрашенного в ярко-желтый цвет.

– Жемчужина моей коллекции, – пояснил Герцог. – Знаменитейший некогда был самолет, мисс. Русский, модель Ти-Би-семь. На нем – а может, на его брате-близнеце, – Молотов в ту войну летал из России в Британию и Америку… И не над полюсом – над охваченной боями Европой, недосягаемый для тогдашних зениток и истребителей. А потом Дядя Джо презентовал его старине Маку – не Молотова, хе-хе, – самолет. По легенде, Мак попросил на память об их встрече трубку генералиссимуса. Тот нахмурил бровь, сказал: «А что я тогда буду курить?» – и подарил этого красавца. У него и имя собственное было: Личный его превосходительства генерала Макартура четырех «Пурпурных сердец» именной самолет «Золотой Кондор»… Солдат, помнится, наизусть заставляли зубрить… «Рядовой такой-то! Поименуй личный самолет его превосходительства!» И солдатик, бывало, именует…

– По-моему, Сталин никогда лично не встречался с генералом Макартуром, – усомнилась Элис.

– Так я и говорю: легенда… – пожал плечами хозяин. – А вот, смотрите, чуть дальше начинаются наши бомбардировщики. Вон там – нет, левее, возле трех елочек – знаменитый В-29, он же «Суперфортресс». Именно с таких сбросили «Литл-Бой» на Хиросиму и «Фетмэн» на Нагасаки[20]. Доставившие их самолеты тоже, кстати, имели собственные имена…

Элис перестала слушать журчащую речь Герцога, всматриваясь в огромную четырехмоторную машину. Потом спросила:

– Какая у него бомбовая загрузка?

– Этот красавец мог нести до девяти тонн бомб. Но стандартный вариант, применявшейся в годы войны: двадцать пятисотфунтовок в переднем отсеке, плюс четыре бомбы по две тысячи фунтов – в заднем. Неплохой был подарочек на головы джапам, а?

– В Европе В-29 применялись?

– Нет. Их специально проектировали для Тихоокеанского театра военных действий – чтобы бомбить Японию издалека, с Марианских островов. В Европе такая большая дальность полета не требовалась – и там работали «Летающие крепости» и «Либерейторы»…

– «Либерейторы»… – повторила Элис.

А сама подумала: «Я идиотка! И Кеннеди – идиот. С чего мы взяли, что слово „либерейторы“ в устах Сондерса-старшего означало „Лигу освобождения алгонкинов“? У генералов свой жаргон, у играющихся в индейцев – свой…»

– «Летающие крепости» у всех на слуху, – забросила удочку Элис. – А вот про «Либерейторы» и их роль во Второй Мировой известно гораздо меньше.

– Действительно, странно, – согласился хозяин самого большого в Западном полушарии частного авиамузея. – Тем более странно, что В-24 – иначе говоря, «Либерейторов» – построили восемнадцать с половиной тысяч. А В-17, то есть «Летающих крепостей» – меньше тринадцати тысяч штук. Почти в полтора раза меньше! Но им была создана такая реклама, что поневоле создается впечатление – союзники выиграли войну в Европе только и исключительно на «Крепостях»! Я вижу тут лишь одну причину. В 1942 году, когда немцы рвались к Волге, а японцы к Австралии и границам Индии, – для поднятия боевого духа англо-американцев студия «Уорнер Бразерс» сняла фильм о летчиках, летящих бомбить Германию. Так и назывался: «Летающая крепость». Название, как теперь говорят, стало культовым, знаковым… Других причин нет – «Либерейтор» превосходил «Крепость» по всем параметрам, не говоря уже о количестве выпущенных…

«Могут быть и совсем иные причины, – подумала Элис. – Не только фильм шестидесятилетней давности…»

– А у вас он есть? – спросила Элис. – Я имею в виду – «Либерейтор»?

– У меня есть целых два! – с немалой гордостью сообщил хозяин. – B-24C – а это очень редкая модель, настоящее украшение моей коллекции. И B-24D – это та самая рабочая лошадка, которая выбамбливала Германию.

– Можно на них взглянуть?

– Не можно, мисс, – нужно! Обязательно нужно! Вы думаете, я собирал все эти сокровища для себя? Полно, много ли мне осталось… Нет, мисс! Для вас, для молодых! Что бы вы помнили о своих отцах и дедах – за которых тогда не воевали компьютеры! Которые летали над всем миром – и, как говорится, ад следовал у них по пятам! Пойдемте, пойдемте, мисс…

«Либерейторы» стояли не рядом – а так, словно летели в боевом порядке. Словно один был ведущим, а второй ведомым.

– Красавцы, не правда ли? – спросил старик.

– Да, конечно, – ответила Элис, отнюдь не разделяя его восхищения.

Так вот они какие, «Либерейторы»… Поменьше, чем В-29, на вид более неуклюжие, но тоже весьма внушительные…

– Сколько бомб они могли нести? – поинтересовалась Элис.

– В бомбовом отсеке – четыре тонны. А используя внешнюю подвеску под крыльями – почти шесть тонн, – без запинки выдал Герцог, не пользуясь какими-либо записями.

«Не сходится, – разочарованно подумала Элис. В чем-то ошибка… Но почему тогда Сондерс-отец, он же не мог не знать…»

Она не закончила мысль. Потому что хозяин добавил:

– Но с таким грузом резко падала дальность полета. Поэтому для боевых действий в Европе выбрали оптимальный вариант: бомбовая загрузка 2227 килограммов – плюс восемь с половиной тонн топлива. Тогда «Либерейтор» мог пролететь три тысячи миль. На высоте девятнадцать тысяч футов и при скорости двести двадцать миль в час.

– 2227 килограммов… – медленно повторила Элис. И, произведя несложный подсчет, получила уже известный результат:

– Десять пятисотфунтовых бомб…

– Да, мисс! Именно десять – осколочных или осколочно-фугасных, использовались еще зажигательные, но те были…

Элис не слушала, переводя в уме мили в километры. Сходилось всё. Абсолютно всё. Скорость, высота, бомбовая загрузка…

Неясно лишь одно: откуда в небе над Штатами взялись «Либерейторы»? Да еще в таких количествах?

Кеннеди, Мэдисон

9 августа 2002 года, 13:17

– У тебя с ней что-то было? – спросил Кеннеди.

Ресник ответил уклончиво:

– У меня что-то будет с ублюдком, который сделал это. Ты не представляешь, Кеннеди, что у меня с ним будет. Я и сам еще не до конца представляю. Но обещаю: этот гад будет мечтать о газовой камере. Будет мечтать в ней очутиться – сразу, немедленно, минуя и предварительное слушание, и суд присяжных, и апелляцию в Верховный суд…

– Уже есть подозреваемые?

– Реальных пока нет, – помрачнел Ресник. – Но работа идет. Я говорю тебе это не как какой-нибудь начальник отела по связям с общественностью, желающий отвязаться от назойливых журналистов. Работа идет. Ребята роют носом землю. Не ради денег, чинов и наград – но чтобы все поняли и запомнили: наших убивать нельзя!

Кеннеди кивнул. Все правильно. Каста есть каста. Спросил:

– Что-нибудь сопутствовало? Ограбление? Изнасилование?

Ресник покачал головой:

– Ничего. Тык ножом в сердце – и ушел, никем не замеченный. Сам знаешь – таких, особенно гастролеров, брать очень трудно. Но мы возьмем, не сомневайся.

– Нож нашли?

– Остался в ране. Но след хреновый… Самый заурядный кухонный нож, в любом магазине их навалом.

Все сходилось. Один к одному. Только в эпизоде с Твистером еще попытались имитировать ограбление. Здесь же убийца решил на мелочи не размениваться.

– Тебе это не показалось странным? – спросил Кеннеди. – Ты наверняка встречался с убийствами, совершенными бытовыми ножами. Люди, сводящие счеты с их помощью, редко обходятся одним ударом. Обычно место такого преступления напоминает разделочный цех бойни. На моей памяти один бедолага получил восемнадцать ран от ножа для резки хлеба – остался жив, умудрился доковылять до телефона и вызвать полицию.

– И у дилетанта может случиться – один раз, как исключение, – грамотный удар.

– Один раз может. А два раза подряд?

Круглое улыбчивое лицо Ресника закаменело. Он сказал, тяжело роняя слова:

– Если ты хотел оставить такой козырь в своем рукаве – тебе не стоило говорить этого, Кеннеди. Теперь рассказывай всё.

Элис, частное владение «Самолетное Герцогство»

09 августа 2002 года, 13:25

– Крайне сомнительно, – сказал Самолетный Герцог. – Даже не сомнительно – попросту невозможно, что бы кто-то собрал у себя коллекцию в полтора десятка действующих «Либерейторов» – а я ни сном, ни духом. Мирок коллекционеров авиатехники очень замкнут, все собрания наперечет, это вам не филателисты и не любители кактусов…

– А за границей не может быть неизвестных вам собраний?

– Исключено. Наше сообщество интернационально. Маленький пример: неделю назад ко мне на электронный адрес пришло сообщение из России. Тамошние «блэк-скауты»[21] подняли из трясины где-то под Петербургом бомбардировщик Ти-Би-3 в весьма приличном состоянии – очевидно, не сбитый, но совершивший зимой вынужденную посадку на замерзшее болото, а весной ушедший в топь. Подняли и подыскивают покупателя. Так что я в курсе дел во всем мире.

– У правительства США где-нибудь в запасниках не могла сохраниться такая ретро-эскадрилья?

– Правительство… – протянул Герцог презрительно. – Правительство живет сегодняшним днем, спит и видит, как бы сэкономить лишний доллар на нашей боевой славе… Вы представляете, сколько стоит поддерживать один-единственный самолет в рабочем состоянии в течение десятилетий? Можете поинтересоваться у моего бухгалтера. Нет, эти скаредные крысы из Вашингтона предпочтут отстегивать гранты на ликвидацию компьютерной безграмотности!

Старик явно питал предубеждение против электронно-вычислительной техники – что, впрочем, не мешало ему иметь электронный адрес. Элис это порадовало. Материалы архива Герцога не были отсканированы и предоставлены для компьютерного доступа. И, похоже, остались вне поля зрения людей, заметавших следы нехорошо попахивающей истории с «Либерейторами»…

– Я хотела бы немного порыться в вашем архиве. – Элис постаралась произнести это как можно обаятельней. – Действительно, завесу молчания вокруг героев, летавших на «Либерейторах», необходимо развеять. Вы ничего не имеете против?

– Работайте хоть месяц, хоть целый год! – с энтузиазмом вскричал хозяин. – Пишите статью, пишите книгу! Но – на вынос материалы я не даю. Извините.

Кеннеди, Мэдисон

9 августа 2002 года, 14:03

– Кроме идентичного способа убийства, есть и еще одна общая деталь, – говорил Кеннеди. – И Твистер, и Джиллиан незадолго до смерти проделали на компьютере одну и ту же операцию. Попробовали влезть в файл, где требовался допуск по форме Эм-Эйч-18. Тебе знакома такая форма?

Ресник покачал головой. Был он мрачен, бледен и немногословен.

– И мне не знакома, – продолжил Кеннеди. – Но там наверняка стоит несложная программа, фиксирующая появление непрошеных гостей.

– Всех убивают? – скептически спросил Ресник.

– Нет. Но если пользователь связан с госструктурами, способными серьезно расследовать всю эту кучу дерьма – то летальный исход более чем вероятен. Джефри, у нас есть один выход. Один-единственный. Взять убийц за глотку – и тут же выбить из них, откуда взлетают проклятые бомбардировщики и каким способом они прячутся от радаров. Мне тут недавно на вполне наглядном примере продемонстрировали преимущества экстренного потрошения. На привыкших к «предупреждению Миранды»[22] граждан действует неплохо. А если постараться – то и битых волков можно пронять до печенок.

Ресника перспектива нарушить чьи-то конституционные права и свободы отнюдь не смутила.

– Ты вычислил убийц? – деловито спросил он.

– Методом исключения. Организатор, дававший добро – без сомнения, Сондерс. Исполнитель – Рональд. Я прикинул время – используя армейский воздушный транспорт, он вполне мог смотаться в Мэдисон, убить Джиллиан и вернуться – к тому времени, когда я утром дозвонился до него в штабе ВВС.

Ресник уже получил от Кеннеди необходимую информацию о персонажах подгруппы «Дельта» – и представлял, о ком идет речь. Но усомнился:

– Зачем ему самому так рисковать? Проще было послать кого-нибудь из своих людей – самому заготовив алиби…

– Не проще. Киллеров-профессионалов у них нет, есть профессионалы-спецназовцы – это большая разница. Круг полностью посвященных очень узок, а подчиненных Рональда явно используют втемную. Акция против предполагаемых террористов на «Индейской территории» – это одно, а тайная ликвидация сотрудницы ФБР – совсем другое… Послать же человека, знающего всю подноготную дела, но при этом дилетанта в силовых акциях – слишком большой риск провалить операцию. Все сходится на Рональде.

– Ладно. Но почему такой крутой профи не подготовил две разных обставы? Ясно же было, что ты зацепишься за это сходство в двух убийствах.

– Не обязательно. Мы ничего не знали о Твистере, кроме прозвища – ни настоящего имени, ни места службы… Если бы еще один член подгруппы «Дельта» исчез из виду, я лично ничего бы не заподозрил. Связать два уголовных убийства в двух разных городах никому бы в голову не пришло – сам знаешь, что сейчас творится… Рональда подвела чистой воды случайность – Твистер спонтанно решил пойти на внеслужебный контакт с нами, полиция помогла ему отыскать дорогу, по которой мы уехали, а Элис взбрело в голову остановиться и побеседовать со мной на вольном воздухе. Такого сцепления событий ни один профессионал не предусмотрит. В результате я позвонил утром по номеру Твистера – и одним из первых оказался у его свежего трупа, узнав все подробности.

– Тогда возникает вопрос: как Рональд выманил из дому Джиллиан? Она не имела склонности к прогулкам под утро.

– Очень просто. Сказал, что у него к ней поручение от меня и Элис – ты помнишь, как она к нам относилась. Рональд знал о нас достаточно, чтобы слепить правдоподобную легенду.

Ресник помолчал и сказал одно слово:

– Убедил.

После паузы добавил:

– Каковы твои ближайшие планы? Добиваться ордера от военной прокуратуры? Или взять штурмом командный пункт ВВС? В любом случае – я и мои люди в полном твоем распоряжении.

– Ордер мне никто не даст, а командный пункт нам ни к чему. Настоящий штаб этих оборотней – дом Сондерса. Сейчас надо состряпать убедительную легенду для твоего начальства. Ты лучше меня знаешь Донахью – придумай что-нибудь…

– Кеннеди… Легенды не нужны. Донахью уже три дня как в больнице с острым пищевым отравлением. Сейчас я и никто иной возглавляю отделение ФБР в штате Висконсин.

Элис, частное владение «Самолетное Герцогство»

9 августа 2002 года, 14:07

Архив Герцога – огромные стеллажи с полками, уставленными пожелтевшими папками – содержался в идеальном порядке. Элис очень быстро освоилась с каталогом, рубрикатором, алфавитным указателем, – и принялась за работу.

И вскоре разочаровалась. Проследить, как она надеялась, судьбу всех сошедших с конвейера «Либерейторов» оказалось нереально.

B-24 одной лишь модификации «D» (украшавшей коллекцию старика) были выпущены в количестве не много, не мало – 2738 экземпляров. Причем на трех заводах: в Сан-Диего, в Форт-Вос и в Тулзе. А были еще и другие модификации… Более того, кроме корпорации «Консолидейтед», разработавшей этот самолет, часть заказа для ненасытного USAAC выполнял и «Дуглас Эйркрафт». Если к тому же учесть, что немалая часть «Либерейторов» (несколько сотен) была передана Великобритании, Канаде и Австралии, и при передаче получила иные серийные обозначения… А еще была Франция, незадолго до своего краха заказавшая партию В-24В – следы их утратились в неразберихе июньского разгрома. Еще был гоминьдановский Китай – Элис так и не разобралась, получил или нет Чан Кай-ши желанные «Либерейторы» для борьбы с коммунистами Мао… К тому же не стоило забывать, что вся запутанная история происходила на фоне войны, полыхавшей в трех частях света…

В общем, проследить путь каждого «Либерейтора» от конвейера до плавильной печи не смог бы никто. И вычислить «затерявшиеся» на этом пути партии воздушных машин – тоже.

Загрустив, Элис двинулась по дорожке, проложенной покойным Твистером – стала просматривать копии документов действовавшей в Европе 8-й воздушной армии в поисках сведений о пропавших без вести В-24. Хотя мысль компьютерного жулика о похитителях-инопланетянах по-прежнему казалась ей бредом…

Тезис агента Блэкмор о том, что над густонаселенной Европой – в отличие от Тихого океана – «исчезнуть бесследно» самолету было почти невозможно, вполне подтвердился. В статистике потерь Герцог сделал специальные ссылки – из них следовало, что следы практически всех «пропавших без вести» бомбардировщиков впоследствии обнаружились. В течение многих лет после войны обломки находили в горах и лесах, поднимали со дна болот и озер…

Лишь по привычке доводить любое дело до конца она покончила с 44-м годом и принялась за 45-й – благо эта папка уступала толщиной другим.

Потом она встала. Перед глазами плясали строчки таблиц. Элис медленно подошла к окну. Прижалась разгоряченным лицом к стеклу. За окном колосились поля, перемежаемые редкими купами деревьев – обычный пейзаж для Иллинойса. Мир был в порядке. Значит, что-то не в порядке с ее головой…

Деревянной походкой она вернулась к столу. Крепко зажмурилась и сказала себе: «Сейчас я открою глаза и увижу другие цифры. Совершенно другие».

Аутотренинг не помог. Цифры остались те же. При бомбардировке Дрездена в ночь с 31 января на 1 февраля 1945 года без вести пропало два «Либерейтора». Обломки одного из них, согласно сноске Герцога, обнаружились впоследствии в советской зоне оккупации. Второй исчез бесследно.

На следующую ночь налет шел в две «волны». И потери возросли: пять и семь «Либерейторов» соответственно – пропавших без вести и никогда не найденных.

В ночь на третье февраля бомбежки не было.

Зато на следующую ночь из ста тридцати машин на базу не вернулись двадцать две. Места падения пяти стали известны. Исчезли в никуда семнадцать…

Элис очень хотела бы поверить в случайность. Но не могла. Цифры совпадали идеально.

Гамильтонвилль – один неопознанный объект.

Через сутки:

Гамильтонвилль – пять объектов, Ластинг – семь.

Через сутки:

Бомбежек нет.

Через сутки:

Милуоки – семнадцать бомбардировщиков…

Она посмотрела на часы – и с замершим сердцем перевернула страницу.

И изумилась. Сведений о потерях больше не было. До самой капитуляции Германии – не было. Приписка Герцога свидетельствовала: скопировать документы в полном объеме ему не удалось.

Элис медленно произнесла вслух:

– Ну да, конечно, ведь он не имеет допуска по форме Эм-Эйч-18…

Следующие сорок минут она лихорадочно терзала клавиатуру ноутбука, составляя программу, коррелирующую появления и исчезновения «Либерейторов» в пространстве и времени…

Потом вскочила и бросилась к шкафу с рубрикатором. Должны, должны остаться какие-то свидетельства! Мемуары ветеранов, например… Неизданные мемуары.

Стук пришедшего Герцога она не услышала – тому пришлось постучать дважды.

– Мисс Блэкмор, со мной связался – и настаивает на разговоре с вами – один мой старый друг, – сказал Герцог. – Он сейчас в Милуоки.

– У вас действует связь с Милуоки? – изумилась Элис. – Через спутник Европейского Консорциума?

– Не совсем, – скромно улыбнулся старик. – Я не слишком доверяю этим новомодным игрушкам. У меня стоит старая добрая полевая рация.

Кеннеди и Ресник, Милуоки

9 августа 2002 года, 19:41

– Инструкции ясны? – спросил Ресник.

Затянутый в черный ночной камуфляж агент кивнул головой, укрытой под капюшоном с прорезями. Что любопытно – люди в подобных нарядах вызывали теперь на улицах Милуоки куда меньше подозрительного интереса, чем бесцельно шатающиеся штатские. Военное положение имело свои плюсы.

И все равно им пришлось ждать темноты. Пересекать засветло огромный, засаженный редкими деревьями участок перед домом Сондерса не хотелось. Умом Кеннеди понимал, что для инфраоптики ночь не помеха, – но все равно в темноте было как-то спокойнее.

Хозяин особняка, по всему судя, со службы вернулся. Огромный лимузин час назад подкатил по подъездной аллее – и назад не проехал. Пташка сидела в гнезде – хотелось надеяться, что не одна.

– Через десять секунд начинаем, – сказал Кеннеди, не отрываясь от циферблата часов.

– Памперс надеть не забыл? – отпустил Ресник фирменную, давно ставшую ритуалом шутку.

И они начали.

Разводить Голливуд и преодолевать стену эффектными киношными способами не стали – фэбеэровский микроавтобус подкатил к стене задним ходом, Кеннеди с Ресником сквозь люк вылезли на крышу и без особых затей перевалились через гребень вниз. Машина тут же уехала. Видеокамера, лицезревшая сие зрелище с вершины стены, транслировала (стараниями потрудившихся над ней технических специалистов ФБР) в эти секунды ту же картинку, что и пять минут назад.

Они неслышными тенями скользили между деревьев. Откуда-то – похоже, из подсобных помещений на задах дома, – доносился приглушенный лай. Кеннеди готовился к появлению сторожевых собак и сжимал в правой руке портативный и мощный ультразвуковой генератор, предназначенный мгновенно лишать псов агрессивных намерений. Но пока все было тихо.

Переносной пульт в руках Ресника свидетельствовал: никаких невидимых лучей, объемных датчиков и прочих порожденных научно-техническим прогрессом пакостей на их пути нет. Кеннеди это тревожило. Если его расчеты верны, Сондерс и компания должны сейчас принимать все мыслимые меры предосторожности. Беспечная самонадеянность? Ловушка? Или истинное логово заговорщиков не здесь?

Они круто изменили траекторию, огибая угол дома и сектор обзора укрепленной над черным ходом камеры. Кеннеди сделал еще два шага и застыл соляным столпом.

Ресник недоуменно оглянулся. Кеннеди подошел, прижался губами к его капюшону в районе уха, прошептал почти беззвучно:

– Кто следил за аллеей? Когда подъехал этот «Додж»? Почему ты мне не сказал?

Ресник не стал тратить слов для ответа на дурацкие вопросы. Коснулся обшлага, показал шесть растопыренных пальцев, потом один – полусогнутый. Кто из агентов следил за подъездной аллеей – и в самом деле неважно. А сообщать ему про этот «Додж» с помятым и небрежно выправленным левым задним крылом Кеннеди не просил. Потому что был уверен – машина находится далеко отсюда. Вместе с арендовавшей ее Элис.

Напарник толкнул его – нетерпеливо.

Кеннеди двинулся дальше. Что бы ни привело сюда Элис, надо делать задуманное.

Они заняли позицию неподалеку от двери черного хода. Кеннеди знал: короткий коридор ведет от нее в огромный холл – с беломраморной лестницей, широченными парадными дверями, картинами и статуями. Там, у дверей, дежурили два охранника. Из коридора открывалась дверь – насколько мог судить Кеннеди, в пультовую. Там тоже наверняка сидели вооруженные люди. Другой информации после единственной – двухдневной давности – короткой экскурсии по особняку Кеннеди не имел.

Ресник аккуратно и беззвучно зашвырнул в кусты небольшой сверток. Они приготовили оружие и стали ждать.

Оружие было грозным только на вид. Честно говоря, даже самый придирчивый суд не усмотрел бы криминала в ночных прогулках с этими как бы револьверами – силлуминовыми, стреляющими пластиковыми шариками посредством укрытого в рукоятке баллона и продающимися в магазинах игрушек. Не усмотрел бы, если бы не одна малость.

Шариков в барабанах не было.

Вместо них они зарядили крохотные пластиковые карпулы с прижатыми до поры стабилизаторами и тяжелыми инерционными пробками-поршнями – выдавливающими наружу содержимое в тот момент, когда венчающая конструкцию игла во что-нибудь втыкается. Если этим чем-то окажется человек – три или четыре (в зависимости от комплекции) часа спокойного отдыха ему гарантированы. Против боевого автомата или даже пистолета – не слишком козырная карта. Но если тут несут охранную службу действительно ребята Рональда – с которыми Кеннеди побывал в бою – стрелять боевыми в них не хотелось.

Сверток заработал. В кустах раздался оглушительный и весьма натуральный собачий лай. И – громкое кошачье шипение.

Кеннеди ждал – натянутый как струна.

Не происходило ничего. Секунды ползли. Дверь не открывалась. Револьвер в поднятой руке был непривычно легковесен. Весь план казался дурацкой авантюрой.

Дверь распахнулась неожиданно – без всяких предваряющих звуков. Темная громоздкая фигура шагнула наружу. Остановилась, всматриваясь в направлении предполагаемой кошачье-собачьей схватки.

«Чпок!» – негромко сказал револьвер Ресника. Фигура начала оседать – медленно, потом все быстрее. Кеннеди метнулся в дверь. Ресник чуть задержался – подхватил охранника, не дал шумно рухнуть.

В темном коридоре стоял человек – шагнувший из ярко освещенной пультовой и едва ли что-либо видящий. И – хотелось надеяться – не слышавший за звуками лая слабый хлопок.

Так и оказалось.

– Ну что там, Брет? Опять небось Пайки? Этот мохнатый парень сам не свой до кошек, – обратился человек к Кеннеди.

Ответ был короток:

«Чпок!»

Кеннеди рванул с высокого старта. Пять ступенек, падающее тело, дверь, яркий свет по глазам – «чпок! чпок! чпок!» – две фигуры в камуфляже уткнулись лицами в пульты, третья стала заваливаться вместе со стулом. Кеннеди поддержал, опустил аккуратно на пол.

Аппаратура стандартная, это хорошо… Быстро пробежался взглядом по экранам мониторов внутреннего наблюдения: никого, никого, никого… отлично! В холле Ресник оттаскивает в сторонку, в укромный уголок двух стоявших у главного входа… Правильно, нечего им там валяться, интерьер портить… Продолжил осмотр: никого, никого, ни… черт возьми!

Кеннеди с трудом подавил желание немедленно устремиться на второй этаж. Втащил в пультовую охранника из коридора, заблокировал систему подачи внутренней тревоги – теперь всевозможные «тревожные кнопки» внутри дома можно давить хоть до посинения.

Из холла вернулся Ресник. Вдвоем они затащили с улицы незадачливого Брета, в недобрый час решившего поглазеть на драку собаки с кошкой, – и тоже уложили в пультовой.

Кеннеди взглянул на часы. Неплохо, график опережается почти на минуту. Еще одна двойка подтягивается сейчас к черному ходу, их позиция будет в пультовой… Третья двойка прикроет дом снаружи. И – резерв в микроавтобусе.

– Полковника не видно, – тихо сказал Кеннеди. – Но он мог и не ставить камеры в своих апартаментах. Зато… – Он кивнул на экран.

– Похоже, приехал сюда лишь старый хрыч, – так же тихо констатировал Ресник. – На романтическое свидание с Элис Блэкмор…

Он поднес ко рту небольшую коробочку, произнес раздельно и четко:

– Бета-два, бета-два!

Коробочка что-то квакнула в ответ. В диалог встрял левый пульт, запищал-замигал: несанкционированный радиообмен в окрестностях!

– А вот те хрен! – сказал ему Ресник злорадно. И, уже Кеннеди:

– Сейчас будут здесь. Пошли наверх, время дорого.

– Подожди…

Кеннеди быстро пощелкал клавишами, пытаясь услышать разговор Элис с генералом в отставке Джеромом Ф. Сондерсом. Бесполезно. Похоже, микрофоны в гостиной – в том самой, где проходило последнее совещание «Дельты» – не установлены. В общем, логично. Разговоры Сондерсов никак не предназначены для ушей охраны.

– Элис его на что-то раскручивает, – сказал Кеннеди, вставляя в барабан револьвера новые карпулы. – Подстрахуем, не светясь. И запишем разговор.

Ресник согласно кивнул.

Это был риск. Если приедет полковник Сондерс с Рональдом и его хваткими ребятами, и издалека почует неладное… Но недаром же здесь Элис. Что-то ей нужно от старика… Пусть тот расслабится, пусть чувствует себя хозяином положения, пусть думает, что достаточно коснуться кнопки – и на пороге появятся готовые на всё головорезы…

Кеннеди, Ресник, Элис

9 августа 2002 года, 19:56

Всё повторялось. Всё возвращалось на круги своя.

Точно так же Кеннеди шел по коридору, и так же слышал издалека раскаты мощного мужского голоса – который, казалось, никак не мог принадлежать сухонькому старичку, разъезжающему в инвалидной коляске.

– Прискорбно, но вы сошли с ума, милая леди, – вещал голос генерала.

Элис ответила что-то неразборчивое.

– Помилуйте, но ведь наукой доказано – путешествия во времени невозможны! – столь же громогласно продолжал Сондерс-старший.

Конец ответной фразы Элис они услышали:

– …только в прошлое. А в будущее – почему бы и нет? Почитайте теорию относительности. Летящий со скоростью света звездолет движется не только в пространстве, но и во времени. Движется в свое будущее.

Дверь оказалась приоткрыта. Зачем? Кеннеди не стал долго задумываться, сделал знак Реснику. Тот достал из кармана крошечную видеокамеру, что-то в ней покрутил-подправил, нагнулся и осторожненько положил на порог, у самого косяка. Теперь останется на память фильм об исторической встрече. Правда, персонажи могут оказаться не в фокусе, но это уже издержки скрытной съемки.

Диалог меж тем продолжался. Говорил старик, и весьма ехидно:

– Боюсь, дорогая Элиза, что вы безбожно льстите компании «Пратт-Уитни», поставлявшей двигатели для «Либерейторов». Их движки не способны были разогнать бомбардировщик даже до скорости звука – не то что до околосветовой.

«Издевается, – подумал Кеннеди. – Ничего, посмотрим, кто в конце будет смеяться, а кто плакать».

Элис заговорила громко и с ноткой отчаяния:

– Генерал! Я не знаю и знать не хочу, что за дьявольское приспособление вы испытывали на своих «Либерейторах»! Мне наплевать на это! Наплевать! Я согласна даже допустить, что в окрестностях Дрездена в том феврале разверзлась черная дыра, поглотившая ваши самолеты! Я хочу знать другое: сколько «Либерейторов» пропало в ночь на пятое февраля сорок пятого года? И – в какое точно время?

– Зачем тебе это, девочка? – спросил генерал устало и серьезно. – Никто в целом свете не поверит в такое. Даже когда бомбы начнут рваться у него под задницей.

«Точно, никто не поверит, – подумал Кеннеди. – Я, по крайней мере, не верю».

– Посмотрите сюда, генерал…

Из комнаты раздались звуки – самые разные.

«Поставила ноутбук на стол, открыла, стучит по клавишам… – догадывался Кеннеди. – А это что за жу-жу-жу? – а-а, старик подкатил поближе…»

Элис заговорила вновь:

– Я составила коррелирующую формулу. Едва ли она вас заинтересует, но взгляните на результаты… Вот эта линия на карте оставлена дрейфующей точкой сегодняшнего появления самолетов – дрейфующей в зависимости от времени их исчезновения – тогда, в сорок пятом. Линия проходит через Милуоки! Полтора миллиона человек под ударом! Вы ведь сами, ваш сын, ваш дом, – под ударом! Выскочив в темноте непонятно где, потеряв ориентировку, пилоты полетят на огни первого же большого города! И сбросят бомбы, уверенные, что бомбят рейх! Надо хотя бы вырубить свет, ввести светомаскировку! Вы сможете, я знаю, ваш сын сможет!

– Спокойнее, девочка. Не паникуй. Ты ошиблась. Ты просто ошиблась в расчетах. У нас в ВВС тоже есть способные математики и программисты. Один из них – в порядке бреда – после Миннеаполиса просчитал ту же корреляцию. Отойди от карты… да нет, от той, что на стене… Самолет появится вот здесь – если принять твой бред на веру. Достаточно далеко, и там все готово для встречи. Через два часа. Ты ошиблась.

– Самолет… – медленно сказала Элис. – Один… Значит, один…

И заговорила быстро, резко:

– Но ведь в Миннесоте точка появления не совпала с расчетной?! Так?! Немного, но не совпала? Так или нет??!!

Генерал молчал. Но, очевидно, сделал какой-то подтверждающий жест. Потому что собеседница сказала:

– Не совпала… Ваш математик счел это допустимой погрешностью… – И Элис взорвалась: – Ему место в сортире!!! Считать генеральское дерьмо!!! Он не учел вторую производную от прецессии магнитного полюса!!! А она растет с каждым появлением в кубе!!! Я тоже не учла – сначала. Но не успокоилась, пока расчетные точки с точностью до десятого знака не совместились с реальными! Бомбы полетят на Милуоки, генерал!!!

– Бомба.

Сондерс-старший произнес всего одно слово, но Кеннеди удивился. С голосом генерала произошла разительная перемена. Впервые он зазвучал как голос глубокого старца.

– Что…

– Бомба. Одна.

Повисла долгая пауза. Потом старик сказал:

– Ты хорошо поработала, девочка. И заслужила право узнать то, что не смогла раскопать. Мне, похоже, теперь надо спешить, но я тебе расскажу…

«Что же ты не добавил: расскажу напоследок? – ехидно подумал Кеннеди. – Но Элис молодец, раскрутила старого пня этой бредятиной. Ох, и удивим мы его до невозможности…»

– Мы ничего не испытывали. Что-то испытывали немцы. Какое-то новое, секретное, принципиально новое оружие. Оно действовало довольно избирательно, в относительно узком секторе. Самолеты не падали, не взрывались – просто бесследно исчезали. Мы ломали голову: что это такое, что за новинка в области ПВО? Но решили прихлопнуть, как прихлопнули в свое время Пенемюнде. Ты знакома с той историей, девочка?[23]

Очевидно, Элис кивнула – потому что генерал продолжал:

– Здесь был весьма похожий случай. Дрезден, как и Пенемюнде, отходил в русскую зону оккупации – секретное оружие не должно было достаться Сталину. К тому же мы хотели продемонстрировать кое-что свое… Налетом в ночь на четвертое февраля мы хорошо вычислили мертвые зоны этой загадочной системы ПВО. Игра казалась беспроигрышной. Один из «Либерейторов» шел очень высоко – и почти без груза. С одной бомбой. На высоте без малого десять километров. Ни увидеть, ни сбить его не могли. Остальные лишь отвлекали внимание… Но исчез именно тот, один…

– Что это была за супербомба? – спросила Элис почему-то шепотом.

– Я думал, ты догадалась… Ты знакома с историей проекта «Манхеттен»[24]?

– Ну… да… – Голос Элис дрожал и прерывался.

«Готово дело, – подумал Кеннеди. – Психоз заразен. Не знаю, кто из них кого заразил – но спятили оба».

– Забудь эту историю. Ни слова правды. Ее писали люди вроде меня. Когда и где, по-твоему, взорвали первую ядерную штуку?

– Н-на полигоне, кажется где-то в Неваде… или нет… Летом сорок пятого… дату не помню… по-моему, перед самым Потсдамом…

– Все правильно. Только вот взорванная летом штука стала второй. Потому что до Потсдама была Ялта[25].

– Но…

– Да-да… Вторая. Лишь после провала в Дрездене испытания решились проводить на своей территории. Никто ведь заранее не знал, с какой мощностью оно шарахнет. У некоторых физиков имелись опасения, что цепная реакция втянет в себя и другие окружающие элементы. Никто не хотел получить воронку диаметром в пол-Америки… В общем, на Дрезден президента уговорили. У него и Черчилля были большие планы на той, Ялтинской, конференции. Предстояло оставить Австрию и Чехословакию в западной зоне оккупации, ограничить русское проникновение на Балканы, добиться еще кое-чего… Но для такой крупной игры с Дядей Джо совсем не было козырей. После Арденнского позорища – особенно. И Рузвельт подписал приказ. Встреча трех лидеров начиналась четвертого февраля. И на первую же ночь конференции запланировали демонстрацию. Первый в истории ядерный взрыв… При успехе мы получали козырного туза. При неудаче – лишь сильное радиоактивное заражение местности. Поскольку предполагалось, что не взорвавшуюся по какой-либо причине штуку должен разнести в клочки мощнейший заряд обычной взрывчатки… Та же система самоликвидации должна была сработать, если самолет подобьют или он потерпит аварию… Казалось, мы предусмотрели всё. А потом случилось то, что случилось. Штука исчезла. Словно растворилась в воздухе вместе с самолетом. Президент рвал и метал. Конференцию мы просрали, Дядя Джо получил всё, что хотел. Донован губил лучших разведчиков, но не мог найти следов штуки… Командование ВВС за несколько дней стянуло в один кулак все наличные силы – со всей Европы, даже из Северной Африки… В ночь на тринадцатое февраля на Дрезден высыпали больше взрывчатки, чем куда-либо и когда-либо до того… Города не стало. Бомба просто не могла уцелеть! Но никак себя не проявила. Ни взорвалась, ни распылилась… Наци успели найти и вывезти? Три месяца мы жили под дамокловым мечом и гадали, на кого ее сбросит Гитлер. На нас? На русских? Потом – когда у Сталина словно ниоткуда взялась своя бомба – у знавших родилась вполне логичная версия: штука досталась русским. Трумэн – ничего о Дрездене не знавший – брызгал слюной и мочился серной кислотой. Пришлось срочно искать изменников, организовывать процесс Розенбергов… А эта гадина, оказывается, болталась где-то между временем и пространством!

Генерал замолчал. Сказал после паузы тяжело, устало:

– Теперь всё знают два человека на земле. Ты и я. Остальные – кто знал – ушли. Тяжело было тащить это в одиночку… Жаль, что дальше придется снова одному… Лучше бы ты получала в колледже двойки по математике.

– А ваш сын? А Рональд?

– Сэмми знает многое, но не всё… Хотя самое главное – что за груз мы ждем сегодня – пришлось ему рассказать. Он долго не хотел верить очевидному, но Миннеаполис его убедил. А Рональд… Этот оловянный солдатик что-то разнюхал – хотя я надеялся, что он по уши увяз в деле Эмнуэльсона. Разнюхал и слетел с катушек. Надиктовал полкассеты идиллических соплей – и протаранил сегодня на своей машине ограждение виадука. Прямо под катящий тепловоз. Храбрый был парень, но глупый… Ладно, девочка. Сейчас сюда подойдут мои люди. Постарайся умереть красиво. А мне пора на командный пункт ВВС. Я не верю, что мой Сэмми сторожит мышь не у той норы, но стоит перестраховаться…

Кеннеди толкнул Ресника, показал на коробочку: вызывай людей, шоу окончено. А полковник Сондерс вернется сюда не скоро…

– Что ты предпримешь!? Что!? – заорала Элис. – Что, старый отставной козел!? Бомба или взорвется сама, или будет разнесена в пыль твоим сраным зарядом!!! Мы или сгорим, или медленно сдохнем от лучевки!!!

– Спокойнее, мисс Элиза, спокойнее. Все не так мрачно. Такие, как я, – в отставку не уходят. Служат до самой смерти. А если держать в воздухе пару звеньев истребителей на всякий случай и в твоей точке, – и сбить самолет до бомбометания – внешний заряд распылит штуку не сразу. Ровно через тридцать минут. Ты еще не поняла, что через семнадцать минут исчезают все залетевшие к нам из прошлого объекты массой более трех фунтов? Вне зависимости от их местоположения? И штуку разнесет внешним зарядом в радиоактивную пыль или в Америке 2059 года, или вообще где-то у черта в заднице… Мне плевать, я не доживу, Сэмми тоже, внуков у меня нет. А вот и мои люди…

Снизу затопали шаги людей Ресника, которых Сондерс-старший по недоразумению считал своими.

– Я оставила всю информацию для Кеннеди, и…

– Кеннеди мертв, – перебил старик. – Прощайте.

«Ну и брехун, – весело подумал Кеннеди. – Хоть бы что в голосе дрогнуло…» И он настежь распахнул дверь со словами:

– А теперь – шоу воскресших мертвецов! – И добавил, входя и стаскивая липнущий к лицу капюшон:

– Улыбнитесь, генерал! Вас снимала скрытая камера!

Те же, там же, чуть позже

– А я вас заждался, Кеннеди, – невозмутимо сказал старик. – Решили дослушать стариковскую байку? Займись ими, Джефри. А мне действительно пора.

Он достал круглую тубу с таблетками, сдернул крышечку, выкатил на ладонь белый кругляш…

Кеннеди недоуменно посмотрел на генерала, недоуменно повернулся к Реснику. Тот пожал плечами, отодвинулся от двери, давая дорогу своим людям. Только…

Только это были не его люди. Кеннеди сразу узнал здоровяка Брета, любителя собак и кошек.

Что за… Брет, не медля ни секунды, быстро двинулся к Кеннеди. Тот сделал шаг назад, вскинул ствол – чпок! чпок! – взял на прицел следующего… И отлетел к стене от мощнейшего удара.

Кеннеди не промахнулся. В широкий лоб Брета воткнулись две карпулы – но рушиться на пол он явно не собирался. Кеннеди попытался уклониться от второго удара, попытался выдернуть «зауэр»… Не успел ни того, ни другого.

Сознание он не потерял. Просто комната расцветилась сполохами фейерверка, и все звуки слились в ушах в один натужный гул, и пол быстро полетел к лицу, и Кеннеди отчего-то стало совсем все равно, где он и что происходит с ним и окружающими… Пол был жесткий, но ударил по лицу совсем не больно. Потом с ним что-то делали – какая разница, что? – лишь бы не делать ничего самому, не шевелиться, не думать…

Когда вернулась способность соображать и действовать – возможность у Кеннеди осталась лишь для первого. Он сидел у стены. Руки и ноги были стянуты. Рядом сидела Элис – упакованная точно так же.

Ресник стоял посередине комнаты, бережно укладывал в футляр свою микрокамеру.

– Гнида, – сказал ему Кеннеди без особых эмоций. Эмоции еще не вернулись.

– Извини, Кеннеди, – вздохнула гнида. – Я тебя немного дезинформировал. В карпулах лишь дистиллированная вода, а команда «бета-два» моим людям означает: операция отменяется, оттягивайтесь на исходную и пробирайтесь по одному в точку рандеву. Все очень просто. Тебе действительно не повезло из-за чистой случайности. Не стоило тебе встречаться в тот вечер с Твистером, совсем не стоило. Прости, но ты оказался в полушаге от того, чтобы выяснить: никаких военных бортов из Милуоки на Мэдисон в ту ночь не было. Ни одного. Рональд никак не успевал. А затем ты наверняка бы озадачился простым вопросом: кто еще мог приказать Джилли выйти из дому перед рассветом? Извини, Кеннеди, что так получилось. Я всегда к тебе хорошо относился.

– Гнида, – повторил Кеннеди. Другие слова на язык отчего-то не шли.

Ресник обиженно отвернулся. Спросил у генерала (тот был еще в комнате):

– Этих – по старому варианту?

Генерал ответил не сразу. Дышал тяжело, вертел в руке круглую тубу с таблетками. Что-то портативное и хитроумно-электронное, вмонтированное в кресло, требовательно запищало. Генерал ткнул пальцем в кнопку. Писк смолк. Старик сказал тихо:

– Не вовремя… Совсем не вовремя…

Потом прежним командным голосом:

– По старому варианту. Аккуратней на выходе. Прощайте, господа.

Кресло с жужжанием откатилось в дальний угол комнаты, выполнило несколько манипуляций, – и застыло параллельно стене. Сондерс-старший нажал кнопку на подлокотнике. Вмонтированный туда пульт явно управлял не только каталкой – квадратный кусок паркета быстро и бесшумно уехал вниз, вместе с креслом и генералом. Потом паркет вернулся.

«Вот почему на лестницах не оказалось ни единого пандуса!» – пришла Кеннеди несколько несвоевременная мысль. Но своевременных – спасительных – отчего-то ни приходило. Проделать знаменитый трюк со сбрасыванием пут нечего и мечтать – лодыжки и запястья стягивали не веревки и не наручники, но приспособления, именуемые «иммобилизаторами». Их разработчики – люди жестокие и бездушные – были прекрасно знакомы со всеми фокусами последователей Гудини…

– Пора и нам, – сказал Ресник.

Кеннеди бросил пробный шар:

– А ведь он убьет тебя. За все, что ты слышал – непременно убьет. Старик – опасный маньяк, и сам верит в свою ахинею. Глупо умирать из-за того, что подслушал родившуюся в больном мозгу тайну…

Ресник отреагировал холодно:

– Или ты заткнешься, или я залеплю тебе рот.

Кеннеди предпочел заткнуться.

– Я знаю, что вы мастера махать ногами, – сказал Ресник. – Поэтому до машины мы доставим вас по-королевски – на руках. Оцените.

Сам он, впрочем, от этой работы отстранился – Кеннеди и Элис тащили четверо головорезов Сондерса. Именно Сондерса – похоже, покойный Рональд никакого отношения к этой вымуштрованной и на всё готовой компании не имел. Тащили, честно говоря, не совсем по-королевски – небрежно и грубо, как тюки с грязным бельем. На лестнице Кеннеди услышал сзади голос Элис:

– Вы что, не понимаете? Через полтора часа на Милуоки свалится бомба! Ядерная бомба!!! А Сондерсы ждут ее не там! Совсем не там!!! Нам всем конец, если…

Раздался звук пощечины – Элис замолкла на полуслове. Затем – треск отматываемого скотча. Затем – возмущенное мычание.

У двери черного хода Ресник повел себя странно. Пленников поставили на ноги. Заставили выйти наружу первыми (вернее, неловко, связанными ногами, выпрыгнуть коротенькими прыжками). За ними – четверо охранников. Ресник остался внутри. Неподалеку заработал двигатель машины.

«Далеко не повезут… – отрешенно думал Кеннеди. – Не станут рисковать встречей с патрулем. Наверняка у генерала где-то поблизости приготовлена маленькая удобная ямка и несколько мешков негашеной извести… Или опять инсценируют ночное ограбление?»

– Кеннеди! Элис! На землю! – рявкнул знакомый голос.

Кеннеди рухнул рефлекторно, вжался в асфальт. Где-то совсем рядом райской музыкой загрохотали очереди…

Потом – быстро – все стихло. Потом Кеннеди рывком поставили на ноги. Поставил Ресник. Спросил глумливо:

– А ты уж обрадовался? Рано, брат. На генерала приятно работать. Он гений, настоящий гений. Не поверил в самоубийство этого придурка, понял, что тот решил стать инсургентом-одиночкой, просчитал его возможные действия – и скрытно расставил людей рядом со всеми подходящими для его атаки точками…

Из кустов показались трое. Двое тащили третьего – за ноги. Опустили тело к ногам Ресника. Лицо и светлые волосы залиты кровью, но Кеннеди не усомнился – Рональд. Один из тащивших пошатнулся – на рукаве набухало темное пятно. Подошли другие люди: двое, потом – медленно – еще один, он тоже был ранен.

– Где остальные? – негромко и зло спросил Ресник.

– Там, – неопределенно махнул рукой подошедший. – Этот… Где не ждали… И – четверых, тихо, ножом… Но нас не засек.

– Гроб моей мамочки… – протянул Ресник. – А ведь у парня имелись шансы. Точнее, имелись бы – если бы он ударил сразу. Если бы не сглупил, сначала крикнув вам… Вот этим всегда и заканчивается – стоит лишь пожалеть кого-то.

Он на несколько секунд задумался. Скомандовал:

– Наших в дом, этого погрузите в багажник. Поздравляю, Элис, – лежать тебе между двумя мужчинами. Мечта любой не фригидной женщины. А вы что встали? В парк, живо, все! Бегом!

Охранники, даже раненые, поплелись обратно. У особняка остались четверо, включая мертвого Рональда. Кеннеди и Элис с трудом удерживали равновесие на связанных ногах. Ресник отошел от них на несколько шагов, держа наготове револьвер. Не силлуминовый – короткоствольный «Таргит-бульдог» с глушителем. Нервно поглядывал по сторонам. Потом вдруг уставился на Рональда. Сказал негромко, сам себе:

– Никак шевельнулся…

Сделал шажок в сторону убитого, второй, далеко вытянул руку с оружием. Выстрелил в голову. Тело дернулось – а может, Кеннеди просто показалось. Он отвернулся.

* * *

Прошло достаточно много времени, пока охранники разобрались со своими мертвецами и подогнали к крыльцу просторный черный джип.

– Катафалк подан, – ухмыльнулся Ресник. – Занимайте места согласно купленным билетам…

Занять места никто не успел. Вспыхнул свет. Яркий, слепящий, бьющий со всех сторон. Не дающий тени и не дающий открыть глаза.

Люди с оружием оцепенели. Ресник издал странный звук – похожий на собачье поскуливание.

Потом раздался голос – оглушительный и в то же время спокойно-размеренный:

– Вы окружены. Сопротивление бесполезно. Всем немедленно бросить оружие.

Сквозь узенькую-узенькую щелку век Кеннеди увидел, как один из охранников медленно, бочком, подвинулся к распахнутой дверце водителя – и тут же отлетел к стене дома, сполз по ней, оставляя на облицовке неровную красную полосу – впрочем, в свете прожекторов казалась она черной.

Оружие стало падать из рук, глухо звякая об асфальт…

– Почему вы медлили, Истерлинг!!?? – закричала Элис, едва избавившись от затянувшего рот скотча. – Хотели досмотреть спектакль до конца?

Заместитель директора ФБР смущенно потеребил себя за кончик носа.

– Извини, Элис… Вышла техническая накладка. Дала сбой пеленгующая система, и… В общем, мы окружили соседний особняк. В полумиле отсюда. Слышали все через принесенный тобой микрофон – но думали, что ты там. Спокойно ждали, чтобы взять на выходе. И только когда тут началась пальба…

– Спасибо, Рональд, – сказал Кеннеди в никуда, разминая затекшие запястья.

Потом медленно пошел на Ресника. Тот отступил, вжался в стену. Истерлинг сказал что-то предостерегающее, Кеннеди не услышал.

– Гни-да, – тщательно, по слогам проговорил Кеннеди. И ударил.

Ресник скорчился, пытаясь ухватить ртом воздух. С губ змеилась струйка крови. Сзади набегали, хватали за локти, оттаскивали…

– Пойдем, Кеннеди, пойдем, он свое получит… – Истерлинг говорил что-то еще, и куда-то вел, Кеннеди тупо переставлял ноги, ничего не понимая, потом вдруг уловил в потоке гулко бьющих по вискам слов вопрос: где генерал?

– Уехал, – сказал Кеннеди. – На командный пункт.

– Никуда он не уезжал, – возразил Истерлинг. – Тут одна дорога, и мы ее перекрыли. Где-то здесь он… Хочу взглянуть в глаза этому сказочнику.

Кеннеди не хотелось ничего. Даже лечь, вытянуться и закрыть глаза – не хотелось.

И лишь после слов Истерлинга он понял, что тоже хочет взглянуть в глаза Сондерсу-старшему. Просто взглянуть. Ничего больше…

Поиски не затянулись. Лифт со второго этажа опускался в небольшую комнату. Одна из стенных панелей при простукивании звучала гулче других. Под ней оказался огромный броневой люк – без штурвалов и кремальер. Но с кодовым замком – на уровне талии стоящего человека. И – с аккуратным пандусом снизу.

– Бомбоубежище? – вяло предположил Кеннеди.

– Не похоже… – сказал Истерлинг, зачем-то постучав по люку кулаком. – Сдается мне, здесь прямой ход к бункеру ВВС.

– Тут миль пять, далековато… – возразил Кеннеди равнодушно.

– Это на машине, в объезд, через виадук. Напрямик – и двух не наберется.

– Будем брать?

– Кого? – изумился Истерлинг.

– Сондерсов…

– Полноте, Кеннеди. Старика никто не даст арестовать на основании старческого бреда – тут же всплывет справка о невменяемости. Против полковника нет и этого. И что останется? Голословные свидетельства охранников? Или ты рассчитываешь найти письменный приказ о твоей ликвидации? Нет, главным объектом нашей операции был Джефри Ресник.

– Вы всё знали о нем? Когда планировали операцию? – неприязненно спросил Кеннеди.

– Лишь подозревал. С тех самых пор, как вы с агентом Блэкмор исчезли из виду. Ресник получил строгий приказ – как только вы объявитесь, немедленно связать вас со мной… А он вместо этого старался исподволь создать впечатление, что вы дезертировали. И только сегодня, когда Элис обнаружилась у моего старого приятеля Герцога…

Истерлинг не договорил. В комнату с бронелюком вбежал запыхавшийся человек:

– Мистер Истерлинг… Там… Агент Блэкмор, в общем…

Элис билась в истерике. Слезы текли по лицу грязными ручейками.

– Как вы не понимаете! – кричала она. – Как вы не понимаете!

Она рвалась куда-то, ее удерживали, трое или четверо, и то с трудом – потом мелькнула рука с шприцем, Элис дернулась, затихла, обмякла… Лишь повторяла негромко:

– Как вы… Как вы… Как вы…

Потом глаза ее закрылись.

– Переутомилась, – рассудительно сказал кто-то. – Трое суток почти без сна, на сплошных нервах… Все про бомбу атомную твердила…

– Санитарную. Быстро! – скомандовал Истерлинг.

– Я с ней, – сказал Кеннеди. Не предложил, не попросил – просто поставил в известность.

Мимо мелькали дома. Машина мчалась к центру Милуоки. Кеннеди сидел рядом с водителем и смотрел вперед невидящим взглядом. Сзади сестра и врач хлопотали над Элис.

«Бред, – твердил себе Кеннеди, вспоминая рассказ генерала. – Полный бред. Абсолютный бред. Законченный бред. Очень логичный бред…»

Он взглянул на часы. Глухо сказал водителю – молодому, белобрысому:

– Разворачивай.

– Чего-о-о-о? Шеф приказал: в госпиталь, – значит, в госпиталь.

Для убеждений не было ни времени, ни сил. Кеннеди потянулся к подплечной кобуре. Пустая. В кармане неожиданно обнаружился револьвер – силлуминовый, легкий – но выглядящий по-прежнему грозно.

Ствол ткнулся в бок – сильно, больно.

– Разворачивай.

Тормоза скрипнули. Машина развернулась.

На выезде из города, на виадуке, шофер скосил глаза на револьвер, не отлипавший от ребер. Процедил:

– «Захват-четыре», мать твою… Самолеты захватывали, корабли… Теперь за «скорые» взялись… Куда едем-то?

– Все равно куда. Лишь бы подальше.

– Тогда в Гэри, – слегка повеселел шофер. – Там у меня невеста.

Кеннеди не возражал. Невеста – это здорово.

Эпизод 5

Туннель. Темнота. Два тонких луча света вязнут в ней – они вырываются из подлокотников инвалидного кресла. Мотор жужжит – очень громко. Кресло несется по туннелю. Генерал неподвижен. Встречный воздух туго бьет в лицо. Но генерал не жмурится.

Туннель заканчивается. Впереди броневой люк – без штурвалов и кремальер. Но с кодовым замком – на уровне талии стоящего человека. И – с аккуратным пандусом снизу.

Надо затормозить. Надо протянуть руку и набрать код. А когда люк отъедет в сторону – надо вкатиться в бункер командного пункта ВВС.

Генерал не делает ничего. Кресло с разгону заскакивает на пандус. Ударяет в люк. Опрокидывается набок. Мотор жужжит. Колеса крутятся. Что-то портативное и хитроумно-электронное, вмонтированное в кресло, требовательно пищит.

Генерал лежит неподвижно. Он мертв.

Позже:

Командный пункт ВВС. Оперативный зал. Стена, идущая полукругом – один огромный сплошной экран. Вдоль нее – тоже полукругом, снизу, – столы, дисплеи, напряженные спины людей. Стук клавиш. Негромкие разговоры.

Полковник Сондерс. Ему не сидится. Прохаживается по залу. Останавливается, заложив руки за спину.

Таймер под потолком – огромный, кубический. Табло на каждой из четырех граней. Мелькающие цифры видны из любой точки зала. Идет обратный отсчет. Времени все меньше.

Чуть позже:

Цифры на таймере застывают – шесть нулей. Ничего не происходит. Тишина гробовая. Смолкло щелканье клавиш. Смолкли разговоры. Секунды капают. Ничего не происходит. На таймере – нули.

Крик:

– Цель вижу!

И тут же россыпь цифр: направление, высота, дальность, скорость…

Полковник окаменел – ни звука, ни движения. Цель не там. Не там, где ЗРК уставились в небо сигарами ракет. Не там, где вспарывают небо истребители. Совсем не там.

Потом камень оживает. Полковник рявкает:

– Таймер – прямой отсчет!

В двух крайних окошечках замельтешили секунды. Отсчет пошел. Отсчет семнадцати минут между жизнью и смертью.

– Истребители – курс на цель!

Приказ немного запаздывает. Починенные поняли всё чуть раньше…

Новая скороговорка цифр – цель меняет курс. Идет на Милуоки. Прямо на них. Истребители мчатся за целью.

Позже:

– Экран – максимальное разрешение! – командует полковник.

Смотрит через плечо – рядом должен быть отец. Отца нет.

Радар здесь – не чета технике капитана Тонелли. В плотной стае гусей можно различить каждую птицу. И – можно увидеть отделившуюся от самолета бомбу.

Компьютер разворачивает картинку, позволяя наблюдать погоню как бы сбоку – кажется, и бомбардировщик, и истребители пролетают мимо. Но это только кажется.

Взгляд на таймер – прошло четырнадцать с половиной минут.

«Сейчас сбросит», – обреченно думает полковник. Истребители не успевают – совсем чуть-чуть.

Подтверждением крик:

– Цель разделилась!

От игрушечного самолетика отделяется крохотное пятнышко. Быстро летит вниз. Самолетик тут же уходит на разворот – навстречу истребителям. Навстречу собственной смерти.

Крик, облегченно-радостный:

– Истребители в зоне атаки!

Полковник не реагирует – пятнышко-бомба на экране останавливается, словно раздумала падать. Парашют, понимает полковник.

– Подтверждение на атаку?

Полковник не реагирует. Взгляд на таймер. Пятнадцать минут двадцать секунд. Взгляд через плечо – отца нет.

Снова, раздраженно и нетерпеливо:

– Подтверждение на атаку!!??

Полковник издает невнятный звук.

Радостный вопль:

– Есть подтверждение на атаку!!!

Сверкающие капельки – ракеты «воздух-воздух» – несутся к бомбардировщику. Лоб в лоб. Бомба ползет по экрану едва заметно. Таймер – пятнадцать минут сорок семь секунд. Отца нет. Некому подсказать, на какой высоте грохнет.

Ликующе:

– Цель поражена!!!

Единый облегченный выдох. Обломки самолетика чертят экран – вниз, вниз, вниз… Оставшиеся капельки-ракеты бестолково тычутся. И вспухают крохотными кляксами – самоликвидируются.

Таймер – шестнадцать минут ноль две секунды. Отца нет. Старуха с косой шумно дышит в затылок. Бомба ползет по экрану медленно-медленно. Полковнику Сондерсу кажется, что она будет ползти так всю жизнь. Всю оставшуюся жизнь. Все пятьдесят восемь секунд.

Санкт-Петербург

июль-октябрь 2003 г.

Примечания

1

Около 22 градусов по Цельсию.

2

Salmo salar – атлантический лосось, для нереста заходит в пресные воды.

3

USAAC – US Army Air Corps – армейская авиация США.

4

Элис несправедлива. Чем отличается штат Джорджия от страны Грузии, Дж. Буш-младший выучил уже к концу первого года своего президентства.

5

Линдон Джонсон был вице-президентом в администрации Дж. Ф. Кеннеди и занял президентский пост после смерти последнего.

6

ЭОП – эквивалентная отражающая поверхность. Обычно несколько меньше физической площади поверхности воздушной цели. Но иногда, например, у постановщиков пассивных помех (уголковых отражателей) ЭОП превышает реальные размеры в десятки раз.

7

Число Маха – это не скорость летательного аппарата относительно земной поверхности, но отношение скорости обтекания аппарата воздушной средой к скорости звука.

8

Подзабывшим напомним: штат Вашингтон и столица США город Вашингтон находятся на противоположных концах страны.

9

Алгонкины – группа индейских племен Северной Америки (кри, чейены, могикане, делавары и т.д.). Большей частью истреблены в процессе колонизации, уцелевшие обитают в резервациях США и Канады. Подробнее – см. в романах Ф. Купера.

10

Либерейтор (liberator) – освободитель (англ.)

11

ЗРК – зенитно-ракетный комплекс.

12

Категория «A» (от англ. Attack) – штурмовики и легкие тактические бомбардировщики. Не путать с категорией «AT» (Advanced Trainer) – учебными самолетами. Наиболее известный случай исчезновений в Бермудском треугольнике – пропажа не бомбардировщиков, но целого звена торпедоносцев «Эвенджер» в декабре 1945 года.

13

Твистер отнюдь не преувеличивает. Столь печально закончившийся рейд на Бангкок произошел 6 июня 1944 года.

14

В полиции США звездочками на погоны просто так не разбрасываются, и лейтенант полиции – чин очень высокий. Если он лично выезжает что-то расследовать – дело весьма серьезное.

15

Могавки входили в ирокезский союз племен – и в войнах середины XVIII столетия (за обладание североамериканскими колониями) поддерживали англичан. Чейены (и другие алгонкины) чаще выступали на стороне французов, проигравших в той схватке. Впрочем, как их судьба, так и судьба союзных победителям племен, была одинаково печальной.

16

«Коммандо» модель 733 – укороченный, с выдвижным прикладом, вариант штурмовой винтовки М-16.

17

Свинская божья матерь! (нем.)

18

«Три точки» и «половинное спрямление» – методы ручного наведения ракет «земля-воздух». В первом случае оператор просто удерживает ракету на воображаемой линии «цель – пусковая установка», эта траектория не самая оптимальная, время достижения цели растет. «Половинное спрямление» – более прогрессивно, но при этом легче ошибиться, целясь с упреждением.

19

Свинская божья матерь! (итал.)

20

В русскоязычных источниках эти ядерные бомбы именуются обычно «Малыш» и «Толстяк».

21

Очевидно, Герцог таким образом именовал людей, известных в России как «черные следопыты».

22

Сформулированное Верховным судом США в деле «Миранда против штата Аризона» перечисление прав задержанного. Любой российский телезритель отбарабанит его не хуже самого заправского копа: «Вы имеете право молчать, все вами сказанное может быть использовано против вас, вы имеете право на один телефонный звонок и т.д.» И лишь потом – дубинкой по ребрам.

23

В местечке Пенемюнде авиация союзников разбомбила лабораторию и секретный завод по производству ракет «Фау-2».

24

Проект «Манхеттен» – кодовое обозначение работ по созданию ядерного оружия в США.

25

Генерал и Элис говорят о Ялтинской и Потсдамской конференциях лидеров союзных держав, состоявшихся, соответственно, в феврале и в июле 1945 года.

Content

Виктор Точинов
Темные игры

Темные игры полуночи (рассказы)

Часть I Темные игры полуночи

Ночь накануне Дня Дураков (хроника кошмара)

Страшноватая история (из цикла «Хроники ЛИАПа»)

Часть II Игры с острыми предметами

Три звонка на рассвете (реквием доктору Джекилу)

Любимая

Игра в солдатики

Кое-что из жизни маньяков (Из цикла «Хроники ЛИАПа»)

Мальчик-Вампир

Темные игры полуночи

Неопознанные летающие убийцы (роман)

Часть первая Арабский след

Эпизод 1

Расследование. Фаза 1

Версия 1. Рональд

Эпизод 2

Расследование. Фаза 2

Версия 2. Твистер

Эпизод 3. Черно-белое кино

Часть вторая. Либерейторы

Расследование. Фаза 3

Эпизод 4

Тогда и сейчас

Расследование. Фаза 4

Версия 3. Кеннеди

Эпизод 5

Примечания