Карин Мюллер

Вкус листьев коки

Тропа инков – всемирно известное инженерное чудо – была сооружена более пятисот лет назад. Она связывала отдаленные регионы прославленной империи, чья золотая эпоха подошла к концу вместе с нашествием испанских конкистадоров. Эльдорадо была разграблена, а удивительная культура уничтожена – жестоко и молниеносно. Однако легенды о существовании тропы инков продолжают жить в искусно высеченных плитах, руинах Куско и других городах-призраках.

В своем красочном повествовании Карин Мюллер описывает путешествие по тропе длиной три тысячи миль, пронизывая его легендами золотого века инков и чудесными зарисовками из жизни современных обитателей.

«Невероятно увлекательный, динамичный рассказ об экспедиции по Южной Америке вполне способен вдохновить на незабываемое путешествие по тропам древних империй».

Washington Post

«Готовность автора нырнуть в омут и все испытать на себе делает ее рассказ об увлекательных и подчас опасных приключениях таким интересным».

Entertainment Weekly

ГЛАВА 1

Тонкая красная линия

Во всем виновата карта. Когда приходит время переезжать, я каждый раз залезаю на кровать и встаю на цыпочки, чтобы отклеить ее с потолка. Осторожно отдираю уголки с затвердевшими слоями пожелтевшего скотча и сворачиваю карту в рулон. На время даже забываю о ней. Но потом, в один прекрасный день, сидя в своей новой квартире и разгребая завалы из кастрюль и походного снаряжения, я открываю коробку и – вуаля! Сначала я думаю, не спрятать ли ее в старый учебник по токсикологии, туда, куда годами не сунусь. Но потом иду за скотчем и прилепляю карту на место. И обещаю, что этот раз будет последним.

Двенадцать лет назад я села и со скуки начертила на карте двадцать один исторический маршрут – Шелковый путь, Соляной путь, Бирманская дорога, тропа Хошимина… Я использовала красный несмываемый маркер, и краска просочилась сквозь бумагу, частично отпечатавшись на столе. Помню, я тогда разозлилась, что придется ежедневно лицезреть последствия своей небрежности.

С тех пор, лежа по ночам в кровати, я мысленно отправляюсь в путешествие по этим дорогам. Одна линия неизменно притягивает мой взгляд: она тянется вниз по хребту Анд, вдоль второго по высоте горного массива в мире, и берет начало у колумбийской границы, к югу от той точки, где широкий материк сужается, как носик чайника, и начинается Центральная Америка. Тропа идет широким полумесяцем к югу и на восток, через Эквадор и Перу. По западную сторону раскинулось бесплодное побережье – края столь засушливые, что местные жители слагают сказки и мифы о воде, падающей с неба. К востоку простираются темные и непроходимые джунгли Амазонии, чьи бесчисленные щупальца ползут по склонам Анд, постепенно сжимаясь под действием разреженного воздуха и ледяного холода. Моя красная линия петляет среди морщинистых заснеженных пиков и, наконец, достигает священных голубых вод, колыбели древних цивилизаций. Озеро Титикака – само название напоминает бой экзотического барабана. Оттуда дорога стрелой падает к самой нижней точке Земли, минуя Боливию, Аргентину и Чили. Тропа инков. В тени ее гор я бродила в поисках неведомых долин и забытых деревушек, пока не засыпала.

И мне снились сны.

Я видела викуний, бегущих по андийским равнинам потоками расплавленного золота. Взрывая копытами мерзлую землю, они пытались вырваться из смыкающегося человеческого кольца, загоняющего стадо. Золотое руно Анд – тонкая, как паутинка, шерсть, самая драгоценная в мире. Во времена инков ее в качестве ежегодной подати посылали в Куско, где девственные служительницы солнечного культа пряли из нее изысканные одежды; император надевал их всего раз, после чего они предавались ритуальному сожжению.

Мне снились кабайито – тростниковые лодки, – которые и по сей день рассекают прибрежные воды в северном Перу. Их не случайно называют маленькими лошадками: подобно скакунам, они горделиво танцуют в прибое. Их грациозные носы загибаются вытянутым заостренным конусом. Эта форма остается неизменной уже полторы тысячи лет.

Просыпаюсь. Я в командировке, но от усталости не помню, в каком я штате и какого цвета моя очередная машина, взятая напрокат. Все еще чувствую запах разреженного горного воздуха и то, как пружинит мох под ногами. Комната, где я сейчас нахожусь, с бежевыми стенами и безликой мебелью с цветочной обивкой, кажется нереальной. Я пытаюсь отыскать дорогу назад, в мир моих снов, но ничего не выходит.

Через некоторое время отправляюсь в туристический магазин. Я знаю, что этого делать нельзя. Мне известно, к чему это приведет. Но остановиться невозможно. Когда влюбляешься – то же самое.

Говорю продавцу за прилавком, что мне нужна ламинированная карта Южной Америки и фломастеры. У них есть только бумажная. В глубине души я рада.

Несу карту домой. Беру свой несмываемый маркер. Встаю на цыпочки, срываю карту мира и вешаю на ее место Анды.

А потом ложусь на кровать и смотрю в потолок. Ощущаю странную пульсацию в груди, горячую и сильную. Мне тяжело дышать.

Я еду.

Последующие недели присутствую в реальности лишь наполовину. Сижу на совещаниях. Шуршу бумагами под столом. Но стоит прийти домой, и у меня включается гиперактивный режим. Я не сплю ночи напролет, читаю о тропе инков, вспоминаю испанский язык и потею от волнения, избавляясь от всех шоколадок и полуночных чашек кофе, съеденных и выпитых за последние месяцы. Я готовлю карточки со словами на кечуа, записывая их на бумажном рулоне длиной в несколько футов, и приклеиваю их на холодильник, зеркало в гостиной и стены туалета. Набиваю ими непромокаемые целлофановые мешочки и развешиваю по бортикам местного бассейна, а потом плаваю в нем кругами. Мой велосипед пускает корни в гостиной.

Я забываю о домашних обязанностях. Сначала кончается молоко, потом овощи, мясо и сыр. Тогда я принимаюсь опустошать запасы консервов и копченых устриц. Три дня питаюсь лишь рисом, оливковым маслом и луковым супом из пакетика. Захожу на кухню в два часа ночи, вижу пустые полки и еду в супермаркет. В очереди в кассу тренируюсь произносить кечуанские гортанные смычки; люди вокруг думают, что я икаю. По дороге домой очень хочется съесть что-нибудь свеженькое; порывшись в пакетах, достаю кочан брокколи и принимаюсь его глодать. Через несколько светофоров до меня доходит, что я грызу кочерыжку. Рядом стоит БМВ. Мужчина за рулем таращится на меня. Он думает, что я сумасшедшая, – это написано у него на лице. Но мне все равно. У меня есть мечта.

Разбираю продукты и заваливаюсь спать.

Утром обнаруживаю шампунь в морозилке и сосиски в ящике стола.

Списки дел становятся все длиннее, а дни – короче, и на полу гостиной растет гора вещей. Солнцезащитный крем и шприцы, йодные таблетки для обеззараживания воды, батарейки, одежда для всех климатических поясов – от иссушенной пустыни до заснеженных пиков второго по высоте горного массива на Земле. Я постепенно привожу в порядок свою жизнь: пишу доверенность на мамино имя, завещание, составляю список людей, с кем нужно попрощаться по почте. Упаковываю рождественские подарки – мне предстоит провести очередное Рождество вдали от дома.

Все знакомые понимают, что со мной что-то не так. Друзья заходят в гости и видят холодильник, набитый фотопленками. Соседи находят в общей прачечной пушистые клубки: когда-то это были мои колготки – до того, как попали в сушку с рюкзаками на липучках. Я нечаянно кладу гигиеническую помаду на дно рюкзака и в кои-то веки прихожу на работу с накрашенными обычной помадой губами.

Каждую неделю я читаю книги про инков – общей толщиной в несколько дюймов. Одна из них называется «Завоевание инков». Стены моей спальни раздвигаются, открывая эпические картины, охватывающие целый континент. Названия мест, через которые проходит затерянная тропа, внезапно оживают.

Куско – город, в котором никому не известное племя успешно отразило атаку соседей-захватчиков и пустилось в долгое путешествие по тропе, которая однажды превратит его в самую могущественную империю Южного полушария.

Кито – место, где правящий император инков внезапно умер, оставив после себя двоих сыновей, жаждавших возглавить империю, в которой полагалось быть лишь одному правителю. Через пять кровопролитных лет гражданская война наконец закончилась победой сына с Севера, закаленного в боях. Тумбес – место, куда из Испании прибыла толпа сброда в сто шестьдесят человек и отправилась завоевывать страну с населением десять миллионов.

Кахамарка – место, где недавно коронованный император инков наслаждался победой, нежась в ванне и не подозревая о том, что через сутки испанцы захватят его в плен, убьют его воинов, а империя окажется в руинах. И на девять месяцев тропа инков превратится в реку золота и серебра: она потечет с четырех концов империи. Так подданные будут выплачивать самый большой в истории человечества выкуп за свободу своего императора. Когда несметные богатства будут собраны, императора осудят и приговорят к.

Звонит телефон. Это «National Geographic».

– Вы получили грант, – говорит незнакомый голос.

– Я?

– Ваше предложение оказалось в числе самых популярных. – Почему я? Они что, не смотрели мое резюме? У меня нет опыта. – Сегодня вам должны позвонить с телевидения. – Они меня ни с кем не перепутали?

Я и не надеялась выиграть грант Национального географического общества; помимо меня, там была куча претендентов из разнообразных областей – антропология, альпинизм, экология, археология… Интересно, в какую категорию зачислили меня? Перекати-поле?

– Когда ваша группа уезжает в Эквадор? – спросил голос.

Группа? Никакой группы у меня нет, только я одна, на мизерном бюджете. Когда уезжаю? Да когда скажете.

– Первого сентября, – твердо проговорила я. – Я буду готова.

В телестудии Географического общества мне нашли оператора, чтобы помочь снять фильм о путешествии. Его зовут Джон Армстронг. Он говорит по-испански, не против путешествовать автостопом и выглядит так, будто способен перенести слоненка через крутой горный перевал. Ему сорок шесть лет, у него седые волосы, и он вегетарианец. Не ест ни мяса, ни сыра, ни яиц, ни молока. Джон хочет, чтобы я показала ему подробно расписанный маршрут по дням. Национальное географическое общество хочет того же. Тонкой красной линии на карте им мало.

Однако суть моего путешествия как раз заключается в том, чтобы исследовать неизвестное. Шесть месяцев и никакого плана: лишь так я смогу использовать каждую возможность, что подвернется мне на пути. Работать на полях вместе с крестьянами, совершать переходы через высокогорные равнины с караванами лам. Быть гостьей на фестивалях, свадьбах и днях рождения и участвовать в священных ритуалах.

Люди из Географического общества заинтригованы моей идеей – и напуганы до смерти.

– Что вы будете делать на семнадцатый день? – спрашивает кто-то.

– Понятия не имею, – честно отвечаю я.

Они пугаются.

Я возвращаюсь домой и переписываю свои план, заменяя все «могла бы» на «буду». Знаю ли я семью, чью свадьбу собираюсь посетить, как записано на второй странице? Конечно, вру я. Ведь я точно знаю, что на моем пути длиной три тысячи миль, пролегающем через деревни и горные тропы, мне непременно предстоит быть свидетелем рождений, похорон и всех тех событий, что случаются в человеческой жизни в промежутке между этими двумя.

Напрасно я пытаюсь объяснить, что значит быть «странствующим героем» – не современным, вроде Индианы Джонса, а героем древних мифов, существовавших в сказаниях всех народов – от китайцев до ирокезов. Эти герои очень часто были обычными людьми. Некоторые отправились в путь по ошибке, другие – по своей воле. Они не могли похвалиться огромной силой или храбростью, порой даже не заслуживали выпавшей на их долю чести. Но у каждого из них была одна общая черта: они путешествовали в неизвестное. Это не только движение по незнакомому ландшафту, но и внутренний путь, личная одиссея каждого по неизведанной территории. На пути героям встречались драконы, настоящие и вымышленные, реальные и символические; они находили приют в домах незнакомцев, сбивались с пути, преодолевали страх и продолжали идти. Рано или поздно наступал момент, когда всем им предстояло выйти за пределы своих возможностей. В конце концов, они возвращались, обретя понимание самих себя, окружающего мира и самого процесса путешествия. Этим пониманием они могли поделиться с теми, кто ждал их дома. Именно этот последний шаг и делал их героями.

– Кто угодно, – объясняю я, – может быть героем. Для этого не нужно ехать на край света. Найти новую работу – тоже героический поступок. Завести ребенка…

– Надеюсь, вы не беременны? – спрашивает представитель Общества.

В итоге они решают рискнуть и отпустить меня.

Я сажусь в кресло самолета и закрываю глаза. Когда я проснусь, для меня начнется другая жизнь – настоящая.

ГЛАВА 2

У северной границы империи

Путевые заметки: «Врач усадил меня и стал колотить по голове морской свинкой, пока бедняга не издохла. Тогда он вскрыл ее и диагностировал все мои болезни».

Тонкая красная линия, начерченная мною на карте, была довольно схематичным изображением моего маршрута. В действительности существовала не одна тропа инков, а несколько. Самая знаменитая – так называемая Высокая тропа – тянулась по хребту Анд из северного Эквадора к югу, в Аргентину и Чили, на три тысячи миль.

Вторая шла параллельно ей по побережью. Между ними пролегали тысячи артерий, ответвлений, прямых и обходных путей. В результате образовалась сеть протяженностью пятнадцать тысяч миль, накрывшая империю инков подобно паутине. Она позволяла правителям завоевывать новые территории, управлять народом и собирать подати. Тропа инков была кровеносной системой, благодаря которой дела в империи текли как по маслу. Однако, в конце концов, она же оказалась тем каналом, который позволил небольшой горстке испанских завоевателей, словно вирусной инфекции, проникнуть в самое сердце обширной нации и отсечь ей голову.

Я планировала совершить путешествие на юг с конечным пунктом в Чили, двигаясь по Высокой тропе и время от времени сворачивая с капак нган – «красивой дороги» – на боковые тропы в поисках останков империи инков. Мой путь должен был начаться в Отавало – самой северной границе империи.

Когда-то Отавало был крупным поселением на тропе инков. Именно здесь за сто лет до прибытия конкистадоров ненасытное войско инков наконец получило отпор – пусть на время – в лице не менее беспощадных и отчаянных индейцев отавало. Ландшафт по-прежнему хранит следы их жестокой борьбы: в Кровавое озеро – Явар-Коча – инки сбросили трупы семи тысяч поверженных воинов, окрасив воду в красный цвет. И сами местные индейцы им под стать: отавало не хотят поддаваться современным влияниям точно так же, как не желали уступать инкам-завоевателям. В Отавало не было ни дешевых сувенирных футболок, ни кафе на первых этажах жилых домов – ни одной из главных примет развивающегося туризма. На его бесцветных улицах меня повсюду преследовали яркие вспышки всевозможных цветов, неуловимых, как бабочки. Индейцы отавало были еще красивее своих изящных вышивок и резных бамбуковых флейт. Женщины носили длинные черные платья, белые блузы с рюшами и золотые бусы в несколько рядов на шее. Они гордо держали спину и передвигались крошечными шажками, но при этом беспощадно торговались и весело, звонко смеялись. Они были похожи одновременно на отпрысков свирепых воинов пустыни и на элегантных испанских придворных в нарядных платьях.

В современном Отавало, к моему разочарованию, не было никакой экзотики – серые коробки зданий, выстроившиеся вдоль еще более серых улиц, и пыльная центральная площадь с горсткой туристических кафе. Его истинная природа проявлялась лишь в едва заметных странностях: старухи, торгующие вареными яйцами из плетеных корзин; кукурузные початки со склонов Анд с зернами размером с мраморный шарик; шиномонтаж на каждом углу. Тротуар местами был словно слегка погрызен – можно было подумать, что городским крысам с голодухи пришло в голову глодать цемент.

Только через полдня я подняла глаза выше второго этажа и увидела Анды. Они нависли над городом. Они были огромны. В тени этих исполинских вершин Отавало в одно мгновение сократился до размеров песчинки.

Я была в нужном месте, в нужное время.

Позднее, вечером, набрела на толпу людей, из центра которой сквозь четыре ряда пробивался тонкий выразительный голосок. Обычно сдержанные индианки стояли на цыпочках и выгибали шеи для лучшего обзора. Я протиснулась вперед. Длинноволосый мужчина в мешковатых штанах с великим энтузиазмом и очень реалистично изображал симптомы распространенных в округе болезней, от которых способны излечить его волшебные пилюли.

– У вас газы? – спросил он старика-индейца, который завороженно слушал его из первого ряда. – Ваши газы в Отавало разносятся по ветру – фьююю! – и слышны в самом Кито?

Зрители расхохотались, а старик торжественно кивнул.

– Вы все едите и едите… – он захрюкал, как свинья у лохани, – …но сил на работу не хватает?

Ссутулив спину, он прошаркал полшага и рухнул на колени.

– У вас проблемы с мочеиспусканием? Понос, рвота?

Список недомоганий продолжался, и каждый симптом демонстрировался во все более наглядных подробностях по сравнению с предыдущим.

Исчерпав все человеческие болезни, оратор достал блокнот и пустил его по кругу: там были отталкивающе реалистичные снимки частей тела, пораженных различными болезнями. Завершающим и смертельным ударом был красочный рисунок желудочно-кишечного тракта, который выглядел так, будто его протащили вслед за грузовиком.

Обозначив проблему («не бойтесь, я не брошу вас в тяжелую минуту!»), он занялся приготовлением лекарства. Смешав лимонный сок, он процедил его сквозь зубы, добавил мед («только не сахар, ведь он растворяет печень!») и пару капель пищевого красителя («расступитесь-ка!»). Комковатая смесь окрасилась в кроваво-алый, и зрители хором ахнули. С великой серьезностью продавец залез в рукав, достал толстый лист алоэ и аккуратно очистил его, не прекращая перечислять полезные действия эликсира и давать советы. «Не употребляйте кальций! Он ослабляет кости и вызывает о-сте-о-по-роз. Знаете, что это? Рак костей!»

Набрав пригоршню липкой мякоти алоэ, он тут же втер половину в свои грязные волосы.

– Волшебный шампунь! Лысина исчезнет за одну ночь! А если захотите, то густые усы вырастут у вас там, где вчера были лишь две жалкие волосинки!

Он выжал сок оставшегося алоэ в кувшин с кроваво-красной жидкостью, пока последние капли не просочились меж пальцев.

Наконец пришло время для магического ингредиента, который и должен был наделить смесь чудесной силой, – «таблетки натуральной медицины из далекого Кито». С огромной осторожность он открыл две капсулы («не ешьте оболочку! Смертельный яд!») и с отвращением выбросил оболочки через плечо. Серый порошок посыпался в кувшин. Торговец помешал лекарство и застыл как вкопанный. Наступила абсолютная тишина.

– Кто первым хочет попробовать? – прогремел он, поднимая кувшин, точно подношение богам.

Возник переполох – сотни желающих бросились вперед, хватая воздух руками. Торговец потянулся, выхватил из толпы двух визжащих и барахтающихся женщин и подвел их к столу, точно дело происходило на телевикторине. Обе получили грязные стаканы со свернувшимся зельем. Они выпили их до дна. Толпа ждала, затаив дыхание. Подопытные улыбнулись запачканными кроваво-алой жидкостью губами. Послышались крики и приветственные возгласы. Торговец принялся разливать зелье по глотку, приговаривая:

– Я – бедняк, у которого всего два костюма, но моя обязанность – излечивать слабых, больных, беспомощных. – Кувшин почти опустел. – Лимон, лист алоэ и эти таблетки!

Момент был выбран идеально. Чудо-таблетки появились как по волшебству. Торговец продолжал нахваливать их с новым усердием. В Кито пилюли продавались по две тысячи сукре – сорок центов. Он же готов был расстаться с упаковкой из восьми капсул, рецептом приготовления и книгой с перечнем болезней и чудодейственных лекарств всего за какие-то десять тысяч сукре – около двух долларов. Другими словами, потерять доллар двадцать с каждой продажи. Но никто и не думал заниматься подсчетами. Все бросились к продавцу, чтобы поскорее ухватить свои пакеты. Будучи человеком, который, по его словам, не умел высчитывать прибыль, он, однако, отсчитывал сдачу с быстротой молнии.

Более пятидесяти покупателей медленно побрели прочь, зачитывая вслух рецепты на обложке брошюры. Продавцов лимонов на рынке сегодня ждала неожиданная касса.

Я вернулась в комнату переполненная сомнениями и стала ждать стука в дверь. Мысль о приеме у доктора Хуана Доминго Харамильо была так же приятна, как перспектива пойти на свидание вслепую. Доктор был знакомым знакомого моего знакомого; его мне порекомендовали как эксперта по истории Отавало, человека, который в точности знает, что именно нас интересует. Я уже представляла, как меня три дня отсылают от одного важного человека к другому, где я выслушиваю бесконечные речи и в результате не узнаю ровным счетом ничего.

Как я ошибалась! Хуан, ворвавшийся в номер моей гостиницы, выглядел так, будто только что проехал всю Индию из одного конца в другой в вагоне третьего класса. Из драных джинсов торчал хвостик рубашки. Круглые, как у бурундука, щеки, неотразимая улыбка и недельная щетина.

– К вашим услугам, – сказал он, затем взял мою руку в обе свои и расцеловал в щеки. Я тут же прониклась к нему симпатией.

– Если вы в самом начале путешествия, – заметил он за чашкой кофе, – то вам следует получить благословение у шамана или посоветоваться с ясновидящим, который расскажет о том, что ждет вас на пути.

– Интригующе. Но где взять шамана напрокат?

Он задумался.

– Тайтайчуро – известный эквадорский ячак (хилер). Но сначала, – добавил он, внимательно подбирая слова, – не хотели бы вы пройти очищение методом куи?

«Куи» по-кечуански морская свинка.

– Как это, – подозрительно спросила я, – можно очиститься при помощи мохнатого грызуна?

– Увидите, – ответил он, и глаза его заблестели.

В медицинском центре принимал западный врач, который сидел один в оснащенном современной техникой кабинете и занимался писаниной, а также врач, работающий с морскими свинками, – его клиенты выстроились вдоль стен и лестниц до самого выхода, в стоическом молчании поджидая своей очереди.

Специалист по диагностике куи доктор Алварез был полной противоположностью Хуана – высокий и строгий, с тонким лицом и серьезным голосом, идеально подходящим для нравоучений. Он решительно усадил меня на стул, сунул руку в мешок и достал морскую свинку. Та обреченно барахталась в его руках. Совсем как я на стуле.

– Может, сначала позовем кого-нибудь еще? – выпалила я.

Хуан рассмеялся. Доктор Алварез послушно пригласил следующего из очереди. Я уступила свой стул старой индианке, которая села, опустив голову, словно уставилась на собственный могильный камень. Врач принялся колотить ее по спине свинкой, затем перешел на руки, ноги и голову. Крошечный зверек отскакивал от старухи с хлюпающими шлепками и несчастно повизгивал, словно велосипед, который давно пора смазать. Через несколько минут врач резко прекратил экзекуцию и поднес свинку к ведру с водой. Откуда ни возьмись появилось лезвие, и бедолагу разрезали от подбородка до хвоста, а кожу сняли, точно перчатку. Врач осмотрел мускулатуру, раздвинул полость живота и ощупал внутренние органы.

– У вас болезнь легких, – печально сообщил он женщине. – По утрам кашель с мокротой. Немота в конечностях, особенно коленях, вызвана артритом. Бывает, что по утрам вам больно ходить. – Пациентке было шестьдесят девять. – Порой побаливает сердце.

Помимо всего прочего, старуха страдала головными болями, особенно при изменениях погоды; у нее было воспаление мочевого пузыря и в связи с этим – учащенное мочеиспускание. После каждого замечания она кивала, а доктор улыбался, довольный тем, что в моем присутствии пациентка ему не противоречит.

Бросив тушку в ведро, он порекомендовал лечение – смесь из меда и лимонного сока и терапевтический массаж. После чего, к моему изумлению, старуха встала, разоблачилась до трусов и взобралась на массажный стол.

Врач принялся разминать и толочь ее кости и заворачивать кренделями ноги и руки и одновременно рассказывать.

– Умение определять болезни по морским свинкам передается по наследству. Оба моих дяди и дед были наделены этим даром. Я обучался в больнице, глядя, как они вскрывают человеческие тела, чтобы проверить правильность диаграмм.

На стене висел аптечный постер с изображением строения человеческого тела.

– Я скептик. Но тогда я понял, что между человеком и морской свинкой много общего. Есть и другие методы лечения, – добавил он. – Табак, алкоголь и целебные травы. – Он указал на пыльную горстку сухих трав в углу.

– А вы направляете пациентов к западным врачам?

– Иногда, когда они страдают от заболеваний, которые мы вылечить не можем. Тогда я советую им. – Он замолчал. – Но обычно они не слушают.

– Почему именно морские свинки?

Он потыкал трупик в ведре.

– Куи, – ответил он, – обретают способность к размножению через пятнадцать минут после рождения потомства. По быстроте размножения в мире им нет равных.

Я посмотрела на освежеванную тушку, плавающую в кровавой воде. Почему-то от его слов мне не стало легче. И все же это какой прогресс по сравнению со старинным обычаем инков забивать лам – до десяти тысяч за раз, – чтобы умилостивить богов и предсказать будущее по их дымящимся внутренностям. В те времена выбирать было особенно не из чего – или свинки, или ламы, испокон веку водившиеся в тех краях: похожие на оленей представители семейства мозоленогих (верблюдовых). Почти весь домашний скот, что ныне бродит по склонам Анд, – куры, овцы, лошади, ослы, свиньи, собаки, кошки, кролики, коровы и мулы – был завезен испанскими конкистадорами.

Старуха послушно проглотила смесь лимонного сока и меда, оделась и вышла из комнаты.

Настала моя очередь.

Свинка, маленькая и бурая, с ритмичными шлепками ударялась о мою спину, руки и ноги. Она пописала мне на колени, жалко повизгивая при каждом ударе. Врач раз десять хлопнул меня ею по голове, так, что у нас обеих началась мигрень. Я тоже начала повизгивать.

Блеснула бритва.

– Подождите! – невольно вырвалось у меня. – Не могли бы вы просто осмотреть ее снаружи? Проверить пульс, температуру?

Врач рассмеялся и бросил свинку на пол, где она застыла в неподвижности и окоченении.

– Она умерла, – сказал он и был прав. – Все ваши болезни вошли в ее тело.

Не так уж сильно он ее шлепал. Может, она умерла от страха?

Свинку вскрыли бритвой. На ее левой лопатке был громадный нарост.

– Что это? – спросила я.

Врач махнул рукой.

– Иногда у свинок уже есть свои болезни.

Я стала ждать, пока мне поставят диагноз. Со мной ему будет труднее, чем с обычными пациентами: я не только была осведомлена о состоянии своего здоровья, но и выросла отнюдь не в суровых условиях андийских высот. Типичные болезни – артрит, бронхит и паразиты – в моем случае были неприменимы.

– У вас сильное сердце, – сказал врач, ощупывая комочек плоти величиной с вишенку. – Кое-какие желудочные недомогания, слабоваты легкие.

Мне, как оказалось, нужен лишь массаж, и все будет хорошо. Трупик со всплеском плюхнулся в ведро.

– Я чувствую себя нормально, – торопливо выпалила я.

Хуан расхохотался, держась за живот. Доктор дал мне простыню чуть больше носового платка и приказал раздеться.

Он энергично размял и растер мое тело, повыкручивал ноги и руки, похрустел позвонками и, наконец, выпроводил в коридор. От меня слабо пахло оливковым маслом, а во рту все скукожилось от лимонного сока. Теперь, когда я прошла очищение и была готова к ритуальному благословению, пора было нанести визит Тайтайчуро – шаману и целителю из Отавало.

Хуан имел ученую степень по психологии и все равно верил в шаманизм. Курандеризмо, признался он мне, занимает в жизни обитателей Анд примерно то же место, что естественные науки в западном мире. Курандерос (шаманы) не претендуют на то, чтобы заменить современных врачей; они лечат совсем другие болезни. В их компетенции заболевания, вызванные сверхъестественными причинами: наговорами, беспокойными духами и заклятиями. Иногда такие болезни возникали сами по себе, а иногда были навлечены малерос – злыми знахарями, втайне практиковавшими черную магию. Курандерос также лечили «божьи недуги», берущие начало в христианском мире, например потерю рассудка. И самое главное, они работали не за деньги, а ради того, чтобы делать добро.

Мы остановились на замусоренном дворе у грязного сарая на окраине города. Тайтайчуро оказался индейцем небольшого роста; у него были азиатские черты лица и шаркающая походка человека, слишком гордого, чтобы носить трость.

– Я самый великий лекарь в Эквадоре! – заявил он вместо приветствия. – Я призываю Солнце, Луну и духов, – он щелкнул пальцами, – как вы подзываете собак. Я могу предсказать будущее, вплоть до того, сколько у вас будет детей. – Он замолчал для пущего эффекта. – В прошлом году я провел общий сеанс для двух тысяч человек и получил за это миллион сукре! – Около двухсот долларов. – Ты, – он ткнул в меня скрюченным пальцем, – заплатишь мне вдвое больше.

И он затопал прочь.

Два миллиона сукре? Четыреста долларов за церемонию длиною в один час? Я была в ужасе.

– С ним непросто договориться, – шепнул мне на ухо Хуан, неизменно улыбаясь. И добавил, что общепринятая цена раз в десять меньше.

Величайший знахарь северного Эквадора помочился в саду, застегнул брюки и снова повернулся к нам лицом. Я стала торговаться, стараясь делать это уважительно. Цена все падала и падала и, наконец, остановилась на стодолларовой отметке. Тайтайчуро пригласил нас в дом.

В одноэтажном сарае с земляным полом располагалась кладовая, заваленная садовым инструментом и куриным пометом. На столе в самом центре высились груды резных скелетов, гниющих розовых лепестков и прочих колдовских причиндалов. Позади висели жестяные Солнце и Луна, распятый Христос, две леопардовые шкуры и несколько увеличенных портретов знахаря в полном церемониальном облачении.

Тайтайчуро встал на фоне собственных портретов и воздел руки к небу, точно пророк, обращающийся к своей пастве.

В итоге мне удалось сбить цену до шестидесяти долларов, при условии, что я оплачу расходы на инвентарь. Церемонию назначили на послезавтра. Тайтайчуро выпроводил нас на двор и осторожно запер дверь сарая на случай, если нам взбредет в голову украсть его свечные огрызки.

– Metalica, – задумчиво проговорил Хуан по дороге домой. – Он думает только о деньгах – знахарь не должен быть таким.

В устах такого терпимого человека, как Хуан, эти слова прозвучали особенно жестко.

– И он ввязывается в политику.

Очевидно, Тайтайчуро имел большую власть среди местных индейцев – такую большую, что даже католические священники платили ему за то, чтобы он наложил проклятие на любого, кто посмеет покинуть ряды верующих.

– Так не должно быть, – снова повторил Хуан и полными беспокойства глазами посмотрел на дорогу.

В тот вечер Хуан появился на пороге моего сырого и унылого хостела со знакомым блеском в глазах: он задумал очередное приключение.

– Сейчас все увидишь, – сказал он.

Через двадцать минут мы оказались у одноэтажного здания на вершине одинокого холма, в далеком пригороде. По окружности выстроились ржавые пикапы, похожие на выброшенные прибоем обломки кораблекрушения. На площадке перед домом валялись пустые пивные бутылки и окровавленные перья. У калитки, где продавали билеты, слонялись зловещего вида типы.

Внутри был ринг, покрытый красным ковром и окруженный возвышением с круговыми рядами стульев. Все стулья были прибиты к полу, чтобы зрители не могли сдвинуть их вперед ни на дюйм или – боже упаси! – швырнуть на ринг. Несколько сотен мужчин перешептывались и пересчитывали стопки купюр толщиной в кирпич. Над рингом медленно покачивался маятник часов.

Хуан привез меня на петушиные бои.

– Петухи должны иметь в точности один вес, чтобы драться, – сказал Хуан, и мы поспешили на процедуру взвешивания.

Седой старик гладил голову своего петуха так, словно это был его новорожденный ребенок. Птица ни капли не напоминала тех пушистых цыплят, что украшают коробки для яиц и рекламные постеры ресторанов быстрого питания. Это были машины-убийцы с длинными мускулистыми шеями, крепко прижатыми крыльями, юркими, как у рыбы-меч, туловищами и радужными хвостами, пульсирующими воинственной энергией. Лишь ниже живота прослеживалось отдаленное сходство с их родственниками по птицеферме. Их брюшки были чисто выщипаны – голая, покрытая мурашками плоть, точь-в-точь как у бройлерных цыплят из супермаркета.

– Это очень важный турнир. На него съехались птицы из Перу, Эквадора, Колумбии, даже Аргентины! – объяснил Хуан.

Зазвонил колокольчик, и зрители молча заняли свои места. У брата Хуана был абонемент, и он провел меня на лучшее место у самого ринга. Я здесь была единственной женщиной.

На ринге остались лишь двое судей, ведущий и хозяева петухов. Последние ласково похлопывали птиц по бокам и приглаживали им перья. Хуан шепотом объяснял правила.

– Они делают ставки, – сказал он, кивком указывая на собравшийся народ. Присмотревшись, я начала замечать их неприметные жесты, как у биржевых брокеров: поднятый согнутый палец, быстрый и резкий кивок, подергивание мизинцем.

– Больше всего ставят торговцы наркотиками, – прошептал Хуан, – до пяти миллионов сукре.

У меня зачесался нос. Я села на свои ладони.

Обе птицы застолбили себе несколько квадратных ярдов ринга и теперь расхаживали туда-сюда. Они клевали землю с видимым безразличием, хотя их глаза наблюдали за противником, словно в прицел винтовки. Время от времени они угрожающе шипели друг на друга, но при этом хранили осторожность и не переступали невидимую границу чужой территории.

Но у их владельцев были другие планы. Они подхватили птиц и столкнули их, нанося и отражая удары, будто это были не петухи, а мечи и дрались не птицы, а их хозяева. Когда петухи оказались «лицом к лицу», сработал инстинкт защиты территории. Перья на петушиных шеях стали топорщиться, как львиные гривы.

Судьи засекли время. Петухов опустили на землю. Они набросились друг на друга, словно ядра, летящие на полной скорости, выскочив вперед в последнюю секунду и мощно размахивая крыльями. Ощипанные бедра описали высокую дугу, и когти вцепились в грудь противника. Все вокруг затаили дыхание; зрители наклонились вперед, опираясь на локти, точно волки, высматривающие добычу.

Все кончилось довольно быстро. Одна из птиц упала клювом вниз и лихорадочно захлопала крыльями. Хозяин поднял ее за лапы и ушел; на лице его не было и следа нежности, которую я видела несколько минут назад. Из клюва птицы текла кровь. Я вдруг поняла, почему ковер на ринге красный.

За первым боем последовал следующий.

– Черный – Эквадор, белый – Перу, – пояснил Хуан.

Ляжки петухов были снабжены острыми шпорами.

– Бритвенные лезвия? – предположила я.

Хуан покачал головой и толкнул брата. Тот открыл бархатную коробочку и извлек зловещего вида шип из черепахового панциря.

– Бритвы – для петухов, которые не умеют драться. С этим, – он легко коснулся указательным пальцем кончика шипа, – петух должен знать, как правильно подпрыгнуть и вонзить шип в сердце или голову.

Он постучал себя по виску.

– А почему из черепахового панциря?

– Меньше весит, и удар такого шипа не смертелен, в отличие от железных шпор. Бой длится дольше.

Медленно раскачивающийся маятник отмерил уже семь минут. Обе птицы заметно притомились; на их грудках, в тех местах, где они выщипали друг другу перья, растекались темные пятна. Собравшись с силами, они вернулись в бой, как бегуны, которые устали, но не были намерены сдаваться. По рядам прокатилась волна аплодисментов. Ставки удвоились, затем выросли в четыре раза.

К двенадцатой минуте птицы выдохлись настолько, что могли лишь тяжело дышать, навалившись друг на друга. Перед самым сигналом один из бойцов сделал вялый выпад; блеснули когти, и эквадорец затих, а на ковре под ним растеклось влажное пятно. На ринг высыпали мужчины; свертки банкнот передавались из рук в руки. Деньги никто не считал.

– Как научить петуха пользоваться искусственными шпорами? – спросила я. Происходящее захватило меня, несмотря на лужицы крови.

– Научить нельзя, – ответил брат Хуана. – Это навык, передающийся по наследству – но только по материнской линии. Петух-чемпион стоит до двадцати тысяч долларов, но за несушку дают тройную цену. Ведь все ее потомство – потенциальные бойцы.

Через час на ринге запахло смертью, а мужские тела пропитались кислым потом. Мы ушли до начала следующего боя, шагая по ковру, который промок от крови и стал пружинистым, как губка. Я подумала о завтрашней церемонии у Тайтайчуро. Сколько еще смертей невинных птиц и животных я увижу, прежде чем мое путешествие, наконец, начнется?

Величайший шаман северного Эквадора опаздывал. Все утро мы гоняли мусор по его двору. Джон, мой двухметровый оператор, гадал, как ему втиснуться в сарай с потолком в три фута.

Наконец пришел Тайтайчуро, открыл сарай и без промедлений затянул мантру.

– Подождите! – сказала я, шаря по полкам в поисках свечных огарков и пытаясь не вляпаться в кучки сухого помета, присыпавшие пол. Тайтайчуро тут же начал требовать больше денег за отсрочку. Если он и вправду берет двести долларов за часовую церемонию, то почему не может провести электричество?

Наконец я зажгла две дюжины свечей, пламя которых осветило беспорядок на столе. Тайтайчуро взял грязную чашку, наполнил ее маисовым самогоном до половины, выпил, наполнил снова и протянул мне. Он запел мантру, позвенел в колокольчик и посыпал мою макушку горстью розовых лепестков. Потом выпил еще. Набрал полный рот одеколона и плюнул мне в ухо. Затем глотнул еще. На этот раз плевок попал мне в глаз, и по ощущениям это было похоже на укол тем самым черепаховым шипом, что я видела на ногах у петухов. Тайтайчуро закурил, глубоко затянулся и выдохнул дым мне в лицо, призвал богов и выпил еще. Потом взял яйцо и помахал им у меня над головой, после чего позвал на кечуа своего маленького сына. Мальчик вскоре вернулся и принес горсть зеленых листьев. Тайтайчуро поднял мне рубашку и натер травой мою спину, живот, руки и лицо. Лишь через несколько секунд я поняла, что это крапива. Спина и живот загорелись. Жжение растеклось вверх, к шее. Если раньше у меня и были какие-то добрые мысли насчет этого человека, теперь они испарились.

Он снова выпустил дым мне в лицо.

– Все, – объявил он и вышел на улицу.

Церемония продлилась меньше десяти минут.

Я догнала его и напомнила, что мы договаривались на час. Он потребовал больше денег. Я напомнила, что он обещал отвести нас к священному дереву, что росло у него за домом.

Шаман недовольно согласился подняться с нами на холм. Он позвал свою дочь и ушел.

– Почему, – спросила я, когда мы снова его нагнали, – вы не надели церемониальное облачение?

Все это время на нем была блестящая нейлоновая куртка с эмблемой футбольной команды на спине.

– Я не могу сейчас переодеваться, – ответил он, – я вошел в транс.

Он замолк на минуту, затем предложил пойти домой переодеться, если мы заплатим вдвое больше.

Мы поплелись вверх по холму. Шаман периодически останавливался, выкрикивал свое имя и, пьяно накренившись, ударял ладонями о землю. Когда мы очутились у священного дерева, он приказал дочери вырыть у его корней ямку и опустить в нее мешочки с киноа, пшеницей и рисом.

– Дань матери-земле, возвращаем ей подаренное нам, – коротко пропел он на испанском и кечуа. – Все, – добавил он и махнул рукой, отправляя нас восвояси.

Хуан молчал, пока мы не сели в его машину и не поехали домой.

– Видела человеческий череп у него на столе? – спросил он, когда мы отъехали уже далеко. Я не придала этому внимания. У моей мамы тоже было полно таких странных вещиц: валялись по дому со времен медицинской школы.

– В глазнице была фотография мальчика, – тихим голосом продолжал Хуан. – Это смертельное проклятие. Черная магия. Мы были в доме малеро.

Тайтайчуро, как считал Хуан, использовал черную магию, чтобы призвать высшие силы и обрушить смертельную кару на несчастного мальчика. На секунду он замолк, затем на лице появилось выражение глубокого облегчения.

– Слава богу, ты не поскупилась на чаевые.

ГЛАВА 3

Народная война

Путевые заметки: «…И я очутилась в эпицентре бунта. Я фотографировала толпу из сотен людей, которые пробегали мимо, и у меня получались такие хорошие фотографии… а потом я увидела, что нахожусь между стеной полицейских с газовыми ружьями и бунтовщиками, швыряющими в них камни».

Было ли то проклятием или совпадением, но неприятности случились с нами через день. Хуан подвез нас к автобусной остановке, откуда предстояло начать первый этап нашего путешествия к югу, в Кито. Только мы доехали до главного шоссе, как дорогу преградила огромная толпа. В воздухе висели тяжелые маслянистые клубы сажи и дыма от горящих шин.

– Забастовка, – объяснил Хуан.

Дюжина индейцев отавало таскала большие булыжники, чтобы перегородить шоссе. Как объяснил Хуан, правительство урезало субсидии на основные товары, в том числе бензин. За ночь цены выросли в пять раз. В знак протеста местные жители устроили однодневную забастовку. Хуан был настроен скептически, но также и обеспокоен.

– Эти люди, – сказал он, указывая на молодых мужчин, размахивающих флагами и выкрикивающих лозунги в мегафон, – всего лишь политики, которые мутят воду. Местные жители слишком бедны и не могут позволить себе пропустить день работы в полях ради уличных беспорядков. Но если однажды они объединятся. Все продовольствие в Эквадоре выращивается на их полях. Стоит им прекратить работать – и все эти политики умрут с голоду.

Хуан помог нам пересечь баррикады пешком и оставил нас по ту сторону, где мы могли бы поймать машину. За три коротких дня он стал нашим другом и защитником, а его искренний смех и доброе сердце – вдохновением в нашем путешествии на юг. Может, именно Хуан, а не Тайтайчуро был тем самым благословением, которое мы надеялись отыскать в этих краях?

Индейцы расставили заграждения с интервалами вдоль Панамериканского шоссе, парализовав транспорт по всей стране. Грузовые и автобусные компании отреагировали на это, наладив сообщение между баррикадами. Когда автобус прибывал к эпицентру забастовки, пассажиры попросту выходили, пересекали баррикады и ждали следующего автобуса на другом конце.

Меня согласился подвезти дружелюбный водитель, направляющийся в Кито. Своего грузовика у него не было, да и за бензин он не платил. Он сочувствовал бастующим, которым из-за бедности новые цены были недоступны. Но был уверен, что правительство не изменит стратегию и забастовка рано или поздно кончится: голод вынудит протестующих вернуться к работе. Как ни хотелось ему поддержать их, он должен был кормить жену и троих детей, и взять выходной было непозволительно. Каждый день он проделывал путь из Имбабуры в Кито, а по выходным садился на автобус и ехал в далекий Гуаякиль повидаться с семьей. Из-за подскочивших цен на бензин он был вынужден попрощаться с мечтой о собственном грузовике и большем заработке, который позволил бы ему каждый вечер приезжать домой и укладывать спать детей, а может быть, однажды дать им высшее образование.

Я вспомнила свои университетские годы: тогда, в окружении увитых плющом колонн и идеально подстриженных лужаек я писала курсовые о необходимости шоковых методов применительно к финансовой политике развивающихся стран. Как легко тогда ложились эти слова на бумагу. Мне стало стыдно.

Наутро Джон, мой оператор, уехал на три недели на другое задание. Он выбрался как раз вовремя: забастовка перекинулась на Кито, и ежечасно по местному радио объявляли устрашающие предупреждения.

Напряженная атмосфера совершенно не соответствовала тихим улицам Кито, мощенным булыжником, с черепичными крышами и оштукатуренными колониальными церквями. Кито получил свое название в честь его жителей доинковой эпохи – мирного народа киту. Его потомки были завоеваны инками в начале XV века. Хотя от экватора Кито отделяла всего пара километров, город располагался на большой высоте – почти три тысячи метров, – и потому здешний климат был так приятен, что два последних правителя инков предпочли обосноваться здесь и не возвращаться ко двору в Куско. Вскоре Кито превратился в важнейший город империи и крупный транспортный центр на тропе инков. Значение его было столь велико, что, когда прибыли испанцы, полководец инков Руминьяху предпочел сровнять город с землей, чем отдавать его во вражеские руки. То немногое, что осталось, было потеряно в последующих войнах и во время восстановительных работ. Облик современного Кито остался с колониальных времен.

В девять утра я вышла на улицу, присоединившись к потоку протестующих, которые маршировали в сторону старого города и президентского дворца. Боковые улицы были забаррикадированы горящими шинами, и для прохода забастовщиков осталась лишь главная улица. На каждом углу хорошо одетые мужчины выкрикивали в мегафоны лозунги, подгоняя толпу, которая двигалась вперед оглушительно ревущей волной. Марширующие словно явились на праздник: они танцевали, колотили в кастрюли и сковородки. Дети гордо несли флаги; несколько студентов переоделись рабами, опутав себя цепями. Молодая женщина в костюме скелета соблазнительно извивалась, переплетая руки и двигаясь в танце вниз по улице. Казалось, никого не заботила перспектива столкновения с полицейскими – никто об этом даже не думал. Мы с шумом пронеслись мимо отрядов вооруженных военных, которые молча наблюдали за нами с тротуара. Меня охватило зловещее предчувствие неминуемой катастрофы.

По мере того как мы приближались к старому кварталу города, улицы становились уже. Я протиснулась в первые ряды и села прямо на дороге, чтобы сфотографировать приближение толпы. И тут в их поведении что-то изменилось: я скорее почувствовала это, чем увидела. Ритмичные выкрики замедлились, потом вовсе прекратились; кто-то снова подхватил лозунг, но тут же замолк. Все взгляды обратились поверх моей головы. Я обернулась и увидела шеренгу полицейских, вооруженных тяжелыми пластиковыми щитами; на их поясах висели канистры со слезоточивым газом. Они стояли, широко расставив ноги: сплошная стена из плоти и металла, протянувшаяся через улицу.

Демонстранты смущенно переминались с ноги на ногу, как стадо лошадей, которые скакали галопом и вдруг увидели, что сами попались в загон. Даже организаторы сникли, опустив мегафоны и оценивая свои возможности против зловещих газовых гранат в руках противника.

Затем толпа неожиданно повернулась и пошла по переулку; их шаг вновь стал бодрым, а лозунги зазвучали с удвоенной силой, стоило им миновать одетых в оливковую форму полицейских с суровыми лицами. Я задержалась, чтобы сфотографировать кордон. И через несколько минут услышала первый взрыв слезоточивого газа. Я побежала.

Я почувствовала газ задолго до того, как увидела его, – кислотный ожог накрыл мое лицо и шею роем сердитых пчел. Когда я завернула за угол и увидела полицейский заслон в двух кварталах, горло мое сжалось, а миндалины засаднило так, будто я проглотила битое стекло. Студенты, бьющие в кастрюли и сковородки, стройная девушка в костюме скелета – все исчезло. Я видела лишь молодых людей в гангстерских банданах, которые размахивали руками и швыряли камни размером с кулак. Камни рикошетом отскакивали от машин и ударялись о тротуар. Полицейские сидели в засаде в дверных проемах, подняв щиты и надев противогазы, и время от времени выбегали, чтобы выпустить струю слезоточивого газа из ружей с широкими дулами. Я выбежала вперед и встала вровень с отрядом полицейских, прижав камеру к рукаву в военной форме и нацелив объектив на швыряющих камни подростков. Уткнувшись глазом в видоискатель, я не видела происходящего с обеих сторон, поэтому протянула руку и тихонько облокотилась о плечо впереди стоящего человека. Тот резко обернулся. В противогазе он был похож на насекомое или пришельца с другой планеты. Дуло его ружья по-прежнему дымилось, и я поняла, что сейчас меня ждут неприятности. Но он без лишних слов сорвал противогаз и схватил меня за руку. Решительно согнул ее и водрузил на камеру с другой стороны.

– Держите камеру обеими руками, – сказал он. – Сегодня на улицах много воров. Они могут ее украсть.

И он снова повернулся лицом к бунтовщикам.

«Народ», как звала себя бунтующая молодежь, разделился на несколько групп. Эпицентр стычек с полицией перемещался от одной точки к другой на территории десяти кварталов чудесного старого Кито. Я попала под особо мощную струю газа и теперь, спотыкаясь, шла по переулку, кашляла и терла опухшие глаза. По лицу текли слезы, и я почти ничего не видела. Вдруг кто-то схватил меня за руку и затащил в маленькое темное помещение.

– Вот, подышите этим, – сказал хозяин и нагнул мою голову над колпаком трубы. В очаге теплились остатки чадящего огня. Я вдохнула раз, два, три. Жжение в груди стихло.

– Мел! – услышала я женский голос. – Принеси колы!

Передо мной появился стакан с газировкой, а жена хозяина принялась сочувственно кудахтать, пока я пила. Поискав под прилавком, она достала пачку соли, высыпала добрую половину в целлофановый мешок и протянула мне.

– Потрите губы и рот изнутри, – проговорила она, постучав пальцем по деснам.

Я так и сделала. Боль исчезла как по волшебству. Хозяин протянул мне тряпочку.

– Накройте рот, – приказал он.

– Может, намочить? – спросила я.

– Нет! Так будет только хуже.

Он нарисовал карту на случай, если мне придется вернуться в их лавку, похлопал по плечу и вышел на порог проводить меня.

Утро промелькнуло безумным калейдоскопом: марширующие отряды и их сапоги, выбивающие зловещую дробь по пустым тротуарам; расцветающие вдали молочные облака и удушье, которое чувствуешь, наткнувшись на невидимую стену слезоточивого газа. Все время приходилось бежать и бежать, чтобы успеть к первым рядам, а потом повернуться и догонять толпу, с топотом уносящуюся прочь. Из окон верхних этажей высовывались люди, у каждого порога горели костры. Порой на улицах стояла абсолютная, зловещая тишина – ни машин, ни детского смеха, ни рыночного гама, ничего, кроме отдаленных глухих выстрелов из газовых ружей. «Cuidado!» – этот возглас означал, что нам на голову сейчас обрушится град камней. Выкрик «corre!» предвещал струю слезоточивого газа; она вылетала, лениво описывая белохвостую дугу, чтобы приземлиться в нескольких футах от нас.

Я ковыляла по улице, придерживаясь за стену одной рукой, чтобы не сбиться с пути, и ждала, что слезы вот-вот хлынут из глаз, когда столкнулась лицом к лицу с группой молодых людей. Один из них тут же распахнул куртку, обхватил меня за плечи и прижал мою голову к своей груди. Он держал меня, накрыв курткой, как пологом, и ждал, пока газ развеется. В обычной ситуации я бы предположила худшее и начала бы вырываться, но тогда мысль об этом даже не пришла мне в голову. Я уткнулась в грудь незнакомому мужчине, мои слезы промочили его рубашку, и я чувствовала себя в полной безопасности, пока он не ослабил хватку и солнце снова не ударило мне в глаза, заставив часто заморгать.

Я выпалила «спасибо», он улыбнулся, и я побрела прочь.

Я потеряла эпицентр действий и стала бесцельно бродить по улицам, надеясь снова увидеть бастующих по правую сторону. Свернув за угол, услышала дюжину выкриков «corre!» – и толпа из двухсот человек бросилась мне навстречу. Я достала камеру. Какие потрясающие кадры, с гордостью думала я; волна тем временем поглотила меня и схлынула, превратившись в ручеек, и я осталась одна, глядя в видоискатель на приближающийся полицейский кордон. Газовые ружья стреляли беспрерывно, как гранатометы. Я развернулась и побежала. Но было слишком поздно. Шипящая канистра с газом приземлилась прямо у моих ног.

На этот раз мои глаза распухли до такой степени, что перестали открываться, и я поплелась прочь; невидимая рука сжимала горло, беспощадно усиливая тиски.

– Сюда! – услышала я детский голос. Ко мне подбежали три маленькие девочки – старшей было не больше десяти. Они схватили меня за руку и затащили в дверь полуразрушенного дома.

– Бумага! – крикнула одна из девочек и побежала за спичками. В одну минуту они разожгли дымящийся костер на полу собственного дома. Я склонилась над пламенем, глубоко дыша. Девочки стояли рядом и наблюдали за мной, не мигая и плача за компанию.

Годами я смотрела новости по телевизору и представляла, чего стоит ждать от бунта – трагедии, насилия, варварских злодейств. Но реальность оказалась совсем неожиданной: незнакомые люди, предлагающие мне соль и укрытие, разводящие огонь в минуту нужды. Они не сердились, когда я протискивалась сквозь их ряды, а полицейские и вовсе по-отечески присматривали за мной. Один даже извинился, что у него не нашлось для меня противогаза – их было слишком мало, пояснил он, даже его люди вынуждены были пользоваться одним по очереди. И эти три девочки, которые стояли среди бронированных машин и града камней и плакали, глядя на меня.

Однако мне предстояло увидеть схватку и с другой стороны. Я попросила девочек показать мне, в кого же швыряет камни «народ». Они оставили младшую подметать пепел от костра и, беззаботно шагая, провели меня в самое сердце столкновения.

Я проскользнула по переулку и смело ступила на улицу.

Сотни людей выкрикивали непристойности и швыряли камни в полицейских, укрывавшихся пластиковыми щитами. Меня заметили и тут же окружили люди в масках с сердитыми глазами и пригоршнями ломаного бетона в руках.

– Что вы здесь делаете? – спросил кто-то по-испански.

– Хочу увидеть схватку вашими глазами.

Вперед выступил главарь в красной бандане. Глаза – темные щелочки над грязной повязкой.

– Осторожно, – сказал он, – а то камеру украдут. Я за вами присмотрю.

Раздался крик. Мы рассыпались в стороны: со стороны полицейских рядов двигался бронированный автомобиль, направляясь прямо в нашу сторону. Он рассек ряды бастующих в повязках, как нос корабля, но они обернулись, пропустив его, и в беспомощном разочаровании принялись швырять камни о его металлические пластины. Полицейские выпустили несколько газовых снарядов, и толпа бросилась врассыпную, как тараканы по комнате, в которой внезапно включили свет.

Мы собрались у костра, разведенного в переулке. Я пустила по кругу мешочек с солью, подаренный хозяином лавки. Несколько человек принялись ломать тротуар на камни; другие высматривали бронированную машину. Это был бой Давида с Голиафом, но великанов, как известно, побеждают только в сказках. Я задумалась, чем же все кончится.

Все предвещало зловещий исход. Толпа внезапно окружила мужчину, который стоял посреди улицы. Сквозь ряды мне удалось разглядеть его запачканную кровью одежду.

– Его избили полицейские, – пробормотал кто-то.

Он был совсем плох – нос почти оторван и висел на лице, верхняя губа глубоко рассечена, а из раны в голове текла кровь.

Он снял рубашку и приложил ее к лицу, решительно отмахиваясь от предложений пойти в больницу. Он был убежден, что ему или откажут в помощи, так как у него не было денег, или же арестуют за подстрекательство.

– Я его отведу, – сказала я.

Толпа людей остановила проезжавшее такси, и мы забрались в машину. Водитель связался с диспетчером и спросил, как объехать уличные бои на пути в больницу. Дважды на нас набрасывались толпы бунтовщиков, и мы едва убереглись от града камней – еле успели объяснить, кто мы такие и куда едем.

Наконец мы остановились у частной клиники, где за лицо пострадавшего взялся пластический хирург.

Юноша оказался родом из прибрежного городка Гуаякиль. Недавно там закрыли несколько заводов, и он потерял работу. Не имея иного выхода, он добрался до Кито, чтобы принять участие в забастовке. Избили его вовсе не полицейские – он стал жертвой своих же собратьев-пуэбло, которые сорвали с него золотую цепочку, отняли бумажник и дорогие часы. Выросшие цены были искрой, подпалившей целый костер недовольства – безработицей, нищетой, отсутствием перспектив. Я сидела рядом с ним на кушетке для осмотра пациентов и чувствовала его злость на врача, что так искусно накладывал ему швы на нос. Я чувствовала, как он злится и на меня тоже, несмотря на то что рука его крепко сжимала мою.

Убедившись, что с парнем все в порядке, я ушла, но мне больше не хотелось возвращаться на улицы. В тот день я увидела нечто куда более разрушительное, чем слезоточивый газ и летящие камни. Это был злобный оскал нищеты на лицах добрых людей, которые протягивают руку помощи незнакомцам в день беззакония и отчаяния.

ГЛАВА 4

Жених Черной мамы

Путевые заметки: «Намазав мое лицо смесью дегтя и нутряного сала, ко мне пристегнули сбрую и груз – двухсотфунтовую свинью».

Я приехала в Южную Америку с рюкзаком и GPS, готовая пройти по древней тропе инков через горы и бушующие реки, по безлюдному андийскому плато. Месяцами штудировала рассказы испанских солдат и миссионеров в поисках сведений о великой тропе. Они поражались ее размерам и мастерству строителей. «В христианском мире таких превосходных дорог попросту нет», – вывод, сделанный одним из летописцев. Некоторые даже считали, что дорогу построили боги, а не люди. Должно быть, в давние времена она представляла невероятное зрелище: мощенная плиткой, огороженная фруктовыми деревьями и акведуками. Тропа нагоняла благоговение и ужас на испанских солдат, ибо им казалось, что она символизирует величие империи, с которой им предстояло сразиться. И они были правы.

Однако спустя пятьсот лет войн и восстановительных работ от тропы инков мало что осталось, и то, что я увидела в Эквадоре, являло особенно жалкое зрелище. Главными приметами здешнего ландшафта были два горных хребта вулканического происхождения и тянувшаяся между ними долина. Архитекторы инков проложили тропу в самом центре этой долины. Отдавая дань мудрому планированию предков, инженеры ХХ века использовали отрезки тропы инков как основу для Панамериканского шоссе. И хотя почти все крупные города Центрального Эквадора лежали вдоль тропы, лишь немногие могли похвастаться сохранившимся наследием предков.

Но было одно место, где древнюю дорогу не покрыли асфальтом. В двухстах милях к югу начинался трудный четырехдневный маршрут через горы к великолепным руинам Ингапирка. Я собрала рюкзак и села в автобус; моя одежда по-прежнему пахла жженой резиной.

Мы выехали из Кито, город остался позади, и начался сельский Эквадор.

Ламы. Когда-то очень давно жираф полюбил овцу, и на свет появились эти пушистые длинношеие животные. От жирафов остались длинные ресницы и привычка крутить головой, как перископом.

Земля. Свежевспаханные поля такого насыщенного бурого цвета, что воображение невольно рисует картофель, вызревающий под кожурой. Дети с карими глазами на коричневых лицах и смуглыми ногами – в тон под цвет почвы. Взращенные матерью-землей, они накрепко приросли к ней корнями. Женщины, круглобокие, как авокадо, и резкие, как чили, сидели и пряли овечью шерсть для своих многослойных широких домотканых юбок.

Горы. Недаром Эквадор называют «улицей вулканов». Мы спускались по узкой центральной долине, а мимо нас бесконечными пенными волнами проплывали заснеженные вершины. Иллингас. Руминьяху. Ровный конус Котопахи, окрашенный утренним солнцем в оранжевый цвет. Это самый высокий действующий вулкан в мире – смертельно опасный. В 1742 году в результате его извержения был полностью уничтожен ближайший город Латакунга. Выжившие собрали обломки и заново отстроили дома, бросив на это все силы. Через двадцать шесть лет Котопахи извергся снова. Тогда жители переименовали город в Ллакта-Кунани – «земля, которую я выбрал». Многострадальные горожане не падали духом и снова принялись разбирать завалы. А в 1877 году произошло третье извержение Котопахи.

На въезде в Латакунгу наш автобус остановила огромная толпа гномов в остроконечных колпаках, костюмах из белых перьев и с крыльями. Я сошла с автобуса, бросила рюкзак на тротуар и спросила, что здесь происходит.

– Фестиваль Черной мамы! – весело выкрикнул беззубый старик и сунул мне в руку стакан самогона.

Я выпила. Попрощавшись с новым знакомым, чтобы оттащить сумки в ближайшую гостиницу, я поспешила на улицу, чтобы присоединиться к празднеству. Казалось, весь город высыпал на улицы. Это был парад, на который соревнующиеся музыканты приглашали всех хриплыми выкриками. Красивые девушки в расшитых юбках и подходящих по цвету шарфах водили хороводы сквозь толпу, и это было похоже на брачный танец журавлей. Впереди каждой группы маршировали музыканты, непременно игравшие нечто совсем непохожее на выступление своих предшественников. Наконец, появилась сама Черная мама в плотной черной маске. Она баюкала на руках куклу-младенца.

Среди танцующих сновали ведьмы в полосатых масках; они несли на спинах оленьи рога и тяжелые, усыпанные блестками щиты. Наметив ничего не подозревающего прохожего, они выдергивали его из толпы, окружали кольцом и устраивали пляску, выкрикивая волшебные заклинания, обращенные к повелителям гор, матери-земле и другим местным божествам. Закончив свой ритуал, они плевали в лицо жертве маисовым самогоном и уходили прочь в поисках другой заблудшей души, нуждавшейся в ритуальном очищении.

Я встала рядом с группой молодых людей в оранжевых накидках; их лица были выкрашены в угольно-черный цвет. Они по очереди несли на спине деревянную пирамиду, на вершине которой восседала громадная жареная свинья. Сооружение было настолько тяжелым, что двое детей следовали за свиноносцем и несли столик, чтобы через каждые несколько ярдов тот мог опустить ношу и передохнуть.

– Сколько она весит? – спросила я, указывая на смеющуюся свинью.

– Двести фунтов, – ответил носильщик. Его черное лицо выглядело зловеще, но уголки губ, нарисованных ярко-красной помадой, поползли вверх в дружелюбной улыбке.

Он налил мне ложку тягучей шоколадной жидкости из ведра, которое нес в руке. На вкус она была как мед и мука, но, когда я сглотнула, в горле точно застрял меховой комок. Своим поступком я заслужила шляпу, накидку и приглашение присоединиться к процессии. Свинья — чанчо – была обложена всевозможными яствами и напитками, призванными символизировать все человеческие грехи: алкоголь, сладости, жареные кролики и морские свинки, сигареты и сигары. Тот, кто нес ее, представлял собой жениха Черной мамы, а свинья была ее свадебным подарком. Два дня она кружила по городу на раскаленном солнце, истекая липкими слезами вязкой жидкости, что сочилась из всех трещин и отверстий. Не знаю, кого мне было жалко больше – носильщиков, запряженных в узду, или тех, кому предстояло съесть свинью по окончании процессии.

– Mesa! – крикнул носильщик, и две его маленькие племянницы подбежали со столиком. Он расстегнул сбрую, промокшую от пота.

– Можно я попробую? – спросила я.

Он взглянул в мое полное энтузиазма лицо, затем перевел взгляд на свинью – гордость грядущего семейного пира.

– Давай сначала пообедаем, – ответил он.

Хозяйка, колдовавшая над огромным котлом с супом, и бровью не повела, когда в дверь ворвалась целая толпа ее родственников, притащивших с собой двух иностранцев. Сегодня праздник – значит, двери дома открыты для всех. Усадив нас, она угостила всех напитком, похожим на жидкий мех, затем поставила перед нами две тарелки с супом, в каждой из которых в кольце растопленного жира плавало свиное копыто. Вегетарианец Джон, мой оператор, даже не прикоснулся к своей тарелке. Я взяла ложку и потыкала мясо между грязных поросячьих копыт, выискивая хоть один мягкий кусочек. Суп представлял собой чистый свиной жир с плотным осадком толщиной минимум в дюйм. Я ковырялась в тарелке, надеясь докопаться до овощей, бульона, чего угодно, кроме комков прогорклого жира. Наконец, смирившись с неизбежным, я приказала вкусовым рецепторам умолкнуть и принялась запихивать в рот ложку за ложкой.

Черные лица моих соседей по столу расплылись в улыбке; расплавленный жир пузырился на их кроваво-красных губах.

Среди них были садовники и кузнецы, студенты и моряки. Младший еще учился в старших классах школы. Старший был отцом троих взрослых сыновей; их очередь нести пирамиду наступала в следующем году. Все здесь были связаны паутиной кровных уз: братья, дяди, шурины, племянники. И все собрались за столом у женщины, корпевшей над суповым котлом; она с одинаковым энтузиазмом кормила и цыплят, и детей, и мужчин.

Когда я выразила ей свое восхищение, она рассмеялась.

– Это еще ничего, – сказала она, – вот завтра сюда придут сто человек есть свинью.

– Давно ваша семья носит чанчо? – спросила я, с ужасом отказываясь от добавки тошнотворного супа.

Хозяйка задумалась на секунду.

– Тринадцать лет, – ответила она. – Это наш религиозный долг.

Она указала на изображение Девы Марии. У Богоматери на картинке было доброе, открытое лицо, удивительно похожее на лицо нашей хозяйки. Ее родные были ревностными католиками и, несмотря на отчаянную нищету, ради ежегодного праздника в честь Девы Марии и семейного обеда не жалели ни самогона, ни жареных морских свинок.

– Какое отношение к католическому празднику Девы Марии имеет Черная мама в черной маске?

– Двести лет назад Черная мама возглавила восстание рабов в испанских шахтах, – хозяйка кивнула в сторону холмов.

– А ведьмы?

– Они прогоняют болезни, приносимые дождями, – как ни в чем не бывало проговорила хозяйка. Ее, казалось, ни капли не волновало, что языческие ритуалы осуществляются под самым носом у католических святых. Синкретизм. В моем словаре это слово определено как «попытка объединить несовместимые философские и религиозные принципы». По мне же – это вера, находящаяся за пределами догмы, и семья, которая превыше всего.

Веками местных жителей обращали в христианство и навязывали веру, в результате чего возникла полная мешанина. Когда испанцы впервые ступили на эту землю в 1532 году, их встретил народ, поклонявшийся горам, скалам, деревьям, грому, Солнцу и самой Земле. В здешних краях не было ни одного горного перевала, который не украшала бы одинокая пирамидка из камней. Выбиваясь из сил, индейцы тащили камни на самую вершину, совершая приношение местному апу – горному богу. Провидцы контактировали с высшими силами посредством листьев коки или внутренностей жертвенных животных. Первый глоток из каждой партии домашнего пива выливали на почву – в дар матери-земле. У каждого жителя, включая маленьких детей, были обереги из камня или шерсти – «предметы силы».

Эти верования были характерны для людей, которые жили в тесной гармонии с природой и лелеяли связь с природными стихиями, способными принести богатый урожай в один год и уныние и голод – в другой. И их можно было понять – ведь возделывать землю Анд было жестоким и трудоемким делом. Чтобы добыть пропитание на каменистой почве, в условиях разреженного горного воздуха и времен года, молниеносно сменяющих друг друга, требовался не только упорный труд, но и немалое везение.

Но однажды на берег ступили испанцы. Их алчность преследовала две цели – они жаждали золота и обращенных душ и готовы были пойти ради этого на любые жертвы. Пока испанские солдаты расхищали золото в храмах, священники размахивали крестами, воюя против горных богов и матери-земли. Идолопоклонство было запрещено, а мумифицированные останки правителей инков сожжены. Священники находили и уничтожали обереги крестьян, вплоть до малейшего камушка и пучка шерсти. На всех горных перевалах поверх пирамид были установлены кресты.

Постепенно индейцы переняли веру новых правителей. У двух религий нашлось много общего. На смену праздникам в честь бога Солнца Инти пришли католические торжества, а вместо мумий предков по городу теперь носили изваяния святых. Вместо податей императору стали выплачивать десятину католической церкви. Священные обиталища девственных служительниц солнечного культа превратились в женские монастыри, где жили католические монахини, давшие обет безбрачия. Шаманы, некогда освящавшие пищу и маисовое пиво за спасение душ умерших, облачились в черные священнические рясы и принялись раздавать облатки и вино. Именно по этой причине среди первых пастырей, что отправились в глухие андийские деревни распространять слово Господне, не было мучеников.

Но обычаи предков не забываются так быстро, да и новому богу не удалось приручить свирепый климат Анд, где мягкое тепло в считанные минуты могло смениться смертельным градом и непроглядными снежными буранами. Никто из местных жителей не осмелился бы отречься от старых богов и навлечь на себя неминуемую кару. Эту дилемму индейцы решили просто, присоединив нового христианского бога и католические обряды к своему пантеону богов. Они устраивали праздники в честь католических святых с таким рвением и религиозным восторгом, о котором священники и не мечтали. Но если бы последние потрудились разглядеть изваяния получше, то наверняка бы увидели крошечные фигурки местных божков, тайком поставленные рядом – чтобы духи не дай бог не обиделись.

В результате возникла удивительная смесь старого и нового, причем без видимых противоречий. Таков был католицизм по-андийски.

После обеда мы уселись в саду, и меня стали готовить к роли жениха Черной мамы. Черная краска для лица оказалась смесью дегтя и свиного сала. Она воняла, как дохлая кошка, неделю провалявшаяся на дороге, проникая мне в ноздри и приклеивая волосы ко лбу. Поверх краски насыпали блестки. Затем я, глуповато, как аквариумная рыбка, выпятив губки, позволила мужчине с черным лицом аккуратно намазать их помадой.

Свинья тем временем молча собирала мух на улице. Те неохотно оторвались от нее, и мы двинулись в город, чтобы воссоединиться с главной процессией. Меня в этот день уже успели угостить выпивкой, но это оказалось всего лишь прелюдией к тем рекам самогона, что мне пришлось выпить при полном облачении и с накрашенным лицом. На каждом углу меня заставляли глотать очередную дозу обжигающего пойла под хлопки и подбадривание прохожих. Я ссылалась на головную боль, дрожь в коленях, недержание – но все было бесполезно. Отказываться от выпивки в этот день было равносильно оскорблению, и обычная хитрость – вылить половину на землю, как подношение матери-земле, – сегодня была против правил. И я пила. Пила за своих хозяев, которые лишили меня того единственного, что выдавало во мне иностранку, – цвета кожи. За женщину, что обняла меня просто потому, что я участвовала в празднике. За старика, который еле держался на ногах и протянул мне стакан, хотя с огромным удовольствием выпил бы его сам.

Мы оказались у моей гостиницы. Свиной жир стоял в желудке комом, а вокруг него плескалось по меньшей мере двенадцать разновидностей самогона. У меня было такое чувство, будто внутри сидит пришелец и когтями пытается продраться наружу.

Я извинилась и бросилась вверх по лестнице в свой номер, оставив Джона снимать процессию с первого этажа.

– Тебя вырвало, – сообщил он, когда я вернулась.

– Откуда ты знаешь? – в ужасе спросила я.

– Ты микрофон забыла снять, – сказал он и постучал по камере. – Я все записал на второй канал.

Когда пришла моя очередь нести свинью, уже почти стемнело. На меня надели сбрую. Я наклонилась, чтобы хряк скатился со стола и водрузился мне на спину. Но ничего не произошло. Меня словно пристегнули к телеграфному столбу. Я попробовала еще раз. Несколько мужчин выставили руки, чтобы удержать наверху свой завтрашний ужин. Я кое-как сдвинулась с места.

Только потом я узнала, что жених Черной мамы должен не только принести свадебный подарок ей на порог и водрузить его у ее ног. Он должен был также исполнить торжествующий танец, подпрыгивая, топая ногами, вращаясь, описывая дуги и восьмерки. Перед самым выходом на главную площадь улица сужалась. Мы двигались со скоростью ледника. Я то петляла, то устремлялась вниз, то топала на месте; защитная стена рук осторожно поддерживала мою ношу. Наконец кто-то приказал принести столик. Промокшие от пота ремни сняли. Вокруг меня столпились хозяюшки, вливая мне в глотку очередные порции праздничного пойла. Потом все вернулись к процессии, которая постепенно переместилась на главную улицу.

Я танцевала до глубокой ночи. Танцевала бок о бок с белокрылыми ангелами и тромбонистами, начисто лишенными слуха. С испанскими бандолерос и красавицами в развевающихся юбках, грациозно покачивающими бедрами. С толпой, которая приветствовала меня аплодисментами и радостными криками. В ту ночь на улицах не было чужих – только одни друзья.

А потом я вернулась домой, с трудом взобравшись по ступенькам. Я мечтала закрыть глаза и уснуть, но мое лицо было по-прежнему покрыто слоем расплывшегося дегтя и зловонного сала. И я поплелась в ванную умываться.

Я терла, скребла и царапала лицо когтями, проклиная все на свете. Извела три рулона туалетной бумаги, не оставив ни клочка на утро, но так и не отчистила ни миллиметра кожи. Грязь, что сошла, заляпала всю раковину, краны и зеркало. В отчаянии я залезла под холодный душ и взяла жесткую мочалку. Когда я вышла, мое лицо было покрыто вперемешку красными, как сырое мясо, и трупно-серыми пятнами; ошметки дегтя свисали с бровей, а волоски в носу склеились намертво. Но, по крайней мере, губы вернулись в свое обычное состояние, став розовыми и шелушащимися.

Решив оттереть остатки краски утром, я приняла две таблетки аспирина и рухнула на кровать.

ГЛАВА 5

Жизнь на службе у людей

Путевые заметки: «Как остановить двух водяных буйволов, которые решили пойти домой?»

Пора было возобновлять наше путешествие к югу. Нам предстояло проехать на поезде мимо величественных гор и сойти в крошечном городке Ачупальяс. На тропе инков.

Мы медленно отъехали от станции. Я вылезла на крышу и побежала, выглядывая свободное местечко. Когда я перепрыгивала промежуток между вагонами, ко мне тут же протягивалась защитная стена мускулистых рук, следивших, чтобы я не упала на рельсы. Присев на корточки у груды пыльной арматуры, я смотрела, как мимо проносятся деревушки. Хотя центральная долина Эквадора занимает всего малую толику площади страны, почти половина населения живет именно здесь. Маленькие, крытые соломой хижины как стога рассыпались по лоскутному одеялу загонов и полей. Порой попадались скопления домиков, построенных вокруг ослепительно-белой церкви; крест на ее маковке указывал в небо, точно острие меча. Пейзаж почти ничем не отличался от Швейцарии: такие же крутые снежные вершины и чистый холодный воздух. Лишь присмотревшись, можно было увидеть разницу. У порога каждой хижины торчал шестидюймовый барьер – загон для морских свинок. Тут и там длинношеяя лама бдительно присматривала за стадом пасущихся овец. А под землей наливалось весом и отращивало круглые бока истинное сокровище Анд – картофель. Андийский крестьянин мог различить до двухсот сортов картофеля по цвету, текстуре, вкусу и запаху: от драгоценной «икры жизни» – крошечных желтых сливочно-сладких клубней – до непритязательного чуньо, благодаря которому человеку удалось выжить в горах на высоте четырнадцати тысяч футов. Клубни чуньо выкладывали на ночь, чтобы они подмерзли, после чего толкли, чтобы разрушить клеточную структуру и удалить влагу, и высушивали на беспощадном высокогорном солнце. После многочисленных превращений получался мороженый концентрат – картофельная мука, которая могла храниться целую вечность и ставшая основой почти всех андийских блюд.

Современные люди воспринимают картофель как бедняцкую еду, что продается во всех супермаркетах пятифунтовыми мешками или по десять центов за штуку. Но первые конкистадоры были в восторге от экзотической культуры Нового Света. «В готовом виде он похож на трюфель и мягкий внутри», – писал один из авторов хроник. Тогда они не знали, что клубни с комьями застывшей земли – это и есть то сокровище, за которым они сюда приехали. В наши дни стоимость ежегодного урожая картофеля в разы превышает цену всего золота и серебра, награбленного у инков.

Завоеванные земли инков подарили миру невероятное разнообразие новых фруктов и овощей. Хотя шоколад ныне считается поистине швейцарским продуктом, томат – символом Италии, а любое блюдо с ананасами сразу получает приставку «гавайский», все эти три культуры родом из Южной Америки. Бобы, маис, сладкий картофель, юкка, тапиока, маниока, земляной орех, кешью, красный и кайенский перец, папайя, авокадо, кабачок, киноа… Больше половины самых распространенных продуктов, которые едят сегодня в мире, изначально произрастали в южной части Нового Света.

Поезд устало перевалил через последний горный хребет и устремился по прямой вниз по западному склону Анд, покачиваясь на рельсах, ширина которых чуть больше самого узкого локомотива. Ландшафт менялся прямо на глазах.

Я всегда представляла себе климатические зоны как нечто обозначенное широкими пастельными мазками на карте страны. В Эквадоре все было иначе. Здесь климатические области сменяли друг друга с проворством колибри. Густые темные леса и плодородные зеленые поля превращались в морщинистую серую пустошь, не успевала я очистить апельсин. Цепкие тропические лианы боязливо соседствовали с кактусами. Тонкие завитки тумана скапливались в трещинах скал, как настороженные кошки, прячась от губительного солнечного света, который хищно затаился поблизости. Я словно гуляла по залам музея естественной истории – вот экспозиция пустыни с колючими шарами перекати-поле, а стоит только за угол завернуть, как окажешься среди пальм.

Я легла на живот, чтобы сфотографировать ущелье снизу, и поползла вперед, пока верхняя часть туловища не свесилась с крыши поезда. Вдруг чьи-то руки оказались у меня на спине. Обернувшись, я увидела юношу из семьи эквадорцев, которая располагалась рядом. У него был смущенный, но решительный вид; он вцепился в мой ремень, слушая указания старухи, видимо его бабушки. Мои ноги оседлал хитро улыбающийся мальчик лет десяти.

Я сделала три быстрых кадра, прежде чем бабуля не потеряла терпение. Меня затащили обратно и усадили от греха подальше в центр семейного круга. Оказалось, что бабушка сопровождает три поколения большой семьи на выходную прогулку. Им принадлежала лавка в Риобамбе, и они частенько встречали безголовых иностранцев, которые лезли на крышу поезда, точно бешеные собаки. Бабуля хотела узнать, чего ради они ведут себя как идиоты. Она боялась высоты больше всего на свете, но, очевидно, родственные узы оказались сильнее страхов, и в данный момент старуха восседала в самом центре крыши, участвуя в импровизированном пикнике на ветру, а поезд тем временем раскачивался, устремляясь вниз по крутому склону. Она по-дружески обняла меня за талию, чтобы уберечь от дальнейших глупых поступков в этот чудесный день, и мы обе задремали, убаюканные стуком колес.

Когда мы наконец прибыли в Ачупальяс, солнце превратилось в мерцающий золотистый шар, окутавший горные пики у самого начала тропы инков мягким оранжевым светом. Маленькая деревушка оказалась настоящей жемчужиной – древние булыжные мостовые, старухи в шарфах, туго замотанных вокруг шеи, торопившиеся домой со свертками под мышкой. Мы словно описали две траектории, чтобы попасть сюда: отъехали на двести миль к югу от Кито и вернулись во времени на четыреста лет назад.

Когда-то Ачупальяс был процветающим городом, стоящим на тропе инков. Старые акведуки, подававшие воду к местной мельнице, были построены еще до изобретения цемента. Молотильные камни были высечены руками, которым было больше лет, чем детским воспоминаниям седовласых старейшин, ежедневно собиравшихся в лавке на углу. Сельскохозяйственные инструменты на полках были тяжелы, примитивны и продавались без ручек. Крестьяне делали их сами.

Ачупальяс – совсем маленькая деревня, гостиницы здесь отсутствуют. Нас направили в «дом белого сеньора» в конце площади. С большой неохотой я двинулась туда, убежденная, что бедный малый давно уже сыт по горло оборванцами с рюкзаками, которые стучат ему в дверь лишь потому, что их цвет кожи более или менее совпадает с его собственным.

Дверь открыла женщина и показала на здание на той стороне улицы, которое назвала «колледжем». Здание пустовало, пояснила она, так как ученики уехали домой на каникулы. Мы могли бы переночевать в любой понравившейся комнате.

Обнаружив, что плита не работает, мы взялись расшифровывать кнопочки на моем новом «никоне», когда в дверь деликатно постучали. В дверях возникло круглое лицо человека с белой кожей, видеть которую в этих местах было очень непривычно. Черты его лица были простыми, как детский карандашный рисунок: очки в тонкой оправе, носик-пуговка и зигзагообразная линия усов. Ладони его крепких рук были загорелыми, с большими костяшками – словно созданными для того, чтобы дробить комья земли и работать по дереву.

Его звали Ансельмо. Итальянский миссионер, он провел последние десять лет в Ачупальяс и окрестностях, где жил и работал.

Миссия Ансельмо была основным источником современных лекарств для бедных крестьян из округи и их семей. Он делился едой со всеми и время от времени переправлял из Италии ношеную одежду и раздавал нуждающимся. Кроме того, гордо заявил он, он научил местных употреблять в пищу конину.

– В Италии конина – деликатес, а здешние крестьяне полагают, что она не годится в пищу. В прошлом году мы загнали стадо диких лошадей в горах и устроили барбекю. Теперь конина всем очень нравится.

Его самым большим достижением был «колледж» – школа, где мальчиков обучали плотницкому ремеслу.

– Это единственная надежда Ачупальяс, – сказал он, указывая на грубо отесанные деревянные стены. Наделы большинства крестьян были слишком малы, чтобы прокормить семью, не говоря уже о дополнительном участке земли, который можно было бы разделить между сыновьями. В результате почти все мужчины деревни переехали в Гуаякиль в поисках работы в конвейерных цехах заводов. Женщинам осталось лишь разделить бремя по обработке полей и присмотру за скотом. – Мужчины приезжают лишь на время весенней пахоты, чтобы помочь управиться с быками. А некоторые не возвращаются и вовсе. – Он развел руками. У него были толстые пальцы и чистые, но сломанные ногти. – Привыкают к городской жизни и бросают семьи.

Теперь понятно, почему на улицах так много старух. Я огляделась и насчитала в нашей комнате двадцать четыре кровати. Ансельмо потратил десять лет на то, чтобы спасти двадцать четыре семьи. Откуда только у людей берется мужество, чтобы посвящать жизнь такому делу, да еще и не имея ни от кого помощи?

– В девять лет я вынужден был покинуть родной дом и искать работу, – рассказал он. – Мы жили очень бедно, еды на всех не хватало. Сначала работал сборщиком яблок. Потом чинил телефонные провода. – Он покачал головой и разгладил большими пальцами усы. – Если бы я не приехал сюда, меня бы точно уже не было в живых. Большинство друзей в Италии умерли из-за наркотиков, и меня ждала та же участь. Однажды я увидел епископа, он читал проповедь. Меня так разозлили его слова, что я подошел к нему и сказал: «Вся эта глупая болтовня не приносит людям никакой пользы». – Ансельмо замолчал и улыбнулся, словно вспомнив веселую шутку. – А епископ повернулся и спросил: «А какую пользу намерен принести людям ты?» – Он развел руками. Все его ладони были в мозолях. – Я не знал, что ответить ему. Мы поговорили, и я понял, что готов посвятить свою жизнь Эквадору. С тех пор он стал мне как отец.

От подростка-наркомана до защитника бедноты. Должно быть, слова епископа действительно произвели большое впечатление.

Ансельмо рассмеялся.

– Если хотите увидеть его воочию, я могу дать его адрес в Перу. Но будьте осторожны, – он погрозил мне пальцем, – это опасный человек. Ваша жизнь может измениться так, как вы сами того не ожидали.

Он ушел так же тихо, как и пришел, но прежде пригласил нас взглянуть на кампо – рабочую деревню, что тянулась через долину вверх по склону горы. Там женщины пряли шерсть прямо со спин своих мохнатых подопечных, а мужчины ворошили угли в дымящихся кострах и пили самогон из грязных пластиковых стаканов.

Рано утром мы взвалили на спины рюкзаки и пошли вслед за Ансельмо. Через несколько минут деревня осталась позади, и вокруг нас раскинулись пастбища.

– Когда мы строили школу, – вдруг заговорил Ансельмо, – произошел несчастный случай. – Он замолк и потер подбородок. – Мы настилали крышу, и мой помощник упал с третьего этажа и ударился головой. Мы тут же отвезли его в Риобамбу на грузовике, а потом переправили на самолете в лучшую клинику в Кито. У него из ушей шла кровь. Ему сделали компьютерную томографию и сказали, что, возможно, понадобится операция. Хотели знать, есть ли у меня деньги. Конечно, есть, заверил их я. Тогда они дали мне список лекарств, и я побежал в аптеку. Когда вернулся, моему другу стало хуже. Врачи сказали, что операция будет пустой тратой денег. Я так разозлился на них. «Думаете, у меня нет денег? – кричал я. – Давайте я вам покажу!» Но они не слушали меня, и я отнес результаты томографии в другую клинику. «Зачем вы нам их показываете? – сказали мне там. – Вы уже услышали диагноз лучших врачей в стране». – Ансельмо замолк. – Я чувствовал себя таким беспомощным. До тех пор я думал, что деньги имеют власть, что, если их достаточно, можно вылечить любую болезнь и помочь любому. Мне никогда не приходилось сидеть и смотреть, как умирает мой друг. В тот день я понял, что в мире есть нечто, обладающее большей властью, чем я.

Я думала, что сейчас он заговорит о Боге. Ведь он был миссионером как-никак. Но этого не произошло. Он молча пошел дальше.

Говорят, что в Андах за день сменяется четыре времени года. С утренним солнцем начинается весна. Короткое лето быстро сменяется послеобеденной осенью, и горе тому, кто очутится на горных вершинах, когда сумерки принесут с собой зимний ночной холод. Мы поднимались все выше, полуденное солнце скрылось, а температура за это время упала на двадцать градусов. Лавина тяжелых туч нависла над склоном. Нас тут же накрыло одеялом сырости, такой вязкой, что я чувствовала, как она медленно ползет по ногам.

Наконец мы уткнулись в полоску свежевспаханной земли на краю поля. В тридцати футах вырисовывались призрачные фигуры двух буйволов, тянущих плуг. Ансельмо окликнул их хозяина. Мы неуклюже ступали по комьям слипшейся грязи. Он отозвался и сказал, что мы могли бы помочь ему в работе.

– Она? – добавил он с куда меньшим энтузиазмом, когда я попросила разрешения помочь.

Один из крестьян взял корзинку с семенами маиса и вручил ее мне. Я шла позади, бросая семена в свежевспаханную борозду и раздумывая, как бы мне попробовать поработать с плугом. Не может же эта работа быть такой сложной, в самом деле. Такие спокойные животные, как буйволы, вряд ли сорвутся с места и побегут домой, таща за собой подкованный металлом инструмент.

Я попросила. Крестьяне отказали. Ансельмо что-то шепнул им на ухо, и меня тут же поставили за плуг. Я схватила скользкую, испачканную глиной ручку – и поняла, что не знаю, как заставить буйволов идти. Я щелкала языком. Кудахтала. Чертыхалась. Размахивала кожаным кнутом над головой. Но животные не сдвинулись с места. Тут их хозяин, что стоял рядом, неслышно причмокнул, и они пошли. Я плелась позади, еле удерживая тяжелый плуг, который так и норовил завалиться набок, врезаться в землю слишком глубоко или заскользить по самой ее поверхности.

Мы дошли до края поля, и я обернулась взглянуть на пропаханную борозду. Как будто огромный гриф пронесся за нами, выхватывая комья из земли с неровными промежутками. Я потянулась за плугом, чтобы развернуть его на сто восемьдесят градусов. Но он засел намертво, как пожарный гидрант. Одна только рукоятка весила фунтов семьдесят. Она вся покрылась липкими комьями глины, и все сооружение было скользким, как жареный в масле поросенок. Я дергала его, пыталась поднять и тянула, описывая неуклюжие круги, а потом рухнула на землю, тяжело дыша. Тут крестьянин причмокнул, и буйволы двинулись с места.

На третьей борозде я перестала даже делать вид, что могу развернуть скотину самостоятельно. На шестой моя правая рука стала больше левой на три дюйма, штаны отвисли от набившейся в них глины, а легкие посылали отчаянные сигналы в мозг, сигнализируя о внезапной нехватке кислорода. Именно в тот момент буйволы, почуяв, что ими управляет слабая душа, решили пойти домой.

Они двинулись вниз по холму; плуг прорезал глубокую расселину в свежевспаханной борозде. Я вдруг поняла, что среди всех моих многочисленных карточек со словами на кечуа не было слова «стоять».

– Вот для чего я построил эту школу, – тихо проговорил Ансельмо, глядя, как юноша уводит быков. – Женщинам не справиться с этой работой в одиночку.

Крестьянин отвел на место животных, которые вдруг стали послушными и снова начали прокладывать ровные борозды.

От непрерывного моросящего дождя крутой горный склон стал скользким, как банановая корка, и мокрым, как лужа. Мы с Джоном покатились вниз, ругаясь себе по нос. Ансельмо шел за нами и падал так же часто, но каждый раз поднимался молча. Он несколько часов ходил с нами по слякоти, под ледяным дождем. И ни разу не пожаловался, когда его пальцы посинели от холода и так онемели, что он с трудом мог застегнуть молнию на куртке. Ни на минуту его не покинула удивительная аура спокойствия, словно физические неудобства не могли на него повлиять. «Наверное, вера в Бога является для него утешением», – решила я.

– Нет, – ответил он, когда мы остановились на привал, – я все еще в поисках Бога. Я пока его не нашел. Возможно, однажды.

Я была поражена. Если он не надеется на вознаграждение в следующей жизни и не ведет счет спасенным душам – зачем он вообще здесь?

– Цель всей моей жизни, – признался он, глядя через долину на свою маленькую деревню, – снова увидеть отца. – Он повернулся и улыбнулся мне. – Он всегда считал меня бездельником, ленивым и ни на что не годным. Всю жизнь твердил, что из меня никогда толку не выйдет. – Ансельмо снова замолчал. – Он умер, прежде чем мы успели помириться.

– Что вы скажете, когда увидите его?

Наверняка Ансельмо не раз задумывался об этом.

– Не знаю. – Он поковырял ботинком ком грязи. – Мне достаточно будет просто увидеть его. Он сам все поймет.

Нас пригласили на ужин и, что главное, выделили место у пузатой печки, где мы могли бы просушить одежду и отогреть заледеневшие от мокрого снега конечности. В кухне Ансельмо, как всегда, было полным-полно деревенской бедноты. Огромный котел со спагетти кипел на медленном огне; Ансельмо принес швабру с тряпкой, чтобы тут же вытирать следы от грязных ботинок. Из-за угла выбежала девочка лет трех или четырех и крепко обняла его ногу. Он потянулся к ней и погладил по головке.

– Моя дочка, – сказал он, гордо улыбаясь. – Приехав сюда, я хотел сначала жить в простом деревенском доме, – объяснил он. – Но с детьми это невозможно.

Я видела, как она играла с крестьянскими детьми, когда мы ходили по деревне. Кожа у нее была прозрачно-белая, как у матери, мне и в голову не пришло, что она родом не из Эквадора. Ее жесты, поведение были настолько непосредственными, что я на мгновение увидела мир ее глазами.

– После ужина, – объявил Ансельмо, – мы устраиваем на деревенской площади игру в бинго, чтобы собрать денег для голодающих детей.

Я помогла ему накрыть на стол, за которым сидели голодные люди. В дверь в очередной раз постучали, и Ансельмо отвлекся, внимательно слушая нищую старуху в отрепьях с больным ребенком на руках.

Его пример был заразителен. Я все раздумывала, как бы отблагодарить его за все, что он сделал для нас. Конечно, лучше всего деньгами. Наверняка он постоянно нуждается, ведь на руках у него столько голодных ртов и нужно все время покупать лекарства. Но мне казалось, что одних только денег недостаточно. Наконец я решила подарить ему швейцарский нож, который носила на поясе. Грязный, но острый, он был моим верным спутником во многих путешествиях.

Ансельмо пришел в восторг. Потрогал лезвие большим пальцем. Его сын, которому едва исполнилось пять лет, протянул руку, чтобы взять его. Ансельмо сел на корточки и показал мальчику нож, держа лезвие подальше от маленьких пальчиков.

– Подарю тебе его, когда вырастешь, – сказал он.

«Сколько же всего на его плечах», – подумала я. А потом поняла, почему он не нуждался в поддержке Бога. Вся его жизнь была почти мифическим путешествием – вынужденный работать с раннего детства, потерявший дом, он стал наркоманом и затаил злобу на весь мир, но, наконец, жизнь привела его в этот забытый уголок земного шара. Именно здесь он нашел ответ, который искал всю жизнь: служение людям и есть награда.

ГЛАВА 6

Крушение

Путевые заметки: «Если бы меня взяли в заложницы, я бы тут перед тобой не распиналась! Оставь эту чертову лошадь!»

На следующее утро Ансельмо познакомил нас с местным гидом, который согласился проводить нас по тропе инков к руинам Ингапирки. Его звали Гидо. Он жил в крошечной лачуге на окраине Ачупальяс вместе с женой, четырьмя детьми, десятком цыплят, двумя дюжинами морских свинок и больным мулом. Несколько раз в год он сопровождал туристов в поездках по безлюдным хребтам, а остальное время выращивал картофель. Гидо появился у нас на пороге, притащив с собой двух мулов, подстилку на седло, которая по совместительству должна была служить спальным мешком, немного овощей и свечной огарок. Он признался, что ему нередко приходилось преодолевать заледенелые горные перевалы, имея при себе лишь заплечный мешок. Я наняла его не раздумывая.

Гидо был коротышкой с высокими скулами и гладкой натянутой кожей почти без единой морщинки. Он был тихоней и довольствовался компанией мулов, молча шагая рядом с ними и думая о чем-то своем. Но я была настойчива и не переставала умасливать его шоколадками, и вот наконец он оставил свои громкие односложные ответы и разговорился. У него было две дочери и двое сыновей; младшей дочери – девять, старшему сыну – девятнадцать. Месяц назад его сыновья сводили первую группу туристов в Ингапирку, и экспедиция прошла успешно. Одна из дочерей по примеру матери планировала поступать в университет. Я была удивлена. Сам Гидо закончил лишь четыре класса, после чего бросил школу и стал работать на семейной ферме. Как ему удалось найти себе жену с высшим образованием?

– Мы познакомились в Риобамбе, – смущенно ответил он. – Она училась на бухгалтера.

Он завоевал ее сердце, женился на ней и отвез в Ачупальяс. Я вспомнила его хижину с земляным полом и ободранных цыплят на подоконнике. Должно быть, молодой невесте нелегко было привыкнуть к новой обстановке, пусть даже она была и влюблена. Но прошло двадцать два года, а они по-прежнему были вместе, и Гидо не прельстился Гуаякилем и его обманчивыми дарами.

– Эй, Гидо, – спросила я, – а ты любишь конину?

Он рассмеялся и сморщил нос, затем покачал головой, как собака, почуявшая дурной запах.

– Ее никто не любит. Но не говорите сеньору Ансельмо.

Мы поднимались все выше по резным каменным ступеням, мимо крошащихся стен из плотно уложенных камней. Тропа инков! Тонкая красная линия, что снилась мне по ночам. Теперь она была у меня под ногами: неровная, каменистая и совершенно реальная. Если измерить ее из конца в конец, она протянулась бы на половину земного шара. Но тропа была не просто способом попасть из пункта А в пункт В. Она была символом величия империи инков. Создав столь мощное инженерное сооружение, инки рассчитывали запугать и подчинить соседствующие племена, завоевать их без битв и кровопролития. Нередко им это удавалось.

Но инки не всегда были повелителями всего, что попадало в поле их зрения. Когда-то величайшая империя Южной Америки была всего лишь одним из многих безымянных племен, населявших долину Куско. Правление первых семи властителей племени было настолько непримечательным, что никто не знает, жили ли они на самом деле или были всего лишь героями легенд о Сотворении мира. А потом, в начале XV века, родился ребенок, которому предстояло однажды повлиять на судьбу целого континента. Его звали Пачакути – Землевержец.

Это случилось в 1438 году. В то время Анды населяло множество малых племен, и все воевали друг с другом. Одно из племен — чанка – готовилось к вторжению в Куско с целью подчинить себе его жителей. Император инков бежал из города вместе со старшим наследником, бросив жителей на милость наступающей армии чанка. Но Землевержец отказался отступать. Он собрал под своим командованием жителей Куско, облачился в шкуру пумы и перешел в контрнаступление. Легенда гласит, что, когда две армии сошлись врукопашную, Землевержец призвал на помощь бога Солнца.

Камни на поле битвы ожили, превратились в воинов и помогли ему сражаться с врагом. Землевержец победил. Когда его отец и старший брат вернулись, юный воин сверг их обоих и занял трон.

Вскоре его армия прошла по хребту Анд с юга на север, из Центрального Перу к озеру Титикака. Землевержцу надоела война, и он передал командование армией сыну, а сам целиком посвятил себя управлению недавно созданной империей. И это оказалось самой трудной задачей. Завоевывать земли оказалось для него не так уж сложно, однако, чтобы править сотней племен, у каждого из которых был свой язык и обычаи, в стране, где бесплодные пустыни соседствовали с заснеженными горами и влажными джунглями Амазонки, одного лишь воинского мужества было мало. Однако Землевержец был мудрым стратегом, и ему это удалось. Он позволил завоеванным народам продолжать поклоняться старым богам при условии, что они признают превосходство солнечного бога инков – Инти. Он даже выделил местным идолам уголок в храме солнечного бога в Куско. Официально это был признак их привилегированного статуса, но на деле – всего лишь уловка, чтобы обеспечить примерное поведение подчиненных. Если племя решало пойти против закона, их идолов выносили на главную площадь в Куско и публично стегали хлыстами. Кто осмелился бы навлечь такой позор на своих богов?

Землевержец также приказал сыновьям местных правителей прибыть в Куско для получения образования. Получив глубокие знания об обычаях инков и их истории, молодые люди возвращались к своему народу и правили им, способствуя объединению племен в единую империю. Если же племя не желало по доброй воле подчиняться правлению инков, Землевержец сгонял с земли целые деревни, отправляя их туда, где повстанческих настроений и не бывало. Внезапно попав в окружение поборников империи, бунтовщики, которым к тому же приходилось учиться новым методам обработки земли и привыкать к новым сельскохозяйственным культурам, быстро теряли пыл.

Но у этого на первый взгляд просвещенного подхода Пачакути была и темная сторона. Каждый год инки выбирали самых красивых и благородных девушек из завоеванных племен, уводили в горы и приносили в жертву богам. Крестьяне должны были носить народные костюмы, даже волосы причесывать в традиционной манере, чтобы их легко можно было узнать, случись им забрести на чужую территорию. Браки заключались лишь с разрешения наместника императора. Сборщики податей вели строгий учет всего имущества, от пончо до плугов; люди говорили, что, стоит хоть паре сандалий пропасть из-под кровати в любом уголке империи, Верховный Инка узнал бы об этом сразу же. Налогами облагалось все. В одной легенде говорится, что когда одно из племен взмолилось о пощаде из-за отчаянной нищеты, Верховный Инка приказал каждому из его членов принести в качестве подати чашку вшей. Нарушивших закон ждало суровое наказание: кража нескольких маисовых початков с государственного поля каралась смертью. Иногда приговоренных преступников бросали в подземный лабиринт, построенный под улицами Куско; он был выложен острым, как бритва, кремнем и кишел скорпионами, ядовитыми змеями и голодными пумами.

Но величайшим испытанием, выпавшим на долю народа, была память о самом завоевании, ибо инки были безжалостны к любому, кто посмел бросить им вызов. Они убивали не только порабощенных правителей, но и их жен, детей, искореняли целые семьи, ровняли с землей жилища и засыпали солью поля, чтобы те никогда больше не давали урожай.

Однако тем, кто вовремя платил подати, носил одежду своих отцов, работал на полях бога Солнца и строил дороги для инков, позволялось спокойно жить и работать, растить детей и поклоняться местным богам. Эти люди могли быть уверены в том, что их не оставят голодными в случае неурожая, а неприятельская армия не спустится с ближайшего холма, чтобы убить их сыновей и обесчестить дочерей. Их жизнь была тяжелой, но мирной.

А потом началась война.

Наконец нескончаемые каменные ступени сменились узкой земляной тропой. Мы дошли до парамо – поросшего травой плоскогорья, занимавшего одну десятую часть территории Эквадора. Земля под ногами была влажной и пружинила, как торфяной мох. Флора давно приспособилась к суровым условиям: у растений была восковая кожица, защищавшая их от мощного ультрафиолетового излучения, или тонкий пушок, служащий утеплителем во время сильных холодов. Ветер прочно обосновался на высокогорье, гладко отполировав землю на плато. Он завывал на горных перевалах и проносился по бескрайним равнинам. Гремел, как пулеметные очереди вдали, становясь все громче.

Грохот, как оказалось, был вызван не ветром, а ревом лопастей вертолета. Два военных вертолета пролетели низко над перевалом, прямо над нашими головами. Они дважды описали круг так близко над землей, что под натиском лопастей даже пригнулась короткая колючая трава. Один из вертолетов исчез за соседним холмом.

«Но там же негде приземлиться», – подумала я. Раздался грохот, и обломки лопастей полетели в небо, а вслед за ними от земли поднялись вверх клубы дыма. Я побежала, успев увидеть горящий вертолет и солдат в оливково-зеленой форме, выбирающихся из разбитого окна на пустынное плато, которое всего несколько секунд казалось совершенно безжизненным. Все происходящее казалось нереальным.

Я спустилась по крутому склону к тому месту, где в мелкой речке лежал на боку вертолет. Солдаты были в шоке после крушения и не заметили меня. Я опустилась на колени рядом с раненым пилотом. Он ухватился за мою руку. Приземлился второй вертолет, вынесли носилки. Пилот плакал, бессвязно кричал, но я ничего не понимала. Я заговорила с ним по-испански, надеясь как-то его успокоить. И вдруг до меня дошло, что он не был в истерике и вовсе не молол чепуху. Он говорил по-португальски. Я посмотрела на его погоны и нашивки его товарищей. Бразильские солдаты. В военном вертолете, пролетающем над территорией Эквадора! Боже, во что я ввязалась? Слава богу, Джону хватило ума держаться подальше. Я посмотрела на тропинку. Джон лежал в колючей траве на склоне холма над нашими головами и яростно щелкал фотоаппаратом.

Через двадцать минут военные наконец успокоились, пустили по кругу бутылку рома и начали тихо смеяться. Им больше не надо было скрывать, что руки у них трясутся. Я с растущим беспокойством наблюдала, как Джон вылез из укрытия и начал спускаться вниз в поисках лучшей точки съемки. Он все еще был слишком далеко, чтобы разглядеть нашивки на форме солдат или услышать их разговор. Они сразу же его заметили. Несколько солдат устремились к Джону, стали закрывать объектив руками и попытались отобрать у него камеру. Их было слишком много, и они были вооружены, поэтому Джон недолго думая повернулся и убежал. Я услышала, как начальник отдал приказ, и один из солдат последовал за ним вверх по холму, буквально наступая ему на пятки.

Я мало что могла сделать в данной ситуации. А может, кое-что все же могла? Я подошла к тому, кто был здесь за старшего.

– Вы собираетесь оставить вертолет здесь? – спросила я по-испански.

Он взглянул на сломанный вертолет, лежащий на боку в мелкой речке.

– Кто-то должен остаться охранять его, – заметила я. – К утру от него ничего не останется.

Он молча перевел взгляд на группу деревенских жителей, которые уже собрались на холме.

– У нас в палатке полно места, и еды на всех хватит. Можете переночевать с нами. Скоро дождь пойдет. Ночью здесь холодно.

Меня несло. Я заставила себя замолкнуть. Снова последовала долгая тишина, затем он медленно кивнул.

– Хорошо.

Я чуть не обняла его. Он был рад нам. По крайней мере, согласен терпеть наше присутствие.

Я побежала по крутому склону вслед за Джоном, рассчитывая увидеть его неподалеку в компании бразильского солдата. Но, к моему удивлению, на тропинке не было ни души. Невозможно! Я оглядела плоскогорье, на котором не было ни единого деревца. И увидела его – крошечную бежевую точку в двух милях, решительно удаляющуюся к горизонту. В нескольких сотнях метров от него столь же упорно двигалась зеленая точка. Похоже, они не намерены были останавливаться до самой границы с Перу.

Я побежала. Дорога все время шла в гору – невероятная погоня на высоте двенадцати тысяч футов. Пучки мятой травы покрывали голую землю; их острые листья дрожали на ледяном ветру. Такой холод бывает только в горах: проникающий сквозь одежду, как радиация, просачивающийся до мозга костей. В долинах молочными лужицами лежал туман. Постепенно мир уменьшился, и остались лишь мы трое – микроскопические существа на необъятных сумрачных просторах, поросших щетинистой серой травой.

Прошло полчаса, а те двое по-прежнему были всего лишь движущимися точками. Через пару часов стемнеет. Наша палатка, теплая одежда и еда – вся наша поклажа осталась у Гидо, на спинах его мулов. Закапал дождь.

Прошел еще час, прежде чем я подобралась к ним на расстояние окрика.

– Ради бога, остановитесь! – закричала я. Они даже не обернулись.

Затем я вдруг завернула за бугор и столкнулась лицом к лицу с полицейским в военной форме. Джон был на следующем перевале; он садился на заблудшую лошадь, готовый умчаться навстречу закату.

– Он должен вернуться, – приказал солдат, схватив меня за руку.

Я объяснила, что мы предложили им ночлег в палатке и ужин.

– Мы теперь друзья, – добавила я, чуть приукрасив реальность.

– Позовите его, – сказал военный, крепко держа мою руку и показывая на Джона.

– Джон! – крикнула я. Меня было еле слышно. – Все в порядке! Можешь возвращаться!

Возникла пауза, а затем ветер донес его еле слышный ответ:

– Тебя взяли в заложницы?

– Нет!

Как я могла его убедить? Я обняла солдата. Его звали Брага. Мы оба помахали Джону. Я взяла Брага за руку, подняла наши руки вверх и закричала:

– Они наши друзья!

– Если тебя взяли в заложницы и ты пытаешься обмануть меня, тебя ждут большие проблемы!

Я вдруг вспомнила, как мама перед отъездом призналась мне, что рада, что я наконец – впервые в жизни – путешествую в компании мужчины, который будет защищать меня.

– Если бы меня взяли в заложницы, я бы тут перед тобой не распиналась! Оставь эту чертову лошадь!

Он не двинулся с места. Я попыталась убедить Брага в том, что Джон должен вернуться в палатку и высушить одежду, прежде чем стемнеет и температура упадет еще на двадцать градусов. Мы оба знали, что Джон скорее заночует на голой земле, чем сдастся бразильским военным. Брага, похоже, тоже не намерен был отступать.

– Какого черта бразильским солдатам понадобилось в Эквадоре?

Хороший вопрос. Я и забыла об этом спросить.

– Военно-наблюдательная миссия Эквадор – Перу, – пояснил Брага.

Между Эквадором и Перу шла война, а солдаты были участниками миротворческой миссии, объединившей шесть государств, и охраняли границу. Я передала эту информацию Джону как можно громче. Он по-прежнему не соглашался идти к нам.

Полчаса мы уговаривали его. Джон хотел знать, почему Брага отправился за ним в погоню. Брага, в свою очередь, спросил, почему Джон от него убегал. Джон требовал, чтобы Брага вернулся к вертолету в одиночку. Брага настаивал, что Джон должен бросить лошадь и вернуться в лагерь вместе с нами. Наконец переговорам был положен конец благодаря толстой индианке, которая выскочила из-за кустов и бросилась к своему украденному коню. Она схватила поводья и осыпала Джона звонкими ругательствами на кечуа. Разгневанной деревенской матроне удалось сделать то, в чем потерпела крах бразильская армия: Джон смущенно слез с лошади и отдал крестьянке поводья. Последовала минута напряженной тишины, и мы втроем гуськом зашагали к вертолету.

Когда мы, наконец, вернулись к месту крушения, последние из оставшихся солдат как раз садились в вертолет и улетали. Остались лишь капитан и Брага, наш военный полицейский. Пора было рассказать Джону, что я предложила им переночевать в нашей палатке. Он был не очень доволен.

Двое солдат принялись обустраивать лагерь с военной точностью. Мне приказали поставить палатку, а они тем временем достали пайки и укрыли от дождя вещи. Откуда ни возьмись появилась бутылка маисового самогона. Горячий ужин сплотил нас против унылого окружающего мира, словно мы оказались выброшенными на остров. Чудная смесь испанского, португальского и английского вдруг стала понятной. Мы пили за дружбу и мир во всем мире, и через несколько тостов Брага пригласил меня в гости в Бразилию, чтобы познакомить со своей семьей. Джон, в свою очередь, позвал его в Нью-Йорк на будущий год принять участие в марафоне.

Когда все улеглись, я залезла в нашу трещавшую по швам трехместную палатку и попыталась отыскать себе местечко между двумя потными солдатами, погонщиком мула и Джоном.

Я хотела совершить путешествие в неизвестное, но получила куда большее, чем то, о чем просила.

Бразильцы встали на рассвете. Бодро и торопливо собрались, задержавшись на некоторое время, чтобы позавтракать армейским пайком на скорую руку. Они хотели, чтобы мы ушли до того, как прилетит второй вертолет с подкреплением.

Гидо подстегнул мулов, и мы покинули место крушения и не останавливались, пока вертолет не исчез из виду. Как и все индейцы, Гидо не доверял правительству, особенно военным и уж тем более солдатам другого государства.

В ту ночь мы разбили лагерь в тени самого высокого перевала; наутро нам предстояло пересечь его. Мы ненадолго остановились в маленькой хижине на широком плоскогорье, где вся трава была поедена до самых корешков. Это было высокогорное пастбище, куда крестьянки приводили стада и порой оставались здесь жить на несколько месяцев. Мужчины жили внизу, в главной деревне, и работали на полях вместе со старшими сыновьями. Двери в хижине были такие низкие, что мне пришлось согнуться почти пополам, чтобы протиснуться внутрь. Угольно-черные стены покрылись липким налетом от бесчисленных мух. Единственным предметом мебели в двух комнатах размером с чулан была кирпичная полка, которая, должно быть, служила спальным местом. Клочки овечьей шерсти опутывали двери, словно паутина.

Я видела контуры старой тропы инков: чуть приподнятая над землей, она прямой стрелой пересекала долину под нами. За пятьсот лет ничего не изменилось. Мы вышли из заброшенной хижины и побрели по плоскогорью, где не росло ни одного деревца. Машины, уличные фонари, телефоны – казалось, все это осталось в тысяче миль позади нас, и даже крушение вертолета виделось теперь далеким и нереальным, точно это был корабль пришельцев, спустившийся с неба. По крайней мере, менее реальным, чем призраки армии инков, марширующих по выложенной булыжником тропе.

В ту ночь мы видели инкскую времянку. Некоторые стены обрушились, соломенная крыша давно сгнила, но оставшаяся каменная кладка была столь совершенной, что даже лезвие ножа не прошло бы в швы между камнями, уложенными без цементного раствора. Трудно поверить, что у инков не было ни металлических инструментов, ни тягловых животных, которые помогли бы им создать столь совершенные постройки.

Не было у них и колеса – я была поражена, узнав об этом, учитывая масштабы империи, находившейся в их владении. Вместо этого они изобрели систему посыльных, их называли часкис: юноши, стоявшие на тропе через определенные интервалы, которые прислушивались к далекому сигналу рога, знаменовавшему приближение другого бегуна. Появлялся посыльный, затем двое бежали рядом, на ходу обмениваясь информацией или передавая друг другу посылку, и сменный бегун оправлялся к следующему посту, находящемуся в нескольких милях. Таким способом информацию можно было передавать на двести пятьдесят миль в день; из Кито на север, в Куско, центральный город империи, послания доходили за неделю. Достижение, с которым не сравнится и современная почтовая служба.

Но времянки строились не только для часкис. В них находили ночлег и пропитание всякого рода правительственные чиновники, военные, а иногда и сам Верховный Инка. В них хранили большой запас еды, одеял, пряжек, котелков и других предметов, которые могли бы понадобиться путнику. В самой времянке умещалось стадо из восьми тысяч лам. Эти домики сами по себе были инженерным чудом, как и тропа инков.

Наша времянка была маленькой и уютной. Мы поставили палатку в тени ее поросших лишайником стен. Я чувствовала себя неважно от высоты и усталости, поэтому залезла в спальный мешок, дрожа от холода, и постепенно согрелась. На улице резко похолодало, и трава затвердела от инея.

– Гидо! – позвала я.

– Да! – Он отвечал коротко, как военному начальству.

– Иди сюда, погрейся.

– Мне не холодно.

Я расстегнула молнию спальника и выглянула наружу. Гидо стоял неподвижно, как дерево, спиной к ветру, сунув руки в карманы. Глядя на его ссутуленные плечи, я подумала о лошади, попавшей под дождь: смирившись с холодом и неудобством, она даже и не думает роптать.

– Иди же, Гидо. Холодно! – повторила я.

Он покачал головой. Мы провели вместе три дня. Я уже знала, что он подарил на день рождения дочери и о чем они спорили с женой неделю назад. И все же между нами стояла необъяснимая стена, барьер расы и цвета кожи, несший на себе тяжесть веков. Не исключено, что виною всему были испанские завоеватели.

Наутро Гидо раздобыл где-то маленький круглый диск размером с хоккейную шайбу. Он вырезал из длинного куска дерева палку и, к моему восторгу, смастерил веретено. Я перерыла свой рюкзак в поисках грязного пучка овечьей шерсти, купленного в Ачупальяс. Мы сели в укрытии древних руин; Гидо отделил шерстяной жгутик от моего пучка и намотал на рукоятку. Я зачарованно смотрела, как крутится диск и пушистая белая шерсть превращается в идеально ровную нить.

– Где ты научился прясть? – спросила я. – Я думала, это женская работа.

– Даже и сам не знаю! – с негодованием ответил он; его пальцы умело разделяли волокна. – Просто с детства смотрел, как это делает мама.

Я была удивлена его мастерству. В стране, где от половой принадлежности зависело практически все происходящее с человеком от рождения до смерти, самым священным занятием для женщин считалось прядение. Этот обычай восходил ко временам инков. Инки разделяли людей по категориям в зависимости от возраста, класса и пола, выстроив почти безупречную административную пирамиду, основанную на десятичной системе. Каждые десять плательщиков податей подчинялись старшине, который, в свою очередь, подчинялся начальнику, в ведомстве которого находились десять старшин рангом ниже, и так далее вплоть до самого Верховного Инки.

Впоследствии инками стали называть всех, кто жил под сводами империи, но в начале титул «инка» относился лишь к знати; знаками отличия внутри этой группы были большие золотые диски, вставленные в мочки ушей. В ранний период существования империи «инков» было лишь два вида знати: прямые потомки родоначальника Манко Капак и те, в чьих жилах не текла королевская кровь, но чей род, тем не менее, восходил к первому племени, населявшему Куско. Со временем империя разрослась с такой скоростью, что знати не хватало, чтобы занять все высокие должности, поэтому возник третий класс, который инки называли «заслуженными». Обычно таковыми становились главы завоеванных племен – это ускоряло процесс их подчинения империи.

Верховный Инка поддерживал чистоту своего клана путем инцеста внутри королевской семьи – традиция, восходящая к тому времени, когда родоначальник женился на своей сестре Мама Окла. Были у него и наложницы для продолжения кровного рода; говорят, что у Атауальпа их было более пяти тысяч. Немногие видели Верховного Инку в лицо, так как оно было всегда скрыто под покрывалом – сын Солнца был слишком могуществен, чтобы на него смотрели простые смертные. Все, к чему он прикасался, становилось священным – от остатков обеда до обрезков ногтей, которые осторожно собирали и уничтожали, чтобы враги не использовали их в обрядах черной магии.

Однако придворные обычаи знати имели небольшое значение для обычных крестьян, работавших в поле. Их жизни определялись возрастными отрезками, у каждого из которых было свое название и цель. Мальчик в возрасте от одного до трех месяцев считался «спящим ребенком». Затем он становился «ребенком в пеленках». В два года «ребенок, передвигающийся на четвереньках», превращался в «дитя, которого легко испугать». К двенадцати годам он становился «сборщиком коки», в шестнадцать – «посланником». Между двадцатью и сорока годами наступало время «воина», затем – «мужчина средних лет» и, наконец, после шестидесяти – «дремлющий старик».

Наследие инкских времен заметно и по сей день. Женщины отвечают за поголовье скота и заботятся о маленьких детях. Мужчины работают в поле. Женщины готовят и шьют; мужчины собирают дрова, вырезают из дерева садовый инвентарь и строят дома. Но главная женская обязанность – прясть и ткать. В языке кечуа есть даже особое слово, обозначающее умелую прядильщицу, – сантуюк, «одержимая святым духом», – в данном случае речь идет о святой Розе, покровительнице прядильщиц. Девочек учат прясть прежде, чем ходить; молодые женщины ткут сложные узоры, чтобы продемонстрировать свое умение и привлечь женихов. Они почти никогда не расстаются со своим веретеном, даже когда загоняют стадо, идут на рынок или качают детей у огня. В Андах женщина не считается женщиной, если не умеет прясть – и не просто умеет, а делает это хорошо.

Я попробовала свои силы. К счастью, у меня был уже небольшой опыт, хотя дома я использовала ножное колесо и тончайшую шерсть мериносов, без прилипших к ней колючек и помета. Но это веретено как будто жило своей жизнью, выскакивая у меня из рук и спутывая нить, которая выходила узловатой и перетянутой.

Забравшись на одну из стен времянки, я уселась на самый верхний камень, нащупывая центр веретена, вращавшегося в моих пальцах, и аккуратно расправляя тонкие, словно паутина, волокна, прежде чем они соединялись в нить. О завтраке я и забыла. Мулы блаженно щипали травку. Свет утреннего солнца окрашивал золотом мой комок пушистой шерсти.

– Карин!

Джон был готов идти. Гидо – тоже, хотя со свойственным ему терпением ждал, пока я закончу. И только тогда я вспомнила, что сегодня, если повезет, нам предстоит пройти последние девять километров по горной местности к руинам Ингапирки.

Унылое высокогорье вокруг было голым, как спина остриженной овцы. Вокруг расстилался первобытный ландшафт, невозделанная, нетронутая земля. По мере того как мы спускались ниже, века проносились мимо, и мы словно переходили от одной эпохи к другой.

Шестнадцатый век: маленькие фермы, окруженные величавыми стволами деревьев.

Семнадцатый: церковь с простым крестом, ослепительно-белым на фоне синего неба.

Восемнадцатый: женщины в домотканых туниках гонят овец по сельским дорогам.

Девятнадцатый: школа из саманного кирпича.

Двадцатый: современный город с крышами из рифленого железа. А рядом – подступ к древней круглой каменной башне – Ингапирка.

Переночевав на комковатом пружинном матрасе, мы встали за час до рассвета и вышли на улицы с тротуарами из потрескавшегося асфальта. Рассвет застал нас на руинах, где мы, затаив дыхание, ждали, когда солнечный полукруг покажется над близлежащими вершинами. Облака окрасились в оранжевый цвет. Самый высокий пик расплылся в белом сиянии. Один-единственный луч лазером прорезал небо и согрел мои волосы, лицо и тело. Камни вокруг засияли чистым золотом. Как будто сам солнечный бог одарил своим взглядом эту последнюю из оставшихся построек в его честь, прежде чем снизойти до простых смертных и осветить железные крыши города, который раскинулся перед нами.

Я провела рукой по стене, сделанной из круглых камней. Все швы были направлены внутрь, отчего кладка выглядела естественно гладкой. Сколько сил и мастерства было положено на то, чтобы придать всем камням одинаковую форму и размер. Я вспомнила крошечную глинобитную хижину на горном перевале, который остался позади. Откуда у людей, существующих на грани выживания в жестоких условиях, взялись силы, чтобы построить башню, где каждый камень имел безупречные пропорции? Могла ли я, будь у меня лишь каменный топор, отвес и дюжина голодных ртов на руках, даже мечтать о дворцах и храмах, возведенных во славу богов? Ответ на этот вопрос лежал южнее – в сердце империи, на тропе инков.

ГЛАВА 7

В логове дракона

Путевые заметки: «Они просверлили семь отверстий, чтобы устроить огромный взрыв, и подпалили фитили.

– Когда рванет? – спросила я.

– Через две или три минуты, – ответили они.

– Так две или три?»

Намбиха. Те, кто слышал о ней, лишь вздыхали и качали головой – мол, это место на самом краю цивилизованного мира, где царят безысходность и беззаконие. Отчаянные души, отправившиеся в Намбиху в поисках богатства, почти никогда не возвращались обратно. Намбиха лежала в южном Орьенте, во влажных, напитанных дождями Восточных Андах. Это был опасный, грязный и суровый город, и лишь одно влекло туда – золото. В путеводителях Намбиха не упоминалась, а если и попадалась, то лишь в рамках предупреждения – путешественникам советовали туда не соваться.

Золото. Инки называли его «солнечным потом». Владеть им позволялось лишь знати. Благородные инки ели и пили из золотой посуды и украшали золотом черепа поверженных врагов. Золотые диски украшали их одежду, паланкины, дворцы и храмы. Многие дома в Куско были облицованы золотом; отсюда и легенда об Эльдорадо, прославленном золотом городе. Но, невзирая на любовь к этому драгоценному металлу, инки не ценили золото превыше всего на свете, в отличие от европейцев. Более того, само по себе золото не имело ценности, прежде чем не обретало приятную для глаз эстетическую форму. В империи инков не было денежной системы. В основе экономики лежала более приземленная валюта – труд. Пот продавался и покупался. Золото же принадлежало богам.

Инки и не подозревали о том, что настанет день, и драгоценный желтый металл приведет их империю к краху.

Я прочла целые тома, посвященные европейским золотоискателям XVI века. Знала все подробности судьбоносного путешествия Писарро в Перу. Могла предоставить пошаговый отчет о его победе в битве с Верховным Инкой и знаменитом выкупе, для выплаты которого в руки испанцев были переданы тонны золота и серебра. Я специально ездила в музеи, чтобы взглянуть на золотых лам и другие реликвии, избежавшие испанских плавильных печей. Я даже слышала истории современных охотников за сокровищами, завороженно рассказывающих о золотой цепи, такой тяжелой, что поднять ее смогут лишь двести человек, которая до сих пор спрятана в руинах среди далеких озер и джунглей Перу. Невзирая на подробное описание бесценного сокровища инков, сведений о том, как они добывали золото, до нас дошло на удивление мало. Но однажды, во время случайной встречи с профессором истории из Эквадора, я услышала упоминание об охраняемой правительством территории XVII века, на которой находился старый прииск инков – Намбиха.

Я села на автобус до Орьенте с пряжей в руках, готовая провести следующие восемь часов в борьбе с непослушной шерстью. Я пробиралась к задним сиденьям, и лица почти всех пассажиров, мужчин и женщин, расплывались в улыбках. Они оборачивались взглянуть, что это я делаю с андийским веретеном. Я робко подергала пряжу – мне было стыдно перед незнакомыми людьми, ведь пряла я не лучше четырехлетнего ребенка. Старая женщина села рядом и попросила у меня пряжу. Веретено ожило в ее скрюченных пальцах, волокна как по волшебству выстроились ровными рядками. Я была заворожена гипнотически вращающимся диском. Он стрекотал, как сверчок, расправляющий крылья.

Я подумала, что женщина, должно быть, устала делать работу, которую ей и так приходилось выполнять каждый день, и потянулась за веретеном.

– Оставь! – сказала она на кечуа и хлопнула меня по руке.

Через час она передала веретено на переднее сиденье. Моя пряжа оказалась на коленях у женщины в синтетическом платье, с изящной прической. У нее были тонкие руки и пряжка на поясе фиолетового цвета, в тон блестящих туфель. Святую Розу явно не смущали ярко накрашенные ногти женщины, потому что и она умела заставить веретено петь.

В конце концов, мой комок пряжи обошел весь автобус. За веретено брались старики и молодежь, деревенские и городские жители, и оно вернулось ко мне с двумя аккуратными клубочками шерстяной нити. Такими темпами я успела бы связать маме свитер на Рождество, и мне даже не пришлось бы учиться прясть.

Когда мы свернули на Панамериканское шоссе, я попросила разрешения ехать на крыше. Безрессорные колеса бились о неровную, испещренную рытвинами дорогу. Та в негодовании выпускала клубы пыли. Я укрылась под жестким синим брезентом, защищавшим груз, прорыв себе борозду среди сумок, коробок, мешков, ведер и ящиков всевозможных размеров. Мне стало любопытно, и я ощупала шероховатый шарообразный предмет внутри одного из целлофановых мешков. Капуста. Канистра, стоявшая рядом, пахла бензином. Толстый желтый ломоть чего-то, перевязанный бечевкой и истекающий густыми каплями с резким запахом, – это, наверное, сыр. Я продвинулась глубже, заглядывая в пакеты, осматривая и ощупывая свертки, пока не наткнулась на мешок, который зашевелился под моей рукой. Я чуть было не свалилась с крыши. Услышав писк, я увидела мягкую шерстку в прорехах грубого дерюжного мешка: кто-то вез на рынок морских свинок. Они пахли хомячками, которые были у меня в детстве, и тихонько копошились под моей ладонью.

Нас высадили на полпути, в Намиресе, вместе с дюжиной ящиков хлеба. Блестящие, как ящерки, дети прыгали с расшатанного мостика в бурую воду. Они жили в лачугах, сколоченных ржавыми гвоздями, с пожелтевшими листовками на стенах. Весь город казался лениво разомлевшим в тяжелом влажном воздухе. Главную площадь патрулировал петух, готовый атаковать пернатых врагов и колесный транспорт. Но его угрозы были пустыми. Единственным транспортным средством в округе был старый микроавтобус без дверей и с деревянными скамьями без обивки. Он выглядел так, будто давно не двигался с места и уже прирос к земле. В пыльной земле копошились цыплята. Дети расчесывали ссадины на руках и ногах. Женщины обмахивались веерами, баюкая младенцев, а старики дремали в прогнивших ротанговых креслах.

Я села. Выпила стакан воды. И заснула с открытым ртом, как те старики. В рот залетели мухи. Я сделала глоток, прополоскала рот и опять уснула. Автобус, который должен был увезти нас отсюда, стоял на месте. Мимо прошел маленький мальчик с раздутым, как арбуз, животом; он начал перекатывать его, точно внутри него кто-то описывал круги палкой. Все сели и стали смотреть.

Наконец мне показалось, что вокруг все как-то зашевелились – точно легкий ветерок пронесся над безветренной гладью озера. Принесли ящики, и кто-то залез в автобус. Мы бросились занимать места. Спустя несколько часов мы отправились в путь.

Водитель осторожно вел автобус сквозь кружево сплетенных лиан, которые цеплялись за колеса и тянулись по ветровому стеклу. Тропический лес окружил нас, словно необузданная толпа. Это были остатки той древней эпохи, когда землей правила растительность, заполонив ее целиком. В жарком воздухе порхали бабочки. Дорога карабкалась все выше, закручиваясь гигантскими змеиными кольцами. Наконец мы выехали на прямой участок; по обе стороны от нас раскинулись бесконечные, пронизанные солнцем зеленые джунгли, мерцающие капельками воды на жаре. Затем снова спустились вниз, туда, где листья вырастали до гигантских размеров, тяжело склоняясь к земле, и пахли влажной, темной, гниющей, дарующей жизнь землей.

Автобус тарахтел по дорожке, которую время от времени пересекала узкая река. Поток густой бурой воды змеился сквозь джунгли, омывая дюжину длинных пластиковых труб, проложенных по дну реки. Периодически к ним крепились самодельные деревянные треноги и шлюзные ворота. Золото. Мы были уже близко.

Автобус резко остановился примерно за милю до Намбихи и высадил всех, а потом повернулся к нам задом и унесся в сторону относительно безопасного шоссе. К тому времени, как мы навьючили на себя все наши вещи, другие пассажиры уже скрылись из виду. Быстро темнело. Тускло мигающие огоньки были нашим единственным маяком в море кишащих живностью, извивающихся тропических лиан.

Мы услышали его задолго до того, как увидеть, – далекий барабанный бой, глухой и зловещий, непрекращающийся, точно биение огромного сердца в груди доисторического чудовища. Наши шаги невольно подстроились под этот ритм, от которого сотрясалась земля.

Бум, бум, бум, бум.

Это было похоже на топот миллиона ног наступающей армии. Лишь оказавшись у городской черты, мы увидели их – гигантские дробилки, чьи колеса перекатывались и растирали в пыль крупные камни. Шум усиливался, точно подкатывающая к берегу волна, и становился все пронзительнее, резче, тяжелее. На мгновение мы оказались в самом центре громовых раскатов, а затем прошли мимо, и шум постепенно стих; включилась вторая волна машинного рева и поглотила нас, затем третья.

Городок был построен на склоне горы; ветхие хижины крепко цеплялись за скалы длинными сваями. Мы карабкались по бесчисленным ступеням мимо игроков, швыряющих карты рядом с толстыми стопками бесполезных купюр. Тускло освещенные кафе окутывала вонь кипящего свиного жира, а пьяные посетители пивных развалились на табуретках, прислонившись к заплесневелым стенам. Я спросила, есть ли в городе гостиница. Карточная игра прервалась ровно на секунду – один из игроков кивнул в сторону холма. Двое белых людей вызывали на удивление малый интерес. А может, местные просто были себе на уме.

Стрелочка с надписью «Гостиница» вела к неогороженному двору, где стоял единственный прокопченный сарай. Дверь в него была закрыта, но владелец кафе напротив предложил мне переночевать в комнате наверху. Она была едва больше платяного шкафа, кроватью служила узкая деревянная скамья, а на высокой пыльной полке валялись сломанные кожаные танцевальные башмаки. Туалет, как сообщил мне хозяин, находится в неработающем отеле через улицу. А душ? Ну, можно поливаться шлангом на цементном дворике, когда никто не смотрит.

Я выждала, пока все нормальные люди уснут, и прокралась на задний двор. Внизу, на склоне холма, разливались лужицы света: там люди работали, загружали машины, просеивали золотую руду, ни на минуту не прекращая двигаться под неустанный грохочущий бой. Казалось, Намбиха никогда не спит. Я осторожно начала раздеваться. Откуда ни возьмись появился шахтер, совсем молодой, набрал полный рот воды из шланга и принялся чистить зубы истрепанным концом палки. Должно быть, видеть полуголую белую женщину в центре своего двора для него было так же дико, как если бы я вышла за утренней газетой на крылечко и встретила там гремлина. Он коротко кивнул в знак приветствия, прополоскал рот и отправился спать.

В интересное же местечко я попала…

Наутро у двери меня ждал Себастьян. Ему было двенадцать лет, а ума на все сорок; задумчивый и неулыбчивый, он уже работал каргадором – носильщиком, загружавшим ненасытные машины. Четырнадцать часов в день он лазал по кротовьим тоннелям, которые уходили глубоко в горные недры, и молотком откалывал со стен камни размером с кулак, пока не набиралось сто фунтов руды. Тогда он выходил наверх, согнувшись в три погибели под тяжестью мешка. Стены тоннеля были так узки, что временами ему приходилось поворачиваться боком, чтобы протащить груз; фонарик он держал в зубах. Наконец в конце тоннеля показывался дневной свет, но то была лишь половина пути. Ему предстояло спуститься по неровным ступеням, даже в сухой сезон скользким от глины, – четыреста двадцать три ступени (как часто он их считал?), которые вели к дробилке. Один мешок – шестьдесят центов. И так двенадцать раз в день.

Себастьян предложил отвести нас в шахты, если мы заплатим ему сумму, равноценную той, что он получал за три мешка руды. В последний момент с нами решила пойти его шестнадцатилетняя сестра Сесилия. Мы ждали ее, а Себастьян усмехался втихомолку. В шахте работал юноша, который ей нравился. Наконец Сесилия вернулась – крупные серьги в ушах, полный макияж и ее лучшая блузка.

Лестницу заливали отходы из сотни лачуг, стоявших наверху. Я насчитала двести пятьдесят ступеней, прежде чем сбиться со счету; слава богу, у меня не было с собой никакого груза, кроме камеры. Мы перешли речку, бежавшую через город; ее воды были почти неподвижны от мусора и густыми от шлака, выбрасываемого беспрерывно грохочущими дробилками. Местами спутанные пластиковые шланги тянулись по склону холма, точно клубок копошащихся червей, и изрыгали мутную воду в шлюзы и котелки местных закусочных. Среди лачуг, обитых рифленым железом, играли дети; их босые ноги по привычке огибали дыры балконных полов и перескакивали через прогнившие ступени, ведущие на второй этаж. Все вокруг имело цвет каменной крошки: белье, свисавшее со спутанных веревок, стены домов в пятнах грязи, люди и ленивые свиньи, копавшиеся в речном мусоре. В этой бесконечной серости не было ни одного яркого пятна, на котором мог бы задержаться взгляд.

Цементная лестница была центральной артерией Намбихи, единственным крепким сооружением на скользком горном склоне. Дома цеплялись за нее, пытаясь удержать равновесие. Весь город выглядел так, будто он вот-вот рухнет вниз, точно многоэтажный карточный домик.

Мы сошли с последней ступеньки, пробрались сквозь залежи мусора и оказались лицом к лицу с черной дырой, которая вела в недра горы. Грязные люди в резиновых сапогах сновали туда-обратно, как цепочка муравьев; некоторые прогибались под весом руды, а другие делали последние несколько глотков свежего воздуха, прежде чем нырнуть обратно. Себастьян занял свое место в очереди; его лицо вдруг стало неподвижным.

По коридору мог пройти только один человек. Каргадоры с грузом имели первоочередное право прохода. Когда мы слышали их приближение, то спешили укрыться в ближайшей нише. Они шли, напрягая мышцы и вперившись взглядом в следующий поворот и проблески дневного света. Если верить моим часам, спуск занимал всего полчаса, однако кромешная темнота проглатывала время, и минуты ползли, как жуки, попавшие в лужицу липкой жидкости.

И вот, когда мир сузился до пространства, освещенного фонариком на моем лбу, узкий тоннель вдруг расширился, и мы оказались у входа в огромную пещеру размером с собор. Я погасила фонарь. Чернота окутала меня, точно слой дегтя. Вокруг тускло сияли тысячи звезд – свечи, при свете которых горняки обрабатывали свои участки. Впервые я не услышала тяжелого грохота машин; он не мог проникнуть на такую глубину. Вместо него пещеру оглашал стук молоточков о камень. Это был странный перевернутый мир, картина ада: мерцающие звезды под ногами и давящий каменный потолок над головой.

Один из горняков спал на обтрепанном коврике напротив входа в альков. Он проснулся оттого, что Джон направил вспышку камеры прямо ему в лицо. Вместо того чтобы кинуть в нас камень, – как поступила бы я, если бы мой сон прервала ослепительная вспышка, – он сел и спросил, не нужна ли нам помощь. Намбиха явно не оправдывала свою мрачную репутацию.

Горняк спал здесь, чтобы защитить свой участок. Он показал на кусок скалы, который выглядел так же, как остальные. Они с товарищем работали посменно, сутками, и выходили наружу лишь для того, чтобы поесть, помыться и отнести добычу к машинам.

– Думаете когда-нибудь разбогатеть? – спросила я.

Он хмыкнул.

– Мы все лишь ищем лучшей жизни.

Однако, признался он, всегда есть шанс наткнуться на жилу чистого золота с каждым ударом молотка. В Намбихе все слышали историю о том, как кто-то обогатился за один день. Никто не знал, кто это был, но все надеялись, что и им выпадет такая удача. Горняк расправил плечи; надежда вдохновляла его.

Наверное, он новичок. Интересно, скоро ли этот ад на земле избавит его от наивного энтузиазма?

– Я приехал восемь лет назад, – сказал он.

Восемь лет. Двенадцать мешков в день, четыреста двадцать три ступени. Ночевки в душной дыре и солнечный свет, от которого невольно щуришься – так он бьет в глаза с непривычки. И все же он действительно верил, что завтрашний день вполне может оказаться тем днем, когда он, наконец, найдет свой драгоценный золотой слиток.

– А если найдете?

– Уеду отсюда, – не колеблясь ответил он.

Возьмет жену и троих детей, которые родились среди шлака и отходов и не знали другого дома, кроме ветхой лачуги в Намбихе, и построит нормальный дом подальше от этого места. Он говорил, говорил, и его мечта представлялась мне все более осуществимой и такой же реальной, как восходящее солнце.

Его звали Абель. Он отряхнулся и предложил устроить нам экскурсию в шахту. Она была трехуровневой – один этаж над другим. В любой момент кто-то из горняков мог проломить скалу и обрушить вниз тысячи тонн камня, похоронив всех в этой шахте.

Издалека донесся взрыв, потом еще один.

– Динамит, – как ни в чем не бывало пояснил Абель. Он указал на шланги, змеившиеся по узким тоннелям и спускавшиеся в ямы, – я думала, они установлены для вентиляции. Абель улыбнулся и покачал головой. В шлангах действительно был сжатый воздух, но он был нужен для питания бурильных молотков, чтобы просверливать дыры, куда горняки закладывали самодельный динамит.

Эхо от взрывов разносилось по пещере, едва проходило несколько минут. Камни над нашими головами шатались, как молочные зубы, и несколько штук отвалилось. Касок не было ни у кого. И никаких подпорок я тоже не заметила. Сколько людей распрощались с жизнью, пробиваясь сквозь тонны камней в погоне за неуловимой мечтой?

Абель задумался.

– В прошлом месяце одного убило падающим камнем.

Он огляделся и добавил:

– Здесь похоронены тысячи душ.

Мы переходили от одной комнаты к другой, спускаясь по тоннелям по колено в грязной воде. Луч моего фонарика на секунду осветил лица шахтеров, взваливающих на спины тяжелые мешки, и нас снова окутала темнота, еще более удушающая по сравнению с погасшей вспышкой яркого света.

Наконец Абель привел нас в пещеру, где трое мужчин сверлили отверстия бурильным молотком. Пыль кружилась вокруг нас, словно пляшущий дервиш; она была такой плотной, что трепещущее пламя свечей, расставленных вдоль стены, можно было едва разглядеть. Рабочие были похожи на напудренных упырей. Разговаривать было невозможно. Мы сели и стали смотреть, как они сверлят третье, четвертое и пятое отверстие. На шестом молоток вдруг встал.

– Воздуха нет, – сказал один из рабочих, вытирая лицо рукавом. Пыль рассеялась, и я вдруг увидела, что у него усы.

Компрессор может заработать через несколько минут, а может, и нет, сказал он. Скорее всего, операторы ушли на обед.

– Кто построил эту лестницу и вырыл тоннели? – спросила я бригадира, пока мы ждали поступления воздуха. Он взял молоток в почасовую аренду и на обед уходить не собирался.

– Компания, – ответил он.

Очевидно, у «компании» не было другого названия, да оно было и не нужно. Это была канадская фирма; ее владельцы купили права на разработку, вырыли тоннели и построили базовую городскую инфраструктуру. А потом у них кончились деньги. Они вышли из дела, и прииск стал бесплатным для всех – каждый горняк работал на себя. Те, у кого были деньги, установили дробилки, чтобы извлекать золото из руды, добытой потом и кровью. В городе ходили слухи, что компания планирует вернуться и отнять у рабочих то, что они теперь считали своим по праву. Хотели даже устроить кооператив для борьбы с возможной угрозой, однако все были слишком заняты добычей золота, чтобы заниматься организацией.

Наконец по шлангам снова пошел воздух, и рабочие пробурили шестую и седьмую дыры. В каждое отверстие заложили по палочке динамита и заткнули песчаной пробкой, завернутой в газету. Бригадир приготовился поджечь первый запал.

– Когда рванет? – спросила я.

– Через две или три минуты, – ответил он.

– Так две или три? – спросила я.

Он обернулся и крикнул:

– Fuego!

Человеческое эхо подхватило его клич и разнесло по шахте. Мы укрылись в относительно безопасном месте, под крепким сводом за углом. Пещера в миг опустела – все спрятались по углам, пережидая взрывы.

– Сколько? – раздался голос.

– Семь!

Последовал момент тишины – первый с тех пор, как мы сошли с автобуса. Раздавшийся грохот компенсировал затишье с лихвой. От взрыва затряслись стены, к которым мы прислонились. Мы словно попали в центр грозового фронта. За первым последовали еще четыре. Затем длинная пауза – и еще один.

– Все? – крикнул кто-то.

– Еще один!

Мы поспешили обратно под свод и успели как раз к последнему взрыву. Уши заложило так, словно мне на голову надели толстую войлочную ушанку. Я заглянула через край ямы, желая увидеть результат взрывов. Кто-то схватил меня за руку и оттащил обратно.

– Подожди. Ядовитые пары, – сказал Абель.

Многие горняки, отличавшиеся чрезмерным рвением, попались в эту ловушку: бросились в яму слишком скоро, чтобы первыми заявить право на сияющую золотую жилу. Наконец двое спустились вниз, чтобы уничтожить оставшиеся пары при помощи горящих газет. Лишь тогда с полдюжины горняков набросились на щебень, точно крысы. С жестким сосредоточением они перебирали обломки взрыва и переворачивали камни, освещая себе путь фонариком. Я тоже поискала, но была разочарована, увидев лишь крошечные золотые вкрапления, а не чистое золото, которое моя романтичная натура надеялась здесь обнаружить. Мой интерес угас. Намбиха была явно не моим местом.

Наконец Абель вернулся на свой коврик, чтобы урвать еще несколько часов сна, прежде чем наступит его очередь дробить скалу. Он не взял денег в качестве компенсации за потраченное время – наша экскурсия была для него таким легким делом, что не считалась за работу.

Путь наверх был бесконечным – на каждом повороте я надеялась увидеть свет вдалеке, который так и не появлялся. Когда, наконец, мы вышли наружу, мне пришлось закрыть глаза рукой – солнце слепило глаза. Я взглянула на часы. Три часа.

Восемь лет.

Это было непостижимо.

У самого входа в шахту через долину вела канатная дорога, соединяющая пещеру с дробилками на противоположной стороне. Две открытые металлические вагонетки, нагруженные рудой, с визгом носились туда-сюда.

– Можно прокатиться? – спросила я погрузчика.

Когда подъехала следующая вагонетка, он помог мне забраться внутрь.

– Ненормальная, – буркнул Джон.

Погрузчик отпустил тормоза, и я полетела через долину под первобытный вопль колес. Я посмотрела вперед и как раз вовремя успела убрать голову: навстречу неслась вторая вагонетка. С высоты нескольких сот футов не было видно ни мусора по берегам реки, ни шатких свай убогих хижин. Намбиха вдруг предстала передо мной живописным уголком, окруженным зелеными джунглями.

– Меня вы в одну из этих в жизни не затащите, – сообщил беззубый разгрузчик вместо приветствия, когда я высадилась на противоположной стороне. – В прошлом месяце у нас канат порвался. А в вагонетке рабочий сидел.

Я подняла голову и посмотрела на погрузочный пункт на той стороне долины. Джон садился в вагонетку.

– Можно как-то их остановить? – спросила я.

Рабочий покачал головой, указывая кончиком сигареты на своего товарища с противоположной стороны, что отпускал и фиксировал тормоза. На его руке не хватало трех пальцев. Я не стала ничего спрашивать.

– И часто рвется канат? – поинтересовалась я, глядя, как вагонетка Джона тронулась. Провода задрожали, пронзительно взвизгнув.

– Несколько раз в год.

Вагонетка Джона замедлила ход, затем снова набрала скорость и с душераздирающим скрипом затормозила внизу. Джон заворчал и вылез, не говоря ни слова.

Когда мы вернулись в нашу комнатушку, я взяла мыло и одежду. Я не горела желанием устраивать стриптиз средь бела дня, поэтому взяла ведро и затащила его в сарай из гнилых досок. Встав на цыпочки в грязи, я с растущим раздражением оглянулась в поисках крючка, чтобы повесить полотенце. и вдруг мне все стало ясно. Гвозди, каски, вентиляция – все это было здесь просто не нужно. Этот город существовал ради золота и жил одной лишь всепоглощающей страстью. Намбиха была живым организмом, дробилки – ее бьющимся сердцем, а шахта – ее душой. Все приезжали сюда с одной лишь целью – урвать кусочек сокровища Намбихи и сбежать, как герои легенд, пробравшиеся в логово дракона в поисках сияющей груды золота. Или как испанцы, которые пересекли океан и вступили в схватку с враждебными империями ради драгоценного желтого металла.

Вбить гвоздь в стену, чтобы вешать полотенце, починить сломанную половицу, чтобы можно было спокойно выходить на балкон, – все эти дела казались пустой тратой времени здесь, где каждая минута была полна значения и надежды, где в любой момент можно было обнаружить драконово сокровище.

И все же жизнь шла своим чередом. Женщины стирали белье на цементном полу во дворе. В лавках, выстроившихся вдоль главной лестницы, продавалось все – от батареек до лампочек. Дети росли, резвясь среди ветхих остовов выброшенных на свалку машин. Глубоко в недрах земли завязывались романтические отношения, рождались дети. Когда я уходила со двора, мне в нос ударил запах, который я никак не ожидала учуять среди вони свиного навоза и горящего мусора. Аромат свежевыпеченного хлеба. Я пошла на него, как голодная собака.

Хозяйка кафе рассмеялась, увидев мое голодное, исполненное надежды лицо, и пригласила сесть.

– Через десять минут будет готово, – сказала она, взглянув через плечо на закопченную печь.

Я села. Подошел пьяница, вертя в руке полупустую бутылку. Хозяйка отогнала его, как назойливую муху. Он повернулся ко мне, снял шляпу и предложил выпить. Затем ушел, еле держась на ногах, и по дороге его вырвало на одного из собутыльников, что валялся без чувств в луже запекшейся крови.

Хозяйку звали Мария-Селеста – слишком женственное имя для ее загрубевших натруженных рук. У нее было девять детей, а свое маленькое заведение она построила сама из фанерных досок со свалки, когда муж ушел от нее к другой. Старшие сыновья учились в школе-интернате в Заморе, ближайшем крупном городе. Средние дочки учились дома – одна сидела рядом со спящими алкоголиками и что-то писала в рваной тетрадке. Младшая помогала в кафе. Мария-Селеста сводила концы с концами, торгуя жидким свиным рагу и подтирая кровь и мочу пьяных посетителей. Она стояла прямо и гордо, положив одну руку на плечо трехлетней девочки, прижавшейся к ее бедру. Она знала, где живет ее муж, но он ей был не нужен.

Наконец мое белье было постирано и развешено на балконе комнаты, а живот набит свежевыпеченным хлебом. Я спустилась по лестнице в поисках огнедышащих дробилок для камней. Теперь, когда я знала, где добывают руду, мне было интересно посмотреть, как ее заглатывают и переваривают машины и что выходит в результате.

Старуха в пышной юбке пригласила меня в сарай из рифленого железа, я даже не успела ее об этом попросить. Через пять минут я уже работала, размешивая ведра с толченым камнем.

Камни сваливали в огромные бетономешалки с тяжелыми металлическими цилиндрами, добавив воды и немного ртути, чтобы извлечь золото. Спустя несколько часов оглушительного шума содержимое мешалок перемалывали в водянистую пасту, которую затем выливали в ведро. Тут наступала моя очередь: я размешивала содержимое ведер под бдительным присмотром старухи. Легкая суспензия поднималась на поверхность. Ее постепенно откачивали, оставляя лишь крупицы песка и золота. Когда на дне ведра оставалась всего лишь пригоршня воды и песка, его содержимое переливали в котел. Старуха осторожно размешивала воду, отделяя песок. Как я ни старалась, но так и не увидела ни крупинки золота среди грубого песка. Когда воды в котле осталось лишь на дюйм, старуха медленно пропустила песок сквозь три пальца. Мерцающие ртутные змейки появились откуда ни возьмись и заструились на дно котла. Старуха снова просеяла песок, и второй пузырек ртути, поменьше, опустился на дно вслед за первым. С невероятной осторожностью она отделила ртуть, собрала пузырьки старой тряпкой, отжала ее и поднесла к свету слоистый серебряный шарик, после чего торопливо сунула его за пазуху.

– А что дальше? – спросила я.

Ответ я узнала лишь через час работы. Шарики ртутного золота оставляли сушиться на сутки, а затем относили на крышу и помещали внутрь маленькой печки. Каждый шарик нагревали под карбидной лампой, чтобы выпарить ртуть. Когда маленькие шарики остывали, они были уже не серебряного, а сверкающе-золотого цвета.

– Зачем так мучиться и лезть на крышу, чтобы там сунуть шарики в печку?

– Ртуть очень ядовита, – ответил муж старухи и провел ладонью у глаз. – Вызывает головокружения, мигрени.

Он показал мне трехфутовую трубу, которая подсоединялась к печке.

– Вентиляционная труба.

Я задумалась, сколько людей умерло, прежде чем они решили приварить к печи трубу, и это в городе, где каски были никому не нужным излишеством.

Но ртутные пары не исчезали сами собой – ведь таких печей в Намбихе были дюжины, и все изрыгали токсичный дым. Последствием этого была не только головная боль. Мышечная дрожь, онемение, ухудшение зрения и на последней стадии – отказ почек и смерть. Особенно рисковали дети. Ртутные отходы дробилок сливались прямо в реку, которая была источником питьевой воды для всего города.

Тем вечером я сидела на своем балконе из гнилых досок и смотрела, как заходящее солнце заливает железные крыши золотым светом. Намбиха была прекрасна – и смертельна. И вовсе не из-за отчаянных бандитов, о которых предупреждали путеводители, – напротив, в Намбихе даже конченые алкаши относились ко мне уважительно. Нет, главной опасностью были шахты без подпорок, самодельный динамит, сама обстановка прииска, где каждый мог прийти и застолбить себе участок. Неизбежная катастрофа была всего лишь вопросом времени; в любой момент еще тысяча душ могла присоединиться к тем, кто уже почил в этом аду. А снаружи – ветхие мостки, кишащая паразитами вода, пропитанный ртутью воздух.

Даже под покровом ночи люди не были в безопасности. Несколько лет назад в период сильных ливней дожди смыли целый склон, похоронив восемьсот спящих горожан под удушливым одеялом мутной жижи. Почти полгорода погибло в ту ночь. Когда люди рассказывали мне об этом, их лица теряли всякое выражение – как лица рабочих у входа в шахту. И они неизменно пожимали плечами. «На склоне построили новые дома. Иногда трупы всплывают, и мы их хороним». Мне показали то место, но среди грубо сколоченных лачуг я не увидела ничего, что напомнило бы о трагедии. Катастрофы случаются, но жизнь идет своим чередом. Ведь золото никуда не делось.

Три дня мы питались концентратами, и наконец даже Джон решился вынести вонь свиного жира, лишь бы найти что-нибудь свежее и вегетарианское. Мы спустились по лестнице на разведку.

В первой забегаловке было только мясо и рис. Во второй никто даже представить не мог, как это – готовить еду без мяса. В третьей нам, наконец, повезло: здесь подавали вкуснейшее рагу с овощами и чечевицей в густом коричневом бульоне. Джон дотошно расспросил хозяйку обо всех ингредиентах – не сварено ли блюдо на курином или говяжьем бульоне?

– Ни в коем случае, – ответила хозяйка.

И, наполняя наши тарелки, зачерпнула рагу тем же половником, каким накладывала вареную куриную требуху.

– Испорчено, – с отвращением сказал Джон и вышел на улицу.

В следующем кафе, которое оказалось последним, балом правила устрашающего вида тетка в грязных фартуках, надетых в несколько слоев, размахивающая тяжелым металлическим половником. Я села за стол, готовая съесть все, что она предложит. Джон не разделял моего рвения.

Хозяйка подошла принять заказ. Джон стал гнуть свою линию. Есть ли у нее что-нибудь вегетарианское? Без мяса, не на мясном бульоне. Не курица, не свинина и не говядина. Без яиц. Сыр тоже не подходит.

– Рыба? – рявкнула хозяйка.

– Рыба, – медленно процедил Джон, тщательно выговаривая каждое слово, – не овощ.

Да, ответила хозяйка, у нее есть суп из юкки. Я вздохнула с облегчением. Я уже умирала с голоду и все еще жалела, что нам не досталось то аппетитное чечевичное рагу. Но Джон не сдавался. Он потребовал полный список ингредиентов и пошел за женщиной на кухню, чтобы лично убедиться, что она не врет. Наконец он вернулся. Хозяйка, которой мы к тому времени порядком надоели, швырнула тарелки на грязный стол, дважды фыркнула и ушла.

Мне достались жареные бананы, тарелка риса и кусок говядины, жесткий, как подошва. Джон успел уничтожить две трети содержимого своей тарелки, когда его ложка скользнула по дну и выудила нечто подозрительно напоминающее кусок рыбы. Я вжалась в стул. Он вызвал повариху с кухни.

– Что это? – спросил он, тыча ложкой в подозрительный кусок.

Хозяйка и бровью не повела.

– Юкка, – ответила она.

Из куска торчали кости. Джон потребовал, чтобы она сказала правду. Женщина стояла на своем. Я опасливо помалкивала. Наконец она схватила тарелку и, громко топая, унеслась на кухню. Я с грустью оставила надежды на добавку, побоявшись, что она разозлится и на меня за компанию.

Зато я не поскупилась на чаевые.

Когда мы снова вышли на улицу, было уже темным-темно. Меня удручала перспектива провести еще один вечер в душной комнатушке в доме шахтера, где делать было ровным счетом нечего, разве что чистить камеры и приводить в порядок свои записи в дневнике. Мимо нас прошли трое молодых людей, трезвых, несмотря на вечернее время.

– Чем здесь занимаются в пятницу вечером? – спросила я.

Они посмотрели на Джона, на меня, потом опять на Джона. Я знала, о чем они думают: в Намбихе катастрофически не хватало женщин. Заработанная тяжким трудом недельная получка, бутылка самогона.

Мы последовали за ними в большой сарай, тонкие фанерные стены которого тряслись от громкой музыки. Я опасливо вошла. Мне и раньше приходилось общаться с проститутками, во время недолгой службы волонтером Корпуса мира. Я не боялась быть единственной белой женщиной в эквадорском приграничном баре; меня больше волновало, что я ступаю по их территории.

Мы сели в дальнем углу бара; несколько дюжин глаз следили за нами, точно в прицел снайперской винтовки. Горняки лежали на столах; их натруженные руки сжимали бутылки с крепким спиртным, лица были испещрены шрамами, полученными в драках с поножовщиной и в результате несчастных случаев в шахте. Между ними сидели женщины; на них было слишком много макияжа и мало одежды, а лица были такие же матерые, как и у мужчин, что платили им за услуги. Вдоль двух стен тянулся ряд комнатушек размером с лошадиные стойла; у каждой был номер, на каждой горела лампочка. Время от времени женщины вставали и исчезали за дверью кабинок; мужчины следовали за ними без тени улыбки на лицах. Дверь закрывалась, лампочка гасла, и меньше чем через пять минут парочка возвращалась и садилась с остальными.

– Сколько? – спросила я одного из троих юношей, с которыми мы пришли.

– Двадцать тысяч сукре, – с улыбкой ответил он.

Четыре доллара. К нам подсели две проститутки, и Джон купил им выпить. Они жили в Заморе, в шести часах езды. По будням работали в барах в центре города, а на выходных обслуживали окрестные деревни. В провинциях платили меньше, зато клиентов было больше. Одна из проституток была стройной, изящной, с красивыми длинными ногами и тонкими запястьями, но ее полная товарка гораздо чаще удалялась в пронумерованные кабинки. Женщина, что пользовалась меньшей популярностью, провела пальцем по руке.

– Это потому, что я morena, – сказала она.

Темнокожая. В здешних краях типичный индейский цвет кожи презирали, отдавая предпочтение более светлому, европейскому. Она пожала плечами. Ночь еще только началась. Клиенты будут пить и, в конце концов, станут менее разборчивыми.

Парень, что сидел рядом, по-своему истолковал мое любопытство. Он навис надо мной, и его рука поползла по моему колену. Я встала. Джон неохотно последовал за мной. Трое юношей выбрали себе женщин и направились к пронумерованным комнатам.

На четвертый день пребывания в Намбихе грохот дробилок стал настолько привычным, что приходилось напрягать слух, чтобы услышать его. Наверное, со временем сердца людей начинали биться в такт этому пульсирующему ритму, и он становился для них как электронный стимулятор.

Все утро я расспрашивала, нет ли поблизости древних руин инков или хотя бы их остатков. Владелец лавки показал мне большую дыру в отвесной каменной скале на той стороне долины.

– Там были раскопки, – сказал он, – но золото кончилось, и люди ушли.

Я не пошла туда. Я знала, что инки никогда не добывали золото в шахтах – они намывали его с рек. Но что я ожидала найти в городе, который научился забывать вчерашние разочарования и думать лишь о возможностях, что несет новый день? Здесь не было места для прошлого – лишь для настоящего. И будущего.

Когда мы уезжали, я остановилась у последней дробилки. Мне вдруг расхотелось уходить. Бесконечный грохот стал паразитом, пробравшимся мне в грудь, и теперь пульсировал у меня внутри. Я сидела и смотрела на армию мужчин, выгружающих мешки с рудой в вагонетки. Я была неправа насчет Намбихи. Не жадность влекла людей сюда, а надежда. Надежда на лучшую жизнь для себя и своих детей. Вера в то, что, покинув этот город, они станут чуть счастливее, чем были, когда приехали сюда.

ГЛАВА 8

Мины в раю

Путевые заметки: «Ты хочешь, чтобы я перепрыгнул через ЭТО? С ума сошла».

На обратном пути к Панамериканскому шоссе наш автобус несколько раз тормозили на военных пропускных пунктах. Обыскивали сумки, проверяли документы. Мы были совсем близко от границы с Перу. Напряжение висело в воздухе. Солдаты держали ружья обеими руками. Никто не улыбался.

С того самого дня, как мы стали свидетелями рокового крушения вертолета, я не переставала думать о войне. Зачем Эквадору, стране размером со штат Колорадо, ввязываться в войну с Перу, чья территория больше Техаса и Калифорнии, вместе взятых?

Ответом было противостояние, корни которого уходили в далекое прошлое, когда два правителя инков вели между собой кровавую гражданскую войну. Один из них жил в Кито, в Эквадоре, другой – в перуанском городе Куско. Когда испанцы приехали и завоевали эти земли, этой распре был вроде бы положен конец, однако мир длился недолго. Группа завоевателей обосновалась в Кито и, опасаясь возможных набегов других испанцев с юга, почти немедленно направила миссию, чтобы обозначить границу с Перу. Линия была проведена, но отголоски этого разделения слышны до сих пор.

В 1802 году испанская корона передала регион во владение Перу, отняв его у государства, чья территория объединяла современную Колумбию, Эквадор и Венесуэлу. Последующие войны за независимость вылились в очередную волну пограничных конфликтов; были заключены туманные пакты, нередко противоречащие друг другу. Споры между государствами были на деле битвами на бумаге с картами, правителями и незанятыми территориями, обозначенными зеленым цветом, ибо ни одна из воюющих сторон так и не заселила эту землю, одну из самых труднодоступных на планете.

Затем пошел слух, что в суровом краю горных хребтов, глубоких рвов и непроходимого тропического леса спрятано сокровище – нефть и золото. В 1941 году перуанцы напали на Эквадор. Предсказать победителя этой войны было легко: перуанцы превосходили противника в четыре раза. Если бы бои продолжились, Эквадор был бы полностью завоеван. Наконец обе стороны согласились на третейский суд. К несчастью для Эквадора, Вторая мировая война была в самом разгаре и Соединенным Штатам позарез нужна была единая Южная Америка, чтобы противопоставить свои силы альянсу нацистской Германии. Кроме того, союзникам были просто необходимы перуанская медь, каучук и хинин.

В результате по протоколу, подписанному в Рио-де-Жанейро в 1942 году, почти половина Эквадора отошла Перу. Пакт был основан на решении бразильского суда, который постановил, что новой границей станет хребет Кондор, так как именно вдоль него проходит водораздел между реками Сантьяго и Замора. Эквадорцы согласились – у них не было выбора, но пакт был настолько непопулярен, что правительство было вынуждено искать лазейки.

И вот спустя пять лет обнаружилась река Сенепа. С формальной точки зрения это опровергало географические предпосылки протокола в Рио, так как получалось, что хребет Кондор уже не совпадает с водоразделом. У Эквадора появился предлог, в результате чего пакт был объявлен недействительным, и обе стороны стали готовиться к атаке.

Несмотря на значительное давление международного сообщества, Эквадор не соглашался отступить. Эквадорцы чувствовали себя ущемленными алчными соседями. За сто пятьдесят лет территория страны сократилась настолько, что Эквадор теперь был самым маленьким государством в Андах, буфером между двумя державами региона – Колумбией и Перу. Будучи самой густонаселенной страной в Южной Америке, Эквадор попросту не мог позволить себе потерять еще часть территории.

Таковы были факты. Противоречивых мнений существовало гораздо больше. «Обезьяны» – так называли эквадорцев перуанские таксисты. «Трусы», – отвечали эквадорцы, имея в виду войну Перу с Чили, проигранную перуанцами. «Эта земля – наша», – говорили перуанцы, пожимая плечами, уверенные в своем военном превосходстве. «Они украли ее!» – кричали эквадорцы, и их недовольство объединяло весь народ.

Однако под возмущением и политическими лозунгами скрывалась великая печаль. «Мы братья», – сказал мне один полицейский. «Мы празднуем одни и те же фестивали, носим одинаковую одежду, смеемся над одними и теми же шутками. Почему мы должны убивать своих братьев? Это святотатство».

Война 1995 года длиною в месяц унесла десятки жизней с обеих сторон и так и не разрешила тупиковую ситуацию. Однако она оставила после себя самое страшное последствие – обе стороны заложили десятки тысяч мин в попытке удержать армию противника от перехода через Кордильеры и захвата земель.

Однако никто не подумал о том, что горы – скорее даже горные боги – тоже скажут свое слово. Склоны Кордильер были крутыми, скалистыми и непроходимыми. А когда пришел сезон дождей, с них хлынули потоки размытой глины, и мины сместились – точно сама земля пыталась освободиться от взрывчатки, запрятанной ей под кожу. Вскоре никто уже точно не мог сказать, где находятся их мины, не говоря уже о минах противника. Карты стали бесполезными. Кордильеры превратились в смертельную ловушку для людей и животных. В окутанных туманом горах расплодились сладкоголосые птицы и орхидеи с розово-фиолетовыми бутонами. Эдемский сад, потерянный навеки.

Дорога инков вела на юг, через перуанскую границу. Чтобы продолжить путь, мне нужно было получить разрешение эквадорских военных и обзавестись сопровождающим до границы. Возможно, я даже смогла бы уговорить их, чтобы они разрешили мне присоединиться к военному патрулю и собственными глазами увидеть места боевых действий. Я села на автобус до Кито и договорилась о визите в министерство обороны Эквадора.

Полковник Борха оказался человечком небольшого роста в тщательно отглаженной форме, с мальчишеской улыбкой. Он поприветствовал меня твердым рукопожатием, и уже через несколько минут мы попивали сладкий черный кофе, склонившись над большой картой. Самолет с припасами летал в Макас раз в неделю. Полковник показал на карте точку, окруженную интригующе пустым пространством. Мы с Джоном могли бы полететь этим самолетом, только вот придется ютиться среди мешков с луком и картошкой. Мы были не против.

Пока мне везло. Я затаила дыхание.

– А можно ли нам присоединиться к войскам саперов, патрулирующих территории? – осторожно спросила я.

Полковник заколебался, он явно беспокоился о нашей безопасности.

– Разве вы не хотите, как все туристы, долететь до Амазонки, подняться по реке на каноэ и посетить одну из далеких деревушек, где у каждого мужчины по шесть жен?

– Соблазнительное предложение, но мне очень хочется пойти с солдатами.

Полковник выдержал минуту; его рука по-прежнему лежала на телефонной трубке. Оказалось, в окрестностях Кито есть саперная база, где каждое утро проводятся учения и молодых людей готовят к работе в поле.

– Не хотите ли вы присоединиться к ним, принять участие в тренировке и понаблюдать за демонстрацией работы?

– Конечно, – ответила я и сглотнула комок в горле.

Наутро я встала в семь и поймала такси до базы. Два фактора были не в мою пользу: лямблиоз – я подхватила в Намбихе и высота. Девять тысяч триста футов – Кито был второй по высоте столицей в мире. Когда же я отчиталась перед военным командиром, тот познакомил меня с двадцатью юношами. Они все были здоровыми, как быки. И все моложе восемнадцати. Вот и третий фактор. Меня ждал настоящий кошмар.

После короткой разминки мы выстроились плотной шеренгой и приготовились совершить пробежку вокруг базы. «Я смогу», – уговаривала я себя, не обращая внимания на кислый привкус наспех проглоченного завтрака во рту.

Командир строевой подготовки подошел ко мне и запел воодушевляющую песенку, которую все подхватили. Ее слова несколько обескураживали: «Саперы никогда не умирают, а если и умирают, то только потому, что сами так хотят».

Я оглядела своих товарищей. Никто из них даже не вспотел. Я пыталась дышать, петь и бежать одновременно. Следующие пятнадцать минут показались часом. На горизонте появилась полоса препятствий.

«Я смогу», – приказала я себе. Мы пробежали мимо полосы. Запели новую песню. Все хлопали в такт словам. Я пыталась дышать, петь и хлопать одновременно. Со лба моих соседей до сих пор не упало ни капельки пота. Но будь я проклята, если из-за меня они будут вынуждены замедлить шаг!

Наконец мы обежали базу из конца в конец и резко повернули обратно. Теперь надо только добежать до полосы препятствий. Я прекратила петь. Вот она, уже близко! Главное – добежать до ворот и не подать виду, как мне плохо. Мы миновали полосу. Теперь я хлопать перестала. Неужели они заставят нас бежать обратно, к тому месту, откуда мы начали?

Они заставили. После чего, даже не переведя дыхание, солдаты выстроились для забега на стометровку. Просвистел свисток, и они пронеслись мимо меня, как мимо припаркованного автомобиля.

Мы построились для второго забега. На этот раз они обогнали меня так быстро, словно я бежала назад.

– Эй, Карин, – сказал Джон, когда мы построились квадратом и снова побежали, – кажется, это была только разминка.

Я решила, что убью его чуть позже. Испугалась, что он может быть прав. Так оно и оказалось.

Утро пронеслось как в тумане: платформы для отжиманий, перекладины для подтягиваний, канаты, прыжки с хлопками, бег и, наконец, полоса препятствий. Я оглядела ее – сплошная колючая проволока, под которой нужно проползти, барьеры, через которые нужно перепрыгивать и перелазить, – все то, что я так обожала делать в детстве. Однако, проделав треть пути, я подняла голову и увидела, что мои товарищи прохлаждаются на финишной прямой, поджидая меня. А командир строевой подготовки не отходит ни на шаг, приклеился, как липучка.

Мы снова построились квадратом. Что дальше? Бассейн! Пусть я не умела бегать, карабкаться или прыгать, но плавала я отменно. Так хорошо, что не успела сделать и полгребка, как вдруг поняла, что у меня кончился воздух. Я молилась о том, чтобы в следующей жизни родиться морской черепахой или птицей-фрегатом – кем угодно, у кого большой объем легких. Искренне надеялась, что мне никогда не придется столкнуться с эквадорской армией в бою. Клялась себе никогда больше не смотреть на шоколадки и кока-колу. Юноши вытерлись полотенцами и, беззаботно посвистывая, направились дальше по своим делам. Я же залезла в автобус, идущий в город, и, добравшись до гостиницы, рухнула на кровать.

Вечером раздался звонок. Самолет в Макас улетал завтра утром. Нам разрешили отправиться в патруль.

Рано утром мы явились на военный аэродром. Пока мы ждали грузовой самолет, я достала карту и нарисовала на ней линию – спорную границу 1942 года, которая тянулась вдоль обширного зеленого пространства на территории Эквадора в восточной дельте Амазонки. Увиденное встревожило меня. Эквадор вдруг показался крошечным по сравнению с могущественным Перу. Возможно, эквадорцам и вправду стоило опасаться. Ведь перуанцы были не первыми завоевателями, что пронеслись по Андам, насилуя и грабя северных соседей.

В начале XV века Эквадор был мирным государством, которым управляло исконное население – индейцы. Миру пришел конец, когда явились инки. Долгие годы племя каньяри вело жестокую борьбу с соседями-мародерами, но, в конце концов, потерпело поражение. Враг каньяри – инка – женился на местной принцессе из Кито, и она родила ему сына. Тот также взял себе жену из каньяри, и вскоре родился Атауальпа – Отважный Индюк. С малых лет Атауальпа сопровождал отца в войнах. Когда старику пришло время уйти на покой, Атауальпа был уже опытным и безжалостным воином.

А потом случилась катастрофа. Правящий инка подхватил смертельную болезнь, вероятно, оспу – европейский недуг, прокатившийся по Центральной Америке и Андам задолго до того, как первый белокожий человек ступил на перуанскую землю. Болезнь, что свела его в могилу, поразила и его возможного наследника. Начались междоусобицы.

Выбор наследника был поручен инкской знати из Куско. Новый правитель должен был быть прямым потомком солнечного бога Инти. Под это определение попадали многие сыновья Верховного Инки. Придворные выбрали юношу по имени Ласковый Колибри – Уаскар.

Но были и несогласные. Военным, чья штаб-квартира находилась на севере, был больше по душе закаленный в боях Атауальпа, чем Колибри, взращенный при дворе Куско. Империя раскололась надвое.

При поддержке знати Уаскар потребовал, чтобы Атауальпа явился к нему. Тот предусмотрительно отказался, послав вместо себя множество щедрых даров. Пять лет на тропе инков между Кито и Куско велась психологическая война. Наконец Уаскар не выдержал и в приступе гнева приказал пытать посланников Атауальпы и сжечь его дары. Топор войны был брошен.

Едва оправившись от катастрофической эпидемии оспы, нация вдруг оказалась вовлечена в кровавую гражданскую войну.

У Ласкового Колибри было мало шансов против безжалостного Индюка. Выиграв первую битву, Атауальпа приказал оковать золотом череп генерала вражеской армии – своего брата – и сделать из него сосуд для питья. Его кожей обтянули барабан.

Следующий бой оказался решающим: Уаскар был взят в плен, а его армия бежала. Уаскара отвезли в Куско и заставили смотреть, как на его глазах убивают его родных и советников. Их тела, включая детей и нерожденных младенцев, привязали к столбам по всему городу как кровавое предупреждение всем, кто решит бросить вызов правлению Атауальпы.

Атауальпа же отправился на горячие источники в Кахамарку, чтобы спокойно насладиться тяжело давшейся победой и обдумать свое будущее, ибо он стал повелителем одной из величайших мировых империй. В то время на горизонте как раз показались сто шестьдесят ободранных испанцев, которые двигались с побережья к нему наперерез. Атауальпа был прекрасно осведомлен о приближении чужаков со светлой кожей и бородами – за ними следили с самой высадки на берег. Он ничуть не беспокоился. Какую опасность эта крошечная группка людей могла представлять для десятимиллионной нации?

Как сильно он ошибался…

В военном аэропорту приземлился маленький пропеллерный самолет, и мы забрались в кабину. Я села рядом с мужчиной в очках; у него были седые с металлическим отливом волосы и прямая осанка, выдававшая в нем военного, несмотря на гражданскую одежду. Он представился и немного рассказал о себе. Он был полковником, одним из двух хирургов, приписанных к округу Кондор. Специализировался на травматологии, педиатрии, грыжах, заболеваниях внутренних органов, паразитах и акушерстве, хотя при необходимости мог ампутировать конечности и проделать многие другие операции, частые в регионах военных действий. В месяц он врачевал по меньшей мере троих людей, пострадавших от мин. Большинство из них выживало. Те же, кому везло меньше. Он пожал плечами. Если вызов поступал после наступления темноты в дождливую ночь, спасательные вертолеты мало что могли сделать до утра. Раз в месяц он проводил инструктаж с новыми солдатами: как накладывать жгуты и обращаться с жертвами с оторванными конечностями.

– Чем бы вы занимались, – спросила я, – если бы не было войны?

Он улыбнулся, и его глаза погрустнели.

– Был бы акушером, – задумчиво ответил он. Его руки сложились в непроизвольный жест, он словно баюкал хрупкий предмет. – Видеть, как рождается ребенок, – это чудо.

Мы приземлились на уединенной посадочной полосе, проложенной в гуще плотного ковра зелени, рядом со скоплением домов, которого не было ни на одной карте. Это была Патука, военная база в недрах джунглей Эквадора. Полковник высадил нас у ряда одинаковых цементных бунгало и уехал лечить своих пациентов с оторванными конечностями и сломанными костями, втайне мечтая о первом вскрике младенца.

Мы нашли жилье и стали ждать распоряжений эквадорской армии. Лишь через несколько часов до нас дошло, что никто не знает о нашем приезде. Мне сразу захотелось взять рюкзак, поймать машину и рвануть в джунгли, но было неудобно отвечать на щедрость полковника такой неблагодарностью. Поэтому мы решили подождать. Я смотрела, как строй муравьев плотной шеренгой ползет по окну в ванной, натыкается на преграду в виде отслоившейся серой краски и исчезает в неработающей трубе.

Джон возился с камерой и в десятый раз проверял батарейки и лампочки. С наступлением темноты летающие муравьи залепили все оконные стекла, заполнили все трещины и отверстия. С закупоренными окнами, промокшие от пота, мы молча сидели под потолочным вентилятором, гонявшим туда-сюда неподвижный воздух. К девяти вечера я готова была сразиться с муравьями, эквадорской армией и даже преодолеть свой страх потеряться навечно среди одинаковых домиков военного квартала, лишь бы достать хоть кусочек какой-нибудь еды.

Миновав три часовых поста, мы оказались в заведении, где пахло плесенью, гремела музыка и подавали вареную картошку. Мы также увидели здесь того, кого никак не ожидали. Брагу. Я была так поражена, что даже и не узнала сначала нашего товарища по вертолетному крушению. Тот день на высоком и ветреном плоскогорье словно остался в прошлой жизни.

Мы крепко по-бразильски обнялись и сели уплетать картошку, запивая ее поллитровыми кружками пива.

– Что произошло после того, как мы ушли? – спросила я.

Оказалось, они провели на месте крушения еще пять дней. Спали под брезентом, пока не прилетел большой вертолет и не транспортировал солдат и то, что осталось от разбившейся машины. Брага поежился, вспомнив, как ему было холодно. Очевидно, он куда сильнее скучал по нашей палатке, чем по нам с Джоном. Упавший вертолет отправили в Штаты на ремонт. Расследование показало, что причиной крушения были «неполадки двигателя». После нескольких кружек пива Брага предложил нам попытать счастья и попросить один из миротворческих вертолетов довезти нас до границы. Мы в последний раз выпили за вечную дружбу и ушли к себе.

Наутро мы пошли на звук лопастей снижающегося вертолета и очутились на площадке с аккуратными сборными домиками, среди которых стояли палатки военно-наблюдательной миссии. Двое мужчин сидели под навесом в липкой жаре и пили диетическую колу. Третий высунул голову из кухни, когда мы назвали наши имена.

– Хотите бургер? – спросил он, точно мы были старыми друзьями, заглянувшими к нему на барбекю на задний двор.

Они оказались американскими механиками. Авиакомпания наняла их по контракту на год – обслуживать и ремонтировать вертолеты миссии. У всех троих были обручальные кольца. На их лбах и висках выступили капельки пота, точь-в-точь как на запотевших банках, которые они сжимали в руках.

– Что заставляет людей согласиться на работу в таком месте? – спросила я.

Двое механиков за столиком рассмеялись.

– В первый год – нужда. Во второй – жадность, – звучным голосом ответил один из них, с маленькими усиками. Он был плотного телосложения и, должно быть, мучился на такой жаре. – У моей жены рассеянный склероз, – тихо добавил он и надавил пальцем на банку, словно разминая неподатливые мышцы. – Нужно оплачивать счета.

Второй механик, Фрэнк, был уже в возрасте – худой, с плотной шапочкой редеющих седых волос.

– Пару лет назад я вышел на пенсию и два года просидел дома, – ответил он. – Моя жена не могла выносить моего присутствия, поэтому я здесь.

Из кухни появился красивый юноша и поставил передо мной тарелку с гамбургером. Джону досталась жареная картошка.

– У меня дома жена и ребенок. Я приехал сюда, потому что нам очень нужны были деньги, а потом остался на второй год, чтобы мы могли купить дом.

Они с удовольствием рассказывали о доме, семье.

– Здесь нет места для нормальных отношений, – махнул рукой Фрэнк. – О чем речь, если люди месяцами не видят друг друга?

Я вспомнила Ачупальяс, целую деревню женщин, чьи мужья уехали работать на заводы Гуякиля на тридцать лет.

Роб вдруг рассмеялся.

– Несколько месяцев назад я ездил домой. Моя жена теперь все делает сама – меняет лампочки, платит по счетам, ремонтирует машину. Просто удивительно, какой самостоятельной она стала.

Он покачал головой.

– Самое важное, – медленно проговорил Фрэнк, крутя горлышко бутылки, – чтобы дома тебя кто-то ждал. Так у тебя появляется точка опоры.

Все кивнули. Я поймала себя на том, что тоже киваю. Фрэнк предложил нам устроить экскурсию по лагерю, но все говорили по-прежнему о доме и родных.

– Сюда никто не привозит женщин – это запрещено правилами, – сказал он и толкнул дверь, которая вела в маленькую комнатку. Там стояла металлическая кровать и шкафчик для обуви. Из жужжащего кондиционера струился чудесный холодный воздух.

– Никто и не смеет прикоснуться к женщинам, которые здесь работают. Даже белье мы стираем сами.

– А что, если кто-то нарушит правила?

– Однажды такое было. Через две недели того парня и след простыл. Так было лучше для всех. Меньше переживаний.

Я взглянула на фотографии, прикрепленные к стенам. Меня поразило, как этим одиноким людям удалось создать здесь настоящий домашний уют.

Однако не для всех жизнь на базе была такой идиллией.

– Аргентинцы и бразильцы ненавидят друг друга, – сказал Фрэнк, когда мы шли к вертолетам мимо ангара. Что, впрочем, было неудивительно. Почти все южноамериканские страны за последние двести лет были вовлечены в войну с соседями. – Раньше они все время устраивали драки. Потом командир запретил, и теперь они дерутся за территорией базы. Всегда можно понять, были ли с ними женщины, по тому, насколько они разговорчивы, вернувшись назад. Иногда они заходят и даже не здороваются.

Мы еще поговорили о разных пустяках, хотя вовсе не кондиционер и не ледяная кола заставили меня задержаться. Фрэнк и остальные были здесь не ради карьеры и даже не ради денег. Они работали ради тех, кто остался дома и был им дорог. То, с какой готовностью они угощали незнакомцев, как крутили обручальные кольца на пальцах, свидетельствовало о том, что любовь жила в их сердцах. Одинокие души слетались к ним, как мотыльки к огоньку. Мне было трудно заставить себя уйти.

В конце концов, эквадорцы отыскали нас, но, увы, их извинений не хватило, чтобы вертолет заработал. Нам сообщили, что во время мирных переговоров все рейсы отменены. Кроме того, единственный вертолет временно вышел из строя из-за недавней аварии. Однако нам будут рады предоставить военный джип и водителя, который отвезет нас на одну из баз в горах Кондор.

Мы собрались и через двадцать минут были уже в пути. Новизна ощущений – наконец-то мы двигались к цели – быстро прошла; мы ездили по сиденьям, как белье по стиральной доске, подпрыгивая на неровной дороге. От непрерывного дождя на ней образовались такие рытвины, что в них можно было купаться.

Прошло три, пять, шесть часов. На каждом головокружительном повороте наши глазные яблоки оставались за углом и искали желудки, отставшие ярдов на двести. Может, действительно стоило подождать, пока починят вертолет?

Внезапно мы остановились в конце длинной шеренги грузовиков, которые, судя по всему, повидали на своем веку немало ненастных дней. Я никак не ожидала увидеть пробку в гуще джунглей. Мы прошли мимо пятнадцати – двадцати машин; их владельцы валялись на траве, словно упавшее с веревки белье. Со склона горы сошел оползень, оставив после себя груду поваленных деревьев и камней по пояс высотой. Там, где была дорога, теперь весело журчала река.

С раннего утра грузовики все подъезжали и подъезжали. Я стала расспрашивать, когда же дорогу починят.

– Позже, – сказал наш водитель.

– Как знать? – пожал плечами мужчина, погоняющий двух лошадей, нагруженных мешками риса.

– Завтра, – уверенно ответил водитель грузовика, расслабленно махнув рукой.

– Вон там Гуалакиза. – Наш водитель показал на большой поселок в долине под нами.

Мы провели семь часов в пути, и лавина преградила нам путь всего в каких-то шести милях от пункта назначения. Нам ничего не оставалось, как повернуть обратно и.

Вдруг разомлевшие водители встрепенулись. Приехал бульдозер. Получив подкрепление в виде тяжелой техники, мужчины закатали рукава и отправились навстречу лавине.

Меньше чем через час мы въехали в блестящие ворота военной базы Гуалакизы; солдаты в накрахмаленных формах и белых шляпах отдали нам честь, и нас снова высадили у офицерских казарм, где нам предстояло переночевать.

– Будьте готовы, – сказали нам, – завтра утром, в половине шестого.

Нам предстояло отправиться в горы.

На этот раз нас не забыли. Прежде чем солнце коснулось вершин, мы уже были в пути. Нашим проводником был круглолицый лейтенант с бурундучьими щечками и улыбкой, как у хеллоуинской тыквы. Его звали Дюваль. Он с такой беззаботной уверенностью обрисовал наш маршрут, что на минуту я действительно поверила, будто нам удастся доехать до вершины, пройти пешком к наблюдательному пункту, обойти территорию с саперами, увидеть демонстрацию взрыва и вернуться в казармы к ужину.

Все шло гладко, пока мы не оказались у широкой быстрой реки, у берега которой был пришвартован деревянный паром. Увидев нас, паромщик махнул рукой. Этот жест во всех странах означал одно и то же: не работает. Сломалась деревянная деталь – судя по его жестам, она была размером с футбольный мяч. Заменить ее можно будет лишь в понедельник. Итак, паром не работал.

Мы развернулись и поехали в обратную сторону. Остановились возле узкого пешеходного мостика и вышли из машины.

– Пешком пойдем? – спросила я, чуть спасовав перед перспективой тащить весь наш скарб на гору. Дюваль и водитель как ни в чем не бывало взвалили на спины рюкзаки и сумки и затопали в солдатском темпе.

На той стороне моста нас волшебным образом ждал другой грузовик.

– Как это вам удалось? – спросила я Дюваля. Он рассмеялся и показал мне рацию. Мы уселись среди рюкзаков и поехали.

Через двадцать минут грузовик остановился. Мы вышли, грузовик уехал. Я взглянула на Дюваля. Он сделал то же движение рукой, что и тогда паромщик:

– Амортизаторы, – сказал он и сморщил нос. – Для горной местности не годятся.

Мы ждали. Я читала книжку и подслушивала переговоры Дюваля по рации, но не понимала ни слова, кроме того, что мы – «голубые» (или в «голубом» секторе?). Дюваль и солдат на том конце были безупречно вежливы друг с другом, несмотря на помехи и постоянно прерывающуюся связь.

Приехал грузовик. Мы забрались в кабину. Через некоторое время нам пришлось выйти. Спустила шина. Ее сняли и скатили с обочины; рядом бежал солдат и подгонял ее палкой. Дюваль был само спокойствие. Я не видела ни одного дома, не говоря уж о мастерской, в радиусе пяти миль, однако к тому моменту уже научилась безоговорочно верить его рации и неунывающей улыбке.

Я побрела вдоль зарослей, вглядываясь в кружево сплетенных лиан и баньяновых корней, заостренных, как лезвие ножа. Здесь росли райские цветы и прыгали лягушки с флюоресцентной кожей – зрелище восхитительное, как картинка в детской книжке. Реальность была куда опаснее. Первооткрыватели, пытавшиеся прорубить себе путь в зарослях, исчезали без следа или помирали от потери сил как мухи. Немногие выжившие описывали джунгли как очаг гниения и малярии, кишащий жалящими, кусачими и ползучими тварями.

Подобные истории повторялись и в наши дни. В 1953 году шестеро эквадорских солдат были взяты перуанцами в плен во время «проверки» пограничных знаков. Они бежали в джунгли и вышли оттуда почти через месяц в состоянии, близком к голодной смерти. Солдат перуанской армии постигла та же судьба. Владельцы этих земель приходили и уходили. Но в самих джунглях ничего не менялось.

Подъехал открытый пикап. Мы погрузились в кабину. Я встала в кузове и попила воды среди испещренных кружевными тенями пойм, покрытых ковром белых и пурпурных орхидей. Над плотными зелеными листьями порхали бабочки; прозрачные облака играли в догонялки среди деревьев, увешанных сочными плодами. Это было дикое место, нетронутый рай. Внутри меня все бурлило от радости.

Мимо пронеслась шеренга военных грузовиков и бензовозов.

Пограничный лагерь стоял на голом участке на склоне горы. Дома из грубых досок, волейбольная площадка, флагшток и большой цементный знак, провозглашавший право солдат на «победу, а не смерть». Стены были разрисованы улыбающимися черепами в оливково-зеленых беретах, лихо надетых набекрень. С балконов свисало белье, а игроки в пятнистых от пота майках перекидывались грязно-белым волейбольным мячом, точно бомбой, которая никак не взорвется.

Дюваль собрал дюжину солдат. Мы пошли вслед за ними по болотистой дорожке. Гниющие лестницы цеплялись к сырым каменным стенам, точно лианы. Через час мы оказались на вершине и увидели еще один флаг – как мне показалось, с рекламой управляемых ракет – и крошечную лачугу, внутри которой нашли четыре спальных мешка и ряд вбитых в стену гвоздей – для ружей. Патрульные жили здесь недельными сменами, наблюдая за таким же постом перуанцев, находящимся менее чем в десяти милях. Их и без того тяжкое существование становилось еще тяжелее из-за вязкого тумана и вечной духоты в хижине. Вскоре я была уже готова к спуску, но Дюваль захотел показать мне кое-что, что сделали перуанцы. Его настойчивость попахивала пропагандой, однако была ему так несвойственна, что я согласилась посмотреть. В сотне метров от хижины на дороге стоял большой желтый крест.

– Перуанцы пробрались сюда два месяца назад, – сказал он.

Я слышала, как он говорит с бодрой уверенностью или тоном внимательного лектора, каким он объяснял устройство мины, но на этот раз его голос был совсем другим. В нем была злоба, боль, ярость и обида.

– Они заложили мины – не одну, а сразу пятьдесят – прямо на тропинке, которую мы патрулировали каждый день. На самой тропинке.

Он покачал головой.

– Двоих наших – как не бывало; еще шестеро лишились конечностей. Даже тел не осталось, чтобы похоронить. – Он помолчал. – Иногда мы проходим здесь и находим кусок ботинка, один раз – оторванную ногу.

У основания креста лежала обгорелая тряпка; он поднял ее, расправил и аккуратно положил на место.

– Почему на тропе? Они же знали, что мы пойдем по ней? И почему столько мин? Почему?..

Атмосфера стала мрачной и зловещей, как грозовые тучи, нависшие над нами. Мы поспешили вниз по склону.

Вернувшись в Гуалакизу, я посмотрела фильм о работе настоящего саперного патруля. На солдатах не было защитных костюмов; не было у них и металлоискателей. В горной породе хребта Кондор, объяснили мне, содержится значительная концентрация природных металлов, и это мешает использованию высокотехнологичного оборудования. Изрезанный ландшафт и жара не позволяют носить защитную одежду и тяжелые ботинки. Солдаты надевают обычную форму и используют мачете, втыкая их в землю под углом, взрывая грязь и надеясь поддеть мины сбоку или снизу. Со стороны они выглядели как крестьяне, копающие картошку.

Дюваль показал мне два самых распространенных вида местных мин. Одни были маленькими и круглыми, не больше хоккейной шайбы. Они содержали восемьдесят граммов тринитротолуола и активировались таким образом: две половинки соединяли, пока те почти вплотную не прилегали друг к другу. Вторым типом была большая деревянная коробка, содержавшая двести граммов тротила. И снова я почувствовала гнев Дюваля – на этот раз он был нацелен на большую мину.

– Восемьдесят граммов взрывчатки, – сказал он, – способны повредить руку или ногу. Двести граммов отрывают ногу до самого бедра, повреждают бедренную артерию, и после этого не выживает почти никто.

Вот, значит, в чем дело. Лучше уж товарищ останется инвалидом, чем погибнет.

– Но знаешь, – продолжал он, – маленькие мины гораздо сильнее действуют на психику. Представь, что твой лучший друг наступает на мину и лишается части ноги. Он кричит, его кровь разбрызгана по твоему лицу. А ты должен вызвать вертолет, чтобы его эвакуировали. Весь патруль испытывает сильнейшее эмоциональное потрясение. Уход за раненым солдатом требует огромных сил, и когда впоследствии товарищи видят его с протезом, то это на всех действует просто уничтожающе.

Дюваль взвесил на руке большую мину.

– Ну, а если кто наступит на эту, – сказал он, – он просто умрет.

Все было готово к демонстрации. Человек передо мной уже вспотел в полном защитном облачении и ботинках с двухдюймовыми подошвами. Нам сообщили, что все мины на поле дезактивированы, чтобы Джон мог спокойно ходить среди них и снимать. Я смотрела, как сапер осторожно убирает листья, под которыми скрывается мина, и выкапывает ее дрожащими руками. Для солдат они казались слишком хорошими актерами. Мины передавали по цепочке с предельной осторожностью. В этот момент я увидела солдата, который сидел на корточках у края поля и пристально следил за шагами Джона. Что-то было не так.

– Они действующие? – спросила я солдата, когда тот передал следующую мину.

– Разумеется.

– Джон, мины действующие! Осторожно! – выкрикнула я. – Эй, Дюваль! Вы же сказали, что поле разминировано!

– Не хотел пугать вас! – крикнул он в ответ.

После третьего захода даже Дюваль вспотел. Мы собрали мины и повернули к дому. Солдаты нашли плоский участок и закопали одну из маленьких мин. Другой солдат подвесил тяжелый чурбан на узловатой веревке, и все побежали что есть сил. Взрыв был оглушительным, несмотря на то, что мы его ждали. Чурбан разлетелся, как кусок льда.

В ту ночь мне снилось, что я иду по полю прекрасных пурпурных орхидей. Я наклоняюсь, чтобы сорвать одну, и. растворяюсь в воздухе.

Наутро мы забрались в кабину очередного военного грузовика, чтобы осмотреть руины в тридцати милях от базы. Признаться, меня больше интересовал наш гид, чем сомнительная перспектива увидеть развалины инков. Как-никак у индейца из племени шуар было больше причин ненавидеть войну, чем у любого из нас.

Племя шуар обитало на ничейной земле между Эквадором и Перу. До войны они жили как одна большая семья, свободно перемещались от деревни к деревне, торговали солью и сигаретами, свиньями и цыплятами. Потом провели границу. Некоторые семьи потеряли связь с родственниками на последующие пятьдесят лет. В других районах последствия сказались подспудно. Перуанские шуары, выращивающие бананы, по-прежнему ходили через границу и продавали свой товар на рынках Эквадора – это было выгоднее. Субботние футбольные матчи проводились, как и раньше. Но потом, с приближением годовщины войны, напряжение усилилось. Торговля была приостановлена, а смешанные пары разъехались по своим семьям на несколько месяцев.

Тем, кто пошел в армию, было сложнее всего. Шуары сыграли в войне ключевую роль – они были лучшими разведчиками, лучше всех умели выживать в джунглях. Они были самыми преданными бойцами, и их боялись больше всего. Однако что происходило, когда шуар смотрел в прицел и видел на том конце своего брата в форме противника? Кому он был предан больше – своей стране или своему народу?

Наш проводник Морис был невысокого роста, смуглый и красивый. Его кожа цвета красного дерева и пятнистая форма под шкуру леопарда сливались с джунглями. Он не шел, а ступал, скользил, плыл по узким тропинкам, змеившимся сквозь непроходимые заросли. Его грудь была вдвое шире моей.

Его отец прорубил себе путь из Куэнки на юг сквозь двести миль тропического леса, чтобы построить будущее в тех самых малярийных джунглях, из-за которых испанские первооткрыватели отправились домой в мешках для трупов. Он построил дом, стал вождем племени, завел двух жен и вырастил семнадцать детей.

Когда мы, наконец, отыскали руины, те оказались заросшим кладбищем. Мы очистили могилы от спутанных лиан и сплели венки из цветов. Этим я заслужила приглашение к Морису на чай. Он жил в типичной деревне шуаров – хижины из корявых досок, дети с паучьими ножками и толстобокие морские свинки. У него была одна жена и пятеро детей. Мальчиков звали Эдисон и Джефферсон. Дверей в его хижине не было.

Когда мы сели, дочери Мориса достали чан с вареной маниокой и принялись делать из нее пюре. Старшая зачерпнула смесь пальцем и попробовала. Покатала туда-сюда во рту и выплюнула. Струйка перемешанного со слюной пюре приземлилась в чан. Младшая сестра последовала примеру старшей.

– Слюна, – пояснил Морис, – нужна для ферментации маниоки.

Это была женская работа – сидеть и помешивать пюре, заглатывая по чуть-чуть и выплевывая обратно. Затем чан накрывали и оставляли на день или два, засыпали сахар, пропускали через сито и угощали гостей. Вкус был, как у картофеля, удобренного лимонным соком, и слюной.

Выпив два стакана, я наглоталась достаточно слюны, чтобы переварить как минимум следующие три приема пищи. Мы вышли на улицу прогуляться. Хижины были разбросаны по долине и соединялись сетью тропинок шириной ровно в фут. Почти с каждого балкона свисала военная форма, а кое-где и несколько.

– Морис, – сказала я, – представь, что ты патрулируешь джунгли. Слышишь шум. Вскидываешь ружье. Смотришь в прицел и видишь другого шуара. Что ты будешь делать?

– Стрелять.

Эквадор и Перу дали шуарам гражданство лишь сорок лет назад.

Дюваль был непоколебим. Нам нельзя идти через горы Кондор к перуанской границе. Если мы хотим продолжить путешествие на юг, придется проехать десять часов на автобусе по Панамериканскому шоссе до Куэнки, пересесть на ночной автобус до Кито и сесть на самолет до Лимы, после чего долететь до Пьюры и на ночном автобусе доехать до Уанкабамбы – самой северной точки Перу, расположенной на тропе инков. Это притом, что Уанкабамбу было видно из нашего наблюдательного пункта.

Наутро Дюваль отвел нас на автобусную станцию Гуалакизы. Он выбрал нам лучшие места, два раза проверил, надежно ли убраны рюкзаки на полки, и заставил меня пообещать позвонить ему, как только мы окажемся в Кито. Потом он вышел и махал нам до тех пор, пока автобус не отъехал со станции. За десятичасовое путешествие мы проехали три пропускных пункта, и на каждом из них в автобус заходил солдат, проверял, все ли у нас в порядке, и звонил в Гуалакизу с подтверждением. Приятно, когда о тебе так заботятся.

Перу и Эквадор наконец подписали знаменательный мирный договор. Спустя пятьсот кровавых лет конфликт, начавшийся еще во времена инков, наконец имел шансы завершиться.

ГЛАВА 9

Путешествие в мир духов

Путевые заметки: «И вот что получилось: дюжина ребят, которые прыгали по комнате, как кузнечики, счастливые, что избавились от злых духов, и я, сонная, смущенно оглядывающаяся с видом новичка, попавшего на занятие аэробикой для продвинутых».

Мы полетели на юг, в Лиму, затем опять на север, в Пьюру, и, наконец, сели на ночной автобус в Уанкабамбу, где то и дело просыпались, когда колесо натыкалось на рытвину, и высаживались почти каждый час, чтобы представить наши паспорта полицейским на пропускных пунктах.

Наш путь лежал в Уарингас, горную область в Северном Перу, испещренную священными озерами. Поговаривали, что в этих краях живет больше ведьм, чем овец. Со всей страны в Уарингас приезжали люди, чтобы очиститься в местных ледяных водах и принять участие в церемонии исцеления, которая длится всю ночь. Они привозили с собой тяжелый груз неудавшихся отношений и финансовых проблем. А некоторых влекла необходимость заглянуть за грань осязаемого мира – туда, где обитали духи. Одним из лекарств был галлюциногенный кактус Сан-Педро. Помимо очищающего действия, он также не давал уснуть участникам ритуала, который мог длиться всю ночь и весь последующий день.

Эти церемонии были не просто элементом местного колорита, о котором можно было прочесть в разделе об «экзотических людях и невероятных местах» лимских воскресных газет. Клиенты колдунов происходили из разных социальных слоев: среди них были врачи и медсестры, адвокаты и простые рабочие. Сам президент Фухимори однажды наведался к священным озерам. В результате цены в округе удвоились, а клиентура тех счастливчиков, которым повезло оказаться рядом, когда его вертолет совершил посадку, и вовсе выросла втрое.

Наш автобус прибыл на автостанцию Уанкабамбы в три тридцать утра. Никто и не думал выходить. Кондуктор поленился даже открыть багажный отсек. Поблизости не было ни одного такси или мотоцикла с тележкой, стремящихся извлечь выгоду из прибытия двадцати сонных пассажиров, нагруженных багажом под самую завязку, которым предстояла долгая дорога домой. «Уанкабамба» – гласила надпись большими буквами на стене автобусной станции – «мистическая столица Перу». Место казалось совершенно заколдованным, как царство Спящей красавицы после того, как та уколола палец и все вокруг погрузилось в сон.

Наконец мы нашли древний фургончик-тарахтелку и вытащили наши сумки на улицу мимо сонного водителя автобуса. Пассажиры так и сидели, словно приросли к своим местам, и в трансе ждали, когда приедет грузовик и отвезет их в горы, к священным озерам.

В тот день мы наведались к местным колдунам. Что касается этой темы, то меня подробно просветила соседка по автобусу. Она ехала уже на третью церемонию – на этот раз для того, чтобы ее сын хорошо сдал школьные экзамены.

– Ты должна найти человека, которому могла бы доверять. Он станет твоим проводником в путешествии по миру духов, – решительно наставляла она меня. – И убедись, что прошлой ночью он не проводил ритуал.

Оказалось, даже ведьмы и колдуны с трудом концентрируют энергию, если плохо выспались накануне.

В горы нас повез некто по кличке Кот на своей машине, которую он называл «дикой девчонкой». Дорога была узкой, грязной, как болото, и резко шла в гору.

– Это еще ничего! – крикнул Кот, направляя свою ржавую посудину прямо в лужи глубиной по колено. – Полгода назад, в сезон дождей, мы вообще не могли добраться до города!

– Но ведь сейчас сезон дождей как раз в самом разгаре! – возразила я.

Он рассмеялся и кивнул.

– Если сегодня пойдет дождь, обратно отправитесь пешком!

Он вез нас в Салалу, деревушку, где концентрация колдунов на квадратную милю была выше, чем где-либо еще в стране. Мы не проделали и трети пути, когда Кот остановился у фермерского дома с солнечным двориком. Несколько овец мирно жевали траву. Наш водитель сообщил, что владелец ранчо, человек по имени Киприано, – лучший колдун во всей округе. Очевидно, он передумал везти нас в Салалу, так как «дикая девчонка» отказывалась ехать через грязь.

Я была за то, чтобы ехать дальше, в деревню, расположенную на вершине горы, и, если понадобится, на лошади. Джон хотел остаться. Кот внезапно вспомнил, что в ту ночь в Салале не предполагалось ни одной колдовской церемонии.

В итоге мы остались.

Наутро Киприано вышел из своей комнаты в простом домотканом пончо и резиновых шлепанцах. Не считая стеклянного выражения глаз (эффект от принятого вчера галлюциногенного кактуса), он был вылитым фермером, который шел обрабатывать свое поле.

Мы сели в открытый грузовичок с шестью посетителями. Они были родом из деревни в бассейне Амазонки. По их разговору я поняла, что они работали вместе, однако отказались сообщить цель своего приезда, сказав лишь, что дело очень срочное. Я решила, что вечером мы все равно все узнаем.

Следующие три часа нас трясло и мотало на изрытой ямами, утопающей в грязи дороге. Утреннее солнце отбрасывало тени на поля, раскинувшиеся вокруг нас. Волы, запряженные в пары, мотали головами, меряя шагами шоколадные поля. Здесь и там от глинобитной хижины с соломенной крышей поднимались тонкие струйки дыма, медленно уплывающие в безоблачную голубую высь. Крестьяне ехали домой на лошадях, расправив полы своих пончо и мечтая, без всякого сомнения, о кипящем на огне картофельном супе, а также думая о том, что овец нужно загнать к полудню. Картина была идиллическая – именно так представляли себе жизнь в Андах европейцы XVI века по рассказам первых испанских конкистадоров.

Наконец мы остановились на перекрестке, где нас поджидала дюжина лошадей. Шестеро мужчин выпрыгнули из кузова, взяли себе по лошади и были таковы.

Мы последовали за ними в более медленном темпе, сопровождаемые учеником дона Киприано, который нес его мешок с кинжалами, раковинами и разнообразными колдовскими причиндалами.

Церемония, в которой нам предстояло принимать участие, была не просто интересным культурным опытом. Не зная ничего о шаманизме, было невозможно разобраться в жизни андийского общества. Курандерос и их философия были основой всей психологии исконных жителей Анд.

Шаманизм существовал задолго до появления инков и испанских завоевателей. Он никогда не пытался соперничать с христианством и западной наукой; напротив, большинство его приверженцев были ревностными католиками. Он попросту существовал в параллельной реальности. В отличие от осязаемых методов современной науки, шаманизм действует на мифологическом уровне, борется с духами, ворожбой и заклятиями. Он характерен для общества, которому более свойственно пытаться приспособиться к окружающей среде и умилостивить ее, чем завоевывать и подчинять ее себе.

Шаманизм можно воспринимать как религию, однако шаман не является священником. Священнослужители заслуживают свой авторитет усердным изучением строго установленной религиозной доктрины. Сила шамана происходит из личного психологического опыта. Священниками становятся по собственной воле. На шамана же нисходит озарение свыше, и его дар открывается ему. Во многих отношениях он больше похож на поэта, чем на священника. Шаман использует галлюциногены, чтобы диагностировать болезни, контролировать события и вступать в контакт с параллельным миром, где обитают духи предков. Присутствующие при этом совершают ритуальный переход в невидимый мир духов.

Шаманизм особенно распространен в Уарингас отчасти потому, что католикам так и не удалось отвоевать эти священные земли у их исконных обитателей. Хотя во время ритуалов нередко обращаются и к христианским божествам, курандерос тщательно следят за психоделическими опытами пациентов.

Я поскакала рядом с учеником Киприано. Его обучение длилось уже четыре года; должно было пройти еще пятнадцать, прежде чем он станет полноценным колдуном.

– Почему вы решили стать колдуном? – спросила я.

Наверное, на него снизошло некое мистическое откровение, которое и подтолкнуло его к мистическому пути.

Юноша пожал плечами.

– Знахарство – самая высокооплачиваемая работа в округе.

– А у вас в семье тоже все колдуны? – не унималась я.

Мне не раз говорили, что дар особого видения передается по наследству. Он или есть, или его нет. Мой вопрос поверг юношу в размышления на несколько минут.

– Наш сосед – колдун, – наконец ответил он. – Это он устроил меня к дону Киприано.

Мы приехали на озеро и выстроились вокруг одеяла, на котором были разложены кинжалы, морские раковины, деревянный скелет, фетиши и статуэтки Девы Марии, Иисуса на кресте и пузатого Будды. Ученик колдуна запел мантру, взывая к Солнцу, Луне, звездам, горам, ветру, тучам и деревьям. Он перечислял все природные элементы вплоть до песчинок на пляже. Нам вручили грязные морские раковины, наполненные жидким табаком, и приказали вдохнуть жидкость через нос. Киприано поклялся, что защитит нас от черной магии, злых заклятий, недобрых женщин, неудачи, приносящих несчастье ветров, финансовых невзгод. Сделав большой глоток из бутылки с одеколоном, он плюнул на каждого из нас по очереди.

В течение следующего часа мы плясали, хлопали в ладоши и натирали волосы детским тальком, а Киприано обрызгивал нас всевозможными ароматическими жидкостями через дырку между передними зубами. Я узнала о состоянии его ротовой полости гораздо больше, чем мне бы этого хотелось. Изо всех сил я старалась проникнуться духом ритуала, но как-то без особого успеха. Проблема была в воспитании: мои родители были врачами. Единственной религией в нашей семье была наука.

Результат был неутешителен: дюжина ребят прыгали, как кузнечики, счастливые, что избавились от злых духов, а я одна скептически оглядывала происходящее с видом смущенного новичка, попавшего на занятие аэробикой для продвинутых.

Наконец, к моему облегчению, танцы закончились; нам приказали раздеться до нижнего белья и прыгнуть в грязное озеро. После ритуального очищения мы должны были снова надеть верхнюю одежду и выбросить в озеро нижнее белье. Раздвигая кипы плавающих в воде гниющих лифчиков и трусов с предыдущих церемоний, я вышла на глубину и окунулась с головой.

На завершающую процедуру духовного очищения я была последней в очереди. Передо мной стояла группа из двадцати одного человека, все как один промокшие до нитки и дрожащие на ледяном горном ветру. К тому времени, когда настала моя очередь избавляться от болезней головы, волос, глаз, ушей, носа, языка, спины, печени, селезенки, ног, пяток и пальцев ног, я окоченела от холода до такой степени, что едва сумела взгромоздиться в седло.

Мы вернулись в дом Киприано, изможденные тяжелой дорогой, купанием в ледяной воде, ранним подъемом, и собрали последние силы перед предстоящей церемонией исцеления, которая должна была продлиться всю ночь.

Однако наш колдун чувствовал себя намного хуже. Это была его третья церемония подряд, и у него почти не осталось сил. Кожа посерела и потускнела, движения стали неуверенными. Но когда он выпил рюмку настоя галлюциногенного кактуса, его глаза словно подернулись блестящей пеленой. Обрывки фраз постепенно сложились в словесный поток, который не прекращался ни на секунду, как пение множества волынок. Он ни разу даже не перевел дыхание.

Шаман начал с того, что произнес длинную молитву, обращенную к Богу и Иисусу. Он просил о том, чтобы церемония прошла успешно, и клялся практиковать лишь белую магию, отрекаясь от всех темных сил. Вскоре в его стремительном монологе возникли и солнечный бог, и Луна, и гром и молния, и местные божества – он все валил в одну кучу. Нам снова вручили мерзкую раковину с пятнами табака, наполненную густым и черным табачным соком.

– Так, – приказал Киприано, – держите раковину в левой руке и вдыхайте левой ноздрей. Между вдохами повторяйте за мной. Прах к праху, земля к земле.

Я молча попросила прощения у матери-земли и тайком вылила содержимое своей раковины себе под ноги, после чего постаралась не слушать, как мои соседи давились и плевались вонючей жидкостью. И снова пришло время вдыхать настой. На этот раз раковину держали в правой руке и вдыхали правой ноздрей. Я знала, что табак, как и кактус, содержащий мескалин, был призван обострить чувствительность и не дать нам уснуть, но еще раз окунуться носом в зловонную черную жидкость было выше моих сил. Мать-земля получила еще одну порцию настоя.

– Здесь кто-нибудь знает Карлоса? – вдруг спросил Киприано.

Повисла неуверенная тишина. Колдун выждал три секунды.

– А Ольгу?

Один из присутствующих поднял руку.

– Да! – закричал Киприано, словно ведущий телешоу. – Расскажи мне!

Ольга была его двоюродной сестрой, ответил мужчина, и от нее были одни проблемы, как в делах, так и в семье.

– Я так и знал! Она дурная женщина. Я это чувствую. Она. – Он вдруг осекся, точно разговаривал по телефону. – Как насчет Лучо?

Лучо тоже оказался чьим-то дальним знакомым. Дон Киприано умело выманивал информацию из своих подопечных, делал вид, что не замечает промахов. Если ему удавалось попасть в точку, он обыгрывал это с таким изяществом, что никому и в голову не пришло бы засомневаться, что он додумался до этого сам.

Он заставил нас стоять на ногах часами, бубня дикую смесь христианских молитв, заклинаний и магических формул. Мы кружились, отряхивались (это символизировало избавление от грехов), вскидывали руки, чтобы привлечь удачу, долголетие и любовь. Под звуки неумолкающих человеческих голосов, захлестывающих меня волнами, я забыла о времени; звенели колокольчики, помощники колдуна ходили вдоль нашего круга и выплевывали одеколон и ароматическую воду тонкими струйками, пока нас не окутало облако ароматного дыма. Дон Киприано задействовал все элементы религиозного ритуала, такие как завораживающие словесные повторы, чрезмерная нагрузка на восприятие, ослепляющая темнота. Все это ввело нас в подобие гипнотического транса; резкое изменение среды было призвано катапультировать наше сознание в иные слои реальности.

Наконец колдун приказал нам сесть на грязные матрасы, разложенные вдоль забора. Отодвинув в сторону блохастую собаку, я с облегчением плюхнулась на комковатую подстилку. Галлюциногенный кактус Сан-Педро совсем на меня не подействовал. Единственным эффектом от его применения был бурлящий комок тошноты в желудке.

Рядом со мной сел один из участников. Он невнятно бормотал себе под нос и распространял вокруг себя аромат парфюмерной фабрики. Я свернулась калачиком рядом с собакой.

Через некоторое время один из помощников колдуна растолкал меня и привел в комнату. Киприано приступал к частным консультациям, и меня пригласили послушать. У шестерых друзей с Амазонки действительно было общее дело – автобусно-грузовые перевозки, – и они зарабатывали «миллионы». Но ни с того ни с сего на них обрушилась цепочка неудач: они теряли клиентов, ругались с женами и родственниками, попадали в аварии, залезали в долги. Они приехали к колдуну выяснить, в чем же причина их несчастий.

– Вас преследует злой рок, – вещал колдун, пока я искала уголок поуютнее. – Грузовики простаивают без дела. О, не говори ничего, мой друг, я вижу женщину.

Один из мужчин поднял голову.

– Жена моего брата.

Киприано торжествующе кивнул.

– Ничего не говори! Я вижу, она плачет, – Он заколебался на секунду. – Мне не нравится, как ведет себя эта женщина. Она не хочет, чтобы вы все работали вместе.

Мужчина явно был с ним согласен.

– Ваши сердца чисты? Ваши грузовики чисты?

Мужчина поспешно закивал.

– Мы всегда чистим их. Поддерживаем в полном порядке. Но, – Он помял в руках свою шапку, и слова хлынули потоком: – „.Я могу потерять дом. У меня большой долг. Все имущество заложено. Я иду в гости, и деньги куда-то исчезают. Моему ребенку нужна операция. Каждый раз, когда мы пытаемся начать сначала, все валится из рук.

Он принялся рассказывать нудную историю о том, как купил новую машину, а она сломалась, и ее никто не мог починить.

Колдун поднял руку, приказывая ему замолчать; его глаза вновь вперились куда-то вдаль.

– В твоем доме, – вдруг сказал он, – есть что-то. Животное. – Он замолчал на несколько секунд. – В следующую субботу подойди к двери в пять утра и благослови свой дом во имя Господа. Затем побрызгай святой водой в каждой комнате. Это отпугнет животное, что поселилось у тебя под полом. Потом все будет хорошо.

Следующим был Джон.

– Ты женат, – произнес Киприано.

– Да.

Колдун выглядел довольным собой. А я вспомнила, что днем его ученик как раз расспрашивал Джона об этом.

– Почему у тебя нет детей?

– Я поздно женился, и мы разошлись, не успев завести детей, – ответил Джон, переминаясь с ноги на ногу. Его явно смущало, что расспросы приняли такой оборот. – Как пройдет эта поездка?

– Хорошо, – отвечал колдун. – Вам будут постоянно встречаться препятствия, но вы их преодолеете. Вы должны верить. В твоем будущем я вижу женщину.

Он посмотрел на меня, и я невольно завертела головой.

– Кто она? – спросил Джон.

– Ее образ у меня перед глазами, – ответил колдун. – Но он ускользает. Черт! Ничего больше не вижу.

Подошла моя очередь.

– У тебя в жизни есть цель, – начал колдун. – Твои родители живы.

– Да.

– Один из них был сиротой.

– Нет.

– У тебя есть брат.

– Да.

– И сестра.

– Нет.

Киприано блуждал в потемках.

– Ты достигнешь своего, потому что у тебя сильный характер. Тебя ждет успех и процветание. – Он замолчал и хитро взглянул на меня. – Ты также выйдешь замуж, позднее, но ты уже была влюблена.

Я кивнула, не совсем понимая, с чем соглашаюсь.

– Но тебя всегда ждала неудача. Тебе не везет в любви.

– Почему? – спросила я.

Его слова почему-то задели меня, хоть я и понимала их бессмысленность.

– Ты должна быть осторожнее. Предусмотрительнее. Не думать, что мужчина идеален – а потом оказывается, что это не так. Выждать, прежде чем нырять в омут с головой.

Его как будто моя мама надоумила.

– И еще, – добавил он, – пользуйся духами.

– Что?

Он задумался на минутку.

– Amor Salvaje, – сказал он. – Дикая любовь. Ты должна купить эти духи и от субботы до субботы, до рассвета, проводить очищение. Подними флакон повыше. Набери одеколон в рот и разбрызгай по комнате, где спишь. Взывай к Богу о благосклонности и вмешательстве. Это решит все твои проблемы. Так всегда бывает. Эти духи как раз можно приобрести после церемонии – очень удобно.

– Ты знаешь человека по имени Джон? – вдруг спросил он.

Я рассмеялась.

– Да.

Видимо, ученик колдуна не забыл сообщить ему о нашем семейном положении, зато забыл назвать имена.

– Кто он?

Я указала на камеру.

– Он смотрит прямо на вас.

Я застигла колдуна врасплох. Он ошеломленно взглянул на Джона.

– Это Джон?

– Он самый.

Он повернулся к Джону.

– Тебя зовут Джон?

– Угу.

– О, это очень хорошо.

Колдун какое-то время смотрел поверх наших затылков, потом резко выпрямился и встал.

– Духи устали. Пора заканчивать.

Мы вернулись в Уанкабамбу в компании шестерых наших друзей с Амазонки. Они остались довольны результатами церемонии и ничуть не сомневались, что вскоре им повезет. Дон Киприано наказал каждому из них исполнить тот или иной ритуал, назвал всех хорошими людьми и уверил, что они преодолеют нынешние трудности. Они снова были готовы к свершениям.

Я же весь день отскребывала с волос и одежды детский тальк, одеколон и лимонные косточки. В провинциальной столице воду подавали дважды в день – холодную или очень холодную, в зависимости от температуры за окном. Льющаяся из крана жидкость была того же грязно-коричневого цвета, что и река, текущая вдоль рыночной площади. Когда-то Уанкабамба была важным городом инкской империи, административным центром и аванпостом противостояния мятежным индейцам каньяри. Теперь здесь не сохранилось ни одного камня со времен инков, хотя поговаривали, что церковь построена на инкском фундаменте и под землей, на которой истинные верующие перебирали свои четки, покоятся кости язычников. Но я надеялась найти здесь остатки тропы инков – ведь именно в Уанкабамбе испанцы впервые ее увидели. Это было в 1532 году. И какое это было зрелище. «Не думаю, что этому грандиозному сооружению найдутся равные во всей человеческой истории», – писал один из авторов хроник. «Тропа пересекает глубокие низины и высокие горы, проходя мимо снежных вершин и водопадов, врезаясь в неприступные скалы и огибая извилистые горные потоки. И на всем протяжении тропа построена основательно, а по бокам ее поддерживают насыпи. Она проходит через скалы вдоль берегов рек, огороженная защитными стенами. На заснеженных пиках тропа снабжена ступенями и скамьями; здесь уставшие путешественники могут передохнуть. Ни на одном отрезке дороги нет завалов, и ее постоянно очищают от мусора».

Какой контраст по сравнению с европейскими дорогами XVI века, где нужно было иметь «соколиный глаз, собачий нюх и поступь оленя», чтобы доехать до пункта назначения в целости и сохранности.

Увы, когда до Уанкабамбы добралась я, от великой тропы уже ничего не осталось. Никто даже не помнил, где она когда-то проходила. Я разыскала учителя местной школы, который сказал, что ближайшие руины инков находятся в Кахасе, древнем городе в восьми часах езды. Не успела я и глазом моргнуть, как он раздобыл пикап и позвал своего коллегу, который знал дорогу.

Мы выехали в страшную рань – четыре утра. Пикап укрощал каменистую тропу, оставляя траншеи в мягкой земле и грязные следы колес там, где прежде рос податливый мох. А горные боги задумали месть! Сияющее андийское небо нахмурилось, потемнело и посерело. Мы свернули на последний отрезок пути к Кахасу, когда нас окутал толстый слой вязкого ледяного тумана.

Сперва «город» оказался лишь пастбищами и свежевспаханными полями, тянувшимися покуда хватает глаз. Но постепенно я разглядела длинные цепочки из бугорков и гребней, лежавшие чуть ниже травы и похожие на шрамы, которыми украшали себя члены племени масаев. Кахас тянулся до самого горизонта, и я впервые поняла, каким великим был когда-то этот город, ныне лежащий в руинах. Вдоль одного края пролегала прямая, как стрела, темная линия зеленого цвета. Тропа инков. Я побежала вниз. Туман в долине сгущался, как прокипяченный соус. Я нашла место и позвала Джона.

– Это и есть тропа? – сказал он, глядя на траву под ногами. – Ничего интересного.

Его можно было понять. Но руины были куда интереснее. Я бродила среди стен по колено высотой, представляя, что видел Эрнандо де Сото, впервые приехав сюда, – мощеные улицы, площади, крепости, храм, способный вместить до пятисот служительниц солнечного культа, кварталы жилых домов.

Вообще-то, на самом деле все было не так. Первым, что увидел Сото, были три трупа, повешенные на дереве при въезде в город. Преступников поймали при попытке проникнуть в храм священных дев. Инки вершили правосудие быстро и беспощадно.

В 1532 году жители Кахаса едва оправились от кровавой гражданской войны и были сыты по горло инками и всем, что с ними связано. Они встретили новоприбывших испанцев с дарами и распростертыми объятиями. В ответ де Сото, «человек хороших побуждений, джентльмен и солдат», приказал вывести на улицу пятьсот девственниц – служительниц храма. Их вид был для солдат «возбуждающим, как райские яблоки». Де Сото отдал каждому солдату по девушке, которая тому приглянулась. Все остались довольны, и испанцы пригласили городского старейшину (закованного в цепи), который должен был провести их в Кахамарку. Там их ждала роковая встреча с Атауальпой и. судьбой.

Много лет я мечтала обнаружить древний город. Раздвинуть сплошную завесу лиан и увидеть под ней безупречную каменную кладку. Никто не знал, как глубоко руины Кахаса уходят под землю и что можно найти под пятисотлетним слоем грязи. У меня с собой был лишь нож, который я носила на поясе, но я взялась за дело с плохо сдерживаемым рвением. Отдирая куски мха и растительности, я ладонями выгребала землю, чтобы докопаться до второго слоя инкских камней, скрывавшегося под первым. Джон давно уже ушел, а наш проводник – школьный учитель – стоял рядом и смотрел на меня. Когда он был маленьким, эти стены были вдвое выше, а вся территория в округе усыпана камнями идеальной прямоугольной формы.

– И что же произошло? – спросила я.

Он пожал плечами. Люди растащили камни на строительство домов и каменных заборов – из них получался прекрасный фундамент. Некоторые камни пошли на строительство местной школы.

Я взглянула на раскопанный ряд древних камней. Есть вещи, которые лучше не трогать. Я медленно засыпала камни землей.

На карте все выглядело просто. Из Уанкабамбы, где мы в данный момент находились, в провинциальную столицу Чачапояс вел прямой путь. Тонкая белая дорога длиной чуть меньше моего большого пальца шла к югу вдоль реки Уанкабамба. Затем она переходила в желтую линию потолще – не иначе как двухполосное шоссе. На пути лежала всего одна гора.

Однако карты бывают обманчивы. Высоченные горные хребты на них выглядят абсолютно плоскими, каньоны – словно засыпанные песком, а толстые непрерывные мазки воскрешают дороги, давно смытые оползнем. Мне всегда было интересно, почему нельзя сделать карты с масштабом более практичным, чем мили: например, какое расстояние можно пройти, пока прожуешь один лист коки. Индейцы, таким образом, веками отмеряли отрезки времени.

По шкале пережеванных листьев горы Центрального Перу были размером с Сахару, а побережье, напротив, сдувалось, как затянутая веревочкой горловина мешка. Что до Амазонки, так ее просто нужно было всю исчеркать ломаными кривыми линиями, означающими неизвестность или бесконечность.

Я навела справки. Дорогу к югу от Уанкабамбы смыло, это факт. Нам посоветовали ехать на побережье, затем на юг по Панамериканскому шоссе, где мы могли бы свернуть на восток, в горы.

Наутро мы уже тряслись по неровной дороге, направляясь в Пьюру.

Нарезая мили по краю пропасти, мы кружили в Андах лишь для того, чтобы спуститься на сотню футов. Окружающая местность иссыхала на глазах, точно скелет в пустыне под знойным солнцем. На смену пушистым овечкам пришли тощие козы, обреченные всю жизнь глодать колючую траву и горькие листья. Над головой кружили стервятники. Повсюду, куда ни посмотри, острые скалы впивались в небо, как зубы дракона.

Наконец колеса нашего автобуса коснулись асфальта. Мы ехали вдоль тонкой ленточки песка, вьющейся вдоль океана. Но я почти не видела песчаных пляжей за окном. Мои мысли были уже высоко в горах, окутанных туманом, куда лежал наш путь. Я была там, среди заоблачных воинов.

ГЛАВА 10

Заоблачные воины

Путевые заметки: «Наутро подали наш автомобиль… Это была „тойота" двадцатилетней давности, с рулевым колесом, которое болталось, как расшатанный молочный зуб, и абсолютно гладкими шинами. Я прозвала ее „машиной смерти"».

«В Чачапояс, – прочла я несколько месяцев назад, сидя в кабинке библиотеки Конгресса, где не было слышно ни звука, – плотность необнаруженных руин на квадратный километр выше, чем где-либо в Перу». Статья называлась «Новая археологическая столица Южной Америки». На моей карте тут же появился большой желтый кружок. В его центре были суровые северные горы, а в двухстах милях от них вообще ничего не было.

Лишь потом я поняла, почему руины так долго никто не мог найти. Слово «чачапоя» происходит от кечуанских слов sacha и puyu, что означает «деревья» и «облака». Регион лежит под толстым одеялом постоянной облачной завесы, в плотных, непроходимых зарослях лиан и деревьев. Туда настолько трудно попасть, что лишь два года назад здесь было сделано потрясающее открытие: найдено более двухсот мумий, несчетное количество керамических предметов, текстиля и прочих артефактов. Все это нашли в радиусе нескольких миль, в крупном населенном центре.

О заоблачных воинах, что обитали в этих лесах задолго до испанцев и даже инков, известно очень мало. Отчасти в этом повинны непрерывные набеги уакерос, расхитителей гробниц, в поисках керамики и одежды, годных для продажи. Источником информации для грабителей обычно служили местные фермеры, которые жгли леса, чтобы высвободить места для новых полей, и внезапно натыкались на пещеру или курган. Расхищение гробниц запрещено перуанским законом по охране древностей, однако крестьяне были бедны, а грабители – состоятельны, поэтому лишь немногие находки попадали в руки правительства. Как правило, о крупных открытиях (как и о тех мумиях, например) узнавали лишь тогда, когда археологи замечали появление большой партии керамики на черном рынке антиквариата. Обычно это случалось через несколько месяцев после того, как гробница была разграблена.

Чачапоя были искусными каменщиками и великолепными скалолазами. Они сооружали пышные мавзолеи в сотнях футов над землей, в пещерах, расположенных в отвесных скалах. После них остались изображения кровавых обезглавленных трупов и скалящихся ягуаров, однако их ткани были сотканы из тончайших нитей и покрыты такими сложными узорами, что было почти невозможно поверить, что человек способен создать такое. Инки завоевали чачапоя, но покорить их и сделать частью империи оказалось делом почти неосуществимым. Мятежи не прекращались. Инки мстили, насильно переселяя большие группы чачапоя, и, в конце концов, прибегли к геноциду.

Но там, где могущественные инки потерпели крах, преуспели крошечные микробы. За первые два столетия испанского правления численность чачапоя сократилась от полумиллиона до десяти тысяч. Большинство из них пали жертвами европейских болезней. В наши дни от таинственного народа, почитавшего змей и ценившего превыше всего головы врагов и красивые ткани, почти ничего не осталось.

Автостанция в Кахамарке представляла собой грязный двор, окруженный железными сараями.

– Автобус в Чачапояс ходит по средам и субботам, – заявила кассирша.

Нам повезло. Сегодня как раз была суббота. Я купила билеты.

– Долго ехать? – спросила я.

В расписании говорилось – шестнадцать часов, но это казалось невероятным, ведь до Чачапояс было всего восемьдесят миль.

– Пять часов, – ответила кассирша.

Аллилуйя! Я посмотрела на билеты.

– Но эти билеты только до Селендина.

– Там сделаете пересадку.

Проклятье! Так и знала, что должен быть подвох.

– Во сколько уходит автобус из Селендина? – спросила я.

– В двенадцать тридцать.

Я взглянула на часы.

– Но мы к двенадцати тридцати не успеем.

– Можете поехать на следующем автобусе.

– В среду?

Она кивнула и закрыла свое пластиковое окошечко. Я подошла к Джону и объяснила то, что с трудом поддавалось объяснению. Таксист воспользовался случаем и предложил свои услуги и фургон, который довезет нас до Чачапояс за какие-то двести долларов.

Джон приободрился. Он ненавидел автобусы. Такси до Чачапояс – это было бы роскошно. Мы поторговались, сговорившись на сотне долларов плюс расходы на бензин, и все вместе пошли завтракать.

Водителя звали Хосе-Луис. Он со своим белым фургоном побывал во всех уголках Перу.

– Шестьдесят два часа из Лимы в Леймебамбу, – гордо сообщил он мне. – И все это время я не спал.

У него было четверо детей, все девочки. Он очень хотел сына, но боялся, что снова не повезет. Одни только куклы к Рождеству влетали ему в копеечку. Хосе-Луис намеревался доставить нас в Чачапояс за восемь часов, чего бы это ни стоило. Он вцепился в руль, напрягая крепкие бицепсы и разворачивая фургон на сто восемьдесят градусов на отвесной горной дороге. Когда мы доехали до Балсы, пыльного городка в четырех часах от Кахамарки, меня расплющило по заднему сиденью, и я еле удерживала содержимое своего желудка на поворотах-зигзагах.

Когда колеса фургона впервые коснулись разбитой дороги у подножия горы, я вздохнула с облегчением: теперь нашей гонке придет конец. Вскоре я уже жмурилась от ударов камней размером с кулак об автомобильное дно: точно нетерпеливый чужак ломился в дверь. На висках Хосе-Луиса выступил пот.

Примерно в полночь мы въехали в Леймебамбу. Один особенно коварный камушек проделал дырку в маслосборнике; протечка была слишком большой, чтобы продолжить путь до Чачапояс, хотя до него нам оставалось четыре часа.

Я нашла Хосе-Луису ночлег, заплатила за поездку, оставила денег на рождественских кукол для дочек и пожелала удачно добраться до дома. Затем мы с Джоном пошли искать, где бы перекусить в столь поздний час. Автобус в Чачапояс отправлялся в три часа ночи.

На главной площади было полным-полно субботних пьяниц, которые шатались на ходу, как кегли в боулинге. Никак не ожидая увидеть здесь иностранцев, они сперва пристально смотрели на нас, затем на свои бутылки в поисках разумного объяснения и шли за добавкой.

Я остановилась у жаровни на углу, где на решетке жарили мясо на шпажках и картофель, и купила нам поесть. Мясом оказались какие-то потроха, не поддающиеся определению. Картофельные клубни были все испещрены мягкими скользкими комочками.

– Что это? – спросила я хозяйку.

Та взглянула на картошку.

– Черви.

– Внутри?

– Так иногда бывает.

– Ясно.

Я решила, что Джону лучше об этом не говорить.

Наутро мы проспали, опоздали на автобус и, в конце концов, оказались в музее Леймебамбы. Молодой человек в белых перчатках, которые выглядели здесь совершенно нелепо, объяснял разницу между артефактами чачапоя и инков. У него была фигура крестьянина, кряжистая и мускулистая, сформировавшаяся за годы работы у плуга. Он притворился, что не замечает, когда я протянула руку и погладила вырезанное вручную веретено, поверхность которого стала совершенно гладкой от прикосновений чьих-то рук пятьсот лет назад.

По окончании экскурсии Федерико снял белоснежные перчатки и аккуратно убрал их в ящик. Под ними оказались ладони с грубыми мозолями и сломанные ногти крестьянина, работающего на картофельном поле. Я пригласила его выпить кофе. Он сел, зажав руки между колен и ссутулив плечи, и подробнее любого профессора рассказал нам обо всех руинах в радиусе тридцати километров. Он думал, что мы хотим отправиться туда, где были найдены двести мумий, и предложил нанять мулов, чтобы проводить нас. Однако я попросила его показать нам что-нибудь менее туристическое. Он согласился, но все же настоял, чтобы мы взглянули на знаменитых мумий до отъезда из города.

Двести распотрошенных трупов, большинство из которых были все еще замотаны в саваны, точно груда картофельных мешков, – кому это может быть интересно? Я вошла в маленькую комнатку с искусственно поддерживаемой прохладой и замерла, как соляной столп.

На меня смотрела женщина, на лоб которой спускались тонкие пряди волос, руки прикрывали лицо, а губы растянулись в вечном вопле. Плоть на пальцах истлела, обнажив распухшие суставы и длинные ногти. Она выглядела так реально, что я чуть было не оглянулась, чтобы посмотреть, что ее так напугало. Рядом лежали несколько младенцев; их бумажно-тонкая кожа висела складками, словно комбинезон, который был им велик. Нужно было быть настоящим мастером, чтобы так хорошо сохранить труп в регионе, где непрерывно идут дожди и воздух пропитан влагой. Сотрудник местного похоронного бюро с гордостью описал мне этот процесс во всех неприглядных подробностях. Внутренности вытягивали через анус, а образовавшуюся полость заполняли смесью трав и порошков из натуральных ингредиентов. Затем труп слой за слоем оборачивали тканью. Современным археологам требовалось несколько дней, чтобы развернуть одну мумию; каждые несколько минут они останавливались, чтобы сделать снимки и наброски ткани до последнего стежка.

В Андах мумификация была распространенным способом погребения, но инки превратили ее в настоящий культ мертвых. Согласно их религиозным верованиям, если тело сохраняло свою форму, душа могла жить вечно. По праздникам мумифицированные останки покойных правителей носили по городу, ходили с ними в гости к таким же хладным и распотрошенным трупам знакомых и нанимали молодых девушек, которые должны были исполнять любые их желания.

Но вечная загробная жизнь была тяжелой ношей для живых. Мумии инков имели те же привилегии, что и при жизни. Они продолжали жить во дворцах с полным штатом прислуги, в окружении родных. Постепенно развилась система под названием панака, согласно которой королевской свите каждого мертвого инки разрешалось использовать его имущество, чтобы оплачивать его вечное содержание. Со временем лучшие сельскохозяйственные угодья стали принадлежать мертвым, и семьи умерших правителей получили огромную политическую власть. Каждый новый инка, восходящий на трон, таким образом, получал в подарок королевство, которое оказывалось совершенной пустышкой. Чтобы поддерживать себя в финансовом отношении, у него не было иного выхода, как завоевывать новые территории.

Так и возникла одна из самых могущественных империй в Южной Америке. Дополнительные плюсы культа мертвых.

Федерико приехал на рассвете и привел с собой двух лошадей и двух мулов. Вскоре Леймебамба осталась далеко внизу. Мы шли по древней тропе инков, которая до сих пор поддерживалась в относительном порядке благодаря ежегодным общественным работам. Федерико с гордостью рассказывал об иностранных археологах и искателях сокровищ, с которыми он встречался за последние годы. Меня же куда больше интересовал сам наш крестьянин-экскурсовод, чем его соотечественники – собиратели костей. Ростом Федерико был пять футов четыре дюйма; у него были золотые зубы и сутулые плечи, но сложение крепкое. Ему было тридцать четыре года, и он до сих пор жил с родителями. Они пожилые, пояснил он, поэтому он должен о них заботиться. Федерико не хотел жениться, пока живы родители, потому что его средств не хватило бы на содержание двух семей, а свекрови и жене не пристало жить под одной крышей. У него был настоящий дар общения с животными: он действовал на них умиротворяюще, как может лишь тот, кто всю жизнь провел на природе.

В конце дня Федерико привел нас к низкому каменному дому, окруженному ухоженными пастбищами, на которых паслись упитанные пушистые ламы. Фундамент был сложен из ровно высеченных камней, а столбы, подпирающие крышу, украшала инкская резьба.

Вышел хозяин, помог нам спешиться, и на секунду я действительно поверила, что мы – путники на древней тропе, остановившиеся на ночь в одной из инкских времянок.

Хозяина звали Виллерман. Он пригласил нас присесть у огня, а сам сварил кофе и картофель на ужин. Виллерман двадцать лет проработал администратором в Лиме. Представив, что двоим его сыновьям придется провести детство в цементных джунглях, дыша смогом, он отправился «на покой» в Леймебамбу и зажил куда более трудной жизнью крестьянина вместе с женой.

Можно ли дать нормальное воспитание детям в старых каменных стенах, без водопровода и электричества? Вскоре я это узнала. Хуан-Габриэль, двенадцатилетний сын Виллермана, ходил взад-вперед по земляному полу хижины. Он взывал к небесам. Смеялся и плакал. Целый час я как завороженная смотрела, как он декламирует стихи испанских поэтов. Он все их знал наизусть.

Мы поднялись с рассветом, позавтракали слабым кофе и холодной картошкой и отправились в город мертвых. Дьябловаси – дом дьявола – так называли огромный утес, усеянный сотнями усыпальниц, в каждой из которых нашла вечное пристанище улыбающаяся мумия в саване.

Издалека отвесная скала казалась гладкой и одноцветной. Приблизившись, я увидела россыпь разноцветных вкраплений. Постепенно они обрели очертания окон и дверей, окруженных великолепной каменной кладкой, сливавшейся с трещинами в скале, точно умело наложенный грим. Подойдя еще ближе, я увидела черепа с пустыми улыбками, таращившиеся на меня со своих порогов; изредка виднелись и голые ребра торсов, облокотившихся о наружную стену.

Мы пробирались сквозь колючие заросли к подножию утеса. Земля под нашими ногами была сплошь усыпана черепами. Казалось, они вросли в землю; из их глазниц высовывались щупальца переплетенных лиан. Мы шли, перешагивая через скелеты со сломанными костями: их сбросили со скал расхитители гробниц в лихорадочных поисках керамики и прочих артефактов, которые можно сбыть на черном рынке. У некоторых безголовые туловища по-прежнему обтягивала прозрачная кожа, и большинство было обернуто бесценными тканями. Я коснулась тонкой полоски великолепного тканого полотна. Оно промокло от дождя и уже начало подгнивать с одной стороны.

Бочком по краю утеса я пробралась к первому ярусу усыпальниц, но все они были разграблены. Федерико сказал, что у сотрудников перуанского Института культуры нет необходимого оборудования, чтобы спуститься со скалы на веревке, поэтому никто не знает, пострадали ли от мародеров усыпальницы верхнего яруса. Увы, современные грабители были столь же изобретательны, как их предки чачапоя. Вряд ли и в верхних могилах осталось хоть что-то ценное.

Перед уходом я спросила Федерико, можно ли собрать самые красивые ткани, валяющиеся на земле, и отнести их в музей Леймебамбы. Он покачал головой.

– Если возьмем что-нибудь без особого разрешения и подтверждения правительства, нас могут обвинить во всех кражах, когда-либо совершенных в этом месте.

– А долго получать такое разрешение?

– На вывоз археологических ценностей? – Он пожал плечами. – Думаю, год.

Полотно, которому шестьсот лет, гниет, потому что так положено по закону. Мы пришла в голову мысль о том, чтобы тайком спрятать кусочек в рюкзак, отвезти домой, повесить в рамку на стену в гостиной – почему бы и нет? Несколько месяцев дождей, и оно сгинет навсегда. Но память о мародерах и ущербе, который они нанесли, навеки запятнала его красоту. Я положила полоску ткани на землю и отвернулась.

Мы вернулись в дом Виллермана, где нас встретили как вновь обретенных родственников. Это был идеальный дом – построенный из инкского камня и наполненный теплом, смехом, гостеприимством. Только вот Хуана-Габриэля не оказалось дома. Утром он уехал в Леймебамбу, захватив с собой лишь нож и плащ. Отец ничуть не волновался. Его сын, сказал он с веселой искоркой в глазах, способен повторить наше восьмичасовое путешествие меньше чем за три часа.

Что его беспокоило, так это наш маршрут. Андийскими темпами до следующего пункта – деревни Кочабамба – идти было девять часов. Даже Федерико, который проявил почти сверхчеловеческое терпение, глядя, как мы с Джоном бесконечно снимаем на камеру и фотографируем, боялся, что мы не успеем дойти до вершины перевала и спуститься до наступления темноты. Мы дали торжественную клятву успеть во что бы то ни стало и пошли спать.

«Идти пешком» по-андийски означает вовсе не идти, а медленно бежать много миль без остановки с кучей дров на спине на высоте десять тысяч футов. Наутро нам пришлось поплатиться за свои слова. Даже мулам иногда приходилось переходить на рысь, чтобы угнаться за размашистым чеканным шагом Федерико. Наконец лес в облаках остался позади. Мы карабкались все выше по древней тропе инков. Ступени здесь были такими высокими, что лошади почти запаниковали, завидев скользкую, промокшую от дождя лестницу. И они были не первыми, кто почувствовал страх при виде инкской архитектуры. Когда испанцы впервые появились в этих краях, их лошади, на спинах которых восседали смуглые всадники в полном боевом облачении, чуть не погибли от непривычных высот и колючего холода. Дороги инков были построены для крепких невысоких людей с мощными икрами, чьи селезенки и легкие были больше, чем у европейцев, а не для тяжелых доспехов и тонконогих скакунов. И не для гринго.

Мы не сбавляли шаг, а дорога тем временем сузилась до тропки, по которой могла пройти одна лама. Деревья уменьшились до кустарников, потом до колючек, словно скрючившихся в болезненном приступе артрита, и, наконец, вовсе исчезли. Мы снова вышли на парамо – поросшее травой плоскогорье, впитавшее в себя шесть месяцев ливней, подобно гигантской губке, и распределившее влагу по капелькам в реки, впадающие в Амазонку и Тихий океан. Нас накрыл туман, и ртутный столбик термометра пополз вниз. Теперь нам нельзя было сбавлять темп, чтобы ледяной холод не просочился под свитера, надетые в несколько слоев, и не заставил нас онеметь, как те иссохшие мумии. Когда мы, наконец, догнали Федерико, тот неподвижно взирал на тяжелый туман, клубившийся вокруг нас.

– Мы заблудились? – спросила я его через несколько минут.

– Нет, – ответил он. – Просто возникли препятствия.

Он показал на туман.

Я опробовала другую тактику.

– Ты знаешь, где находится тропа?

– Да. Буду знать, когда туман рассеется.

Он протянул мне поводья и отправился на поиски невидимой тропы. Через несколько секунд он исчез из вида.

– Мы заблудились, – подытожил Джон.

Я прижалась к одной из многострадальных лошадок, чтобы согреться. Я совсем не боялась. Под дурацкими музейными перчатками я видела руки простого крестьянина. Если погода не прояснится, мы всегда можем отказаться от плана и вернуться в дом Виллермана.

В тумане возник призрак, постепенно принявший облик нашего проводника. Он нашел тропу.

Вершина. Ревущий ветер разогнал туман, и нам открылся невероятный вид: зазубренные скалы, пастью крокодила выступающие над долинами, поросшими сочно-зеленой травой. Мы нарушили обещание и остановились, чтобы сделать несколько снимков. А когда обернулись, Федерико и мулы с лошадьми исчезли. На нас была лишь промокшая от пота одежда, которая вряд ли могла согреть в ледяную ночь. В ужасе мы бросились к изумрудному озеру в нескольких тысячах футов под нашими ногами, отчаянно надеясь, что не придется возвращаться по своим следам в темноте.

Сначала мы нашли лошадей, которые шли домой. Затем Федерико – он гордо размахивал связкой из четырех жирных форелей, пойманных в озере. Когда мы увидели, как добродушно он улыбается и весело приветствует нас, наши страхи показались необоснованными. Однако мы прошли всего лишь полпути до Кочабамбы, а солнце уже садилось. Надо было спешить.

Мы снова спустились вниз и утонули во влажном молочно-белом тумане. Температура резко скакнула вверх; если час назад мы стучали зубами от холода, то теперь пришлось раздеться до футболок. За три коротких дня мы пересекли Анды из пыльной пустыни западных склонов через лес, лежащий выше облаков, к голым вершинам без единой травинки и снова вниз – в водный мир Амазонки.

Кочабамба. Улицы, заросшие травой, по которым никогда не ездили машины; поддерживать тротуары в порядке помогали овечьи стада. Главная площадь напоминала ожившую рождественскую сценку: ослики, лошади, свиньи и овцы. Местный школьный учитель предложил нам переночевать в своей комнате, а его мать великодушно согласилась пожарить рыбу, пойманную Федерико.

Во времена инков город был крупным административным центром, а нынче все историческое наследие Кочабамбы составляли высокий дверной проем, две бани из крошащегося камня и несколько каменных глыб, таких огромных, что крестьяне возделывали землю на полях, попросту обходя их стороной. Куда же делись тысячи резных камней, из которых был сложен древний город? Ответ был столь очевиден, что я даже не сразу его обнаружила. Почти у всех каменных заборов в городе угловые камни имели идеальную прямоугольную форму. Первые два ряда в фундаменте каждого дома были из кирпичей, гладких, как шлакобетонные блоки. Даже старый акведук по-прежнему использовался, хоть и зарос травой и засорился от мха. Немало камней реинкарнировалось при постройке местной церкви. На первый взгляд это казалось святотатством: подчинить народ, обратить его в другую веру, украсть его величайшие инженерные достижения и использовать их же камни для постройки храмов новому богу. Однако инки поступили так же с теми, кто жил здесь до них. Кочабамба – не музей, а живая история. Возможно, древние каменщики были бы не против, чтобы результаты их тяжелого труда попали в мозолистые руки живых людей.

Федерико хлопотал, как беспокойная наседка, пытаясь найти нам лошадей на последний отрезок пути в Пусак. Казалось, его совсем не волновало то, что придется за один день проделать тот же путь через высокий перевал в Леймебамбу. Когда он, наконец, собрал свои скудные пожитки, я поняла, как мне будет не хватать его компании. Если бы мы могли вернуться с ним! Но его ждали родители и урожай. На окраине города он обернулся, помахал нам в последний раз и постепенно исчез из виду.

Пусак. Ротанговые корзины, набитые хлебом недельной давности. Сандалии из проколотых автомобильных шин. Голубые пластиковые навесы, истрепанные и выгоревшие на солнце до цвета человеческой кожи. Шесть крошечных магазинчиков, торгующих одним и тем же набором всякой всячины. Над центральной площадью, где деревенские мальчишки играли в футбол, висела пылевая завеса. На углу сидела старуха и торговала гнилыми бананами со сломанной тележки. Я выпила бутылку теплой колы, вспоминая вчерашний ледяной ветер и окоченевшие пальцы.

Машина, которая должна была отвезти нас обратно в Леймебамбу, куда-то запропастилась. Футбольный матч прекратился, и обе команды сели и принялись глазеть на новоприбывших чужестранцев. Я съела дюжину черных бананов. Машина так и не появилась. Я смотрела, как размякшая банановая кожура гниет прямо на глазах на плавящемся тротуаре. Футболисты не сводили с меня глаз.

В восемь часов взошла луна, и мальчишки разошлись по домам. Мы остались сидеть на пустом тротуаре. Идти нам было некуда. Хозяйка тележки продала нам последнюю связку бананов, а потом неожиданно пригласила переночевать на полу своей крошечной лавки за углом площади.

Ее звали мамита Тереза. Она была добродушной и словоохотливой; в ее угольно-черных волосах виднелась одна белая прядь, как у скунса. Двадцать лет назад муж ушел от нее к другой женщине, и она так и не нашла ему замену.

Она жила одна на крошечном чердаке над лавкой; потолок там был таким низким, что необходимость нагибаться годами превратила ее спину в вопросительный знак. У нее было четверо детей, и все уехали из Пусака в поисках заработка. Иногда они звонили, гордо сообщила она, по единственному в Пусаке телефону. К тому времени, как почтовая служащая успевала добежать до ее дома, об этом уже знал весь город.

Хотя электричества в Пусаке не было (оно появится лишь через несколько лет), у мамиты Терезы, как и у большинства местных жителей, был маленький телевизор. Он работал от автомобильного аккумулятора, который можно было зарядить через улицу за немаленькую плату – двадцать один банан. Зачем покупать телевизор, если у тебя нет даже керосиновой лампы, нормального туалета, холодильника? По той же причине, ответила мамита, по которой она каждое утро выходила с тележкой на городскую площадь, что находилась всего в двадцати футах от ее лавки. Это был ее пропуск в деревенскую жизнь; только так у нее появлялась пища для размышлений, наблюдений и разговоров. Телевизор давал возможность оказаться за пределами крошечного городка, в загадочном краю факсов и реактивных самолетов, пеликанов и полярных медведей.

На полках в ее лавке красовались несколько старых манго, пыльные пивные бутылки и унылые овощи с увядшей ботвой. Почти весь съедобный товар успели попробовать крысы и тараканы, но пол сиял безупречной чистотой. И – о чудо! – в углу комнаты стояла большая цементная ванна. Без промедлений я залезла в нее и скрючилась под краном, смывая грязь и пот, накопившиеся за несколько дней. В ванне плавали пивные бутылки. Я раздавила коленом что-то мягкое, оказавшееся гнилой морковкой. Задув свечи, я взяла пива и бананов и пошла спать.

Мамита Тереза тихонько потянула за мой спальник. Пять тридцать утра. У двери нас ждала развалюха, которой было не меньше двадцати лет от роду. Свернувшись калачиком вокруг переключателя передач, на сиденье лежал сморщенный старичок и громко храпел.

Его звали Сантьяго. Я с недоверием осмотрела его транспортное средство. Шины были гладкими, как попка младенца, а запаски еще хуже. Настоящая машина смерти, особенно на узких и извилистых горных дорогах. Но Сантьяго заверил нас, что волноваться не о чем. Похлопал по рулевому колесу, и то задергалось, как расшатавшийся зуб.

– Машина крепкая, как скала, – сказал он. Она даже лучше, чем та, на которой он хотел поехать сначала, но у нее треснуло ветровое стекло в Леймебамбе – поэтому он и задержался.

Перед отъездом мамита Тереза предложила нам купить кое-что – апельсины, мешок орешков. и резную каменную статуэтку. Многие иностранцы приезжают в Пусак за антиквариатом, сообщила она с заговорщической улыбкой. Конечно, если нам нужны мумии или керамика, нужно сделать предварительный заказ у грабителей, и те пойдут и достанут все, что нужно. Добродушная малютка Тереза оказалась посредницей у местной мафии, промышлявшей торговлей древностями. Это было похоже на то, как если бы соседкая бабуля, угощавшая детишек печеньем, оказалась владелицей подпольного борделя.

Я отказалась от нелегального антиквариата, но все же записала номер местного почтового отделения. Тереза была к нам добра. Мне хотелось позвонить ей издалека, чтобы служащая почты побежала за ней к ее дому и весь город узнал бы об этом.

Сантьяго оказался не просто водителем – он был единственной связью с цивилизацией для отдаленных деревень, где не было телефона и дорог. Для них он был и телефонистом, и поставщиком – почти с каждым водителем, встреченным на дороге, у него были какие-то свои дела. Он часто останавливался и заключал торопливые сделки: несколько ящиков манго за то, чтобы отвезти в город две связки сена; пригоршню авокадо в благодарность за то, что однажды помог вытащить застрявший фургон из грязи. Он хранил в памяти все долги и договоренности, а также подробные сведения о каждом крестьянине в округе, его семье и урожае, жизненной позиции, политических взглядах и связанных с ним скандалах. И он хорошо знал дорогу.

– В прошлом году, – рассказывал Сантьяго, пока мы ползли по почти отвесному утесу, нависшему над долиной, – красная «тойота» с водителем и тремя пассажирами рухнула ночью с этой самой скалы. Она пролетела почти восемьдесят метров и скатилась в ров. Слава богу, никто не пострадал, только водитель чуть поцарапал голову. Говорят, это случилось потому, что они не катились, а падали головой вниз; ветки замедлили падение.

Надо запомнить этот совет на случай, если мне когда-нибудь придется падать с утеса.

– А вот от машины ничего не осталось, – печально добавил он. – Здесь, – он указал на обманчиво широкий уступ, нависший над рекой на высоте нескольких сотен футов, – исчез грузовик со множеством пассажиров, и его не могли найти несколько дней. Потом нашли и подняли по этой скале. Водитель был учеником и, видимо, выпил. Ужасный случай.

Сантьяго многозначительно посмотрел на своего семнадцатилетнего сына, который сидел рядом со мной на заднем сиденье.

Не всегда причиной аварии был алкоголь или недостаток опыта. Порой была виновата сама дорога. В сезон дождей она попросту сползала со склона горы, как шарик мороженого из вафельного стаканчика. Иногда смерть настигала пассажиров в виде камней величиной с целый дом, падающих с неба и способных расплющить машину, как мячик для пинг-понга. В последний раз один огромный камень снес тридцать футов дороги, перекрыв Леймебамбе и ближайшим деревням всякий контакт с окружающим миром на несколько недель.

Мы остановились пообедать теплым картофелем в пыльной безымянной деревушке. Сантьяго болтал с хозяевами, а мы умилялись, глядя на их шестимесячного малыша, игравшего с котенком на цементном полу. Когда пришло время уезжать, я заметила в руках у Сантьяго пакет, который извивался и корчился, точно внутри была змея.

– Что там? – спросила я.

– Тихо. Ничего не говори, – прошипел он и одной рукой погнал меня к машине.

Лишь когда мы выехали за пределы деревушки, он сунул руку в пакет и достал оттуда ошалевшего котенка.

– Ты украл кота? – спросила я, подхватывая меховой комочек размером с бейсбольный мяч.

– Это была шутка! – торопливо объяснил Сантьяго. – Сомневаюсь, что он отдал бы его мне. Это соседский кот, который все время забредал к ним в ресторан. Он им уже надоел. – Сантьяго пожал плечами. – Подарю дочке.

За последующие шесть часов пушистый комок обнюхал всю нашу еду и вещи, а его любопытные коготки исследовали каждый уголок нашей машины и рюкзаков. Я держала его на ладони – мягкий, мурлыкающий клубочек. Я и не помнила, когда в последний раз кошачья шерстка мягко касалась моей кожи. Я заснула под песни Сантьяго об одинокой любви – он пел, чтобы не уснуть, – и тихое мурлыканье дрожащего комочка у меня на шее.

Утренний автобус в Кахамарку приехал лишь после полудня. Да, мы можем ехать, сказал кондуктор. Нет, свободных мест нет. Все проходы были заняты скарбом и пассажирами, которые ютились, как сельди в бочке. Внезапно старуха, сидевшая рядом с водителем, заметила веретено, торчащее из моего рюкзака, и для нас тут же нашлось местечко впереди. Она осмотрела мою нить и передала ее другим женщинам. Те пошептались и пришли к выводу, что шерсть нужно почистить, прежде чем прясть дальше. Каждая оторвала себе по кусочку и принялась ковырять шерсть, вытягивая колючки и комочки овечьего помета, разбирая волокна. В центральном проходе выросла гора пушистой шерсти, похожая на облако. А потом они начали прясть, передавая веретено друг другу по очереди.

Я мерила время клубочками шерсти альпака, которые один за другим возвращались мне на колени. Через четыре клубка и четыре часа раздался внезапный хлопок, и автобус остановился. Все вышли и сели в полосатой тени. Водитель и кондуктор разгребли сумки, коробки и достали самую драную запаску, которую я когда-либо видела в жизни. Даже на ее заплатах стояли заплаты. Слоящаяся резина вдоль ее края выглядела, как годовые кольца на пятисотлетнем дереве.

Достали гигантский ключ, а вслед за ним и молоток. Увидев, что они ищут долото, я поняла, что дело плохо. Я взглянула на раздолбанное шинное крепление и пошла вдоль дороги искать местечко помягче, чтобы поспать. День обещал быть долгим.

Солнце опускалось за холмы, когда чьи-то скрюченные пальцы потянули меня за рукав. Мы сели в автобус, оставив позади одинокую черную полосу и вонь горящей резины.

Темнота застала нас в горах. Водитель, тысячу раз проделавший этот путь, выкручивал руль на узких поворотах вдоль острых скал. Периодически он обращался к помощнику, и тот копался в клубке проводов, тянувшихся вдоль его сиденья. Через час после наступления темноты водитель остановился и послал юношу отключить подфарник. Оказалось, нашего невозмутимого водителя что-то все же встревожило.

Через двадцать минут погасла еще одна фара, потом третья. «Генератор накрылся, – шепнул мне Джон, – и аккумулятор скоро заглохнет».

Из-за спустившей шины план изменился, и мы вынуждены были ехать ночью. Все шло к тому, что нам придется ехать при свечах задолго до того, как мы прибудем в Селендин – то есть проделаем половину пути.

Но это была не единственная наша проблема. В автобусе было больше восьмидесяти человек. Каждый раз, когда мы огибали особенно сложный поворот, водитель был вынужден останавливать автобус и высаживать более половины пассажиров, чтобы перегруженная машина не скатилась по размякшей обочине и не рухнула в зияющую бездну. Умный на моем месте вышел бы и прошел оставшиеся тридцать миль пешком с рюкзаком на спине. Но я поступила как трусиха и уснула.

Мы приехали в Селендин, когда уже перевалило за полночь. Большинство пассажиров остались в салоне ждать другого автобуса в Кахамарку, который прибывал утром – через пять часов.

Я попрощалась с женщинами, которые помогали мне прясть. Они подарили мне нечто большее, чем четыре клубка безупречной пряжи. Свитер, который я хотела связать, будет всегда напоминать мне об их добрых лицах и узловатых пальцах.

Угловатые сиденья автобуса были плохо приспособлены для длинных и худощавых людей вроде Джона. Я решила, что лучше найти гостиницу и даже не заикаться об общественном транспорте.

Встав пораньше, я отправилась на поиски такси, которое помогло бы преодолеть оставшиеся пятьдесят миль к югу и доставило бы нас в Кахамарку через край высоких вечнозеленых деревьев, бескрайних пастбищ, пасущихся овец и возделанных полей.

ГЛАВА 11

Закат империи

Путевые заметки: «Сто шестьдесят человек против десяти миллионов. Никогда не угадаете, кто победил».

Кахамарка была жемчужиной прохладных зеленых Анд. Туристы обычно обходили ее стороной, торопясь в Куско – к его разрекламированным достопримечательностям. В Кахамарке же не было руин из идеально ограненных камней, зато она сыграла центральную роль в одном из самых удивительных сражений всех времен – битве последнего императора инков и жалкой кучки испанских конкистадоров.

Это случилось 15 ноября 1532 года. Франциско Писарро и его сто шестьдесят конкистадоров пересекли горный хребет с видом на Кахамарку. Они намеревались перехватить Атауальпу, праздновавшего недавнюю победу над сводным братом Уаскаром в пятилетней гражданской войне. Однако то, что увидели испанцы на том холме, заставило их забыть свои мечты о золоте и славе. Вражеские костры окутали долину дымом, «густым, как звездный ковер небес». Хотя под тяжелыми доспехами будущие завоеватели дрожали от страха, они не смели это показывать, опасаясь, что «их убьют те самые индейцы, которых они привели с собой». Кроме того, бежать им было некуда. Они были в самом сердце вражеской империи. Между ними и их кораблями, где можно было бы спрятаться, лежал второй по высоте горный хребет в мире.

В ту ночь конкистадоры писали завещания. Священник обошел всех желающих покаяться. «Многие испанцы обмочились от страха и сами не заметили этого», – писал свидетель. Один лишь Писарро был невозмутим. Казалось, он даже радуется численному перевесу врага: он верил, что его люди будут сражаться отчаянно, не имея возможности к отступлению. «Пусть ваше сердце станет крепостью, – приказал он им, – ибо других крепостей у вас нет».

Атауальпа же, напротив, в это время расслаблялся в королевских банях всего в нескольких километрах от города, окруженный преданными слугами. Он знал о планах испанцев. Более того, он следил за бородатыми белокожими чужаками еще с момента их высадки несколько месяцев назад. Всего лишь горстка людей – какие у нее были шансы в стране, которую населяют десять миллионов его преданных граждан?

Наутро Писарро послал уполномоченного, чтобы попросить аудиенции императора инков. Де Сото и его люди покинули лагерь, а затем им пришлось проехать сквозь строй из восьми тысяч закаленных в бою воинов-инков. Это был образец психологической войны. Зная о том, что инки боятся лошадей, де Сото вдруг рванул вперед и резко остановил своего скакуна всего в нескольких дюймах от головы Атауальпы. Пена с лошадиных губ упала на тунику императора. Но он даже не шелохнулся. А тех из своих приспешников, кто вздрогнул, опасаясь за жизнь своего повелителя, он позднее казнил.

Атауальпа согласился принять испанцев на следующий день на центральной площади Кахамарки. Он спокойно приказал своим людям ждать до рассвета, ошибочно полагая, что в темноте испанцы не ездят верхом.

Тем временем де Сото вернулся в испанский лагерь. Писарро и его люди немедленно спрятались в зданиях вокруг главной площади. Весь день прошел в напряженном ожидании. Атауальпа приехал лишь к вечеру. Он был так уверен в собственном превосходстве, что выбрал для аудиенции церемониальное, а не военное облачение. Он ехал в паланкине, украшенном перьями попугая, инкрустированном серебром и золотыми пластинами. Его воротник был сделан из изумрудов, а наряд соткан с добавлением золотой нити. Перед паланкином вышагивал почетный караул индейцев в ливреях; они играли на флейтах, барабанах, рогах из раковин моллюсков. Танцоры и певцы восхваляли своего повелителя, а мальчики подметали землю, прежде чем по ней пройдет король-бог.

Танцы прекратились, и паланкин Атауальпы замер. Площадь была пуста, не считая монаха-доминиканца в рясе. В одной руке он держал крест, в другой – Библию. Он вышел вперед и вручил Атауальпе священную книгу. Атауальпа поднес книгу к уху, ничего не услышал и швырнул ее на землю. Испанцы только того и ждали.

– Во имя святого Иакова освобождаю вас от грехов! – выкрикнул священник. – Атакуйте немедленно!

И разразилась буря. Грянули пушечные залпы; встали на дыбы лошади. Стена толщиной в три фута обрушилась под напором воинов Атауальпы, в страхе покидающих ужасное место. Писарро направился прямиком к императору. Носильщиков королевского паланкина, благородных инков, рубили на куски, но их место то и дело занимали другие. Писарро схватил императора и сбросил его на землю.

Когда пушечный дым наконец рассеялся, Атауальпа был уже скован цепями. Семь тысяч воинов лежали мертвыми на площади и соседних полях. Никто из испанцев не получил даже царапины, за исключением Писарро, защищавшего императора инков от удара своего же солдата и получившего небольшое ранение в руку.

Говорят, Рим пал за один день. Что же касается империи инков, то она пала меньше чем через час.

Атауальпа был не просто правителем. Он был богом. С его захватом империи точно отрубили голову. Никто, даже самые бесстрашные военачальники инков, не посмел рисковать жизнью плененного бога и напасть на испанцев.

Однако у Атауальпы быстро появился собственный план. Он давно наблюдал за хитрыми чужаками и знал об их одержимости золотом. В отчаянной попытке купить себе свободу он предложил заполнить комнату золотом и две комнаты серебром – поистине королевский выкуп, равных которому не знала история.

На следующие девять месяцев тропа инков превратилась в «золотую тропу»: сокровища стекались в Кахамарку со всех четырех концов империи. Бесценные произведения искусства, тарелки, украшавшие стены храмов солнечного бога, серебряные статуэтки – все это ради жизни живого бога.

Атауальпа тем временем играл в карты и учил испанский язык. Он даже научился немного читать – достижение, сделавшее «недостойного язычника» грамотнее его невежественного тюремщика Писарро. Ему позволили сохранить многочисленные атрибуты статуса, например накидку из кожи летучей мыши, которой так восхищались испанцы. Ему постоянно прислуживала группа женщин. Во время обеда требовалось лишь указать, чего ему хочется, и он тут же получал желаемое. Стоило волоску упасть с его головы, как служанка тут же поднимала и съедала его – Атауальпа боялся колдунов. Таким же образом избавлялись и от его плевков.

А жизнь Писарро и его людей тем временем налаживалась. Из дальних уголков империи инков к ним стекались тонны драгоценных металлов. Конкистадоры, когда-то бывшие отбросами испанского общества, вдруг начали подковывать своих коней чистым серебром и играть в карты на золотые слитки.

Наконец выкуп был собран. Не желая отпускать пленника, чья свобода грозила им смертью, испанцы выдвинули против него ложные обвинения и наплевали на договоренность. Атауальпа был обвинен в государственной измене, осужден инсценированным судом и приговорен к сожжению на столбе.

Инки верили, что для того, чтобы войти в мир иной, тело усопшего должно остаться неповрежденным. Для Атауальпы сожжение было гораздо хуже смерти. В одиннадцатом часу дня он согласился обратиться в христианство, если его умертвят через повешение. Но испанцы снова изменили своему слову – они обезглавили Атауальпу и вывесили его голову на городских воротах.

На поклонение отвратительной реликвии стекались целые толпы; ходил слух, что с каждым днем голова Атауальпы становится все красивее. Наконец испанцы в одну из ночей сняли голову и сожгли. Однако было слишком поздно: легенда об Инкарри уже обрела форму и продолжает жить и по сей день. В ней говорится, что голова Атауальпы спрятана в тайном месте и отращивает новое тело. Стоит императору снова обрести целостность, как он поднимется из-под земли и вернет своему народу былую славу.

Были и другие высокопоставленные инки – прямые наследники солнечного бога. Некоторые из них стали марионеточными правителями и полностью подчинились испанскому господству. Другие подняли бунт и на протяжении тридцати пяти лет не давали покоя конкистадорам в Перу. Но все это было не более чем эпилогом того рокового дня, когда сто шестьдесят отчаявшихся испанцев бросили вызов великой империи – и победили.

ГЛАВА 12

Патриарх Уанчако

Путевые заметки: «Женщины жарят рыбу, а не ловят ее», – сказал он мне.

Мы оказались на перепутье. Капак нган – основная тропа – спускалась к югу по хребту Анд из Кахамарки в Куско. Вторая тропа вела на запад, через предгорья Анд, и соединялась с береговой тропой инков в Чан-Чане, бывшей столице древнего королевства чиму.

Меня манило солнце и морской ветер. И чиму – цивилизация, чьи инженерные и культурные достижения способны были соперничать со свершениями инков. Но между Кахамаркой и морем лежала широкая полоса сухой пустыни.

Побережье Перу – длинная полоса песка и скал. Параллельно побережью несет свои холодные антарктические воды Перуанское течение – на север, почти до самого экватора. Береговой ветер всегда дует на материк, понижая температуру воздуха на суше. Результат – мягкий климат и малое количество влаги, поступающей из океана. Анды на востоке служат барьером, защищающим сушу от дождей. Однако течение, препятствующее выпадению осадков, дарит береговой зоне одно из главных преимуществ, поднимая холодную воду из глубин в верхние слои океана и формируя один из богатейших источников морской жизни на земле.

Порой в бесконечные пески врезаются долины, отводящие воду с высокогорных Анд, впитывающие ее как губка и возвращающие ее в океан. Эти оазисы – плодородные долины рек, с изобилием продовольствия и пресной воды – заселялись в первую очередь. В результате возникли самые развитые цивилизации Южной Америки, например такие, как государство Чимор.

Возникновению Чимора предшествовала другая древняя культура, достигшая зенита в начале VII века нашей эры на берегах реки Моче, там, где сейчас расположен город Трухильо. Моче были развитым и воинственным народом; они завоевали несколько соседних долин и построили ирригационные каналы, способные поддерживать жизнедеятельность пятидесяти тысяч человек. Они охотились на морских львов с тростниковых лодок и на оленей, спускавшихся к водопою. Моче создали систему речного орошения, тянувшуюся на много миль по бесплодной пустыне. Они держали в домах собак и выращивали бобы, кабачки, маис, арахис и перец. Торговля лазуритом привела их далеко на юг, в Чили, а экзотическими позвоночными раковинами – на север, в залив Гуаякиль в Эквадоре. Моче довели до совершенства технику гальванизации, что позволяло им покрывать позолотой предметы из меди. Хотя у них никогда не было письменности, они были одержимы идеей сохранить подробные сведения о своей цивилизации для потомков. Прекрасные скульпторы и ремесленники, они использовали свои великолепные навыки, чтобы составить почти фотографический отчет о своей повседневной жизни. Тонкие чернильные рисунки ужасающих церемоний кровопускания. Вооруженные воины в конических шлемах с гребнями и сверкающих туниках. Мужчины и женщины, предающиеся сексуальным забавам во всех мыслимых позах. Отрубленные головы. Флейты Пана и свирели.

Керамические изделия моче были покрыты таким детальным орнаментом, что благодаря ему стали известны даже болезни, от которых они страдали: венерические инфекции, слепота и, возможно, рак.

А потом, где-то между 650 и 700 годами нашей эры, моче настигла катастрофа. Ливневые дожди, вызванные Эль-Ниньо, смыли их ирригационные каналы, вызвав повсеместный голод. Цивилизация моче канула в бездну. Но, как оказалось, ненадолго.

Через два столетия моче восстали из пепла, возродившись как государство Чимор. Ранние постройки столицы чиму Чан-Чан относятся к 800 году нашей эры. Со временем чиму превратились в самое крупное государство, правившее в Перу до прихода инков. Они завоевали почти тысячу километров (шестьсот двадцать миль) береговых территорий и построили Чан-Чан: прекрасный город с обнесенными стеной храмами, мавзолеями, парками и искусственными лагунами.

Его население почти целиком состояло из ткачей, кузнецов и гончаров.

Чимор процветал, когда инки начали свою великую экспансию. Конфликт был неизбежен. Медленно и непреклонно армии инков продвигались по пустыне, которая не оставляет следов. Но как оказалось, военные действия даже не понадобились. Та самая река, что дала чиму жизнь в пустыне, стала причиной их краха. Император инков Тупак Юпанки попросту отрезал поступление воды в столицу Чан-Чан, и чиму сдались без боя. Когда империя поглотила государство, его технологические достижения распространились по всей стране.

Я была всего в пяти милях от Чан-Чана и с трудом передвигала ноги по беспощадно спаленной солнцем сухой полоске песка, когда набрела на остатки тропы инков. Хотя от некогда высоких стен почти ничего не осталось, сама тропа была хорошо видна. Шириной в тридцать футов, она тянулась прямой линией до горизонта, как доисторическое шоссе. В конце тропы было море.

Уанчако – крошечная точка на северном побережье Перу. Симпатичный городок – пляжи с белым песком, пена прибоя, загорелые до черноты рыбаки, и лодочки из камыша-тоторы. Они были почти точной копией древних суденышек с орнаментом моче, датирующихся 600 годом нашей эры. У них были изящный конусообразный нос и усеченная корма. Рыбаки называли их кабайитос – маленькие лошадки, – ведь именно на лошадок они были похожи, когда скакали по набегающим волнам. В легенде говорится, что кабайитос – потомки лодки из пробковой древесины, которая привезла основателя династии чиму Такаюнаму к перуанским берегам.

Я приехала в Уанчако, чтобы узнать о старинных лодках от рыбаков, которые до сих пор плавали на них. Я также надеялась (втайне), что мне удастся построить собственную маленькую кабайито и научиться ею управлять.

Эльвира была владелицей хостела в Уанчако, который носил вполне соответствующее название «Кабайитос де Тортора». Энергии у нее было через край, как у щенка лабрадора, и обаяния не меньше. Узнав о цели моего прибытия в город, она тут же свела меня с рыбаком по имени Бусо. Он был патриархом пляжа Уанчако. Я застала его за починкой сетей, в окружении четверых из восьми сыновей. У Бусо была мускулистая грудь, он носил очки и был очень силен, хоть и не обладал скульптурными изгибами и резными рельефами, как у культуристов. Я легко могла представить, как он заходит ко мне на кухню, берет холодильник и уносит его, посвистывая себе под нос.

Рыбаки собрались вокруг нас, почтительно прислушиваясь к разговору. Я знала, что, если Бусо откажется работать со мной, можно собирать вещи и отправляться домой. Я поведала ему о своей мечте построить лодку и рассекать на ней волны.

Он молча выслушал меня и покачал головой.

– Женщины, – ответил он, – не выходят в море.

Я попыталась заставить его передумать, подключив все свое обаяние и харизму, но потерпела полный крах и тогда втихую предложила денег. Бусо пощелкал языком, глядя на океан, и, наконец, сказал, что можно сделать и исключение.

Он ушел со стопкой банкнот в руке. Очевидно, в обязанности рыбака-патриарха входило не только знание капризов океанских волн.

Я занималась греблей и даже сплавлялась на каяке, будучи студенткой колледжа. Кабайитос на первый взгляд выглядели неустойчиво, но принцип управления вряд ли сильно отличался. Я залезла в углубление в корме и взяла весло – расщепленную бамбуковую палку со срезанными перегородками. Я направила лодку в прибой, в восторге от того, как она качается на гребнях волн. Все шло хорошо, пока я не развернулась, чтобы оседлать первую волну по пути к берегу. Длинный корпус делал движение вниз по вспененному гребню почти нереальным. При малейшей возможности мой морской конек поворачивался на девяносто градусов и катился как бревно. Бамбуковое весло лишь замедляло неизбежный исход, натирая мои нежные ладони. Несколько неудачных попыток – и появился Бусо; он медленно плыл по ледяной воде. Перепрыгнув в мою лодку, он отобрал весло и сказал, что я сижу в углублении, куда обычно сваливают пойманную рыбу.

В умелых руках Бусо лодка рассекала океанские волны, как скальпель хирурга. Он вывел ее дальше от берега к большим волнам, затем прыгнул через борт и указал мне направление к берегу, по-отечески улыбнувшись.

Я поймала последнюю волну, благополучно вынесшую меня на берег. Бусо вышел из воды; он дрожал. Подхватив лодку весом двести пятьдесят фунтов, он взвалил ее на плечо и ушел.

Я взяла весло и побежала следом.

– Завтра, – сказал он, сдавленно дыша под весом кабайито, – мы построим твою лодку.

Наутро мы с Бусо и его сыном Карлосом отправились за тростником. Мы шли над отметкой прилива, где песчаная кромка резко обрывалась, превращаясь в ряд глубоких, вырытых вручную ям – каждая размером с плавательный бассейн. В них росли мясистые зеленые стебли камыша-тоторы. В каждой яме — поса – произрастало достаточно камыша, чтобы в год построить пять кабайито. Это было неплохо, ведь в среднем лодка имеет срок жизни лишь несколько месяцев, прежде чем ежедневная борьба с океаном возьмет свое.

Бусо вручил мне косу, и я с опаской ступила в густую болотную жижу. Стебли нужно было срезать под углом не выше двух дюймов над уровнем воды, оставляя позади зловещие острые колья, точь-в-точь как в ямах-ловушках времен войны с Вьетнамом. Я шла вперед, стоя по колено в грязи, срезая тростник и сваливая его в кучу. Что-то скользнуло по моей ноге.

– Здесь кто-нибудь водится? – спросила я Карлоса, с трудом делая вид, что меня это не очень-то и волнует.

– Крабы, – ответил он. – Ну и змеи бывают.

– Какие змеи?

Он кивнул подбородком в сторону океана, не прекращая работы.

– Морские. Их приносит приливом.

Морские змеи – самые ядовитые в мире. Я поджала пальцы ног и продолжила срезать тростник.

Накосив три больших снопа, мы перенесли их на песок и разложили на солнце. Обычно процесс сушки занимал две недели; сочные зеленые стебли твердели и постепенно обретали цвет спелого маиса. Но Бусо явно не хотел, чтобы мы так долго путались у него под ногами, и сразу отвел нас к куче уже подсохшего камыша чуть дальше. Мы собрали и почистили стебли, а затем отнесли их обратно на узкую улочку, где стоял дом Бусо.

За входной дверью был не дом, а кроличий садок: два этажа крошечных клетушек и огромная кухня, способная накормить целую армию. Собственно, так и было: семеро из десяти детей Бусо по-прежнему жили под его крышей. Все сыновья, кроме двоих, стали рыбаками, а две дочери вышли замуж за рыбаков. У кого-то была уже своя семья; кроме этого, в доме жили несколько сирот, которых Бусо подобрал на пляже, точно доски, выброшенные на берег. Он шепотом считал: «Двенадцать, четырнадцать, восемнадцать, двадцать три,» Всего двадцать пять ртов, которые нужно было ежедневно кормить. Чтобы свести концы с концами, он держал маленький огородик чуть дальше от берега и свинью в кирпичном загоне рядом с кухней.

Вышла его жена – теплая, кругленькая, молчаливая и все успевающая.

– Королева Уанчако, – нежно говорил он о ней. Ее глаза при этом исчезали в складках улыбки.

Карлос сунул два пальца в рыбьи глазницы и помахал тушкой перед носом четырехмесячного малыша, сидевшего в детской коляске.

– Учите следующее поколение рыбачить? – спросила я.

– Нет, нет, – ответил он, поспешно бросив рыбину в кучу. – Это же девочка.

В гостиной висела одна черно-белая фотография – маленький мальчик в миниатюрной тростниковой лодке.

– Вы рано начали, – заметила я, узнав в четырехлетнем рыбаке Бусо – те же широкие скулы, та же улыбка. Тот кивнул.

– Доучился до третьего класса, а потом – в море.

– Почему? – спросила я, ожидая услышать историю о финансовых затруднениях или семейной трагедии.

– Никогда не хотел учиться, – ответил он, пожав плечами. – Мне больше нравилось море. Грести на лодке. Плыть по волнам. В море я всегда знал, что делать.

Его равнодушие к урокам не прошло незамеченным для учителей, которые регулярно вызывали его на ковер. «Разве ты не хочешь стать врачом, юристом, профессионалом?» – спрашивали они. «Я и есть профессионал, – отвечал я. – Я рыбак».

За годы, которые другие провели, зубря Платона и извлекая квадратные корни, Бусо изучил океан и все его переменчивые настроения. Он узнал все о рыбе, что плавает там, где кончаются волны, и о штормах, накатывающих иногда из-за горизонта и обрушивающихся на берег с яростью разгневанного бога. И постепенно его начали уважать за понимание океанских глубин. Теперь ему было шестьдесят; с толстыми пальцами и глазами, которые уже подернулись молочной пленкой от постоянного созерцания сверкающих вод, он был бесспорным мастером, патриархом моря.

Мы позвали троих его сыновей и вышли на улицу строить лодку. Их движения были армейски выверенными; лишь годы изготовления и ремонта недолговечных суденышек могли привести к такой точности. Один из сыновей сортировал камыши на длинные и короткие, другой сидел в сторонке и вырезал бамбуковое весло. Бусо и его старший сын Карлос оборачивали пучки стеблей истрепанной бечевкой со старой лодки. Они ходили кругом, туго затягивая каждую связку, пока их руки не побелели и бечевка не отпечаталась на их мозолистых пальцах. От моих предложений помочь они лишь отмахивались.

– Женщины не строят лодки, – бурчал Бусо.

Под их умелыми руками постепенно вырисовывались грациозные линии кабайито. Короткие пучки укладывались с внутренней стороны длинных, и две половинки соединялись веревкой. Немногим больше часа – и лодка была готова.

Бусо согласился на все мои условия, кроме одного: так и не пустил меня рыбачить с мужчинами. Сначала он решил посмотреть, как я несу свою лодку к воде. Потом я должна была успешно проплыть на ней по высоким волнам.

Пляж находился в целых трех кварталах. Моя новенькая лодочка весила почти вдвое легче, чем промокшие кабайито после захода в море. И все же ее вес был почти сто сорок фунтов, а длина – два моих роста.

Бусо поправил мою спину, как нужно, и помог поднять и установить лодку на плече. Ее передняя и задняя части были идеально уравновешены. Я вдруг поняла, что, несмотря на упрямую позицию по отношению к женщинам и рыбалке, Бусо на самом деле хочет, чтобы у меня все получилось.

А дальше было легко.

Мое первое плавание. Я выплыла на глубину и приготовилась сразиться с прибоем. Подождала, пока набежит средняя волна – достаточно большая, чтобы произвести впечатление на Бусо, но и не слишком большая, чтобы дело окончилось гипсом. Оседлала лодку – недаром ее называли «лошадкой» – и с силой вцепилась ногами. Ничего не произошло. Волна прокатилась мимо. Собравшиеся на берегу цокали языками и качали головами.

Я попробовала еще – на этот раз на большей волне. Ничего. Украдкой проверила, не бросил ли кто за борт якорь. Оказалось, якорь все же был – мои ноги. Они так мощно тормозили лодку, что ее словно привязали к столбу.

Тогда я подобрала стопы и вытянула их вперед. Центр гравитации при этом поднялся так высоко, что следующая волна неизбежно должна была вынести лодку к берегу. Я попробовала еще раз. И еще. Когда, наконец, кабайито задвигалась в нужном направлении вместе со мной в качестве штурмана, я получила ускоренный курс обучения по теме «как не надо управлять лодкой».

Два часа я барахталась в прибое. Бусо стоял на берегу, широко расставив ноги и заложив руки за спину; он то качал головой, то улыбался, как гордый родитель.

Лишь оказавшись на берегу и столкнувшись лицом к лицу с шеренгой рыбаков, цокающих языками, я поняла, какой переполох вызвала.

– Не обращай внимания, – проговорил Бусо и хлопнул меня по спине. – Завтра поедем на рыбалку!

В четыре утра я уже сидела в кабайито, отчаянно пытаясь не врезаться в другие лодки и побороть тошноту. Сын Бусо орудовал веслом. В конце концов, я решила не ехать на рыбалку на своей новой лодке. Это бы был самообман чистой воды. Одного только взгляда на мощные бицепсы и мускулистые плечи рыбаков было достаточно, чтобы понять: одна я доплыву до места рыбалки лишь через день после того, как они забросят сети.

Море за линией прибоя было зеркально-гладким. Утренний туман лежал на воде плотной тяжелой завесой; небо и море превратились в сплошное серое пространство, в котором мы плыли, словно в пузыре, как мне казалось, бесконечно, без направления и цели. Я чувствовала себя глупо, сидя в углублении, куда обычно складывали рыбу, словно была ненужным грузом. И наблюдала за Бусо, который с легкостью вел лодку по воде. Казалось, ему совсем несложно двигаться на одной скорости с сыновьями. Наверняка они им гордились.

Его сын Карлос улыбнулся, подтверждая мои мысли, но добавил:

– В прошлом году он чуть не погиб. С тех пор мы его одного не отпускаем.

Как-то утром Бусо вышел в море в одиночестве, несмотря на то что накануне вечером захворал. С ним случился внезапный приступ рвоты и диареи; его так трясло, что он на миг потерял сознание и упал за борт. С трудом забравшись обратно в лодку, он лежал там, дрожа от холода, пока не взошло солнце.

– У него совсем не осталось сил; даже весло едва мог поднять. Доплыв до берега, тут же упал без чувств. Нашли его на пляже. Оказалось, холера. Целый месяц болел.

– А он знает, что вы за ним присматриваете?

Карлос глянул на меня через плечо, улыбнулся и покачал головой.

– Мы незаметно, по очереди. Нас же семеро.

В клубящемся тумане начали вырисовываться невнятные силуэты других рыбаков. Все стояли на якоре кормой к волнам; конусообразные носы колыхались по маслянисто-гладкой воде. Бусо с Карлосом развернули длинную сеть и закинули ее меж своих лодок. Мы медленно поплыли по ветру, таща сеть за собой. Бусо приветствовал других рыбаков, подшучивал над их уловом, родственниками и лодками. Я потянула за сеть, скорее чтобы подразнить его, чем сделать что-то полезное. Он автоматически хлопнул меня по руке.

– Женщины, – сказал он громко, чтобы другие рыбаки услышали, – жарят рыбу, а не ловят ее.

– Пап, кажется, я сирену поймал! – крикнул Карлос и тем самым навсегда покорил мое сердце. Может, в следующем поколении рыбаков Уанчако уже не будет таких безнадежных шовинистов?

С другой стороны, мой зад замерз от сидения в ледяной воде, а руки посинели от холода. Возможно, не такая уж это плохая идея – возиться у теплого очага и жарить рыбу.

Лодка Бусо называлась «Маэстро» – учитель, а Карлос был «Учеником». Они с Бусо работали почти в телепатической тишине. Если Бусо и отдавал приказы, то неслышно, и Карлос подчинялся без малейшего колебания. Бусо не скрывал своей гордости за сыновей, мастерски обращавшихся с лодками. Его жизнь была полна радости, которую редко встретишь на лицах офисных клерков и работающих родителей, чьи дети предоставлены сами себе. И я подумала, что, несмотря на холеру, несмотря на предостережения школьных учителей, Бусо, пожалуй, все же сделал правильный выбор. У него было то, о чем в той или иной степени мечтает каждый из нас.

ГЛАВА 13

Путник

Путевые заметки: «Теперь я понимала, что чувствует зубная паста, когда ее выдавливают из тюбика».

Старая дорога к югу от Уанчако почти исчезла под песками времени и асфальтовой лентой Панамериканского шоссе. Меня это не удивляло. Даже в лучшие времена прибрежная тропа инков нередко была размечена лишь каменными пирамидками и деревянными знаками. А в некоторых местах превращалась лишь в цепочку следов. В 1540-х годах известный автор хроник П. Сьеза де Леон назвал ее «столбовой дорогой», имея в виду ряды установленных вдоль нее деревянных столбиков. Те, что прошли по его следам меньше чем через поколение, отмечали, что большинство столбов исчезли и теперь для того, чтобы пересечь песчаную пустыню, нужен проводник. Все деревянные столбики были брошены в костры, разожженные путниками.

Древняя тропа то выходила к побережью, то врезалась вглубь материка, опоясывая пустыни, где более чем на шестьдесят две мили не было ни одного источника воды. В некоторых из плодородных долин попадались остатки широкой дороги со стенами, выложенными саманным кирпичом. В трехстах милях к югу от Уанчако тропа инков постепенно исчезала в пригородах огромной столицы Перу.

Лима – громадный пузырь смога и пробок, порожденных шестью миллионами жителей. Лима похожа на заядлого курильщика, которого уже ничего не спасет, – у него забиты артерии, он хрипит и все равно вдыхает еще больше ядовитого дыма.

Центр города постепенно загнивал по мере того, как его богатые обитатели сбегали в пригороды, где можно было вздохнуть полной грудью. В окраинных трущобах процветали наркоторговля и насилие. Эти «новые города» поглотили большую часть городского населения, численность которого увеличилась в двенадцать раз менее чем за пятьдесят лет. Лима стала напоминать разрастающуюся тропическую язву.

Ее более престижные кварталы обладали всеми приметами современного индустриального общества: больше автомобилей, чем такси, и больше такси, чем велосипедов. Салоны БМВ и рестораны быстрого питания. Породистые собачки на поводках. В Лиме слово «инка» скорее вызывало ассоциации с «инка-колой» – местной версией известного напитка, чем с ее историческим наследием.

Я нашла крошечную комнатку недалеко от центра Лимы. В ней помещалась всего одна односпальная кровать; с потолка свисала двадцативаттная лампочка. Комната ютилась в углу цементной крыши, напоминая груду ненужных обломков, готовых быть унесенными в Канзас вместе со следующим торнадо. Каждое утро на веревках, натянутых на крыше крест-накрест, появлялись ряды накрахмаленных голубых джинсов и рубашек из хрустящего белого полотна. Они шелестели, издавали лимонный аромат и образовывали защитный барьер от смога, клубами поднимавшегося с улиц.

Принятие душа превращалось в сложный ритуал: надо было открыть клапан под раковиной, повернуть кран на водонагревателе. Кран над душем кусался и бил током. После одного раза я больше не трогала его мокрыми руками.

Каждое утро часов в пять меня будило шмяканье о железную крышу и характерный скрежет когтей по металлу. Сначала я думала, что это крысы, пока не услышала воркование из ржавой сточной трубы.

У меня был план: посвятить две недели изучению андийской флейты Пана, проштудировать карты и обдумать следующий отрезок путешествия по тропе инков. Также мне хотелось найти одного перуанца, о котором я все время слышала с тех самых пор, как приехала в Эквадор. Это был юноша с необычным прозвищем — Эль Каминанте – Путник.

Он прославился и получил свое имя благодаря единственному отчаянному поступку. В 1995 году он взвалил на спину старый рюкзак, надел кожаные сандалии и сел на автобус, направляясь к самой северной точке Перу. У него была цель: пересечь прибрежную пустыню пешком из одного конца в другой, в полном одиночестве.

Так он и сделал.

То, что вначале было простым поступком одиночки, медитацией в движении, быстро завоевало умы всей нации, которой нужны были свои герои и которая стремилась познать себя. Репортеры прочесывали безлюдное побережье Перу, нетерпеливо поджидая упорного Путника. Крупнейшая газета Лимы печатала выдержки из его дневника; их сметали с прилавков и читали миллионы задыхающихся от смога и пробок жителей. И вот на полпути Эль Каминанте вдруг понял, что, сам того не подозревая, следовал тропе, которая некогда была главной дорогой империи инков, следующей вдоль побережья.

Это подстегнуло его интерес; он исследовал сеть инкских дорог и нашел семь основных ответвлений, соединяющих побережье и легендарную горную тропу. Без промедлений он надел рюкзак и добавил к своему маршруту еще тысячу семьсот миль, обогатив малоизученную географию деградирующей системы инкских троп бесценной информацией из первых рук.

Я приехала в Лиму, чтобы познакомиться с Путником (в реальной жизни Рикардо Эспиноза) и сравнить наши заметки и археологические данные о том участке тропы, который мне еще предстояло преодолеть. Но главное, мне хотелось узнать, что он за человек – беспечный путник, решивший отправиться в героическое путешествие с такой легкостью, будто речь шла о том, чтобы сходить за кофе. Я должна была знать, что его сподвигло.

Я сидела в назначенном месте, на ступенях «Макдоналдса», когда вдруг поняла, что не знаю, как Рикардо выглядит. В книге, которую он написал, было полно чудесных фотографий морских львов и пляжей-полумесяцев, но ни одного его портрета. А потом я увидела в толпе худощавого мужчину; он словно плыл по лестнице и, казалось, не прилагал к этому никаких усилий. «Это он», – подумала я и тут же утонула в его теплых дружеских объятиях.

– Я не ем мясо, – сказал он и повел меня в вегетарианский ресторан. – Тут не очень вкусно кормят, – извинился он, – но мне нравятся эти люди.

Заведение принадлежало кришнаитам, и они приветствовали Рикардо, как брата после долгой разлуки – собственно, он им и был. Когда ему было чуть более двадцати, он стал кришнаитом, чтобы «обрести мудрость», и оставался им, пока не открыл популярный вегетарианский ресторан в Куско. Мне было неловко лезть в частную жизнь человека, с которым мы познакомились всего час назад, но я сгорала от любопытства. И оно одержало верх.

– Я вырос в Лиме, в совершенно обычной семье среднего класса, – сказал он, пожав плечами.

В детстве Рикардо ни в чем не нуждался, получил хорошее образование и установку на то, чтобы стать полезным винтиком в машине современного общества. Но уже с самого детства его кое-что отличало – не только курчавые каштановые волосы, которые он завязывал в хвост, или необычайно светлая кожа.

– Когда мне было четырнадцать, – рассказал он, – у меня случился. кризис, можно и так сказать. Я вдруг понял, что у взрослых, которые были для меня примером, нет ответов на все вопросы.

Он разочаровался в окружающем мире, все глубже скатываясь в бездну одиночества и отчаяния. Наконец он решил закончить школу и отправиться на поиски истины в самые далекие уголки планеты. Несмотря на прыщи и обычные подростковые проблемы, его железная воля уже начала проявлять себя.

Рикардо отпраздновал свое девятнадцатилетие. Со школой было покончено. Он собрал вещи и уехал. Почти год работал на ферме в перуанской деревне, потом оказался в далекой горной деревушке в Аргентине, где жил в компании бывшего монаха-трапписта. Его жизнь была непроста.

– Мы работали восемь часов, потом восемь часов медитировали и спали с десяти вечера до двух ночи.

Он принял все возможные обеты, от бедности до целомудрия.

– Тем, кто пробыл в ордене девять лет, даровали право никогда не оставлять монастырь до самой смерти и быть похороненным там.

«Не такая уж заманчивая перспектива», – подумала я.

Видимо, Рикардо был со мной согласен. Через год он встретил иранку, основавшую ашрам в Индии.

– Ее силу можно было почувствовать физически. – Его глаза вспыхнули, он обрисовал руками воображаемую ауру. – Она знала обо мне то, чего знать никак не могла.

Он принял ее приглашение обучаться в ашраме, собрал вещи и уехал.

– Но по дороге из Лимы в Индию я женился.

Я поперхнулась.

– Прямо вот так? Это звучит как. «я упал с лестницы».

Он рассмеялся.

– Так оно и было. Ты должна понять – у меня почти не было опыта в таких делах. Друг пригласил меня на вечеринку. В середине вечера его подруга рассердилась на что-то и выбежала из дома; я побежал за ней. Мы так и не вернулись. Остались с хозяйкой. Провели вместе тридцать часов. Я и в самом деле как будто упал с лестницы, – задумчиво проговорил он.

– Головокружительный роман с монахом-траппистом. Чем это могло кончиться?

Рикардо покачал головой. Попытался объяснить, и впервые его голос дрогнул, а руки задрожали. Его жена была из обеспеченной семьи, привыкла к деньгам, но при этом отчаянно искала выход в жизни, в которой не видела никакого смысла. Он годами шел по пути к просветлению и был уверен, что сможет помочь ей найти счастье.

– Ты ее спас, – сказала я.

Он кивнул.

– Я сейчас объясню.

Он сложил ладони домиком – я видела, как это делали кришнаиты.

– Представь бесконечную цепочку людей, которые идут по пустыне. На них деловые костюмы, и они несут в руках огромные чемоданы; некоторые из них такие тяжелые, что их владельцы с каждым шагом все глубже погружаются в песок. Один человек выделяется из общей массы: он совершенно голый и парит в футе над землей. Он пританцовывает от радости. Ты говоришь себе: как, должно быть, здорово быть таким человеком. И просишь его научить тебя стать таким же, как он. Ты садишься ему на спину. Все твои чемоданы с тобой. Потом однажды ты смотришь вниз и видишь, что он тащится по колено в песке. «Ты меня обманул, – говоришь ты. – Ты совсем не такой, каким я тебя представлял».

Развод тянулся семь лет. У них было двое сыновей, трех и пяти лет. Все это очень тяжело далось Рикардо.

– В одиночестве я абсолютно счастлив, – убежденно проговорил он. – Люди мне не нужны. Когда я иду по пустыне, то никогда не скучаю по людской компании. Не думаю: вот бы он или она сейчас здесь оказались. Мне по душе спокойствие и уединенность и общество самого себя.

И при этом общение совершенно не тяготило его – он был остроумен, дружелюбен, общителен, шутил и, должна признать, обладал немалым обаянием.

– А ты не думаешь о том, что однажды, когда тебе будет шестьдесят пять, ты вспомнишь свою жизнь и пожалеешь, что не нашел никого, с кем можно было бы прожить ее остаток?

– Когда я представляю себя в будущем, мне видится старик, сидящий в пещере; он бросает камни во всех, кто рискнет подойти к нему поближе.

В его глазах плясали озорные искорки, но он говорил серьезно.

– А что будешь делать после того, как закончишь свой поход по тропе инков?

– Когда-нибудь я хочу вырезать фигуру в скале.

– Какую именно?

– Птицу, – он задумался на мгновение, – думаю, орла.

Я почему-то была уверена, что он обязательно это сделает.

Благословение Лимы – замечательные пляжи и бирюзовый океан. Ее проклятие – смог, толстым одеялом укутывающий город на восемь месяцев в году. Тяжелая завеса не пропускает солнце и не дает грязным испарениям вырваться наружу. Она оставляет слой густой бурой копоти на зданиях, машинах и старичках, гуляющих в парке. Просачивается сквозь разбитые окна и захватывает заброшенные подвалы, стены которых зарастают налетом пушистой плесени. У смога есть даже свое имя — гаруа.

Однако на несколько летних месяцев смог отступает, и сквозь завесу пробивается солнце. Несмотря на ежедневные предупреждения о вреде для здоровья, которыми пестрели местные газеты, я взяла обыкновение вставать на рассвете, надевать кроссовки и бегать по пляжу.

Однажды утром я пробегала мимо крошечной картонной хижины, притаившейся в тени самого дорогого рыбного ресторана Лимы. Владелец хижины тащил пару весел.

– Собираетесь выйти в море? – спросила я.

Он сунул пальцы в прорехи в сети.

– Как только починю ее.

– Можно с вами?

Он оглядел меня сверху вниз. Белки его глаз были испещрены паутиной красных прожилок.

– Конечно.

Через сорок минут мы забрались на борт его тяжелой деревянной лодки и вышли в море. Он и его помощник налегали на весла, плывя сквозь прибой к краю каменного мола. Расположив лодку между волнами и выступающей частью скалы, они бросили якорь. Волны и сети, пена и гранит исполняли свой великолепный танец. Рыбака звали Вилли. Он и еще трое соседей жили на пляже в крошечной хижине, больше похожей на чулан. Каждое утро он выходил в море и рыбачил на одном из самых грязных пляжей Лимы.

Снова и снова закидывал он сеть в воду, в которой плавал мусор, кричал помощнику, чтобы тот переставил лодку, легко вытягивал сеть и вытряхивал ее содержимое. Он покачал головой и печально промолвил:

– Эль-Ниньо.

Год назад ураган пронесся над побережьем, и температура моря поднялась на несколько градусов. Вся рыба уплыла. Остались лишь камни и водоросли. Вскоре и рыбаки были вынуждены уехать. Вилли отправился вглубь материка, в Уарас, и почти девять месяцев проработал маляром.

Он снова забросил сеть, которая описала круглую арку идеальной формы и накрыла участок водной поверхности размером с пляжный зонтик. Сеть утонула. Вилли подождал, подергал леску, вытянул. Пусто.

У него было трое детей, двое мальчиков, которые жили с женой в соседнем городе, и дочка – от новой подруги. Мальчики учились в школе, а девочка, Он глянул через мое плечо.

– Проклятье!

Я обернулась. Дельфины! Их было четверо; они выпрыгивали из серой пены толщиной в фут и рассекали волны в поисках рыбы. Я сидела, завороженная их блестящей кожей и гибкостью, а Вилли тем временем грозил этим грациозным созданиям кулаком в бессмысленном порыве гнева.

– Дельфины! Ха! Морские свиньи! Теперь они под защитой, конечно. Есть их нельзя. Всю рыбу мне распугают. Черт! – Он повернулся ко мне. – У них очень вкусное мясо. Вкуснее черепашьего.

Мы уже три часа катались по волнам, и даже дельфины с блестящими спинами растеряли часть своего очарования. Я давно уже не надеялась увидеть улов в пустой сети и вела внутреннюю борьбу с тошнотворным урчанием в желудке. Солнце, наконец, пробилось сквозь лимский смог, и незащищенная кожа на моем носу полопалась, как старая краска. Вилли обещал, что мы будем рыбачить два часа, но разочарование при виде пустой сети лишь добавляло ему решимости. Наш улов – трехдюймовый крабик – барахтался на дне лодки. Каждый раз, когда мы выгребали воду, у него появлялся шанс вырваться на свободу.

Прошел еще час. И еще. Причаливать к каменном молу всего в каких-то пятнадцати футах было слишком опасно. Мой желудок взбунтовался при виде набегающей волны. Позабыв о гордости, я решила поторговаться.

– Может, забросим сеть еще три раза и, если ничего не поймаем, поедем домой?

Вилли согласился вернуться, если ничего не поймает в течение следующего часа. Прошло полтора часа; на дне лодки бултыхались два камня. Я снова попыталась договориться. Прошел еще час, и мы поймали морского ежа.

– Они же несъедобные, Вилли, – заметила я.

– Зато хоть какой-то улов, – возразил он.

Такой же разговор состоялся у нас по поводу нескольких пучков водорослей и пустой банки из-под газировки. Я уже подумала, не опорожнить ли желудок, свесившись за борт, но испугалась, что это привлечет рыбешек-гуппи, которые по-прежнему водились в прибрежной зоне, и тогда мы вообще никогда не вернемся.

Наконец Вилли скорчил гримасу, покопался во рту и вытащил окровавленный клык. Мы поехали домой.

Был уже вечер. Меня мутило от жары, и я крепко сжимала ноги – как-никак проплавала на лодке в открытом море восемь часов без туалета. Стоило нам пристать, как я выпрыгнула на берег и побежала ловить такси. Но Вилли окликнул меня. Он шепнул что-то своему помощнику, затем пригласил меня в гости. Мы сели и полчаса говорили ни о чем. Наконец пришел его помощник с блюдом севиче – сырой рыбы, замаринованной в лимонном соке с луком. Вилли поднес мне угощение с широкой улыбкой. Там, где раньше был его зуб, зияла кровавая дыра. Я оглянулась на грязное море, понимая, откуда взялась эта рыба. Затем посмотрела на Вилли, который отдавал мне весь свой дневной улов.

И съела предложенный мне ужин.

По счастливой случайности мое пребывание в Лиме совпало с процессией Сеньор-де-лос-Милагрос – крупнейшим религиозным фестивалем в Перу. Более одного миллиона верующих заполнили улицы на целых десять дней, в течение которых по узким запруженным городским аллеям носили копию фрески Христа Чудотворца.

История фрески была необыкновенной. В 1651 году ее нарисовал на стенах своей комнаты «невежественный, но талантливый» раб из Анголы. Четыре года спустя на Лиму обрушилось землетрясение, уничтожив все, кроме фрески, которая чудом осталась нетронутой. Вокруг непобедимого «черного Христа» тут же возник популярный культ. Местный священник, взбешенный внезапной конкуренцией, добился у начальства разрешения снести стену. Власти послали индейца, вооружив его большой кистью и указаниями закрасить фреску. Маляр подошел к стене, затрясся в мощных конвульсиях и в страхе бежал. Наняли второго, пообещав заплатить ему еще больше. Тот, взглянув на священное изображение, онемел и ретировался в полной растерянности. Столь наглое поведение со стороны кирпичной стены, прямо скажем, заставило представителей церкви потерять терпение. И в третий раз они послали солдата, который, по их мнению, имел меньше шансов спонтанного обращения в иную веру. Узрев красоту фрески, солдат заплакал и отказался причинять ей вред. Вскоре после этого небо заволокли тяжелые тучи, и начался проливной дождь. Жители взяли ситуацию в свои руки, хоть и было несколько поздновато, и прогнали церковников.

Через тридцать два года, после еще одного землетрясения, копию фрески вынесли на улицы, и это стало ежегодным ритуалом, продолжающимся и по сей день.

Мне хотелось узнать, каково это – принимать участие в многомиллионной процессии. Мне также хотелось заснять шествие, однако сегодня со мной не было моего оператора. Возможно, с Божьей помощью мне удастся найти ему замену?

Так и вышло. Его звали Велби Лиман, он был выпускником юридического факультета Йельского университета и работал в организации по развитию туризма в Перу. Он со смехом сказал, что моя просьба не совсем входит в его обязанности, однако он был бы рад помочь.

Велби мне очень понравился. У него были длинные, как у пианиста, пальцы; он получил воспитание в семье протестантов-меннонитов, что сказалось на его жилище – маленькой однокомнатной студии – и на привычке повсюду ходить пешком. Он был скромен и трудолюбив; обычно его можно было найти за компьютером, где он попеременно то спал, то работал над отчетами до раннего утра. К тому же Велби был умен. Интересно, понимает ли он, во что ввязался?

Мы высадились в центре и увидели город, одетый в цвет Сеньора, – фиолетовые воздушные шары, фиолетовые напитки из фиолетовой кукурузы, фиолетовые десерты, флаги, стяги и парадные платформы. На всем, что не было фиолетовым, красовалось изображение Господа Чудотворца – от ручек зонтиков до часов, напольных весов и распятий.

Мы шли в штаб-квартиру «братьев» – организаторов процессии, которым предстояло пронести тяжелую фреску по улицам города. Здание штаб-квартиры больше напоминало корпоративный офис, чем религиозный центр. Деловитые молодые люди в галстуках и дорогой обуви молча сновали по коридорам. Я слышала тихий фоновый шум, состоящий из звонков множества мобильных телефонов.

Раздобыв удостоверения прессы, мы рванули в ближайшую лавку, где торговали фиолетовыми платьями. Старуха надела мне через голову ритуальный костюм, туго подпоясала грубой белой бечевкой, бросила взгляд на мои грязные кроссовки и приказала идти босиком.

Главную площадь Лимы окутал аромат гвоздичных бутонов, такой густой, что, казалось, его можно почти вкусить. Вся площадь была усыпана грудами цветов. Группы женщин с целеустремленным видом отрывали бутоны от стеблей и сыпали лепестки в разноцветные кучки, которые становились все выше. Мужчины рисовали мелом сцены религиозного содержания на прямоугольниках улиц, опоясывающих площадь, и присыпали рисунки мокрыми опилками. Вскоре и я принялась потрошить бутоны бок о бок с усталыми женщинами, чьи лица были покрыты желтыми пятнами ароматной пыльцы. Они были родом из Барранки и еженедельно добровольно помогали в столовой для бедных, а раз в год приезжали в Лиму и ткали цветочный ковер для праздника Христа Чудотворца. Они были из деревни и по-настоящему знали, как трудна жизнь.

И вот лепестки посыпались на асфальт бесконечным дождем, и цветочные картины обрели форму и цвет. Я переходила от одного панно к другому, восхищаясь смиренной верой, благодаря которой люди создавали эти творения, которым предстояло прожить всего несколько часов, прежде чем их растопчут толпы демонстрантов. «Как жаль», – думала я, и мне хотелось фотографировать, снимать на камеру, собирать доказательства того, что все это существует, что весь этот труд не напрасен. Увидев, как я расстроилась, мои товарки рассмеялись.

– Это и есть вера, – сказала одна из них, обводя рукой площадь, преображенную трудом тысяч людей.

Она была права. Результат был не так важен. Сам акт поклонения – вот что имело значение. Преходящая природа картин лишь наделяла религиозный поступок большим смыслом.

И все же мне хотелось сохранить в памяти нечто большее, чем тающее воспоминание о запахе опилок, смешивающемся с ароматом цветочных лепестков. Мы с Велби отправились на разведку в близлежащие здания. И вскоре оказались на шестом этаже дома, окна которого выходили на площадь. Вид открывался нереальный: островки света в полуночной темноте и огромный ковер с узором из голубей и оливковых веток, потиров и кровоточащих сердец. Я вдруг осознала всю глубину веры этих женщин. Как легендарные узоры пустыни Наска, эти произведения искусства можно было в полной мере оценить, лишь взглянув на них с высоты. Самим художникам никогда не суждено было узреть результаты своего труда. Это был дар Всевышнему в самом истинном значении этого слова.

Мы вернулись в церковь ровно в пять утра и со слипающимися глазами стали ждать, когда Христос Чудотворец начнет свое долгое шествие по улицам Лимы. Пять тысяч верующих сидели в холодном каменном дворе, не сводя глаз с массивной двери собора. Я взглянула на терпеливые лица старух, завернутых в шали и сжимающих в скрюченных пальцах свечи и четки.

Наконец в дверях появилась невероятно тяжелая копия фрески. Ее несли на плечах шестнадцать «братьев» в фиолетовых одеждах. Мы прокрались под веревочным ограждением, отделявшим процессию от зрителей, роняющих слезы восторга, и словно попали в другой мир.

Паланкин раскачивался в медленном гипнотическом ритме. Его окружало кольцо женщин в белых вуалях, которые несли лампады, подбрасывая в них уголь крошечными серебряными ложечками. Сладкие струйки ароматного дыма ласкали мои щеки и проникали в ноздри. Женщины пели, ступая босиком по тропе Господней.

Толпы разрослись, и на улицах не осталось ни одного свободного места. Вокруг нас словно текла людская река.

Солнце ползло по небосводу быстрее, чем фреска двигалась по улицам. Вскоре город окутала удушающая жара. Паланкин был сделан из цельного дуба и украшен тысячами фунтов серебра; шестнадцати седовласым носильщикам приходилось нелегко. С их лиц стекал пот, пропитывая одежду. Один из них зашатался, уже почти теряя сознание, но не желал освобождать почетное место. Его поддержали, утерли лоб.

Центральная площадь была заполнена людьми от стены к стене; все стояли на цыпочках, чтобы получше все рассмотреть. Их присутствие было осязаемым, материальным, как каменная набережная, вдоль которой текла река. Мы подошли к краю цветочных панно, выложенных на мостовой между толпами. Несмотря на бурлящую людскую массу, поджидающую появления фрески, картины были в целости и сохранности. Но после того, как носильщики прошли мимо, не осталось ни единого цветка, чтобы засвидетельствовать кропотливый ночной труд.

Давка становилась все сильнее, и вскоре даже носильщики с трудом протискивались сквозь толпу. Мы с Велби решили сбежать в то здание, что обнаружили накануне. Оно было всего в пятидесяти футах, но в данной ситуации – все равно что в пяти милях. Сперва я держала камеру перед собой на вытянутых руках и непрерывно бормотала извинения, пытаясь пробить себе дорогу. Теперь я поняла, что чувствует зубная паста, когда ее выдавливают из тюбика. Продвинувшись на двадцать футов, я застряла намертво. В последней отчаянной попытке вырваться на свободу я пригнулась и проползла под частоколом ног, по-прежнему выкрикивая извинения и периодически вставая на ноги, как суслик – на задние лапки, чтобы определить свое местонахождение. Но даже это вскоре стало невозможным. Я оказалась зажатой между телами зрителей, неспособная пошевелить ни плечом, ни пальцем ноги; колени, бедра, груди, локти соседей были плотно прижаты ко мне. Какая-то женщина потеряла сознание. Но упасть она не имела никакой возможности. Постепенно мы образовали единый живой сплав: наши дыхания синхронизировались, и когда один выдыхал – у другого как раз освобождалось место для вдоха. В данный момент нас объединяла не столько вера, сколько местонахождение.

Безразличная к нашим страданиям фреска двигалась все дальше по улицам города.

На балконе пятого этажа было полно европейцев и богатых лименьос, наблюдавших за процессией с наиболее выгодного ракурса. С такой высоты площадь казалась пестрым ковром булавочных головок, которые на самом деле были головами людей. Маленький бело-фиолетовый островок двигался прямо по цветочным картинам. Музыка была почти не слышна; аромат благовоний еле различим в воздухе.

– Вы бы посмотрели, как там внизу, – обратилась я к паре англичан, которые стояли рядом. И предложила им свой пропуск, по которому их бы пустили к паланкину.

Но женщина отреагировала так, будто я пыталась всучить ей одеяло, под которым спал больной оспой.

– Да кто в своем уме туда полезет? – воскликнула она, глядя на толпу поверх балконных перил. – Там же настоящая давка!

Я вспомнила, как ступала по мокрым опилкам босыми ногами, как облака ароматного дыма окутывали меня шелковым покрывалом. Теперь, почуяв этот запах, я буду каждый раз снова возвращаться сюда.

Я предложила свой пропуск еще нескольким людям на балконе, но никто им не заинтересовался. Как жаль, что мне уже не найти тех старушек, что сидели со мной в холодной предрассветной темноте и из чьих глаз потекли слезы, когда они впервые увидели фреску.

Христос Чудотворец медленно завернул за угол и исчез.

ГЛАВА 14

Манго в прибое

Путевые заметки: «Никогда не гуляйте в одиночестве по боливийскому захолустью, особенно если с собой у вас нет ничего, кроме колокольчика».

Я шла по колено в песке, глядя на горизонт, плывущий и пляшущий перед глазами. Рикардо, он же Путник, шел по этой тропе почти пять месяцев. Как ему удавалось находить пищу и воду в пустыне? То, что казалось мне всего лишь торжеством личной дисциплины и упорства – вроде похода по тропе через Аппалачи, – на деле, должно быть, было куда более опасным опытом выживания в пустыне.

– Это правда, – признался он, когда я вернулась в машину.

Мы ехали по южному берегу Лимы, чтобы взглянуть на те места, где он когда-то прошел. Я взяла напрокат дорогой джип, но бензобак у него тек, как сито. Мы выехали в пять утра, у меня слипались глаза, а в голове был туман, но рассказы Рикардо о путешествиях мигом меня растормошили. У него был удивительный талант рассказчика.

– Один раз, – поведал мне он, – я чуть не умер. Я знал, что впереди длинный пустынный отрезок пути, и спросил у местных рыбаков, далеко ли до следующего источника воды. «Семьдесят пять километров», – сказали они. Я решил, что успею меньше чем за три дня. Когда же, наконец, я достал карту и увидел, что путь вдвое дольше, было уже поздно поворачивать назад. Я просто смирился и пошел дальше.

Он вдруг улыбнулся.

– На полпути я вдруг увидел в прибое спелое манго. Чуть позже нашел морковку – гладкую, без единого пятнышка. Это было чудо.

К полудню мы приехали в Наску и притормозили у пыльного хостела на въезде в город. Рикардо предупреждал о том, как опасно путешествовать по пустыне на автомобиле в одиночку, поэтому мы договорились встретиться с Лучо, хозяином джипа, и продолжить путь в тандеме. Лучо был владельцем компании, организовывающей приключенческий треккинг, и надеялся открыть этот маршрут для туристов, путешествующих на джипах. Рикардо нужно было вернуться в некоторые места, где он прошел пешком, и уточнить факты для второго издания своей книги. Мне же хотелось понаблюдать за дикой природой в отдаленных прибрежных зонах и посетить Пуэрто-Инка – единственные руины, сохранившиеся в этой части побережья.

Но сперва нам надо было починить джип. Маленькая протечка обернулась бензиновым ручейком. Лучо полез под колесо, снял маслосборник и водрузил на его место кусочек чего-то, подозрительно напоминающего жвачку. Мы как раз загружали вещи в машину, когда Рикардо заметил вторую лужицу непосредственно под двигателем. Масло? Мы достали фильтр. Тот был блестящим, влажным, без единого повреждения. Я обмакнула палец в лужу. Рабочая жидкость. Мотор сгорел.

Лучо поехал в ближайший город в поисках запчастей, а мы остались ждать.

От жары даже москиты разомлели и летали, как в замедленной съемке, однако мы и сами слишком обмякли, чтобы воспользоваться их нерасторопностью. Мое мокрое белье, развешанное на ближайшем кусте, сохло на глазах. Мы таяли, как шоколад, лежа в полотняных шезлонгах.

Я приставала к Рикардо, пока тот не поддался моим уговорам и не рассказал о том времени, которое он провел в Боливии в обществе монаха-трапписта.

– День Страстной пятницы в боливийских Андах имеет совсем другой, специфический смысл, – начал он. – Местные верят, что, поскольку Христос вроде как временно умер, люди могут делать что хотят и не нести ответственности за это. Однажды я видел, как деревенские жители в Страстную пятницу поймали человека, укравшего овцу, и разрезали его на сто пятьдесят кусков. – Он на секунду замолк. – Жестокое правосудие в жестоком краю. Когда я жил в монастыре, то любил гулять в одиночестве по ночам, порой до рассвета. Как-то раз я решил исследовать руины довольно далеко от монастыря. Взял с собой лишь лопату и старый колокольчик, мой талисман. Я был одет, как полагается монаху, в простое белое одеяние, и, – он потер подбородок, – у меня была борода. На полпути я остановился переночевать в доме старой монахини, которая держала приют. Почти сразу после моего ухода у нее заболел живот, началась рвота. Через два дня она умерла, – Он замолчал, а потом вдруг спросил: – Знаешь, что такое карасири?

Я не знала.

– Злой дух. Он накладывает на людей заклятие, а потом крадет жир из их животов и продает изготовителям церковных свечей или на смазку для швейных машин. Карасири можно узнать несколькими способами. Это религиозный человек со светлой кожей. Он всегда одевается в один и тот же цвет, например белый. Носит с собой трость и маленький колокольчик, при помощи которого гипнотизирует своих жертв…

Вскоре после смерти монахини пошли слухи. Две девочки рассказали, что видели Рикардо в ту ночь, и у них тут же отнялись ноги. Позднее их нашли без чувств, с пеной у рта. Одна женщина утверждала, что от него забеременела ее душевнобольная дочь.

До Страстной пятницы оставалось совсем недолго.

– Я знал, что мне предстоит умереть в ту ночь, и решил, что от судьбы не убежать, – продолжал Рикардо. – Я просто занимался своими делами, ходил по улицам, со всеми здоровался. Думаю, это моя уверенность помешала им расправиться со мной. Они ждали, что я буду напуган.

Несмотря на то что линчевания удалось избежать, в городе на Рикардо по-прежнему подозрительно косились. Он не был женат, не занимался ручным трудом – два признака колдуна.

Вскоре все изменилось.

– Нам сообщили, что через двадцать пять дней должен был приехать епископ и благословить новый медицинский центр, строительство которого вряд ли удалось бы завершить и через четыре месяца. Я с головой окунулся в работу, трудился днем и ночью, нещадно загонял строителей – но на каждые два кирпича, что они несли на плечах, я сам тащил четыре. В последнюю неделю я почти не спал, красил стены, доделывал оставшиеся мелочи. – Рикардо перевел дыхание. – И мы успели. Епископ приехал, пробыл два часа и был таков. После этого, – улыбнулся он, – ко мне все стали относиться с уважением. Одна женщина даже вывела двоих своих детей на улицу, чтобы те поздоровались со мной.

Приехал Лучо в облаке пыли. Оказалось, мотор с усилителем можно было найти только в Лиме. Он отцепил усилитель, сказал, что все «работает», и мы поехали.

Оказавшись на скалистом мысу Сан-Фернандо меньше чем за час до заката, мы принялись высматривать кондоров в бинокль. Это были самые крупные птицы в мире: размах крыльев – девять футов, вес – более двадцати фунтов. Их часто видели в этих краях – они питались детенышами, плацентой и трупами водившихся здесь морских львов. Когда Рикардо проходил здесь три года назад, он видел кондоров двадцать четыре раза. Однако то было до урагана Эль-Ниньо; теперь пляжи были усеяны не загорающими тушами львов, а их выбеленными солнцем черепами и сломанными зубами. Местные рыбаки сказали, что девяносто процентов морских млекопитающих погибли или покинули эти места и кондоры улетели вслед за ними. Мы тщетно продолжали смотреть в небо.

Наш худо-бедно залатанный джип постепенно разваливался от езды по песчаному бездорожью и скользким склонам. Мы часто останавливались для починок, и во время этих остановок я набрала колючих кактусовых груш, которые подмигивали яркими пятнышками на фоне бесцветных песков и были похожи на красно-желтые мячики для гольфа. Иногда я забиралась на холм и смотрела, как ветер сдувает струйки песка с островерхих дюн. Я завидовала Рикардо, который неделями в одиночестве бродил в этих прекрасных краях и ночевал под звездами. Что происходит, когда девятнадцать недель проводишь наедине с самим собой? Затихают ли голоса в голове? Начинаешь ли ты забывать о налогах и о том, что можно было бы сказать или не сказать, о том, выключен ли свет в комнате? Наверняка жить становится намного проще, когда разгребешь весь этот мусор. Единственная цель – ставить одну ногу, потом другую, завернуть за тот холм, потом за следующий и тот, что за ним. Идеи жужжат в голове, как мошки в свете фонаря, вспыхивают ярким огнем и сгорают. И в то же время освобождается место для великих мечтаний, надежд и грез, забытых еще в детстве, представлений о будущем и безграничных возможностях, которые оно несет.

И все же чем больше я узнавала о Рикардо, тем меньше понимала его. Предприниматель, наделенный глубоким умом, преуспевший в делах, и монах-аскет, медитирующий отшельник, повернувшийся к миру спиной, чтобы обрести истину внутри себя.

Рикардо вел простую жизнь – так он сам мне сказал; материальные накопления его не интересовали. Он мог в любой момент отказаться от ловушек современного общества без тени сожаления и уйти жить в пустыню – но при этом в его кабинете были компьютер последней модели, факс, секретарша на полный рабочий день, и он никуда не выходил без сотового телефона на поясе.

Рикардо обладал почти сверхъестественным пониманием человеческой психологии и безгранично интересовался людьми и все же настаивал, что ему не нужна компания. Хотя за время своего путешествия по перуанскому побережью он познакомился с десятью тысячами людей и помнил их всех, в его книге не было ни одного человеческого портрета.

Загадка.

В четыре тридцать утра мы сидели на краю пустынного утеса. Я подсела к Рикардо.

– Пингвины? – тихо спросила я, не желая показаться дурочкой. – В пустыне?

Рикардо серьезно кивнул. И они действительно были там – стояли прямо, точно проглотив аршин, крепко сбившись в невеселую кучку на вершине утеса. Они неуклюже спускались вниз по скалам, а мы наблюдали за ними, как за самым драматическим моментом фильма в замедленном воспроизведении. Пингвины опирались на крылья, как на лыжные палки, чтобы не перевернуться на своих перепончатых лапках. Откуда ни возьмись появился морской лев. Пингвины сгрудились и напряженно принялись переговариваться. Льву надоело, и он уполз. Пингвины собрались с духом и попрыгали в прибой, где волшебным образом превратились в изящных балерин, ныряя и устремляясь вниз среди волн, грациозные, точно чайки, парящие на ветру.

На следующий день мы прибыли в Пуэрто-Инка, священный Грааль тропы инков, идущей вдоль побережья. Некогда процветающий рыбацкий порт был построен вокруг песчаного пляжа-полумесяца с темно-голубой лагуной. На склонах прибрежных холмов амфитеатром располагались руины. Когда мы поднялись наверх, Рикардо наконец вышел из транса, в который впал за время утомительного автомобильного путешествия. Пуэрто-Инка, рассказал он, соединялся с Куско крупной дорогой. Всего за тридцать шесть часов имперские курьеры пробегали двести восемьдесят миль и доставляли свежие морепродукты к императорскому столу. Куда важнее то, что огромное количество морских водорослей доставлялось этим маршрутом в Анды, обеспечивая горных жителей лекарством от зоба, ведь их рацион был очень беден витаминами и йодом.

Никто не знал, почему жители Пуэрто-Инка покинули свою чудесную бухту. Повсюду среди руин лежали керамические обломки. Возможно, эпидемия оспы уничтожила население, жившее в тесном контакте друг с другом, а немногие выжившие спаслись бегством. А может, после падения империи рыбакам было негде сбывать свой товар. Или источник воды иссяк, как у северных чиму, и жители были вынуждены покинуть море, приносившее столь щедрые дары. Но они оставили после себя впечатляющее наследие: смежные дома, соединяющиеся друг с другом, как кусочки головоломки; огромный храмовый комплекс с прямоугольными комнатами, где все еще сохранились каменные крыши; дюжины хранилищ-ульев, некогда до краев наполненных осьминогами, моллюсками, крабами и водорослями. Каменная кладка этих хранилищ держалась на растворе из пепла, жженых морских раковин и рисовой шелухи – мощного природного инсектицида, благодаря которому сушеные дары моря хранились месяцами.

Мы целый день лазали по холмам, затем вернулись по тропе инков в пустыню при свете полной луны. Рикардо согласился составить мне компанию на первые несколько миль путешествия в Куско.

В его тихой компании время летело быстро, как детская игра. Он излучал спокойствие, на которое не способна была повлиять ни физическая, ни эмоциональная усталость. Научился ли он ему в монастыре, месяцами медитируя в тишине, или то было спонтанное приобретение, похожее на манго в прибое, которое он нашел, шагая по пустыне?

Когда мы поднимались в гору, он снял с моих плеч тяжелый рюкзак и взвалил его себе на спину. Это был простой жест, однако благодаря ему я вдруг поняла, как нестерпимо мне хочется путешествовать с попутчиком, который разделил бы со мной моменты торжества или просто, усталый, шел рядом. Я отстала на несколько шагов и зашагала позади Рикардо в темноте, чтобы он не видел моих слез.

ГЛАВА 15

Священный город

Путевые заметки: «Они почти разбили испанцев, но только ПОЧТИ».

Куско расположен в низине в одиннадцати тысячах футов над уровнем моря. Это пуп Анд, центр империи инков. Город был основой мифов об Эльдорадо, манивших первооткрывателей, которые разграбили Южную Америку вдоль и поперек. Во времена былого величия фасады многих зданий в Куско были окованы золотыми пластинами. Главный храм Кориканча был украшен гигантским золотым солнцем, которое ловило утренние лучи и сверкало силой самого солнечного бога. В Кориканче, «золотом дворе», находился сад с фигурами лам в натуральную величину, зарослями растущего маиса, пчелами и цветами, бабочками и комьями земли, и все это было сделано из чистого золота. Бесподобная каменная кладка была скрыта под семьюстами золотыми пластинами, каждая из которых весила около четырех с половиной фунтов. Неудивительно, что сразу после смерти Атауальпы испанцы двинулись прямиком в легендарный город.

Хотя конкистадоры не боялись той власти, которой обладал Верховный Инка, они понимали, как важно иметь при себе марионеточного правителя. Это обеспечило бы покорность местного населения. Писарро был хитер и выбрал Манко Инку, сына Уйна Капак, отца Атауальпы. Манко поддерживал Уаскара в кровавой гражданской войне и потому был популярен на юге. Когда Писарро и его люди прибыли в Куско, многие граждане приветствовали испанцев как вернувших власть законным кровным наследникам рода инков.

Несчастные горожане вскоре поняли свою ошибку. В отличие от инков, которые позволяли правителям завоеванных племен сохранять многие свои привилегии и большую часть власти, испанцы стали жестоко издеваться над Манко с первого же дня. Когда Писарро уехал на побережье искать город Лиму, его младший брат изнасиловал любимую жену Манко. Наконец осознав свое положение, Манко попытался бежать. Его поймали, приволокли домой в цепях и бросили в тюрьму. Тюремщики мочились на него и жгли ему ресницы свечами. Манко понял, что о возможном сотрудничестве с испанцами не может быть и речи. И он опробовал другую тактику.

Манко сообщил Эрнандо, другому брату Франсиско Писарро, о существовании тайного храма, где хранилось изваяние из чистого золота. Если Эрнандо отпустит его и позволит помолиться в храме, он отдаст бесценную статую ему в подарок. Испанец опрометчиво согласился.

Выбравшись из Куско, Манко немедленно поднял мятеж. Люди слетались тысячами, чтобы встать под командование законного короля-бога. Это был исключительный пример организационных способностей инков: воинов рекрутировали, снабжали одеждой и оружием, кормили и свозили к окраинам Куско, а испанцы об этом даже не догадывались.

Когда Франсиско Писарро наконец услышал об этом, находясь в далекой Лиме, Куско уже был в осаде. Манко захватил почти не охраняемую громадную крепость с зубчатыми стенами – Саксауаман, возвышавшуюся над Куско. С ее бастионов его воины засыпали город горящими камнями и подожгли соломенные крыши. Битва длилась почти год. Куско был полностью отрезан от остальных территорий; осажденные испанцы выживали лишь усилиями нескольких индейцев, контрабандой проносивших в город еду. Некоторые были предателями, надеявшимися на вознаграждение со стороны новых правителей. Другие боялись, что инки не простят им сотрудничества с конкистадорами.

В отчаянии испанцы двинули на крепость Саксауаман конницу из пятидесяти всадников. Это был удачный ход, однако он стоил жизни Хуану Писарро, младшему брату Франсиско. Манко и его люди были вынуждены отступить и укрыться в уединенной крепости Оллантайтамбо. Несметные стаи кондоров-падальщиков спустились с неба, чтобы полакомиться тысячами мертвых инков, чьи трупы усеяли поле боя.

Эта картина увековечена на гербе Куско, с изображением восьми кондоров.

Я закрыла глаза и провела рукой по наружной стене Кориканчи. Идеально высеченные камни без единого шва. Инки были правы. Больше всего они ценили высокое мастерство ремесленников, будь то ткачи, гончары или каменщики. До последнего своего дня они так и не смогли понять одержимости испанцев бесформенными слитками металла.

Однако деньги вскоре стали реалией в жизни колоний, а с ними пришел и капитализм. То, что не удалось уничтожить церкви и конкистадорам, было вскоре поглощено всепроникающей коммерциализацией. В центральном Куско каменная кладка инков встречается так часто, что воспринимается как единое целое с современной городской архитектурой. Банки и отели, ювелирные магазины и турагентства существуют внутри и вокруг древних инкских стен. Невозможно понять, где кончается история и начинается современность.

Не только владельцы лавок умели извлечь пользу из красивых каменных стен. Молодые девушки в пышных национальных костюмах стояли в стратегических местах вдоль старых каменных плит, держа на поводке большеглазых лам. За право сфотографироваться с ними туристы платили сумму, равную ежедневному заработку простого крестьянина. Хотя Куско давно перестал быть политическим центром Перу, он по-прежнему высоко почитался как священное место, был Меккой для мистиков и искателей приключений, ремесленников и археологов. Вдоль главной площади выстроились туристические агентства, предлагая любые услуги, от походов до прогулок верхом. Старухи размахивали вязаными свитерами из шерсти альпака, как матадоры своими плащами. Антикварная вязка, кованое серебро, маски с драконами – в Куско каждый нашел бы что-то себе по вкусу.

А для меня, сидевшей на центральной площади, где фонари подмигивали, как рождественская гирлянда, которую забыли убрать с окончанием праздника, Куско был самым прекрасным городом, который я когда-либо видела.

ГЛАВА 16

Быка за рога

Путевые заметки: «Запомните: когда вам в лицо смотрит разъяренный бык весом в триста фунтов, не стойте прямо за плащом».

1536 год. Мятеж Манко не удался. Поражение при Куско сокрушило дух инков. Многие воины утратили веру в будущее и покинули ряды войска своего правителя. Те же, кто остался, двинулись на северо-запад вдоль Священной долины в огромную инкскую крепость Оллантайтамбо. Там они окопались и стали ждать неизбежного.

Долго ждать не пришлось. В том же году явился Эрнандо Писарро и привел с собой семьдесят всадников и множество пехотинцев, среди которых были и испанцы, и коренные жители. Люди Манко засыпали нападающих булыжниками и стрелами, пиками и камнями. Блестящий стратег, Манко открыл шлюзы и затопил долину у подножия крепости, усложнив продвижение лошадям и солдатам в тяжелых доспехах. Эрнандо торопливо ретировался, и вскоре отступление переросло в стремительное бегство: торжествующие инки бросились вслед за испанцами в долину.

Однако они недолго праздновали победу. Вскоре после этого крупная экспедиция испанцев вернулась из Чили и присоединилась к войску. На этот раз они привели с собой в четыре раза больше всадников, и у Манко не было выбора, кроме как покинуть Оллантайтамбо и скрыться в непроходимых джунглях с немногими оставшимися воинами. Там они построили Вилькабамбу, последний оплот империи инков, – город из шестидесяти громадных каменных зданий и трехсот небольших. Обосновавшись, они стали совершать вылазки и вести партизанскую войну, нападая на удаленные испанские поселения. Когда Манко умер, его сыновья продолжили борьбу.

В 1572 году испанцы наконец устали от постоянно досаждающих им инков и направили экспедицию с целью уничтожить последний оплот мятежа. Достигнув Вилькабамбы, они увидели, что город пуст и сожжен до основания. Ничуть не смутившись, они продолжили поиск и, в конце концов, схватили Инку Амару, последнего из сыновей Манко, который прятался у берегов реки с беременной женой. Его отвезли в Куско, судили и обезглавили на городской площади.

Мы прибыли в Оллантайтамбо как раз вовремя, чтобы успеть к фестивалю троих детей Христа. Празднование началось не слишком благоприятно. Три деревни прибыли на центральную площадь одновременно со своими священными статуями, и разразился спор – чей паланкин должен войти в церковь первым. Кое-кто из верующих с вязаными масками на лицах принялся всерьез размахивать символическими кнутами. В густых облаках дыма от благовоний послышались звуки расстроенных рожков, и даже старики начали распихивать друг друга. Наконец те, у кого были рожки побольше и церемониальные посохи поострее, продрались вперед через толпу. В Оллантайтамбо смирение явно не считалось ценной религиозной добродетелью.

За углом нас ожидало более очевидное испытание силы и мужества. Шесть тысяч местных жителей собрались на склоне холма, окружив обнесенный высокой стеной участок земли размером с хоккейный каток. В загоне находились двадцать быков со страшными рогами, они ревели и взрывали копытами землю. Местные жители в алых костюмах с блестками и толстыми подплечниками ходили взад-вперед, поджидая, пока выпустят первого быка. Ждать пришлось недолго.

Угольно-черный и злобный, как растревоженное осиное гнездо, бык ворвался в ворота и остановился как вкопанный посреди ринга, явно раздумывая о том, кого из матадоров распотрошить в первую очередь.

Матадоры метнулись к защитным деревянным барьерам, выстроенным с промежутками вдоль одной стены. Бык потоптал копытом землю. Один из участников бросился вперед, помахивая алым плащом. Бык ринулся к нему, плащ взметнулся вверх, и толпа взревела. Не желая прозябать в бесславии, другие матадоры вышли из укрытий, и вскоре бык уже носился по рингу, набрасываясь то на один плащ, то на другой. Примерно через три минуты он понял бесполезность своих действий и просто замер посреди площадки. На его рога накинули веревку и увели за ворота; по-моему, он был этому только рад.

У матадоров не было ни кинжалов, ни копий – быки были рабочими животными, и никто не собирался убивать совершенно здоровую скотину ради дешевого зрелища. Если кто и рисковал по-настоящему, так это сами матадоры. Между ними и остророгой горой мышц в пятьсот фунтов весом был лишь плащ не толще занавески для душа.

– Ты что задумала? – спросил Джон.

– Думаю, надо попробовать, – ответила я.

И сразу почувствовала, как в животе заурчало от страха.

– Ну да, конечно! – фыркнул Джон, продолжая наблюдать за боями.

Организаторы шоу разделяли его скептицизм.

– Попробуете потом, – сказали они, имея в виду «потом, когда бой закончится и все, включая быков, уйдут домой».

Я оглядела животных. Один был почти теленком с трехдюймовыми рожками и дружелюбной мордой.

– Этот когда пойдет? – я показала на него.

– Через три поединка, – ответил хозяин и поднял три пальца.

Великолепно. Я залезла на стену и как раз успела увидеть, как несколько сот фунтов взбешенной говядины впечатались прямо в живот одному из матадоров.

Стоя там, на стене, я поняла, что одно дело представлять, что что-то делаешь, и совсем другое – действительно делать это. По крайней мере, шанса передумать у меня уже не будет. Белая оштукатуренная стена слишком высока, назад уже не вскарабкаться.

Два быка прошли. Мой – следующий. Главный матадор присел на колени прямо у ворот. Когда выбежал бык, он отвел плащ в сторону. Рог полоснул воздух в дюйме от его уха. Джон спрашивал меня о шоу, но его голос казался комариным писком. Что, если я не прыгну? Всю жизнь буду мучиться, думать – смогла бы я продержаться на ринге или не смогла? Буду снова и снова проигрывать эту картину в голове, разбирать на части, вспоминать тот момент, когда струсила.

И я прыгнула.

Я пошла прямиком к защитному барьеру.

– Научите меня! – крикнула я матадору, что стоял ближе всех. Тот протянул мне плащ и показал, как отставлять его в сторону. Сама влево, плащ вправо. Теперь оставалось лишь подождать моего теленочка с маленькими рожками.

На ринг вырвался следующий бык. Он был огромный, со злобными глазами, тяжелыми рогами и широким лбом, и на нем по-прежнему была веревка – хозяин попросту побоялся ее снимать. К моему ужасу, бык направился прямиком к единственному человеку на ринге, на котором не было костюма, – пузатому пьянице, размахивавшему шестифутовой деревянной доской. Бык пригвоздил пьянчужку к стене и попытался поддеть планку одним рогом. Толпа словно обезумела. Несколько матадоров бросились вперед, чтобы отвлечь животное. Я затаила дыхание. Единственным, кого это, кажется, не волновало, был пьяница; он с самого начала схватки держал руку над головой в приветственном салюте.

«Так, – подумала я. – Даже пьянице это по силам. Значит, не так уж это и сложно».

Оказалось, сложно. Я втайне надеялась, что десятилетний опыт занятий дзюдо сослужит мне службу, однако каждый раз, когда разъяренные рога мчались на меня, мне хотелось врости в землю, тупо вытянув перед собой руки, и молиться, чтобы мой алый плащ супермена волшебным образом удержал полтонны движущейся плоти. «Сама – влево, плащ – вправо», – повторяла я про себя как мантру. Бык следовал за плащом, что бы я ни делала. Постепенно окружающий мир вернулся на место. Я почувствовала хрустящий песок на зубах, окрасивший их в грязно-коричневый цвет, ощутила пальцами истрепанную ткань плаща. И над ревом толпы вдруг раздался голос.

– Ты, идиотка!

Я повернулась и увидела на стене какого-то австралийца. Он держал в руке запотевшую банку пива.

– Что? – крикнула я.

– ТЫ – ПОЛНАЯ ИДИОТКА!

– Может, спуститесь сюда и скажете мне это в лицо? – парировала я.

Толпа взревела и чуть не сбросила его на ринг. И в тот момент я поняла, почему я здесь. Я была клоуном. Матадоры демонстрировали свое мужество и красивые наряды, а мы с пьянчужкой дразнили быков, когда те поворачивались к нам спинами. Мы обнимались и торжествовали, когда все шло хорошо, а когда я что-то делала неправильно, пьяница меня спасал. Мы почти не замечали быков рядом с бушующей толпой. И к тому же это было легко. Сама влево – плащ вправо.

Бык пронесся мимо, мотнул головой в последнюю секунду и попал мне рогом прямо меж ребер. Он поднял меня в воздух, подцепив загнутым кончиком рога, и швырнул через спину.

Мир вдруг стал мутным и липким. Звуки замедлились, как сорокопятка, которую проигрывали на тридцать третьей скорости. Я чувствовала, как по животу стекает струйка крови, и радовалась, что на мне красная майка и кровь не так заметна. Я пыталась вздохнуть – спокойно, сосредоточив все силы. Не хотела, чтобы организаторы боев поняли, что случилось, и пожалели о том, что пустили меня на ринг.

Дышать. Я ретировалась за деревянное ограждение. Постепенно шум и ликующий рев толпы стал громче, и я поняла, что улыбаюсь приклеенной к лицу улыбкой. Дышать. Мне стало легче, только было ощущение, что два передних ребра словно кто-то попытался раздвинуть стальным ломом.

В тот момент пьяница бросил свою доску и побежал за быком с пустыми руками. Когда бык развернулся, он схватил его за рога, придавил его голову своим огромным животом и повис. Бык остановился как вкопанный. Полдюжины помощников бросились вперед, чтобы накинуть на него веревку, и грубо отпихнули пьянчужку. Я была потрясена. Как бы он ни кривлялся, на этом ринге храбрее него никого не было. Вспомнила, как я смотрела на него со стены и думала – если уж он может, то смогу и я. Эта мысль придала мне мужества, и я смогла заглянуть в глаза своему страху. Пьянчужка показал мне, как это сделать.

В ту ночь меня пронзила пульсирующая боль. Я металась по узкой гостиничной койке, как корабль в море. Но та боль показалась пустяком в сравнении с ледяной агонией, которую я испытала на следующее утро, когда взвалила на спину рюкзак и отправилась пешком по тропе инков к руинам Мачу-Пикчу. Чудесные каменные ступени, такие идеальные – и высокие, – вдруг показались нескончаемыми, островерхими и скользкими, как хвост улитки. Пошел дождь. Я знала, что по обе стороны лестницы растут роскошные орхидеи, сонно клонившие свои головки, а по замшелым ступеням текут ручейки и, возможно, змейки притаились среди деревьев.

Но я ничего этого не видела. Мои глаза вперились в тропу, как в прицел винтовки.

Под непрерывный стук дождя, который то стихал, то усиливался, проходили часы. В полдень мы перешли хребет и начали долгий спуск в долину по другую его сторону. Как бы осторожно я ни ступала, вес рюкзака давил на травмированную грудную клетку, словно я тащила аккордеон. То, что по пути наверх казалось болью, при спуске стало приятным воспоминанием.

Наконец мы ввалились во времянку, где запланировали переночевать. Это был маленький бугорок на склоне горы, кишевший толпами недовольных путешественников, которые столбили себе участки шесть на шесть футов на земляном полу. Белье с засохшим потом свисало с промокших рюкзаков. При мысли о том, что придется провести бессонную ночь на жесткой земле среди грязных носков пятидесяти бэкпекеров, хотелось рыдать.

Я нашла наших носильщиков, которые опустили рюкзак Джона и теперь пытались заварить чай.

– Далеко до Мачу-Пикчу? – спросила я.

Они задумались и покачали головами в унисон. Было уже два часа. Придется пройти столько же, сколько мы уже прошли, а времени было в два раза меньше.

Мною руководило не самолюбие и даже не жалость к себе, а мечта о блаженстве и роскоши. Собирая информацию о Мачу-Пикчу, я познакомилась с владельцем пятизвездочного отеля у самого подножия руин, и он пригласил нас погостить у него. Я четыре месяца спала на кишащих клопами матрасах и мылась в ледяной воде; отель «Пуэбло» после всего этого представлялся настоящим раем.

– Ведите! – приказала я носильщикам. – Чего бы это ни стоило, мы доберемся туда.

Они пошли быстрым шагом, придерживая груз за спиной обеими руками. Мой мир снова уменьшился до размеров булавочной головки – на этот раз я концентрировалась на мускулистых лодыжках проводника, что шел впереди. На нем были дешевые сандалии, но, невзирая на тяжелую ношу, он двигался с воздушной легкостью скаковой лошади. Я впала в транс, следя за его пульсирующими сухожилиями и связками, работавшими как деликатный механизм.

Преодолев последний пролет, мы прошли сквозь древние каменные ворота. Под нами лежал Мачу-Пикчу. Мне и так было нечем дышать, а увидев руины, я и вовсе лишилась остатков воздуха. Даже носильщики остановились посмотреть.

А потом со стоянки у руин отъехал автобус и двинулся вниз по склону. Остался еще только один. Если пропустим его, то придется идти до города пешком – еще три часа.

Мы сломя голову ринулись по тропе, крутой, как американские горки. Лодыжки моего проводника быстро исчезли за поворотом – носильщики торопились.

Еле дыша, я добралась до стоянки и кое-как забралась в автобус. Двери захлопнулись с таким звуком, будто мертвое тело шмякнулось оземь.

В глубине души я всегда относилась к шикарным отелям с легким презрением. Настоящие путешествия, казалось мне, должны подразумевать определенную степень дискомфорта – опаздывающий транспорт, мозоли, тучи кусачих насекомых. Но стоило мне переступить порог отеля «Пуэбло», как я словно обратилась в новую религию. Девушка в приемной была искренне рада нас видеть, невзирая на лужи грязной воды, стекавшие с нашей одежды и засаленных рюкзаков.

В комнатах были камины, обжигающе-горячая вода в неограниченном количестве и мягкие постели с пушистыми покрывалами, словно специально созданные, чтобы облегчить все недуги измученного тела. Каждая проклятая ступенька стоила того, чтобы очутиться здесь.

Как только я решила, что никогда больше не выйду из своего номера, раздался звонок. Звонили из Национального института культуры.

– Ваша просьба заночевать с палаткой на руинах Мачу-Пикчу, – сообщил строгий голос, – удовлетворена. На одну ночь.

Целая ночь в Мачу-Пикчу! Если и было такое место, где легенды об империи инков оживают, так это Мачу-Пикчу. Я могла бы карабкаться по лестницам, как инки в древние времена. Танцевать под луной вдоль древних стен. Ни туристов, ни экскурсоводов – одна я и горные боги!

– Сегодня, – добавил мой собеседник.

О нет! Моя кровать вдруг показалась мягче, а огонь в камине горячее. Все мое тело болело, словно я побывала под копытами бешеного быка.

– Разрешение можете получить у входа, в пять часов.

Я попыталась ответить бодро и благодарно:

– Я буду там.

Мы приехали ранним вечером, как раз когда первые орды туристов – из двадцати тысяч тех, что бывают в Мачу-Пикчу ежемесячно, – начинают спускаться с гор. Я, забравшись повыше, с чувством собственного превосходства принялась наблюдать, как экскурсоводы ведут стада подопечных на стоянку. Как по волшебству тучи разошлись, и на небе появилась огромная радуга. Горные боги были на моей стороне.

История обнаружения руин Мачу-Пикчу почти так же интересна, как и они сами. Строго говоря, это был уже второй раз, когда их обнаружили.

Хайрем Бингхем, тридцатипятилетний профессор латиноамериканской истории из Йельского университета, был страстным поклонником истории и фольклора инков, а также специалистом по биографии революционного лидера Симона Боливара. Во время экспедиции на мулах из Лимы в Буэнос-Айрес Хайрем услышал слух о руинах Чоккекирау, «золотой колыбели». Ему сказали, что они затеряны в горах по ту сторону могучей реки Апуримак, в местности, поросшей непроходимыми лесами. Бингхем был уверен, что речь идет о легендарных руинах Вилькабамбы, последнем оплоте инков. Но где начать поиски? Триста лет фольклорной традиции исказили правду до такой степени, что она стала почти неотличима от сказки. Пыльные рукописи авторов хроник XVI века мало что могли прояснить. «Где-то в амазонских предгорьях» – вот и все, что удалось найти Хайрему. Да еще упоминание о белой скале над ручьем с черной водой и древнем храме.

Вооруженный столь скудной информацией, он отправился на поиски.

В древней деревне инков Оллантайтамбо, в тени крепостных руин его настойчивость окупилась. Сборщики сахарного тростника поведали о месте под названием Росаспата – белой скале, нависшей над ручьем у древнего храма. Их описание в точности соответствовало тому, что говорилось в старинных текстах. Хайрем знал, что он уже близко. Дальнейшие расспросы привели его к руинам Чоккекирау, внушительной крепости, построенной на ступенчатых террасах из идеально подогнанных камней. Это было монументальное открытие, и все же, когда Хайрем вернулся и объявил, что за безупречными каменными стенами не было золота, его коллеги были разочарованы.

Однако Бингхем не сдался и собрал другую экспедицию в джунгли. Для ее финансирования ему пришлось привлечь всех своих бывших однокурсников из богатых семей и выудить деньги у дирекции Йельского университета. Бингхема по-прежнему интересовала Вилькабамба, легендарный затерянный город инков. Он знал, что город спрятан на берегу реки Апуримак, в темном и мрачном тропическом лесу, «придуманном природой, чтобы стать убежищем для гонимых».

Экспедиция стартовала в Куско и, в конце концов, достигла берегов реки Урубамба. По чистой случайности за два года до этого в джунглях проложили новую дорогу. Здешний ландшафт был не для слабонервных: отвесные утесы, откосы, резко идущие вниз, непроходимые заросли. При виде этого даже самые храбрые путешественники не осмелились бы свернуть с главной тропы.

Группа отправилась в путь. Однажды вечером Бингхем ужинал в местной таверне, и хозяин сообщил ему о хорошо сохранившихся руинах на склонах горы неподалеку. Бингхем отнесся к его словам скептически. Он уже много раз следовал таким наводкам и не находил ничего, кроме обломков крестьянских хижин. Тем не менее он предложил хозяину серебряный доллар в обмен на услуги проводника.

Рассвет 24 июля 1911 года был холодным и дождливым. Никто из коллег Хайрема не захотел сопровождать его на гору – они уже запланировали заняться обустройством лагеря. Бингхем отправился один, сопровождаемый лишь хозяином таверны и смотрителем, приставленным к нему правительством. Он переполз Урубамбу при помощи самодельного мостика, сделаного из длинных и тонких стволов деревьев, связанных вместе.

Поднявшись на две тысячи футов, группа наткнулась на крестьянскую лачугу, из которой шел дым. Хозяину таверны очень хотелось погреться у теплого очага и скоротать время в приятной беседе, поэтому он приказал своему сыну сопровождать Бингхема остаток пути. Мальчику не было и десяти лет.

Бингхем пошел дальше. И вдруг это произошло.

«Внезапно я очутился среди стен разрушенных домов с бесподобной каменной кладкой инков», – написал он позднее в своем дневнике.

Вот в чем разница между мной и Бингхемом. Я бы просто сказала «Ух ты!», а потом закричала «Ура!».

Бингхем шел по широкой площади мимо фонтанов, храма Солнца, королевского мавзолея и целого ряда домов.

«Одно изумительное открытие следовало за другим, и это было ошеломляюще», – писал он. Два огромных камня в фундаменте с тридцатью двумя углами. Многоугольный камень на вершине, где жрецы инков символически привязывали солнце, чтобы то не уходило во время зимнего солнцестояния.

«Все это казалось удивительным сном», – писал он.

До самой смерти Бингхем был уверен, что нашел легендарную Вилькабамбу. Если Мачу-Пикчу не был последним оплотом инков, то что же это был за город? Он не упоминался ни в одной из испанских хроник, так как ко времени завоевания уже был заброшен. Судя по количеству пищи, которое можно было вырастить на террасах, здесь жили не более тысячи человек. Нехватка воды была постоянной угрозой – если городской акведук пересыхал, воду приходилось таскать, спустившись к реке на две тысячи пятьсот футов. Некоторое время археологи придерживались мнения, что Мачу-Пикчу был священным городом жриц солнечного культа, поскольку восемьдесят процентов найденных скелетов были женскими. Хотя город стоял высоко на горе и был окружен с трех сторон рекой Урубамба, он не был крепостью, так как не было обнаружено серьезных укреплений, построенных рукой человека. Кроме того, было бессмысленно возводить столь изощренный с архитектурной точки зрения город в регионе, который не имел стратегической важности и вносил лишь малый вклад в сельское хозяйство страны.

Когда археологи выяснили возраст зданий, они обнаружили, что Мачу-Пикчу был построен за сто лет до появления конкистадоров, во времена Пачакути. И решили, что он был его загородной резиденцией.

Я вытаскивала оборудование из сторожки в Мачу-Пикчу, когда почувствовала первые симптомы цистита. Достав из рюкзака антибиотики, я вернулась к работе.

Через час последние туристы ушли, а жжение переросло в острую боль. Антибиотики не действовали. Я покопалась в своих вещах и нашла еще одно лекарство посильнее. Последний туристический автобус начал свой долгий спуск с горы. Мы остались одни.

Медленно прошел еще час. Пошел дождь. Джон сидел за стойкой в сторожке, постукивая пальцами, а я оккупировала туалет и ждала, когда же подействуют антибиотики. Мой мочевой пузырь был раздражен и кровоточил, поднималась температура. Я шесть недель добивалась этого разрешения, и сегодняшняя ночь была единственным шансом. Я не могла отступить и послала Джона с помощником вперед – ставить палатку.

Дождь продолжал лить, и сгущался туман. Нас ждала темная ненастная ночь. Не так я представляла себе мистическое уединение в компании горных богов. Если бы в этих каменных стенах до сих пор жили люди! Тогда бы мы поужинали дымящимся разваристым картофелем, выпили бы домашнего пива и поболтали с добродушными хозяевами у теплого очага.

Так вот, значит, в чем дело! Моему великому приключению в стране инков не хватало главного. Инков. Жители Мачу-Пикчу давно исчезли с лица земли, но я своими глазами видела город, где люди по-прежнему жили, почти как в старые времена, – Оллантайтамбо.

Следующие два дня прошли в агонии, чуть смягченной роскошным великолепием отеля «Пуэбло». Наконец я почувствовала себя достаточно здоровой, чтобы вернуться в Оллантайтамбо, на заброшенные улицы старого города, где местные жители с закопченными грязью лицами вели за поводки лам, нагруженных дневным запасом дров. По этим улицам мирно бродили быки, совсем не похожие на матерых, брызгающих слюной остророгих чудовищ, что запомнились мне по прежнему визиту. В Оллантайтамбо тротуары были не нужны. Самым крупным транспортным средством, что когда-либо перемещалось по этим улицам, была беременная лама. В каменных акведуках круглосуточно полоскали белье, купали детей и чистили картошку. Почти на каждом углу меньше чем за тридцать центов подносили пинту домашнего пива, а смех и дружеская компания и вовсе шли за бесплатно.

Я села у акведука и стала смотреть, как мимо проходят животные. Они шли по тротуарам, выложенным вручную много веков назад. Постепенно картины и звуки стали отчетливее – стук раздвоенных копыт и мягкая поступь лап. Хриплоголосые петухи предостерегали конкурентов, а соседи, что прожили бок о бок всю жизнь, дружелюбно приветствовали друг друга односложным окриком, возвращаясь с полей. Но больше всего меня поразило отсутствие некоторых звуков. Здесь не было слышно сирен – ни полицейских, ни пожарных. Телефонных звонков, сигналов факсов и микроволновок. Звуков смываемой воды в унитазе. Внутри этих простых хижин не было монотонно бубнящих телевизоров, лишь тихое потрескивание и шипение угольков в открытом очаге. Может, еще скрежет молотилки и писк морских свинок, похожий на птичий. В этом мире, если люди хотели что-то сказать друг другу, они шли в гости. Готовили еду и ели, сидя вокруг очага, по вечерам собирались вместе и пряли, ткали или просто болтали, пожевывая листья коки. Именно здесь у меня возникла мысль, что все наши приборы, призванные якобы облегчить существование, – кондиционеры, электронная почта, телевизоры и даже телефоны – прокрались в нашу жизнь как воры, лишив нас некоторой доли человечности.

Я провела рукой по шероховатому фасаду дома – как мне хотелось оказаться внутри этих стен. Я услышала вдалеке звук плывущей виниловой пластинки, заигранной до дыр. Может, где-то рядом бар и я могла бы заглянуть на огонек? Я шла на звуки музыки по темным улицам и, наконец, очутилась в узком переулке. Там была дверь, из которой, шатаясь, выходили мужчины в ярко-красных домотканых пончо, мочились у стены и заходили обратно. Это были индейцы кечуа, одетые в лучшие воскресные одежды и пьяные в стельку.

Я хотела было повернуться и пойти в другую сторону. Индейцы, как волки, остерегаются иностранцев и городских людей – причины этого кроются в том, что глубинная память о притеснениях испанцев и всех правительственных чиновников, последовавших за ними, все еще свежа. Многие их собратья погибли от европейских болезней, на войне или в гражданских беспорядках, в ходе завоеваний или на принудительных работах. Неудивительно, что они так упорно не признавали никакого языка, кроме своего собственного, и препятствовали любому вторжению в свою жизнь.

Но один из них вдруг заметил меня и указал на маленькую дверь. Я все еще колебалась. Тут кто-то позади меня сказал:

– Оле!

Это был старик, он хлопнул меня по спине и беззубо улыбнулся. Может, правильно я сделала, что выбежала тогда на ринг с быками? Я вошла в дом вслед за ним. И оказалась на свадьбе.

Жених и невеста смущенно стояли за широким столом, приветствуя новоприбывших с серьезным выражением лица – как и подобает столь торжественному событию. Они были словно неподвижные островки среди бурного потока домашнего пива, льющейся музыки, кружащихся танцоров и детей, шнырявших в этом водовороте и охотившихся за бутылочными пробками. Жених и невеста были ослепительно красивы и одеты в многослойные одежды с изящнейшей вышивкой. Когда я поздоровалась с ними на кечуа, невеста улыбнулась, и все ее лицо засияло, как небосвод при свете полной луны.

– Вам повезло, – сказала я ее мужу.

Он тоже улыбнулся, и в его улыбке было столько неприкрытой гордости, что я поняла: это брак по любви, а не по расчету.

Мы танцевали и пили за счастливую пару. Я с удивлением увидела, как они тихонько обменялись обручальными кольцами – единственный христианский обряд, который мне до сих пор удалось заметить. Однако за этим не последовало ни речи, ни церемонии; обмен кольцами был всего лишь поводом опрокинуть очередную кружку пива.

Незамужние женщины сидели вдоль одной стены, вытянувшись по струнке. Когда разговор заходил о мужчинах, они прикрывали рты ладонями. Я вспомнила ночь на руинах Мачу-Пикчу и поблагодарила судьбу за странное стечение обстоятельств, которое привело меня сюда. Можно было сколько угодно сидеть среди пустых каменных стен, но это не сравнилось бы с тем, что я увидела здесь.

Через некоторое время я попрощалась и пошла в гостиницу. Улицы Оллантайтамбо были пустынны и безмолвны, но теперь я знала, что происходит за этими стенами. Я снова провела ладонью по шероховатой каменной кладке. Сейчас даже камень казался теплее. Он казался живым, словно хранил тепло не только рук своих создателей, но и людей, что до сих пор живут по ту сторону стены.

ГЛАВА 17

Древняя жизнь в новые времена

Путевые заметки: «Кровь и сырое овечье сердце на завтрак? Что-то у меня нет аппетита».

Инки называли свою империю Тауантинсуйу – «четыре стороны света». Самая крупная часть, Кольясуйу, простиралась к югу от Куско. В нее входила территория Южного Перу, вся Боливия, андийская часть Аргентины и верхняя половина Чили до того места, где сейчас находится Сантьяго. Веками жители Кольясуйу – индейцы колья, чье имя носит регион, и аймара, на чьем языке здесь до сих пор говорят, – сопротивлялись господству инков. В 1420 году Пачакути начал кампанию с целью подчинить себе племена, населявшие земли вокруг озера Титикака. Вскоре после этого император инков Тупак построил знаменитую южную тропу, которая в результате протянулась на две тысячи сто миль к югу, до самого Чили.

После Куско тропа инков поднимается вверх, на безлюдное перуанское плато, после чего спускается вниз через болотистую равнину к «величайшему озеру в Вест– и Ост-Индии» – так называли его испанцы. Озеро Титикака, длиной восемьдесят миль и сорок шириной. Находится на высоте двенадцать с половиной тысячи футов. Это самое большое высокогорное судоходное озеро в мире.

Я вошла в Пуно, когда солнечные лучи только начали растапливать ночной иней на белых, как кости, камнях многочисленных зданий. Пуно нагонял тоску. Возможно, все дело было в недостатке кислорода, но городские постройки выглядели серыми, как недельные трупы. А может, архитекторы нарочно построили дома в тон голым скалам, колючей траве и холмам, где гуляли ветра.

А потом я увидела озеро. Словно сверкающий сапфир в свинцовой оправе, оно было таким голубым, что на него было больно смотреть, но еще больнее – отвести глаза. Это одно из тех мест, где рождаются мифы.

Легенда гласит, что первый инка, Манко Капак, прибыл на берега озера Титикака со своей женой (и сестрой) Мама Окла. В руке у него был золотой посох. Он получил указания от своего отца, бога Солнца Инти, и должен был странствовать по свету, пока не найдет такое место, где его посох полностью поглотит земля, когда он воткнет его в почву. Много дней спустя он вошел в долину, где мягкая и плодородная земля поглотила его золотой посох. На том месте он основал священный город Куско, что на кечуа означает «пуп». Куско стал центром империи инков.

Люди до сих пор спорят о том, где впервые появился Манко Капак. Одни говорят, что он вышел из пещеры на острове Солнца. Другие – что возник из вод самого озера. Есть еще одно мнение: якобы восемь инков, четыре брата и четыре сестры, были посланы Инти под землю и вышли на поверхность из пещер, расположенных вблизи Паккаритамбо, в восемнадцати милях к югу от Куско.

Власти Пуно, что неудивительно, предпочитают верить, что Манко родился из озера и впервые ступил на берег в том месте, где ныне расположена городская гавань. Каждый год эта легенда оживает во время инсценировки недельного путешествия Манко через озеро на специально построенной тростниковой лодке.

Я приехала сюда, чтобы стать свидетелем этого события.

На горизонте показалась современная моторная яхта. Я разглядела двоих величественных воинов-инков, стоявших на носу и отпихивающих дюжину фотографов. Последние нацелили объективы на шаткую тростниковую лодчонку, которая опасно бултыхалась на буксире.

Яхта пристала к островку, и современный Манко и его жена (она же сестра) сошли на берег. Операторы принялись сражаться за лучшее место. Они распихивали местных женщин, которые устилали землю перед королевской четой домоткаными коврами. Им удалось протолкнуться в самое начало процессии, прогоняя детей и протискиваясь мимо индианок, чьи лица были древнее тысячелетних деревьев.

Я покинула это удручающее мероприятие. Почва под моими ногами была пружинистой и казалась живой – я словно ступала по батуту. Остров был плавучим – медленно гниющая камышовая масса под ногами постоянно обрастала новыми побегами.

Какая-то старуха привязала свою крошечную резиновую лодку и ступила на берег. На что похожа ее жизнь? Каково это – родиться, вырасти, воспитать детей и умереть на одном и том же участке земли размером с парковку? Изо дня в день рубить камыши, ловить рыбу, поддерживать огонь в очаге? Жить без электричества, телефона, телевизора, не имея никакого представления о том, что происходит в мире. И раз в году вдруг подвергнуться внезапному вторжению древнего и современного мира – воинов-инков и операторов с камерами последней модели.

Женщина бросила взгляд на площадь, не посчитала зрелище достойным своего внимания и скрылась в лачуге.

Наутро Манко прибыл в Пуно, где его появление снова сопровождалось речами и шествием кружащихся танцоров в ярких одеждах. Они проводили его до городского стадиона. Из загона вывели испуганную овцу и провели по кругу всем на обозрение. Затем ее поставили на колени, перерезали ей глотку, вырвали сердце и подняли вверх обеими руками. Каждый откусил от сердца по кусочку, а остатки бросили в священный костер.

Вечером мы пошли к гигантской белой статуе Манко Капака, возвышавшейся над городом, чтобы снять вступительные кадры к отснятому сегодня материалу. Джон проворчал что-то насчет граффити, которыми был разрисован постамент, я же с трудом вскарабкалась на основание сзади и пробралась вперед, к голым белесым ступням Манко.

– Это Манко Капак, прародитель инков, сын солнечного бога, посланный своим отцом править миром, – выпалила я. – А завтра мы познакомимся с ним лично! Ну, как? – удрученно спросила я Джона.

– Кошмар, – честно ответил Джон, не щадя моих чувств. – Давай еще раз.

Я снова выпалила свою речь, чувствуя себя тупым истуканом, прямо как статуя, возвышавшаяся надо мной. Мы сделали второй дубль. Потом третий, четвертый и пятый.

– Ты как моделька из рекламы автосалона, – сказал Джон.

Он был прав. Дубль шестой.

– Привет. Вот я, а вот Манко Капак. Завтра мы познакомимся с Санта-Клаусом. Меня зовут Мэри Поппинс. Я забыла свой зонтик. Как я теперь отсюда слезу?

– Я снимаю, – процедил Джон.

– А я не шучу. – Я посмотрела на землю, оставшуюся далеко внизу. – Как я отсюда слезу?

– Все, – сказал Джон и убрал штатив.

Позднее я спустилась к подножию горы, чтобы сделать последние приготовления к событию, о котором мечтала с того самого дня, как впервые увидела стадо загадочных животных, плывущих по серому и голому плато словно золотая река. Нас пригласили в уединенную деревушку Пикотани, чтобы поучаствовать в действе, которое совершалось еще во времена инков, – загоне викуний.

ГЛАВА 18

Золотое руно Анд

Путевые заметки: «Хорошо, что викуньи не кусаются. Правда, лягаются, как мулы, и скачут, как олени».

Четыре утра. Моего энтузиазма хватило ровно настолько, чтобы вылезти из теплой кровати и сесть в кузов ледяного грузовика. Проснулась я лишь в восемь, когда колючее высокогорное солнце начало жечь щеки. Я перебралась в кабину и села рядом с Марко, правительственным служащим, ответственным за викуний в этом регионе и их загон, проводившийся раз в два года.

Марко было двадцать шесть лет – на удивление мало для такого опытного ветеринара и на удивление много для того детского восторга, который переполнял его каждый раз, когда он заговаривал о своих любимых животных. У викуний, сообщил он мне, самая тонкая шерсть в мире: она даже лучше мохера и шерсти альпака. Тонкая, как паутинка, шерсть ценится на вес золота с древних времен. Лишь Верховный Инка и его знатные приближенные имели право носить одежду из шерсти викуньи. Загон викуний – процесс, почти не изменившийся с древних времен. Как и раньше, сотни деревенских жителей собираются вместе, образуя человеческую цепь, которая протягивается до самого горизонта. Испуганное стадо мало-помалу загоняют за каменный забор. Там их помечают, стригут их теплые шубки и выпускают на волю.

Шерсть викуний – не просто ценная редкость. Это часть наследия инков, живущая до сих пор, – две с половиной тысячи волосков на дюйм, воздушных, как паучья нить. Ткань была самым ценным товаром в империи инков. Основной обязанностью жриц солнечного культа было изготовление прекрасных одежд из шерсти викуний; Верховный Инка надевал их всего на один день, после чего одежды сжигали на ритуальном костре. Мне казалось, что они совершали не меньшее святотатство, чем испанцы, переплавившие статуи инков в обычные золотые слитки.

Награбив достаточно имперского золота и серебра, конкистадоры обратили свою ненасытную алчность на бедных викуний. Их шерсть окрестили «шелком из Нового Света», и охота на них почти привела к их исчезновению. К 1966 году викуний осталось меньше пяти тысяч – а ведь когда-то их популяция насчитывала миллион. В отчаянной попытке спасти быстроногих животных перуанское правительство провело работу с деревенскими жителями и возобновило практику загонов и сбора шерсти для продажи на международном рынке. Прибыль возвращалась деревенскому кооперативу. В один миг викуньи превратились в ревностно оберегаемый вид, и вскоре уже редкостью стали браконьеры, а не животные.

Мы остановились у крошечной лавки на окраине безымянного городишки в бескрайних равнинах. Внутри сморщенная старуха сидела скрючившись, как паук, среди мешков с леденцами и перьями попугаев, амулетов и кускового сахара. С полки над ее ухом на нас взирала сушеная змея с пустыми глазницами, а со стены свисала изъеденная молью лисья шкура.

Старуха и Марко шепотом обменялись парой слов.

– Паго, – тихо шепнул он мне.

Приношение богине Земли, чтобы загон прошел успешно. Старуха запустила руку в пластиковую банку и зачерпнула пригоршню конфет, которые, видимо, были особенно по вкусу матери-земле. Судя по всему, мать-земля обожала конфеты и крекеры. Я надеялась, что она не заметит, что золотые и серебряные статуэтки на самом деле сделаны из раскрашенного олова. Крошечная свинцовая фигурка ламы тоже была к месту, но я никак не могла понять, зачем матери-земле большой пластиковый цыпленок. А также игрушечный грузовик, горсть сухих макарон и пакетик с цветными конфетти. Старуха обернулась, пошарила в ящике и торжественно извлекла нечто, что выглядело как сушеный морской конек.

– Зародыш ламы, – пояснила она, осторожно завернула его в бумажку и водрузила поверх кучи даров.

Мать-земля явно была не из робкого десятка. Она была не прочь выпить пива, лучше даже две или три бутылки, нюхнуть щепотку табака и залить все это парой кружек вина. Как и все уважающие себя андийцы, она разбиралась в листьях коки. Годились только лучшие, свежие, без единого пятнышка, и хранить их надлежало в плетеном кошельке с ломтиком лайма.

Наконец мы вернулись в грузовик и, подскакивая на ухабах, поехали в маленькую деревушку Пикотани. Мотор кашлял и отплевывался от грязного бензина, который мы купили вместе с блестящими листьями коки. В мелководных озерах стояли фламинго, а стада пушистых лам паслись на раскинувшихся безлесных холмах. Немногие животные способны выжить в суровом климате на высоте четырнадцати тысяч футов, дыша разреженным воздухом. Привыкшие к трудностям крестьяне существовали за счет скота и дополняли свой скудный рацион чуньо – мукой из сушеного мороженого картофеля и чарки. Для приготовления последнего блюда, распространенного в Андах, мясо резали тонкими полосками и выкладывали сушиться на солнце. Испанцы переняли этот обычай у индейцев, и слово проникло в современный лексикон и обосновалось даже на полках западных супермаркетов под именем джерки, или вяленое мясо.

Нас поселили в деревенском медпункте. Наложение швов, как гласила вывеска, обойдется в тридцать центов каждый, а уколы – в двадцать пять. «Осторожно, желтая лихорадка!» – предостерегал плакат тех, кто умел читать. «Сделай прививку своему ребенку!» – на высоте, где москиты попадались реже туристов, а шансов пережить ночь у них было и того меньше.

Мы только успели занести вещи, как нас тут же утащила коренастая кечуанка, одетая в пышные юбки. Ее волосы были заплетены в традиционные длинные черные косы. Звали ее Виктория; несмотря на короткие ножки, она топала по каменистой дороге с такой скоростью, что мне оставалось лишь тяжело дышать ей в спину. Под бесформенным пончо скрывались легкие недюжинного объема.

У нее был домик в Пикотани, но большую часть времени она проводила «в сельской местности». Я оглянулась на полдюжины каменных домиков и в недоумении подумала, что же это тогда такое, если не сельская местность. Она выращивала альпака и лам и этим зарабатывала на пропитание, как и все местные жители. Раз в неделю в полтретьего ночи приезжал грузовик и отвозил пассажиров в ближайший городок. Там они делали покупки и возвращались тем же вечером.

Виктория нигде не бывала, кроме этого города, никогда не видела кино или деревья. Ее двенадцатилетний сын хотел стать учителем английского, хотя мы были первыми англоговорящими людьми, которых он видел в жизни. Несмотря на то что она жила в полной изоляции, – а может, именно поэтому, – она беспрестанно интересовалась всем происходящим в мире. Как там, в Соединенных Штатах? Я не знала, что ей ответить. Горбатые киты? Телевидение? Светофоры? В конце концов, я поняла, что все это не имеет значения.

Разговор зашел о прялках, и вскоре мы уже ходили вперевалочку, как пингвины, завернувшись в пончо на манер мусульманской чадры. Не думаю, что она поверила хоть одному моему слову, но ее сын смотрел на меня большими круглыми глазами, и я знала, что однажды он сядет в грузовик, приезжающий раз в неделю, и никогда больше сюда не вернется.

Церемония в честь матери-земли проходила в комнате с голыми стенами рядом с пустым загоном. Все выстроились в круг, сунув руки в карманы, переминаясь и пытаясь сделать вид, будто в цементной лачуге на самом деле не холоднее, чем в морозилке. Шаман развернул наши покупки, аккуратно разглаживая каждый кусок рваной газеты и выстраивая сложную пирамиду из приношений. Ночь обещала быть долгой. Сначала крекеры, соленой стороной вверх; потом конфеты, шоколад, кусочки сахара, еще конфеты, Я жадно смотрела на маленькие шоколадки. Не только мне одной хотелось вкусить даров, предназначенных матери-земле. Рядом разразилась настоящая драка, когда на стол высыпали содержимое мешка – два фунта листьев коки. Люди хватали листья и раскладывали их острым концом вперед, зеленой стороной вверх. Время от времени кто-то бормотал, что такой лист маме не понравится, и украдкой набивал щеки порванными или неровными листочками. Я и сама попробовала коку. Листья были сухими и горькими, впитывали слюну и разваливались на маленькие кусочки, которые застревали между зубов.

– Не жуй, – прошептал Марко. – Просто положи между зубами и десной.

Виктория вызвалась быть моим наставником.

– Комочек скатается через полчаса, – сказала она и принялась наставлять меня, пока у меня во рту не оказался шарик размером с грецкий орех. Его нужно было жевать сорок пять минут – ни больше ни меньше. После чего я должна была вынуть его руками и аккуратно выбросить.

– Никто не глотает листья коки, – убежденно проговорила Виктория. – И не выплевывает. Их принято жевать пять раз в день.

В обществе, где нет часов, их использовали для определения времени. Отрезок времени, за который можно сжевать один лист, считался условной единицей – «два листа прожуешь, и вот ты уже у дядиного дома».

– Обычай жевать коку появился, когда Пресвятая Дева Мария потеряла ребенка, – поведала мне Виктория.

По ее рассказу, Дева Мария, обезумев от горя, пошла в лес, рассеянно срывая листья коки. Положив их в рот, она обнаружила, что они облегчили ее страдания. Если жевать листья согласно определенному ритуалу, они успокаивают, как материнские объятия.

Листья коки веками использовались жителями Анд в качестве легкого стимулирующего средства вроде кофе – они притупляли голод, избавляли от усталости и повышали способность к сосредоточению. При жевании листьев сердечный ритм чуть учащается, а кровеносные сосуды в руках и ногах сужаются, что помогает поддерживать нормальную температуру тела. Жители высокогорных регионов, в рационе которых почти нет листовых овощей, таким образом получают необходимые минералы.

Однако листья коки играют и куда более важную социальную роль. Местные жители жуют коку так же, как мы собираемся за чашкой кофе, – ведь этот процесс все же имеет большее значение, чем просто очередная доза кофеина. Жевать коку вместе – это как заваривать кофе, произносить молитву перед тем, как выпить его, предложить чашку другому. Таким образом, человек дает понять, что у него серьезная проблема, и просит другого сесть рядом и уделить ему внимание. Те же, кто не хочет признавать, что у них трудности, жуют коку и вслух обращаются к горным богам в присутствии друзей и родных, тем самым косвенно показывая, что им необходима помощь. Отказаться от коки означает проявить недружелюбие, словно вы отказываетесь пожать протянутую руку. Жевать коку вместе – все равно что заключить договор, и моральные обязательства, истекающие из этого, столь же серьезны, как в освященном союзе.

Но есть и кое-что поважнее: лишь те, кто жует коку, могут называть себя руна, жителями Анд. Несколько раз в день жующий листья напоминает себе и окружающим, что он является членом этого сообщества. С течением времени именно кока стала главным показателем коренного происхождения. Стоило человеку переехать в город, и он тут же переставал жевать коку – а значит, отказывался от своих корней.

Шаман по-прежнему был занят работой. Построив свой конфетный домик, он взял горсть листьев коки, окунул их кончики в жир ламы и присыпал порошком благовоний. Подняв пучок листьев над головой, он призвал горных богов, затем аккуратно воткнул пучок в край конфетной пирамидки. За одним пучком последовал другой. И третий. Шаман направлял жизненную сущность листьев — сами – в то место, где находился источник здоровья, удачи и процветания всей деревни.

В Андах кока была священной – ее даже называли «хозяином». Это был символ, определяющий отношения между землей, людьми и предками. С помощью коки шаман налаживал контакт с высшими силами и направлял благоприятную энергию предков на пользу новому поколению. Кока была ключом к самой жизни.

Собравшиеся продолжили праздновать и по кругу пустили бутылку с прозрачной жидкостью. Дошла она и до меня. Я наивно отхлебнула. Мое горло тотчас превратилось в сплошной ожог, миндалины загорелись, и глоток тяжело приземлился в желудке, точно коктейль Молотова. Только протянув стакан следующему, я сообразила, что вместе с самогоном проглотила и комок листьев коки размером с голубиное яйцо.

Шаман взял пригоршню листьев, и все подались вперед.

– Настало время увидеть, благоприятствует ли мать-земля завтрашнему загону, – пояснил Марко.

Первая горсть листьев опустилась на землю серой стороной. Плохой знак. Обдумывая последствия этой катастрофы, шаман заметил, что один из листьев упал на пол, а не на церемониальное покрывало.

Не годится. Он собрал листья и попробовал еще раз.

Листья упрямо упали зеленой стороной вниз. Шаман поднял глаза к небесам, опустил веки и молча посовещался с матерью-землей и горными богами.

В третий раз половина листьев упала как надо.

– Вот и хорошо, – сказал шаман. – Мать-земля довольна.

Он достал веревочку, завернул приношения в бумажку, перевязал и вышел из комнаты. Все кинулись следом.

– Куда все бегут? – спросила я, еле поспевая за всеми.

– В полночь мы сжигаем дары, – пояснил Марко, – вон там.

Он указал на высокую гору, которая казалась просто непреодолимой после захода солнца.

– Ты шутишь? – выпалила я.

До полуночи оставалось двадцать минут. Неужели у матери-земли есть часы? Я-то думала, что в мире, где время измеряется сантиметрами отросшей овечьей шерсти, не бегут на гору сломя голову в полной темноте, чтобы пообщаться с матерью-землей, когда пробьет полночь.

На вершине горы на землю высыпали мешок кругляшей – помета ламы – и залили сверху самогоном. Груда помета ярко вспыхнула и загорелась бело-голубым пламенем. Я мысленно попросила прощения у своего желудка за то, что пила эту гадость.

Пирамидку из конфет водрузили сверху; язычки пламени весело облизывали шоколадки, запачканные жиром ламы. Кто-то взболтал несколько бутылок пива и поливал им собравшихся без разбору.

Потом мы еще долго стояли, переминаясь с ноги на ногу от холода, допивая оставшийся самогон и дожевывая листья коки, пока костер медленно догорал.

Загон должен был начаться на рассвете, всего через пару часов. Больше всего на свете мне хотелось залезть в мой теплый и мягкий спальник. Но увы.

По окончании церемонии мы вернулись в комнату-морозилку, где деревенские жители достали флейты и свирели и начали танцевать.

Я легла спать лишь в четыре утра. Через три часа начинался загон.

У загона кипела жизнь. Сотни деревенских жителей стекались к нему на грузовиках, мотоциклах, верхом и на своих двоих. Несколько предприимчивых женщин расставили палатки и торговали тошнотворно-сладкими напитками и хлебом недельной давности. На соседнем поле началась игра в футбол. Мужчины и женщины тут же поделились на группы – у первых главным аксессуаром было пиво, у вторых – дети.

В полдень приехал президент Национального совета по защите мозоленогих животных Южной Америки. Доктор Мартинес был в джинсах и бейсболке и вполне сошел бы за тренера детской спортивной команды. Он быстро провел инструктаж, и не успели мы оглянуться, как уже карабкались вверх на гору.

Викуньи, как рассказал мне доктор, относятся к той немногочисленной группе животных, у которых красные кровяные тельца имеют овальную форму. Эта генетическая особенность создает повышенную концентрацию гемоглобина и способствует лучшей циркуляции кислорода.

«Овальные кровяные клетки, – подумала я. – Мне бы такие». В разреженном горном воздухе дышалось словно через соломинку. «Эти викуньи наверняка стоят на высшей ступени эволюционной лестницы…»

– У кур, – добавил доктор Мартинес, – есть такая же особенность.

Виктория давно обогнала нас, работая своими коротенькими ножками как поршнями. Можно подумать, что и у нее были овальные кровяные клетки.

Мы дошли до вершины хребта и размотали несколько длинных веревок с привязанными к ним ленточками: с их помощью испуганных викуний загоняли в ограждение.

Виктория суетилась, пытаясь всех организовать:

– Покрепче натягивайте веревки! Прячьтесь за теми камнями! Быстрее, быстрее!

Доктор Мартинес не спешил. Часом раньше мужчины поехали в горы на грузовиках, чтобы выгнать животных из высокогорных укрытий. Пройдет еще много времени, прежде чем первая викунья покажется на вершине холма.

– Существует легенда о происхождении викуний, – сказал доктор. У него был баюкающий голос и ритмичная речь прирожденного рассказчика. – Когда испанцы впервые приехали в Южную Америку, они привезли с собой католицизм. Апу – горные боги – испугались, что их вытеснит странная новая вера. Они собрали совет и обсудили ситуацию. И пришли к выводу, что конкистадоров интересует лишь золото. Если они его не найдут, то вернутся туда, откуда пришли. Апу решили, что каждый раз, когда испанцы будут приближаться к месту, где скрыто золото, сокровища будут превращаться в златошерстных викуний, которые тотчас пустятся в бегство через равнины.

Высоко над нашими головами появилась первая викунья; ее силуэт вырисовывался на фоне зловеще потемневшего неба. Вслед за ней возникли еще две, и вскоре маленькие группки из десяти – двадцати животных начали спускаться вниз по холму. Они были изящнее газелей. Их шерсть была цвета меда, пронизанного солнечными лучами.

Виктория выскочила откуда ни возьмись и погнала нас вперед. Доктор Мартинес подал мне знак возвращаться в укрытие. Мужчины догонят нас только через час; есть время для еще одной истории.

– Жил один деревенский старейшина, и было ему пятьдесят лет. Он влюбился в шестнадцатилетнюю девушку. Как он ни пытался завоевать ее расположение, она не желала отвечать ему взаимностью. Прошло несколько месяцев, и ей надоели его настойчивые ухаживания. Она сказала, что согласится на все, если он подарит ей платье из чистого золота. Старейшина тотчас созвал лучших мастеров со всей империи, однако они не умели прясть золотые нити. В отчаянии он посулил большую награду любому, кому удастся соткать легкую и воздушную ткань из твердого металла. Тех же, кого постигнет неудача, ждала смерть.

Однажды старейшина и молодая девушка возвращались после очередного визита к ткачам, закончившегося ничем. Они остановились у озера на ночлег. Девушка отправилась купаться. А старейшина решил, что раз она все равно не достанется ему, то можно хотя бы попытаться увидеть ее обнаженной. Он спрятался на берегу озера и стал наблюдать. Он ждал довольно долго и случайно уснул, а во сне к нему явился горный бог. «Ты опозорил свой народ, – сказал апу. – И наказание твое будет под стать преступлению: отныне ты сможешь носить одежду из волос женщины, которую любишь, но она никогда не станет твоей».

Старейшина проснулся, когда девушка вышла из озера. Стоило ей ступить на берег, как она обернулась викуньей и убежала прочь. Горные боги сделали ее священным животным, и лишь старейшины и представители королевского рода могли носить одежды из ее золотого руна. Однако викуньи, как и предсказывали боги, навсегда остались неприрученными.

Они до сих пор были дикими. С топотом неслись викуньи по долине, расстилавшейся под нами, наливаясь приливной волной, точно река жидкого золота. Вдоль хребта виднелись маленькие точки – целая гирлянда из людей, смыкавших ряды позади стада. Серое небо над их головами почернело, словно горные боги сердились на нас за то, что мы посягнули на их священных животных.

Мы натянули веревку с цветными пластиковыми ленточками и побежали. Долина внизу была подобна котлу, в котором бурлила кишащая масса животных; викуний было так много, что им уже было некуда бежать. Человеческая цепь сомкнулась и погнала их вперед. Наконец они остановились плотной шеренгой у самого ограждения, толкаясь и фыркая, не желая упускать последний шанс и прощаться со свободой.

На землю у моих ног упал маленький белый шарик, потом другой. Он был круглый и твердый, как картечь. Град. За короткое время, которого мне не хватило бы и на то, чтобы пообедать, погода изменилась, и если несколько минут назад светило солнце и я была в майке с короткими рукавами, то теперь мне хотелось надеть три слоя теплого белья. По равнине прокатился раскат грома. Раздались крики, призывающие нас поторопиться. Сначала градины были размером с горошину, потом – с вишню. Под внезапным напором толпы, ринувшейся вперед, викуньи помчались в загон, а вскоре и мы, прикрывая головы и не разбирая дороги, бросились к ближайшему укрытию. Никогда не думала, что градины бьют так больно. Мы спрятались под крышей сарая, где стригли викуний, глядя на нависшее над нами огромное черное небо.

Спинки животных подернулись инеем. Они жалобно поджали ушки и сгрудились в кучу, укрываясь от завывающего ветра.

Нежданная гроза положила конец нашим сегодняшним заботам. Нам ничего не оставалось, как пить и танцевать до тех пор, пока шерсть викуний не просохнет на солнце. Но это было уже не важно – загон был успешно осуществлен. Более тысячи шестисот животных! В Пикотани такого улова еще не видывали.

Наутро мы встали рано: мне не хотелось пропустить ни одного волоска, срезанного со спин тысячи шестисот двадцати шести наших викуний. Загон постепенно наполнялся угрюмыми людьми, возвращавшимися с ночных гуляний. Как обычно, мужчины и женщины стояли отдельными группами; организаторы раздавали пригоршни листьев коки и делали перекличку. Каждая деревня должна была прислать определенное количество добровольцев. Система мита – трудовых повинностей – была еще одним отголоском времен инков. Как только племя становилось официальной частью империи, на него ложилась обязанность выплачивать ежегодную трудовую дань инкам и солнечному богу. Это могли быть дорожные работы, служба в армии или работа на полях. По сей день деревенские жители используют труд как форму оплаты в сложной системе натурального обмена с родственниками, старшими, соседями и друзьями. Поля почти всегда обрабатываются совместно; когда приходит время выбирать крестного отца для ребенка или устраивать свадьбу, родственники серьезно задумываются над тем, много ли пользы будет от будущего работника. Взаимообмен – трудом или листьями коки – по-прежнему является защитным барьером от внешнего мира.

Я слушала перекличку, пытаясь беззвучно повторять труднопроизносимые слова, в которых не было гласных, зато гортанных смычек, резких, как пулеметная очередь, – хоть отбавляй.

Я несколько месяцев тренировалась произносить их. Впервые я увидела гортанную смычку на письме: в кечуанском тексте это были те странные апострофы, ни с того ни с сего возникавшие в самом обычном слове. При их воспроизведении должен был возникнуть такой звук, будто говорящий пытался подавить отрыжку, но это ему не совсем удалось. Единственно верным способом повторить эти звуки (а также еще более ненавистные мне двойные смычки, обозначавшиеся двойным апострофом) было ударить себя кулаком в солнечное сплетение после каждого p, k и q.

Но в древнем языке инков нашлось еще немало странных головоломок. В языке кечуа ко всем словам добавлялись суффиксы. Предложения порой состояли из одного слова. Но это было действительно длинное слово. Под длинным я подразумеваю Much'ananyakapushasquakupuninyataqsumamarki. Они просто брали обычное слово, например «трава», и присобачивали к нему слоги, как прицепные вагоны к паровозу. Сначала окончание множественного числа, затем суффикс, обозначающий «без». Затем «бык», «голод» и «страдать». И наконец, еще одно окончание множественного числа, чтобы глаголу не было скучно в одиночестве. Quihuacunaillaihuanhuagracacunacayarcanchu. «Быки голодают без травы». Куда уж проще.

Все это казалось сложным, но не невозможным, пока я учила язык по книгам. Потом я познакомилась с первым живым носителем кечуа из андийской деревни и сказала ему «добрый день», а он мне ответил. Кажется, он что-то говорил про рынок, но вот в каждом из остальных слов было по меньшей мере три гортанные смычки.

Перекличка закончилась, и было официально установлено, что викуньи высохли. Спустя еще час демократических дебатов в андийском духе, с жеванием коки, пятеро мужчин взяли большой кусок мешковины и вошли в тесно сомкнутые ряды викуний, пробираясь вперед и отделяя группу из примерно двенадцати викуний от основного стада. Я сняла куртку и перепрыгнула через ограждение.

Мимо пронеслась викунья. Я схватила ее за шкирку, зажав в кулаках два пучка золотистой шерсти, и мы побежали. Она гарцевала на сильных оленьих ножках, а я волочилась следом. Мои пальцы запутались в ее шерсти, и, когда она завернула за угол, я протащилась за ней, словно турист на водных лыжах, выпустивший трос. Было непонятно, кто кого поймал.

– Мне бы помог кто-нибудь! – выпалила я по-испански, когда мы пролетали мимо ребят с мешковиной в руках. Но видимо, они не говорили по-испански. Как бы то ни было, они были заняты – согнулись пополам от смеха, так что все равно не смогли бы мне ответить. Мы с викуньей описали еще пару кругов по нашей маленькой арене и, наконец, решили отцепиться друг от друга. Я свалилась в кучу, а викунья, стряхнув со своей спины паразита весом сто двадцать пять фунтов, проплыла мимо заграждения из мешковины и воссоединилась со стадом.

Я поняла, в чем проблема. По неопытности я выбрала настоящего Геракла среди викуний. Надо бы присмотреться и найти себе зверушку по размеру.

Но вскоре мне стало ясно, что отлов этих животных совершают вдвоем. Один человек хватает длинную шею викуньи, а другой подкрадывается сзади и берется за хвост, как за удобную ручку. Тогда животное уже не может сделать ничего, кроме как подпрыгивать вверх и вниз на месте, а двое держат ее еще с двух сторон, как будто встряхивают простыню.

Я вылезла из-за ограждения и стала искать себе напарника. Безуспешно. В глазах местных жителей я имела ценность только как материал для историй, которые можно будет рассказывать снова и снова ближайшие несколько месяцев, а мой полезный вклад в общее дело их мало волновал. Я поняла, что придется действовать в одиночку.

На этот раз я выбрала маленького олененка размером вдвое меньше «Геракла». Мне без труда удалось ухватить его за шею, когда он пробегал мимо, однако он сразу же попятился, и до хвоста мне было уже не достать. Мы покружились вокруг своей оси, глядя друг другу в глаза; загонщики снова схватились за животы. Наконец мне удалось просунуть руку ему под брюхо и поднять его.

– Куда его? – выпалила я.

Один из ребят глянул на мой улов и кивнул в сторону детенышей – их было около дюжины, стоявших в очереди за ярлыками. Мы встали в самый конец.

Мой детеныш был размером с добермана. Сперва держать его на руках было легко, так как у него не было возможности двигать ногами. Но увы, мои руки устали быстрее, чем подошла наша очередь, поэтому я поставила малыша и попыталась обучить его простейшей команде из курса общей дрессировки.

– Сидеть, – сказала я.

Он чуточку покривлялся, но я крепко держала верхнюю часть его туловища. Наконец он сел на попу, а я гладила его по головке и шептала всякие глупые вещи вроде «ты моя лапочка». Украдкой я покосилась на загонщиков – проверить, смотрят ли они. Они смотрели. В тот самый момент викунья подпрыгнула вверх, вложив в этот скачок всю энергию, что накопилась в ее прыгучих ногах. Может, кровь у викуний такая же, как у кур, но ноги у них точно от кузнечиков. Я катапультировалась ввысь и шмякнулась на спину, по-прежнему зажимая викунью руками и ногами. Это положение показалось мне самым устойчивым из всех, поэтому я решила так и остаться.

Меня изумляли плавность и изящество этих животных. Они меняли направление движения с юркостью колибри, прыгали выше человека и увиливали от людей с расставленными руками с точностью олимпийского чемпиона по слалому. Они никогда не кусались, редко плевались и, в отличие от мулов, лягались лишь в целях самозащиты. Восхитительные длинные ресницы, мягкая шерстка – они были уютными, точно плюшевые мишки, и игривыми, как дельфины.

Подошла наша очередь, и мой подопечный получил ярлычок на ухо. Ему проверили зубы и выпустили во внешний загон. Следующая викунья, которую я отловила, была намного крупнее, и меня направили в другую очередь. Двадцать минут я боролась с викуньей и, наконец, очутилась лицом к лицу с дряхлым старичком, в руках которого была потрепанная школьная тетрадка.

– Самец, самка? – медленно спросил он меня.

Одной рукой я обнимала викунью за шею, другой намертво вцепилась ей в хвост. Я едва могла заглянуть ей за спину, а когда она подпрыгивала, ее челюсть клацала у самой моей верхней губы.

– Не знаю, – ответила я, стараясь не высовывать язык, – сами посмотрите.

Старичок невыносимо медленно наклонился.

– Самец, – проговорил он и зафиксировал это в своей драной тетрадке.

Наконец я поймала викунью с достаточно длинной шерстью, которую можно было остричь, и повела ее в сарай. Внутри было как в пчелином улье – все снуют туда-сюда в темноте и пыли. Четыре машинки для стрижки работали от газового генератора; мужчины растягивали викуний за лапы и состригали их великолепную шерсть. Затем ее относили в соседнюю комнату, где за столом сидели женщины; они выдергивали случайно затесавшиеся ненужные волоски и скатывали оставшуюся шерсть в маленькие пушистые клубочки. Я потрогала мягкую шерстку. Втайне я надеялась, что мне удастся купить два фунта шерсти, примерно на триста долларов, и связать маме свитер из викуньи, ведь второго такого нигде не сыщешь. Но до сих пор я не знала, что волоски у викуний длиной не больше двух дюймов. Такую короткую шерсть нужно прясть идеально, как машина, иначе нить попросту рассыпется прямо в руках.

К концу дня почти всех викуний пометили или остригли. Я вышла на улицу и встала в ряд с женщинами, чья работа состояла в том, чтобы держать животных в углу внешнего загона, пока не наступит время выпустить их на волю.

Жители высокогорных Анд не слишком дружелюбны к незнакомцам, их можно понять: за спиной пятьсот лет противостояния алчущим власти чиновникам и размахивающим крестами миссионерам. И эти женщины не были исключением. Они упорно игнорировали меня, когда я обращалась к ним на кечуа и испанском, и даже не пытались сделать меня частью своей группы. Я чувствовала себя тут одинокой и никому не нужной, поэтому вышла из шеренги, достала веретено, села и начала прясть. Женщины тем временем украдкой посматривали в мою сторону. Я сделала вид, что ничего не замечаю. Они зашептались. Вскоре я забыла о них, пытаясь превратить пушистую шерсть хоть в какое-то подобие нити.

– Caramba![1] – прогремел над моим ухом чей-то голос.

У меня душа ушла в пятки. Коренастая женщина с фигурой, похожей на гигантскую картофелину, нависла надо мной, сердито уставившись на мое веретено. Она потянулась и выхватила его у меня из рук, одновременно очищая шерсть узловатыми пальцами.

– Кто же так прядет! – проревела она на смеси испанского и кечуа. – Быстрее надо!

Она щелкнула веретеном, и оно завертелось, как волчок, – так быстро, что я услышала жужжание.

– Длиннее!

Тонкая шелковая нить вытянулась в ее руках, затем быстро намоталась на веретено.

– Держать надо так! – выкрикнула она, перемежая свои команды непристойными ругательствами на обоих языках.

Несколько минут я наблюдала за ее работой, затем осторожным жестом дала знать, что готова попробовать и сама.

Как же! Она накрепко вцепилась в мою шерсть и не отпускала веретено до тех пор, пока не раздался сигнал выпускать викуний. Мы были вынуждены отойти в сторонку. И даже тогда она отдала веретено другой женщине; думаю, она была готова отдать его кому угодно, только бы не иностранке-неумехе, оскверняющей священное андийское ремесло.

Викуньи бросились врассыпную, как только в шеренге появился просвет. Я смотрела, как они бегут, – точнее, плывут, словно ручей, – и слышала громовые раскаты сотен копыт. Ручейками ртути они плыли по безлесным равнинам, и ни разу не остановились, пока не достигли горного хребта, остались только черные силуэты на фоне заходящего солнца. Там был их дом.

Мы планировали вернуться в Пуно сразу после загона, но пришлось передумать: наш грузовик весь день простоял у заграждения, разобранный на запчасти. Рулевой подшипник сломался и починке уже не подлежал. Марко, спокойный и деловой, как всегда, нашел нам водителя, направляющегося до магазина старой колдуньи. Там мы могли бы сесть на последний автобус в Пуно; Джон высадился бы у своего отеля рядом с аэропортом.

Назавтра у Джона был выходной, и он ехал в Лиму. Он отнесся к нашему безумному походу в Анды с чисто американским энтузиазмом, однако я видела, что ему больше нравится рассекать волны на городских пляжах или дегустировать высокую кухню в ресторанах Лимы, чем мотаться по неприветливому захолустью. Дома у его приятеля в Лиме хранились две его доски, и в каждую свободную минутку он сражался с другими сёрфингистами в гидрокостюмах за право оседлать самую высокую волну.

Я решила остаться в Пуно. Марко сделал мне предложение, от которого я просто не могла отказаться, – у него было доказательство того, что Манко Капак действительно проезжал эти края в поисках места, где можно было бы основать империю.

Наутро Марко появился на пороге моей гостиницы ровно в семь. Несмотря на то что ему пришлось провести два утомительных дня в разъездах, он встал на рассвете, чтобы отыскать новый подшипник для грузовика, и передал его одному из своих сотрудников, который вызвался отвезти его в Пикотани на велосипеде. Двенадцать часов и почти все время в гору.

Мне уже приходилось быть свидетелем того, как люди подчинялись деликатному руководству Марко. Он вырос в городе, но, несмотря на это, деревенские считали его своим. Даже викуньи становились смирнее в его спокойных руках. Он прожил в Пуно всю жизнь, но мечтал отправиться за границу на учебу. Правда, пока он вынужден был оставаться дома и ухаживать за старым и больным отцом.

– Может быть, однажды. – задумчиво говорил он.

А пока было одно место, которое он хотел мне показать. Вокруг нас раскинулся странный ландшафт – гигантские песчаные замки, наполовину смытые морем. Среди выветренных скал вдруг возникла двухэтажная каменная башня. Марко показал мне маленькую змейку, вырезанную на одном из квадратных блоков безупречной формы.

– Символ прародителя инков, – сказал он. – По пути в Куско Манко Капак оставил за собой след из таких рисунков.

У самой башни была еще более интересная история.

– Чульпас – это древние погребальные сооружения, построенные мачакуна, старейшими, – объяснил Марко.

Мачакуна были расой гигантов, жившей при лунном свете, еще до появления солнца. Потом настало время людям заселить Землю. Солнце взошло, и на Земле наступил день; старейшие усохли, плоть их растаяла. Естественно, это настроило их против человеческой расы, и они до сих пор иногда мстят, соблазняя беременных женщин в эротических снах и вызывая тем самым выкидыши и родовые дефекты. В тех местах, где хоронятся их кости, дует плохой ветер, и люди заболевают простудой и кашлем.

Мачакуна не умерли; их мир сосуществует с нашим. При ярком свете луны их кости возрождаются, и они выходят на поверхность. Они пьют и едят, ходят в гости и работают на полях. В синкретичном мире обитателей Анд даже в мачакуна нашлось что-то хорошее. Индейцы любят сажать картофель рядом с могилами мачакуна, ибо те самые дурные ветра, что заставляют людей болеть, удобряют картофель и способствуют его росту.

Мы вернулись к песчаным замкам и осмотрели пещеры с захоронениями – это были углубления в песчаниковых скалах. Марко рассказал историю о том, как однажды они с друзьями пошли в поход в эти места, и музыка отражалась от скал, а тени плясали на стенах, подобно привидениям. Пять лет назад он нашел пещеру, в которой оставался нетронутым скелет ребенка. Он засыпал вход песком, чтобы уберечь гробницу от расхитителей, однако одурачил сам себя: ему так и не удалось снова отыскать это место. И он был рад этому.

В своих поисках тропы инков и артефактов я совсем забыла о том, каково это – случайно провести день в компании нового друга. И пусть мы не отсняли сенсационных материалов и не нашли мумию, снимок которой украсил бы обложку «Тайм», этот день подарил мне что-то гораздо более ценное – чудесные воспоминания, которые были дороги лишь мне.

ГЛАВА 19

Святое место

Путевые заметки: «Представьте, что вам выпала возможность поселиться в раю…»

Я знала то место, где Манко Капак погрузил в землю свой золотой посох и основал империю инков. Я даже приблизительно представляла его маршрут по пути туда. Пора было пройти по его следам и очутиться там, где все началось. Остров Солнца – это место инки называли раем.

Кто-то говорит, что здесь появилось на свет само Солнце. Испанцы верили, что на острове находился легендарный фонтан вечной юности. Сегодня население острова насчитывает пять тысяч человек; они работают на полях, и их жизнь почти не отличается от жизни их предков. Они говорят на аймара, диалекте, существовавшем задолго до пришествия инков. Остров находится в самом центре озера Титикака, а рядом с ним есть остров Луны, где некогда жили девственные жрицы солнечного культа. Современные политики разделили надвое «величайшее озеро Вест– и Ост-Индии». Священная пещера, где появился на свет Манко Капак, теперь лежит на территории Боливии.

Мы взяли лодку до деревни Чаллапампа на северной оконечности острова и отыскали пещеру через два часа утомительных хождений. Пещера была высокой – с двухэтажный дом – и недостаточно глубокой, чтобы препятствовать скоплению дождевой воды. Наш проводник показал мне двух ягуаров – символ присутствия высшего божества.

– Где? – спросила я.

– Там, – ответил он. – Вон, видите – глаз, пасть, ухо.

Я встала совсем рядом со входом в пещеру. Отошла на десять футов. Попробовала разглядеть с пятидесяти футов. Но так и не увидела. Обычная дыра в неприметной серой скале.

Мы решили, что во дворце инков на другой стороне острова нам повезет больше. На самом деле это был не дворец, а скорее административный центр, который представлял собой запутанный лабиринт стен и дверей. Но я была избалована шедеврами строительного искусства Мачу-Пикчу и Куско. Дворец меня разочаровал. Я пошла на улицу, села у входа и стала смотреть на пробегающих мимо мальчишек, которые гнали овец домой самодельными деревянными посохами. Они были похожи на актеров из массовки в голливудском фильме.

Храм бога Солнца стоял на одиноком склоне горы, обращенный лицом к берегам озера Титикака. Я снова ощутила укол разочарования. Почему-то я ожидала увидеть нечто более величественное, ведь это была настоящая святыня. Мы медленно пошли обратно. Мимо проходили женщины, ведущие стада овец по узким пешеходным тропинкам; они несли в шалях, подвязанных к шее, новорожденных ягнят. Соломенные домики рассыпались рисовыми зернышками по зеленым склонам. Тропинки петляли среди бескрайних холмов. На острове не было ни машин, ни дорог. Колыбель инков. Я попыталась представить, каково это – знать, где именно находится твой Эдемский сад.

Вдали крестьяне шли по полю миллиметровыми шажками, засевая маис, как и тысячу лет назад. Остров излучал спокойствие. И тут я поняла. Священному месту не нужны роскошные каменные монументы. Был ли этот остров колыбелью могущественного народа или просто тихим уголком земли, он все равно оставался святым.

Вечер мы провели в компании местной супружеской пары. Ему было семьдесят четыре, ей – шестьдесят девять. Они говорили только на аймара, языке своих доинкских предков. Его лицо было покрыто паутиной морщин, пергаментная кожа была темной и блестящей, как красное дерево. Ее руки были похожи на сучковатые ветки, а пальцы, что рукодельничали всю жизнь, хранили память о каждой спряденной нити. Их дом напоминал печь для хлеба: без окон, с почерневшими стенами, размером не больше лошадиного стойла. Дверь была уже моих плеч, и, чтобы вползти вовнутрь, мне пришлось встать на колени.

Дымная копоть очага оседала на клубках черной паутины, свисавших с потолка. Видавшие виды кастрюли были покрыты пригоревшей коркой недельной давности. У нас с хозяйкой нашлись общие темы – мое веретено и ее рагу. По очереди мы то брали веретено, то помешивали в кастрюле половником. Ее лицо озарялось теплым сиянием от огня, когда она смотрела на двухлетнюю девочку, крепко вцепившуюся в своего дедулю. Нет, она им не внучка, объяснила старуха. Господь не благословил их детьми. Это дочка племянника, ее послали ухаживать за ними в старости. Поначалу это решение показалось мне бессердечным, однако, когда я увидела, с какой заботой старик наполняет ее тарелку, поправляет шапочку и гладит по голове морщинистой рукой, я изменила свое мнение.

В конце улицы была школа – объяснили они мне жестами и рисунками на земляном полу. Когда девочка подрастет, то пойдет туда учиться. А пока пусть гоняется за цыплятами да следит за овцами и двумя поросятами в хлеву. В ее распоряжении был целый остров, который можно было исследовать, не опасаясь ни чужих людей, ни машин, ни грузовиков, ни даже грязных порножурналов.

Я переночевала в одном из сараев под связками кукурузных початков, накрывшись грудой одеял из шерсти альпака, которую так и не очистили от зернышек и сена. Старик пришел с фонариком проверить, хорошо ли я устроилась. Малышка обхватила его ногу, глядя на меня большими карими глазами. И снова морщинистая рука ласково опустилась ей на темя; прикосновение было легким, как перышко, и старым, как само время.

Святое место.

ГЛАВА 20

Потерянные в джунглях

Путевые заметки: «Прошло четыре часа, а они по-прежнему блуждали где-то в гуще боливийских джунглей. Я созвала деревенских жителей – человек триста, – и мы продолжали поиски до двух ночи. Наутро в шесть все снова пошли искать…»

Ла-Пас, город недалеко от озера Титикака, был деревенским братом Лимы – узкие, мощенные булыжником улицы вместо четырехполосных шоссе. В Лиме у каждого водителя сотовый телефон был точно приклеен к уху. В Ла-Пасе таксисты останавливались и за определенную плату звонили по антикварным телефонам, стоявшим на прилавках торговцев безделушками. В Лиме дизайнерские бутики были на каждом шагу. В Ла-Пасе костюмы продавались на уличных рынках. А еще волосы – длинные черные косы, присыпанные снежной перхотью. Их покупали индианки, чтобы сделать еще пышнее свои роскошные локоны. Здешним фастфудом были тележки, нагруженные виноградом и дымящимся картофелем, завернутым в банановые листья. Здесь не было ни одной женщины в колготках и ни одной породистой собаки – только дворняжки.

Хотя в Ла-Пасе были и стеклянные офисные небоскребы, и БМВ, под тонкой кожицей рыночного капитализма все еще билось древнее сердце. Жителям Ла-Паса удалось сплести старое и новое в бесшовную и гладкую ткань. Лучше всего это можно было почувствовать в дни ярмарки Аласитас.

Раз в году несколько городских кварталов Ла-Паса превращались в шедевр миниатюризма. Фестиваль Аласитас бесстыдно прославлял материальные желания. Гости ярмарки ходили от одного прилавка к другому и покупали миниатюрные копии тех предметов, которые им хотелось бы приобрести в нынешнем году. Там были машины и грузовики, фены, дома и швейные машины. Но одной лишь покупки кукольной копии было недостаточно для того, чтобы мечты осуществились. Покупки нужно было отнести к ближайшему колдуну (те удобно расположили свои конторки между прилавками) и благословить – окурить благовониями, обзвонить колокольчиками, побрызгать спиртом.

Я подошла к мужчине, в руках которого была целая охапка мини-грузовиков и автобусов. Неужели он действительно думает, что машины посыпятся на него, как дождь с неба, вместе с работающими карбюраторами и регистрацией, уже выписанной на его имя?

– Нет, конечно нет – их еще надо заработать, – ответил он. – В этом году я планирую расширить бизнес. Хочу купить еще три грузовика.

В руках у него было четыре. Видимо, на всякий случай.

– Но вы обязательно должны верить, – добавил он, когда подошла его очередь окурить фигурки благовонием, дарующим осуществление желаний, – одного лишь труда недостаточно.

Хотя на ярмарке продавалось все, от резиновых шлепанец до многоквартирных домов, некоторые вещи пользовались особенным спросом. Почти каждая третья лавка торговала толстыми стопками игрушечных денег. Американские доллары были гораздо популярнее местной валюты – неудивительно, ведь тысяча боливиано были эквивалентны примерно восьмидесяти центам. Как горячие пирожки расходились и паспорта с иностранным гражданством, и университетские дипломы. А те, кому была не по карману церемония благословения со «специальной гарантией», всегда могли обратиться к большой каменной статуе самого Эгеко, что высилась в центре ярмарки.

Эгеко – бог изобилия и плодородия, похожий на гнома; его каменное изваяние достигает десяти футов в высоту. Сегодня его головы почти не видно, так как она сплошь покрыта ленточками и конфетти; с кончика его носа постоянно стекает пиво, словно он страдает хроническим насморком. Получить благословение в непосредственной близости от статуи считалось очень счастливой приметой. А если церемония совпадет с той минутой, когда часы пробьют полдень в первую субботу праздника, то можно считать, что все духи на вашей стороне.

Я бродила среди бесконечных прилавков и искала то, что мне действительно хотелось бы получить в следующем году. Я слишком часто бываю в разъездах, и собственный дом мне не нужен. Грузовик стал бы скорее обузой, чем радостью. Как и всем, мне бы не помешали лишние деньги, однако я не могла сказать, что мне их так уж не хватало. Паспорт у меня был, университетский диплом тоже. Нет, то, что мне нужно, нельзя было купить на ярмарке Аласитас среди разноцветных миниатюр.

Я путешествовала уже пять долгих месяцев. Я устала оттого, что люди разлетаются из моей жизни, словно светлячки. Мне надоело пытаться завязать хоть сколько-нибудь значимое знакомство, продираясь сквозь паутину культурных недопониманий, и все лишь для того, чтобы через день помахать ручкой, гадая, протянет ли наша дружба на одних лишь письмах да редких звонках до тех пор, пока я снова окажусь в тех краях. Я скучала по друзьям и родным, которые всегда могли утешить меня, с которыми мне было уютно, как в своей коже.

И в тот день, при условии, что Эгеко был в хорошем расположении духа, мое желание вполне могло исполниться.

Чак был компьютерным инженером. Мы познакомились десять лет назад, когда на моем первом дельтаплане все еще были тренировочные колеса. Он вытирал мне лицо, когда я сломала нос во время неудачного взлета. Мы вместе кидали камушки с высоты, когда шесть недель подряд дул штормовой ветер. Что именно сплотило нас – кровавые травмы или скука? – не знаю, но мы подружились.

Чак сделал корпоративную карьеру, но остался бунтарем в душе. За двадцать лет он поднялся до самых высот в инженерной компании, но вместо галстука носил пушистую бороду по самую грудь. Прошло много лет, прежде чем я узнала, что у него докторская степень.

Чак был технофилом в истинном смысле этого слова – не тем, кто покупает дорогую стереосистему с объемным звуком и слушает ее на полную громкость, а тем, кто обустраивает в доме темную комнату, подключив ее к компьютеру, к которому также подсоединены тостер и кофеварка.

Его дом был свалкой вещей, собранных за тридцать лет. Камушки. Зачитанные до дыр книги. Ржавые пилы. Старые журналы. Это был личный музей, и ценность каждого экспоната можно было определить лишь интуитивно. Время от времени он складывал новые перышки в банку, что стояла на каминной полке. Он называл их «крылатыми памятками».

Он никогда не ездил непристегнутым, но в длительных путешествиях читал книги за рулем.

Чак любил горы. Ездил на горном велосипеде. Ходил в походы. Умел оказывать первую помощь. А иногда, когда танцевал контрданс, носил килт.

Однажды он научил меня вальсировать за две песенки, в течение которых мы кружились и чуть ли не порхали над полом. С другими я была неповоротливой, как сонная мясная муха, но в его руках плыла, словно ручеек по круглым камушкам. Он вел меня уверенно, как генерал своих солдат на поле боя. На нем был килт.

Чак всегда мечтал о настоящем приключении в чужой стране, но за сорок шесть лет его перышки так и не превратились в крылья и не перенесли его на другой край света.

Я пригласила Чака и его подругу навестить меня в Боливии. Он позвонил мне в Ла-Пас и сказал, что подруга не сможет выбраться, но у него есть двенадцать дней. Мою усталость как рукой сняло! Чак будет моими новыми глазами, с его помощью я заново увижу здешние места. Я могла бы устроить ему безопасную (относительно) экскурсию в совершенно незнакомый мир.

Он приехал в шесть утра. Я кинулась ему в объятия, словно корабль, вплывающий в гавань в разгар бури, растаяв от облегчения и радости. Когда я, наконец, отстранилась, то увидела, что Чак поправился фунтов на пятнадцать и потерял свою крепкую боксерскую фигуру. Оказалось, что он простужен. Да еще были праздники. Этой зимой выпало много снега. Впервые я засомневалась, готов ли он к тому, что его ждет, несмотря на то что в машине у него всегда было все необходимое для выживания в диких условиях и он никогда не собирался наспех.

Час спустя мы уже шли по восточному склону Кордильера-Реаль, направляясь в Юнгас – туманные, поросшие джунглями долины и ущелья, которые лежали между голыми равнинами и дремучими амазонскими лесами. Во времена инков вдоль берегов рек Мапири и Типуани нашли золото. Когда испанцы пронюхали об этом, они сослали в долины Юнгас такое количество рабочих, что этот регион стал одним из богатейших источников драгоценного металла на континенте.

Но в Юнгас сохранилось и еще кое-что из древнего наследия инков. Регион играл важнейшую роль в легальном производстве коки в Боливии. Основной ингредиент – кокаин и краеугольный камень андийской культуры – листья коки стали настоящим символом столкновения древней и современной цивилизаций, коренных традиций и западного влияния.

На полпути вниз по склону мы остановились у полицейского контрольного пункта. Собаки, натасканные отыскивать наркотики, обнюхивали шеренгу грузовиков, которая выстроилась перед нами. Пока мы ждали своей очереди, я разговорилась с лейтенантом, начальником станции. Дорога, которую мы выбрали, пояснил он, была единственным прямым маршрутом из Ла-Паса к бразильской границе, что делало ее важнейшей артерией боливийского наркотрафика. По пути из одного ее конца в другой пакет сырого кокаина дорожал в восемь раз.

Лейтенант разрешил мне залезть в кузов одного из десятиколесных грузовиков, который как раз осматривали. Солдаты накинулись на груз, как крысы, вскрывая картонные коробки и ощупывая их содержимое на предмет нелегального товара. Они срывали этикетки с банок и изучали запечатанные пробки. Осторожно протыкали бруски сливочного масла и растирали жирный осадок между пальцев, пробовали муку из каждого мешка – а они занимали всю стену.

Их тщательность и явная преданность своему делу удивили меня. По производству кокаина Боливия отставала лишь от Колумбии и Перу, а на счету местного Управления по борьбе с наркотиками было немного успешных операций. И все же эти солдаты торчали в открытых кузовах под постоянным дождем, систематически проверяя сотни коробок, и я не слышала от них ни одной жалобы. Закончив досмотр, они столь же аккуратно заклеивали прорези и запечатывали все вскрытые упаковки.

Лейтенант выслушал мои вопросы с тем же терпением, с каким его люди просматривали грузы. Да, основным предметом поиска был кокаин, но они также не упускали из виду ингредиенты, нужные для обработки листьев, – от цемента до моющих средств. На этой дороге даже канистра бензина в пять галлонов должна была сопровождаться официальной документацией. Сегодня утром у одного пассажира в автобусе конфисковали семьдесят пять литров скипидара. Десять дней назад нашли двадцать два килограмма кокаина; они были спрятаны в гладильных досках.

Тщательность обыска зависела от того, откуда ехал грузовик, куда направлялся и какой груз вез. Тот, в котором мы сейчас стояли, двигался к бразильской границе и потому подвергался доскональной инспекции. Хотя собаки, несомненно, были полезны, они все же быстро уставали и могли работать лишь по пятнадцать минут. А в основном полицейские полагались на простой карманный набор инструментов – маленькие шила для протыкания контейнеров, плоскогубцы, открывалки. И чутье. Лейтенант потянулся и не колеблясь проверил запаску, выпустив из нее немного воздуха.

– Что, если вы поймаете кого-нибудь, кто везет кокаин?

– Всякое бывает, – ответил инспектор. – Чаще всего это простые бедные фермеры, которым заплатили за то, чтобы они провезли ящик с персиками в своей машине. Мы просим их сотрудничать с нами, чтобы поймать тех, кто действительно несет ответственность.

Он верил в то, что делает, и гордился работой своих людей. Совсем недавно его перевели из джунглей Чапаре, где он возглавлял патруль по уничтожению кокаиновых лабораторий, процветавших среди нелегальных плантаций коки в тропическом лесу Восточной Боливии.

Кокаиновые лаборатории.

– А не могли бы мы, – спросила я, – пойти в рейд с одним из таких патрулей?

– Это нужно обсудить с главой спецподразделения по борьбе с наркотрафиком, – ответил он. – Его зовут генерал Перес. Штаб-квартира в Ла-Пасе.

Я записала адрес.

Чак не слишком обрадовался, когда я сообщила ему о неожиданно представившейся возможности. А Джон – и того меньше. Я бережно спрятала бумажку в паспорт, и мы вернулись в наш джип.

Небо окрасилось в сияюще-голубой цвет, солнышко грело, на склоне горы блестели водопады с острыми струйками-иглами, заполнявшие промежутки в почти сплошном темно-зеленом покрове. Безуспешно пытаясь почистить грязное стекло арендованного джипа, я вспомнила, как здорово было ехать на крыше поезда в Эквадоре. Стекло чище не стало, и я попросила водителя остановиться на следующем повороте и подняла вверх большой палец. Притормозил первый же грузовик; добродушный водитель предложил подвезти нас на крыше. Джип поехал за нами следом.

Дорога была грузовику точно по размеру, словно хирургическая перчатка. Обочин не было, лишь несколько сот футов абсолютной пустоты. Иногда я бросала камушек вниз и успевала сосчитать до пяти, прежде чем он падал на землю.

Водитель дал задний ход, чтобы пропустить нагруженный фруктами грузовик. В благодарность нам бросили трехфунтовую папайю, которая тут же стала обедом.

Мы проезжали под водопадами, каскадом стекающими с утесов, и мимо бромелиад с блестящими красными цветками, растущих на мшистых горных склонах.

Мы медленно по спиральной дороге спустились в Юнгас, чело Амазонки, – зеленые буйные заросли в заплатках возделанных полей коки. У подножия горы дорога стала солиднее – шире, ровнее, спокойнее.

Мы слезли с нашего насеста на крыше грузовика и неохотно вернулись к своему водителю, в его грязный джип. Водителя звали дон Рене. Ему было семьдесят лет. У него была лысина, окруженная подковой густых седых волос, и резкая манера разговора, подразумевавшая, что он не мог – или не хотел – слушать ничье мнение, кроме своего собственного.

За ужином он рассказал нам о своих бывших клиентах – двух туристках из Швеции, которые не послушались его совета и вышли прогуляться; им пришлось прошагать пять утомительных миль до поворота, где он их поджидал. О фотографах, опоздавших на встречу в условленном месте, после чего им пришлось добираться домой самостоятельно. Он громко смеялся над собственными шутками, однако его жесткий юмор – мол, гринго всегда остаются в дураках – оставил меня равнодушной.

Наутро мы встали рано, чтобы помочь крестьянам из соседней деревни в сборе урожая коки. Им принадлежали легальные плантации, что было большой редкостью. На каждый кустик имелись документы и разрешение властей. Бумажная волокита обходилась недешево, как признался глава семьи, поэтому у них было всего два маленьких поля. Он пробовал сажать апельсиновые деревья и кофе, но ни одна культура не была столь выносливой, легкой в уходе и устойчивой к болезням, как кока. Его уровень жизни значительно ухудшился с тех пор, как по совету американцев в стране ввели программу по уничтожению кокаиновых плантаций.

– Зачем вы это делаете? – спросил он, когда мы разговорились, согнувшись над кустом и обрывая листики, похожие на чайные.

Его морщинистые узловатые пальцы мелькали перед глазами, оставляя после себя чистые стебли и ссыпая листья в пухлый карман передника. Мои же кустики выглядели клочковатыми, ощипанными кое-как, словно мимо только что пронесся маленький, но мощный ураган.

– До того как иностранцы начали делать кокаин, мы жили – не тужили. А теперь они обвиняют нас в том, что сами натворили, и пытаются отнять у нас листья коки, которые были частью нашей культуры с тех пор, как… – Он замолк и пожал плечами. – С самого начала времен.

Он был прав. Мешочки для листьев коки были обнаружены в прибрежных захоронениях, которые датировались 500 годом нашей эры. Когда испанские миссионеры ступили на южноамериканскую землю, они сразу поняли, какую важную роль играет кока в религии коренных народов, и приложили все усилия к тому, чтобы искоренить ее. Однако конкистадоры, которых больше интересовало золото, чем души, увидели в этих листьях прекрасную возможность извлечения выгоды. Пожевав коку, рабочие на приисках трудились с утроенной силой. И производство листьев увеличилось в пятьдесят раз. Когда об этом пронюхало испанское правительство и наложило пошлину на ежегодный урожай, кока стала главным источником доходов в Новом Свете.

А потом появился кокаин. Его впервые получили из листьев коки в 1860 году, и вскоре он прослыл в западном мире чудодейственным лекарством. Кокаин рекламировали как лекарство от опиумной зависимости, обезболивающее и общеукрепляющее средство. В нем вымачивали сигареты. Появилось даже вино из коки. Кока-кола – напиток с небольшим добавлением кокаина – вышла на рынок как тонизирующее средство, помогающее при головных болях и усталости.

Наконец в начале 1900-х годов кокаин запретили, однако к тому времени он уже успел завоевать популярность. Не в силах контролировать дикий спрос на наркотик на территории своей страны, правительство США решило уничтожить сам источник его производства. Самолеты Управления по контролю за лекарствами начали распылять пестициды на поля коки, а местные солдаты вырывали кусты с корнем и сжигали кокаиновые лаборатории. Несмотря на их усилия, Боливия по-прежнему занимает третье место в мире по производству кокаина.

Все это не имело ни малейшего значения для крестьянина, который стоял сейчас рядом со мной. Он знал лишь одно: неприхотливая культура, приносящая хороший доход, теперь объявлена вне закона. И все же, когда мы собрали урожай на всем поле, он пожал мне руку, поблагодарил за помощь и зашагал по тропинке к своей маленькой хижине, не держа, как мне показалось, на нас никакой обиды.

После обеда мы снова выехали на извилистую горную дорогу. Надеясь повторить приятный опыт, мы вышли и стали голосовать – вопреки советам дона Рене.

– Никто вас не посадит, – предупредил он, злобно погрозив мне пальцем.

Мы попросили его подождать нас на следующем повороте (вдруг он прав?) или догнать, если вдруг он увидит, что мы сидим на крыше проезжающего грузовика.

– Идиоты, – буркнул он и зашаркал прочь.

Не прошло и пяти минут, как небеса разверзлись. Чак открыл зонтик, укрывая камеру Джона, а я мокла под дождем и в растущем отчаянии пыталась остановить хоть один из нагруженных доверху грузовиков. Дон Рене оказался прав. Пять, десять, пятнадцать грузовиков пронеслись мимо, и ни один даже не думал притормозить. Только я решила растянуться посреди дороги, как увидела, что Джон повернулся, чтобы было удобнее высматривать грузовики, а Чак, стараясь держать зонтик над камерой и уклоняться от объектива, сделал шаг назад и пропал, даже не пискнув. Когда я его нашла, он карабкался вверх по краю обрыва. Я видела след его ботинок, заканчивающийся в канаве в двенадцати футах ниже дороги. Чак улыбнулся, вытер запачканные землей руки о ближайшее дерево и снова вернулся на место.

Дождь все лил; пальцы на наших руках и ногах распухли и сморщились. Наконец, признав свое поражение, мы зашагали по дороге в поисках дона Рене. Когда я увидела, что на первом повороте никого нет, у меня засосало под ложечкой. Я вспомнила его хмурое лицо, и у меня возникло зловещее предчувствие, что и на этот раз «гринго останутся в дураках».

Мимо протарахтел еще один грузовик, и я чисто рефлекторно подняла руку. К моему удивлению, грузовик остановился в пятидесяти футах от нас. Мы залезли наверх, на ходу выкрикивая благодарности. Мы так увлеклись, пытаясь уместить все наше оборудование, локти и колени на узкой решетке над кабиной, что даже не заметили, как наш водитель остановился. Дорогу нам преградил другой грузовик. Его водитель уже орудовал ржавым ключом. Не одна спущенная шина, а две – на узкой дороге, где объехать друг друга было совершенно невозможно. За нашими спинами моментально образовалась пробка.

К тому времени, как шины были сняты, вдоль склона горы протянулась змейка примерно из ста машин. Водители встревоженно следили за грозовыми тучами, которые сгущались на темнеющем небосклоне. И их можно было понять. Мы стояли у начала самой знаменитой дороги Боливии – «шоссе смерти». Каждый год около ста человек гибли на этой однополосной горной тропе. Здесь также произошла самая ужасная авария в Южной Америке. Восемь лет тому назад сто десять пассажиров ехали в новехоньком грузовике, за рулем которого был его гордый (и немного подвыпивший) владелец. На крутом повороте грузовик врезался в скалу и рухнул в бездну с высоты двухсот футов.

Вдоль шоссе в местах прошлых аварий с интервалами стояли кресты – боливийцы называли их «предупреждающими знаками». Видимо, машины падали с неба с такой регулярностью, что внизу, в ущелье, уже возникла целая индустрия – машины и тела погибших обыскивали на предмет ценностей до приезда полиции и спасательных бригад.

Я поговорила с обеспокоенными водителями. Спокойно обсудила ситуацию, в которой мы оказались. В отличие от остальных, я знала, что мы могли просто дойти до следующего поворота, сесть в джип дона Рене и продолжить путь.

Из-за нашей неожиданной задержки Джону понадобились новые аккумуляторы, поэтому Чак вызвался отыскать дона Рене и пополнить запасы. Он вернулся час спустя с пустыми руками. Он прошел всю шеренгу грузовиков от начала до конца и даже дальше. Дон Рене словно испарился.

Наконец поставили запаски, такие же древние, как и спущенные шины. Мы забрались на узкую металлическую решетку, как раз когда сумерки проглотили последние остатки дневного света. В темноте наше место на крыше стало мишенью для нависающих веток, цепких лиан и выступающих скал. Водитель вел грузовик, прижимаясь к скале, и нам то и дело приходилось пригибаться и увиливать от свисающих веток.

Я понятия не имела, что мы будем делать, достигнув вершины перевала. Если бы мы решили ловить второй грузовик в Ла-Пас, нам предстояла бы очень долгая ночь. Мы уже миновали дюжину пустых поворотов; увы, перспектива, что дон Рене попросту взял и поехал домой, была вполне реальной. Мы успокаивали друг друга, придумывая отговорки – что он поехал к полицейскому посту выпить чашечку кофе и перекусить. Но разве он не заметил, что в гору совсем никто не едет, и не должен был вернуться, чтобы посмотреть, что случилось? Но, возможно, из-за скопления машин ему и притормозить было негде. Да нет, он должен был остановиться задолго до того, как образовалась пробка.

Мы придумывали все более и более невероятные объяснения, когда грузовик вдруг свернул за угол и пронесся мимо горчично-желтого джипа дона Рене. Мы как безумные замахали ему; он пристроился в шеренгу в нескольких машинах от нас. Я вздохнула с облегчением. Он обгонял один грузовик за другим на узких поворотах, пока не оказался прямо за нами. Я жестом приказала ему остановиться у следующего поворота и попросила водителя притормозить и высадить нас.

Внезапно дон Рене дал газу, вырвался вперед и обогнал нас.

– Что он творит? – ошарашенно спросила я, глядя на удаляющиеся фары. Если у нашего грузовика – да и у любого впереди нас – спустит шина, мы снова застрянем на дороге и не сможем двинуться с места.

Дон Рене обогнал еще несколько грузовиков и скрылся из виду. А мы словно сидели в сломанной шлюпке, наблюдая, как спасательное судно исчезает за горизонтом. Мы даже онемели от шока.

– Теперь мы хотя бы знаем, где его искать, – наконец вымолвил Чак.

Расползающийся туман лишь усугублял чернильную темноту. Мы в отчаянии отпихивали невидимые ветки, грозившие сбросить нас с нашей жердочки. В конце концов, мы просто легли, вцепившись в толстые ржавые прутья. Длинная гусеница фар ползла по туманному склону.

Через два часа мы расцепили затекшие пальцы и пошли искать дона Рене. Он ужинал в придорожной закусочной. И был вне себя от ярости – ведь мы заставили его ждать на обочине несколько часов!

Мы объяснили, что у грузовика спустила шина. Почему он не остановился на следующем повороте, как мы его просили?

– Там не было места, – сердито буркнул он.

– Но Чак прошел всю пробку до конца и еще два совершенно пустых поворота, – возразила я.

Дон Рене с пеной у рта начал мне в очередной раз что-то маразматически доказывать. Я посмотрела на часы. Почти десять вечера. К тропе инков мы уже не успеем.

– Дон Рене, – оборвала его я, – мы все устали. Давайте просто поедем домой.

Лишь через час я поняла, что вовсе не из-за густого тумана мы так виляем на шоссе. Причиной всему были очки дона Рене с мутными стеклами, которые он упрямо отказывался надевать – они лежали на приборной доске.

Когда мы в целости и сохранности вернулись в Ла-Пас, я испытала такое облегчение, что даже перестала злиться. День был длинный, а дон Рене – всего лишь усталый старик. Я дала ему щедрые чаевые, еще раз извинилась за задержку и рухнула в кровать.

На следующий день мы приготовились пройти по самому удивительному участку тропы инков, сохранившемуся до наших дней. Он начинался на боливийском высокогорье в двух часах от Ла-Паса, а оттуда поднимался выше и достигал горного перевала в Андах на высоте пятнадцати тысяч футов. Затем спускался вниз, все ниже и ниже, от каменистого плато к поросшему травой склону, на котором постепенно возникали кустарники и деревья. От серого к коричневому и зеленому цвету джунглей. От сурового безлесного высокогорья к плодородному сердцу Боливии – Амазонке.

Когда я начала искать водителя, который отвез бы нас к началу тропы, Джон предложил снова нанять дона Рене.

– Ты шутишь? – сказала я. Простить не значит забыть; дон Рене не казался мне человеком, на которого можно положиться.

Джон представил ряд аргументов, и все они вели к тому, что работодатель дона Рене – хозяин джипа – хороший друг Джона и ему нужны деньги. Дон Рене знал тропу инков как свои пять пальцев и мог бы помочь нам нанять лам, которые понесли бы наши вещи. К середине дня я была готова пойти на компромисс. Мы возьмем дона Рене, но оставим в Ла-Пасе тяжелую камеру Джона. Тогда нам не нужны будут вьючные животные, и мы сами сможем преодолеть перевал.

Дон Рене согласился поехать, но опоздал на два часа. Мы спешили, надеясь оказаться у начала тропы к полудню. Дорога постепенно превратилась в каменистую тропу без признаков жизни.

– Вы знаете, где мы можем взять напрокат мулов? – с осторожностью спросила я дона Рене.

– Дальше, – пробурчал он.

Вскоре мне стало ясно, что он никогда раньше не был в этих краях. Когда мы подъехали к тропе, то поняли, что в последний раз видели мула за десять миль отсюда.

Чак еще не привык к высокогорному климату. Над нами возвышался окутанный туманом перевал высотой в пятнадцать тысяч футов. Без мулов наша экспедиция выглядела откровенно небезопасной.

Мы посовещались под дождем.

– Думаю, надо попробовать, – сказал Чак.

Мы целиком зависели от дона Рене, который должен был встретить нас по ту сторону перевала. Я нарисовала ему карту того места, где нужно нас забрать. Мы рассчитывали быть на месте между шестнадцатью и восемнадцатью часами следующего дня. Чак решительно взвалил рюкзак на плечи и повернулся к дону Рене спиной. На этот раз никак нельзя было допустить, чтобы дон Рене снова попытался «проучить незадачливых гринго».

– Не уезжайте без нас ни в коем случае, – наказала я ему. – Даже если вам придется переночевать там. НЕ УЕЗЖАЙТЕ БЕЗ НАС.

Мы пошли по долине, пока не оказались на тропе инков. Даже Чак замер, увидев ее. Шириной двадцать футов, она была словно сделана из одного куска. Дождь отполировал ее до блеска. Воду со сверкающих камней отводили по каменным акведукам. Это было произведение искусства, скульптура, и невозможно было поверить, что она создана человеческими руками; казалось, ее создатели нашли способ расплавить камень и залить его в гигантскую форму.

Вот что имели в виду авторы хроник, когда писали: «Хотя во многих местах тропа разрушена и лежит в руинах, по-прежнему очевидно, каким совершенным сооружением она являлась; очевидна и власть тех инков, которые приказали построить ее. Сомневаюсь, что за всю человеческую историю была создана дорога, сравнимая с этой…»

Мои сны ожили – именно эту картину я стремилась увидеть с тех пор, как впервые провела красную линию на карте, что висела в моей спальне.

Нас окутал туман. Воздух стал реже, и каждые несколько минут нам приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Шли часы. Наконец многослойный туман рассеялся, и мы увидели большую каменную пирамиду, а чуть дальше – желтый металлический крест. Мы были на вершине.

Пирамида была построена в честь богов инков. Путники, проходившие этой дорогой, клали камни на вершину, чтобы умилостивить горных богов и обезопасить свой спуск. Крест был бесплодной попыткой католической церкви превратить место языческого поклонения в христианскую святыню после того, как веками проповедуемая вера так и не искоренила древние обычаи. Мы положили по камушку и пошли дальше.

Оказавшись по ту сторону перевала, я испытала такое чувство, словно в груди лопнул обруч – как будто воздух вдруг насытился кислородом. Отсюда дорога все время шла вниз, и Чак не слишком уставал. Мы шли еще несколько часов, затем остановились на ночлег в ветхой хижине. Я собрала горсть помета лам, надеясь залить промокшие кругляши бензином и развести веселый костер, но безуспешно. Дипломы экономиста и инженера были бесполезны там, где пригодилась бы опытная крестьянская рука.

Мы рано встали и продолжили наш путь по древней тропе. Мы знали, что до конца осталось не более шести часов, и даже ненадолго задержались у маленького водопада, чтобы принять освежающую ванну.

К двум часам мы были уже в деревне у подножия горы, и тут я начала волноваться.

– Откуда ты взял, что идти двенадцать часов? – спросила я Джона.

– Вольфганг сказал, – ответил он.

Вольфганг – владелец джипа. Я однажды встречалась с ним; тучный, далеко за пятьдесят. Вряд ли он когда-нибудь ходил этими тропами. Я ускорила шаг. К четырем часам я окончательно убедилась, что мы в беде. Чак еле шел.

– Можешь идти быстрее? – спросила я.

Он задумался на минутку.

– Иду на девяносто семи процентах своих возможностей, – ответил он. – Думаю, могу поднажать до ста трех.

Я показала Джону карту.

– Ты можешь пойти вперед и попытаться застать дона Рене прежде, чем он решит уехать домой? А мы с Чаком догоним.

Джон покачал головой.

– Я устал. Дон Рене не уедет.

– Может, хотя бы поделим содержимое рюкзака Чака? Он совсем обессилел.

Джон снова покачал головой.

– У меня своих вещей навалом.

Я разгрузила Чака, как могла.

– Я пойду за доном Рене, – сказала я ему. – Втроем нам точно не успеть в Чаллу (где он ждал нас) к шести.

И я побежала вниз.

Два часа спустя я уже карабкалась по высокому и крутому холму. Какие-то дети безразлично наблюдали за мной из дверей крестьянской хижины.

– Это Чалла? – спросила я, еле дыша.

Маленькая девочка покачала головой.

– Далеко еще? – спросила я.

– Два часа, – ответила она, потом оглядела меня и передумала: – Три.

Невозможно. Я сверилась с картой. Значит, мы сейчас. ой-ой-ой. Я сомневалась, что Чак дотянет до того холма, на который я только что взобралась, не говоря о том, чтобы пройти еще два часа.

Я бросила рюкзак и пошла ему навстречу.

Его лицо было мертвенно-бледным, и он тяжело дышал, хотя по-прежнему бодро переставлял ноги, карабкаясь по холму. Его пушистая борода у корней покрылась серой коркой соли. Глаза запали. Их взгляд был погружен в себя, как у древних стариков, живущих среди воспоминаний. Он старел прямо на глазах.

Я подождала, пока мы не окажемся на вершине, и сообщила ему новости.

– Еще два часа ходу, – сказала я. – Боливийскими темпами. А нашим ходом – три.

Шесть часов. Бегом я бы добралась до Чаллы к восьми, но Чак не хотел, чтобы мы шли раздельно в темноте. Мне тоже не хотелось бросать его. Если Джон даже не хочет понести часть его вещей, что будет, если ему вдруг понадобится остановиться и заночевать в горах?

Но в первую очередь мне было стыдно за себя. Чак доверился мне и согласился шагнуть в неизвестность, приехав в страну, языка которой не знал, и пошел со мной в эту дикую, труднопроходимую местность. Я обещала, что у нас будут мулы, а мулов не было; я потащила его на гору, к подъему на которую он не был готов. Я неправильно рассчитала длину пути и наняла ненадежного человека, который, может, и не станет дожидаться нас в условленном месте. Все это случалось со мной и прежде, но я никогда не подвергала подобным испытаниям друзей. Чак выглядел совершенно несчастным. Я молилась о том, чтобы в Чалле нас ждала машина; как мне хотелось увезти его в Ла-Пас, где нас ждали теплая постель и горячий ужин. Я мечтала загладить свою вину.

Я уговорила Чака пустить меня вперед. И он снова доверился мне. На этот раз я была уверена, что не подведу его.

Взвалив рюкзак на спину, я попрощалась. Оказавшись вне поля зрения, перешла на медленный бег. С горки бежать было еще терпимо, по плоскогорью – сложнее, но когда гравитация потянула меня вниз на склоне, мне показалось, будто я ступаю по острым иголкам. В сумерках я свернула в противоположном реке направлении и начала последний долгий подъем по склону. Вдалеке над моей головой мерцали огни. Я отчаянно пыталась обогнать часы, но двигалась точно в замедленной съемке. Я была уверена, что дон Рене будет ждать максимум до восьми вечера – а до этого срока оставалось полчаса.

Ровно в восемь я оказалась у первого ряда домов. Меня встретили бессменные часовые дотелевизионной эпохи – шайка чумазых детей. Я немедленно предложила скандально огромную сумму денег первому же ребенку, который отыщет старика с лысиной, водителя горчично-желтого джипа. Дети разбежались, как мышата, набирая все больше агентов в свою команду по мере того, как новости разносились по всей деревне. Через пятнадцать минут они вернулись. Да, седой старик действительно был в деревне сегодня днем. Нет, он уже уехал.

Старшая девочка предложила мне зайти на местный телефонный узел – это была единственная линия, соединенная с полицейским контрольным пунктом в двадцати минутах хода. У них должна быть запись о приезде дона Рене и его отъезде, если он и вправду поехал обратно в Ла-Пас.

Юноша, хозяин единственного телефона в Чалле, удивленно смотрел на меня сверху вниз – я растянулась на грязном деревянном полу его дома, пока он ждал соединения. Он вежливо протянул мне трубку.

Да, дон Рен действительно проезжал контрольный пункт по пути в Чаллу, и было это в шесть сорок. Час спустя он проехал в обратную сторону. Одним словом, задержался ровно на столько, чтобы поужинать жареной картошкой с колбасой и лениво поспрашивать у местных, не видел ли кто троих гринго. Кто-то предложил ему спуститься с того самого холма, по которому я только что вскарабкалась, однако он лишь отмахнулся.

Я лежала на полу домика с телефоном, и в голове моей роились недобрые мысли. Но что сделано, то сделано: дон Рене уехал и возвращаться не собирался. Теперь надо было отыскать Чака с Джоном.

Я сказала деревенским, что со мной два иностранца и за их головы назначена цена – пять долларов каждому, кто отправится их искать; двадцать – любому, кто их встретит, и сотню тому, кто возьмет их рюкзаки и приведет в Чаллу. Баскетбольный матч тут же прекратился. Меня вмиг окружили смуглолицые молодые аймара – всем не терпелось узнать приметы моих друзей. Затем они разделились на группы по пять человек – мол, по двое слишком мало, чтобы защититься от духов, охотящихся на тех, кто путешествует по ночам.

Пять групп отправились вниз по склону. Я сняла комнаты на постоялом дворе, затем заказала еду из местной забегаловки. Я пришла в Чаллу полчаса назад. Чак с Джоном не могли так сильно отстать. В любую минуту они должны были показаться за углом и войти в город.

Через час первая поисковая группа вернулась ни с чем. Двоих мужчин, подходящих под описание, видели у подножия холма полчаса назад. Они продолжили идти вдоль берега реки и скрылись. «Потерялись, – подумала я. – Блуждают в гуще боливийских джунглей». Мне хотелось закричать, но крик застрял в горле. Что же я наделала?

Вскоре вернулись и остальные. Я села с моими помощниками и принялась чертить карты на земляном полу, с трудом понимая смесь ломаного испанского и аймара, на которой они говорили.

Близилась полночь. Я отправила людей патрулировать дороги на входе в город и одну группу – прочесать тропинку вдоль реки. Чак с Джоном почти наверняка уже устроились на ночлег. Может, мои разведчики уже много раз проходили мимо них, сами того не зная?

– Когда ищите – кричите «ЧАК» и «ДЖОН», – приказала я им.

– Фак и Зон, – повторил один.

– Нет. Кричите лучше «НЭШНЛ ДЖЕОГРАФИК», – медленно проговорила я.

– Нешул Жирафик.

Мы повторили фразу по слогам, пока у них не начало более или менее получаться. Я на всякий случай соврала, что это мощное заклинание против злых духов – вдруг им надоест выкрикивать одно и то же? Они снова начали спуск, и я слышала, как они кричат мое заклинание во всю глотку.

Я купила в местной бакалейной лавке шоколадок и, окончательно приуныв, тарелку горячей жареной картошки в забегаловке. Потом пошла к наблюдательному пункту над долиной и села ждать под моросящим дождем.

В два часа ночи вернулись последние из разведывательной группы. Посовещавшись, мы пришли к выводу, что двое гринго пошли по дороге вдоль реки и до сих пор где-то там.

После того как все легли спать, я еще долго сидела на ветхом каменном балконе и молилась, чтобы они пришли. У моих ног их дожидались две шоколадки и бутылка колы.

С первыми утренними лучами поиски возобновились. Слух о двух иностранцах, попавших в беду, разнесся по всей деревне. Встречая меня на лестнице, обычно сдержанные женщины аймара улыбались и успокаивали меня: «Ваши друзья скоро найдутся».

Наконец, в десять утра прибежала жена одного из членов поисковой группы; ее хвостики разметались во все стороны.

– Нашли! – кричала она, и ее тут же приветствовали крепкими объятиями. – Они там, у реки. Поднимутся меньше чем через час.

Я встала, опершись локтями о балконные перила. Дети смотрели на тропу, как на телеэкран, и даже женщины находили отговорки, чтобы оторваться от своих дел. Когда Чак с Джоном, наконец, показались из-за угла, их встречала вся деревня.

Вскоре мы узнали, почему не могли их найти. Пропустив оба поворота на Чаллу, они набрели на маленькую электростанцию и заночевали в одной из кладовых. Наутро они пошли обратно вдоль русла реки, и тут их нашла поисковая группа и привела ко мне. Я выслушала их рассказ, а Чак тем временем улегся на спальный мешок, со счастливым видом попивая колу и закусывая шоколадкой.

– Не хочется нарушать твою идиллию, и я больше ничего обещать не буду, но если ты в силах подняться на два лестничных пролета, то к шести вечера мы можем быть в Ла-Пасе, – сказала я. – Автобус через час.

Пока они собирали вещи, я обошла деревню и поблагодарила моих помощников и их семьи. Они искренне радовались, что все обошлось. Дети бегали вокруг меня и хватали за руки. Старики касались своих шляп и беззубо улыбались. Хозяин бакалейной лавки подарил мне колу для усталых путешественников, а полицейский с контрольного пункта позвонил в дом с единственным телефоном, чтобы убедиться, что мои друзья нашлись. Вся деревня собралась, чтобы помочь незнакомому человеку в беде. Мне стало грустно оттого, что я вряд ли когда-нибудь вернусь в это место.

Лишь в полдень следующего дня, разбирая оборудование, я поняла, что мой «никон» пропал. И сразу вспомнила, где его оставила, – в Чалле, в билетной кассе. Я позвонила на тот единственный телефон и, когда никто не ответил, взяла такси и поехала в деревню. Последний час пути я готовилась к очевидному исходу. Камера была застрахована. Остаток путешествия я могла бы пользоваться «мыльницей». Стоимость «никона» была эквивалентна пятилетнему заработку среднестатистического крестьянина, и не мне винить их, если камера не найдется. И все же, когда мы наконец прибыли в Чаллу, я побежала по ступенькам, ибо отчаянная надежда все же теплилась в груди.

Женщина за прилавком сперва меня не узнала. Мое сердце замерло. Потом ее лицо засияло.

– Карина! – Она даже вспомнила мое имя. – Как гринго? Оправились? Ты кое-что забыла.

В углу лежала моя камера в чехле.

– Я ее в надежное место положила, дожидаться твоего приезда.

Я крепко обняла ее и долго не разжимала объятий. Она улыбалась.

ГЛАВА 21

Путешественник

Путевые заметки: «Если мои знакомые об этом узнают, никто никогда больше не приедет ко мне в гости».

Грузовик был похож на бесформенное чудовище, обложенное одеялами и усыпанное цветами. На капоте стояла огромная пластиковая кукла младенца Иисуса. По заднему стеклу ползли двадцать чучел броненосцев, спускаясь на багажник. Священник всего этого не замечал; он только разбрызгивал воду при помощи старой кисточки для бритья и бормотал молитвы себе под нос.

Мы были в Копакабане, где проходило ежегодное благословение всех транспортных средств – от грузовиков до мотоциклов с колясками. До отъезда Чака оставалось два дня, и мне хотелось показать ему, что Боливия – это не только дремучие джунгли, узкие дороги и высокогорные перевалы. Этот фестиваль, на первый взгляд католический, но языческий по сути, был прекрасным примером того, как боливийцам удалось объединить два противоречивых мира в безупречной гармонии.

Неуправляемая флотилия транспортных средств стонала под весом целой груды цветов и яркой бумаги. Некоторые грузовики приехали аж из Сукре, в двенадцати часах езды, чтобы получить благословение, которое убережет их от аварий в следующем году.

Вокруг нас кружились танцоры в масках и длинных юбках в складку; они проносились по площади, двигаясь в такт гипнотическому ритму. Мы же смущенно пробирались сквозь толпу к церкви, мимо бойких коренастых торговок пивом, чей товар был нарасхват, несмотря на ранний час. В церкви праздничный шум стих; ее стены оглашал лишь торжественный голос католического священника, читающего мессу. Несколько сотен верующих сидели на скамьях в благоговейной тишине. В руках священника раскачивалась кадильница; от нее к небу поднимались клубы благовонного дыма. Женщины в черных платьях, как близнецы похожие на тех, что хлестали пиво и плясали на улице, стояли на коленях у нефа, держа в руках цветы. По их щекам текли слезы. Все происходящее казалось мне похожим на современную католическую службу, пока я не оглянулась и не увидела в рядах прихожан ожерелье из перьев и оскалившийся череп. Постепенно я стала замечать и другое – мужчину в леопардовой шкуре с буйволиными рогами, четырех молодых девушек в облегающих серебристых платьях с самыми короткими юбками, которые я только видела в жизни. В последних трех рядах сидели такие рожи, при виде которых у любого священнослужителя случился бы сердечный приступ.

Но нашего священника это не смущало. Когда он завершил мессу, прихожане ринулись вперед, прижимая к груди свои черепа и шкуры. Они брали облатку, осеняли себя крестным знамением и шли к выходу. Там они надевали маски и воссоединялись с пьяной толпой, скачущей по улицам.

Я подождала, пока в церкви не осталось ни одного человека. Священник вышел на улицу.

– Неужели вас не коробит то, что прихожане являются на мессу в костюмах дьявола? – спросила я.

– Вовсе нет, – ответил он. – Все мы по-своему восхваляем Господа. Я не вижу противоречия. Между прочим, – улыбнулся он, – я и сам скоро буду выступать со своей танцевальной труппой — тинку.

Он говорил об одном специфическом танце, в котором танцоры обоих полов брали кнуты и нещадно хлестали друг друга. Священник теребил край веревки, которой была подпоясана его мантия.

– Не вижу противоречия.

Вдохновленные примером удалого падре, мы бросились в самую гущу празднования. Мы взрывали самодельные фейерверки, пили одну кружку пива за другой под пение толпы и шли за статуей, которая, как обычно, двигалась по улицам к центральной площади. Я вспомнила, как были мне рады жители Латакунги, когда я присоединилась к фестивалю Черной мамы. Вот бы и у Чака появилась такая возможность – хоть раз перестать быть туристом, сторонним наблюдателем и стать полноценным участником происходящего! Но он провел в Боливии всего неделю и знал по-испански не больше двух слов. Может, в следующий раз.

С наступлением ночи мы направились в нашу крошечную гостиничку. Я сразу легла спать, сославшись на расстройство желудка: слишком много пива и жареного мяса с уличных лотков. Чак же колебался, а потом достал свою флейту.

– Пойду-ка я еще немного погуляю, – сказал он.

– Неужели будешь играть с уличными музыкантами? – обрадовалась я.

Чак хорошо играл и мог исполнить импровизацию на тему, услышанную лишь однажды.

– Нет, – ответил он, задумчиво теребя инструмент в руках. – Наверное, только послушаю.

Он вернулся лишь поздно ночью. К тому времени моих ушей уже достигли слухи – его видели с уличными музыкантами, в самой гуще оркестра; он увлеченно импровизировал, подыгрывая другим участникам. Он был в чужой стране, и все же они говорили на одном языке. Чак ввалился в мою комнату, захлебываясь от впечатлений; таким счастливым я не видела его со дня приезда. Он рассказывал про вечер, своих новых знакомых, описывал охватившее его чувство сопричастности и смеялся над тем, как легко у него получилось со всеми подружиться. Я сразу разглядела в нем перемену. Он словно расправил плечи и стал намного увереннее. Чак приоткрыл дверь в другой мир, чтобы когда-нибудь, пусть не сегодня и не завтра, войти в нее. Он стал путешественником.

ГЛАВА 22

Кокаин

Путевые заметки: «Раздались два выстрела. „Нас заметили", – сказал лейтенант».

– Завтра, в шесть утра, – повторила я в трубку и попрощалась.

Случайный разговор на полицейском контрольном пункте превратился в возможность, которая после многочисленных писем, факсов и звонков вдруг стала реальностью. Мы с Джоном ехали на восток Боливии, в дебри Амазонки, в сердце громадной индустрии по производству кокаина, чтобы отправиться в патруль со спецподразделением боливийского наркоконтроля.

Кокаин. Он был финальной главой повествования, начавшегося тысячу лет назад, задолго до того, как Колумб ступил на землю Нового Света. Листья коки были найдены в захоронениях почти всех древних индейских культур от Аргентины до Колумбии. Завоевав Анды, инки систематизировали производство коки и стали контролировать ее потребление.

Летописец Сьеза де Леон, приехавший в Новый Свет в 1547 году, через четырнадцать лет после испанского завоевания, писал: «На всей территории Перу существовал и до сих пор существует обычай держать во рту так называемую коку; индейцы жуют ее с утра и до отхода ко сну. Вся трудовая деятельность горных жителей зависит от коки; не будь ее, жизнь в Перу протекала бы совсем иначе».

Возникновение кокаина и его последующий запрет поставили перед правительствами андийских стран неосуществимую задачу – уничтожить производство кокаина, но при этом сохранить древний обычай, лежащий в основе общества и идентичности коренного народа. Чапаре, куда мы сейчас направлялись, был эпицентром войны с «нелегальными» производителями коки.

Конечно, это было опасно. Служащие наркоконтроля прямо сказали нам об этом. С другой стороны, это был лучший и самый безопасный способ увидеть важнейший этап производства кокаина, который потом попадал на улицы. Плантации Чапаре обеспечивали четверть всего кокаина в мире. Этот регион также кишел лабораториями, притаившимися в гуще джунглей. В них листья перерабатывались в почти миллион фунтов белоснежной кокаиновой пасты. По оценке управления по борьбе с наркотиками, две трети боливийского национального продукта приходились на производство кокаина, хотя доказать это было невозможно.

Все это привело к появлению так называемого «Плана чести» – кампании боливийского правительства против наркомании и наркотрафика. Ее целью было уничтожение нелегального производства листьев коки к 2002 году. Правительство объявляло войну кокаиновым производителям и пропагандировало культуры-заменители – цитрусовые деревья, бананы, пальмы (для добычи ценной сердцевины), ананасы. На данный момент план почти не имел успеха.

Из Ла-Паса тропа инков шла в самое сердце Кольясуйу – обширной южной части империи инков. Оказавшись в плодородной зеленой низине Кочабамбы на восточном склоне Анд, мы сели ждать боливийский военный грузовик, который должен был отвезти нас дальше на восток, в непроходимые джунгли.

Через два часа мы подъехали к безымянной военной базе, расположенной в гуще дремучих джунглей. Я села у входа в штаб-квартиру коменданта. Шеренга солдат вытянулась, уставившись в прицелы винтовок; на дулах их М-16 балансировали монеты. Инструктор ходил по рядам. Ружья были нацелены на местный музей. По окончании тренировки мне удалось туда пробраться.

Столы ломились под тяжестью конфискованного товара. При виде такого изобилия мой знакомый лейтенант с «шоссе смерти» радовался бы целый год. Ботинки с фальшивыми подошвами и грязно-белыми липкими подметками. Банки с сардинами и печеньем, термосы, наполненные липовым кофе. Утюги, телевизоры, чемоданы. Казалось, не было такого предмета, в котором нельзя бы было спрятать мучнистый комок кокаиновой пасты. Длинные белые колбаски торчали из покрышек старых велосипедов. К стене была прибита доска, выкрашенная в оливково-зеленый цвет; она скрипела под тяжестью конфискованного оружия. Пистолеты, револьверы, пара винтовок и автоматы.

Солдат подозвал меня к двери. Патруль был готов к отбытию. Двое вооруженных до зубов мужчин стояли у пикапа. Пока мы загружали наши вещи, подъехало несколько патрульных грузовиков; их кузовы ощетинились винтовками, словно разъяренные дикобразы. Взлетел вертолет и исчез за стеной тропической листвы.

Наш патрульный пикап с ревом покинул центральную площадь и свернул на ухабистую тропинку. Через полчаса мы резко остановились непонятно где. Солдаты вылезли, проверили винтовки и указали на длинное бревно, перекинутое через ручей вместо мостика, и пешеходную тропинку, исчезающую в густых зарослях. Спутанные лианы поглотили наших спутников по одному.

Ступив в лес, я тут же оказалась в темноте. Ветки и лианы образовывали тоннели в зловещей массе зеленых щупалец. Жара давила на грудь, высасывала соки, лишала жизненных сил, словно паразит. Мошки накрывали голову жужжащей шапкой. Солдаты шли военным шагом, со скоростью почти четыре мили в час. По моим ребрам улитками сползали струйки пота. Мы замедляли шаг лишь для того, чтобы обойти часто попадавшиеся на пути болота, балансируя на гнилых бревнах и с трудом ступая по мутной воде. Через час утомительного блуждания мы вышли в поле, где полдюжины ощипанных кустиков коки пытались отвоевать территорию у джунглей, расползающихся молниеносными темпами.

Солдаты замедлили шаг, осмотрелись, сели покурить. Я ждала, прихлопывая кусачих мошек, и спрашивала себя: что мы делаем в этом богом забытом месте? Потом решила задать вопрос одному из солдат.

– Мы патрулируем все тропы, – ответил он, пожимая плечами, и затянулся сигаретой.

Перед моими глазами возникла карта Боливии. Чапаре – огромное зеленое пятно на востоке. Тысячи квадратных миль густых тропических зарослей. «Это же просто нелепо», – подумала я, когда мы пустились в долгий обратный путь. Совершенно бессмысленные поиски. Да они не найдут тут и шарика жеваных листьев. Я спросила лейтенанта, сколько лабораторий в год они в среднем сжигали на этой тропе.

– Около двухсот, – ответил он.

Когда мы совершили еще две неудачные вылазки в джунгли, я начала понимать их метод. Они по-прежнему искали иголку в стоге сена, однако поиск был просчитан. Солдаты во главе шеренги высматривали следы, ошметки листьев – любые признаки того, что недавно здесь прошли люди. Поскольку фермеры таскали тяжелые мешки с листьями, их ботинки глубоко отпечатывались в грязи. Для содержания лаборатории обычно требовалось несколько сотен галлонов воды, и поэтому их почти всегда строили на берегу ручья. Ровный ландшафт и сухая земля также играли свою роль. Если лаборатория располагалась рядом с полем, где выращивали коку, мешки не пришлось бы тащить на большое расстояние; еще лучше, если рядом была дорога, так как в изготовлении кокаиновой пасты в немалых количествах использовалось дизельное топливо. Все это приводило к тому, что лучшими местами для лабораторий продолжали пользоваться и дальше, несмотря на то что военные знали их местонахождение. Это была продуманная игра в рулетку – пожертвовать несколькими лабораториями, но сохранить большинство.

Солдаты не были в восторге от своей работы, но и не питали особой ненависти к бесконечному хождению по джунглям. Как почтальон, разносящий почту, они были готовы к тому, что придется проделать долгий путь. Никто не стал жаловаться, когда прошло время обеда. Не волновала их и промокшая одежда, и дохлые мошки, утонувшие в поту на шее.

Мы были на ногах почти с рассвета. Солнце неуклонно двигалось к западной линии горизонта. И вот, когда я уже не надеялась, что мы найдем лабораторию, рация лейтенанта затрещала. Впервые голос на прерываемой помехами линии показался мне встревоженным. Оказалось, один из ближайших патрулей обнаружил «белое золото».

Мы вернулись в грузовик и помчались по узкой дороге. Позади нас пристроился еще один патрульный пикап. Рация вновь заверещала – нашли вторую лабораторию. Мы доехали до того места, где начиналась очередная пешеходная тропа, и вышли, быстро шагая по заросшей дорожке. Через полчаса мы по-прежнему двигались по узкой тропе, вьющейся в джунглях, пробегая мимо плантаций коки и карабкаясь по глубоким рвам.

Раздались два выстрела.

– Нас заметили! – сказал лейтенант.

Мы побежали в два раза быстрее. Через милю резко остановились. Один солдат достал из кустов шестидесятифунтовый мешок с листьями коки. Мы прошли несколько метров и нашли еще два – рабочие так спешили скрыться, что бросили их. Мы были близко.

Я почему-то ожидала увидеть сцену, как в голливудском кино: загородный особняк, обнесенный высокими стенами, и взвод охранников с непроницаемыми лицами и патронташами крест-накрест на голой груди. А за стеной – босса мафии с испещренным оспинами лицом, живущего в роскоши и мимоходом отдающего приказы касательно убийств и наркотиков. Но увидела я длинную прямоугольную яму, выложенную целлофаном и заполненную гниющими листьями коки. Яма воняла поросячьим навозом.

Солдаты сорвали целлофановый навес, а лейтенант тем временем объяснил мне процесс производства кокаина. Листья сбрасывали в яму, заливали сверху примерно девятьсот литров воды и серной кислоты. Затем фермеры принимались «танцевать» – топтать листья, – чтобы алкалоид растворился в воде. В этой яме было около шестнадцати мешков листьев – достаточно для изготовления двух килограммов сырого кокаина.

– Они делают это в ботинках? – спросила я.

Даже стоять у ямы с токсичными испарениями было невыносимо; в глаза словно песка насыпали. Лейтенант пожал плечами.

– Если они у них есть, – ответил он. Судя по отпечаткам ног, впопыхах оставленных в грязи, эти крестьяне не принадлежали к тем немногим счастливчикам, которые носили обувь.

Впоследствии смесь воды и алкалоида откачивали в большой контейнер, добавляли цемент и хорошенько перемешивали. Затем в токсичное варево вливали восемьдесят литров дизельного топлива. Постепенно смесь распадалась на три фракции. Пропитанный кокаином алкалоид проверяли капелькой перманганата калия. Если состав сворачивался, значит, пора было переливать его в отдельное ведерко. Немного соды, снова процесс перемешивания – и состав процеживали через тряпочку. В результате получалась влажная белая масса, сульфат кокаина. Ее раскладывали по пакетам и транспортировали к бразильской или аргентинской границе, где впоследствии из нее получали порошок, который и продавался на улицах.

Мы поймали преступников. Они так спешили скрыться, что бросили на месте почти пятьдесят литров дизельного топлива. Мы залили листья горючим и подожгли. Я подумала: «Не прячутся ли их бывшие владельцы где-нибудь неподалеку?»

Мы смотрели на горящие листья.

– А когда удачных облав больше всего? – спросила я.

– На Рождество, – ответил лейтенант. – И во время карнавала. Им же нужны деньги на подарки детям.

Вкус у победы был горький.

ГЛАВА 23

Пляска дьявола

Путевые заметки: «Я встала в конец шеренги – губы накрашены ярко-красной помадой, фальшивые ресницы, мини-юбка, кожаные сапоги, высокие каблуки… и рога».

В трех часах к западу от Кочабамбы, в предгорьях Центральной Боливии лежит город Оруро. Он расположен на высоте 12 153 футов – выше, чем Ла-Пас. Оруро обязан своим появлением серебряным приискам, открытым в 1606 году. К началу XIX века производство сошло на нет, и город оказался заброшенным. В начале XX века ему выпал второй шанс – вырос мировой спрос на олово и медь. В последние годы цены на металл упали, и многие шахтеры остались без работы; большинство из них переехали в Чапаре и работали на нелегальных плантациях коки.

Оруро – единственный крупный город на южном плато Альтиплано. Девяносто процентов его жителей – чистокровные индейцы, называющие себя киркинчос – броненосцы. Они одинаково безразличны к колючим высокогорным ветрам и мягкотелым иностранцам со сливочно-белой кожей, что глотают воздух и ежатся от холода, когда ночь ледяным покрывалом опускается на улицы Оруро.

Но раз в году всего лишь на неделю все меняется. В начале февраля Оруро приветствует всех желающих на пышном праздновании, посвященном андийскому фольклору, мифологии, богам и традициям.

До карнавала оставалось пять дней, а в Оруро уже собрался самый необычный люд – танцоры в костюмах-грибах, на головах которых раскачивались шляпы-зонтики высотой восемь футов; мужчины с вымазанными дегтем лицами, с чьих ушей свисали искусственные фрукты; тромбонисты с затекшими губами, обмотанные медными трубами, точно питонами. Гостиничные расценки вырастали вдвое, а потом и вчетверо. Отельные служащие становились хмурыми и рассеянными. Лавочники втайне запасались воздушными шариками и кремами для бритья.

В Оруро проходит второй по масштабу танцевальный фестиваль в Южной Америке. Но это не просто праздник, а воссоздание исторических легенд, живой и подвижный урок боливийской истории. Подобные фестивали напоминают людям об их корнях, ведь в Андах не было письменности, и предания по традиции передавались из уст в уста. И что эти были за предания!

Вся история Боливии оказалась вплетенной в ткань парада Оруро. Танцоры-моренада изображали вынужденный марш африканских рабов, которых гнали в шахты. Капоралес были их испанскими рабовладельцами. Большая толпа собралась посмотреть на воинов Амазонки. У ткачей-аймара была своя труппа, и даже у инков. Танцоры-сикури извивались под весом огромных шляп, украшенных страусиными перьями. Мимо меня проходили то «медведи», то «кондоры»; несколько человек были даже в костюмах презренных колониальных юристов и их секретарей.

Но главным танцем была дьяблада. Ее исполнители были в причудливых масках, изображавших всяческих тварей, от змееголовых драконов до тарантулов с ушами летучей мыши, и их многочисленная труппа представляла вторжение адской нечисти на Землю. Очутившись на главной площади, они разыграли сцену из испанской религиозной пьесы – битву архангела Михаила с дьяволом и семью смертными грехами. Когда добро, как того и следовало ожидать, восторжествовало над злом, танцоры сбросили маски и побрели в храм Девы Марии на мессу.

Пышное великолепие ежегодного фестиваля в Оруро обходилось недешево. Двадцать пять тысяч танцоров присоединялись к различным труппам и готовились к представлению весь год. Самые роскошные костюмы стоили по полторы тысячи долларов – а ведь в Боливии доход на душу населения был одним из самых низких в Западном полушарии. Что заставляло людей тратить столько времени и денег на однодневное представление?

– Танцы призваны уравновесить разум и тело, – сказал мне старик, также следивший за приготовлениями.

Сморщенный и седой, он приезжал на фестиваль в Оруро уже двадцать лет. Он говорил на испанском, английском и аймара. Верил в католического Бога и языческую Богиню Земли, читал Платона и Джозефа Кэмпбелла.

– Танцоры символизируют баланс сил исконных богов и христианского Бога, – продолжал он. – Поэтому в конце парада они сбрасывают языческие маски и провозглашают свою преданность католической вере.

А я и не подозревала, что тут все так тщательно подстроено, – они придумали целую легенду, чтобы утвердить существующий социальный порядок. Прямо как инки, заставившие всех восхвалять своего солнечного бога Инти.

Старик покачал головой.

– Легенда нужна лишь для развлечения. Миф разыгрывается с целью духовного наставления. Участники фестиваля умирают во плоти, и их дух перерождается.

Он замолчал и посмотрел на меня.

– Чтобы понять это, вы должны станцевать вместе с ними.

Распорядитель сидел за столом и был абсолютно невозмутим, невзирая на толпы страждущих с их просьбами, возникшими в последнюю минуту. Праздничные мероприятия должны были начаться в субботу, в семь утра, и закончиться ночью в воскресенье. По пути шествия воздвигались помосты для зрителей, заколачивались окна. Был проделан огромный труд. Мне было стыдно просить разрешения участвовать в столь грандиозном событии.

– Никаких проблем, – сказал распорядитель и написал записку шефу полиции, который возглавлял одну из малоизвестных трупп, исполнявших «пляску дьявола».

Я сбежала по лестнице, сжимая в руках драгоценную записку. Я и не надеялась получить разрешение, но как знать.

– Буду рад, – заявил в ответ на мою просьбу шеф полиции. – Вам нужен костюм.

Он сам проводил меня в лавку изготовителя масок.

Маски были великолепны, они дюжинами выстроились на полу, направив на меня кривые рога и выпучив глаза-блюдца. Я примерила самую большую, с драконами в несколько ярусов и тарантулами, свисающими с обоих ушей. Она весила четырнадцать фунтов; весь ее вес приходился на переносицу. Я пробыла в ней две минуты, и у меня возникло чувство, будто я с разбегу вмазалась в телеграфный столб.

Хозяин взял меня за локоть и увел прочь.

– Такие маски носят только мужчины, – пояснил он. – Вам нужна женская – поменьше и полегче.

Следующей остановкой был портной. Я надеялась сшить платье сама, ведь оставалась еще неделя, но одного взгляда на стайку молоденьких девушек, усердно пришивающих тысячи блесток на ярды ткани, было достаточно, чтобы заставить меня передумать.

Ангелина, хозяйка портновской лавки, была главным костюмером нашей труппы.

– Красные волосы или желтые? – спросила она, измерив меня от бедер до ключиц.

Она протянула мне легкомысленную короткую юбку и достала пару сапог по колено на острых шпильках.

– Вы шутите! – ахнула я.

Я не носила каблуков с. вообще-то, я никогда их не носила. Мы начали примерять сапоги. Ни одни мне не подходили. Мои лапы упорно отказывались влезать во что-то «поменьше и полегче». Ангелина пообещала раздобыть пару нужного размера к следующей неделе, приказала вскоре зайти на репетицию и выпроводила меня вон.

Так я стала участницей фестиваля.

На рассвете следующего дня я уже была на улице и вовсю позорила мою несчастную труппу. У меня была неделя, чтобы выучить танец, который они учили целый год. Пришла Ангелина со свистком в зубах и показала мне шаги. Раз-два-три вправо, раз-два-три влево… Иногда, без предупреждения, две шеренги танцоров поворачивались вокруг своей оси и прыгали, описывая большой круг и выписывая ногами коленца.

Раз-два-три, раз-два-три…

Мужчина с ангельскими крыльями за спиной остановился, подошел ко мне, поднял мне локти и подбородок. Раз-два-три, раз-два-три, Мы врезались в музыкантов и стали повторять движения на месте. Нас с обеих сторон зажали два духовых оркестра, и мы стали заложниками тубистов, которые совершали подвиг, пытаясь пустить воздух по узким трубам, волоча тяжелые инструменты по всему городу на высоте двенадцать тысяч футов.

Через час и я почувствовала себя не лучше. Как выброшенная на берег рыба, я глотала разреженный воздух. Мне едва удавалось поднять ногу, когда раздавался свисток, и прыгнуть со всеми в промежутке между шагами. Мужчина с крыльями ангела поддерживал меня за локоть, а Ангелина следила за тем, чтобы ноги не заплетались.

А ведь могло быть и хуже. Танцоры-моренада выступали в шляпах, похожих на громадные многоярусные абажуры. Их движения были столь стеснены, что они не могли даже дотянуться рукой до лица и утереть пот. Женщины, исполнявшие тобас, были одеты, как Покахонтас, а их партнеры носили затычки в носу. Несладко приходилось и негритос, каждый из которых был в огромном сомбреро, оранжевых панталонах и тащил за собой шар на цепи.

Я ускользнула с мессы и доковыляла до своей комнаты. Четыре с половиной часа на высоте двенадцать тысяч футов в полном карнавальном облачении – о чем я только думала?

Джон весь день пребывал в несвойственном ему унынии; даже яркие костюмы танцоров на репетиции парада не могли его развеселить. Причину я узнала лишь в конце вечера.

– Матери предстоит операция. Рак желудка, – ответил он.

Я была удивлена, что он не уехал сразу, а решил прежде переговорить со мной. Я бы села в самолет, как только услышала.

– Когда уезжаешь?

Он задумался на минуту.

– Операция только через пару недель. Буду продолжать звонить, а там посмотрим.

По моим подсчетам, его матери было около семидесяти. Я хотела было сказать что-то, но попридержала язык. Я долго смотрела на его седые брови и орлиный нос. Черты его лица мне были хорошо знакомы, но я вдруг поняла, что ни капли его не знаю.

К концу недели Оруро все больше становился похожим на детскую сказку: мужчины бродили по улицам в костюмах пушистых медведей, а стайки девушек сверкали, как дискотечные шары. Я отправилась на поиски Ангелины, чтобы узнать, готовы ли мои сногсшибательные сапожки.

– Надень колготки, – приказала она, – и накрась губы. Приходи завтра в шесть утра.

Теоретически я ничего не имела против колготок. Более того, я все время их использовала – например, в качестве фильтров для сушилки. Я также подвязывала ими помидоры, процеживала через них бензин и делала ловушки для насекомых. Но я считала бессмысленным натягивать их на нижнюю половину тела. Однако у Ангелины был орлиный глаз; кто знает, что она сделает, если я явлюсь без колготок? Пришлось купить.

В пять тридцать утра улицы были похожи на оживший кошмар: призрачные дьяволы с налитыми кровью выпученными глазами и трансвеститы с напомаженными лицами и кнутами.

Я быстро оделась в лавке Ангелины: абсурдно короткая черная юбка, накладные груди в блестках в несколько слоев, накидка Зорро, кудрявый огненно-красный парик и сапоги. Это была чудовищная обувь, с острыми носами и каблуками – тонкими, как отмычки. Пальцы ног скрючились в узком мыске. Когда я попыталась пропихнуть ногу в то небольшое пространство, что осталось, сапоги затрещали по швам. Они были на два размера меньше. Я попыталась встать – безуспешно.

За годы плясок в честь Девы Марии каблуки стерлись и согнулись под углом сорок пять градусов. В последний раз мои щиколотки были вывернуты под таким углом, когда я впервые встала на коньки. Закусив губу, я заковыляла к Ангелине.

– А большего размера не найдется?

Она покачала головой, верно подметив, что танец – это на самом деле расплата за грехи. И вручила мне маску. Она была темно-фиолетовой, со спиральными рогами и крошечными прорезями для глаз. Я примерила ее. Маска уперлась мне в переносицу, отрезав кислород, который и без того еле поступал в легкие. Смотреть пришлось, как сквозь щель в игральном автомате.

– Расплата. – промямлила я и заковыляла к двери.

Увы, даже Дева Мария, умевшая творить чудеса, не могла заставить танец начаться вовремя. Я переминалась с одной ноги на другую, вспоминая фильмы о боевых искусствах, где учеников заставляли тренироваться часами – например, стоять на заборе и притворяться аистом.

Наконец просвистел свисток. Я прихрамывая подошла к начальной отметке, и мы двинулись вперед.

Вдоль дороги на помостах высотой в два этажа выстроились зрители. Наша труппа шла между двумя оркестрами, каждый из которых играл две совершенно разные мелодии. Периодически нас буквально вжимало в музыкантов, что шли впереди, и тогда мы должны были или танцевать на месте или по свистку змейкой пятиться в конец шеренги.

– Раз-два-три, раз-два-три, – вслух считала я под маской, когда мы оказывались на территории одного из оркестров.

Прошел час, а я все еще видела конфетную лавку, которая сейчас поравнялась с концом первой шеренги. Осталось еще три мили. Я поймала себя на мысли, что разглядываю небольшой просвет в толпе зрителей. Интересно, заметит ли моя труппа, в которой было около тысячи человек, что один дьяволенок с густыми ресницами и красными волосами испарится? Я начала понимать главный недостаток участия в параде: вокруг меня были двадцать пять тысяч танцоров в экзотических костюмах, а я видела лишь спину тубиста перед собой и изредка – пухлощекого ангела с недовольным выражением лица.

Пузыри на ногах лопнули и приклеили к коже колготки задолго до того, как мы дошли до холма, на вершине которого стояла церковь. Уклон компенсировался высокими каблуками: я словно снова шла по ровной земле. «Делайте махи!» – кричала Ангелина и оглушительно свистела. Мы протанцевали по склону холма. Спустились вниз. Потом опять поднялись наверх. И снова спустились. Мы гарцевали вокруг холма, как чистокровные лошадки с развевающимися красными гривами. После нескольких кругов я услышала свисток и увидела прямо перед собой белоснежный крест. Никогда в жизни я еще не была так рада оказаться в церкви. Я встала в длинную шеренгу промокших от пота чертей, которые ждали приветствия священника, и проковыляла внутрь.

Месса была в самом разгаре. В одном ряду виднелись медвежьи головы, а один из моих соседей держал на руках младенца, который проспал весь танец. Группка молодых девушек в нарядных платьях точно явилась прямо со свадьбы, только вот платья их были расшиты сверкающими скорпионами. Я оглянулась и заметила, что у многих на костюмах были эти ползучие твари. Я вспомнила о легенде, которая легла в основу фестиваля Оруро.

В ней говорилось, что Дева Мария спустилась небес, чтобы обратить в католичество местных индейцев. Все шло хорошо, пока новообращенные не прекратили жертвоприношения старым богам. Отвергнутые боги обиделись и наслали на несчастных индейцев полчища гигантских ящериц, муравьев и скорпионов. Дева Мария явилась спасти их. Последовало эпическое сражение, в ходе которого она срубила головы злым тварям, обратив их в камень. Почти все костюмы несли в себе какой-то элемент этой легенды, будь то паук, дракон или змея.

По окончании мессы все прошли вперед, к изображению Девы Марии. Они медленно передвигались мимо – группками по трое-четверо. Женщины, что стояли рядом со мной, тихонько всхлипывали. Даже мужчины роняли молчаливые слезы. Они вставали и уходили, все еще плача и сжимая крестики на шее. Только тогда я поняла, в чем дело. Они танцевали не для зрителей и не для того, чтобы похвастаться перед друзьями. Этот танец исполнялся для Девы Марии и был свидетельством их веры. Вся процессия представляла собой акт покаяния, призванный умилостивить ее, пока она взирала на танцоров с небес.

Я оглянулась на следующую труппу, которая только подошла к дверям. Их костюмы представляли собой круглые широкие белые цилиндры в перьях; они окутывали танцоров с головы до пят.

Дева Мария бы ими гордилась.

Танцы продолжались весь день и ночь. Когда последние танцоры устало вошли в церковь, все зрители внезапно направились к центральной площади. На помостах стояли мокрые насквозь музыканты с надутыми щеками. Каждый оркестр стремился переиграть остальных.

– Битва музыкантов! – провозгласил какой-то юноша и протянул мне пиво. Площадь была заполнена празднующими людьми; они танцевали, пили и, казалось, не слышали какофонии, царившей вокруг. Толстопузые матроны торговали вареными козлиными головами, а единственным напитком было пиво.

Я опустошила стакан, съела вареный глаз и улизнула, чтобы подготовиться ко второй части карнавала Оруро – боям на водяных пистолетах, которые должны были продолжиться всю неделю. Я купила целлофановый дождевик, дюжину шариков с водой и два тюбика пены для бритья. Я была уверена, что смогу отразить любое нападение. И вышла на площадь.

В меня тут же запустили двадцать наполненных водой шариков. В ответ я швырнула один. В меня полетели еще двадцать. Я попробовала выпустить струю пены – результат был тот же. Тогда я решила, что сегодня нарываться не стоит.

Потратив три тюбика пены, я, наконец, выяснила правила игры: пленных не брать; не обижаться; целиться в иностранцев. Поскольку вокруг меня было примерно пять тысяч боливийцев и все они следовали правилам № 1 и № 3, мне, похоже, оставалось лишь соблюдать правило № 2.

Однако я была не единственной мишенью в толпе. В двух шагах перед собой я увидела человека, который был похож на ходячую рекламу взбитых сливок. Я догнала его и представилась.

– У нас в Британии такого не увидишь, – ответил сгусток пены для бритья, улыбнулся и взял меня под руку. – Прогуляемся?

– Голову выше, расправь плечи! – наставлял он меня, и каждый раз, когда мне хотелось дать отпор нападающим, тихонько напоминал: – Помни о достоинстве, моя дорогая.

ГЛАВА 24

Моя пара колес

Путевые заметки: «Я уже не надеялась, что куда-нибудь уеду, когда в нескольких футах от меня притормозили два немецких мотоциклиста. Я запрыгала и бросилась их обнимать. Они очень удивились. Я спросила, не подвезут ли они меня. Они согласились».

К югу от Оруро раскинулась унылая, лишенная всякой живности местность – суровые горные пики, долины, завывающие ветра и мерцающие воды соляных озер. Это Альтиплано. Здесь палящее полуденное солнце сжигает кожу до пузырей, а ночной воздух ледяными сосульками пронизывает легкие. Серая земля. Серое небо. Они незаметно сливаются на горизонте, который все удаляется, как бесконечный, сводящий с ума мираж. В этом забытом богом краю немного жителей. В основном индейцы аймара, живущие в домах своих предков. В их жилах до сих пор течет та легендарная, упрямая кровь, что так и не позволила инкам до конца покорить аймара. Они были единственным племенем, которое выжило после того, как отказалось говорить на языке инков.

Но их свободолюбие обрекло их на опасную жизнь на грани человеческого выживания. Они работают в шахтах, на полях и пастбищах и влачат унылое существование, сражаясь с воющими ветрами, разреженным воздухом и ледяным холодом.

Альтиплано на самом деле не что иное, как котлован глубиной в пятнадцать тысяч футов, заполненный осадочными породами. Здешняя почва могла бы быть плодородной, однако постоянные ветра и просоленная земля препятствуют любым усилиям наладить сельское хозяйство или животноводство. И вот упорные индейцы, которым свойственна изобретательность, занялись сбором соли.

Крошечный городок Уйюни в южноболивийском захолустье граничит с великими соляными озерами. Здесь тонны белых кристалликов добывают из земли, нагружают ими караваны лам и везут по Соляному пути за триста миль, на рынок.

Я надеялась найти один из таких караванов, идущий по древнему маршруту, и присоединиться к нему на неделю или две.

Часам к десяти мне удалось познакомиться с Тито, который некогда возглавлял туристическое бюро Уйюни. Он предложил отвезти нас к единственному фермеру, который до сих пор перевозил соль на ламах. Мы быстро отыскали грузовик и направились в безлюдную сельскую местность.

Мы нашли хозяина каравана среди пологих холмов, открытых всем ветрам. Тито вышел из машины и поговорил с ним на кечуа, объяснив, кто мы такие и чего хотим. Я недоумевала, почему он не говорит по-испански, пока не услышала, как он поучает фермера, чтобы тот просил за свои услуги не меньше тысячи долларов в день. Я оглядела старика, его рваные штаны и перчатки без пальцев; мне очень хотелось поехать с ним, но такие условия меня не устраивали. Домой мы ехали молча.

Ну, если не на ламах, то на мотоцикле я точно могла бы проехаться к соляным озерам. Центральная площадь кишела маленькими турагентствами, каждое из которых занимало одну комнатку. Гигантские плакаты расхваливали «суперпредложение – путешествие по пустыне».

– Мотоцикл? – сказали мне в первом агентстве. – Это невозможно. Но у нас есть группа из восьми туристов; выезжаем после обеда, на трех джипах…

Я зашла во второе, третье, четвертое агентство, но, видимо, двухколесный транспорт не пользовался особым спросом. Тогда я начала тормозить мотоциклистов на улице и спрашивать, где тут можно взять напрокат мотоцикл на несколько недель. Я даже пробралась на местную телерадиостанцию и попыталась дать объявление о покупке мотоцикла.

К концу дня я сидела на тротуаре у входа в одно из турагентств в полном отчаянии. Ни мотоциклов, ни лам и ни одного водителя грузовика, который хотел бы отправиться на юг, в Чили, в середине сезона дождей. Впервые с начала путешествия я действительно не знала, что делать.

Тут я услышала рев мотоцикла и огляделась: вдруг это кто-то, с кем мне еще не удалось поговорить? Из-за угла показались два затянутых в кожу мотоциклиста; они остановились у тротуара в каких-то десяти футах от меня. Их мотоциклы были нагружены скарбом, разложенным по корзинам. Корзины были покрыты такой коркой грязи, точно побывали в аду и успели вернуться.

– Привет! – сказала я, – У вас лишнего местечка для пассажира не найдется?

Парень, что стоял ближе ко мне, и глазом не моргнул.

– Найдется.

Я бросилась ему на шею.

– Если у вас не слишком много вещей, – добавил он.

Немного. Всего лишь Джон и все его камеры.

– Немного, – ответила я.

Я пригласила их выпить пива и отпраздновать встречу. Они оба были из Германии. Мартин, тридцать два года, врач, специализирующийся на профессиональных заболеваниях; у него на лице волос было больше, чем на блестящей обгорелой голове. Он начал путешествие на Аляске и с тех пор сменил уже три мотоцикла. Энди присоединился к нему в Сан-Франциско, по пути в Патагонию. Он думает, что это его последнее путешествие – его подруга из Калифорнии хочет, чтобы он остепенился и бросил бродячую жизнь.

Социальный работник Энди был на год старше Мартина. Он тоже надеялся обрести семейное счастье, пока в Гватемале не получил письмо, в котором говорилось, что теперь он свободный человек. Но кое в чем ему повезло – его мотоцикл, мощный «БМВ 650», не подвел его ни разу с начала поездки.

Двое путешественников познакомились пять лет назад: Мартин разместил в газете объявление, в котором интересовался, не захочет ли кто совершить шестимесячный мотопробег из Германии в Индию. Откликнулся Энди; они выпили по пиву, так все и началось. С тех пор прошло пять лет, и это уже третье их трансконтинентальное путешествие.

Мы пришли к выводу, что тяжело смотреть, как все твои друзья женятся и рожают детей; вскоре и нам придется закусить губу и остепениться.

Мы допили пиво и отправились в путь.

Когда мы доехали до соляных озер, солнце едва касалось горизонта. Снежно-белые кристаллы покрывал слой воды толщиной в дюйм – идеальное зеркало, в котором отражались разноцветные облака. Энди был прекрасным водителем и стоически переносил все мои кривляния, когда я вставала и изгибалась и так, и этак, чтобы сфотографировать озера с заднего сиденья. Мы неслись к кроваво-красному падающему шару, а вода расступалась перед нами волнами, в которых отражалось огненное небо. Невероятные краски были не только у горизонта, но повсюду вокруг нас и под нами – они волнами растекались из-под колес. Впервые в жизни я видела закат изнутри.

В тот вечер я попросила Джона, чтобы он летел самолетом в Чили и дожидался меня там. Я же поеду через соляные озера с Энди и Мартином, а в Чили найду себе мотоцикл. Моя собственная пара колес! Не надо будет больше ждать битком набитых автобусов, сражаться с упрямыми мулами. Свобода дороги.

Но этому не суждено было осуществиться.

– Сегодня я звонил домой, – сказал Джон.

Его маме сделали операцию. Она лежала в интенсивной терапии с тахикардией. Отец просил его вернуться домой. К сожалению, мы уже отъехали довольно далеко от Ла-Паса. Отсюда до Калифорнии было несколько дней пути. Джон мог не успеть вовремя.

Он собрал вещи, а я побежала за билетами на следующий поезд в столицу.

– Все билеты проданы, – сказали мне.

Я останавливала все грузовики, идущие на север, пытаясь найти кого-нибудь, кто бы нас подвез. Автобус был только на следующий день, а водители, приехавшие с той стороны, предупреждали, что часть дороги размыло и транспорт опаздывает на двадцать часов.

Я пошла к начальнику железнодорожной станции и стала просить за Джона. Он пообещал поговорить с проводниками. Я успела повидаться с Энди и Мартином: мы в последний раз выпили пива и договорились найти друг друга в Сантьяго.

Вечером я отправилась на станцию, размахивая стодолларовой купюрой, и один из пассажиров продал мне свой билет. Второй удалось купить за считанные секунды до отбытия поезда. Нам повезло.

В Ла-Пас мы приехали под вечер следующего дня и поделили наши вещи. К моему удивлению, Джон купил билет в Перу. Его матери лучше, сообщил он мне, а ему нужно кое-что сделать в Лиме до возвращения в Соединенные Штаты.

– Ты уверен, что так надо? – спросила я, но он ответил, что меня это не касается. Я попросила его разбудить меня утром, чтобы попрощаться, но когда первый луч солнца упал на мою кровать, я встала и увидела, что Джон уже уехал.

Почти все оборудование было у него. Я вдруг осталась одна с рюкзачком и своей маленькой видеокамерой.

Через два дня я взяла напрокат мотоцикл и поехала к чилийской границе. Дорога до Сантьяго вела по прямой – тысяча миль по пустыне без единого препятствия. Мотоцикл урчал и съедал милю за милей, а усыпляющая желтая полоса скользила под ногами. Наконец-то у меня появилось время подумать.

ГЛАВА 25

Летописец

Путевые заметки: «Сьеза де Леон покинул Испанию и переехал в Новый Свет в нежном тринадцатилетнем возрасте. Следующие одиннадцать лет он служил простым солдатом, изучал колумбийские племена и участвовал в их завоевании. Ему было двадцать шесть, когда он впервые приехал в Перу. К тому времени у него скопилось столько записей, что их везла его лошадь, а сам он шел пешком».

Я приехала в Южную Америку, чтобы совершить путешествие по тропе инков. Со мной была карта с нарисованной на ней красной линией и полный чемодан копий испанских рукописей XVI века, в которых описывалась «самая длинная и величественная дорога в мире». Я и не подозревала, какой урон нанесли этому изумительному инженерному сооружению, некогда «мощенному плиткой, усаженному фруктовыми деревьями и снабженному акведуками», современное строительство, равнодушие и войны.

На самом деле тропа оставила после себя наследие гораздо более значимое, чем резные каменные блоки и ветхие времянки. Она способствовала распространению культуры инков в самые далекие уголки империи. Их обычаи живут и по сей день. В Уанчако строят камышовые лодки, и это искусство передается от отца к сыну вот уже тысячу лет. В священных горах севера колдуны варят лекарства из галлюциногенных растений, чтобы их пациенты – юристы, врачи и даже президенты – могли перенестись в мир духов. В далеком высокогорье Анд сотни крестьян выстраиваются в цепь, чтобы добыть бесценное золотое руно во время ежегодного празднования, корни которого уходят в доинкские времена. И на каждом фестивале, даже если он посвящен Деве Марии, непременно присутствует хотя бы один колдун.

Учебники истории лгут. Империя инков никогда не была завоевана. Она живет и процветает.

Когда-то я думала, что отправляюсь в «героическое путешествие» – путь в неизвестность, полный препятствий, успехов и поражений, а также новых знаний. Так оно и было, только не я была героем этого путешествия. Я была лишь летописцем. Настоящими героями были те, кого я встретила в пути. Бусо, который заболел холерой, но все же добрался до дома, потому что ему нужно было кормить семью. Виллерман, отказавшийся от столичных удобств, чтобы воспитать ребенка там, где считал нужным. Ансельмо, который в один прекрасный день с гордостью примет благословение своего отца. Федерико с его терпением и семимильными шагами. Велби, не терявший присутствия духа в миллионной толпе на празднике Милагрос. И пьяный тореадор, показавший мне истинную цену мужества.

Я увидела, как сильна может быть вера, на католическом фестивале и во время языческой церемонии у колдуна. Узнала, что такое волшебство, на фестивале Черной мамы, когда вокруг не было чужих – только друзья. Встретила доброту в эпицентре уличных беспорядков. Намбиха научила меня надежде. Тот же урок преподнес и Рикардо, который шел три дня и три ночи, пока у его ног чудесным образом не возник плод манго.

Все эти люди не поленились остановиться и протянуть мне руку помощи. И то, чему я у них научилась, поможет мне преодолеть оставшиеся несколько недель.

А пока я буду помнить о них, это путешествие никогда не кончится.

Путевые заметки: «Посмотрела три фильма подряд, съела два хот-дога и проспала двадцать шесть часов. Как хорошо быть дома».

БЛАГОДАРНОСТИ

Экспедиция похожа на айсберг. Те, кто принимает непосредственное участие, делают лишь малую часть работы, от которой зависит общий успех. Настоящие герои остаются за сценой, и именно их нужно благодарить за неустанный труд.

Это те добрые души, которые готовы были бросить все, чтобы ответить на мое письмо с лихорадочной просьбой, присланное непонятно откуда, – наверное, им те места, в которых я побывала, кажутся такими же далекими, как Плутон, а нужны им и того меньше.

Мои многострадальные друзья, которые позволили мне завалиться к ним в дом с горой снаряжения, а через год по необъяснимой причине все как один явились в аэропорт, чтобы встретить меня.

Больше всего я благодарна тем, кто верил в мою мечту, еще когда она была лишь заявкой на листке бумаги и блеском в моих глазах. Мне никогда не стать такой смелой, как они.

Они – мои герои.

Мои родители, конечно. Я – воздушный змей, а они держат его с за ниточку. Стоит отпустить, и я потеряюсь навсегда. Они – мой эмоциональный центр, от которого я могу оттолкнуться. Они – мой дом, куда я всегда возвращаюсь. Дейв и Кэти Стейплз из Images Group, Inc. Они верили в меня, даже когда я этого совсем не заслуживала. Их уверенность придавала мне невероятное мужество в трудные времена.

Пегги Келлер – мой агент и подруга. Вот кого бы я взяла на необитаемый остров.

Ребекку Мартин и Совет по экспедициям Национального географического общества. Ребекка осуществила мои мечты. Никогда не забуду тот телефонный звонок, который изменил всю мою жизнь.

Кевин Малрой, чьи комментарии преображают любую рукопись.

Спонсоры обычно предоставляют оборудование и иногда дают деньги, но в моем случае они дали мне нечто более ценное. Они поверили в меня и взяли мою экспедицию под свое крылышко. Осознание этого грело меня сильнее, чем спальный мешок, палатка и утепленная одежда в многомесячном путешествии.

Рик Инсли, старший вице-президент по продажам, маркетингу и мерчандайзингу Woolrich, Inc., и Ледерле Эберхарт, старший менеджер по мерчандайзингу женской одежды, – они подарили мне немнущуюся грязеотталкивающую и легкую одежду, которую не способна была прожечь и слюна викуньи.

Дэнни Ричардсон, менеджер по альпинистским проектам в Easton Technical Products, и Салли Маккой, президент Sierra Designs, в чьей палатке нашли приют и бразильские военные, и крестьяне из далеких деревушек в Андах. Уолтер Гардинер, президент Imperial Schrade Inc., и Джефф Эйхерн, директор по маркетингу, – благодаря их набору инструментов Multitool я своими руками починила мотоцикл в чилийской пустыне. С их ножом марки Switchit Knife вечно была только одна проблема – дашь попользоваться какому-нибудь фермеру или рыбаку и обратно уже не вернешь.

Благодаря Джеффу Боуману и Молден Миллс я заслужила не одну, а целых две награды Polartec Performance Challenge. А Уолли Смит из компании REI помог мне с корпоративным финансированием и предоставил оборудование как для моих южноамериканских, так и для азиатских путешествий. Благодаря Nikon я стала обладательницей такого фотооборудования, о котором большинство фотографов могут только мечтать. Благодаря Magellan Systems Corp. я не только могла всегда знать о своем местонахождении, они еще и подарили мне спутниковую систему для передачи электронных сообщений, чтобы я могла «звонить домой».

AlpineAire Foods and Clif Bar, Inc. спасали меня и некоторых андийских крестьян от голода, а моего оператора-вегетарианца – от верной смерти. Omni Resources – мои любимые карты; теперь все они промокли от блужданий по перевалам под проливным дождем.

Outpac Desings Limited – благодаря их поразительным замкам для рюкзака за семь месяцев и три тысячи миль у меня ни разу ничего не пропало.

Некоторые люди приложили столько усилий, чтобы эта экспедиция состоялась, что одного объяснения, что они «просто делали свою работу», недостаточно. Дженни Апостол и Мэриэнн Калпеппер, мои рыцари в сияющих доспехах, которые боролись с системой, чтобы осуществить мою мечту. Джон Армстронг, который работал до поздней ночи, а на рассвете следующего дня поднимался и снова брал камеру. Андреа Никс и Карлин Грей, решавшие проблемы с невероятной эффективностью и изяществом – именно поэтому я всегда взваливала на их плечи больше, чем следовало. Сотрудники Совета по экспедициям, возглавляемого Ребеккой Мартин: Кристина Перри, Дженнифер Вернон, Джули Рашинг, Лора-Эшли Аллен. Они воплощают мечты, и в их руках это выглядит так просто; одно удовольствие находиться среди них. А еще спасибо Антонии – за терпение. И Чаку Мэллоху – за то, что никому не рассказал, как ему на самом деле было плохо.

И есть еще люди, которых встречаешь в пути. У них нет причин помогать чужакам, но они все равно это делают, а порой даже прилагают огромные усилия, чтобы помочь человеку, которого, может, видят в первый и последний раз в жизни. Полковник Иван Борха, подполковник Дюваль Аревало, капитан Фернандо Иакоме и Маркелино Уйюанкар из EjErcito Ecuatoriano, который так обо мне заботился. Доктор Мартинес и Национальный совет по защите мозоленогих животных Южной Америки, которые подарили мне возможность, выпадающую раз в жизни, присутствовать на загоне викуний. PromPeru оказывали мне транспортную поддержку и предоставили массу полезной информации. Боливийское Управление по борьбе с наркотрафиком (FELCN & UMOPAR) – они ведут упорную и честную войну с наркобизнесом. Хосе Кехлин, благородный, мудрый и щедрый человек, посвятивший всю жизнь Перу. Спасибо Эштону и Кристи Палмер за помощь в Уанчако и особенно за дружбу. Джорджу Флетчеру из Sierra Madre и его замечательным сотрудникам – за гору информации и столь нужное нам жилье. Инти Брионес за три дня превосходной операторской работы и лучезарную улыбку. Хори Ангуло Альковеса, который как никто другой умеет держать камеру, – надеюсь, наша дружба на всю жизнь. Йоханну Велби Лиману, еще одному прирожденному оператору, которого ничуть не утомили и не смутили ни многочасовой труд, ни многомиллионная толпа. И Путнику, Рикардо Эспиноза, – бесконечно благородному, доброму, харизматичному человеку. Я горжусь тем, что у меня есть такой друг. Доктору Хуану Доминго Харамильо, который обеспечил нашему путешествию благоприятное начало. И Марко Антонио Эскобару, одному из тех редких представителей рода человеческого, который готов отдать все, ничего не ожидая взамен.

Примечания

1

Черт возьми! (исп.)

Content

Карин Мюллер
Вкус листьев коки

ГЛАВА 1 Тонкая красная линия

ГЛАВА 2 У северной границы империи

ГЛАВА 3 Народная война

ГЛАВА 4 Жених Черной мамы

ГЛАВА 5 Жизнь на службе у людей

ГЛАВА 6 Крушение

ГЛАВА 7 В логове дракона

ГЛАВА 8 Мины в раю

ГЛАВА 9 Путешествие в мир духов

ГЛАВА 10 Заоблачные воины

ГЛАВА 11 Закат империи

ГЛАВА 12 Патриарх Уанчако

ГЛАВА 13 Путник

ГЛАВА 14 Манго в прибое

ГЛАВА 15 Священный город

ГЛАВА 16 Быка за рога

ГЛАВА 17 Древняя жизнь в новые времена

ГЛАВА 18 Золотое руно Анд

ГЛАВА 19 Святое место

ГЛАВА 20 Потерянные в джунглях

ГЛАВА 21 Путешественник

ГЛАВА 22 Кокаин

ГЛАВА 23 Пляска дьявола

ГЛАВА 24 Моя пара колес

ГЛАВА 25 Летописец

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания