Донна Леон

Неизвестный венецианец

Памяти Арлин Ожер, погибшего солнца…

Ah forse adesso

Sul morir mio delusa

Priva d'ogni speranza, e di consiglio

Lagrime di dolor versa dal ciglio.

Поверив, может быть,

Речам, что лгут про смерть мою,

Надежду потеряв,

Она рыдает горько.

Моцарт. «Луций Сулла»

Глава первая

Туфля, лежавшая на земле, была ярко-красного цвета, как телефонные будки в Лондоне и пожарные машины в Нью-Йорке, но человеку, который первым заметил ее, прежде вспомнилась пламенная «Феррари-Тестаросса» на календаре в витрине местной мясной лавки, где голая блондинка со страстью прижималась к левой передней фаре. Туфля пьяно валялась на боку, уткнувшись мыском в одну из масляных луж, что как оспа покрывали задний двор скотобойни. Увидев ее тут, он, естественно, подумал еще и о крови.

Скотобойня стояла здесь давно. Ее построили еще до того, как Маргера расцвела и превратилась в один из промышленных центров Италии, когда еще и слуху не было о нефтеочистительных и химических заводах, что выросли потом на болотах вдоль побережья лагуны, напротив Венеции — жемчужины Адриатики.

Приземистая бетонная постройка мрачного вида была обнесена высоким забором из сетки-рабицы. Может быть, этот забор остался с тех пор, когда овец и коров сгоняли сюда по дорогам. Наверное, он должен был внушать им мысль о неотвратимости судьбы, пока их гнали, толкали и тянули навстречу погибели. Сейчас животных привозили в грузовиках, и они оттуда попадали прямо на пандус с высокими бортами и не имели ни малейшего шанса сбежать. Люди близко не подходили, и, стало быть, ограда была не нужна. Вероятно, по этой причине ее давно не ремонтировали, сетка кое-где обвисла и порвалась, и бродячие псы, привлеченные запахом, иногда по ночам пролезали сквозь дыры и выли у стен скотобойни, мечтая поживиться.

Окрестные поля заросли сорной травой и превратились в пустыри, будто заклейменные кровавым проклятием. Заводы находились далеко, но их отходам, ядовитым стокам, которые закачивались в землю, проклятие было нипочем. С каждым годом они все ближе подбирались к скотобойне. Черная жижа пузырилась у стеблей травы, и на поверхности луж, которые никогда не просыхали, всеми цветами радуги переливалась бензиновая пленка.

Туфля, красная туфля, лежала метрах в ста позади скотобойни, с наружной стороны ограды. Рядом росла высокая зеленая осока. Она, казалось, только жирела от отравы, подмывавшей ей корни. В то жаркое августовское утро, в одиннадцать тридцать, железная дверь отворилась, и из скотобойни вышел толстяк в окровавленном кожаном фартуке. Вслед ему наружу хлынула горячая волна вони и рева животных. Под солнцем было ничуть не прохладнее, чем внутри, но, по крайней мере, тут не так воняло падалью и шум машин, что мчали туристов в Венецию по шоссе в километре отсюда, слушать было куда приятнее, чем визг и вопли за спиной.

Нащупав на подкладке фартука сухое местечко, толстяк обтер два пальца правой руки, затем сунул их в карман рубашки и вытащил пачку «Национале». Он щелкнул пластиковой зажигалкой, жадно затянулся, смакуя жгучий вкус крепкого дешевого табака. Тут за спиной у него раздался чей-то тоскливый предсмертный вой и толкнул его прочь от скотобойни, в прозрачную тень акации, росшей у ограды. Дерево непонятно как ухитрилось вырасти на этой земле чуть не до четырех метров.

Он стоял, курил и смотрел в сторону Местре: лес заводских труб, одни изрыгают пламя, из других валит серый, черный, зеленоватый дым. Легкий ветерок, что дул оттуда, ничуть не холодил разгоряченного лица, но зато гнал весь этот дым прямо на него. Сделав глубокую затяжку, он и глянул под ноги — здесь, на пустыре, приходилось быть осторожным, чтобы не вляпаться в мазут или еще в какую гадость. Он посмотрел на землю и увидал туфлю, валявшуюся у изгороди.

Туфля была не кожаная, а вроде как из ткани — шелка или атласа. Беттино Кола не знал, как называется эта ткань, но у его жены были такие туфли, и они стоили больше ста тысяч лир. Чтобы заработать этакие деньжищи, ему нужно было забить полсотни овец или двадцать телят, а она спокойно выложила их за пару обуви, надела один раз, потом сунула куда-то в шкаф и забыла.

Ничто другое в неприглядном пейзаже не привлекало его внимания. Он курил и разглядывал красную туфлю. Зайдя слева и посмотрев под другим углом, он увидал, что туфля очень удачно примостилась на сухом островке, вблизи большой лужи мазута, и стал оглядываться в поисках пары. И вскоре приметил какой-то продолговатый предмет в кустах неподалеку — должно быть, это и была ей пара.

Вдавив окурок в мягкую землю мыском башмака, он прошел несколько шагов вдоль ограды, согнулся и осторожно полез в дыру, стараясь не зацепиться и не порвать рубашки о ржавую проволоку, торчавшую внутри. Оказавшись на другой стороне, он вернулся туда, где лежала туфля, а может быть, и две, и потому его усилия не были лишены смысла.

— Roba di puttana, — пробормотал он, увидав высоченную шпильку. — Одни шлюхи носят такие каблуки.

Он наклонился и подобрал туфлю, держа ее сверху и боясь испачкаться. Однако, как он и надеялся, туфля оказалась совсем чистой, без пятнышка мазута. Потом он сделал два шага вправо, взялся двумя пальцами за каблук второй туфли и потянул. Но туфля запуталась в траве и не подавалась. Тогда он осторожно опустился на одно колено подле и дернул. С туфлей в руке, Беттино Кола увидел, в чем состояла помеха: из-под куста торчала человеческая нога. Он вскочил и отшатнулся, роняя первую туфлю в лужу мазута, которую та миновала было накануне.

Глава вторая

Двадцать минут спустя из Местре прибыли двое полицейских на двух бело-голубых седанах. К тому времени все мясники уже высыпали наружу и толпились вокруг скотобойни, взбудораженные вестью о трупе. Это было что-то необычное. О том, что в поле у изгороди лежит труп женщины, перепуганный Кола первым делом сообщил бригадиру. Кола был хороший работник, серьезный человек, и бригадир поверил ему на слово и сразу позвонил в полицию. Все остальные, заметив, что Кола бегом промчался в кабинет начальника, тут же побросали работу и стали расспрашивать его, что случилось и что такого он увидел на улице. Бригадир сердито приказал им возвращаться на свои места, потому что несколько рефрижераторов ждут погрузки и у них нет времени стоять и болтать целый день о какой-то шлюхе, пусть и с перерезанным горлом.

Нет, не то чтобы он так выразился — Кола рассказал ему только о туфле и о ноге, но и этого было достаточно, потому как окрестные поля пользовались дурной славой. Если ее тут убили, то, наверное, она была одной из тех женщин, что шляются вечером по обочинам дорог между промышленной зоной и Местре. После рабочего дня многие были не прочь остановиться ненадолго и прогуляться в поле, где под кустом лежало расстеленное одеяло. Все происходило быстро и стоило каких-нибудь десять тысяч лир. Девицы были чаще блондинки из Восточной Европы, нищие и на все согласные. Они не требовали с мужчин презервативов, не то что итальянки на виа Капуччина. Да и с какой стати шлюха будет указывать клиенту? А эта, возможно, была особенная. Мужчина рассердился и убил ее. Ну и что? Их тут полно, и с каждым месяцем все прибавляется, они валом валят из-за границы.

Подъехали две полицейские машины, из каждой вышло по полицейскому в форме. Во дворе их встретил бригадир. За ним выступал Кола, сознавая важность минуты и чувствуя себя героем дня, хотя его до сих пор мутило от увиденного на пустыре.

— Это вы звонили? — спросил один из полицейских, вперив в бригадира стеклышки темных очков. Его круглое лицо лоснилось от пота.

— Да, — подтвердил бригадир, — у нас на задворках лежит мертвая женщина.

— Вы ее видали?

— Нет, — бригадир отодвинулся, жестом приглашая Колу выйти вперед, — вот он видел.

Полицейский кивнул. Напарник вытащил из нагрудного кармана форменной куртки синий блокнот с карандашом и изготовился записывать.

— Ваше имя? — Первый полицейский, в темных очках, смотрел теперь на мясника.

— Беттино Кола.

— Адрес?

— При чем здесь его адрес? — вмешался бригадир. — У нас там женщина валяется, мертвая.

Полицейский слегка нагнул голову и взглянул на бригадира поверх очков:

— Тем более она никуда не денется.

Затем, вновь повернувшись к Коле, повторил:

— Адрес?

— Кастелло, тридцать четыре пятьдесят три.

— Как давно вы здесь работаете? — Он кивнул в сторону скотобойни.

— Пятнадцать лет.

— В какое время вы прибыли сегодня на работу?

— В семь тридцать, как всегда.

— Что вы делали в поле? — От этих вопросов и оттого, что они записывали его ответы, у Колы появилось чувство, что его в чем-то подозревают.

— Я вышел покурить.

— Покурить? В такую жару? — Полицейский, похоже, решил выставить Колу идиотом или же лгуном.

— Имею право, — обиделся Кола. — Я всегда выхожу наружу, когда перерыв. А то внутри слишком воняет. — Последнее прозвучало настолько убедительно, что оба полицейских обернулись к скотобойне, а тот, что был с блокнотом, даже потянул носом воздух.

— Где она?

— Прямо возле изгороди. Она лежит под кустом, поэтому я не сразу ее заметил.

— Зачем вы к ней подходили?

— Я увидел туфлю.

— Увидели чего?

— Я увидел туфлю. В поле. А потом и вторую. Я подумал: может, они хорошие, может, моей жене будут по ноге. — Это была ложь. На самом деле он хотел продать эти туфли, но побоялся признаться перед полицейскими. Маленькая ложь, совсем невинная, но она стала первой в том потоке лжи, который суждено было услышать полиции об этих туфлях и о человеке, что лежал в кустах.

— И что же? — спросил полицейский, потому что Кола замолчал.

— Я и вернулся.

— Нет, прежде — Полицейский нетерпеливо тряхнул головой. — Когда вы увидели туфлю. Когда вы увидели ее. Что вы сделали потом?

Кола заговорил торопливо, желая, чтобы от него скорее отстали:

— Я поднял первую туфлю, а потом увидал вторую. Она лежала в траве, под кустом. Я потянул, я подумал, что она запуталась в траве, и дернул, и она снялась. — Он два раза судорожно сглотнул. — Туфля была на ноге, вот в чем дело.

— Вы долго там пробыли?

Теперь идиотом выглядел сам очкарик.

— Нет, нет! Нет, я сразу прибежал и сказал Бандителли, а он вызвал вас.

Бригадир в подтверждение этих слов кивнул.

— Что вы там делали? — снова спросил первый полицейский.

— Как что делал?

— Стояли? Курили? Роняли что-нибудь на землю?

Кола качнул головой.

Второй перевернул страничку блокнота, а первый приказал:

— Отвечайте на вопрос.

— Ничего я не делал. Я как увидал ее, так туфлю выронил и убежал.

— Вы трогали ее?

Кола взглянул на полицейского круглыми от изумления глазами:

— Нет, не трогал. Она же мертвая.

— Вы касались ее ноги, — сказал второй полицейский, заглядывая в свои записи.

— Нет, — отказался Кола, хотя и не помнил наверняка. — Я взялся за туфлю и снял ее. Зачем мне ее трогать?

Полицейские не удостоили его ответом. Первый повернулся и кивнул второму, который захлопнул и спрятал блокнот.

— Ладно, покажите, где она лежит.

Кола не двинулся с места, только молча качнул головой из стороны в сторону. Солнце подсушило его окровавленный фартук, вокруг него жужжали тучи мух. Он не замечал.

— Она там, на задворках, возле дыры в сетке.

— Я хочу, чтобы вы проводили нас туда, — сказал первый полицейский.

— Я объяснил вам, где это, — вдруг почти закричал Кола.

Полицейские многозначительно переглянулись, как бы говоря друг другу, что сие упрямство достойно приобщения к делу, однако вслух ничего не сказали, повернулись и пошли за угол.

Был полдень. Солнце поднялось в зенит и жарило прямо в полицейские макушки. Их головы взмокли под плоскими форменными фуражками, пот струился за шиворот. Обогнув здание скотобойни, они увидали дыру в заборе и направились туда. Пять или шесть человек рабочих, в таких же заляпанных кровью, как и у Колы, передниках, сбились в кучу у черного хода скотобойни. Они во все глаза таращились на полицейских и вполголоса переговаривались. Миновав зевак, те пролезли в дыру, свернули налево, где рос густой высокий кустарник, и остановились немного поодаль, чтобы осмотреться. Зная, чего им искать, они сразу заметили ступню, которая торчала из-под нижних ветвей. Обе туфли валялись перед ней.

Затем они стали медленно приближаться, смотря себе под ноги, чтобы не наступить в лужу и не затоптать следов, которые, возможно, оставил преступник. Возле туфель один из полицейских, тот, что был в темных очках, опустился на колени и рукой раздвинул высокую, по пояс, траву.

Тело лежало навзничь, с ногами, по-лягушачьи согнутыми в коленях. Полицейский подвинулся ближе, стал приминать траву вокруг, обнажая бритую голень. Затем, сняв очки, он заглянул дальше, в тень, оглядывая мускулистые длинные ноги, крепкие костлявые колени, красные кружевные трусы под красным платьем, подол которого закрывал лицо…

— Вот черт! — вдруг воскликнул он и отдернул руки. Трава вновь распрямилась.

— Что такое? — удивился напарник.

— Да это мужик!

Глава третья

Слух о том, что в Маргере обнаружили мертвого трансвестита с проломленной головой и разбитым до неузнаваемости лицом, должен был вызвать переполох даже среди видавших виды венецианских полицейских, особенно в августе, когда от жары даже преступникам лень пошевелиться и кроме ограблений и взломов от них ничего не дождешься. Но сегодня всех занимала другая сенсационная новость, что с утра будто шаровая молния промчалась по коридорам и кабинетам квестуры [1]: Мария Лукреция Патта, жена вице-квесторе [2] Джузеппе Патты, в это воскресенье, после двадцати семи лет совместной жизни, оставила своего мужа и отправилась в Милан, где поселилась в квартире — и здесь каждый рассказчик нарочно делал паузу, чтобы затем поразить слушателя словно бомбой, — Тито Бурраски, отца-основателя и главного дельца итальянской порнографической киноиндустрии.

Новость прозвучала как гром среди ясного неба. Ее принес младший секретарь из бюро по делам иностранцев, дядя которого, живший в одном доме с супругами Патта, в маленькой квартирке этажом выше, уверял, что утром, когда он как раз проходил мимо двери их квартиры, взаимные разногласия супругов достигли высшей точки. Патта, сообщал дядя, несколько раз выкрикивал фамилию Бурраска, угрожая арестовать его, если он только посмеет заявиться в Венецию; в ответ синьора Патта обещала не только уехать к Бурраске, но и сняться в главной роли в его следующем фильме. Дядя, поднявшись по лестнице, провел следующие полчаса в попытках открыть нежданно заклинивший замок своей собственной квартиры, а супруги тем временем продолжали обмениваться угрозами и оскорблениями. Скандал закончился прибытием катера-такси и отплытием синьоры Патты в сопровождении шести чемоданов, которые снес водитель, и проклятий ее мужа, которые доносились до дяди благодаря тому, что их подъезд имеет превосходную акустику, то есть проводит звуки на манер полой трубы.

Новость достигла квестуры в восемь часов утра в понедельник, опередив Патту, который приехал в одиннадцать. В половине второго поступил звонок об убитом трансвестите, когда большинство сотрудников, сидя в буфете за обедом, обсуждали будущую карьеру синьоры Патты в качестве порнозвезды. Вице-квесторе Патта вдруг обрел небывалую популярность. Это подтверждал тот факт, что один из столиков пообещал сто тысяч лир тому, кто первым отважится справиться у него о здоровье супруги.

Гвидо Брунетти узнал об убийстве от самого вице-квесторе Патты, который вызвал его к себе в кабинет в два тридцать.

— Мне только что позвонили из Местре, — сообщил Патта, пригласив Брунетти садиться.

— Из Местре, вице-квесторе?

— Ну да, это место по ту сторону Понта делла Либерта [3], — съязвил Патта, — слыхали, наверное.

Вспомнив утренние новости, Брунетти счел за лучшее не реагировать.

— Что у них случилось, синьор?

— У них там убийство, а расследовать некому.

— Но в тамошней полиции больше людей, чем у нас, синьор.

— Я знаю, Брунетти, но один комиссар у них лежит с переломом, два других уехали в отпуска, а третий, — он едко усмехнулся, — в декретном отпуске. Аж до февраля.

— А те, что просто в отпуске? Почему бы их не вызвать на работу?

— Один смылся куда-то в Бразилию, а другого вообще неизвестно где искать.

Брунетти было проворчал, что, прежде чем уезжать в отпуск, комиссар обязан оставить адрес или телефон для связи, но, взглянув на Патту, только спросил:

— Что за убийство, синьор?

— Убит мужчина-проститутка. Трансвестит. Нашли в поле с проломленной головой и разбитым лицом, провинция Маргеры. — Не успел Брунетти раскрыть рта, Патти добавил: — Не надо вопросов. Поле в Маргере, а скотобойня, которой оно принадлежит, относится к Местре, так что это их дело.

Брунетти, не желая тратить время на выяснение тонкостей имущественного права и муниципальных границ городов, спросил только:

— Откуда им известно, что убитый занимался проституцией, синьор?

— Понятия не имею, откуда им это известно, Брунетти, — раздраженно отвечал Патта, повышая голос. — Я вам передаю их слова: мужчина, проститутка, в женском платье, голова всмятку.

— Когда его обнаружили, синьор?

Делать записи было не в обычаях Патты, и он, конечно, и не подумал зафиксировать подробности, которые ему сообщили по телефону. Вообще, сам факт убийства его не волновал. Шлюхой меньше, шлюхой больше — какая разница? Плохо только, что его людям придется выполнять чужую работу и в случае успешного раскрытия преступления все заслуги припишут коллегам из Местре. Но, поразмыслив, он решил, что с учетом последних событий в его личной жизни не надо лишний раз привлекать к себе внимание — даже лучше, что Местре достанется вся слава — и добрая, и худая.

— Мне звонил квесторе из Местре и спрашивал, не могли бы мы взять на себя расследование. Чем вы трое сейчас заняты?

— Мариани в отпуске, Росси до сих пор изучает материалы дела Бортолоцци.

— А вы?

— А я ухожу в отпуск со следующей недели.

— Это подождет, — уверенно заявил Патта, и от этой уверенности все планы Брунетти на отпуск сразу повисли в воздухе. — Ничего, дело ерундовое, вы быстро с ним разделаетесь. Выйдете на сутенера, достанете у него список клиентов. Один из них и есть преступник.

— А у них бывают сутенеры?

— У проституток? Конечно бывают.

— А если это трансвестит? Да и был ли он проституткой?

— Это вы меня спрашиваете, Брунетти? — рявкнул Патта, вне себя от злости, что снова напомнило Брунетти о семейных неприятностях начальника, и он поспешил сменить тему:

— Когда он вам звонил, синьор?

— Несколько часов тому назад. А что?

— Интересно, тело уже убрали?

— Скорее всего, не оставлять же его на жаре.

— Да, конечно, — согласился Брунетти, — а куда его отвезли?

— Понятия не имею. Наверное, в какую-нибудь больницу. Может, в Умберто Примо. Там есть морг и производят вскрытия. А что?

— Хотелось бы взглянуть, и на место, где это случилось, тоже.

Патта был не из тех, кого увлекают подробности.

— Раз это дело Местре, возьмите у них машину и водителя. Наших не берите.

— Что-нибудь еще, синьор вице-квесторе?

— Нет. Я уверен, что там ничего сложного. За неделю вы успеете сдать его в архив и поедете в свой отпуск, как собирались.

Как это было похоже на Патту: он и не подумал поинтересоваться планами Брунетти или тем, во что ему обойдется изменение этих планов вроде отмены брони в гостиницах. Все это были незначительные детали, мелочи.

Выйдя из кабинета, Брунетти увидал, что, пока он беседовал с Паттой, в приемной у шефа успели поменять мебель. В маленькой комнате, примыкающей к кабинету, стоял теперь письменный стол, а под окном — круглый журнальный столик.

Брунетти спустился на первый этаж, где размещались низшие чины — те, что носили форму. Дежурный, сержант Вьянелло, разбирал за столом какие-то бумаги. Не успел Брунетти ничего спросить, он поднял голову, улыбнулся и сказал:

— Да, комиссар, это правда. Тито Бурраска.

Услышав его слова, Брунетти испытал второе потрясение, не меньшее, чем за несколько часов до того, когда до него дошли слухи о случившемся. В Италии Тито Бурраска был человек-легенда, если можно так выразиться. Он начал снимать кино в шестидесятых, фильмы ужасов, полные крови и вывороченных внутренностей, таких откровенно бутафорских, что фильмы вызывали смех и иначе как пародия на жанр не воспринимались. Но Бурраска был хоть и бездарь, но не дурак. Он быстро оценил вкусы публики и стал выпускать еще более откровенные подделки. Вампиры в его картинах могли щеголять в наручных часах, будто бы забывали снять их перед съемкой, о бегстве графа Дракулы сообщали по телефону, актерские приемы были ходульные, как у марионеток. Вскоре он прославился и превратился в культовую фигуру. Народ валом валил на его фильмы, с азартом выискивая его «промахи» и веселясь от души.

В семидесятых он обратился к жанру порнографии, где тоже весьма преуспел. Проблему сюжета Бурраска решил очень просто: смахнув пыль с прежних ужастиков, он пустил их в оборот. И актеры были прежние, но только теперь вместо вурдалаков и оборотней им велели изображать насильников и сексуальных маньяков. И снова кинотеатры ломились от зрителей, но теперь зрителей иного сорта, которые приходили не за тем, чтобы тыкать пальцем в несуразицу, происходящую на экране, и смеяться.

С началом следующего десятилетия в Италии появилось множество частных телеканалов, и Тито Бурраска стал сплавлять им свою продукцию, вырезая наиболее развратные сцены, дабы пощадить чувствительные нервы телезрителей и их детей. Потом он открыл для себя видео. Пресса склоняла его имя на все лады, он был героем популярных анекдотов, шуток, его обсуждали в телевизионных ток-шоу. Такое пристальное внимание к собственному успеху заставило его переехать в Монако и принять подданство этого княжества с умеренными налогами. Двенадцатикомнатные апартаменты в Милане он оставил себе, чтобы устраивать там приемы для друзей, как он заявил налоговой полиции. А еще, как недавно выяснилось, чтобы принимать Марию Лукрецию Патту.

— Тито Бурраска, правда-правда, — повторил сержант Вьянелло, с трудом пряча улыбку. Брунетти хорошо понимал его. — Повезло вам, что вы уезжаете в Местре на эти дни.

Брунетти не удержался и спросил:

— И что, раньше никто не знал?

Вьянелло покачал головой:

— Нет. Ни одна живая душа.

— Даже дядя? — усомнился Брунетти, показывая, что и начальство в курсе подробностей.

Не успел Вьянелло ответить, как у него на столе зажужжал телефон. Он снял трубку, утопил кнопку и сказал:

— Да, вице-квесторе?

Послушав с минуту, он произнес:

— Конечно, синьор.

На этом разговор закончился, сержант положил трубку.

Брунетти ждал, что он скажет.

— Велел звонить в иммиграционную службу и спросить, как долго Бурраска может находиться в Италии. Ведь у него теперь нет гражданства.

Брунетти усмехнулся:

— Наверное, жаль вам беднягу?

Вьянелло вскинул голову и с недоумением уставился на Брунетти:

— Жаль? Кого? Этого?…

С видимым усилием оборвав себя на полуслове, он вновь склонился над бумагами.

Брунетти пошел к себе в кабинет. Оттуда он позвонил в полицию Местре, представился и попросил соединить его с тем, кто занимался делом убитого трансвестита. Несколько минут спустя подошел сержант Галло, который объяснил, что ведет дело временно, пока не найдут кого-нибудь повыше рангом. Брунетти сказал, что он и есть тот человек, и попросил через полчаса прислать за ним машину на пьяццале Рома.

На улице, куда Брунетти шагнул из сумрачного и прохладного коридора квестуры, он едва не схватил тепловой удар и почти ослеп от солнечного света и бликов в канале. Зажмурившись, он поскорее вытащил из нагрудного кармана темные очки и водрузил их на нос. Не успел он сделать и пяти шагов, а рубашка уже промокла, пот градом покатился по спине. Он повернул направо, решив идти на Сан-Дзаккария и сесть там на vaporetto [4] 82-го маршрута, хотя это означало, что половину пути ему придется плестись под солнцем. Притом что в сторону моста Риальто ведет несколько затененных домами кале [5], этот путь получается в два раза длиннее, а мысль о лишней минуте, проведенной на улице, внушала ему ужас.

Выйдя на Рива дельи Скьявони, он огляделся и увидел, как пассажиры покидают стоящий у пристани vaporetto. Тут перед ним встала типичная для венецианца дилемма: бежать ли, чтобы успеть на трамвайчик, или подождать следующего, который придет через десять минут, но торчать на жаре, болтаясь в ловушке дебаркадера. Он побежал. Пробегая по деревянным доскам причала, он столкнулся с необходимостью принять еще одно решение: притормозить ли возле желтого компостера, чтобы пробить талончик, рискуя при этом упустить трамвай, или не тормозить и выложить пять тысяч лир штрафа? Но тут он вспомнил, что находится при исполнении и может ездить за казенный счет.

Даже от такой короткой пробежки он вымок как мышь и потому остался на палубе, обдуваемый легким ветерком, пока vaporetto тащился вдоль Большого Канала. Вокруг были полуголые туристы, мужчины и женщины, в купальных костюмах, шортах, майках, и на секунду он позавидовал им, хотя и мог представить себя в подобном наряде разве только на пляже.

Зависть, впрочем, испарилась так же быстро, как и пот, и уступила место его обыкновенному раздражению, которое он испытывал всегда, глядя на этакое бесстыдство. Нет, будь у них идеальные фигуры и красивая одежда, он бы, может быть, и не злился. Но эти заурядные тряпки и обилие еще более заурядной наготы заставляли его с вожделением мечтать о принудительной скромности, заведенной в исламских странах. Он не был «эстетом», как говорила иногда Паола, но искренне полагал, что красота лучше уродства. Он отвернулся и стал смотреть на палаццо, мимо которых проплывал трамвайчик. Многие из них тоже имели весьма потрепанный вид, но это происходило не от бедности или лени хозяев, а от их собственной старости. Город был очень стар, но Брунетти любил его печальное, изрытое морщинами лицо.

Машина ждала его у отделения полиции на пьяццале Рома — сине-белый полицейский седан из Местре. Он постучал в окошко водителю. Когда сидевший за рулем молодой человек опустил стекло, в грудь Брунетти ударила волна холодного воздуха.

— Комиссар? — спросил молодой человек.

Брунетти кивнул.

— Меня прислал сержант Галло. — Водитель вышел из машины и распахнул для него заднюю дверь.

Брунетти сел в машину и откинулся на спинку сиденья. Кондиционер слишком усердно остужал его потные плечи и грудь. Такое положение вещей угрожало простудой.

— Куда вы хотите ехать, синьор? — Водитель включил зажигание.

В отпуск, вздохнул про себя Брунетти, а вслух сказал:

— Туда, где вы его подобрали.

Проехав через мост, соединяющий Венецию с материком, они свернули на шоссе, ведущее к Маргере. Вскоре лагуна скрылась из глаз. Шоссе было забито машинами, которые и так едва тащились, да еще вынуждены были останавливаться у светофоров на каждом перекрестке.

— Это вы были там сегодня утром?

Парень на секунду оглянулся. Воротник его рубашки был свежий и хрустящий. Похоже, он целый день просидел в своей кондиционированной машине.

— Нет, синьор. Там были Буффо и Рубелли.

— Мне сказали, что он занимался проституцией. Его удалось опознать?

— Я не знаю, синьор. Но звучит логично, не правда ли?

— Почему?

— Видите ли, это произошло в районе, где дешевые проститутки обычно ловят клиентов. Они стоят по обочинам возле заводов. Их там всегда не меньше дюжины. На тот случай, если работяге после смены захочется сделать это по-быстрому.

— И мужчины?

— Простите, синьор? А кому еще нужны шлюхи?

— Я имел в виду: проститутки-мужчины. Разве они стоят у дороги, где любой может увидеть их клиентов? Подобные пристрастия, кажется, принято скрывать от друзей и знакомых.

Водитель на минуту задумался.

— Где они обычно работают?

— Кто? — Парень решил на всякий случай уточнить, чтобы снова не попасть впросак.

— Голубые.

— А, на виа Капуччина. Иногда на вокзале, но летом их оттуда гоняют, потому что слишком много туристов.

— А этот работал там же, наверное?

— Кто его знает, синьор.

Седан резко повернул влево, на узкую грунтовую дорогу, потом направо, где дорога расширялась и по обеим сторонам ее стояли низкие каменные домишки. Брунетти взглянул на часы: почти пять.

Дома по обочинам попадались все реже, между ними росла чахлая травка, иногда кустарник. Мелькнуло несколько разбитых и покореженных машин с выдранными внутренностями. Каждый из домов, по-видимому, некогда был огорожен. Теперь лишь жалкие куски тех изгородей кое-где висели, уцепившись за покосившиеся столбы, как пьяницы.

Вот они увидали группку женщин на обочине. Двое прятались в тени пляжного зонтика, воткнутого в грязь у их ног.

— Они знают, что здесь сегодня случилось? — спросил Брунетти.

— Наверняка знают, синьор. Такие новости быстро становятся известны всем.

— И они до сих пор тут? — искренне удивился Брунетти.

— Им надо зарабатывать на жизнь, правда? И потом, убили-то мужчину, и это их не касается. Я думаю, они так рассуждают. — Водитель притормозил и остановился на обочине. — Приехали, синьор.

Брунетти открыл дверь и вышел. Тут же ватным одеялом навалилась духота. Перед ним была низкая приземистая постройка: с одной стороны четыре крутых бетонных пандуса вели к металлическим воротам. На одном из них стоял сине-белый полицейский седан. Хотя снаружи не было ни вывески, ни другого знака, который бы давал понять, что это за постройка, но стоило учуять запах, сразу все становилось ясно.

— Мне кажется, его нашли подальше, на задворках, синьор, — сказал водитель.

Обогнув здание справа, Брунетти увидал поле, еще одну дырявую ограду, чудом выжившую акацию, и под ней — полицейского, который сидел на деревянном стуле и спал, уронив голову на грудь.

Не успел Брунетти раскрыть рта, как водитель выкрикнул:

— Скарпа! Комиссар прибыл!

Голова полицейского дернулась, он в ту же секунду проснулся, вскочил на ноги и, увидав Брунетти, выпалил:

— Капрал Скарпа, синьор!

Форменная куртка стража висела на спинке стула, насквозь сырая рубашка прилипла к телу, из белой став бледно-розовой.

— Как долго вы здесь находитесь, Скарпа? — спросил Брунетти, подойдя к полицейскому.

— С того времени, как уехали эксперты, синьор.

— Когда это было?

— Примерно в три часа.

— Для чего вы остались?

— Сержант приказал мне оставаться здесь, чтобы помочь дознавателям расспросить рабочих, когда они приедут.

— А почему вы сидите на жаре?

— Я не мог оставаться внутри, синьор, из-за запаха, — честно признался полицейский. — Я вышел, и меня вырвало. Я больше не мог войти обратно. Первый час я был на ногах, но потом подумал, что все равно, раз здесь есть такой маленький кусочек тени и нельзя ходить туда-сюда, то уж лучше я сяду, чем буду столбом торчать.

Пока он говорил, Брунетти и водитель инстинктивно подвинулись в тень акации.

— Так дознаватели приехали или нет? — спросил Брунетти.

— Да, синьор. Около часа назад.

— Почему же вы до сих пор здесь?

Полицейский тупо таращился на него.

— Я просил у сержанта позволения вернуться в город, но он хотел, чтобы я остался и помог. Я сказал, что не могу, если только рабочие сами не выйдут сюда. Он не разрешил, а внутри такая вонь, что с ног валит.

Как бы в подтверждение его слов, легкий ветерок игриво окатил их этим самым ароматом скотобойни.

— Ну а здесь-то вы что делаете? Почему вы не пошли в машину?

— Он сказал, чтобы я ждал здесь. Я просил разрешить посидеть в машине, там кондиционер, но он не позволил. Он сказал, чтобы я сидел здесь, если не хочу помогать. — И, опережая следующий вопрос Брунетти, добавил: — А автобус за рабочими придет сюда только в семь пятнадцать, после смены.

Помолчав, Брунетти спросил:

— Где он лежал?

Полицейский обернулся и указал на заросли по другую сторону ограды:

— Вон там, синьор.

— Кто его обнаружил?

— Один из рабочих. Он вышел на перекур и увидал туфли, ну, туфли этого парня. Красные. Ну и подошел поближе, чтобы получше их рассмотреть.

— А следы были?

— Наверное, были, синьор. Я точно не знаю. Этот рабочий, что первым увидал его, наверняка наследил, да и мы тоже… — Он замолчал, утирая пот со лба.

— Кто ходил туда? Ваш сержант?

— Да, синьор.

Брунетти взглянул на кустарник, затем снова на промокшую от пота рубашку полицейского.

— Идите садитесь в нашу машину, Скарпа. Там работает кондиционер. А вы, — он повернулся к водителю, — проводите его. И оба ждите меня там.

— Спасибо, синьор, — благодарно вздохнул капрал и взял свою форменную куртку, собираясь надеть ее.

— Не беспокойтесь, — сжалился Брунетти, увидав, что он продевает руку в рукав.

— Спасибо, синьор, — повторил тот, подхватил стул, и они вдвоем с водителем побрели к скотобойне. Прежде чем свернуть за угол, Скарпа оставил стул на заднем дворе. Брунетти поглядел им вслед и, низко нагнувшись, полез в дыру.

Сразу можно было догадаться, что на месте побывали эксперты-криминалисты: они продырявили землю вокруг колышками своих нивелиров, они так шаркали ногами, что свезли всю грязь, вырвали целую копну острой осоки, — наверное, для того, чтобы невзначай не изрезать тело, когда его будут доставать.

Вдруг позади хлопнула дверь, и мужской голос крикнул:

— Эй, вы! Что вам там надо? А ну-ка убирайтесь!

Брунетти обернулся: к нему, как он и подумал, спешил полицейский, появившийся из скотобойни. Так как Брунетти не двигался с места, полицейский рванул из кобуры пистолет и приказал:

— Руки вверх! Назад, к сетке!

Брунетти вернулся к сетке, держа руки по сторонам, как канатоходец — для равновесия.

— Я сказал, руки вверх! — рявкнул полицейский, когда Брунетти приблизился.

Видя, что его взяли на мушку, Брунетти не стал спорить и доказывать, что руки, мол, у него вверху, разве что не над головой, а просто сказал:

— Добрый день, сержант. Я комиссар Брунетти из Венеции. Вы, наверное, опрашиваете свидетелей?

Хотя в маленьких глазках сержанта не заметно было большого ума, но все-таки он не был настолько глуп, чтобы не увидать поджидавшей его ловушки. Он мог либо потребовать у Брунетти документы — у самого комиссара полиции! — либо поверить на слово человеку, назвавшему комиссаром.

— Прошу прощения, комиссар, я не узнал вас, солнце бьет в глаза, — сказал сержант, хоть солнце било ему в левое плечо. Брунетти уже был готов мысленно похвалить его за находчивость, но тот добавил: — Всегда так, когда выходишь из темноты на свет. И потом, я никого не ждал.

Буффо, — гласил именной жетон на груди сержанта.

— У вас в полиции нехватка следователей, и потому дело поручили мне.

Брунетти согнулся и полез в дыру. Пока он лез, Буффо успел сунуть пистолет на место и застегнуть кобуру.

Брунетти в сопровождении сержанта направился на задний двор.

— Что вам удалось узнать?

— Почти ничего, кроме того, что нам сообщили по телефону сегодня утром, синьор. Мясник, Беттино Кола, наткнулся на тело сегодня в двенадцатом часу утра. Он вышел покурить и увидел возле куста туфли.

— А когда вы приехали, туфли лежали там?

— Да, именно там и лежали, — отвечал Буффо уверенным тоном, будто Кола нарочно подкинул к трупу туфли, чтобы отвести от себя подозрения. Подобно любому честному гражданину или преступнику, Брунетти на дух не переносил таких проницательных сыщиков. — По телефону сказали, что в поле лежит женщина. Когда мы приехали, то оказалось, что это мужчина.

— У меня есть сведения, что он занимался проституцией, — спокойно произнес Брунетти. — Личность установили?

— Пока нет. Наш фотограф сделал снимки в морге, хотя его так измочалили, что от лица почти ничего не осталось, и потом по этим снимкам художник набросает его примерный портрет. Мы покажем этот рисунок кое-кому, и рано или поздно все прояснится. Они хорошо друг друга знают, эти ребята. — Буффо презрительно сплюнул сквозь зубы. — Если он из местных, то мы быстро все выясним.

— А если нет?

— Тогда дело затянется. Мы можем вообще не узнать, кто он такой. В любом случае невелика потеря.

— Почему же, сержант Буффо? — подозрительно ласковым голосом осведомился Брунетти.

Но Буффо не обращал внимания на такую ерунду, как интонация, он слышал только слова.

— Да кому они нужны? Извращенцы. Такой наградит СПИДом честного рабочего человека, и хоть бы хны. — Буффо снова сплюнул.

Брунетти остановился и обернулся к сержанту:

— Насколько я понимаю, сержант Буффо, этот ваш честный трудяга сам платит извращенцу, чтобы трахнуть его в задницу. Давайте не будем об этом забывать. И еще не будем забывать, что, кем бы ни был убитый, его убийство — это преступление и наш с вами долг — найти преступника, будь он хоть честный рабочий человек.

С этими словами Брунетти распахнул дверь и вошел в скотобойню, предпочтя смрад обществу сержанта.

Глава четвертая

Расспросив Колу, Брунетти услышал все то же: Кола повторил свою историю сначала, а бригадир подтвердил. В дополнение Буффо с надутым видом сообщил, что в тот день, ровно как и накануне, рабочие не видели в окрестностях скотобойни ничего необычного. Проститутки до того слились с пейзажем, что на них или на то, чем они занимались, уже никто не обращал внимания. Да и они всегда слоняются чуть поодаль, торчать у самой скотобойни не позволяет запах. Но если даже какая-нибудь из них и добрела бы до забора, ее визит остался бы незамеченным.

Выслушав все это, Брунетти вернулся в машину и велел водителю ехать в квестуру Местре. Скарпа, который уже натянул свою куртку, пересел в другую машину, к сержанту Буффо. Когда они тронулись, Брунетти наполовину опустил оконное стекло, впуская в салон жаркий воздух, чтобы немного проветрить одежду, впитавшую запах скотобойни. Как и многие другие итальянцы, он всегда с недоверием относился к вегетарианству, считая его блажью зажравшихся богачей, однако сегодня он впервые усомнился в собственной правоте.

В квестуре водитель проводил его на первый этаж и представил ему сержанта Галло, мертвенно-бледного человека с ввалившимися глазами — казалось, многолетняя гонка за преступниками выела его изнутри.

Брунетти уселся у края его стола, и Галло сообщил ему новые подробности, которые, впрочем, мало проясняли дело: смерть наступила в результате серии ударов по голове и лицу, за двенадцать-восемнадцать часов до момента обнаружения трупа. Точнее нельзя было определить из-за жары. Следы ржавчины в некоторых ранах и сама форма ранений позволила патологоанатому предположить, что они были нанесены металлическим предметом, имевшим форму цилиндра, металлической трубой, например. Результаты анализов крови и содержимого желудка ожидались не раньше среды, так что пока нельзя было сказать, находился ли мужчина в момент смерти под воздействием алкоголя или наркотиков. Поскольку многие проститутки принимают наркотики, такое предположение вполне могло подтвердиться, хотя следов инъекций на венах не найдены. Судя по тому, что желудок был почти пустой, он ел не позднее чем за сутки до смерти.

— Во что он был одет? — спросил Брунетти.

— В красное платье, дешевая синтетика. Красные туфли, почти новые, сорок первый размер. Если на них есть марка, мы найдем производителя.

— Снимки готовы?

— Будут готовы завтра утром, синьор, но если верить видевшим его, снимки нам не помогут.

— Плохо дело, а?

— Да, голова прямо всмятку. Его обработал либо какой-то сумасшедший, либо его заклятый враг — носа ему совсем не оставил.

— Художника вызвали?

— Да, синьор, в надежде на его профессиональное воображение. Форма черепа, цвет глаз — вот и вся натура. Покойник очень худой, на голове — большая плешь. Наверное, надевал парик, когда выходил на работу.

— И парик нашли?

— Нет, синьор. И похоже, что его убили в другом месте, а потом привезли туда.

— Следы?

— Да, следы. Те, что вели к кусту, были глубже тех, что обратно.

— То есть тело притащили откуда-то и бросили под кустом?

— Да, синьор.

— А куда ведут следы?

— Там, позади скотобойни, в поле проходит колея. Вроде бы туда.

— А что на самой колее?

— Ничего, синьор. Дождя не было уже больше месяца, и если там останавливался легковой автомобиль или даже грузовик, на котором привезли тело, то отпечатков шин не осталось. Только следы. Мужские ботинки, размер сорок третий.

Брунетти как раз носил сорок третий размер.

— У вас есть досье на трансвеститов?

— Только на тех, с которыми что стряслось.

— Стряслось? Что именно?

— Обычно это либо наркотики, либо драки. Чаще они устраивают потасовки между собой, иногда с клиентами. Из-за денег. Но серьезных случаев еще не было.

— А серьезные драки у них случаются?

— Нет, синьор, никогда.

— Сколько их у вас в списке?

— Человек тридцать, и, полагаю, это лишь малая часть. На самом деле их гораздо больше. Многие приезжают из Порденоне и из Падуи. Там прям рассадник какой-то, не знаю почему. — Поблизости от первого из названных сержантом городов находились американская и итальянская военные базы, что, возможно, способствовало упадку нравов у местного населения. Но Падуя? Университет? Если так, то все круто переменилось с тех пор, как Брунетти изучал там юриспруденцию.

— Мне хотелось бы прямо сегодня заглянуть в эти дела. Вы можете сделать для меня копии?

— Они уже готовы, синьор, — ответил Галло, взял со стола увесистую синюю папку и подал комиссару.

Беря у Галло папку, тот думал, что тут, менее чем в двадцати километрах от дома, он уже иностранец и нужно наводить какие-то мостики, как-то приспосабливаться, чтобы в нем видели единомышленника, а не чужака.

— Вы ведь из Венеции, сержант? — спросил он. Сержант кивнул. — Кастелло?

Сержант снова кивнул — на этот раз с кислым видом человека, которого акцент выдает повсюду, куда бы ни забросила судьба.

— А почему вы в Местре?

— Видите ли, синьор, я отчаялся найти квартиру в Венеции. Мы с женой искали подходящее жилье два года, но так и не нашли. Никто не хочет сдавать квартиру местным — боятся, что сдашь, а потом не выгонишь. А покупать — так это пять миллионов за квадратный метр, бешеные деньги. Вот так мы и оказались в Местре.

— Похоже, что вы жалеете об этом, сержант.

Галло пожал плечами. Такова участь многих венецианцев, которых гонят из города раздутые цены и квартирная рента.

— Дома-то всегда лучше, — сказал он, немного смягчившись, как показалось Брунетти.

Возвращаясь к делу, Брунетти ткнул пальцем в папку:

— Кто-нибудь из ваших имеет с ними контакт? Они кому-нибудь доверяют?

— Трансвеститы?

— Да.

— Был один сотрудник, Бенвенути, но он уж год как вышел на пенсию.

— И больше никого?

— Нет, синьор… — Галло умолк в нерешительности, будто не зная, стоит ли вообще продолжать этот разговор, и потом добавил: — Мне кажется, что молодые их вроде и за людей не считают.

— Почему вы так думаете?

— Ну… Если кто-то из них заявит, что его избил клиент, не обманул — это вообще нас не касается, а избил, вы понимаете, то никто не станет возиться, начинать расследование. Даже если известно имя человека, который это сделал. Ну, в крайнем случае, его вызовут, допросят и отпустят, и все.

— Да, после разговора с сержантом Буффо у меня сложилось впечатление, что дело обстоит подобным образом, если не хуже.

Когда комиссар упомянул про Буффо, Галло помрачнел, но ничего не сказал.

— А женщины? Какие отношения у них с трансвеститами?

— Я знаю только, что конфликтов между ними не было. Не думаю, что они стали бы враждовать из-за клиентов, если вы об этом хотели спросить.

Брунетти и сам толком не знал, о чем он хотел спросить. У него в голове бродили кое-какие соображения, но пока он не ознакомился с содержимым папки и пока личность убитого не установили, он не может их четко изложить. Нельзя было говорить ни о мотивах преступления, ни понять, что вообще произошло.

Он поднялся, взглянул на часы:

— Пусть ваш водитель заедет за мной завтра в восемь тридцать утра. К тому времени портрет должен быть готов. Как только вы его получите, отправьте двоих полицейских показать его трансвеститам. Пусть поинтересуются, не пропадал ли в последнее время какой-нибудь их приятель из Порденоне или Падуи. И еще пусть расспросят женщин, не доводилось ли им видеть трансвеститов в том районе, где нашли тело.

Он сунул папку под мышку.

— Это я на ночь почитаю.

Галло, записав все указания Брунетти, проводил его.

— До завтра, комиссар. Внизу ждет водитель, он отвезет вас обратно на пьяццале Рома.

Когда они ехали по шоссе назад в Венецию, мимо заводов Маргеры, Брунетти видел в окно, как серые, белые болотные столбы дыма поднимаются над частоколом труб. Справа от дороги, насколько хватало глаз, висела завеса из смога, которую повсюду пронзали лучи заходящего солнца — фантастика, реальность будущего. От этой картины на душе становилось тоскливо. Брунетти отвернулся и поглядел в окно слева. Там был остров Мурано, за ним виднелась базилика Торчелло, откуда, как уверяют историки, более тысячи лет назад началась Венеция, когда жители побережья ринулись в болота, спасаясь от нашествия гуннов.

Машину вдруг резко бросило в сторону — откуда ни возьмись им наперерез выскочил автофургон с немецкими номерами, который свернул затем на остров Тронкетто, целиком занятый автостоянкой. Опять эти гунны, подумал Брунетти, возвращаясь в настоящее, и сегодня уж нет от них спасенья.

Он шел домой с пьяццале Рома, а видел перед собой выжженный пустырь, рой мух, жужжащих над темным пятном на траве, которое осталось после тела. Завтра он пойдет взглянуть на убитого, поговорит с патологоанатомом, и, может быть, что-то прояснится.

Когда он вошел в квартиру, было почти восемь — в это время он обычно и возвращался с работы. Паола была на кухне, однако запаха стряпни он не учуял. Удивленный, он прошел по коридору и заглянул на кухню: Паола на разделочном столе резала помидоры.

— Чао, Гвидо, — улыбнулась она.

Он бросил папку на стол, подошел к Паоле и поцеловал ее в затылок.

— От тебя жар, как от печки, — сказала она, прижимаясь тем не менее к нему спиной.

Брунетти нежно лизнул ее щеку.

— У меня обессиливание организма, — пожаловался он и снова лизнул.

— На этот случай в аптеках продают солевые пилюли, — сказала она, — это более гигиенично. — Паола подалась вперед, но только для того, чтобы взять из раковины новый помидор. Она порезала его на крупные дольки и так же выложила по краю большого керамического блюда.

Он достал из холодильника бутылку минералки, из шкафчика на стене стакан, наполнил его доверху, выпил залпом, затем второй и, закрыв бутылку, поставил ее обратно в холодильник.

Потом из нижнего ящика была извлечена бутылка «Просекко». Сняв с горлышка фольгу, он стал большими пальцами обеих рук осторожно расшатывать пробку. Когда она приподнялась, он накренил бутылку, чтобы газ выходил постепенно и вино не разлилось.

— Помнишь, это ты меня научила так делать, после нашей свадьбы? Откуда ты знала? — спросил Брунетти, наполняя бокал.

— Марио рассказывал, — ответила она. Среди их знакомых было не меньше дюжины Марио, но он, конечно, сразу понял, что она говорит о своем кузене-виноделе.

— Налить тебе?

— Дай мне глоток твоего. Не могу пить в такую жару — меня сразу развозит, ты же знаешь. — Он подошел сзади и поднес бокал к ее губам, чтобы она отхлебнула. — Basta.

— Ммм… хорошо, — промычал Брунетти, попробовав вина. — Где дети?

— Кьяра на балконе, читает. — Кьяра всегда читала, если только не решала задачи или не клянчила компьютер.

— А Раффи? — Брунетти знал, что Раффи сидит у Сары, но все равно каждый раз спрашивал.

— Он у Сары. Они ужинают, а потом пойдут в кино. — Паола засмеялась. Раффи был по-собачьи предан соседской девочке Саре Пагануцци, которая жила двумя этажами ниже, и бегал за ней как хвостик. — Надеюсь, он сможет оставить ее на две недели, чтобы поехать с нами в горы. — Поездка в горы, две недели прохлады вдали от изнуряющей городской жары, сейчас должна перевесить в глазах Раффи прелести очередного увлечения. Тем более что родители Сары обещали, что в выходные она сможет навестить семью Раффаэле.

Брунетти налил себе второй бокал вина и спросил, кивая на тарелку с помидорами:

— Caprese?

— О, суперкоп! — воскликнула Паола, нарезая помидор. — Стоит ему заметить разложенные по краю блюда ломтики помидоров, так, чтобы, между ними могли поместиться ломтики сыра, зеленый базилик в стакане слева от своей красавицы жены, а справа от нее тарелку, где лежит большой кусок молодого сыра, он мысленно складывает все вместе, подключает свою несравненную индукцию, и его осеняет: на ужин будет insalata caprese [6]! Неудивительно, что все до одного преступники, какие есть в городе, боятся его как огня. — Паола обернулась с улыбкой, боясь, что хватила через край. Похоже, так оно и было. Тогда она взяла из рук у Брунетти вино, отпила глоток и спросила, возвращая ему бокал:

— Что случилось?

— Меня бросили на одно дело в Местре. У них там два комиссара в отпуске, один в больнице со сломанной ногой, а еще одна — в декретном отпуске.

— Значит, Патта тебя им подарил?

— Больше некого.

— Гвидо, всегда кто-нибудь есть. В конце концов, есть Патта. Ему не повредит хоть иногда заняться делом. А то он все сидит, перебирает бумажки и лапает секретарш.

Не верилось, чтобы какая-нибудь секретарша позволяла Патте себя лапать, однако Брунетти промолчал.

— Ну что ты молчишь?

— У него неприятности.

— Так это правда? Мне весь день не терпелось позвонить тебе и спросить… Тито Бурраска?

Брунетти кивнул. Паола закинула голову и издала звук, похожий на сдавленное хрюканье.

— Тито Бурраска, — повторяла она, беря из раковины еще один помидор, — Тито Бурраска.

— Перестань, Паола. Это не смешно.

Она обернулась, держа нож перед собой.

— Почему не смешно? Этот напыщенный самодовольный лицемер и мерзавец получил по заслугам, никто другой не заслуживает такого наказания больше, чем он.

Брунетти пожал плечами и долил вина в бокал. Он надеялся, что неприятности мерзавца Патты заставят ее забыть о Местре, хотя и знал, что это лишь краткое отступление от темы.

— Ушам своим не верю, — продолжала Паола, оборачиваясь к последнему помидору, одиноко лежавшему в мойке, — он годами изводит тебя, мешает работать, а ты его еще и защищаешь.

— Я его не защищаю, Паола.

— А мне кажется, защищаешь. — Теперь она обращалась к головке моццареллы, которую держала в левой руке.

— Я просто хотел сказать, что такого не пожелаешь и врагу. Бурраска настоящая свинья.

— А Патта лучше?

— Позвать Кьяру? — спросил он, видя, что салат почти готов.

— Сначала ответь мне, долго ли ты будешь занят в Местре.

— Понятия не имею.

— А что случилось?

— Убийство. В поле нашли мертвого трансвестита с проломленной головой и без лица. Видимо, его избили железной трубой, а потом привезли в Местре и бросили, — сказал Брунетти, а про себя подумал: «Интересно, в других семьях тоже ведутся такие бодрящие беседы перед ужином?»

— Почему без лица? — спросила Паола. Именно этот вопрос больше всего занимал его самого.

— Наверное, убийца был очень на него зол.

— А-а. — Она нарезала сыр и уложила его между дольками помидора. — А почему в поле?

— Подальше от места преступления.

— А ты уверен, что это не случилось прямо там?

— Не похоже. Судя по глубине следов, его принесли. Следы, ведущие обратно, не такие глубокие.

— Значит, говоришь, трансвестит?

— Ничего другого я пока не могу сказать. Сколько ему было лет — неизвестно. Однако все вокруг твердят, что он занимался проституцией.

— А ты сомневаешься?

— У меня нет причин сомневаться, но и утверждать так тоже нет причин.

Она сполоснула листья базилика под краном, мелко порезала их и посыпала ими помидоры и сыр. Потом посолила и щедро заправила салат оливковым маслом.

— Предлагаю поужинать на балконе. Кьяра должна была уже накрыть там на стол. Пойди проверь. — Увидав, что Брунетти прихватил бутылку и стакан, Паола остановила его: — Подожди. Ты ведь не управишься до выходных?

Он покачал головой:

— Наверное, нет.

— И что же мне делать?

— У нас забронированы номера в гостинице. Дети ждут не дождутся, когда их наконец повезут в горы.

— Что мне делать? — повторила она. Как-то раз, лет восемь тому назад, ему удалось заморочить ей голову, когда она вот так же поставила вопрос ребром. Но он давно забыл как.

— Поезжай с детьми в горы. А я вас догоню. В любом случае на выходные я постараюсь приехать.

— Гвидо, поехали вместе. Мне не хочется весь отпуск провести одной.

— Но ты же будешь с детьми.

С точки зрения Паолы, этот аргумент был до того слабый, что не стоил и обсуждения. Взяв тарелку с салатом, она сказала:

— Пойди посмотри, накрыла ли Кьяра на стол.

Глава пятая

Когда он перед сном стал читать папку из Местре, ему приоткрылся мир, о существовании которого он лишь смутно догадывался. До сих пор он не сталкивался с трансвеститами, которые к тому же занимались проституцией. Он, правда, знал одного транссексуала, да и то заочно. Однажды ему довелось заверять справку об отсутствии криминального прошлого у некоего Эмилио Маркате. Справка понадобилась для новой carta d'identita [7], за которой бывший Эмилио, после операции по смене пола ставший Эмилией, обратился в полицию. Брунетти не представлял себе, какая нужда, какие страсти могут толкнуть человека на столь отчаянный поступок, хотя тот случай и заставил его призадуматься. Он даже разволновался тогда, а ведь речь шла всего-то о замене одной буквы в документах: Эмилио — Эмилия.

Мужчины, чьи дела были собраны в папке, не заходили столь далеко в подражании другому полу, изменяясь только внешне: они красились, носили женскую одежду, имитировали женскую походку и жесты. Судя по снимкам, которые он увидал на некоторых страницах, кое-кто из них весьма преуспел. Почти половина лиц были типично женские, красивые, с тонким чертами, гладкими щеками и нежным абрисом скул. Даже безжалостная полицейская вспышка не смогла выявить подвоха. Напрасно Брунетти вглядывался, ища хоть тень, хоть намек на выступающий подбородок — что-нибудь, подтверждающее, что перед ним мужчины, а не женщины.

Прочитанные страницы он передавал Паоле, сидевшей рядом на кровати. Бегло просмотрев фотографии и один из рапортов об аресте — за торговлю наркотиками — она молча вернула все Брунетти.

— Как тебе это нравится? — спросил он.

— Что?

— Вот это. — Он покачал папку на ладони, как будто взвешивал. — Тебе не кажется, что они ненормальные, эти мужики?

Она смерила его одним из своих долгих взглядов — полным презрения.

— Ненормальные — это те, кто им платит.

— Почему?

— Эти, по крайней мере, не обманывают себя относительно того, чем занимаются. Не то, что те.

— Что-то я не пойму.

— Сам рассуди, Гвидо. Они торгуют собой, так? Но перед тем как их трахнут или они кого-то трахнут, они должны напяливать на себя все женское. Задумайся, Гвидо. Подумай, какое лицемерие! И все для того, чтобы этот кто-то мог сказать себе на следующее утро: «Нет, я и не знал, что это мужик, а когда понял, уж поздно было». Или: «Ну и пусть это мужик, все равно трахнул-то я его». То есть в собственных глазах они остаются настоящими самцами, мачо. Они сами себе не желают признаться, что предпочитают трахаться с другими самцами, потому что это поставит под сомнение их мужественность. — Она снова молча уставилась на него. — Иногда мне кажется, Гвидо, что ты просто не даешь себе труда посмотреть на вещи чуть шире.

Последнюю реплику следовало расценивать как упрек в инакомыслии. Однако на этот раз он был с Паолой согласен. Она заговорила о вещах, которые и вправду пока не приходили ему в голову. Едва узнав женщин, он был ими сразу покорен и никогда не понимал привлекательности какого-нибудь другого — то есть просто другого — пола. В юности все мужчины вообще казались ему одинаковыми, вроде него самого. С годами он хоть и уяснил, что мужчины бывают разные, это его ничуть не занимало, тогда как разные женщины, наоборот, по-разному волновали ум и сердце.

Он вспомнил еще одно наблюдение Паолы, о котором она поведала ему вскоре после знакомства. Оказывается, итальянские мужчины постоянно трогают, щупают, чуть ли не ласкают свои гениталии. Услыхав тогда об этом, он, конечно, не поверил и лишь посмеялся. Но на следующий день он начал обращать внимание и неделю спустя должен был признать ее правоту. Еще через неделю он был просто поражен тем, как часто мужчины на улице опускают руку вниз и похлопывают себя, будто проверяя, все ли там на месте. Как-то раз, когда они шли с Паолой, она спросила его, о чем он думает. Ей одной он не постеснялся бы признаться. В тот момент, как и много раз до того, он почувствовал, что это и есть та самая женщина, которая должна стать его женой, и она ею станет.

Любить и желать женщину всегда казалось ему совершенно нормальным. Но вот эти мужчины, чьи дела были собраны в папке, по недоступным его разумению причинам, полагали иначе. Они любили других мужчин ради денег или наркотиков, а иногда, надо думать, и просто так, ради любви. И отчего один из них нашел свою страшную смерть в объятиях ненависти?

Паола уже спала, уютно свернувшись калачиком. Брунетти положил папку на тумбочку у кровати, выключил свет, тихонько обнял Паолу за плечи и поцеловал в шею — до сих пор соленую. Вскоре он уснул.

Когда на следующее утро он прибыл в прокуратуру Местре, сержант Галло вручил ему еще одну синюю папку. Раскрыв ее, он впервые увидал лицо убитого. На первой странице помещался набросок, который примерно восстанавливал изуродованные черты, а дальше шли леденящие кровь снимки из морга.

Поскольку лицо напрочь потеряло всякий вид, то определить число ударов, которые на него обрушились, было невозможно. Как и предупреждал Галло, носа совсем не осталось — тот провалился внутрь черепа. На месте одной скулы зияла дыра. Но смерть наступила от ударов по затылку, о чем свидетельствовали другие фотографии.

Брунетти захлопнул папку и вернул ее сержанту:

— Вы размножили портрет?

— Так точно, синьор. Но копии были готовы только полчаса назад, так что мы пока не успели их раздать людям.

— Дактилоскопию сделали?

— Да, и уже отослали в Рим и в Интерпол в Женеву. Ответа пока нет. Сами знаете, какая это волокита. — Еще бы ему было не знать. Ответа из Рима иной раз приходилось ждать неделями, Женева была несколько оперативней.

— Что сделали с лицом, а? — Брунетти щелкнул пальцами по папке.

Галло сдержанно кивнул. В прошлом ему не доводилось иметь дела с венецианской полицией, разве что разговаривать по телефону с вице-квесторе Паттой. Пока он не понял, что за фрукт этот Брунетти, и был осторожен.

— Будто нарочно, чтобы его потом не опознали.

Галло стрельнул глазами из-под густых бровей и снова кивнул.

— Нет ли у вас знакомых в Риме, которые могли бы помочь нам ускорить дело? — спросил Брунетти.

— Есть один. Я звонил ему, но мне ответили, что он в отпуске. А у вас?

Брунетти покачал головой:

— Моего недавно перевели в Брюссель. Теперь он работает в Интерполе.

— Значит, будем дожидаться, — недовольным тоном подытожил Галло.

— Где он?

— Покойник? В морге Умберто Примо. А что?

— Хотелось бы взглянуть.

Если Галло и удивился такому желанию, то виду не подал.

— Ваш водитель знает дорогу.

— Это ведь недалеко отсюда, не правда, ли?

— Пару минут езды. Сейчас, может быть, дольше, потому что с утра всегда пробки на дорогах.

Ну совсем они здесь пешком ходить разучились, подумал Брунетти, но тут же вспомнил о тропической жаре, которая, как влажное покрывало, окутала всю область Венето. Наверное, и в самом деле было более разумно ездить туда-сюда в машине с кондиционером, от одного кондиционированного здания в другое, но он так не привык и вряд ли когда-нибудь сможет привыкнуть. Впрочем, оставив свое неудовольствие при себе, он спустился вниз и поехал в Умберто Примо, крупнейшую больницу Местре. Иметь личную машину с личным водителем, в конце концов, не так уж и плохо.

В коридоре за низеньким столиком сидел санитар и читал «Газеттино». Брунетти сунул ему под нос свое удостоверение и попросил показать труп мужчины, найденного накануне.

Санитар, коренастый пузатый малый с ногами баранкой, сложил свою газету, поднялся и сказал:

— Ах, этот-то… Я запихнул его подальше, синьор, потому что его никто не навещает. Был вчера один — художник, и все. Смотрел, какие у него волосы и глаза. На снимках много бликов из-за вспышки, ничего не разберешь. Он только глянул, веко ему закатил, чтобы увидать глаз, и ушел. Испугался, наверное. Но Господи Иисусе, посмотрел бы он на него на неумытого — вся эта тушь-помада с кровищей по всей морде, как у клоуна, ей богу. То, что от нее осталось, конечно. Мы еле отскребли. До чего же въедливая, зараза, особенно тушь. Женщины, наверное, прорву времени изводят на умывание.

Они вошли в большое холодное помещение. Санитар шел впереди, и пока говорил, то и дело оглядывался на посетителя. Наконец, у одного из металлических шкафов в стене он остановился. Повернув ручку внизу, он открыл створки и выдвинул плоский ящик, в котором лежал труп.

— Так будет видно, синьор? Или может быть, достать его оттуда? Я это мигом.

— Нет, оставьте.

Санитар откинул край простыни, закрывавший лицо, и вопросительно взглянул на Брунетти. Тот кивнул, и тогда санитар стащил целиком всю простынь, которая в его умелых руках тут же превратилась в аккуратно сложенный прямоугольник.

Брунетти хоть и видел снимки, но оказался не готов к тому жуткому зрелищу, что предстало сейчас его глазам. Патологоанатом, конечно, не позаботился как-нибудь облагообразить покойника, он должен был лишь установить причину смерти, а все остальное его не касалось, будучи делом родственников, если таковые вообще отыщутся. Лицо выглядело так, будто его слепил из глины некий малолетний дебил, проткнув пальцем четыре дырки на месте глаз, носа и рта. В том, что получилось, трудно было признать человеческое лицо.

Взглянув ниже, Брунетти в первый момент обомлел — тело покойника чрезвычайно напоминало его собственное: та же комплекция, легкий жирок на талии, старый шрам от аппендицита… Разве что грудь, с кое-как заштопанным багровым разрезом посредине, у того была совсем голая, а у Брунетти, наоборот, густо-волосатая. Впрочем, если приглядеться, можно было заметить на груди убитого пробивающуюся черную щетину.

— Его, случайно, не брили перед вскрытием? — поинтересовался Брунетти.

— Нет, синьор. Это ведь вскрытие, а не операция на сердце.

— Но волосы на груди были сбриты.

— И на ногах, посмотрите.

Брунетти поглядел: и правда.

— А что сказал патологоанатом?

— Пока тут был — ничего, синьор. Может, в отчете написал. Ну что, хватит?

Брунетти кивнул и отошел в сторону. Санитар развернул простыню, взмахнул ею в воздухе, будто это была скатерть, которую он собирался постелить на стол, и ловко накрыл покойника. Потом он задвинул ящик, закрыл дверцу шкафа и неслышно повернул ручку.

На обратном пути он сказал:

— Кем бы он ни был, а такой смерти не заслужил. Говорят, он из тех парней, что торчат на улицах в женских тряпках.

Сначала Брунетти послышалось злорадство в словах санитара, но тот говорил серьезным и огорченным тоном.

— Вы собираетесь отыскать убийцу, синьор?

— Да.

— Надеюсь, вам это удастся. Я понимаю, когда тебе хочется кого-то убить, но чтоб убить вот так — этого я не понимаю. — Он остановился и пристально взглянул в глаза Брунетти. — А вы, синьор?

— Я тоже.

— Ну, тогда желаю вам удачи. Шлюха не шлюха, это уже слишком.

Глава шестая

— Вы видели его? — спросил Галло, когда Брунетти вернулся в квестуру.

— Да.

— Ну и красавец, правда?

— Вы тоже его видели?

— Я всегда стараюсь посмотреть, — невозмутимо отвечал Галло. — Это подогревает во мне желание найти того, кто это сделал.

— У вас есть какие-нибудь соображения, сержант? — Брунетти сел на стул у стола и положил перед собой синюю папку, словно некий символ убийства.

— Похоже, убийца находился в состоянии аффекта. — Брунетти поощрительно кивнул. — Либо, как вы, Dottore [8], заметили ранее, он изуродовал жертву, чтобы ее не сразу опознали. — И добавил, припомнив, наверное, увиденное в морге: — Скорее он надеялся, что его вообще никогда не опознают.

— Какая наивность. В наши дни такое практически невозможно, да, сержант?

— Невозможно? Почему?

— Если только убитый не круглый сирота, не имеющий ни друзей, ни знакомых, то его скоро хватятся. Сейчас нельзя исчезнуть без следа.

— Ну тогда остается убийство в состоянии аффекта. Возможно, покойник как-то обидел клиента, сказал что-то или сделал, что вызвало у того приступ ярости. Я не психолог и вообще не большой специалист по этим господам, но мне кажется, что у тех, кто платит, нервы всегда на взводе.

— А как вам решение убийцы привезти тело в район, известный как место обитания проституток? Это характеризует его как человека хладнокровного и расчетливого. Каким образом эти качества могут сочетаться со вспыльчивостью?

Но Галло быстро нашелся что ответить на каверзный вопрос заезжего комиссара.

— Ну, он мог и прийти в себя, когда увидел, что натворил. Может быть, это произошло у него дома или там, куда они вдвоем поехали. Ему необходимо было избавиться от трупа. И если он, ну — убийца, часто снимает трансвеститов, то ему известно, где и другие проститутки водятся. Вот он и решил отвезти его туда, чтобы бросить тень на всех любителей клубнички сразу.

— Да… — неуверенно протянул Брунетти, — но тогда выходит, что нет никакой разницы.

— Простите, синьор?

— По-вашему выходит, что мужчины-проститутки ничем не отличаются от женщин. То есть вы хотите сказать, что они работают по соседству. Однако, как мне объяснили вчера, возле скотобойни обычно ходят только женщины. — Галло задумался, а Брунетти не без хитрого умысла добавил: — Впрочем, это ваш район, вам виднее. Я ведь здесь недавно, иностранец, можно сказать.

Галло кивнул:

— Да, обычно там работают женщины. Но в последнее время мужчин, которые занимаются проституцией, становится все больше. Много славян и арабов из Северной Африки. Возможно, новеньких вытесняют за город.

— Что-нибудь слышно об этом?

— Я-то сам не слышал, синьор. Вообще, проститутки ко мне не попадают, если только кто-нибудь из них не влипнет по-крупному.

— И часто это бывает?

— Да нет, наоборот. Если какая заварушка, то женщины боятся обращаться в полицию. Они думают: правы они или виноваты, их все равно посадят. А те, что нелегально приехали из-за границы, тем более молчат, потому что по закону мы должны их депортировать. Среди их клиентов есть и драчуны. Но таких, наверное, они за версту чуют либо предупреждают друг друга, с кем не нужно связываться. Мужчинам, конечно, легче защищаться. Видали на фотографиях, какие они здоровые? Хоть и корчат из себя баб, но что это меняет? Клиенты с ними повежливей себя ведут. В случае неприятностей они в обиду себя не дадут.

— Вы получили отчет о результатах вскрытия? — спросил Брунетти.

Галло подал ему несколько листов бумаги:

— Вот, принесли, пока вы ездили в морг.

Брунетти бегло прочитал отчет, написанный на профессиональном полицейском сленге, который был ему так хорошо знаком. Проникающие ранения тела отсутствуют, равно как и следы внутривенных вливаний, значит, покойный не являлся наркоманом. Рост, вес, общее физическое состояние: все то, что Брунетти уже успел повидать и оценить на глазок, было измерено и выражалось в цифрах. Вкратце упоминалась косметика, о которой ему рассказывал санитар. Сказано было только, что на лице присутствуют обильные следы туши и помады. Свидетельств недавних половых контактов, в активной либо пассивной роли, обнаружено не было. Судя по состоянию рук, погибший не занимался физическим трудом: мозоли, огрубения, порезы на коже ладоней отсутствуют, ногти были гладкие, ровно обработанные пилкой. Характер ссадин на теле подтверждал гипотезу о том, что убийца сначала разделался с жертвой, а потом перевез труп в район скотобойни. И поскольку тело долго пролежало на жаре, то определить, сколько времени прошло с момента смерти до момента обнаружения, можно было лишь примерно — от двенадцати до двадцати часов.

— Вы это читали? — спросил Брунетти, поднимая голову от отчета.

— Да, синьор.

— И каково ваше мнение?

— Нам предстоит разобраться, находился ли убийца в состоянии аффекта или просто запутывал следы.

— Сначала надо установить личность убитого. Сколько человек выделили вам в помощь?

— Одного Скарпу.

— Это тот, что вчера под деревом спал?

— Да, синьор, — сухо кивнул Галло, и Брунетти понял, что ему известно о вчерашнем инциденте у скотобойни и упоминание о нем ему неприятно. — Нам с ним вдвоем поручили расследование. Убийство проститутки — не бог весть какая важность, особенно сейчас, когда все в отпусках и людей не хватает. Я вообще-то временно этим занимаюсь. Я как раз дежурил, когда поступил звонок, и я послал на место наряд. Вице-квесторе предлагает передать дело Буффо, потому что он тогда поднял трубку.

— Вот как? А других кандидатур нет?

— Кроме Буффо?

— Ну да.

— Вы могли бы, раз уж мы с вами уже знакомы и давно обсуждаем этот вопрос… — здесь Галло выдержал подобающую паузу, — попросить, чтобы мы продолжали работать вместе. Чтобы не терять время.

— Кто отвечает за расследование?

— Вице-квесторе Нащи.

— А она… То есть как она посмотрит на это?

— Комиссару она не откажет, синьор. Особенно тому, который специально приехал нам помочь.

— Хорошо. Тогда пусть кто-нибудь составит запрос, а я подпишу. — В ответ Галло кивнул, сделал пометку на бумаге, лежавшей перед ним, поглядел на Брунетти и снова кивнул. — И распорядитесь, чтобы ваши люди узнали, где была куплена его одежда и обувь. — Галло снова кивнул.

Брунетти раскрыл синюю папку, которую изучал накануне вечером, и ткнул пальцем в список, пришпиленный изнутри к обложке:

— Я полагаю, что нам следует для начала расспросить всех этих людей. Может быть, кто-то знал убитого или подскажет, кто мог его знать. Патологоанатом определил, что ему было года сорок два-сорок три, а в нашем списке сорокалетних нет, и тридцатилетних-то всего пара человек. Значит, если он местный, он должен был выделяться в силу возраста, и его наверняка опознают.

— Как вы предлагаете действовать, синьор?

— Каждый из нас троих возьмет себе по копии предполагаемого портрета убитого и отправится опрашивать свою треть людей из списка.

— Они не из тех, кто охотно отвечает на расспросы полиции, синьор.

— Тогда мы покажем им снимки, которые были сделаны в поле и в морге. Мы должны убедить их, что это для их же собственного блага, потому что любой из них рискует пасть жертвой неизвестного убийцы. Если они поймут, они станут более разговорчивы.

— Сейчас вызову Скарпу, — сказал Галло, поднимая трубку телефона.

Глава седьмая

Было решено отправиться в город немедленно, хотя это означало потревожить сладкий утренний сон ночных бабочек. Брунетти попросил Галло переписать список, распределив фамилии по адресам, чтобы каждый работал в своей части города, а не мотался по всему Местре.

Когда все было готово, он, вооружившись своим списком фамилий и адресов, отправился на улицу, где его ждала машина. Если вначале у него были сомнения относительно того, стоит ли ездить по этим адресам в полицейском сине-белом автомобиле и с водителем в полицейской форме за рулем, то едва он вышел за дверь, как эти сомнения сразу рассеялись, поскольку инстинкт самосохранения взял верх над соображениями осторожности.

Жара сразу сдавила его со всех сторон, так что глаза полезли на лоб. В воздухе был мертвый штиль, город задыхался, будто накрытый тяжелым засаленным одеялом. По улице мимо квестуры шмыгали машины и жалобно сигналили, когда впереди появлялся пешеход или светофор. Пустые коробки из-под сигарет и прочая дребедень шуршала, перекатываясь по пыльной дороге. У Брунетти, который все это видел, слышал и вдыхал, было ощущение, будто кто-то подошел сзади и крепко сжал его грудь обеими руками, словно железным обручем. И как только люди тут живут?

Он поскорее юркнул в прохладный кокон полицейской машины и покинул его лишь четверть часа спустя, когда седан остановился у восьмиэтажного жилого дома на западной окраине города. Через улицу была протянута веревка для сушки белья, и слабый ветерок ворошил разноцветную вереницу простыней, полотенец, трусов и маек. Увидав это, Брунетти даже повеселел.

В каморке консьержа копошился старичок с жидкой бородкой пегого цвета. Он сортировал на стойке письма и газеты, которые предназначались для квартирантов. Когда Брунетти вошел, он глянул поверх своих очков в серебряной оправе, сидевших на кончике носа, и произнес: «Доброе утро». В каморке воняло кислятиной, и от влажности, вероятно, еще крепче, чем обычно. На полу у ног консьержа крутился маленький вентилятор, совершенно бесполезный. Брунетти поздоровался и спросил, где живет Джованни Фельтринелли.

Заслышав это имя, старик вскочил со стула и закричал:

— Опять? Я же сказал ему, чтоб духу вашего тут не было! Пусть ублажает вас в ваших машинах или где-нибудь в чистом поле, как другие скоты, но я не позволю ему превращать в бордель этот дом. Убирайтесь, а не то я вызову полицию!

Его рука потянулась к телефону, висевшему на стене у него за спиной, а глаза так и жгли Брунетти ненавистью и презрением.

— Я из полиции, — вежливо произнес Брунетти, достал бумажник и протянул консьержу свое удостоверение, которое тот весьма грубо вырвал у него из рук, будучи, конечно, уверен, что это фальшивка, затем поправил очки и стал читать.

— Хм… похоже, настоящее, — в конце концов признал старик, возвращая удостоверение Брунетти. Он вытащил из кармана грязный носовой платок, снял очки и принялся протирать стекла, так обстоятельно, будто всю жизнь только этим и занимался. Закончив, он водрузил очки обратно на нос, аккуратно заправил дужки за уши, убрал платок в карман и спросил уже повежливее: — И что же он натворил?

— Ничего. У нас к нему пара вопросов.

— Насчет его дружков? — Старик снова изготовился к атаке, но Брунетти оставил его выпад без ответа.

— Мне нужен синьор Фельтринелли. Возможно, он сообщит нам важную информацию.

— Синьор Фельтринелли? Синьор?! — переспросил старик, произнося слово «синьор» как непристойность. — Вы хотите сказать «красавчик Нино»? Нино — гомик?

Из груди комиссара вырвался усталый вздох. До чего же люди неоригинальны в своих антипатиях. Примитивны, можно сказать. Почему этот божий одуванчик не проникнется ненавистью к членам партии Христианских демократов, например? Или социалистов? Или хоть к тем, кто ненавидит гомосексуалистов?

— Не могли бы вы подсказать мне номер квартиры, где проживает синьор Фельтринелли?

Старик снова сел на стул и занялся почтой.

— Пятый этаж, фамилия на двери.

Брунетти молча повернулся и вышел. У дверей ему послышалось, что консьерж все еще бормочет «синьор», что, впрочем, вполне могло оказаться и просто злобным пыхтеньем.

Брунетти пересек мраморное парадное и нажал кнопку вызова лифта. После минут примерно пяти бесплодных ожиданий он заподозрил, что с лифтом что-то не так. Возвращаться и выяснять у консьержа, работает ли лифт, ему не улыбалось. Оставалось только подняться на пятый этаж пешком. Слева от лифта была дверь на лестницу, куда он и направился. По пути он ослабил узел галстука и несколько раз приподнимал промокшую на бедрах ткань своих брюк, потому что они липли к коже и мешали идти. На пятом этаже он вытащил платок и промокнул лицо.

Нужную ему квартиру он действительно отыскал по фамилии. «Джованни Фельтринелли — архитектор», — гласила табличка на одной из дверей. Часы показывали 11.35. Он позвонил. За дверью тотчас послышались быстрые шаги. Отворил ему молодой человек, имевший весьма отдаленное сходство с фотографией, которую Брунетти видел в одном деле из синей папки: короткая стрижка, светлые волосы, тяжелая квадратная нижняя челюсть, спокойные темные глаза.

— Да? — Он глядел на незнакомца, вопросительно и приветливо улыбаясь.

— Синьор Джованни Фельтринелли? — Брунетти вытащил удостоверение.

Едва молодой человек увидал корочку, его улыбка растаяла.

— Да. Что вам нужно? — Его голос тоже переменился, от приветливости не осталось и следа.

— Мне нужно поговорить с вами, синьор Фельтринелли. Разрешите войти?

— Зачем спрашивать? — устало пробормотал хозяин. Он распахнул дверь шире и попятился.

— Permesso [9], — повторил комиссар, переступая порог.

Табличка на двери, похоже, не обманывала насчет профессии хозяина. Гармония и уют жилища, вкус и мастерство в его обустройстве — все говорило о том, что здесь обитает архитектор. В гостиной, куда попал Брунетти, были белые стены и светлый елочкой паркет. На полу лежало несколько поблекших от времени ковриков ручной работы, стены украшала еще пара таких же, по виду — персидских. У дальней стены помещался длинный восточный диван, обитый бежевым шелком. Напротив был невысокий столик с продолговатой стеклянной столешницей, на котором стояло большое плоское глиняное блюдо. Одну стену занимали полки с книгами, на другой висели чертежи и фотографии в рамках. Повсюду на них были запечатлены приземистые вместительные сооружения в один-два этажа, на фоне непаханой целины. В дальнем углу стоял высокий чертежный стол. Несмотря на чудовищный угол наклона крышки, на ней каким-то чудом держалась пепельница с дымящейся внутри вонючей сигаретой.

Расположение предметов было таково, что взгляд все время невольно возвращался к центру комнаты, к простой глиняной тарелке на столике. Брунетти чувствовал это, но не понимал, как это происходит.

— Синьор Фельтринелли, — начал он, — нам нужна ваша помощь в расследовании одного дела.

Фельтринелли молчал.

— Я предлагаю вам взглянуть на портрет одного человека и сказать, не знаком ли он вам.

Фельтринелли подошел к чертежному столу, взял сигарету, жадно затянулся и смял окурок в пепельнице.

— Я не выдаю имен.

— Простите? — Брунетти сделал вид, что не понимает.

— Я не выдаю своих клиентов. Можете показывать мне любые фотографии, я не назову ни одного имени.

— Я не спрашиваю вас о ваших клиентах, синьор Фельтринелли. Меня не интересует, кто они такие. Но мы полагаем, что вы можете знать кое-что об одном человеке. Нам нужно, чтобы вы взглянули на его портрет и сказали, видели вы его когда-либо или нет.

Фельтринелли отошел от стола и встал у маленького окна слева. И тут Брунетти понял, в чем секрет этой комнаты: все было устроено так, чтобы отвлечь взгляд смотрящего от этого окна, за которым не было ничего, кроме глухой и скучной кирпичной стены соседнего дома в двух метрах.

— А вдруг я не захочу?

— Чего?

— Смотреть на портрет.

В квартире не было кондиционера, и Брунетти казалось, что он, взмокнув от пота, должен теперь до печенок провонять запахом дешевого табака, который курил хозяин.

— Синьор Фельтринелли, я прошу вас исполнить ваш гражданский долг и помочь полиции в расследовании преступления. Нам необходимо опознать убитого, иначе мы не можем сдвинуться с места.

— Это тот самый, которого нашли вчера за городом?

— Да.

— Вы полагаете, что он из наших?

— Да.

— Почему?

— Это вам знать не обязательно.

— Но вы думаете, что он трансвестит?

— Да.

— И проститутка?

— Возможно.

Фельтринелли отклеился от окна и подошел.

— Давайте ваш портрет, — сказал он, протягивая руку.

Брунетти раскрыл папку, вынул ксерокопию рисунка и подал ее Фельтринелли. На его влажной ладони, державшей папку, остался ярко-синий отпечаток. Фельтринелли взглянул на портрет, потом прикрыл рукой волосы, чтобы видеть одно лицо. После чего он вернул рисунок Брунетти и сказал:

— Нет, я его не знаю.

Поверив ему, Брунетти убрал рисунок обратно в папку.

— А среди ваших знакомых нет таких, кто мог бы нам помочь?

— Вы, наверное, проверяете тех из нас, кого задерживала полиция?

— Да. Больше некого.

— Ну да, пока не всех арестовали, — усмехнулся Фельтринелли и, помолчав, спросил: — У вас есть еще копия?

Брунетти извлек один листок из папки и вместе со своей визиткой подал ему:

— Позвоните в полицию Местре и спросите меня или сержанта Галло.

— Как это произошло?

— Напишут в сегодняшних газетах.

— Я не читаю газет.

— Его забили до смерти.

— На пустыре?

— Я не уполномочен сообщать вам подробности, синьор.

Фельтринелли отнес рисунок на чертежный стол и зажег еще одну сигарету.

— Ну ладно, — сказал он, возвращаясь к Брунетти, — я покажу его кое-кому. Если мне удастся что-либо выяснить, я с вами свяжусь.

— Вы архитектор, синьор Фельтринелли?

— Да. То есть у меня имеется диплом архитектора. Но я не работаю по специальности.

— Однако вы ведь делаете что-то? — Брунетти кивнул в сторону чертежного стола, где лежал лист миллиметровки.

— А… это потехи ради, комиссар. Я давно без работы.

— Сочувствую вам, синьор.

Фельтринелли сунул руки в карманы и сказал совершенно спокойно:

— Я работал в Египте, по заказу египетского правительства проектировал жилые дома. Но потом они решили, что все иностранцы должны раз в год сдавать кровь на СПИД. В прошлом году у меня оказался положительный анализ, меня сразу уволили и выслали из страны.

Видя, что Брунетти молчит, Фельтринелли продолжал:

— Когда я вернулся, я пытался найти работу. Но, как вам известно, здесь архитекторов всегда было пруд пруди. И тогда… — он запнулся, будто подыскивая слова, — я решил сменить профессию.

— Вы занялись проституцией?

— Именно.

— Неужели в вашем выборе вас ничего не смущает?

— Смущает? Меня? — Фельтринелли приблизился, улыбаясь своей прежней дружелюбной улыбкой. — Вы это о СПИДе?

— Да.

— Нет, не смущает, — ответил Фельтринелли, возвращаясь к столу. Он сунул в рот сигарету и склонился над чертежом. — Где дверь, вы знаете, комиссар.

Глава восьмая

На улице по-прежнему было жарко и шумно. Выйдя из дома Фельтринелли, Брунетти заглянул в соседний бар. Там он заказал стакан минеральной воды, потом второй. Когда воды осталось на донышке, он намочил ею носовой платок и попытался оттереть синее пятно с ладони. Краска не оттиралась.

Нарушает ли закон проститутка, у которой СПИД, когда занимается сексом? А если секс незащищенный? Полиция давно не считала проституцию как таковую преступлением, и Брунетти к этому привык. Но конечно, если человек, зная, что он болен, отказывается от презерватива и заражает партнера, то это, конечно, должно расцениваться как преступление. Впрочем, Брунетти не был уверен, что на этот счет в отсталом итальянском уголовном кодексе успела появиться статья. С этими мыслями он заказал третий стакан воды и снова развернул список, чтобы поглядеть, кто у него следующий на очереди.

Франческо Креспо хоть и жил всего в четырех кварталах от Фельтринелли, но все равно казалось, что на другой планете. Его дом был блестящим и гладким параллелепипедом, какие строили на пике моды на урбанизм, царившей лет десять тому назад. В Италии последние архитектурные идеи редко ценятся после их воплощения, потому что творцы быстро к ним охладевают и несутся уже вперед в погоне за новеньким, как те грешники в преддверии Дантова ада, которым суждено мчаться по кругу неведомо зачем.

Вместе с декадой, что миновала со времени постройки, миновала и мода; и теперь здание стало похоже на пачку просроченных спагетти. В окружении малорослых и скромных соседей дом выглядел безнадежно отставшим от времени стариком. Даже сияющие окна и ухоженный газончик не могли скрасить его уродства.

В лифте с кондиционером Брунетти быстро поднялся на седьмой этаж, где жил Креспо. Коридор был отделан мрамором, и в нем тоже работала система охлаждения воздуха. Брунетти прошел по коридору направо и позвонил в квартиру D.

Он услышал, как в квартире раздался звонок, но к двери никто не приближался. Он снова позвонил. Звонка на этот раз не было, но и шагов тоже. Тогда он в третий раз нажал на кнопку, и звонил до тех пор, пока голос за дверью не произнес: «Basta. Vengo» [10].

Не успел Брунетти убрать палец со звонка, как дверь резко распахнулась, и он увидал высокого плечистого мужчину в слаксах и толстом свитере-водолазке, похоже кашемировом. Брунетти мельком заметил, что у него маленькие черные глаза и кривой нос, сломанный в нескольких местах, однако не мог отвести изумленного взгляда от его шеи, обтянутой толстым воротом свитера. Подумать только, середина августа, люди на улицах падают в обморок от жары, а этот тип ходит в кашемире. Брунетти усилием воли заставил себя оторваться от созерцания свитера и спросил, глядя человеку в глаза:

— Синьор Креспо?

— Кто его спрашивает? — прорычал тот, подозрительно и враждебно.

— Комиссар Гвидо Брунетти, — представился Брунетти, вынимая удостоверение, которое этот человек, подобно Фельтринелли, опознал мигом. Он вдруг шагнул вперед и оказался почти вплотную к Брунетти, надеясь, вероятно, выдавить непрошеного гостя в коридор. Но поскольку Брунетти не двинулся с места, ему пришлось отступить. — Его нет.

Из глубины квартиры донесся звук, как будто что-то тяжелое свалилось на пол. Мужчина обернулся на шум, отвлекшись. В этот момент Брунетти шмыгнул мимо него в комнату. Там стояло кожаное кресло и на столе большой букет гладиолусов в хрустальной вазе. Брунетти уселся в кресло, закинул ногу на ногу и сказал:

— Тогда я подожду здесь синьора Креспо. Если вы не возражаете, синьор?…

«Синьор» с грохотом захлопнул входную дверь и буркнул:

— Я приведу его.

Он скрылся в соседней, смежной комнате. Вскоре оттуда послышался его глухой и сердитый голос и второй, высокий тенор. Потом заговорил и третий. Этот был вообще дискант, на целый тон выше второго. Пока они там разговаривали, Брунетти рассматривал комнату. Все было новое и дорогое, но ему ничего не нравилось: ни шикарный замшевый диван, ни элегантный тонконогий столик красного дерева напротив.

Наконец дверь открылась, и появился прежний мрачный тип в сопровождении хрупкого молодого человека, на две головы ниже себя.

— Вот он. — Обладатель свитера-водолазки ткнул пальцем в Брунетти.

Молодой человек был одет в голубые свободные брюки и белую шелковую рубашку с расстегнутым воротом. Когда он подошел, Брунетти встал и спросил:

— Синьор Франческо Креспо?

Сперва молодой человек только молча стоял и смотрел, но потом, видимо, сработал инстинкт или профессиональный навык, и он, сделав еще шаг вперед, томным жестом приложил ладонь к груди, где у него была ямка меж ключицами, и произнес:

— Что вам угодно?

Это был тот самый писклявый дискант, который Брунетти слышал через дверь, но сейчас Креспо старался говорить глуше, будто для того, чтобы казаться более обаятельным и соблазнительным.

Креспо был немного ниже Брунетти ростом и килограммов на десять, наверное, легче. По совпадению или нарочно, диван был такого же дымчатого оттенка серого цвета, что и глаза Креспо, остро выделявшиеся на его загорелом лице. Будь это женские глаза, их сочли бы не более чем привлекательными, но в сочетании с мужской угловатостью остальных черт они были по-настоящему красивы.

Брунетти попятился, не желая стоять к Креспо слишком близко, и взял со стола свою синюю папку. В ответ Креспо нервически фыркнул.

— Синьор Креспо, не могли бы вы взглянуть на портрет одного человека? Может быть, вам доводилось его встречать.

— Я буду рад увидеть все, что бы вы мне ни показали, — отвечал Креспо, особо выделяя «вы». Он запустил руку себе под воротник и стал массировать горло.

Брунетти вытащил из папки и протянул ему портрет убитого. Креспо скользнул по нему взглядом, а потом с улыбкой посмотрел на Брунетти:

— Нет. Понятия не имею, кто это такой.

Он хотел вернуть листок комиссару, но тот не взял.

— Посмотрите, пожалуйста, внимательнее, синьор Креспо.

— Он же сказал вам, что не знает, — подал голос из дальнего угла комнаты кашемировый свитер.

Брунетти оставил эту реплику без внимания.

— Этого человека забили до смерти, и нам необходимо установить его личность, так что я был бы вам очень признателен, если бы вы вгляделись как следует, синьор Креспо.

Креспо на секунду прикрыл глаза ладонью и поправил локон за левым ухом.

— Ах, какой вы настойчивый…

И он снова посмотрел на рисунок. В этот раз его взгляд несколько дольше задержался на лице убитого. Брунетти хоть и не видел его глаз при этом, но заметил, как его рука, забыв про локон, вновь метнулась к горлу, но теперь и без намека на кокетство.

Впрочем, секунду спустя он поднял глаза, сладко улыбнулся и сказал:

— Я никогда не видел этого человека, комиссар.

— Ну что — убедились? — поинтересовался из своего угла кашемировый свитер.

Брунетти положил рисунок обратно в папку.

— Это лишь примерный портрет, как его представил художник, синьор Креспо. А теперь ознакомьтесь, пожалуйста, с фотографией.

С этими словами Брунетти одарил Креспо самой обольстительной улыбкой, которую только была способна родить его мимика. Пальцы Креспо взлетели, трепеща, точно бабочка, и нежно прикрыли впадинку в разлете ключиц.

— Разумеется, комиссар. Я выполню любое ваше желание. Любое.

Брунетти снова оскалился и вытащил со дна папки одну из фотографий наугад. Они все были одинаково хороши.

— Возможно, его убил клиент. То есть для таких, как он, сейчас существует опасность со стороны того же преступника.

Молодой человек взял фотографию, ухитрившись при этом коснуться пальцев Брунетти, помедлил, глядя в глаза комиссару и улыбаясь, и медленно склонил сияющее лицо над снимком. И тут улыбка испарилась, и рука, что все лежала на горле, метнулась и зажала разинутый рот.

— Нет, нет, — забормотал он, вытаращив от ужаса глаза. Он машинально сунул листок в грудь Брунетти и в страхе стал пятиться назад, будто от чумного. — Они не сделают этого со мной, нет, только не это. — Его голос повышался с каждым словом, грозя сорваться на истерический визг, и, наконец, сорвался. — Со мной такого не будет, со мной никогда ничего не случится, — протестующе визжал он, пятясь от Брунетти все дальше и дальше. Когда он натолкнулся на стол посредине комнаты, то в панике лягнул это препятствие, не позволявшее ему скрыться от злосчастной фотографии и от человека, который ее принес. Хрустальная ваза, точно такая же, как и возле Брунетти, грохнулась на пол и разбилась.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел еще один человек.

— Что такое? — спросил он. — Что случилось?

Они с Брунетти тотчас узнали друг друга. Джанкарло Сантомауро был не только одним из самых известных адвокатов Венеции, часто оказывающим юридические услуги патриарху [11], причем бесплатно, но также и президентом Лиги по защите нравственности, светского христианского общества, которое провозглашало своей целью «поддержку и укрепление веры, семьи и добродетели».

Брунетти молча кивнул. Если присутствующие не знают, что за птица клиент Креспо, то лучше не называть его по имени.

— Что вы здесь делаете? — недовольным тоном поинтересовался он у Брунетти. Затем обернулся к старшему из двоих мужчин, стоявшему возле Креспо, который сидел теперь на диване, спрятав лицо в ладонях, и всхлипывал. — Да успокойте его, наконец! — Кашемировый свитер склонился над Креспо, сказал ему что-то, потом взял за плечи и стал трясти. Голова Креспо моталась из стороны в сторону. Он перестал плакать, но рук от лица не отнял. — Что вы делаете в этой квартире, комиссар? Я, как адвокат синьора Креспо, требую, чтобы полиция прекратила эти издевательства.

Брунетти молча рассматривал парочку на диване. Кашемировый свитер сел рядом с Креспо, обнял его за плечи, и тот постепенно успокоился.

— Я спрашиваю вас, комиссар, — настаивал Сантомауро.

— Я пришел попросить синьора Креспо помочь нам установить личность жертвы одного преступления. Я показал ему фотографию этого мужчины. Вы видите, как он отреагировал. Довольно бурная реакция на смерть незнакомого ему человека, не правда ли?

Кашемировый свитер недовольно зашевелился на диване.

— Если синьор Креспо сказал, что он не знает его, значит, он ответил на ваш вопрос и вам следует оставить его в покое, — сказал Сантомауро.

— Разумеется. — Брунетти сунул папку под мышку и направился к двери. Остановившись на полпути, он обернулся к Сантомауро и заметил как бы невзначай: — А вы забыли завязать шнурки, Avvocato.

Сантомауро глянул на свои ботинки: шнурки были аккуратно завязаны. Подняв голову, он едва не испепелил Брунетти взглядом, но промолчал.

У дивана, где сидел Креспо, Брунетти сделал вторую остановку:

— Моя фамилия Брунетти. Если вы что-нибудь вспомните, позвоните в полицию Венеции.

Сантомауро открыл рот, но Брунетти был уже за дверью.

Глава девятая

Вторая половина дня не принесла ничего нового ни Брунетти, ни двоим его помощникам, отрабатывавшим список. На вечернем совещании в квестуре Галло сообщил, что трое из опрошенных им не признали человека на рисунке, еще двоих не оказалось дома, а еще один сказал, что вроде бы где-то встречал его, но где и когда — не помнит. У Скарпы результаты были не лучше: все, с кем он говорил, уверенно заявляли, что видят это лицо впервые в жизни.

Было решено, что назавтра они продолжат ездить по адресам и постараются навестить всех оставшихся. Брунетти также попросил Галло составить второй список, включив туда женщин легкого поведения, которые болтаются на дорогах возле заводов и на виа Капуччина. Вероятность того, что какая-нибудь из них могла приметить и запомнить убитого, хоть и маленькая, но была.

Взбираясь вверх по лестнице к себе домой, Брунетти вдруг размечтался: как будто бы пока его не было, в его доме произошли волшебные метаморфозы. Эльфы принесли кондиционер, установили новый душ с двадцатью головками, какие показывают в рекламе и в американских сериалах. И вот он приходит и лезет под этот душ, и из двадцати леек на него брызжут прохладные ароматные струйки. Потом он заворачивается в необъятное пушистое полотенце и идет в бар, садится возле бассейна, и негр в белом смокинге предлагает ему коктейль со льдом в высоком бокале, и сверху плавает цветок гибискус. Затем, утолив непосредственные нужды его тела, эльфы подсовывают ему двоих послушных, воспитанных детей и преданную жену, которая сообщает, что убийство уже раскрыто, он совершенно свободен, и назавтра они вчетвером уезжают в отпуск.

В действительности, как обычно, все вышло немного по-другому. Семья на балконе наслаждалась первыми минутами вечерней прохлады Кьяра, оторвавшись от книги, сказала: «Чао, папа». Едва ее чмокнули в подставленный подбородок, она снова погрузилась в чтение. Раффи листал свежий номер «Дженте Уомо». Он тоже поздоровался с отцом и вернулся к созерцанию новой коллекции модного белья. Паола поднялась, обняла его и поцеловала в губы.

— Пойди прими душ, Гвидо, а я пока приготовлю тебе что-нибудь выпить.

Где-то за стеной у соседей зазвенел телефон, Раффи перевернул страницу, Брунетти потянул за узел галстука.

— И не забудь бросить туда гибискус, — сказал он и пошел в ванную.

Через двадцать минут он уже сидел на балконе, в слаксах и льняной рубашке, задрав босые ступни на перила, и рассказывал Паоле о том, как прошел день. Дети уже успели куда-то подеваться — не иначе как отправились совершенствоваться в послушании и воспитанности.

— Так ты говоришь — Сантомауро? Джанкарло Сантомауро? — заинтересовалась Паола.

— Он самый.

— Какая прелесть! — воскликнула она. — Жаль, что я когда-то обещала тебе хранить твои секреты, а не то я бы уж отвела душу.

— Ведь ты не проболтаешься, правда? — спросил он, хоть и знал, что зря.

Паола уже приготовилась съязвить в ответ, но вдруг наклонилась к нему, положив руку ему на колено:

— Нет, Гвидо, я никому никогда не пробалтывалась и никогда не проболтаюсь.

— Извини, глупый вопрос. — Он смущенно уткнулся в свой кампари с содовой.

— А ты знаешь его жену? — спросила она, возвращаясь к теме.

— Мы, кажется, встречались на каком-то концерте пару лет тому назад, но сейчас я бы вряд ли узнал ее, если бы встретил. А что в ней такого особенного?

Отпив глоток, Паола поставила бокал на перила. Детям за это всегда от нее попадало.

— Понимаешь ли, — задумчиво начала она, придумывая, вероятно, как бы похлеще закончить, — будь я синьором Сантомауро и мне предложили бы на выбор мою высокую тощую стильную жену с прической а-ля Маргарет Тэтчер и с таким же характером и какого-нибудь мальчика — все равно какого: худого, толстого, с характером, без характера, — то я бы определенно предпочла бы мальчика.

— А ты откуда ее знаешь? — Что до предпочтений Брунетти, то он всегда предпочитал суть фигурам речи.

— Мы сталкивались несколько раз в магазине у Бибы. — Биба был ее приятель-ювелир. — А еще они были вдвоем в доме моих родителей на обеде, на которые ты не ходишь.

Так она поквиталась за то, что он усомнился в ее умении держать слово. Брунетти проглотил упрек.

— Ну и что это за парочка?

— Она все время трещит как сорока, а он молчит с таким видом, будто в радиусе десяти километров нет ни одного человека, мало-мальски отвечающего его высоким требованиям. Мне всегда претило их лицемерие и чванство. Я послушала ее пять минут и поняла: это какой-то мелкий персонаж из Диккенса. Знаешь, есть у него такие — смесь ханжества и злобы. На его счет я не была уверена, потому что супруга беседует за обоих, но догадывалась. Теперь я рада, что не ошиблась.

— Паола, — предостерег он, — у меня нет никаких оснований полагать, что Креспо пригласил его не ради юридической консультации.

— Ага, и для этого понадобилось разуваться? — фыркнула она. — Гвидо, вспомни, в какое время ты живешь. Сантомауро приехал к нему с одной единственной целью, которая не имеет отношения к его профессии. Либо он установил для Креспо особую форму платы за свои адвокатские услуги.

За двадцать лет их жизни с Паолой он хорошо узнал категоричность ее суждений, хоть до сих пор не понял, недостаток это или достоинство. Так или иначе, это была неотъемлемая часть ее характера. Он уже знал этот диковатый блеск ее глаз — предвестник очередного резкого заявления. Так было и теперь. Он не мог угадать, что у нее на уме, но видел, что она готова высказаться.

— Сдается мне, что патриарх расплачивается с ним той же монетой, — выдала Паола.

За это самое время он также выяснил, что, когда ее несет, лучше всего не обращать внимания.

— Ну так вот, — сказал Брунетти, — я тебе уже говорил, если Сантомауро и навещал Креспо, то это еще ничего не доказывает.

— Дай-то бог, Гвидо, чтобы это было так, как ты говоришь. Иначе я буду вздрагивать каждый раз, как увижу, что Сантомауро выходит из Дворца патриарха или из Базилики. Ну, или, наоборот, — заходит.

Брунетти и ухом не повел.

— Ну ладно, Гвидо, пусть он был по делу, как адвокат.

Помолчав, она добавила совершенно другим тоном, что означало готовность обсуждать вопрос серьезно:

— Но ты говорил, что Креспо узнал человека на рисунке.

— Мне так показалось, в первый раз. Но прежде, чем я увидел его лицо, он успел совладать с нервами, так что выражение у него было совершенно спокойное.

— Значит, убитый мог быть кем угодно. Мог быть и проституткой, и клиентом. А почему бы не предположить, Гвидо, что это был клиент, которому нравилось являться на свидание к мальчикам переодетым женщиной?

На рынке секс-услуг, в силу своего возраста, убитый действительно скорее являлся покупателем, нежели продавцом.

— Если так, то получается, что мы немного не там ищем, — усмехнулся Брунетти.

Паола взяла свой коктейль, легонько взболтала его и прикончила одним глотком.

— Да уж. Списочек дополняется и расширяется. Если он из клиентов, то опрашивать придется гораздо больше народу, включая патриарха.

— Это что — очередная теория заговора, Паола? По-твоему, так все счастливо женатые венецианцы спят и видят, как бы им улизнуть в кусты с трансвеститом.

— Я тебя умоляю, Гвидо, спустись с небес на землю. Что вы обсуждаете в своей мужской компании? Футбол? Политику? Неужели вы никогда не сплетничаете?

— Но только не о мальчиках с виа Капуччина. — Брунетти свирепо шмякнул себя по лодыжке, давя москита, и яростно заскреб место укуса.

— Это потому, что среди твоих знакомых нет геев.

— Нет, у нас полно знакомых геев. — Брунетти пришлось покривить душой ради принципа, в пику жене.

— Да, у нас — есть, но ты с ними не общаешься, Гвидо.

— А для чего мне с ними общаться? Чтобы обмениваться кулинарными рецептами или секретами красоты?

Паола хотела что-то возразить, но не договорила, а пристально уставилась на него:

— И что это было — глупость или оскорбление?

Он задумчиво почесал ногу. Она молча смотрела и ждала.

— Вроде как оскорбительная глупость. Прости.

Она улыбнулась.

— Ну ладно, разрешаю тебе просветить мою персону по этому вопросу.

— Я тебе хотела рассказать, что у меня есть несколько человек знакомых, которые говорят, что многие мужчины — женатые, отцы семейств, врачи, юристы, священники — с удовольствием занимаются с ними сексом. Скорее всего, они привирают, дабы потешить свое тщеславие, но доля правды в их рассказах есть. Тебе, как полицейскому, наверное, приходилось слышать нечто подобное. Хотя мужчины отмахиваются, не верят. Или делают вид, что не верят.

Его, по-видимому, она не относила к числу недоверчивых. Впрочем, точно нельзя было сказать.

— А откуда же у тебя такие сведения? — полюбопытствовал он.

— От Этторе и Базилио, — ответила она, называя имена своих коллег по университету. — Да и некоторые из друзей Раффи тоже рассказывали.

— Что?

— Двое одноклассников Раффи. Что ты так удивился, Гвидо? Им уже исполнилось семнадцать.

— Им исполнилось семнадцать, и что теперь?

— Да ничего. Они обычные гомосексуалы, Гвидо.

— И они его близкие друзья? — вырвалось у него против воли.

Паола вдруг поднялась:

— Пойду поставлю воду для пасты. Давай сначала поужинаем, а после продолжим разговор. У тебя будет время подумать о своих словах и о своих домыслах.

Она взяла оба пустых бокала и ушла, оставив Брунетти наедине с его домыслами.

Ужин прошел мирно, несмотря на его страхи, вызванные столь внезапным отбытием Паолы на кухню. Она приготовила новый соус из тунца, свежих помидоров и паприки и его любимые толстые спагетти «Мартелли». Потом был салат, pecorino [12], привезенный с Сардинии родителями Сары, подружки Раффи, и на десерт — свежие персики. Словно угадав его желания, дети вызвались помыть посуду — подлизывались, конечно, думая опустошить его бумажник накануне отъезда в горы.

После ужина он вышел на балкон с бокалом охлажденной водки и уселся на прежнее место. В темноте у него над головой носились целые стаи летучих мышей. Брунетти любил мышей: они жрут москитов. Пару минут спустя к нему присоединилась Паола. Он протянул ей бокал. Она, пригубив, спросила:

— Это из той бутылки, что лежала в морозилке?

Он кивнул.

— Где ты ее достал?

— Это взятка.

— От кого?

— От Доницелли. Он попросил меня так составить расписание отпусков, чтобы он смог съездить в Россию — то есть в бывшую Россию. Оттуда он привез мне бутылку.

— Россия есть Россия.

— Гм?

— Бывший — это Советский Союз, а Россия осталась, как была — старая добрая Россия.

— Ах вот оно что. Спасибо.

Она кивнула: пожалуйста, мол.

— Что они еще едят?

— Кто? — Паола едва не удивилась.

— Мыши.

— Не знаю. Спроси у Кьяры, она должна знать.

— Я вот все думаю о том, о чем мы говорили перед ужином, — произнес он, потягивая водку.

Он ожидал взрыва, но она просто сказала:

— Да?

— Мне кажется, что ты права.

— В чем?

— Может быть, это действительно был клиент, а не мальчик. Я видел его тело. За такое денег не платят.

— А почему?

— Знаешь, странная вещь: когда я его увидел, я был поражен тем, насколько он похож на меня. Рост, фигура, возраст. Мне было ужасно неприятно видеть его там, в морге.

— Да, понимаю, — только и сказала она, хоть он ожидал большего.

— А что, эти ребята и вправду хорошие друзья Раффи?

— Один из них. Помогает ему готовить итальянский.

— Хорошо.

— Хорошо, что помогает готовить итальянский?

— Нет, хорошо, что они дружат.

Она засмеялась и покачала головой:

— Мне никогда не понять тебя, Гвидо. Никогда. — Паола положила ладонь ему на затылок, наклонилась и взяла у него водку. После одного глотка бокал вернулся в руки Брунетти. — Когда допьешь, я заплачу тебе за пользование твоим телом, ладно?

Глава десятая

Следующие два дня не принесли ничего нового, только стало еще жарче. Четверых из списка Брунетти вообще найти не удалось. Дома их не было, соседи понятия не имели ни когда они вернутся, ни где их можно найти. Двое ничего не знали. У Галло и Скарпы дела шли не лучше. В списке Скарпы обнаружился уже второй человек, который сказал, что лицо на рисунке кажется ему смутно знакомым, и только.

Посовещаться решили за обедом в ближайшем от квестуры кафе.

— Он не умел брить ноги, — вспомнил Галло, после того, как было упомянуто все, что они знают и не знают. Брунетти не понял, что это — шутка или соломинка, за которую хватается утопающий.

— Ну и что? — Брунетти допил вино и огляделся в поисках официанта, чтобы спросить счет.

— Да у него ноги все в порезах. Значит, он не привык их брить.

— А кто, интересно, привык? — риторически удивился Брунетти и уточнил: — В смысле, из нас, мужчин?

Скарпа улыбнулся себе в бокал:

— Я бы себе, наверное, коленку снес. Уж не знаю, как это они ухитряются. — Он покачал головой, дивясь одному из бесчисленных женских умений.

Официант принес счет. Брунетти хотел заплатить, но его опередил Галло. Он вытащил бумажник и положил на стол деньги.

— Вы же наш гость, — объяснил он, когда Брунетти начал возражать.

Брунетти представил себе, что сказал бы Патта, если бы узнал, как его подчиненного принимают в Местре. Помимо того, Патта, разумеется, сказал бы, что Брунетти такого приема не заслуживает.

— Мы опросили всех тех из списка, кого смогли, — подытожил комиссар. — Значит, теперь очередь за теми, кого там нет.

— Некоторых я знаю. Прикажете вызвать их в полицию, синьор? — спросил Галло.

Брунетти отрицательно покачал головой: это не лучший способ склонить их к сотрудничеству.

— Нет. Я думаю, надо нам самим к ним сходить…

— Но у нас же нет ни адресов, ни фамилий, — перебил его Скарпа.

— Тогда остается разыскивать их по месту работы.

Виа Капуччина — это широкая улица с трехполосным движением, которая начинается в нескольких кварталах от вокзала и проходит через торговый центр города. Магазины, офисы, многоэтажные жилые дома — улица как улица, каких немало в итальянских городах. Днем в скверах играют дети под присмотром своих нянек и матерей, стерегущих их от машин, и не только. Когда магазины и учреждения закрываются на обед в двенадцать тридцать, на виа Капуччина наступает временное затишье. Машин становится меньше, дети и взрослые отправляются обедать и отдыхать. Через пару часов жизнь снова кипит на виа Капуччина: дети выходят гулять, машины снуют туда-сюда, магазины и конторы снова открываются и работают до вечера. В семь тридцать продавцы, владельцы магазинов и служащие расходятся по домам, в восемь все жалюзи уже опущены, двери заперты на замки, но люди на улице есть, и это не просто прохожие.

Водители, проезжающие тут вечером, едут не спеша, однако с парковкой у них нет проблем, потому что если они и останавливаются, то ненадолго. Италия в последнее время стала богатой страной, и многие итальянцы теперь могут позволить себе машину с кондиционером. Они едут совсем медленно, чтобы, когда надо, опустить стекло и расслышать цену.

Среди машин изредка можно увидеть новые сверкающие «БМВ», «мерседесы» и «феррари». Но больше всего здесь солидных семейных автомобилей, что по утрам отвозят детишек в школу, по воскресеньям везут всю семью в церковь, а после — на обед к бабушке с дедушкой. За рулем обычно сидят мужчины из тех, что всякой другой одежде предпочитают строгие костюмы и галстуки, публика весьма преуспевшая за время небывалого для Италии экономического подъема последнего десятилетия.

А между тем акушеры в частных клиниках, где рожают небедные итальянки, все чаще вынуждены сообщать молодым матерям об обнаруженном в их крови вирусе СПИДа. У новорожденных также выявляют СПИД. Почти всех рожениц это повергает в ступор — такие женщины свято блюдут супружеский долг. Они сразу же начинают искать причину во врачебной ошибке и обвинять медиков. Однако за ответом на вопрос, кто виноват и почему это случилось, следует, может быть, обратиться на виа Капуччина, куда по вечерам наведываются владельцы степенных семейных авто.

В тот вечер Брунетти появился там в половине двенадцатого, пройдя пешком от вокзала, После работы он поехал домой, поужинал и лег спать. Проснувшись через час, Брунетти оделся так, как, он полагал, надо одеваться, чтобы тебя не принимали за полицейского, и отправился на вокзал. Там он сел на поезд до Местре. В кармане его синего льняного пиджака лежали уменьшенные копии рисунка и фотографий, которые сделал Скарпа.

Далеко позади слабо гудели машины, проезжающие по автостраде. Почему-то Брунетти казалось, что все их выхлопы стекаются сюда — так густ и плотен был воздух. Он пересек одну улицу, вторую и потом стал замечать автомобили с опущенными стеклами, медленно скользящие вдоль тротуаров, покуда водители приглядывались к товару.

На улице толпилось немало народу, но галстук и костюм Брунетти сразу привлекали внимание. Кроме того, все стояли, а он шел.

— Ciao, hello [13].

— Cosa vuoi, amore? [14]

— Ti faccio tutto che vuoi, caro [15].

Предложения сыпались со всех сторон во всех видах. Ему обещали море блаженства, реки счастья и бездну удовольствий, сулили выполнить любую фантазию. Под каким-то фонарем к нему прицепилась высокая блондинка. Кроме белой мини-юбки, на ней почти ничего не было.

— Пятьдесят тысяч, — сказала она и заманчиво улыбнулась во весь рот.

— Мне нужны мужчины.

Она тут же бросила его и ринулась к проезжавшей мимо «ауди», выкрикивая ту же цену. Машина не остановилась. Увидав, что Брунетти еще не ушел, она вернулась:

— Сорок.

— Где здесь мужчины?

— Они ничего не умеют, а просят в два раза больше, bello. — Она снова оскалилась.

— Я хочу показать им один снимочек…

— Gesu Bambino [16], — пробормотала она, — только не это.

И добавила уже громче:

— Ладно. Но это будет дороже, с этими твоими картинками. За все одна цена.

— Я хочу, чтобы они посмотрели на снимок и попытались опознать человека.

— А, да ты из полиции?

Брунетти кивнул.

— Я сразу так и подумала. Они дальше, на другой стороне пьяццале Леонардо да Винчи.

— Благодарю вас.

Брунетти отправился дальше. Когда через несколько шагов он обернулся, блондинка уже устраивалась на пассажирском сиденье синего «вольво».

Совсем скоро он вышел на пьяццале, без труда пересек ее, пробираясь между ползущими машинами, и увидал кучку личностей, которые паслись у парапета.

Подойдя ближе, он стал различать голоса, все больше тенорки, предлагавшие проезжающему все то же самое, а именно исполнение всех желаний. Уж не в рай ли я попал, усмехнулся про себя Брунетти.

На вид они не отличались от женщин, что стояли вдоль всей улицы от самого вокзала: намалеванные губы, вампирские улыбки в облаках обесцвеченных волос, ноги, бедра, груди, мини-юбки, и все самое настоящее, неподдельное.

Завидев его, двое сразу вспорхнули, подлетели и закружились, как мотыльки вокруг лампы.

— Все, что хочешь, пупсик, и без резины, ощущения — высший сорт, — говорил первый.

— Моя машина ждет за углом, caro. Прикажи, и я все исполню, — перебивал второй.

— Спроси его, не хочет ли он взять вас обеих, Паолина, — посоветовал из темноты третий голос. И добавил в адрес Брунетти: — Соглашайся, красавчик, они тебе такой сэндвич сделают, что ты вовек не забудешь.

Остальные грубо, по-мужски заржали.

Брунетти сказал, обращаясь к тому, которого называли «Паолиной»:

— Не могли бы вы взглянуть на одну фотографию? Возможно, человек, изображенный на ней, вам знаком.

Паолина обернулся к своим и крикнул:

— Девочки, это легавый! Он принес нам картинки!

В ответ послышался хор голосов:

— Скажи ему, что секс лучше картинок, Паолина! Легавые, они же разницы не понимают! Легавый? Пусть платит по двойному тарифу.

Подождав, пока у них истощится запас острот, Брунетти спросил:

— Так вы согласны?

— А если нет?

Напарник Паолины одобрительно захихикал. Ему нравилось, что Паолина не пасует перед полицейским.

— Это портрет человека, которого нашли за городом в понедельник. Я уверен, что вы уже знаете о случившемся. Нам нужно идентифицировать его, чтобы найти убийцу. Я думаю, вы понимаете, как это важно.

Брунетти обратил внимание, что Паолина с приятелем одеты почти одинаково: узкие обтягивающие топы и мини-юбки, из-под которых росли стройные мускулистые ноги. Оба были в туфлях с высокими шпильками. В таких, если что, далеко не убежишь.

Приятель, в пышном бледно-желтом парике, ниспадающем на плечи, протянул руку:

— Дайте посмотреть.

Если его мужские ступни с грехом пополам скрывались туфлями, то больших и грубых рук ему было не спрятать.

— Благодарю вас, синьор. — С этими словами Брунетти вытащил из кармана рисунок и протянул ему.

Во взгляде у того отразилось непонимание, будто Брунетти заговорил на иностранном языке.

Оба мужчины склонились над рисунком и стали его разглядывать, переговариваясь между собой. Судя по выговору, они были уроженцами Сардинии. Потом обладатель желтого парика протянул рисунок обратно:

— Нет, мы его не знаем. У вас нет других портретов?

— Нет, — ответил Брунетти. — Вы не могли бы показать это своим друзьям? — Он кивнул в сторону остальных, которые по-прежнему отирались у парапета, изредка отпуская замечания по поводу проезжавших машин и не спуская глаз с их троицы.

— Конечно. Почему бы и нет?

Напарник Паолины с рисунком вернулся к своей компании. Паолина пошел следом. Ему, наверное, было боязно оставаться одному в обществе полицейского. Вдруг первый, которому Брунетти отдал рисунок, споткнулся, едва не упал и грязно выругался.

Их окружили, листок пошел по рукам. Один высокий долговязый парень в рыжем парике, взглянув, передал рисунок дальше, но потом выхватил его у соседа и опять стал вглядываться. Толкнув стоявшего слева, он сказал что-то и ткнул пальцем в портрет. Тот покачал головой, но рыжий был настойчив. Второй все не соглашался, ив конце концов рыжий махнул рукой. Когда все посмотрели, друг Паолины подошел к Брунетти и отдал ему рисунок обратно. С ним был рыжий.

— Buona sera [17], — поздоровался Брунетти, протягивая рыжему руку. — Гвидо Брунетти.

Они на мгновение замерли, будто каблучищами вросли в асфальт. Друг Паолины, потупившись, нервно оправил юбку. Рыжий потянул себя за нижнюю губу, а потом решился и неожиданно крепко пожал протянутую руку комиссара:

— Роберто Канале. Приятно познакомиться.

Брунетти протянул руку и второму. Тот трусливо оглянулся на своих, ожидая насмешек, но они молчали. Тогда он тоже обменялся с Брунетти рукопожатием и представился:

— Паоло Мацца.

Брунетти обратился к рыжему:

— Вы узнали человека на рисунке, синьор Канале?

Парень будто не слышал, стоял и смотрел в сторону, пока не вмешался Мацца:

— Ты никак оглохла, Роберта? Или забыла уже, как тебя зовут?

— Да помню я, — огрызнулся рыжий, а потом обратился к Брунетти: — Лицо вроде знакомое. Да, я видел его где-то. Но кто он — не помню. Просто похож на кого-то знакомого.

Понимая, что Брунетти вряд ли будет удовлетворен подобным ответом, он пояснил:

— Знаете, как бывает, когда встречаешь на улице булочника? Он идет по дороге, без фартука, а не торгует в своей лавке, ты его вроде знаешь и не знаешь. Ты не помнишь ни кто он такой, ни где видел его раньше. Вот так и у меня с этим человеком на портрете. Он для меня вроде булочника, которого я узнаю только за прилавком.

— А вы помните, здесь ли вы его встречали или в каком-нибудь другом месте?

— Нет-нет, не здесь. И это самое странное. Где угодно, только не здесь. К нам он не имеет отношения. Это все равно как если бы сюда пришел кто-нибудь из моих школьных учителей. Он точно не отсюда. Или врач, например. Я встречал его в другом месте, это совершенно точно. Я хоть и не могу объяснить, но уверен. Вы понимаете?

Он неуверенно взмахнул рукой, как бы ища поддержки у собеседника.

— Да, я очень хорошо вас понимаю. Однажды я шел по улице в Риме и со мной поздоровался прохожий. Я помнил, что мы, кажется, где-то встречались, и больше ничего. — Помолчав, Брунетти все же отважился на продолжение: — Оказалось, что за два года до того я арестовал его в Неаполе.

К счастью, оба слушателя рассмеялись. Канале спросил:

— Можно я оставлю себе рисуночек? Если я иногда буду смотреть на него, то, возможно, я что-нибудь да вспомню.

— Разумеется. Я очень признателен вам за помощь.

Мацца, помявшись, поинтересовался:

— А как он выглядел, когда вы его нашли? Ну… сильно он был на себя непохож?

Брунетти кивнул.

— Неужели им мало? — вмешался Канале. — Для чего им еще и убивать нас?

И хоть этот вопрос был выше компетенции тех сил, которым служил Брунетти, он ответил:

— Понятия не имею.

Глава одиннадцатая

Назавтра была пятница. Брунетти решил, что стоит наведаться в квестуру Венеции и разобрать всякие бумажки и почту, что поступила на его имя за неделю. За утренним кофе он признался Паоле, что ему не терпится узнать, что новенького в «Il Caso Patta» [18].

— Ни «Дженте», ни «Оджи» ничего не сообщают, — доложила Паола, ссылаясь на два самых популярных «желтых» журнала. — Хотя, скорее всего, синьора Патта не настолько знаменита, чтобы о ней писали «Дженте» или «Оджи».

— О да! Только ей об этом не говори, — засмеялся Брунетти.

— Я очень надеюсь, что синьора Патти никогда не услышит от меня ни слова, — сухо заметила Паола. Впрочем, ради продолжения разговора она тут же смягчилась и спросила: — Как ты считаешь, что станет делать Патта?

Брунетти ответил не прежде, чем допил кофе и аккуратно поставил чашку на стол:

— Ждать, пока она надоест Бурраске или пока Бурраска ей надоест и она приползет обратно. Что же ему еще остается?

— А что за человек этот Бурраска?

Спрашивать, есть ли в полиции на него досье, было излишне, и Паола не спрашивала, зная, что на любого богатого итальянца в полиции имеется досье.

— Насколько я слышал, это редкий мерзавец. В Милане он держит наркоторговлю, разъезжает на шикарных авто с шикарными безмозглыми девицами.

— Что ж, на этот раз ему пришлось довольствоваться половиной того, к чему он привык.

— Как это?

— Синьора Патта. Она хоть и не девица, но зато безмозглая.

— А ты хорошо ее знаешь? — Брунетти давно перестал удивлялся тому, что Паола всех знает. И все.

— Нет. Но я знаю, что она вышла замуж за Патту и до сих пор не развелась. Чтобы уживаться с таким надутым индюком, надо быть ему под стать.

— Как же ты уживаешься со мной? — Брунетти улыбнулся, напрашиваясь на комплимент.

Она глянула на него в упор:

— Ты не индюк, Гвидо. Иногда с тобой трудно, иногда ты просто невыносим, но самодовольства в тебе нет.

Так, пятница не день комплиментов, заключил про себя Брунетти, вылезая из-за стола.

На работе его ожидала гора корреспонденции. Просмотрев все, он, к своей досаде, не обнаружил известий из Местре. В дверь постучали. «Avanti!» [19] — крикнул он, думая, что это Вьянелло. Но вместо сержанта он увидел молодую темноволосую женщину с папкой в руке. Она улыбнулась, подошла к его столу и спросила, раскрывая свою папку:

— Комиссар Брунетти?

— Да.

Она вынула несколько листков бумаги и положила их на стол:

— Какой-то человек оставил это для вас у дежурного, Dottore.

— Спасибо, синьорина, — поблагодарил Брунетти, пододвигая себе бумаги.

Она не уходила, ожидая, наверное, что он поинтересуется ее персоной. Представиться самой ей, очевидно, мешала застенчивость. У нее были большие карие глаза, круглое лицо и ярко накрашенный рот.

— Как вас зовут? — спросил Брунетти с улыбкой.

— Элеттра Дзорци. Я новый секретарь вице-квесторе Патты.

Так вот для чего Патте понадобился стол. Уже не первый месяц он ныл и сетовал на писанину, которой якобы становилось слишком много. С упорством свиньи, учуявшей трюфель, он вдоль и поперек изрыл весь бюджет, пока наконец не отрыл денег для ставки секретаря.

— Очень приятно, синьорина Дзорци, — сказал Брунетти и подумал: распространенная фамилия.

— Я буду и вашим секретарем, комиссар.

Ну уж этому не бывать, или он плохо знает Патту.

— Чудесно, синьорина.

После этого Элеттра Дзорци решила, что ей пора. Брунетти не удержался от того, чтобы проводить ее взглядом. Юбка, не короткая и не длинная, и красивые ноги. Очень красивые. В дверях она обернулась и, заметив, что он смотрит на нее, снова улыбнулась. Брунетти уткнулся в бумаги.

Элеттра… Ну и имечко. Кто же так ее назвал? И когда это было? Лет двадцать пять назад? Брунетти знал немало людей по фамилии Дзорци, но никто из них не стал бы давать дочери имя Элеттра. Когда за ней закрылась дверь, его мысли снова вернулись к документам. Скукотища. Все преступники Венеции взяли отпуска и разъехались кто куда.

Далее по плану следовало навестить Патту. Войдя в его новую приемную, Брунетти обомлел. В течение многих лет здесь обитала только допотопная вешалка и стол со старыми журналами, вроде тех, что обычно находишь в приемной дантиста. Теперь журналы исчезли, а вместо них появился компьютер и принтер на металлической подставке слева от стола. У окна, где раньше была вешалка, возник миниатюрный деревянный столик, а на нем огромный букет оранжевых и желтых гладиолусов в высокой стеклянной вазе.

Либо Патта заказал репортаж о себе ежемесячнику «Дизайн и интерьер», либо его новая секретарша решила, что приемная должна догнать по роскоши кабинет шефа. Не успел Брунетти так подумать, как появилась сама синьорина Дзорци, груженная очередной порцией документов.

— Очень мило, — одобрил Брунетти, поводя рукой вокруг.

Она положила бумаги на стол и сказала:

— Я рада, что вам понравилось, комиссар. Если бы тут все осталось как раньше, было бы просто невозможно работать. А эти ужасные журналы… — Она поежилась.

— Какой красивый букет. Это в честь вашего прибытия?

— О нет. — Она с улыбкой покачала головой. — Цветы будут теперь регулярно привозить от Фантена. Два раза в неделю, по понедельникам и четвергам. — Фантен: владелец самого дорогого цветочного магазина в городе. Два раза в неделю. Сотня букетов в год? — Если уж вице-квесторе поручил мне составлять финансовый отчет, то я включила эту статью в раздел обязательных расходов.

— И ему в кабинет станут доставлять цветы от Фантена?

— Боже мой, нет, конечно, — воскликнула она — похоже, с неподдельным удивлением. — Вице-квесторе сможет сам купить себе цветов, если захочет. Не годится тратить на это деньги налогоплательщиков. — Она уселась за стол и включила компьютер. — У вас будут ко мне поручения, комиссар? — Вопрос о цветах был для нее явно исчерпан.

— Не сейчас, синьорина.

Вполне удовлетворившись его ответом, она забарабанила по клавиатуре.

Брунетти постучался и вошел, когда Патта крикнул: войдите. Патта по-прежнему восседал на своем месте за столом, но все вокруг переменилось. Стол, на котором обычно не было ничего относящегося к работе, сейчас был завален папками и бумажками. С краю лежала скомканная газета, но не «Л'Оссерваторе Романо», которую Брунетти привык видеть у шефа, а «Ла Нуова», газета демократического толка для любителей сплетен и скандалов, каковых, судя по огромным тиражам, в Италии водилось предостаточно. Даже кондиционер, достояние лишь нескольких кабинетов квестуры, сегодня был выключен.

— Садитесь, Брунетти, — скомандовал Патта.

Будто опасаясь, как бы взгляд Брунетти не измарал его бумаг, Патта быстро сгреб все, что валялось на столе, кое-как уложил в одну стопку, прикрыл ее рукой и лишь затем поинтересовался:

— Что у вас в Местре?

— Нам пока не удалось установить личность убитого, синьор. Мы показывали его портрет многим людям в городе, о которых известно, что они трансвеститы, но никто его не опознал. — Патта сидел молча. — Правда, один из тех, кого опрашивал я, сказал, что лицо на портрете кажется ему знакомым, однако чего-либо конкретного он припомнить не смог. Похоже, что другой из опрошенных, по фамилии Креспо, узнал его, хоть и утверждал обратное. Мне хотелось бы снова поговорить с ним, но, боюсь, возникнут проблемы.

— Сантомауро помешает? — спросил Патта.

Впервые за все годы, что они работали вместе, Патта сумел удивить Брунетти.

— Откуда вы знаете? — выпалил он и, спохватившись, добавил: — Синьор?

— Он мне три раза звонил. — Патта выдержал паузу и добавил очень тихо, но отчетливо, чтобы Брунетти расслышал: — Мерзавец.

После этой якобы непрошено сорвавшейся с языка грубости Брунетти насторожился и пустился, точно паук, проверять паутинки, которые у него в памяти соединяли этих двоих. Сантомауро — знаменитый адвокат, его клиенты — бизнесмены и политики со всей области Венето. Одного этого было бы достаточно, чтобы Патта ползал перед ним на брюхе. Потом Брунетти вспомнил: Матерь наша Святая Церковь и Сантомаурова Лига по защите нравственности, женским отделением которой руководит ныне отсутствующая Мария Лукреция Патта. Нетрудно вообразить, что за проповедь о браке, священности его уз и обязанностей довелось выслушать Патте по телефону от Сантомауро.

— Правильно, он адвокат Креспо, — сказал Брунетти, не пожалев для пользы дела половины собранной информации. Если Патта поверит, что комиссар полиции не находит ничего странного в том, что юрист ранга Сантомауро якшается с кем-то вроде Креспо, то пусть себе верит на здоровье. Так будет лучше. — Что же он вам сказал, синьор?

— Он сказал, что вы шантажировали и запугивали его клиента. Говоря его словами, вы проявляли «неумеренную жестокость», чтобы заставить этого Креспо говорить. — Патта провел ладонью по щеке, и Брунетти вдруг заметил, что он сегодня не брит.

— Я ему, конечно, ответил, что не потерплю безосновательных обвинений в адрес комиссара полиции, и если он хочет, то пусть подает официальную жалобу. — В любом другом случае Патта в ответ наверняка пообещал бы влепить негодяю дисциплинарное взыскание, а то и упечь на три года в Палермо. И в любом другом случае Патта наверняка выполнил бы свое обещание, не вдаваясь в суть дела. Теперь же он продолжал разыгрывать роль поборника всеобщего равенства перед законом. — Я сказал, что гражданские лица не имеют права напрямую вмешиваться в работу государственных служб. — А это, рассудил про себя Брунетти, примерно означает, что Патта имеет тайный зуб на Сантомауро и будет рад любой возможности его унизить.

— То есть вы считаете, что мне следует повторно расспросить Креспо?

Каковы бы ни были чувства Патты к Сантомауро, было бы слишком наивным ожидать, что он, забыв осторожность, отдаст приказ, который ущемляет интересы столь влиятельной фигуры.

— Действуйте по своему усмотрению, Брунетти.

— Еще что-нибудь, синьор?

Патта молчал.

— Послушайте, комиссар, — сказал Патта, когда Брунетти поднялся, чтобы идти.

— Да, синьор?

— Вы, кажется, говорили, что у вас есть знакомые газетчики, так? — Неужели Патта собрался просить его помощи? Этого еще не хватало. — Брунетти вяло кивнул, глядя в сторону. — Не могли бы вы с ними связаться? — Брунетти кашлянул и потупился. — У меня сейчас неприятности, Брунетти, и надо с этим что-то делать. — Тут Патта замолчал.

— Я сделаю все, что в моих силах, синьор, — без тени воодушевления пообещал Брунетти, вспоминая своих знакомых газетчиков: два журналиста, пишущие на экономические темы, один искусствовед и один политолог.

— Хорошо, — сказал Патта. — Я дал поручение новой секретарше навести справки о его налогах. — Чьи налоги имелись в виду, было ясно и без слов. — Все, что она найдет, она станет отдавать тебе.

От удивления Брунетти смог лишь кивнуть.

Видя, что Патта склонился над бумагами, Брунетти понял, что аудиенция окончена, и вышел.

Синьорины Эллетры на месте уже не было. Брунетти быстро нацарапал записку и оставил ей на столе: «Посмотрите, что там есть в вашем компьютере о деятельности адвоката Джанкарло Сантомауро».

Он шел наверх к себе в кабинет, а жара тем временем растекалась по зданию, лезла во все закоулки и щели; толстые стены и пол из мрамора были ей нипочем, и вместе с жарой густо валила душная сырость, от которой листы бумаги заворачивались по углам и липли к рукам. Окна в его кабинете стояли настежь. От этого, впрочем, жары и духоты только прибывало. К прочим неприятностям примешивалась вонь. Запах гнили всегда витал над городскими каналами, но теперь, в отлив, воняло даже здесь, вблизи Сан-Марко и открытой воды. Брунетти стоял у окна. Его рубашка и брюки отсырели. Сухим оставался разве что ремень. Он вспоминал горы в Больцано и толстые пуховые спальные мешки, в которые они забирались на ночь в прошлом августе.

Подойдя к столу, он нажал кнопку на коммутаторе и приказал дежурному прислать к нему Вьянелло. Вьянелло явился через пару минут. Обычно к этому времени он успевал забронзоветь от загара и напоминал кусок bresaola, вяленой говяжьей вырезки, которую обожала Кьяра. Но в этом году Вьянелло носил свою зимнюю шкуру. Подобно многим итальянцам своего возраста и происхождения, сержант всегда был уверен в том, что застрахован от болезней и несчастных случаев. Курильщики умирали от рака легких, обжоры умирали от инфарктов и инсультов, а он только читал статистику смертей в разделе «Здоровье» газеты «Коррьере делла Сера», хоть и знал, что это его не касается.

Однако прошедшей весной из его спины и плеч вырезали пять предраковых меланом, и врачи запретили ему загорать. Вьянелло переменился подобно апостолу Павлу, который на пути в Дамаск был ослеплен Господом, чтобы прозреть затем для веры истинной, и, как Павел, стал истовым ее проповедником. Однако до тех пор он не подозревал, что итальянцы по природе всезнайки и любой итальянец — сам себе Павел. Стоило ему заговорить с кем-нибудь, как тут же оказывалось, что собеседник гораздо более его осведомлен в вопросах профилактики рака, озоновых дыр, ультрафиолетового излучения и его влияния на атмосферу. Более того, все до единого были убеждены, что эти разговоры о вреде солнечного света не что иное, как очередная химера, обман, надувательство, хотя никто и не понимал, кому и какая от этого надувательства выгода.

Когда же Вьянелло, воистину наделенный Павловым усердием, обнажал на глазах неверных свою спину в шрамах, ему говорили, что его случай еще ничего не доказывает, что статистика врет, ну и потом — с ними такого никогда не случится. И тогда он уяснил самую замечательную черту итальянского характера: покуда итальянец на собственном опыте не убедится в чем-либо, этого для него не существует, и никакие доказательства не помогут переубедить его. В конце концов, Вьянелло, не будучи все-таки Павлом, оставил свою миссию и купил себе тюбик солнцезащитного крема, которым стал намазываться круглый год.

— Вызывали, Dottore?

Вьянелло был в форменной рубашке с короткими рукавами и синих форменных брюках, куртку и галстук он оставил внизу. С тех пор, как в прошлом году жена родила ему третьего ребенка, он сильно похудел и собирался еще сбросить вес, чтобы быть в лучшей форме. Немолодые отцы маленьких детей обязаны думать о своем здоровье, следить за собой, объяснял он Брунетти.

— Присаживайтесь.

Когда они оба уселись, Брунетти спросил:

— Что вы знаете об этой Лиге по защите нравственности?

Вьянелло вопросительно прищурил один глаз, ожидая пояснений. Но пояснений не последовало. Тогда говорить пришлось ему самому.

— Я особенно ничего и не знаю, синьор. Кажется, они собираются в одной из церквей. Всех Святых? Ах нет: это экуменисты там собираются. Ну, эти, с гитарами, у которых по десять человек грудных младенцев на каждого. А Лига проводит собрания в частных домах. Я слышал, что политика их не интересует. Не могу вам сказать, что же они делают на своих собраниях. Если судить по отдельным известным персонам, которые состоят членами, то они, наверное, садятся в кружок и рассказывают друг другу, какие они хорошие и какие все вокруг плохие.

— А вы знакомы с кем-нибудь из них лично, Вьянелло?

— Я-то? Бог миловал. — Он осклабился, но потом увидел, что Брунетти и не думает шутить. — Ах, вы серьезно спрашиваете, синьор? Подождите-ка…

Минуту он думал, обхватив руками колено и подняв глаза к потолку.

— Есть одна женщина, синьор, она работает в банке кассиршей. Надя с ней знакома, потому что деньги — это по ее части. Я помню, как-то раз она говорила, что, мол, подумать только — такая милая женщина, а спуталась черт-те с кем.

— А почему она о них так сказала?

— Как?

— Так, будто они ей сильно не нравятся.

— Ну… одно их название чего стоит: Лига по защите нравственности. Кто они такие, чтобы так называться? Кучка ханжей, не иначе. Basibanchi, и только. — Этим словом — чисто венецианским презрительным прозвищем тех, кто, упав в церкви на колени, норовят так низко наклониться, чтобы поцеловать пол под последней скамьей, Вьянелло сумел продемонстрировать и творческую силу родного диалекта, и своей собственный здравый смысл.

— А вы не знаете, давно ли она состоит в Лиге и как она туда попала?

— Нет, синьор. Но я попрошу Надю поинтересоваться. А что?

Брунетти вкратце рассказал ему о том, как наткнулся на Сантомауро в квартире Креспо и как тот потом звонил Патте.

— Странно как-то, синьор, — согласился Вьянелло.

— Вы с ним знакомы?

— С Сантомауро? Раньше он был адвокатом моего двоюродного брата. Прежде чем прославился и подорожал.

— Брат вам что-нибудь о нем рассказывал?

— Немногое. Говорил, что он очень хороший, ловкий адвокат, всегда сумеет обернуть закон себе на пользу.

Распространенный тип адвоката в Италии, подумал Брунетти, где законы хоть и писаны, но довольно неразборчиво.

— Больше ничего?

Вьянелло покачал головой:

— Я уже забыл. Ведь несколько лет прошло.

И добавил, опережая просьбу Брунетти:

— Я позвоню брату. Может быть, он знает других клиентов Сантомауро.

Брунетти благодарно кивнул:

— Еще мне хотелось бы навести справки об этой Лиге: где проходят собрания, зачем собираются, число членов, кто такие.

Раньше Брунетти не задавался вопросом, почему деятельность этой пресловутой общественной организации, чье высокопарное название давно уже вышучивали на каждом углу, до сих пор оставалась в тени. Люди знали вообще, что есть такая Лига по защите нравственности, но что она делает, было для всех загадкой.

Вьянелло достал блокнот и принялся записывать.

— А жена Сантомауро вас интересует? Спрашивать о ней?

— Да, узнайте все, что можно.

— По-моему, она веронка, из семьи банкиров. Еще что-нибудь, синьор?

— Да, еще этот трансвестит в Местре, Франческо Креспо. Разузнайте, не засветился ли он где-нибудь тут.

— А что по нему есть в Местре?

— Только то, что его задерживали два раза за попытку продать наркотики. Он в списке вместе с остальными, но живет сейчас на виале Ронкони, в шикарной квартире. Это говорит о том, что он уже перерос виа Капуччина и городские парки. И спросите, узнал ли Галло, откуда обувь и одежда.

— Понятно, синьор. — Вьянелло сделал еще одну пометку в блокноте.

— Лично изучайте заявления о пропавших без вести, если такие будут. Особенно мужчины лет сорока — сорока пяти. Может быть, новая секретарша со своим компьютером вам поможет.

— Пропавших из какого района, синьор? — Вьянелло снова нацелил карандаш в блокнот. Он не удивился его упоминанию о секретарше — значит, уже слышал.

— По всей стране. И туристов тоже.

— То есть вы полагаете, он не был проституткой?

Брунетти вспомнил тело, виденное им в морге, так страшно похожее на его собственное.

— Нет, такое тело — товар негодный.

Глава двенадцатая

В субботу утром Брунетти провожал семью в отпуск. Дойдя пешком до остановки Сан-Сильвестро, их небольшая компания села на vaporetto первого маршрута и отправилась на вокзал. Все были не в духе. Паола злилась, потому что Брунетти ради «своего трансвестита» отказался провести с семьей в Больцано хотя бы первые выходные. Брунетти злился, потому что злилась она. Раффаэле переживал разлуку с Сарой Пагануцци, утешаясь, впрочем, мыслью о том, что время пролетит быстро, а в лесу в горах растут грибы, которые можно собирать. Выказывая, как всегда, полнейшее бескорыстие, Кьяра печалилась не о себе. Ей было жаль, что папа, который так много работает, опять не сможет отдохнуть.

У них в семье было заведено, что каждый несет свои вещи. Но уж коль скоро Брунетти ехал только до Местре и у него не было вещей, то Паола, воспользовавшись случаем, немедленно сплавила ему свой тяжелый чемодан, а сама взяла только маленькую сумочку и сборник произведений Генри Джеймса — внушительных размеров кирпич, намекая Брунетти, что ей так и так было бы не до него. Поскольку было объявлено, что Брунетти понесет чемодан Паолы, сработал принцип домино. Кьяра переложила туда свои книги, а Раффи сунул в сумку Кьяры вторую пару горных ботинок, хотя Паола планировала заполнить освободившееся место «Священным источником» [20], решив, что в этом году она наконец-то найдет время его прочесть…

Они заняли одно купе поезда отправлением в 8.35. Десять минут спустя Брунетти должен был сойти в Местре, в Больцано поезд прибывал к обеду. Пока ехали через лагуну, почти не разговаривали. Паола удостоверилась, что у Брунетти в бумажнике есть телефон гостиницы, Раффаэле напомнил, что в следующую субботу Сара поедет этим же поездом, оставив Брунетти в недоумении по поводу того, обязан ли он тащить ее сумку тоже.

В Местре он поцеловал детей, Паола проводила его до дверей вагона.

— Приезжай в ближайшие выходные, Гвидо. Вообще, чем раньше, тем лучше.

Он улыбнулся, не желая говорить ей, насколько это невероятно: они даже не знали пока имени убитого. Поцеловав Паолу в обе щеки, он вышел на платформу и подошел к окну купе, где сидели дети. Кьяра уже ела персик. В купе вернулась Паола. Не глядя на дочь, она вынула носовой платок и подала ей. Поезд тронулся. Кьяра повернулась к окну, вытираясь, и увидела Брунетти. Ее лицо, перемазанное персиковым соком, вспыхнуло от радости, она подскочила к окну и закричала сквозь рев локомотива:

— Чао, папа′, чао, чао!

Она вспрыгнула на сиденье, высунулась из окна, бешено замахала ему платком Паолы. Брунетти стоял на платформе и махал рукой вслед поезду, пока мог видеть этот маленький белый трепетный символ любви.

На пороге квестуры он столкнулся с сержантом Галло.

— У нас новости! Нашлись желающие опознать тело, — без предисловий заявил он.

— Кто? Когда?

— Сегодня утром позвонили в квестуру Венеции. Звонила синьора… — Он заглянул в бумагу, которую держал в руке, — некая синьора Маскари. Ее муж — директор венецианского филиала Банка Вероны. Он исчез в прошлые выходные.

— Так это неделю назад, — удивился Брунетти, — почему она спохватилась только сейчас?

— Он поехал в командировку. В Мессину. В воскресенье днем он уехал из дому, и с тех пор о нем ни слуху ни духу.

— Я все равно не понимаю, почему она ждала неделю.

— Да я с ней еще не разговаривал, я вообще ее не видел, сам только что пришел, — стал оправдываться Галло, хотя Брунетти и не думал его обвинять.

— А кто разговаривал?

— Я не знаю. Мне только что принесли записку, где сообщалось, что она едет в Умберто Примо, чтобы опознать тело, и будет там к девяти часам.

Они молча переглянулись; Галло отвернул манжету и взглянул на часы.

— Хорошо, — сказал Брунетти, — поехали.

По пути приключилась почти киношная по идиотизму история. Дороги в этот час были забиты. Объезжая пробку, водитель решил пробраться переулками и подъехать к больнице с черного хода. Но там было еще больше машин. Когда они добрались до больницы, оказалось, что синьора Маскари не только успела опознать тело своего мужа Леонардо, но и уехать на том же такси, что доставило ее из Венеции, в квестуру, где, ей сказали, полиция ответит на ее вопросы.

В конце концов, Брунетти и Галло вернулись в квестуру и застали там синьору Маскари, которая ждала их уже более получаса. Она одиноко сидела, прямая как палка, на деревянной скамейке у дверей кабинета Галло. Судя по одежде и манере держаться, это была женщина не только не молодая, но никогда и не бывшая молодой. Строгий костюм из темно-синего шелка, юбка ниже колена, очки. Насыщенный цвет костюма подчеркивал мертвенную бледность ее кожи. Когда они подошли, она повернула голову, блеснули рыжие крашеные волосы с красным отливом. Брунетти знал, что это любимая краска многих сверстниц Паолы. Легкий макияж не скрывал морщин в уголках глаз и рта, которые оставили на ее лице годы или несчастья, нельзя было сказать наверняка. Она встала и шагнула им навстречу. Брунетти протянул руку:

— Синьора Маскари, я — комиссар Брунетти из полиции Венеции.

Ее пальцы едва коснулись его руки. Ее глаза за стеклами очков показались ему необыкновенно яркими — не то от слез, не то от самих стекол.

— Примите мои соболезнования, синьора Маскари, — сказал Брунетти. — Я понимаю, какое ужасное горе обрушилось на вас. — Она будто не слышала. — Может быть, позвонить кому-нибудь из ваших родных или друзей, чтобы они приехали и побыли с вами здесь?

Она покачала головой:

— Расскажите, как это случилось.

— Нам будет лучше пройти в кабинет сержанта Галло.

Брунетти открыл дверь и пропустил женщину вперед. Оглянувшись, он увидал вопросительно поднятые брови Галло. Брунетти кивнул, и сержант вошел в кабинет вместе с ними. Брунетти предложил синьоре Маскари стул. Она села и молча посмотрела на него.

— Чаю, синьора? Воды?

— Нет, ничего не надо. Расскажите, как это случилось.

Сержант Галло бесшумно пролез на свое место за столом, Брунетти сел на другой стул напротив женщины.

— Тело вашего мужа обнаружили в Местре в понедельник утром. Если вы разговаривали со служащими больницы, то вы знаете, что причиной смерти были удары по голове.

— И по лицу, — перебила она. Сказав так, она отвела глаза и уставилась на свои руки.

— У вашего мужа были враги, синьора? Кто-нибудь угрожал ему? Он с кем-нибудь ссорился?

Она покачала головой:

— Нет, у Леонардо не было врагов.

Брунетти не стал спорить, хоть опыт его подсказывал, что пока человек пробьется в руководство банка, он успеет обзавестись кучей врагов.

— Ваш муж когда-либо упоминал о неприятностях на работе? Может быть, служащий, которого он собирался уволить, или клиент, которому отказали в ссуде, приходил скандалить?

Она опять покачала головой:

— Нет, ничего подобного. Никаких неприятностей у него не было.

— А в семье, синьора? Он не ссорился с родственниками?

— Что за вопросы? — вскинулась она. — Для чего вы это спрашиваете?

— Синьора. — Брунетти увещевательно всплеснул руками. — Насильственный характер смерти вашего мужа, особая жестокость, с которой действовал убийца, дает нам повод полагать, что он ненавидел вашего мужа. И прежде чем начать поиски, мы должны иметь представление о возможных мотивах убийцы. Поэтому эти вопросы необходимы, как бы неприятны они ни были для вас.

— Но мне нечего вам рассказать. У Леонардо не было врагов. — Она растерянно поглядела на Галло, как бы ища поддержки.

— В прошедшее воскресенье ваш муж отправился из дому в Мессину? — спросил Брунетти. Она кивнула. — Какова была цель его поездки, синьора?

— Он сказал, что это по делу, и обещал вернуться в пятницу, то есть вчера.

— Но он не говорил, что конкретно он собирался делать в Мессине?

— Нет, он никогда не делился со мной. Он часто повторял, что работа у него скучная.

— Вы не получали вестей о нем после его отъезда?

— Нет. Он уехал в аэропорт в воскресенье днем. В Риме должен был сделать пересадку.

— Ваш муж не звонил вам, синьора? Из Рима или, может быть, из Мессины?

— Он никогда не звонил. Он просто уезжал и возвращался. Иногда он из аэропорта ехал прямо в банк, тогда он мог позвонить оттуда.

— У вас это было в порядке вещей, синьора?

— Что было в порядке вещей?

— То, что он не созванивался с вами, уезжая из дому?

— Я же вам только что объяснила. — В ее голосе послышались неприязненные нотки. — Он ездил в командировки пять или шесть раз в году. Иногда он присылал мне открытку, привозил подарки, но звонить — не звонил.

— Когда вы почувствовали неладное, синьора?

— Вчера вечером. Я думала, что он поедет сначала на работу, а потом домой. Но когда к семи часам он не появился, я позвонила в банк. Банк был закрыт. Тогда я стала обзванивать его сослуживцев. Никого не оказалось дома. — Она замолчала, глубоко вздохнула и продолжила: — Я сказала себе, что я ошиблась, что я перепутала время или день его возвращения, но сегодня утром я поняла, что больше не могу себя обманывать. Я дозвонилась до одного из служащих банка, он позвонил в Мессину и потом перезвонил мне… — Она осеклась.

— Что он сказал вам, синьора? — очень тихо спросил Брунетти.

Она поднесла руку ко рту и впилась зубами в костяшки пальцев, будто боясь произнести страшные слова. Но труп лежал в морге, и судьбу было уже не обмануть.

— Он сказал, что Леонардо не появлялся в Мессине. Тогда я позвонила в полицию. Вам позвонила. Мне сказали… когда я описала Леонардо… чтобы я приезжала… Я так и сделала. — Во время рассказа ее голос постоянно прерывался. Закончив, она судорожно сцепила руки на коленях.

— Синьора, вы точно не хотите, чтобы я вызвал кого-нибудь из ваших близких? Вам, наверное, нужна поддержка… — сказал Брунетти.

— Нет. Я никого не хочу видеть. — Она резко поднялась. — Я свободна? Могу я идти?

— Конечно, синьора. Мы вам очень признательны за то, что вы ответили на наши вопросы.

Она молча подошла к двери.

Брунетти подал знак сержанту и последовал за ней.

— Наш водитель отвезет вас обратно в Венецию, синьора.

— Я не хочу, чтобы меня видели в полицейской машине.

— Машина обыкновенная, синьора, и водитель не в форме.

Она ничего не ответила. Это, наверное, означало, что в таком случае она согласна.

Брунетти распахнул дверь и проводил ее до лестницы в конце коридора. Левой рукой она судорожно сжимала сумку, а правую, стиснутую в кулак, не вынимала из кармана жакета.

Они вышли на улицу, где по-прежнему стояла жара, о которой он успел и позабыть. Синий седан ждал у крыльца, тарахтел двигатель. Брунетти забежал вперед и распахнул перед ней заднюю дверцу машины, помог ей сесть, поддерживая ее под локоть. Усевшись, она отвернулась и стала смотреть в противоположное окно, хоть там ничего не было видно, кроме машин и скучных конторских фасадов. Брунетти захлопнул дверцу и попросил водителя доставить синьору Маскари на пьяццале Рома.

Когда машина скрылась из глаз, он отправился обратно в кабинет Галло. Войдя, он спросил:

— Ну и какие соображения, сержант?

— Не верю, что есть люди, у которых нет врагов, — сказал Галло.

— Особенно если эти люди — преуспевающие банкиры, — добавил Брунетти.

— И что из этого следует?

— Я поеду в Венецию и справлюсь о нем у своих. Теперь-то мы, по крайней мере, знаем, где искать.

— Чего?

— Ну хотя бы того, откуда одежка, что на нем была.

Приняв это за упрек в бездеятельности, Галло выпалил:

— Откуда платье — мы пока не выяснили, а марку производителя туфель мы определим сегодня к обеду, также будет готов список магазинов, куда поставляют такие туфли.

Брунетти, у которого и в мыслях не было упрекать коллегу из Местре, решил, что так оно и лучше: пусть пошевеливаются. И в самом деле, не бесполезно будет узнать, что это за одежда и откуда она взялась. Вряд ли у банкиров принято так одеваться в деловую поездку.

Глава тринадцатая

Если Брунетти думал, что всем сотрудникам полиции надлежит быть на работе субботним утром, то все думали иначе. Нет, охрана стояла у входа, и даже уборщица мыла лестницу, но в кабинетах было пусто, и он знал, что до понедельника никого не дозовешься. Промелькнула мысль, не рвануть ли прямо сейчас на вокзал, но потом он представил себе, как приезжает в Больцано вечером и назавтра целый день мается, думая лишь о том, как бы поскорее вернуться в город, и никуда не поехал.

Он вошел в кабинет и распахнул настежь окна, хоть толку от этого было немного. Наоборот, жары и сырости только прибавилось. На столе — ни свежих газет, ни сообщений от синьорины Элеттры.

Тогда Брунетти достал из нижнего ящика стола телефонный справочник и раскрыл его на букве «л». Телефона Лиги по защите нравственности там не значилось. Впрочем, это неудивительно. На букву «с» он нашел Сантомауро, Джанкарло, адв., и адрес на Сан-Марко. Покойный Леонардо Маскари, если верить справочнику, жил в Кастелло. Вот что удивительно: Кастелло — далеко не самый престижный район, тут обитали большие пролетарские семьи, а дети дошкольного возраста не знали иного итальянского, кроме местного диалекта. Может быть, там находилось родовое гнездо семейства Маскари, или он прикупил там дом или квартиру, соблазнившись дешевизной. Найти жилье в Венеции так трудно, и цены так высоки, что даже Кастелло приобретал популярность. Что ж, имея кучу денег, всегда можно придать достойный вид если не всей округе, то хотя бы одному своему жилищу.

В разделе «Банки» он прочитал, что венецианский филиал Банка Вероны расположен на кампо [21] Сан-Бартоломео, на пятачке у Риальто, где было много разных банков. Странно, что он никогда не замечал его среди других. Из чистого любопытства он набрал номер. После третьего гудка трубку сняли, и мужской голос произнес:

— Да? — Мужчина будто ждал звонка.

— Это Банк Вероны? — спросил Брунетти.

Замешкавшись на секунду, голос ответил:

— Вы набрали неправильный номер.

— Извините, — сказал Брунетти.

На том конце быстро положили трубку.

Из-за капризов национальной телефонной компании люди часто ошибались номером, но Брунетти был уверен, что он набрал правильный номер и попал в Банк Вероны. Он позвонил еще раз, однако теперь телефон не отвечал. Насчитав двенадцать гудков, Брунетти дал отбой. Он пометил адрес в справочнике и затем нашел там адрес аптеки Морелли. Оказалось, это через два дома. Он засунул справочник обратно в стол, закрыл окна и пошел на улицу.

Десять минут спустя он был уже на кампо Сан-Бартоломео. Взгляд его упал на бронзовую статую Гольдони, пусть не самого его любимого драматурга, но над чьими пьесами он хохотал до упаду, особенно когда те шли на венецианском диалекте, как всегда в Венеции, городе, валом валившем на спектакли и в знак любви поставившем ему этот памятник. Торопящийся куда-то бронзовый Гольдони как нельзя лучше подходил для этого места, ибо здесь все вечно спешили — через Риальто на овощной рынок или обратно — на Сан-Марко и в квартал Каннареджо. Те, кто жил в центре города, обязательно хотя бы раз в день пробегали через Сан-Бартоломео.

Брунетти попал туда в самый пик беготни. Одни торопились на рынок успеть до закрытия, другие — домой после работы, подгоняемые предвкушением воскресного отдыха. Брунетти неторопливо шел по восточной стороне кампо и глядел на номера домов, выведенные краской над дверями. Как он и ожидал, нужный ему номер был через два дома от аптеки. Он остановился у подъезда и стал изучать таблички со звонками. Офис Банка Вероны и несколько фамилий — наверное, жильцы.

Брунетти нажал второй звонок снизу, сразу над банком. Ответа не было. Во второй квартире тоже не отвечали. Брунетти прицелился позвонить в третий раз, но тут за спиной у него раздался женский голос, спросивший на чистейшем венециано:

— Вам помочь? Вам нужен кто-нибудь из жильцов?

Обернувшись, он увидал маленькую старушку с огромной продуктовой тележкой. Она стояла на тротуаре, прислонив тележку к ноге, и смотрела на него. Вспомнив первую фамилию, он сказал венецианской скороговоркой:

— Да, я пришел к Монтини узнать, собираются ли они возобновлять страховку: А то старая у них заканчивается.

— Их нет дома, — сообщила старушка и, согнувшись, полезла в сумку за ключами. — Они уехали в горы. И Гаспари уехали. — Так как ключи никак не попадались ей, она приподняла тележку и встряхнула. В недрах сумки зазвенело, и огромная связка ключей вскоре была извлечена на свет. — Вот, смотрите, — она показала ему их, — это они мне оставили, чтобы я ходила поливать цветы и вообще присматривала.

С морщинистого круглого лица, похожего на печеное яблоко, на Брунетти глянули выцветшие, а прежде голубые, глаза.

— У вас есть дети, синьор?

— Есть, — машинально ответил он.

— Как зовут и сколько лет?

— Раффаэле шестнадцать, а Кьяре тринадцать.

— Хорошо, — сказала она, будто он прошел некое испытание. — Вы сильный молодой человек. А у меня очень тяжелая сумка. Не могли бы вы отнести ее на третий этаж? Самой мне придется ходить вверх-вниз несколько раз. Завтра у нас семейный обед, так что я много всего накупила.

— Я с удовольствием помогу вам, синьора. — Брунетти взял тележку, которая тянула на все двадцать кило. — И большая у вас семья?

— Сын, невестка, внуки и двое правнуков. Вместе — десять человек.

Она отперла замок и придерживала дверь, пока он входил в подъезд. Потом она зажгла свет и стала подниматься по лестнице. Брунетти шел следом.

— Так дорого просят за персики, вы не поверите. Середина августа, а они все три тысячи за кило. Но я все равно купила, Марко большой до них охотник. А рыба? Я хотела купить romba [22], но это уж слишком! Ладно, пришлось взять bosega [23], отварную ее все любят. По десять тысяч. За три рыбешки отдала почти сорок тысяч, представьте себе. — Дойдя до первой площадки, она остановилась прямо у двери офиса Банка Вероны и оглянулась на своего помощника. — Когда я была маленькая, у нас кошка ела bosega, а теперь покупаю ее по десять тысяч лир килограмм. Вот до чего я дожила.

Она щелкнула вторым выключателем и пошла дальше.

— А вы за ручки несете?

— Да, синьора.

— Хорошо, потому что у меня там сверху инжир, и я боюсь, как бы он не помялся.

— Нет, синьора, не помнется.

— К инжиру я купила prosciutto [24]. Ходила за ним в «Casa del Parmigiano». Джулиано я помню еще мальчиком. У него самый лучший prosciutto в Венеции. А вы как считаете?

— Моя жена всегда туда ходит, синьора.

— Все очень дорогое, но оно того стоит, правда?

— Да, синьора.

Они были уже на третьем этаже. Теперь ей не пришлось разыскивать ключи, потому что она несла их в руке. Отперев единственный замок, она толкнула дверь и впустила Брунетти в свою большую гостиную с четырьмя высоким окнами, выходившими на площадь. Сейчас они были зашторены и закрыты ставнями.

Брунетти попал в комнату, знакомую с детства: пухлые кресла и диван, набитые конским волосом, на которые невозможно было сесть, не исколов себе весь зад; два пузатых коричневых комода, сверху на них — серебряные чашки и блюдца, фотографии в серебряных рамках; натертый до блеска венецианский паркет, сиявший даже в полутьме. Он будто очутился в квартире своих деда и бабки.

Кухня была такая же. Каменная раковина, в одном углу — гигантский цилиндр газовой колонки. Стол с мраморной столешницей, где раскатывали тесто для пасты и гладили белье.

— Поставьте там, у дверей, — сказала она. — Хотите чего-нибудь выпить?

— Если можно воды, синьора.

Как он и думал, она сняла с комода маленький серебряный поднос, покрыла его кружевной салфеткой и поверх поставила бокал муранского стекла. Достав из холодильника бутылку минеральной воды, она наполнила бокал.

— Grazie infinite [25], — поблагодарил он, прежде чем взять бокал. Выпив воду, он аккуратно опустил стакан на середину салфетки. Она предложила ему еще, но он отказался.

— Может быть, вам помочь распаковать сумку, синьора?

— Нет, я сама. Я знаю, где у меня что и куда это положить. Вы очень добры, молодой человек. Как вас зовут?

— Брунетти, Гвидо.

— И вы страховой агент?

— Да, синьора.

— Большое вам спасибо. — Она поставила его бокал в раковину и повернулась к тележке.

Вспомнив, какова его настоящая профессия, Брунетти спросил:

— Синьора, вы всегда так приглашаете к себе домой незнакомцев?

— Нет, я не такая дура. Я не пускаю всех подряд. Я сначала смотрю, есть ли у человека дети. Ну и конечно, он должен быть венецианцем.

Конечно. Если задуматься, ее система действовала вернее, чем детектор лжи или проверка документов.

— Спасибо, что дали мне напиться, синьора. Я пойду.

— Спасибо, — сказала она, доставая из сумки инжир.

На площадке между вторым и третьим этажом Брунетти остановился. Шум и голоса сюда почти не доносились. Сумрачный свет струился сквозь маленькие окошки под потолком. Он поглядел на часы. Второй час. Постояв, прислушиваясь, еще минут десять, он ничего не услышал, кроме неясных далеких звуков улицы.

Тогда он тихо спустился на второй этаж, где был банковский офис. С чувством, что совершает что-то нелепое до неприличия, он наклонился и заглянул в замочную скважину. С той стороны скважину прикрывала металлическая накладка, но ему показалось, что из-за нее пробивается свет, как будто служащие, уходя в пятницу, забыли выключить электричество. А может быть, кто-то был там, внутри.

Он поднялся этажом выше и стал ждать, прислонившись к стене. Минут через десять он достал носовой платок, постелил на ступеньку, поддернул брюки и сел, положив подбородок на руки. Спустя еще некоторое время он встал, передвинул платок, снова сел и привалился к стене. Сердце выскакивает из груди, дышать нечем, и со вчерашнего дня ни крошки во рту. Часы показывали пять минут третьего. Он дал себе слово, что подождет до трех и ни секундой дольше.

В три сорок, когда он решил, что уйдет в четыре, снизу донесся резкий звук. Он вскочил и попятился. На втором этаже открылась дверь, потом закрылась, щелкнул замок, и кто-то стал спускаться вниз по лестнице. Брунетти вытянул шею и глянул в пролет. В полумраке он смог разглядеть удаляющегося высокого мужчину в темном костюме с портфелем. На площадке мужчина повернулся в профиль, но Брунетти не сумел разглядеть его лица. Он неслышно двинулся следом. Дойдя до двери офиса, он снова заглянул в замочную скважину: теперь внутри было темно.

Внизу хлопнула входная дверь. Брунетти в два прыжка преодолел последние ступеньки, чуть помедлив у двери, распахнул ее и выскочил на улицу. В первую секунду солнце ослепило его, и пришлось прикрыть глаза ладонью. Когда глаза привыкли к свету, он стал оглядывать площадь, но повсюду виднелись только короткие юбки, светлые шорты и майки. Тогда он ринулся направо, в калле делла Бисса, но мужчины в темном костюме там не было. Он перебежал на другую сторону кампо и заглянул в другой переулок, но и там никого не оказалось. Тут до него дошло, что пока он будет рыскать по всем проулкам, незнакомец, конечно, успеет скрыться. Тогда он решил бежать на embarcadero [26] к Риальто: может быть, там он сел на катер. Расталкивая запрудивших набережную туристов, он пробрался к лестнице и помчался вверх на причал. Когда он добрался доверху, катер уже отходил. Он должен был пройти мимо Брунетти, держа путь на Сан-Маркуола и потом к вокзалу. Пробившись сквозь толпу японцев, он встал на самой кромке канала. Катер поравнялся с ним. На палубе и в салоне было полно пассажиров, и все в легкой летней одежде. Наконец Брунетти увидал среди них человека в темном костюме и белой рубашке, который закурил и, отвернувшись, швырнул спичку в воду. Он стоял на носу, но очень далеко, у другого борта. Спина как будто была та же. Впрочем, легко было ошибиться. Потом человек повернулся, и Брунетти впился взглядом в его профиль, стараясь его запомнить. Затем катер нырнул под мост Риальто, и незнакомец исчез из виду.

Глава четырнадцатая

Потерпев неудачу, Брунетти поступил так, как поступил бы на его месте любой разумный мужчина: он вернулся домой и позвонил жене. Портье соединил его с номером Паолы, трубку сняла Кьяра.

— О, папа, чао! — закричала она. — Жалко, что ты с нами не поехал! В Виченце мы застряли на два часа. Сначала никто не знал, что случилось, но потом пришел проводник и объяснил, он сказал, что какая-то женщина бросилась под поезд между Винченцей и Вероной! Мы сидели и все ждали и ждали. Наверное, там надо было все убрать, да? Потом мы поехали. А я всю дорогу до Вероны смотрела в окно, но так ничего и не увидела. Думаешь, они успели убрать так быстро?

— Наверное, cara [27]. Где мама?

— Да здесь она, папа. Но может быть, я смотрела в одну сторону, а тело лежало на другой стороне. Думаешь, так могло получиться?

— Думаю, да, Кьяра. Можно я поговорю с мамой?

— Сейчас. Вот она тут сидит. А почему люди бросаются под поезд, папа?

— Наверное, из-за того, что им не дают поговорить с тем, с кем они хотят.

— Ну папа, какие у тебя глупые шутки. Вот она.

Глупые шутки? Шутки? А ему-то казалось, что он говорит совершенно серьезно.

— Чао, Гвидо, — сказала Паола. — Ты слышал? У тебя не ребенок, а вурдалак.

— Когда вы приехали?

— Полтора часа назад. Обедать пришлось в поезде. Ужасно. Что ты делаешь? Ты нашел insalata di calamari [28]?

— Нет, я только вернулся.

— Из Местре? А ты хоть пообедал?

— Нет, некогда было.

— Салат — в холодильнике. Съешь его сегодня или завтра, долго он не продержится на такой жаре. Ты приедешь завтра?

— Нет, не могу. Мы идентифицировали тело.

— Кто же это?

— Маскари, Леонардо. Директор местного филиала Банка Вероны. Ты его знаешь?

— Первый раз слышу. А он из Венеции?

— Должно быть. Жена у него венецианка.

Раздался требовательный возглас Кьяры. Паола отошла и вернулась довольно нескоро.

— Извини, Гвидо. Кьяра собралась погулять и никак не может найти свой свитер. — От одного слова «свитер» Брунетти бросило в жар.

— Паола, ты не помнишь номер телефона Падовани? В справочнике его нет. — Зная, что она не снизойдет до вопроса, зачем ему понадобился Падовани, он объяснил: — Я хочу, чтобы он рассказал мне о венецианских гомосексуалистах.

— Он уже сто лет как переехал в Рим, Гвидо.

— Я знаю. Но у него здесь остался дом. И семья у него тут живет. Раз в два месяца он приезжает на выставки, когда ему заказывают статьи.

— Ну, может быть, ты и прав, — нарочито скептическим тоном произнесла Паола. — Подожди секундочку, я только возьму свою записную книжку. — Ее не было так долго, что можно было подумать, что записная книжка находится в другой комнате, если не в другом здании. Но наконец, она вернулась. — Гвидо, его номер в Венеции — пять два два четыре четыре ноль четыре. Если дозвонишься, передай ему от меня привет.

— Хорошо. А где Раффи?

— Он ускакал куда-то, едва мы успели занести вещи. Его не будет до самого ужина.

— Привет ему. Я еще позвоню на той неделе.

Паола тоже пообещала звонить, еще раз напомнила ему об insalata di calamari и повесила трубку. Брунетти подумал, как странно, что человек, уехав из дому на неделю, ни разу не позвонит жене. Наверное, когда нет детей, такое бывает. Хотя все равно странно.

Когда он набрал номер Падовани, автоответчик сообщил ему, что профессор Падовани в данный момент не может подойти к телефону, но перезвонит в самое ближайшее время. Брунетти оставил ему сообщение и положил трубку.

В кухне он достал из холодильника пресловутый insalata di cadamari, снял пластиковую обертку, пальцами выудил кусок кальмара, сунул в рот и, уже жуя, снова полез в холодильник за бутылкой «Соаве» [29], и так, с салатом в одной руке и с бокалом в другой, отправился на балкон. Там он поставил свою ношу на низенький стеклянный столик и хотел уже приняться за еду, но вспомнил про хлеб. Пришлось опять идти на кухню, где он взял целый батон и, памятуя о завоеваниях цивилизации, прихватил также и вилку.

На балконе он отломил кусок хлеба, положил сверху кусок кальмара и запихнул все это в рот. Да, банковские клерки могут работать и по субботам. А что? Деньги ведь работают без выходных. А если ты пришел на службу в субботу, то ты хочешь побыстрее закончить. Поскольку тебя отвлекают телефонные звонки, то ты отвечаешь, что звонящий набрал неправильный номер, а потом и вовсе не берешь трубку.

В салате, на его вкус, было слишком много сельдерея. Брунетти вилкой отгонял крохотные кубики к краям тарелки. Налив еще вина, он подумал о Библии. Кажется, это в Евангелии от Марка описывалось исчезновение Иисуса по дороге из Иерусалима в Назарет. Мария думала, что он был с Иосифом и другими мужчинами, а Иосиф думал, что мальчик был с матерью и женщинами. И только когда караван встал на ночь и они встретились, то выяснилось, что мальчика нигде нет: он вернулся в Иерусалим и читал проповедь в храме. Банк Вероны думал, что Маскари в Мессине, а офис в Мессине думал, что он еще где-то, иначе они позвонили бы и справились.

С этакими мыслями он пошел в гостиную. На столе, среди россыпи ручек и карандашей, валялся Кьярин блокнот. Ему понравился Микки-Маус на обложке. Брунетти полистал его — блокнот был чистый. Прихватив в придачу одну ручку, он вернулся на балкон.

В блокноте он набросал план работ на понедельник. Поинтересоваться в Банке Вероны, куда должен был ехать Маскари; потом позвонить в тот другой банк и спросить, чем им объяснили причину его неявки. Выяснить, отчего до сих пор нет сведений об одежде. Покопаться в прошлом Маскари, разузнать, что за человек он был как в личной жизни, так и на работе. Еще раз прочитать результаты вскрытия на предмет упоминаний о бритых ногах. Кроме того, узнать у Вьянелло, что ему удалось нарыть о Лиге и об Avvocato Сантомауро.

Зазвонил телефон. Брунетти пошел в комнату, надеясь, что это Паола, но зная, что это не она.

— Чао, Гвидо, это Дамиано. Я получил твое сообщение.

— А каких это вы наук теперь профессор? — На его памяти Падовани всегда был только журналистом.

— Ах это… Да мне просто нравится сочетание, ну я и решил поставить эту запись на автоответчик. А что? Тебе не понравилось?

— Конечно, понравилось. Звучит чудесно, — соврал Брунетти. — Так что же ты преподаешь?

На другом конце провода повисла долгая пауза.

— Однажды, еще в семидесятых, я дал несколько уроков рисования в школе для девочек. Это считается, как ты думаешь?

— Наверное, считается.

— Ладно, пора, наверное, и в самом деле сменить запись. Как тебе звание команданте? Команданте Падовани? Хочешь послушать прямо сейчас? Давай я быстренько перепишу, а ты перезвонишь.

— Нет-нет, Дамиано. Я о другом хотел с тобой поговорить.

— Да я шучу. Здесь столько кнопок, что и за год не управиться. Когда я делал первую запись, я костерил эту чертову машинку на чем свет стоит. А она все записала. Потом с неделю не было сообщений. Я подумал, что, может, она не работает, и позвонил сам себе из автомата. Ну она мне и выдала. Я, конечно, сразу бросился домой и стер эту ругань. Но теперь все равно неудобно. Так ты точно не хочешь перезвонить мне через двадцать минут?

— Точно не хочу, Дамиано. Ты сейчас свободен?

— Для тебя я всегда свободен как ветер, Гвидо.

— Это долгий разговор. Давай встретимся где-нибудь, заодно и поужинаем.

— А Паола?

— Они с детьми уехали в горы.

Судя по молчанию Падовани, он уже начал теряться в догадках.

— У меня тут убийство приключилось, а гостиницу мы заказали за два месяца, так что пришлось им ехать одним, — пояснил Брунетти. — Если я быстро закончу, я тоже смогу поехать. Вот почему я и звоню. Я подумал, что ты сможешь мне помочь.

— Расследовать убийство? Вот так сюрприз! Давненько я не контачил с криминалом. Помнишь тот СПИД-скандал? С тех самых пор.

— Помню, как же, — сказал Брунетти, хоть понятия не имел, о чем говорит Падовани. — Так идем ужинать? Ресторан на твой выбор. Куда прикажешь?

Падовани с минуту подумал и сказал:

— Гвидо, завтра я возвращаюсь в Рим, а у меня полный дом еды. Приходи-ка ты ко мне и помоги доесть. Ничего особенного, паста и так еще, по мелочи.

— С удовольствием. Скажи мне, где ты живешь.

— В Дорсодуро [30]. Знаешь Рамо дельи Инкурабили?

Это была маленькая площадь в двух шагах от Дзаттере [31].

— Знаю.

— Если встанешь к каналу передом, к фонтану задом, то по правую руку у тебя будет моя дверь. — Вот так. И не надо ни улицы, ни номера дома. Венецианец найдет.

— Хорошо. Когда?

— В восемь.

— Мне что-нибудь принести?

— И не вздумай. Все, что ты принесешь, мы обязаны будем съесть, а тут и так провизии на футбольную команду. Пожалуйста, ничего не надо.

— Хорошо. Тогда до встречи в восемь. Спасибо, Дамиано.

— Всегда рад помочь. А о чем ты хотел спросить? Или может быть, о ком? Пока есть время, я бы пошерстил свою память или даже сделал бы пару звонков, если нужно.

— Меня интересуют два человека. Леонардо Маскари и…

— Впервые слышу, — перебил Падовани.

— И Джанкарло Сантомауро.

Падовани присвистнул:

— Значит, твои люди добрались-таки до этого преподобного?

— Увидимся в восемь, — сказал Брунетти.

— Скотина, — засмеялся Падовани и повесил трубку.

Ровно в восемь Брунетти, выбритый и освеженный душем, с бутылкой «Барберы» в руках, звонил в дверь дома Падовани справа от фонтана. Единственный звонок на двери означал, что других жильцов в доме нет, а иметь собственный дом было самой большой роскошью для венецианца. Пахучие ветви жасмина, который рос из двух терракотовых горшков по обеим сторонам от входа, оплели весь фасад. Не успел Брунетти позвонить, а Падовани уже распахнул дверь. Он крепко стиснул руку Брунетти своей лапой и потащил его в дом.

— Какая жара, ужас! Заходи быстрее. Я, наверное, рехнулся, раз еду в Рим в такую погоду. Но у меня там кондиционер.

Отпустив наконец руку Брунетти, он отступил, чтобы хорошенько рассмотреть его. Когда люди долго не видятся, то при встрече первым делом стремятся подметить произошедшие в другом перемены. Похудел? Растолстел? Поседел? Постарел? Что же до самого Падовани, то он едва ли изменился. Он был все такой же толстый обормот, каким Брунетти помнил его всегда. Потому Брунетти, едва взглянув на друга, стал рассматривать его жилище. Центральная часть состояла из единственной комнаты в два этажа с окнами в потолке. С трех сторон, на уровне второго этажа, ее опоясывала открытая галерея, куда вела открытая деревянная лестница. За дверью в четвертой стене, по-видимому, скрывалась спальня.

— Что это? Лодочный сарай? — Брунетти вспомнил про канал возле дома. Сюда легко можно было затаскивать лодки.

— Верно, ты угадал. Когда я купил его, здесь еще валялись старые лодки, а в крыше зияли дыры размером с арбуз.

— И давно ты здесь живешь? — поинтересовался Брунетти, оглядываясь и прикидывая, во сколько обошелся ремонт и отделка.

— Восемь лет.

— Да, ты поработал на славу. Счастливчик, у тебя нет соседей. — Брунетти вручил хозяину бутылку в подарочной бумаге.

— Я же просил ничего не приносить.

— Это не помешает, — улыбнулся Брунетти.

— Спасибо, но ты, ей-богу, зря, — проворчал Падовани, прекрасно зная, что к ужину не полагается являться с пустыми руками — это неприлично. — Располагайся. Я мигом. Только посмотрю, как там ужин. Если ты захочешь коктейль, то имей в виду, что лед у меня готов.

И он скрылся за дверью из цветного стекла, где находилась кухня. Вскоре оттуда послышался звон кастрюль, тарелок и журчание воды. Брунетти продолжил осмотр. Комната была великолепна. Ему даже стало не по себе, когда он заметил перед камином черный полукруг, который прожгли искры в превосходном паркете мореного дуба. Вообще-то он придерживался мнения, что аккуратностью можно пренебречь ради комфорта, но испорченной красоты все равно было жаль. На каминной полке выстроились керамические статуэтки персонажей Commedia dell'Arte. Две стены занимали картины всех подряд жанров и направлений, но подобранные так, что при взгляде на них глаза положительно разбегались. Каждая была не более и не менее как шедевр, сражавшийся за внимание зрителя с соседними. Острота этого соревнования наводила на мысль, что Падовани все-таки большой спец по части живописи. Брунетти отметил одного Гуттузо, которого не любил, и Моранди, который ему наоборот, нравился. Также были три работы Ферруцци, отдававшие должное красотам города, и слева от камина — небольшая Мадонна, явно флорентийская, пятнадцатого, вероятно, века, с обожанием глядящая на уродливого младенца. У Брунетти и Паолы была одна общая тайная страсть: в течение многих лет они искали самого безобразного Христа-младенца в европейском искусстве. Пока что титул удерживал один особенно мерзкий карапуз из зала номер 13 в Пинакотеке Сиены. Этому же, хоть он был и не красавец, до того было далеко. Вдоль одной из стен тянулась резная полка, бывшая некогда деталью гардероба или буфета. На ней стояли расписные глиняные плошки, чей декор — яркий геометрический орнамент и арабская вязь — говорил об их несомненно исламском происхождении.

Открылась дверь, и в комнату вошел Падовани:

— Коктейль?

— Нет, спасибо, лучше вина. Слишком жарко.

— Понимаю. Последние три года я не приезжал сюда летом и уже успел позабыть, каково это тут бывает. Ночью на той стороне Большого Канала совсем дышать нечем от вони.

— А здесь?

— Нет, канал Джудекка, наверное, глубже, или там течение, или еще что-нибудь. Запаха почти нет. Пока, во всяком случае. Но если они не перестанут расширять каналы, чтобы могли проходить эти… как их? танкеры, то неизвестно, чем дело кончится для лагуны.

Продолжая говорить, Падовани прошел к длинному деревянному столу, накрытому на двоих, взял стоявшую там откупоренную заранее бутылку «Дольчетто» и наполнил бокалы.

— Вот говорят, что город затопит или приключится еще какая-нибудь природная катастрофа. А я верю, что все будет иначе. — Он подал бокал Брунетти.

— И что же будет? — спросил Брунетти и пригубил вино — вино было отличное.

— Мне кажется, что раз мы отравили воду, то процесс гниения уже не остановить. А поскольку лагуна — это часть Адриатики, которая сама часть Средиземного моря, которое… ну и так далее, ты понимаешь. Короче, вонь такая поднимется, что нам всем придется либо сматываться из города, либо засыпать каналы. Но без них не будет Венеции.

Это был один из новейших прогнозов на будущее, и не менее удручающий, чем те, что ему приходилось слышать ранее. Он не знал, верить им или не верить. Все вокруг говорили о надвигающейся и неминуемой гибели Венеции, однако цены на жилье удваивались каждые пять лет, арендная плата росла еще быстрее, так что людям с обычным средним достатком жизнь в Венеции становилась не по карману. Чума ли, крестовые походы, войны, дурные запахи — торговцы недвижимостью из всего извлекали выгоду. И это, возможно, был залог вечного существования Венеции.

— Все готово, — сказал Падовани, усаживаясь в глубокое кресло. — Осталось только забросить в воду пасту. Кстати, пока она будет вариться, у меня будет время подумать. Дай мне тему для размышлений.

Брунетти опустился на диван напротив, глотнул вина и сказал, тщательно подбирая слова:

— У меня есть подозрения насчет связи Сантомауро с трансвеститом, который живет и, очевидно, работает в Местре.

— О какого рода связи? — деловито осведомился Падовани.

— О сексуальной связи. Но он утверждает, что он просто адвокат этого типа.

— Одно другому не мешает, не правда ли?

— Нет. Но я застал его в квартире молодого человека, и он не дал мне его расспросить.

— Кто кого не дал расспросить?

— Сантомауро — этого парня.

— Понятно, — кивнул Падовани и пригубил вино. — И это все?

— Второй человек, имя которого я упоминал, Леонардо Маскари, в понедельник был обнаружен мертвым на пустыре под Местре.

— Тоже трансвестит?

— Вроде бы.

— Ну и какая тут связь?

— Этот парень, клиент Сантомауро, узнал Маскари на фотографии, хотя и не сознался в этом.

— Откуда ты знаешь?

— Поверь мне, Дамиано, я знаю. Я достаточно повидал таких, как он, я не могу ошибаться. Он узнал Маскари, но сделал вид, что нет.

— Как его зовут?

— Я не вправе открывать его имени.

— Ах, Гвидо, — укоризненно воскликнул Падовани и подался вперед со своего кресла, — у меня есть несколько знакомых мальчиков из Местре. Раньше у меня их было больше. Раз уж я твой консультант по делам гомосексуалистов, — он произнес это без тени иронии или осуждения, — я должен знать его имя, иначе я не смогу ничем тебе помочь. Я обещаю, что сохраню его в тайне. — Брунетти молчал. — Гвидо, это ты мне позвонил, а не я тебе. — Падовани поднялся. — Пойду положу пасту. Пятнадцать минут, и ужин готов.

Пока Брунетти ждал, его внимание привлекли книги, занимавшие одну из стен. Он вытащил альбом с фотографиями археологических находок в Китае и уселся с ним обратно на диван. Вскоре вернулся Падовани.

— A tavolo, tutti a tavolo. Mangiamo, [32] — возгласил он.

Захлопнув книгу, Брунетти поставил ее обратно на полку и пошел к столу.

— Садись вот здесь, слева, — скомандовал Падовани и стал накладывать ему в тарелку макароны.

Брунетти дождался, пока он положит и себе, и принялся за еду. Помидоры, лук, кубики pancetta [33], немного pepperoncino [34] вместе с penne rigate — его любимой твердой пастой.

— Очень вкусно, — искренне похвалил он, — я люблю pepperoncino.

— Я рад, что тебе нравится. Я боялся переперчить.

— Нет, что ты, в самый раз, — промычал Брунетти с набитым ртом.

Когда на тарелке ничего не осталось и Падовани стал подкладывать, он сказал:

— Его зовут Франческо Креспо.

— А… как это я раньше не догадался, — устало вздохнул Падовани. А затем, с куда большим интересом, спросил: — Ты уверен, что соус не слишком острый?

Брунетти отрицательно покачал головой и прикончил вторую порцию. Видя, что Падовани тянется за большой ложкой, Брунетти закрыл ладонями свою тарелку.

— Ешь, а то больше почти ничего нет, — настаивал хозяин.

— Нет, правда, хватит, Дамиано.

— Ну как хочешь. Только пусть Паола не ругает меня потом, что я уморил тебя голодом.

Он взял обе тарелки и пошел на кухню. Прежде чем снова усесться за стол, он два раза уходил и возвращался. В первый раз он принес жареную грудку индейки, завернутую в pancetta, с картофельным гарниром, а затем большое блюдо тушенного в оливковом масле перца и салатницу, полную свежих овощей и зелени.

— Ну вот, это все, — объявил он, и Брунетти послышалось в этом извинение за столь скромное угощение.

Брунетти положил себе мяса с картошкой. Падовани наполнил бокалы и тоже принялся за индейку с картофелем.

— Креспо, я полагаю, родом из Мантуи. Года четыре назад он поехал в Падую учиться на фармацевта, но быстро понял, что, следуя своим природным наклонностям, он добьется гораздо больших успехов в жизни, чем если будет грызть науки, и что лучше всего найти какого-нибудь состоятельного господина, который станет его содержать, купит ему квартиру, машину, будет оплачивать счета и все такое. Взамен от него потребуются сущие пустяки. Изредка, когда патрону удастся улизнуть на минутку с работы, с совещания в городском совете, и от жены, они будут проводить время вместе. В то время ему было лет восемнадцать. И он был прехорошенький.

Падовани замер на мгновение, подняв вилку.

— Знаешь, он напомнил мне Вакха у Караваджо — прекрасный, но слишком искушенный и уже отчасти порочный. — Падовани положил перец Брунетти, потом себе. — Последнее, что я слышал о нем, так это то, что он связался с каким-то бухгалтером из Тревизо, а потом бухгалтер его крепко избил и выгнал, поскольку Франко — неисправимый потаскун. Не знаю, с чего он подался в трансвеститы. Я никогда не понимал, что в них толку. Если уж ты хочешь бабу, так бери бабу.

— Возможно, это род самообмана. Человек желает верить, что это женщина, — предположил Брунетти, вспомнив теорию Паолы. Теперь она представлялась ему не лишенной смысла.

— Вероятно. Но как это печально, а? — Падовани, отставив тарелку, откинулся на спинку кресла. — Мы и так все время себе врем — в любви, в поступках, в мыслях. Но хоть в постели-то можно не врать? Господи, это не так уж и трудно. — Он взял салат, посолил, добавил оливкового масла и напоследок сбрызнул уксусом.

Брунетти отдал ему свою тарелку и взамен получил тарелку для салата. Падовани подвинул ему салатницу:

— Угощайся. Десерта не будет. Только фрукты.

— К счастью, я неприхотлив, — пошутил Брунетти.

Падовани рассмеялся.

Брунетти положил себе две ложки салата, а Падовани себе — и того меньше.

— Что ты знаешь о Креспо?

— Я слышал, что он одевается, как женщина, и называет себя Франческой. Но я не знал, что он докатился до виа Капуччина. Или до городских парков?

— Он бывал и там и там. Хотя сейчас, по-моему, ему нет нужды шляться по улицам и паркам. У него отличная квартира в хорошем районе, и на двери его фамилия.

— Фамилия на двери может быть любая, — заметил Падовани. — Зависит от желания того, кто платит ренту. — Он был явно более осведомлен в этом вопросе.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Брунетти.

— Ну вот, больше я о нем ничего и не знаю. Он не мерзавец. По крайней мере, не был таким, когда мы с ним общались. Но трусливый, слабовольный, легко внушаемый, а это не лечится. Так что он вполне может соврать, если почует выгоду.

— Как и большинство из тех, с кем мне приходится иметь дело, — сказал Брунетти.

— Как и большинство людей, с которыми нам всем постоянно приходится иметь дело, — с улыбкой уточнил Падовани.

Брунетти мрачно усмехнулся. Падовани и тут был прав.

— Я принесу фрукты.

Собрав со стола посуду, Падовани пошел на кухню и вскоре вернулся, неся голубую глиняную вазу с шестью большими персиками, которую поставил перед гостем. Затем Брунетти получил очередную чистую тарелку, взял персик и стал его очищать ножом и вилкой.

— Как насчет Сантомауро? — спросил он, не отрываясь от дела.

— Ах! Президента — или как его там величать — Лиги по защите нравственности? — Последние Слова Падовани произнес торжественным басом.

— Да.

— Понимаешь ли, я достаточно о нем наслышан и уверяю тебя, что когда впервые Лига заявила о своем существовании и о своих целях, то людей определенного круга все это сильно позабавило. Ну, как, например, нас всех раньше в кино забавлял Рок Хадсон, покушавшийся на честь Дорис Дэй [35]. Да и до сих пор не перевелись такие бравые парни среди актеров, возьми хоть наших, хоть американцев.

— Ты хочешь сказать, что это общеизвестно?

— Ну, и да и нет. Большинство из нас в курсе, но мы и поныне блюдем наш кодекс чести и не носимся со старыми школьными сплетнями, как политики. Будь это иначе, некому было бы заседать в правительстве, ну или, скажем, в Ватикане.

Брунетти был рад увидеть прежнего Падовани, то есть веселого живого остряка, каким, он полагал, является настоящий Падовани.

— Но организация вроде Лиги? Как ему удалось обмануть их?

— Интересный вопрос. Однако если оглянуться на прошлое Лиги, то можно увидеть, что в ее младые годы Сантомауро был не более чем eminence grise [36]. На самом деле, мне представляется, что вначале его имя не было связано с Лигой, по крайней мере официально. Это произошло лишь два года назад. А в прошлом году он пошел на повышение, когда его избрали домоправительницей, экономкой, или как там называется его должность? Gran priore [37]? Что-то помпезное, в этом духе.

— Почему же тогда все молчат?

— Наверное, потому, что Лигу мало кто воспринимает всерьез. По-моему, это непростительное заблуждение.

Падовани внезапно помрачнел.

— Почему?

— Потому что я считаю, что политическое будущее за такими группами, как Лига, малютками, которые добиваются расчленения более крупных объединений, растаскивают их по кусочкам. Видишь, что сделали с Восточной Европой, с Югославией? А у нас? Посмотри: наши политические партии так и норовят развалить Италию, чтобы на месте единой страны стало много мелких независимых государств, как раньше.

— А ты не преувеличиваешь, Дамиано?

— Если только самую малость. Конечно, на поверку вполне может оказаться, что Лига по защите нравственности состоит из дюжины безобидных старушек, которые любят собраться за чашкой кофе и повздыхать о старых добрых временах. Но для чего тогда вся эта конспирация? Почему никто не знает ни сколько там членов, ни кто они, ни что они делают в этой самой Лиге?

Подозрительность у итальянцев в крови. Они всасывают ее с молоком матери. Заговоры мерещатся итальянцу повсюду. Если несколько человек собираются вместе и почему-либо не объявляют во всеуслышание о том, чем они намерены заняться, их сразу же начинают подозревать в политиканстве, экстремизме, сепаратизме и прочих грехах, как это было с иезуитами или Свидетелями Иеговы. А с иезуитами так обстоит до сих пор, вспомнил Брунетти. Да, заговор всегда покрывает тайна, но Брунетти был не склонен полагать, что тайна обязательно указывает на заговор.

— Ну? — торопил Падовани.

— Что «ну»?

— Ты-то сам что знаешь о Лиге?

— Почти ничего, — признался Брунетти. — Но если уж и подозревать Их в чем-либо, то начинать надо не с политики. Для начала я бы проверил, на какие деньги они существуют. — За двадцать лет службы в полиции Брунетти имел немало шансов убедиться, что по части мотивации преступлений жажда наживы даст сто очков вперед самым высоким политическим идеалам.

— Сомневаюсь, чтобы Сантомауро пленился столь прозаическим предметом, как деньги.

— Дами, все любят деньги, а многие ради них только и живут.

— Ладно, как бы то ни было, но если Джанкарло Сантомауро там заправляет, то дело нечисто. В этом я абсолютно уверен.

— А что ты знаешь о его частной жизни? — спросил Брунетти, подумав о том, как ловко слово «частная» маскирует слово «сексуальная».

— Ну, я не могу похвастаться особыми знаниями. Так, все слухи, предположения, догадки, намеки сведущих людей… В общем, сам понимаешь. — Брунетти кивнул. Ему ли было не понять. — Ну так вот, я знаю, то есть не знаю, а просто убежден, что он любит мальчиков, и чем младше, тем лучше. Раньше он не реже раза в год посещал Бангкок. Без вездесущей синьоры Сантомауро, прошу заметить. Но последние несколько лет эти поездки прекратились. Объяснений этому я пока не придумал, но известно, что привычки такого рода с годами не меняются, и такие желания нельзя удовлетворить иными способами.

— А… каковы тут… эээ… возможности для их удовлетворения? — Почему так легко было разговаривать с Паолой, а с другими трудно?

— Кое-какие имеются, но в Риме и в Милане возможностей побольше.

Брунетти читал об этом в полицейских отчетах.

— Порнофильмы?

— Безусловно, но есть и живая натура — для тех, кто готов платить и не боится рисковать, но сейчас, по-моему, риска никакого.

Брунетти поглядел к себе в тарелку и увидал лежавший там очищенный и забытый персик. У него вдруг пропал аппетит.

— Дамиано, что значит «мальчики»? Какого они возраста?

Падовани вдруг улыбнулся:

— Знаешь, Гвидо, у меня такое впечатление, что наш разговор тебя страшно смущает. — Брунетти потупился и молчал. — Начиная с двенадцати лет, но есть и десятилетние.

— Хм…

После долгой паузы Брунетти спросил:

— А ты уверен насчет Сантомауро?

— Я уверен, что такова его репутация. И знаешь, ведь не бывает дыма без огня. Но у меня нет доказательств — ни улик, ни свидетелей.

Падовани встал и подошел к буфету на другом конце комнаты. Половину его занимали бутылки.

— Граппу будешь?

— Буду.

— Есть грушевая. Хочешь попробовать?

— Давай.

Брунетти тоже подошел к буфету, взял предложенный ему бокал и вернулся на диван. Хозяин опять уселся в кресло напротив.

Нектар, подумал Брунетти, пригубив граппу, и поморщился:

— Слабовато.

— Граппа? — испугался Падовани.

— Нет, я имею в виду связь между Сантомауро и Креспо. Если Сантомауро любит маленьких мальчиков, то при чем здесь Креспо? Скорее всего, Сантомауро просто его адвокат.

— Вполне возможно, — согласился Падовани, но тоном, начисто отрицающим такую возможность.

— А у тебя нет знакомых, которые тоже могли бы поделиться со мной информацией?

— О Сантомауро и Креспо?

— Да. И о Леонардо Маскари. Надо выяснить, какое отношение он к ним имел, если имел вообще.

Падовани взглянул на часы:

— Звонить уже поздно.

Брунетти тоже поглядел на часы: пятнадцать минут одиннадцатого, время детское.

Падовани, заметив его недоумевающий взгляд, рассмеялся:

— Нет же, Гвидо, их просто дома нет. Они расходятся на целую ночь. Но завтра я позвоню им из Рима и спрошу, что они знают или могут разузнать.

— Только мне бы хотелось, чтобы эти двое как-нибудь не пронюхали, что о них наводят справки.

— Гвидо, все будет шито-крыто, не беспокойся. Хотя народ не прочь поболтать о Сантомауро, особенно если намекнуть, что он замешан в какой-нибудь грязной истории, я обещаю, что до него это не дойдет.

— Вот-вот, Дамиано! Я не хочу, чтобы пошли слухи, особенно потому, что он может быть замешан в этой грязной истории. — Дабы смягчить неловкость, произведенную его резким тоном, Брунетти улыбнулся и протянул бокал за граппой.

— Понятно, Гвидо. Я буду осторожен. Своих знакомых я буду опрашивать поодиночке. Ко вторнику или среде мы уже кое-что должны иметь.

Падовани долил себе граппы.

— А ты, Гвидо, присмотрелся бы к этой Лиге. По крайней мере, узнай, кто там еще состоит, кроме Сантомауро.

— Почему она тебя так беспокоит?

— Меня настораживает любая организация, члены которой мнят себя высшей расой.

— А полиция?

— Полиция? — с улыбкой переспросил Падовани. — Нет, ну, полиция это совсем другое дело. Никто не верит в вашу исключительность, даже вы сами. — Он допил граппу и поставил бокал и бутылку на пол у своего кресла. — Я всегда вспоминаю Савонаролу. Он хотел изменить мир к лучшему и для этого стал разрушать все, что было ему не по нраву. Фанатики, они все такие, даже зеленые и феминистки. Желают исправить мир, а сами норовят просто убрать все, что не вписывается в их представление об этом мире. И как Савонарола, они все плохо кончат.

— Ну а потом что? — спросил Брунетти.

— Ну а мы как-нибудь проживем и без них.

Брунетти решил, что на этой сдержанно-оптимистической ноте встречу следует и закончить. Он поднялся, поблагодарил хозяина и отправился домой в свою одинокую постель.

Глава пятнадцатая

Была и другая причина, державшая Брунетти в городе. По воскресеньям либо он, либо его брат Серджо навещали мать. В это воскресенье ехать выпало ему, потому что Серджо с семьей был на Сардинии. Конечно, они могли бы и не ездить, разницы не было никакой, но и он, и Серджо продолжали наведываться к ней. Мать была в Мире, в десяти километрах от Венеции. Сначала надо было добираться на автобусе, потом брать такси или долго идти пешком до Casa di Riposo [38].

Зная, что завтра предстоит поездка, он плохо спал. Воспоминания, жара и москиты мучили его всю ночь. Проснувшись в восемь часов, он задался вопросом, который решал каждое второе воскресенье, ехать ли с утра или после обеда. Впрочем, когда бы он ни поехал, кончалось все одинаково. Сегодня его решение зависело только от погоды. К обеду жара грозила усилиться, и он не стал откладывать поездку.

Когда Брунетти вышел из дому, не было еще и девяти часов. Он пришел на пьяццале Рома за минуту до отхода автобуса на Миру. Мест уже не было. Он стоял, и его бросало из стороны в сторону, пока автобус кружил по эстакадам, объезжая Местре.

Среди пассажиров автобуса он увидал нескольких знакомых. Иногда от станции они ехали в одном такси или, когда позволяла погода, шли пешком, говоря опять же о погоде. В Мире сошли шестеро. С двумя женщинами, которых он знал, они тут же сговорились взять такси на троих. В такси не было кондиционера, что в полной мере позволяло обсуждать погоду. Все были рады хоть чем-то отвлечься.

У Casa di Riposo каждый вытащил пять тысяч лир. Водитель не пользовался счетчиком, все и так знали, сколько стоит проезд.

Внутрь они вошли вместе — Брунетти и две женщины, которые все еще трещали, выражая надежду на то, что ветер скоро переменится, что пойдет дождь; уверяли друг друга, что такого лета они сроду не припомнят, и жалели бедных фермеров с их засыхающим урожаем.

Брунетти поднимался на третий этаж, а его спутницы — на второй, где было мужское отделение. Наверху его встретила монахиня сестра Иммаколата, его любимица.

— Buon giorno, Dottore, — произнесла она с улыбкой.

— Buon giorno, сестра, — сказал он. — Вы прекрасно выглядите, будто жара вам нипочем.

Она снова улыбнулась, как всегда, в ответ на его шутки.

— Ах вы, северяне. Вы не знаете, что такое настоящая жара. Это не жара, а просто весенняя оттепель.

Сестра Иммаколата родилась в горах Сицилии, и настоятельница отправила ее сюда два года тому назад. Ни агония, ни безумие и ни горе, сопровождавшие ее дни, не угнетали ее так, как холод. Но говорила об этом скупо и неохотно, словно стесняясь ничтожности собственных страданий на фоне того, что ее окружало. Она была очень красива: миндалевидные глаза, нежные губы и тонкий точеный нос. И все это пропадало зря. Брунетти, человек из плоти и крови, искренне не понимал, что заставляет таких женщин принимать постриг.

— Как она? — спросил он.

— Хорошо, Dottore. — Это означало, что на этой неделе она ни на кого не нападала, ничего не разбила и не покалечилась.

— Она ест?

— Да, Dottore. В среду она даже обедала в столовой. — Он подождал, думая услышать об ужасных последствиях этого события, но сестра молчала.

— Можно мне ее увидеть?

— Конечно, Dottore. Хотите, я пойду с вами? — О, милосердие женщины, что на свете может быть прекрасней?

— Благодарю вас, сестра. Да, пойдемте. Она будет меньше волноваться, когда увидит нас вдвоем.

— Да. Это будет для нее не так неожиданно. Привыкнув к вашему присутствию, она успокоится. А когда она поймет, что это вы, Dottore, она будет просто счастлива.

Это была ложь. Брунетти знал это, и сестра Иммаколата знала. Лгать было грешно, но все равно раз в неделю она повторяла это для Брунетти и его брата. Потом она на коленях замаливала свой грех, который не имела сил не совершать, зная, что согрешит снова и снова. Зимой, после вечерней молитвы, она открывала окно и ложилась на постель без одеяла, единственного одеяла, которое ей дозволялось. И так каждую неделю.

Теперь же она повернулась и повела его знакомой дорогой в палату 308. В коридоре, справа у стены сидели три женщины в инвалидных колясках. Две ритмично колотили руками по подлокотникам своих колясок, бормоча бессмыслицу. Третья раскачивалась туда-сюда, вперед-назад, как безумный живой маятник. Когда он проходил мимо, та из них, от которой всегда несло мочой, схватила его за руку.

— Ты Джулио? Ты Джулио? — залепетала он.

— Нет, синьора Антония, — сказала сестра Иммаколата, наклоняясь и гладя ее по коротко стриженным седым волосам. — Джулио уже ушел. Разве вы не помните? Он принес вам вот эту милую зверушку. — Она взяла с колен женщины маленького изжеванного медвежонка и попыталась всунуть ей в руку.

Старуха подняла на сестру свои изумленные глаза, изменить выражение которых было бы под силу только смерти, и спросила:

— Джулио?

— Правильно, синьора. Джулио принес вам этого orsetto. Взгляните, какой он славный.

Старуха забрала у сестры игрушку, поглядела на Брунетти и снова спросила:

— Ты Джулио?

Сестра Иммаколата взяла его за руку и повела прочь, говоря:

— Ваша матушка причащалась на этой неделе. Ей сразу стало лучше.

— Не сомневаюсь, — ответил Брунетти. Каждый раз, приходя сюда, он чувствовал себя как человек, который знает, что ему вот-вот причинят боль — сделают укол или выставят на мороз, и в ожидании боли он непроизвольно напрягает мышцы. С той разницей, что у Брунетти, вместо мышечного напряжения, наступало, так сказать, напряжение душевное.

Он остановился у дверей палаты, где лежала его мать, и на него внезапно набросились, точно фурии, тени из прошлого, будто ждали его там. Вот все их большое семейство собралось за ужином, стол ломится от еды, смех, шутки, и над всем этим — высокий и звонкий голос матери. Он вспомнил, как она закатила истерику, когда он сказал ей, что женится на Паоле. И как в ту же ночь она пришла к нему в комнату и отдала ему золотой браслет, единственную память о муже, сказав, что это для Паолы, потому что браслет должен принадлежать жене старшего сына.

Усилием воли он заставил себя вернуться в настоящее и видеть только дверь, белую дверь и белую спину сестры Иммаколаты в монашеском облачении. Она вошла, оставив дверь открытой.

— Синьора, — позвала она, обращаясь к согбенной старухе, сидевшей у окна. — Синьора, ваш сын пришел повидать вас. Вы рады?

Брунетти оставался в дверях, пока сестра не кивнула ему, разрешая войти. Тогда он вошел, но дверь закрывать не стал, как его научили.

— Добрый день, Dottore, — громко и отчетливо произнесла сестра, — как хорошо, что вы пришли навестить вашу матушку. Не правда ли, она прекрасно выглядит?

Брунетти сделал еще два шага и остановился, держа руки перед собой, чтобы их было видно. Сестры предупреждали, что так надо.

— Buon di, мама. Это я, Гвидо. Как ты себя чувствуешь? — Он улыбнулся.

Старуха потянула сестру за руку. Когда та наклонилась, она шепнула ей что-то на ухо, не сводя глаз с Брунетти.

— Нет-нет, синьора. Не говорите так. Он хороший человек. Это ваш сын, Гвидо. Он пришел навестить вас, справиться о вашем здоровье. — Она погладила старуху по голове, придвинулась поближе и опустилась на колени рядом с ней. Старуха поглядела на сестру, сказала что-то, потом снова повернулась к Брунетти, который не двигался с места.

— Он убил моего ребенка! — вдруг закричала она. — Я знаю, это он. Я узнала его. Это он убил моего малыша!

Она стала раскачиваться в кресле и кричать:

— Помогите! Помогите! Он вернулся, чтобы убить моих крошек!

Сестра Иммаколата обняла ее, крепко прижала к себе, шептала ей какие-то успокоительные слова, но все было напрасно: больная только пуще кричала от страха и гнева и под конец оттолкнула сестру, да с такой силой, что та упала на пол.

Быстро поднявшись, сестра обернулась к Брунетти, покачала головой и сделала знак выйти. Брунетти, не опуская рук, попятился вон из палаты и захлопнул за собой дверь. Из-за двери еще долго неслись ужасные крики, потом они начали постепенно стихать, и стал слышен другой женский голос — молодой, глубокий, утешающий. В коридоре не было окон. Брунетти стоял и смотрел на дверь.

Минут через десять вышла сестра Иммаколата:

— Мне очень жаль, Dottore. Но она была такая спокойная всю неделю, после того, как приняла причастие.

— Ничего, сестра. Такое бывает. Вы не ушиблись?

— Нет-нет. Бедняжка, она не ведает, что творит. Нет, я в полном порядке.

— Может быть, ей что-нибудь привезти?

— Нет, у нее есть все, что ей нужно.

Брунетти казалось, что у матери вообще ничего нет из того, что человеку нужно, но это, наверное, потому, что ее потребности были невелики.

— Вы очень добры, сестра.

— Господь милосерден, Dottore. Мы лишь исполняем его волю.

В ответ на это Брунетти не нашелся что сказать. Он лишь с благодарностью пожал монахине руку:

— Благодарю вас, сестра.

— Да пребудет с вами Господь, Dottore, и да пошлет вам сил.

Глава шестнадцатая

Неделя миновала с того дня, когда Мария Лукреция Патта покинула мужа. И она перестала быть тем солнцем, вокруг которого вращалась венецианская квестура. Двое министров за это время ушли в отставку, дружно заявив, что их отставка не имеет отношения к недавним скандалам, связанным с коррупцией и взяточничеством в правительстве. Обыкновенно в таких случаях квестура, как и вся страна, зевнув, переходила к чтению новостей спорта, но сейчас один из министров оказался министром юстиции, и потому квестура повременила перелистывать страничку, а стала лениво гадать, чьи еще головы покатятся вниз со ступенек Quirinale [39].

Пусть это был один из самых громких скандалов десятилетия — впрочем, бывают ли вообще тихие скандалы? — никто не сомневался, что его опять замнут, заболтают, зашикают, как и все громкие дела прошлых лет. Итальянца пастой не корми, дай порассуждать на эту тему. Любой сразу выдаст список недавних происшествий, расследование которых по таинственным причинам зашло в тупик: Устика [40], смерть Иоанна Павла I [41], П-2 [42], смерть Синдоны [43]. Мария Лукреция Патта, как бы драматично ни было ее отбытие из города, едва ли могла даже мечтать подняться до таких высот. Жизнь полиции снова пошла своим чередом. Единственная новость касалась найденного в Местре трансвестита. Оказывается, он был директором Банка Вероны. Ну кто, скажите на милость, мог этого от него ожидать? Подумать только — директор банка.

Секретарша из паспортного стола прослышала в своем баре, что в Местре Маскари был очень даже хорошо известен, как и то, чем он занимался, уезжая в командировки. Более того, в другом баре говорили, что его брак был фиктивный, он женился, чтобы иметь возможность работать в банке. Кто-то высказал предположение, что его жена носит тот же размер одежды, иначе зачем она ему понадобилась? Один продавец фруктов с Риальто уверял, что Маскари еще мальчиком ходил в женской одежде, и даже в школу.

К обеду пересуды несколько выдохлись и поутихли, чтобы после обеда вскипеть с новой силой. Общими усилиями было установлено, что в смерти Маскари виноват его «тайный порок» и что жена отказывается забирать его тело из морга и хоронить его по-христиански.

У Брунетти была назначена встреча с вдовой в одиннадцать часов, и он отправился на нее, не подозревая, что город уже бурлит слухами. По телефону он выяснил в Банке Вероны, что в Мессину звонил некий мужчина, который, назвавшись Леонардо Маскари, сказал, что его визит откладывается — на две недели, а может, и на месяц. Нет, они не перезванивали, чтобы удостовериться, что это был действительно Маскари. У них не было причин сомневаться в этом.

Квартира Маскари находилась в большом доме в квартале от виа Гарибальди, центральной улицы Кастелло. Когда дверь на третьем этаже открылась, Брунетти увидал ту же женщину, что приходила в полицию два дня тому назад, только теперь на ней был черный костюм и тени под глазами залегли глубже.

— Доброе утро, синьора. Очень любезно с вашей стороны согласиться встретиться со мной сегодня.

— Проходите, прошу вас, — сказала она, отступая в глубь квартиры.

Когда он вошел, у него возникло странное ощущение, что он когда-то уже бывал здесь. Оглядевшись, он понял, отчего это: квартира была почти такая, как и у той старой синьоры на кампо Сан-Бартоломео, и выглядела так, будто в ней прожили несколько поколений одной семьи. У дальней стены стоял такой же комод, и на зеленой бархатной обивке дивана и стульев рябили те же морские волны. Окна были плотно зашторены — от солнца и от любопытных взглядов.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить? — предложила она, явно только потому, что так требовали приличия.

— Нет, спасибо, синьора, не нужно. Только уделите мне, пожалуйста, немного времени. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.

— Я знаю, — ответила она и пошла назад, в глубину комнаты. Там она опустилась на один из обтянутых бархатом стульев. Брунетти занял второй стул напротив. Она сняла какую-то ниточку с подлокотника, аккуратно скатала и убрала в карман своего жакета.

— Если вы читали о смерти вашего мужа в газетах, то вы, наверное, знаете, что его обнаружили в несколько необычном виде…

— Я знаю, что его нашли одетым в женское платье, — сказала она тихим пресекающимся голосом.

— То есть вы понимаете, что я вынужден буду задать вам вопросы определенного рода?

Она кивнула и уставилась на свои руки.

После этого вопросы возможны были либо грубые, либо неловкие. Он выбрал второе.

— Есть ли у вас или, может быть, были раньше причины полагать, что ваш муж вовлечен в подобные занятия?

— Я вас не понимаю, — сказала она, хотя чего тут было не понять.

— Я имею в виду ношение женской одежды. — Ну почему бы прямо не сказать — «трансвестит»?

— Этого не может быть.

Брунетти молча ждал продолжения.

— Этого не может быть, — повторила она.

— Синьора, ваш муж получал какие-нибудь странные письма? Может быть, были какие-нибудь необычные телефонные звонки?

— Не понимаю.

— Не беспокоили ли его в последнее время телефонные звонки или письма? Не выглядел ли озабоченным?

— Нет, все было как обычно.

— И, возвращаясь к моему первому вопросу, синьора, вы никогда не замечали, что его привлекают отношения подобного рода?

— С мужчинами? — Ее голос зазвенел от возмущения. И еще от чего-то. Отвращения?

— Да.

— Нет! Мне оскорбительно слышать такие слова о моем муже. Как вы смеете? Я не позволю вам так о нем говорить. Леонардо не был таким. Он был нормальный мужчина.

Ее руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Пожалуйста, простите меня, синьора. Я всего лишь стараюсь понять, что произошло, и потому вынужден задавать вам вопросы. Это совсем не значит, что я хочу оскорбить вашего мужа.

— Зачем тогда спрашивать?

— Чтобы узнать правду о его смерти, синьора.

— Я отказываюсь отвечать на такие вопросы. Это неприлично.

Он хотел сказать ей, что в убийствах вообще мало приличного, но вместо того спросил:

— В последние недели вы, случайно, не отмечали ничего необычного в поведении вашего мужа?

Ее ответ был вполне предсказуем:

— Я не понимаю.

— Ну, не говорил ли он о поездке в Мессину? Ему хотелось ехать или он уезжал с неохотой?

— Он уезжал как всегда.

— И как это происходило?

— Ему нужно было ехать. Разъезды были частью его работы.

— Но хоть что-нибудь он же говорил?

— Нет.

— И никогда не звонил вам, синьора?

— Нет.

— Почему, синьора?

Она, кажется, поняла, что Брунетти так просто не отстанет, и объяснила:

— Он не имел права делать частные звонки за счет банка. Иногда он звонил в офис другу, а тот перезванивал мне. Но не всегда.

— Ах вот оно что, — сказал Брунетти. Ага, директору банка и не хватало денег, чтобы позвонить жене.

— У вас с мужем есть дети, синьора?

— Нет, — тут же сказала она.

Брунетти не стал допытываться почему.

— У вашего мужа были друзья на работе? Вы упомянули друга, которому он звонил. Как его зовут?

— Зачем он вам?

— Может быть, ваш муж высказывался касательно командировки. Я хочу повидаться с ним и спросить, не замечал ли он чего-нибудь необычного в поведении вашего мужа.

— Я уверена, что не замечал.

— Мне в любом случае очень хотелось бы поговорить с ним, синьора. Как же его зовут?

— Марко Раванелло. Но ему нечего вам рассказать. Мой муж был совершенно нормальный. — Метнув в Брунетти свирепый взгляд, она повторила: — Совершенно нормальный.

— Ну что ж, не стану более надоедать вам, синьора. — Брунетти поднялся и направился к выходу. — Вы, наверное, уже позаботились насчет похорон?

— Да. Месса завтра. В десять. — Она не сказала где, а Брунетти не спросил. Если понадобится, он сам узнает.

У двери он задержался:

— Большое спасибо, синьора. Примите мои личные соболезнования и позвольте вас заверить, что мы сделаем все от нас зависящее, чтобы найти виновного в смерти вашего мужа.

Почему-то слово «смерть» давалось ему куда легче, чем «убийство».

— Мой муж не был таким. Вы узнаете. Он был мужчина.

Брунетти не протянул ей руки на прощание, лишь поклонился, и вышел. Когда он спускался вниз по лестнице, ему на память пришла заключительная сцена из пьесы «Дом Бернарды Альбы», где мать, стоя у края подмостков, кричит публике и всему миру, что ее дочь умерла девственницей, умерла девственницей. Для Брунетти же лишь факт смерти имел значение, все прочее — суета.

В квестуре он пригласил Вьянелло к себе. Поскольку кабинет Брунетти находился двумя этажами выше, можно было надеяться поймать в открытое окно хоть слабенький ветерок. Когда они поднялись, Брунетти, распахнув окна и скинув пиджак, спросил:

— Удалось вам что-нибудь разузнать о Лиге?

— Я доверил это дело жене, Dottore, — начал Вьянелло, садясь на стул. — Вчера она два часа висела на телефоне, обзвонила всех друзей. Интересная история выходит с этой Лигой.

Брунетти был уверен, что Вьянелло не рассчитывает на какую-либо благодарность с его стороны, но решил, что галантный жест не помешает.

— Завтра я заскочу на Риальто и куплю ей цветов.

— Нет, вы лучше дайте мне отгул в субботу. Ей будет приятнее.

— А что у вас в субботу?

— Я должен встречать в аэропорту министра окружающей среды. А он как пить дать не приедет, причем объявят об этом в последнюю минуту. Не думаете же вы, что у него хватит духу явиться сюда в августе, когда гниют водоросли и стоит жуткая вонь, чтобы толкать речи об их новых гениальных проектах по защите природы? — Вьянелло презрительно усмехнулся. Теперь он сделался поборником Новой партии зеленых — еще одно следствие недавней операции. — Мне не хочется потратить полдня впустую, только для того, чтобы приехать в аэропорт и узнать, что он не появится.

Брунетти был с ним полностью согласен. Министр, как говорил Вьянелло, не посмеет сунуть нос в Венецию сейчас, когда половина пляжей на Адриатике закрыта из-за загрязнения воды, а венецианцы стали опасаться есть рыбу — основной продукт местной кухни, потому что недавно в рыбе обнаружили ртуть и еще какую-то отраву.

— Попробую это вам устроить, — сказал Брунетти.

Вьянелло, обнадеженный и довольный, вытащил записную книжку, куда заносил то, что рассказывала ему жена, и начал доклад:

— Лига появилась восемь лет назад, и никто точно не знает, кто ее основал и с какой целью. Судя по названию, они вроде как должны были заниматься богоугодными делами — дарить сиротам игрушки, заботиться об одиноких стариках и прочая. Все так и подумали. Со временем город и некоторые церкви стали передавать им свободные квартиры, в которые они будто бы обещали поселить своих подопечных — стариков и инвалидов. — В этом месте Вьянелло сделал паузу и затем продолжил: — Поскольку все сотрудники были добровольцы, им разрешили зарегистрироваться в качестве благотворительной организации.

— А это означает, — перебил Брунетти, — что они не платят налогов и что на их финансовую деятельность государство смотрит сквозь пальцы, если смотрит вообще.

— Наши с вами сердца, Dottore, бьются в унисон. — Брунетти не подозревал, что не только политические взгляды Вьянелло претерпели изменения, но и манера выражаться тоже.

— Странно, Dottore, что Надя не нашла никого из членов Лиги. Даже та женщина, которая работает в банке, оказывается, вовсе не оттуда. Многие говорили сначала, что знакомы с кем-то, кто состоит в Лиге, но когда Надя начинала расспрашивать, выяснялось, что нет. Два раза ее направляли по ложному следу. Люди, на которых ей указывали, не имели никакого отношения к Лиге.

— Ну а добрые дела?

— Это тоже темная история. Ни одна из больниц, куда она звонила, не связана с ними. Я сам интересовался в Центре социальной поддержки, где помогают старикам, но там ничего не знают о благотворительной деятельности Лиги.

— А что приюты?

— Настоятельница ордена, опекающего три самых крупных приюта, сказала Наде, что она слышала о Лиге, но помощи они никогда не предлагали.

— А та кассирша? Почему Надя решила, что она из Лиги?

— Потому что она снимает квартиру, принадлежащую Лиге. Но она не состоит в ней и ничего о ней не знает. Надя до сих пор пытается выйти на кого-либо из них. — Если Надя не оставит своих попыток, подумал Брунетти, то Вьянелло вскоре попросит освободить его от работы до конца месяца.

— А Сантомауро?

— Все говорят, что он там президент, но как ему удалось выбиться в начальство — загадка. И даже, представьте себе, никто понятия не имеет, чем занимается тамошний президент.

— А как проходят их собрания? И где?

— Говорят, что в приходских домах и на частных квартирах, хотя, опять же, Наде не удалось пока обнаружить ни свидетелей, ни участников таких собраний.

— А что сообщает отдел по финансовым правонарушениям?

— Я подумал, Элеттра этим займется. — Элеттра? Гм, это что-то новенькое. Раньше Вьянелло чурался развязного стиля.

— Я просил синьорину Элеттру поискать сведения о Сантомауро. Но сегодня я пока с ней не виделся.

— Она, наверное, в архиве сидит, — предположил Вьянелло.

— Как складывалась его карьера? — спросил Брунетти, возвращаясь к Сантомауро.

— На редкость успешно. Он ведет сейчас дела двух крупнейших строительных фирм, двоих отцов города из городского совета и по меньшей мере трех банков.

— И один из них — Банк Вероны.

Вьянелло глянул к себе в блокнот, перевернул страничку:

— Верно. Откуда вы знаете?

— Я не знал. Просто Маскари там работал.

— Ну да, все просто, как дважды два, — не очень уверенно согласился Вьянелло.

— Есть ли у него связи в верхах?

— Хм… ну… если двое из его клиентов заседают в городском совете…

— А что его жена?

— О ней известно немного, но все сходятся во мнении, что в семье у них главная она.

— И дети есть?

— Двое сыновей. Один архитектор, другой — врач.

— Образцовое итальянское семейство, — заметил Брунетти. — Как насчет Креспо? Вы что-нибудь разузнали?

— Вы читали досье на него в полиции Местре?

— Да. Обычная история-наркотики, обман клиентов, ничего серьезного или примечательного.

— Кроме того, его дважды сильно избивали. Оба раза он утверждал, что не знает нападавших. Хотя во второй раз… — Вьянелло перелистнул несколько страничек вперед. — Вот… Он сказал, что на него напали.

— Напали?

— Так написано в отчете. Я просто переписал.

— И это все? Чья подпись стоит на контракте на аренду квартиры, в которой он живет?

— Этого я не проверял, но проверю.

— И напомните синьорине Элеттре, чтобы она навела справки насчет доходов Лиги, а заодно Сантомауро, Креспо или Маскари. Налоговые декларации, банковские счета, займы. Все, что только возможно.

— Она разберется, — сказал Вьянелло, делая пометку в блокноте. — Еще что-нибудь?

— Нет. Дайте мне знать, если появится что-нибудь новенькое, если Надя найдет кого-нибудь из Лиги.

— Да, синьор. — Вьянелло поднялся. — Знаете, все вышло как нельзя лучше.

— То есть?

— Наде понравилось. Раньше она все время ворчала, когда я задерживался на работе или меня вызывали по выходным. Но сейчас она сама вошла во вкус, охотничий инстинкт взыграл. Слыхали бы вы, как она болтает по телефону. Она все, что хочешь, из человека выудит. Жаль, что мы не держим внештатных сотрудников.

Глава семнадцатая

Если поторопиться, то можно успеть в Банк Вероны до обеденного перерыва, при условии, что этот офис на втором этаже, явно не принимающий клиентов, работает по общепринятому расписанию. Брунетти прибыл на место в 12.20 и, обнаружив парадное запертым, нажал на звонок рядом со скромной медной табличкой, на которой можно было прочитать название банка. Дверь открылась, и он снова очутился в сумрачном подъезде, где впервые побывал в субботу, в компании старушки с верхнего этажа.

Когда он поднялся по лестнице, снова пришлось звонить, потому что дверь в контору тоже была на замке. Немного погодя изнутри послышались шаги, затем ему отворил высокий светловолосый человек — не тот, которого он видел в субботу.

Брунетти вытащил из кармана и протянул ему свое удостоверение.

— Buon giorno. Я комиссар Гвидо Брунетти из квестуры. Мне хотелось бы поговорить с синьором Раванелло.

— Секундочку.

Не успел Брунетти и глазом моргнуть, как дверь захлопнулась. Прошло не менее минуты, прежде чем ее снова открыли. Теперь явился другой клерк — не высокий и не блондин, но опять не тот, субботний незнакомец.

— Что вам угодно? — спросил он Брунетти, будто первый тому только померещился.

— Я хочу видеть синьора Раванелло.

— Как вас представить?

— Я только что объяснил вашему коллеге. Комиссар Гвидо Брунетти.

— Ах да! Секундочку.

На этот раз Брунетти напружинил мускулы и занес ногу, готовый ворваться в офис, едва клерк попытается захлопнуть дверь, — точно какой-нибудь героический янки в американском боевике. Он нередко видал этот трюк по телевизору, но сам никогда его не применял. Однако и сейчас шанса не представилось. Клерк распахнул дверь и произнес:

— Проходите, пожалуйста, синьор комиссар. Синьор Раванелло у себя в кабинете. Он будет рад видеть вас.

Похоже, что клерк и сам не верил в то, что говорил, но Брунетти позволил ему остаться при собственном мнении.

Офис находился прямо под квартирой старушки. В гостиной было четыре окна, с видом на площадь. Трое мужчин в темных костюмах сидели за компьютерами, и ни один из них не поднял головы, чтобы взглянуть на Брунетти, когда тот проходил мимо. Провожатый остановился перед дверью, за которой в верхней квартире была бы кухня. Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Брунетти пошел следом.

Кабинет был размером со старушкину кухню, только вместо мойки стояли четыре картотечных шкафа. Посередине, вместо кухонного стола с мраморной столешницей, помещался массивный дубовый стол, за которым сидел брюнет, не худой и не толстый, в темном пиджаке и белой рубашке. Не надо было просить его повернуть голову и показать затылок, чтобы узнать в нем того человека, которого Брунетти видел в субботу на vaporetto.

Тогда он был далеко и в темных очках, но это был он. У него был маленький рот и удлиненный породистый нос. Это, в сочетании с узкими глазами и густыми черными бровями, притягивало к себе взгляд, и только потом смотрящий обращал внимание на его волосы — очень кудрявые, в мелкий завиток.

— Синьор Раванелло, — начал Брунетти, — я комиссар Гвидо Брунетти.

Раванелло встал и протянул руку:

— Да-да, я знаю, вы пришли поговорить об этом ужасном происшествии с Маскари. — Обернувшись к служащему, он сказал: — Спасибо, Альдо. Можете идти.

Альдо вышел и закрыл за собой дверь.

— Садитесь, прошу вас.

Раванелло вышел из-за стола, развернул стул так, чтобы Брунетти мог сесть прямо напротив него, и когда тот уселся, вернулся на свое место.

— Это ужасно, ужасно. Я разговаривал с директорами Банка в Вероне. Никто не знает, что теперь и делать.

— Неужели некому заменить Маскари? Он был директор здесь, не правда ли?

— Да. Но проблема совсем иного рода. Это-то мы уладили.

Хотя оба понимали, что это всего лишь прелюдия к разговору о настоящих трудностях, возникших в банке после смерти Маскари, Брунетти поинтересовался:

— А кто теперь вместо него?

Раванелло удивился:

— Конечно я. Я ведь работал его заместителем. Но, как я уже сказал, нас беспокоит совсем другое.

Насколько Брунетти мог судить по опыту — а у него был обширный опыт, — кроме денег, их прихода и расхода, банкиров ничего не беспокоит. Тем не менее он вежливо улыбнулся и спросил:

— И что же это такое, синьор Раванелло?

— Скандал. Ужасный скандал. Вы знаете, как мы, служащие банков, должны быть осторожны, как должны блюсти себя.

Брунетти знал, что под угрозой увольнения им запрещено появляться в казино, подписывать сомнительные чеки, однако эти запреты едва ли могли показаться чересчур строгими в отношении людей, которым доверяют целые состояния.

— О каком скандале вы говорите, синьор Раванелло?

— Как комиссар полиции, вы, конечно, в курсе обстоятельств, при которых обнаружили тело Леонардо.

Брунетти кивнул.

— К несчастью, эти сведения стали достоянием общественности. И здесь, и в Вероне. Нам уже позвонили несколько человек из тех, с кем Леонардо работал многие годы. Трое закрыли счета. У двоих вклады были очень крупные, и в результате их ухода мы понесли большие убытки. А ведь это только начало.

— И вы полагаете, что действия ваших вкладчиков связаны с обстоятельствами смерти Маскари?

— Безусловно. Мне кажется, такие вещи просто очевидны, — не очень вежливо заметил Раванелло, но не раздраженным, а озабоченным тоном.

— Вы думаете, закрытие счетов в вашем банке продолжится?

— Может быть. А может быть, и нет. Что касается тех эпизодов, то мы уверены, что это прямое следствие случившегося. Но нас куда больше беспокоят иные неизмеримые потери.

— Что же это за потери?

— Многие наши потенциальные клиенты не захотят иметь с нами дело. Прочитав или услыхав о том, что произошло, они выберут для хранения своих финансов другой банк.

Брунетти задумался. Каких только оборотов не сочинили банкиры, лишь бы не произносить слово «деньги»: тут тебе и вклады, и финансы, и инвестиции, и активы, и наличность. Эвфемизмы ведь служат для того, чтобы заменять всякие неприличные слова, вроде таких как «смерть», названий частей тела или физиологических отправлений. Значит ли это, что деньгам изначально присущи некие паскудные качества, которые эти господа пытаются отрицать или скрывать при помощи своего профессионального сленга?

— Вы уже подсчитали, во сколько это обойдется?

— Нет. — Раванелло с прискорбием покачал головой, как будто услышал о чьей-то кончине или серьезной болезни. — Методов для этого не существует.

— Ну а прямые убытки, которые вы упомянули? Сколько вы потеряли?

Раванелло насторожился:

— Для чего вам эта информация, комиссар?

— Я спрашиваю не из праздного любопытства, синьор Раванелло. Расследование пока находится на начальном этапе, и нам необходимо собрать как можно больше информации, из всех источников. Сейчас нельзя сказать наверняка, что нам пригодится впоследствии, а что окажется ненужным. Но пока мы не составим себе ясный портрет синьора Маскари, мы не можем этого определить.

— Понятно, — сказал Раванелло. — Эти подсчеты у меня здесь, комиссар, он придвинул к себе одну из папок, лежавших на столе. — Перед вашим приходом я как раз их изучал. — Раскрыв папку, он повел пальцем по столбикам цифр и фамилий в компьютерной распечатке. — Общий ущерб от ликвидации вкладов на сегодняшний день составляет примерно… восемь миллиардов лир.

— И все из-за какого-то дурацкого платья? — Брунетти притворился удивленным.

Раванелло презрительно поджал губы:

— Нет, комиссар, не из-за платья, а из-за поведения Леонардо. Наши вкладчики, узнав, как он вел себя в личной жизни, могли подумать, что и к работе он подходил с той же мерой безответственности.

— То есть люди спешат скорее забрать свои деньги, пока не объявили, что банк разорен по вине директора, который спустил все на чулки и кружевное белье.

— Это не шутки, комиссар, — произнес Раванелло голосом, способным, наверное, поставить на колени всех кредиторов сразу.

— Мне просто кажется, что вы преувеличиваете отрицательные последствия смерти этого человека.

— Но такая смерть компрометирует!

— Кого?

— Банк, разумеется. Но гораздо более — самого Леонардо.

— Синьор Раванелло, как бы и кого бы она ни скомпрометировала, у нас пока нет фактов, доказывающих, что он умер так, а не иначе.

— Вы хотите сказать, что на нем не было женского платья?

— Синьор Раванелло, я с тем же успехом могу надеть на вас обезьянью шкуру и утверждать, что вы обезьяна.

— Как это понимать? — рявкнул Раванелло, перестав сдерживаться.

— Тот факт, что синьора Маскари нашли одетым в женское платье, не доказывает, что он был трансвестит или что у него вообще были какие-то отклонения в сексуальном плане.

— Неубедительно.

— Очевидно, ваши вкладчики придерживаются того же мнения.

— У меня есть и другие причины для сомнений, комиссар. — Раванелло закрыл папку и отодвинул ее на край стола.

— И какие?

— Мне трудно об этом говорить. — Он передвинул папку к другому краю стола и замолчал.

— Ну же, синьор Раванелло… — тихонько попросил Брунетти, не дождавшись продолжения.

— Я был другом Леонардо. Единственным, наверное, его близким другом. — Раванелло взглянул на Брунетти, затем на свои руки. — Я все о нем знал.

— Что вы о нем знали, синьор Раванелло?

— Я знал, что он любит переодеваться. И про мальчиков тоже. — Он покраснел и сидел не поднимая глаз. — Мы проработали бок о бок десять лет. Мы дружили семьями. Он был крестным отцом моего сына. По-моему, у него не было друзей, кроме меня. — Раванелло смолк, будто это было все, что он мог сказать.

Брунетти, тоже помолчав, спросил:

— А как он вам признался? Что он вообще говорил?

— Однажды мы с ним были здесь вдвоем в воскресенье. У нас тогда скопилось много дел, потому что в пятницу и в субботу не работали компьютеры. Когда мы уже заканчивали, он просто обернулся ко мне и сказал.

— Что он сказал?

— У меня осталось очень странное чувство после этого, комиссар. Он оторвался от экрана и поглядел в мою сторону. Я заметил, что он прервал работу, я подумал, что он хочет спросить что-то насчет операции, которую как раз регистрировал, поэтому я тоже посмотрел на него. — Раванелло помолчал, припоминая. — Тогда он сказал: «Знаешь, Марко, мне нравятся мальчики». Затем он снова принялся за работу. Это прозвучало так, будто он назвал мне номер операции, или сумму, или еще что-нибудь в этом роде. Очень странно.

Выждав некоторое время, Брунетти снова спросил:

— И больше он ничего не говорил вам? Может, добавлял что-нибудь впоследствии?

— Да. В тот день, после работы, я попросил его объяснить, что он имел в виду.

— И что он ответил?

— Он сказал, что ему нравятся мальчики, а не женщины.

— Мальчики или мужчины?

— Ragazzi. Мальчики.

— Он не упоминал склонность к переодеванию?

— Не тогда, потом. Примерно месяц спустя. Мы ехали на поезде в Верону, и когда проезжали Падую, на платформе стояло несколько человек. Тогда-то он и признался.

— Как вы отреагировали?

— У меня был шок. Я и не думал, что Леонардо такой.

— Вы предупреждали его?

— О чем?

— О том, что его положение — обязывает.

— Конечно. Я сказал ему, что если кто-нибудь узнает, то на карьере можно будет поставить крест.

— Почему? Разве гомосексуалисты не работают в банках?

— Нет, я не о том. Дело в переодевании и в проституции.

— И об этом он вам говорил?

— Да. Он сказал, что снимает проституток, а иногда и сам…

— Что?

— Ну… как это называется? Пристает к мужчинам. Он брал с них деньги. Я предупредил его, что это до добра не доведет. И вот — пожалуйста.

— Синьор Раванелло, почему вы не заявили об этом в полицию?

— Я ведь рассказал вам, комиссар. Я сейчас рассказал всю правду.

— Да. Но это потому, что я к вам пришел. Вы не связались с нами сразу.

Раванелло задумался.

— Я хотел сохранить его репутацию, — произнес он после долгой паузы.

— Но позвольте, о сохранении какой репутации может идти речь, если ваши клиенты, по вашим словам, уже отказываются от услуг банка?

— Я думал, это не имеет значения. — Раванелло перехватил удивленный взгляд Брунетти. — То есть все уже и так знали, и я не хотел его предавать.

— Мне кажется, вы чего-то недоговариваете, синьор Раванелло.

Под взглядом Брунетти Раванелло отвел глаза:

— Кроме того, я хотел оградить банк… Надо было сначала проверить, не был ли Леонардо… нечестен.

Еще один эвфемизм, подумал Брунетти. Вор — вот то самое слово, которое подходило к случаю.

— Я хотел убедиться, что банк не пострадал в результате… его деятельности.

— Не могли бы вы объясниться поточнее?

— Ладно, комиссар, — разозлился Раванелло, — я хотел проверить его счета, не пропало ли чего-нибудь у клиентов, которыми он занимался.

— Ах вот как. Значит, у вас сейчас работы невпроворот.

— Нет, я сделал все на выходных. Я приходил сюда в субботу и в воскресенье, чтобы проверить данные за три года.

— И что вы обнаружили?

— Ничего. Все в полном порядке, как и должно быть. Каким бы легкомысленным ни был Леонардо в своей личной жизни, на его профессии это не отражалось.

— А если бы вы выяснили, что отражалось?

— Тогда бы я вам позвонил.

— Понятно. Не могли бы вы предоставить нам копии этих документов?

— Разумеется, — с готовностью согласился Раванелло, чем немало удивил Брунетти. Насколько он знал, получить какую-либо информацию в банке было даже труднее, чем деньги. Обычно для этого требовалась санкция суда. Синьор Раванелло оказал ему неоценимую услугу. Какой милый человек.

— Благодарю вас, синьор Раванелло. Завтра наши сотрудники из отдела финансов зайдут за ними.

— Я все подготовлю.

— И припомните, пожалуйста, не говорил ли вам синьор Маскари еще чего-нибудь о своей другой, тайной жизни.

— Непременно. Но по-моему, больше ничего не говорил.

— Ну, может быть, услышанное тогда так взволновало вас, что какие-нибудь детали ускользнули от вашего внимания, но вспомнятся вам сейчас. Я буду вам очень признателен, если вы запишете все, что придет вам на память. Я свяжусь с вами через день-два.

— Непременно, — повторил Раванелло, готовый, наверное, пообещать что угодно, лишь бы Брунетти скорее убрался.

— Ну, на сегодня, я думаю, все. — Брунетти встал. — Вы очень отзывчивы и добры, синьор Раванелло. Спасибо, что не отказались встретиться со мной в этот тяжелый для вас час. Ведь вы потеряли не только сослуживца, но и друга.

— Да-да, — закивал Раванелло.

— И еще раз спасибо, — сказал Брунетти, протягивая руку, — я очень ценю ваше внимание и помощь. И вашу искренность.

При этих словах Раванелло подозрительно вскинул на него глаза, но ответил:

— К вашим услугам, комиссар.

Раванелло проводил его до дверей. У дверей они еще раз пожали Друг другу руки, и Брунетти снова спустился по той же лестнице, на которой в субботу выслеживал Раванелло.

Глава восемнадцатая

Поскольку Брунетти был в двух шагах от Риальто, он вполне мог бы пообедать дома, но ему не хотелось ни готовить, ни доедать insalata di calamari, которому исполнилось уж три дня. Тогда он пошел на Корте деи Милион и там, в маленькой траттории, приткнувшейся в углу крошечной кампо, как следует подкрепился.

Вернувшись в полицию к трем часам, он рассудил, что лучше навестить Патту прямо сейчас, не дожидаясь вызова. В приемной синьорина Элеттра, с пластиковой бутылкой в руке, доливала воду в большую хрустальную вазу с шестью белыми каллами, которая стояла у окна на круглом столике. Белые каллы отдавали желтизной на фоне ее белоснежной блузки. Кроме блузки на ней была еще пурпурная костюмная юбка. Увидав Брунетти, она улыбнулась и сказала:

— Невероятно, сколько воды они пьют.

Не найдя слов, чтобы поддержать беседу о цветах, Брунетти лишь улыбнулся и спросил:

— У себя?

— Да. Он только что с обеда. У него назначена встреча в полпятого, так что если он вам нужен, то поторапливайтесь.

— А какого рода встреча, вы не в курсе?

— Комиссар, вы хотите, чтобы я выдавала личные секреты вице-квесторе? — неподдельно ужаснулась она. — Вам достаточно будет знать, что он ждет своего адвоката.

— Ну да, — пробормотал Брунетти и поглядел на ее туфли, пурпурные, под цвет юбки. — Тогда мне лучше пойти сейчас.

Он постучал, дождался «avanti» и вошел.

Человеком, сидевшим за столом в кабинете Патты, мог быть сам вице-квесторе Джузеппе Патта и никто другой. Однако тот, кого Брунетти увидал там, был похож на Патту, как фоторобот бывает похож на оригинал. В августе Патта всегда становился бронзовым, словно чурбан красного дерева. Теперь же он пожелтел — от разлившейся под загаром бледности. Тяжелый жесткий подбородок, при взгляде на который Брунетти всякий раз вспоминал фотографии Муссолини в учебниках истории, как-то вдруг расплылся, грозя вскоре и вовсе обмякнуть. Галстук был по-прежнему тщательно вывязан, но воротник пиджака явно нуждался в чистке. Отсутствие же булавки в галстуке и цветка на лацкане пиджака создавало впечатление, что вице-квесторе забыл одеться.

— А, это вы, Брунетти… — сказал Патта, увидав его. — Проходите. Садитесь. Садитесь, пожалуйста. — В те пять с половиной лет, что они работали вместе, Брунетти очень редко доводилось слышать от Патты слово «пожалуйста», а если и доводилось, то произносимое не иначе как сквозь стиснутые зубы.

Брунетти сел, как ему было велено, и приготовился к новым чудесам.

— Я хочу поблагодарить вас за помощь, — смиренно начал Патта, едва скользнув по нему взглядом, будто бы глядел вовсе не на собеседника, а на какую-то птичку, пролетевшую у того над плечом… Поскольку Паола уехала, в доме не было ни «Дженте», ни «Оджи», и Брунетти не знал, пишут ли там чего о Бурраске с синьорой Паттой или нет, но предполагал, что не пишут, раз Патта вздумал его поблагодарить. Если Патта так убежден, что в этом есть заслуга Брунетти, то пусть себе, он не станет его разубеждать.

— О, мне это ничего не стоило, синьор, — честно ответил он.

Патта кивнул.

— Как продвигается дело в Местре?

Брунетти рассказал вкратце, что удалось выяснить, и упомянул также о беседе с Раванелло и о его признании относительно привычек и наклонностей Маскари.

— То есть получается, что в его смерти виновата его же собственная э-э?… слабость. — У Патты был нюх на очевидные вещи.

— Да, синьор, если допустить, что мужчины нашего с вами возраста могут быть сексуально привлекательны для других мужчин.

— Не понимаю, о чем вы, комиссар. — Патта на глазах превратился в прежнего себя.

— Мы можем предположить, что погибший был трансвестит и отдавался за деньги, но подтверждений тому у нас нет, кроме факта, что он был найден в платье, и свидетельства человека, занявшего его место.

— Но этот человек — директор банка, Брунетти, — напомнил Патта, который благоговел перед титулами.

— Он стал директором банка благодаря смерти своего предшественника.

— Банкиры не убивают друг друга, Брунетти, — изрек шеф тоном, исключающим возражения.

Брунетти только сейчас заметил опасность. Нельзя допускать, чтобы Патта окончательно уверовал в связь между смертью Маскари и его распутным поведением, иначе он струсит и сплавит дело в Местре, и Брунетти останется с носом.

— Вы, наверное, правы, синьор, — миролюбиво согласился Брунетти, — но что напишут газетчики, если узнают, что мы проработали не все версии преступления?

Газетчики были для Патты что красная тряпка для быка.

— А что вы предлагаете? — насторожился он.

— Я думаю, нам следует, конечно, основное внимание уделять трансвеститам в Местре, но также не стоило бы забывать о банке, сколь отдаленным ни представлялось бы его отношение к убийству.

— Комиссар, а не слишком ли много вы на себя берете? — напыжился Патта. — Нет, если вы считаете, что банк и убийство как-то связаны, то это ваше право. Но я хочу, чтобы вы помнили, с кем имеете дело, и оказывали этим людям подобающее их положению почтение.

— Разумеется, синьор.

— Я оставляю это под вашу ответственность, но без моего ведома запрещаю вам предпринимать какие-либо меры в отношении банка.

— Да, синьор. Это все?

— Все.

Брунетти встал, поставил стул к столу и молча вышел. Синьорина Элеттра листала бумаги в папке.

— Синьорина, вам удалось найти что-нибудь о доходах?

— О чьих доходах? — спросила она с улыбкой.

— Ммм… — Брунетти растерялся.

— Адвоката Сантомауро или синьора Бурраски?

Брунетти был так занят делом об убийстве, что у него совсем вылетело из головы поручение, которое Патта дал синьорине Элеттре: разрабатывать Бурраску.

— А я и забыл, — повинился он.

Нетрудно было догадаться, что если она упомянула Бурраску, значит, у нее что-то есть.

— И что же вы узнали?

Отодвинув папку, она удивленно взглянула на комиссара, будто не поняла вопроса.

— Что его миланская квартира выставлена на продажу, что три последних фильма принесли ему одни убытки и что вилла в Монако уже отошла кредиторам. — Она улыбнулась. — Продолжать?

Брунетти кивнул. Черт возьми, как она все это раскопала?

— В США его обвиняют в съемках детской порнографии, заведено уголовное дело. Все копии его последнего фильма были конфискованы полицией Монако. Причины мне выяснить не удалось.

— А налоги? Это вы, случаем, не налоговые декларации просматривали, когда я вышел?

— К сожалению, нет. Знаете, как неохотно налоговики делятся информацией? Из них практически невозможно ничего вытащить. — Она сделала многозначительную паузу и закончила так, как он и предполагал: — Если только у тебя там нет знакомых. Так что налоговые декларации прибудут завтра.

— И вы сразу отдадите их вице-квесторе?

Синьорина Элеттра пронзила его свирепым взглядом:

— Нет, комиссар. Я подожду несколько дней.

— Вы шутите?

— Какие могут быть шутки, когда речь идет о вице-квесторе?

— Зачем же тогда ждать?

— А почему нет?

Немало же Патта, должно быть, поиздевался над ней за неделю, что она успела замыслить такую жестокую месть.

— А Сантомауро?

— Ах, Avvocato Сантомауро — это совсем другой случай. Он процветает. У него вагон акций и облигаций общей стоимостью более полумиллиарда лир. Заявленный годовой доход — два миллиона лир, что в два раза больше средней суммы, какую обычно декларируют люди его положений.

— А с налогами?

— Вот это самое удивительное. Он, кажется, ничего не скрывает и выплачивает все налоги. Не подкопаешься.

— А вам, вижу, не верится.

— Я вас умоляю, комиссар. — Она укоризненно, но без прежней свирепости взглянула на него. — Вы сами знаете, что это такое, когда человек не скрывает своих доходов. Если он декларирует все, что зарабатывает, то, значит, другой, скрытый, источник приносит ему столько денег, что ему не резон обманывать государство по мелочам.

Брунетти задумался. Налоговое законодательство не оставляло свободы для иных интерпретаций.

— А откуда у него деньги, ваш компьютер не знает?

— Нет. Но знает, что он президент Лиги по защите нравственности. Так что логично было бы поискать там.

— Не могли бы вы вместе вот с ним, — Брунетти кивком головы указал на экран, — поинтересоваться Лигой?

— Да мы уже интересовались, комиссар. Оказывается, что до Лиги добраться сложнее, чем до налогов синьора Бурраски.

— Я уверен, что для вас не существует преград, синьорина.

Она молча наклонила голову, как бы говоря, что она всего лишь исполняет свой долг.

Он решился полюбопытствовать:

— А как вы достаете эту информацию?

— Какую?

— Да вот, финансовую.

— О, я имела с ней дело на прежней работе.

— И где же вы раньше работали, если не секрет?

Брунетти ожидал услышать что-то вроде: в бухгалтерии одной страховой компании, но он ошибался.

— В Банке Италии, — ответила она, глядя на экран.

Его брови непроизвольно поползли вверх. Заметив это, она пояснила:

— Я была личным помощником генерального директора.

Даже не обладая особыми способностями к устному счету, нетрудно было представить, что она потеряла. Работа в банках стабильна и хорошо оплачивается. Многие итальянцы мечтают устроиться на любое место в любой банк и годами добиваются этого, а тут — сам Банк Италии. И она променяла его на обыкновенную секретарскую зарплату в полиции? Пусть дважды в неделю ей доставляют цветы от Фантена, все равно это глупость. А учитывая то, что работать ей приходилось не только на полицию, но и на Патту, ее поступок выглядел форменным безумием.

— Понятно, — сказал Брунетти, хоть ничегошеньки не понимал. — Надеюсь, вам у нас понравится.

— Я уверена, что понравится, комиссар. Будут еще какие-нибудь поручения?

— Не сейчас, спасибо.

Вернувшись к себе в кабинет, он позвонил в гостиницу и попросил соединить его с номером синьоры Брунетти.

Синьора Брунетти, ответили ему, отправилась на прогулку и вернется к обеду. Тогда он попросил передать ей привет и повесил трубку.

Почти тотчас раздался звонок. Это был Падовани. Он звонил из Рима, чтобы извиниться за отсутствие новостей о Сантомауро. Его друзья в Риме и в Венеции, оказывается, все разъехались. Каждому он оставил сообщения с просьбой связаться с ним, но не объяснял зачем. Брунетти поблагодарил его и попросил звонить еще, если появится что-нибудь новенькое.

Затем Брунетти, порывшись в бумагах на столе, вытащил один документ — отчет о вскрытии Маскари, и принялся читать его еще раз. На четвертой странице он нашел то, что искал: «На коже ног в нескольких местах поверхностные порезы и царапины, без следов запекшейся крови. Причиной царапин, без сомнения, явилась…» — Тут патологоанатом изощрился, вставив латинское название травы, росшей в том месте, где обнаружили труп.

Мертвое тело не кровоточит, потому что давление в сосудах падает до нуля. Это был один из немногих законов патологоанатомии, которые Брунетти знал наизусть. Если царапины остались от этой травы, то, значит, Маскари был уже мертв, когда его засунули под куст. Но если они остались от бритвы, это значит, что он был мертв уже тогда, когда его брили.

Сам Брунетти брил волосы только на лице, но не раз слышал приглушенные проклятия из ванной, когда Паола запиралась там с бритвой, и потом видел, как она выходит, залепив порезы на ногах туалетной бумагой. Она проделывала это регулярно, сколько он ее знал, и до сих пор дело не обходилось без порезов. Вряд ли мужчина средних лет был способен овладеть этим искусством лучше Паолы, так чтобы совсем не обрезаться при бритье. Брунетти полагал, что все браки во многом схожи. Если бы он вдруг начал брить ноги, Паола не могла бы не заметить. Он не верил, что Маскари ухитрялся проделывать это в тайне от своей жены, даже если он не звонил ей, когда уезжал в командировки.

Он снова заглянул в отчет: «Ни запекшейся крови, ни следов воска на коже ног не обнаружено». Нет, несмотря на красное платье и красные туфли, на макияж и на белье, синьор Маскари не брил своих ног и не наносил на них воск для депиляции. А это значит, что кто-то другой сделал это за него после его смерти.

Глава девятнадцатая

Сидя в своем кабинете, Брунетти лелеял надежду, что вдруг поднимется вечерний бриз и принесет хоть немного прохлады, но эта надежда не оправдалась, как и другая — та, что разрозненные факты как-нибудь сами увяжутся между собой и составят ясную картину преступления. Пока что было ясно только, что вся эта история с переодеванием есть одна посмертная фальсификация, придуманная для отвода глаз, для сокрытия настоящих причин смерти Маскари. Следовательно, Раванелло, единственный свидетель «признания» Маскари, лжет и, наверное, причастен к убийству. Вот здесь и была главная загвоздка. Брунетти не то чтобы верил в особую банкирскую добродетель, но с трудом представлял себе, как один банкир убивает другого лишь для того, чтобы занять его место.

С другой стороны, Раванелло и не подумал отрицать, что был в офисе в субботу; более того — он сам рассказал об этом. И его нежелание говорить о секретах Маскари вполне объяснимо. Все равно ведь тело уже опознали? Так поступил бы верный друг и лояльный подчиненный.

И все же что заставило его сказать неправду тогда по телефону в субботу? Почему он хотел скрыть даже от незнакомого человека, что находится в банке?

Зазвонил телефон, и отупевший от жары Брунетти, продолжая размышлять, представился:

— Брунетти.

— Мне нужно с вами поговорить, — сообщил мужской голос из трубки, — лично.

— Кто это? — очень тихо спросил Брунетти.

— Я не могу сказать этого по телефону.

— Тогда я не могу с вами разговаривать, — сказал Брунетти и дал отбой.

После такого отлупа ошарашенному собеседнику обычно ничего не остается, как перезвонить. Брунетти очень хорошо это знал. И действительно — через пару минут опять раздался звонок, и Брунетти, подняв трубку, ответил, как в первый раз.

— Это очень важно, — произнес тот же голос.

— Мне не менее важно знать, кто говорит.

— Мы с вами общались на прошлой неделе.

— Я со многими людьми общался на прошлой неделе, синьор Креспо, но очень немногие позвонили и сказали, что хотят со мной увидеться.

Креспо молчал так долго, что Брунетти испугался, как бы тот не передумал и не положил трубку, но Креспо не передумал.

— Да, это я хочу встретиться с вами и поговорить.

— А мы разговариваем, синьор Креспо.

— Нет, я должен передать вам кое-какие фотографии и бумаги.

— Какие еще фотографии и бумаги?

— Вы поймете, когда увидите.

— Для чего это, синьор Креспо?

— Это связано с Маскари. Полиция заблуждается на его счет.

Брунетти был того же мнения, но решил пока придержать свое мнение при себе.

— А почему заблуждается?

— Я расскажу вам при встрече.

По голосу в трубке Брунетти понял, что мужество или другая сила, толкнувшая Креспо к телефону, вот-вот его оставит.

— Где вы хотите встретиться?

— Вы хорошо знаете Местре?

— Не заблужусь. — В случае чего он спросит у Галло или Вьянелло.

— Вы знаете стоянку у перехода возле вокзала?

Это было одно из мест в окрестностях Венеции, где можно было парковаться даром. Привокзальные улицы тоже были оккупированы автомобилистами. Оставляешь машину, садишься на поезд, десять минут — и ты в Венеции. Очень удобно, и не надо ждать в очереди и платить, как на Тронкетта.

— Знаю.

— Встретимся там сегодня ночью.

— В котором часу?

— Не слишком рано. Сначала мне надо кое-что сделать, и я не знаю, когда освобожусь.

— Как я вас найду?

— Как выйдете из перехода, пойдете по улице прямо, потом первый переулок налево. На правой стороне увидите мою голубую «панду».

— А при чем здесь тогда стоянка?

— Я хотел убедиться, что вы точно не заблудитесь. На стоянку я не поеду, она слишком ярко освещена.

— Хорошо, синьор Креспо. До встречи.

— До встречи, — сказал Креспо и положил трубку прежде, чем Брунетти успел спросить что-либо еще.

Кто же, размышлял Брунетти, заставил Креспо позвонить? Он ни секунды не верил в то, что Креспо сделал это по собственной воле, — он не из тех, что перезванивают. И какую цель преследовал неизвестный? Вывод, который напрашивался сам собой, — ему, комиссару полиции, угрожают, хотят запугать, если не хуже. И где удобнее всего расправиться с ним, как не на темной безлюдной улице в час ночи?

Он позвонил в полицию Местре и спросил сержанта Галло. Сержант Галло уехал на несколько дней в Милан давать показания в суде, ответили ему. Не пригласить ли к телефону сержанта Буффо, который заменяет на время сержанта Галло? Нет, спасибо. Брунетти повесил трубку.

Затем он вызвал к себе Вьянелло и рассказал ему о звонке Креспо и о том, что Галло уехал.

— Как вам это все нравится?

— Я бы сказал, что кто-то пытается выманить вас из Венеции туда, где вы будете без прикрытия. Что же касается прикрытия, то обеспечивать его должны наши ребята.

— Что они задумали, как по-вашему?

— Наверное, в машину подсадят кого-нибудь. Хотя нет — они ведь понимают, что если вы приедете, то не один. Может быть, пошлют еще одну машину, чтобы вас переехать, или мотоциклиста с пушкой.

— Бомбу, может быть, хотят подбросить? — Брунетти невольно вздрогнул, вспомнив фотографии политиков и судей, развороченных взрывами.

— Нет, вряд ли, вы не настолько важная фигура, — сказал Вьянелло. Утешение, хоть и слабое.

— Спасибо. Пожалуй, мотоциклист с пушкой действительно вероятнее.

— Что вы предлагаете?

— Нужно, чтобы наши люди засели в двух домах в этом переулке — в начале и в конце. И пусть возьмут еще одного, кто остался бы в машине. Это уже трое. А больше у нас сейчас и не наберется.

— Ну, я-то не помещусь на заднем сиденье. И сидеть и ждать в чужой квартире мне тоже не хочется. Лучше я припаркуюсь за углом, при условии, что какая-нибудь из наших женщин согласится провести со мной ночку, хе-хе.

— Может, синьорина Элеттра изъявит такое желание? — со смехом предположил Брунетти.

— Я не шучу, комиссар, — вдруг ощетинился Вьянелло, как бывало с ним нечасто. — Я знаю этот переулок: моя тетка из Тревизо всегда оставляет там машину, когда едет к нам. Потом я отвожу ее обратно и вижу, что некоторые машины стоят не пустые.

Брунетти хотел было спросить, как посмотрит на это Надя, но удержался.

— Ладно. Только женщина должна ехать добровольно. Я не хочу подвергать риску женщин. — И, прежде чем Вьянелло успел раскрыть рот, добавил: — Даже полицейских. Дело может оказаться опасным.

Услыхав такое, Вьянелло только завел глаза к потолку.

— Есть вопросы, сержант?

— Вам нужно быть там примерно в час ночи?

— Да.

— Поезда так поздно не ходят. Вам придется добираться на автобусе и потом пешком через вокзал и по переходу.

— А обратно?

— Ну это смотря по тому, как пойдет дело.

— Да, вы правы. Кто дежурит на этой неделе?

— Риверре и Альвизе.

Брунетти красноречиво вздохнул.

— Что поделать, так составили график.

— Лучше бы этих рассадить по домам.

Вьянелло сосредоточенно молчал. Было и без слов понятно, что, сидя в машине, они уснут — что один, что второй. Конечно, они с тем же успехом уснут и сидя в квартирах, если только любопытные хозяева не станут тормошить их расспросами.

— А как насчет остальных? Нужно еще два человека.

— Достанем, — пообещал Вьянелло. — Вызовем Ралло, а из женщин — я попрошу Марию Нарди. Она не откажется. Она все равно скучает дома одна. Ее муж уехал на неделю в Милан на какие-то курсы. И потом, это же сверхурочные, ведь так?

Брунетти кивнул:

— Вьянелло, предупредите их, что задание связано с опасностью.

— С опасностью? В Местре? — скептически усмехнулся Вьянелло, качая головой. — Вы возьмете рацию?

— Нет. Вы же будете совсем близко. А сейчас, я думаю, — Брунетти посмотрел на часы, — надо заглянуть домой, потому что нам целую ночь не сомкнуть глаз.

— До встречи в Местре, синьор, — сказал Вьянелло, поднимаясь.

Как и предупреждал Вьянелло, поезда в этот поздний час уже не ходили, да и в автобусе первого маршрута он оказался единственным пассажиром. Сойдя на вокзале Местре, он поднялся по ступенькам на платформу, оттуда спустился в переход и вышел на другой стороне железнодорожных путей. Впереди была тихая улица, позади-ярко освещенная автостоянка, плотно заставленная машинами. Машины стояли и по обочинам улицы, между деревьями. Брунетти двинулся по правой стороне, где было меньше деревьев и больше света от фонарей. Дойдя до первого поворота, он остановился и огляделся. В четвертой или пятой машине дальше по улице справа страстно обнималась парочка. Голова женщины закрывала мужскую голову, и Брунетти не разобрал, Вьянелло там был или другой отец семейства, урвавший часок на личную жизнь.

Он заглянул в переулок. Окна повсюду были темны, лишь в одном доме, примерно посередине переулка, сквозь шторы сочился серый свет телевизора. За этими окнами сидели Риверре и Альвизе. Он только взглянул в ту сторону и сразу отвернулся, боясь, как бы они не приняли это за сигнал о помощи и не выбежали его выручать.

Брунетти двинулся по правой стороне, высматривая голубую «панду». Он прошел переулок до конца, но машины, подходящей по описанию, не было. Он повернул обратно и стал снова вглядываться в машины. Ничего. Заметив красный контейнер для мусора на углу, он перешел на другую сторону, опять вспомнив фотографии останков авто, на котором ездил судья Фальконе до взрыва. В дальнем конце переулка появился автомобиль. Он медленно приближался. Брунетти шарахнулся в щель между двумя машинами. Автомобиль проехал мимо и свернул на стоянку. Водитель вышел, запер дверь и спустился в переход, ведущий на платформу.

Через десять минут Брунетти снова обследовал переулок, на этот раз заглядывая в каждую машину. В одной из них сзади на полу лежало одеяло. Брунетти вдруг исполнился жалостью к тому, кому пришлось спрятаться под это одеяло — даже тут, на улице, жара стояла невыносимая.

Спустя еще полчаса Брунетти решил, что ждать больше нечего. Он вернулся на перекресток, свернул налево и подошел к машине, в которой парочка до сих пор обменивалась ласками. Заслышав деликатное постукивание по крыше, Вьянелло отпрянул от красной от смущения Марии Нарди и вылез наружу.

— Нет его, — сообщил Брунетти, глядя на часы. — Уже почти два.

— Ну нет так нет. — Вьянелло был явно разочарован. — Свяжитесь с Рицерре и Альвизе, пусть следуют за нами, — обратился он к Марии, заглядывая в салон.

— А тот, который в машине? — спросил Брунетти.

— Они с Риверре и Альвизе приехали вместе.

Мария Нарди тем временем говорила по рации двум другим полицейским, что никто не явился и они возвращаются в Венецию. Закончив, она взглянула на Вьянелло:

— Все в порядке, сержант. Они идут.

Затем она вышла из машины и открыла заднюю дверцу.

— Нет, оставайтесь там, — сказал Брунетти, — я сяду сзади.

— Нет-нет, лучше я, — возразила она со смущенной улыбкой, — я хочу сесть подальше от сержанта.

Она уселась на сиденье и захлопнула дверцу.

Брунетти и Вьянелло переглянулись над крышей. Вьянелло сконфуженно улыбнулся. Они сели в машину. Вьянелло, наклонившись вперед, повернул ключ зажигания. Одновременно с двигателем заработала какая-то пищалка.

— Что это? — удивился Брунетти, подобно многим венецианцам знавший машины лишь понаслышке.

— Это чтобы мы не забыли пристегнуться. — Вьянелло защелкнул на себе ремень.

Брунетти не стал пристегиваться. Писк не прекращался.

— Нельзя что ли отключить это, Вьянелло?

— Оно само отключится, когда вы пристегнетесь.

Брунетти заворчал, что терпеть не может, когда машины ему указывают, что делать, но ремень все же пристегнул, добавив, что это не как иначе очередная глупая экологическая выдумка Вьянелло. Притворившись, будто не слышит, Вьянелло дал газ, и машина плавно отъехала от тротуара. В конце улицы они несколько минут ждали, пока их нагонят Риверре и Альвизе. За рулем второй машины сидел Риверре, Альвизе — рядом, и когда Брунетти обернулся, чтобы подать им знак, он увидал сзади третьего, который откинулся на спинку сиденья.

Улицы в этот поздний час были почти пусты, и они быстро добрались до шоссе, ведущего к Понте делла Либерта.

— Что же случилось? — спросил Вьянелло.

— Я думал, что это специально подстроено, чтобы как-то напугать меня, но теперь мне кажется, что, возможно, я ошибался и Креспо на самом деле хотел встретиться.

— А теперь что?

— Завтра я к нему съезжу и узнаю, в чем дело.

Они были уже на мосту. Впереди горели в темноте огни города. По обе стороны простиралась черная вода, слева подернутая светлой рябью — свет доходил сюда с далеких островов Бурано и Мурано. Вьянелло прибавил скорости — ему хотелось быстрее в гараж и домой. Все устали, вымотались. Вторая машина, идущая следом, вдруг выскочила на среднюю линию и обогнала их. Промелькнула довольная физиономия Альвизе, который махал им, высунувшись из окна.

Мария Нарди тронула Вьянелло за плечо, собираясь что-то ему сказать.

— Сержант… — начала она, но осеклась, заметив в зеркале стремительно приближающиеся фары. Ее пальцы вцепились в его плечо, и она едва успела крикнуть: «Осторожно!» — как машина, обогнув их слева и выйдя на две трети корпуса вперед, нарочно двинула по их левому переднему бамперу. От удара их занесло вправо и швырнуло к парапету. Вьянелло, замешкавшись, не сразу дал лево руля, их развернуло задом и потащило на середину дороги. Следующая машина, мчавшаяся позади с бешеной скоростью, сумела-таки проскочить в щель между ними и оградой, образовавшуюся справа. После того, как их багажник врезался в ограждение на левой стороне, автомобиль, описав полукруг, очутился на средней линии, носом к Венеции.

Брунетти, не чуя ни рук ни ног, оцепенело таращился в треснувшее ветровое стекло и видел только блики от фар. Одна пара промелькнула справа, потом вторая. Он повернул голову: Вьянелло сидел с закрытыми глазами, повиснув грудью на ремне. Брунетти отстегнулся сам и тряхнул сержанта за плечо:

— Лоренцо! Что с вами?

Вьянелло открыл глаза, повернулся.

— Живой.

Брунетти отстегнул ему ремень — Вьянелло не падал.

— Пошли, — сказал Брунетти, открывая дверь, — надо выбираться, пока эти маньяки нас не задавили. — Он ткнул пальцем в зеркало — со стороны Местре на них неслась вереница фар.

— Я свяжусь с Риверре. — Вьянелло потянулся к рации.

— Не надо. Те, кто нас видел, наверняка уже сообщили карабинерам на пьяццале Рома.

В подтверждение этих слов в противоположном конце моста взревела сирена, засверкали голубые полицейские огни.

Брунетти вышел и распахнул заднюю дверцу. Младший сержант Мария Нарди лежала на спине, странно и неудобно вывернув шею.

Глава двадцатая

Последующие события были тягостны своей предсказуемостью. Никто не запомнил, что за машина врезалась в них, ни цвета, ни размера, даже приблизительно, хотя, судя по силе удара, машина была немаленькая. В момент столкновения других автомобилей поблизости не было, либо были, но очевидцы не захотели обращаться в полицию. А виновник аварии, конечно, доехал до пьяццале Рома, развернулся и рванул обратно на материк, прежде чем о происшествии узнали карабинеры.

Младший сержант Мария Нарди скончалась на месте. Тело отправили в морг для экспертизы, которая должна была лишь подтвердить то, что было и так видно при взгляде на ее вывернутую шею.

— Ей было всего двадцать три года, — сказал Вьянелло, пряча глаза от Брунетти. — Она полгода как вышла замуж. Ее муж поехал на какие-то компьютерные курсы. Пока мы сидели в машине, она о нем только и говорила — как она соскучилась по своему Франко и ждет его не дождется, и так целый час. Совсем девчонка.

Брунетти не знал, что на это сказать.

— Если бы я заставил ее пристегнуться, она была бы сейчас жива.

— Отставить, сержант, — приказал Брунетти голосом хриплым, но не от гнева. Они сидели в кабинете у Вьянелло и ждали, пока отпечатают их показания. Потом они их подпишут и пойдут домой. — Так можно продолжать бесконечно. Если бы я не поехал на встречу с Креспо, если бы я был умнее, если бы я сразу догадался, что это ловушка, если бы у нас был броневик…

Вьянелло сидел у стола, глядя сквозь Брунетти. Слева на лбу у него вскочила большая шишка. Шишка и кожа вокруг с каждой минутой все больше наливались синевой.

— Но что было, то было, что мы сделали, то мы и сделали, и она умерла, — тусклым голосом проговорил он.

Брунетти наклонился и тронул его за руку:

— Лоренцо, мы ее не убивали. Ее убил тот или те, кто устроил эту аварию. Нам не остается ничего другого, как только искать их.

— Разве это поможет Марии? — горевал Вьянелло.

— Ничто на земле больше не поможет Марии Нарди, Лоренцо. Мы оба это знаем. Но я хочу найти ее убийц и узнать, кто послал их.

Вьянелло молча кивнул, потом спросил:

— А ее муж?

— А что ее муж?

— Кто сообщит ему? — Вьянелло спрашивал вовсе не из любопытства. — Я не могу.

— Где он?

— Отель «Имперо» в Милане.

— Угу, я позвоню ему утром. Незачем торопиться с такими вестями.

В кабинет вошел полицейский в форме, неся им отпечатанные на машинке листы и по две ксерокопии. Они внимательно прочитали каждый свои показания, поставили подписи на оригинале и ксерокопиях и отдали все полицейскому. Когда он ушел, Брунетти поднялся и сказал:

— Пора по домам, Лоренцо. Уже пятый час. Вы позвонили Наде?

Вьянелло кивнул. Он позвонил ей сразу по приезде в квестуру.

— Мария не могла найти другой работы. Ее отец был полицейским, и кто-то замолвил за нее словечко, чтобы она получила здесь место. Знаете, кем она хотела быть на самом деле, комиссар?

— Я не хочу говорить об этом, Лоренцо.

— Знаете, кем она хотела работать?

— Лоренцо. — Брунетти предостерегающе понизил голос.

— Она хотела быть учительницей младших классов, но она знала, что в школу сейчас не устроишься, и поступила в полицию.

Они медленно спустились по лестнице, медленно пересекли вестибюль и подошли к двойным дверям. Охранник, увидав Брунетти, взял под козырек. На улице их оглушил птичий гомон, поднявшийся в сквере на кампо Сан-Лоренцо на другой стороне канала. Птицы приветствовали новый день. Ночная мгла поредела, и свет, пока еще очень слабый и неверный, надеждой забрезжил в черном мире ночи.

Они стояли у воды, сунув руки в карманы, смотрели на деревья и слушали. В воздухе разливался предрассветный холодок.

— Это несправедливо, — сказал Вьянелло и повернулся, чтобы идти домой. — Arrivederci, комиссар.

Брунетти двинулся в другую сторону, обратно к Риальто. Они прихлопнули ее как муху. Тянули руки, чтобы расправиться с ним, и ненароком зацепили ее. Вот и все. Только что это была живая молодая женщина, она положила ладонь на плечо другу — легко, уверенно, собралась что-то сказать… Что же она хотела сказать? Может быть, пошутить? Может быть, она хотела объяснить, что пошутила, когда садилась в машину? Или опять что-то о Франко, последнее слово любви? Никто теперь не узнает. Невысказанное умерло вместе с ней.

Надо позвонить Франко, но не сейчас. Пусть поспит, хоть еще немного побудет счастливым. У Брунетти язык бы сейчас не повернулся рассказать молодому человеку о том, как Мария провела последний час своей жизни в машине с Вьянелло. Сейчас это невозможно, невыносимо. Он расскажет потом, когда пройдет время.

У Риальто он увидал подходящий к причалу трамвайчик, и это совпадение сделало за него выбор. Он бегом бросился на пристань. Vaporetto довез его до вокзала, где он сел на первый поезд в Местре. Поскольку Галло наверняка еще спал, он не стал заезжать в квестуру, а взял на станции такси и отправился по адресу Креспо.

Незаметно взошло солнце, а вместе с ним вернулась и жара. Здесь, в городе, среди бетона, асфальта, цемента, стекла, высотных зданий, жара была и вовсе нестерпима, но Брунетти почти обрадовался ее возвращению: физические неудобства мешали ему думать о том, что случилось ночью и что, как он уже начинал догадываться, ждало его в квартире Креспо.

Как и в прошлый раз, в лифте работал кондиционер. Это было очень кстати, несмотря на ранний час. Лифт быстро и бесшумно доставил его на седьмой этаж. Брунетти позвонил в дверь Креспо, но никто не открывал. Он звонил снова и снова.

Ни шагов, ни голосов, никаких признаков жизни.

Видя такое дело, Брунетти вынул бумажник и достал оттуда маленькую блестящую отмычку. Однажды Вьянелло чуть ли не целый день учил его пользоваться этой штукой. И хоть Брунетти не был особенно способным учеником, ему потребовалось меньше десяти секунд, чтобы открыть замок. Переступив порог, он позвал:

— Синьор Креспо? У вас открыта дверь. Вы дома? — Осторожность никогда не помешает.

В гостиной никого не было. Кухня тихо блестела чистотой. Креспо был в спальне. Он лежал на кровати, в желтой шелковой пижаме, с затянутым на шее куском телефонного провода. Его вздувшееся лицо, искаженное ужасной гримасой, превратилось в пародию на прежнюю свою красоту.

Брунетти не стал осматривать комнату, даже не огляделся, а сразу вышел в коридор и забарабанил в дверь соседней квартиры. Долго никто не подходил. Наконец дверь открылась, и заспанный злой человек закричал на него. Пока ехали криминалисты, Брунетти успел позвонить в Милан мужу Марии Нарди. Франко Нарди выслушал его молча — в отличие от соседа Креспо. Лучше бы кричал, подумал Брунетти.

Потом он поехал в квестуру Местре. Рассказав о случившемся сержанту Галло, который только что вернулся, он поручил ему заниматься телом и квартирой Креспо, объяснив, что у него самого дела в Венеции. Он не стал уточнять, что едет на похороны Маскари — воздух и без того был густо насыщен смертью.

Пусть его путь лежал от одной смерти к другой, его сердце не могло не забиться чаще при виде колоколен и фасадов в пастельных тонах, представших его глазам, когда полицейский седан миновал мост. Он знал, что красота ничего не меняет в этом мире, что и она сама, и радость, которую она дарит, — это обман, однако был все равно рад обмануться хоть на минутку.

Похороны были как похороны: пустые слова, лицемерие, фальшь. Люди были настолько шокированы подробностями смерти Маскари, что были не в силах этого скрыть. Вдова неподвижно просидела всю панихиду с сухими глазами и покинула церковь сразу вслед за гробом, безмолвная и одинокая.

Газетчики, учуяв запах смерти, снова как с цепи сорвались. Первая заметка появилась в вечернем номере «Ла Нотте», газеты, известной своей любовью к настоящему времени и крупным красным заголовкам. В заметке Франческо Креспо представал как «гомосексуалист-куртизан». Была приведена его биография, с особым упором на тот факт, что некогда он работал танцовщиком в гей-клубе в Винченце, хотя и меньше недели. Автор заметки, как и следовало ожидать, связывал это убийство с недавним убийством Леонардо Маскари и предполагал, что сходство между жертвами означает лютую месть убийцы трансвеститам. Объяснить мотивы такой мести автор не удосужился.

Утренние газеты подхватили и развили эту идею. «Газзетино» подсчитала, что за последние годы в провинции Порденоне были убиты десять проституток, и постаралась доказать связь между теми преступлениями и убийствами трансвеститов. В «Манифесто» под материал о Креспо отвели целых две колонки на четвертой полосе, что позволило журналисту выбирать выражения поцветистее. Он писал, например, что Креспо — это «один из паразитов, присосавшихся к загнивающему телу итальянского буржуазного общества».

С присущей ей непререкаемостью «Коррьере делла Сера» ничтоже сумняшеся перешла от убийства безвестного гомосексуалиста к убийству известного венецианского банкира. Статья ссылалась на «местные источники», сообщавшие, что для определенных кругов «двойная жизнь» Маскари не представляла секрета. Его смерть явилась неизбежным следствием «нравственного упадка», к которому привела его «порочная слабость».

Брунетти, заинтересовавшись «источниками», набрал номер римского отделения газеты и попросил соединить его с автором статьи. Тот ответил и, узнав, что Брунетти — комиссар полиции и желает знать, откуда он почерпнул информацию, заявил, что не вправе раскрывать свой источник и что доверие между журналистом и источником, с одной стороны, и журналистом и читателями — с другой, должно быть взаимным и абсолютным. Более того, назвать имя человека, рассказавшего ему о Маскари, ему не позволяют высокие моральные принципы, на которых зиждется журналистика. Минуты три, наверное, прошло, прежде чем Брунетти сообразил, что этот тип не шутит, а говорит то, что думает.

— Вы давно работаете в газете? — наконец перебил он журналиста.

Журналист, увлекшись изложением своих принципов, целей и идеалов, аж поперхнулся от неожиданности, прерванный на середине выступления. Помолчав, он ответил:

— Четыре месяца. А что?

— Вы можете сейчас перевести меня на коммутатор или мне необходимо перезванивать?

— Могу. А что?

— Я хочу поговорить с вашим редактором.

Газетчик заколебался, а потом его осенило: вот же оно, проявление двуличия власть имущих и подтверждение того, что бизнес и государственные структуры находятся в тайном антиобщественном сговоре.

— Комиссар, — торжественно начал он, — я хочу предупредить вас, что любая попытка затушевать или поставить под вопрос факты, которые я раскрыл в своей статье, станет немедленно известна моим читателям. Я не уверен, что вы осознаете, что сейчас не те времена, что потребность знать правду…

Брунетти нажал на рычаг, затем набрал номер еще раз. Даже полиции ни к чему оплачивать подобную галиматью, тем более по междугородному тарифу.

Когда наконец он добрался до редактора отдела новостей, то оказалось, что это Джулио Лотто, его старый знакомый, с которым он некогда делил горький хлеб изгнания в Неаполе.

— Джулио, это Гвидо Брунетти.

— Чао, Гвидо. Я слышал, ты вернулся в Венецию?

— Да. Я вот зачем звоню. Один из твоих журналистов, — Брунетти взглянул на подпись под материалом, — Лино Кавальере, написал статью о трансвестите, которого убили в Местре. Она в сегодняшнем номере.

— А, вчера мой заместитель подписывал ее в номер. А что?

— Он пишет о каких-то «местных источниках», которые сообщили ему, что другой убитый, Маскари, вел какую-то «двойную жизнь», о чем многие знали. Хм, «двойная жизнь». Ничего себе выраженьице, а, Джулио. «Двойная жизнь».

— Боже ты мой, где это написано?

— Да вот же, тут: «местные источники, двойная жизнь».

— Да я ему яйца за такое оторву! — заорал Лотто.

— То есть нет никаких «местных источников»?

— Нет, тут звонил некий аноним, якобы клиент Маскари.

— И что он сказал?

— Что он знал Маскари много лет, что предупреждал его об опасности, что некоторые из клиентов — опасные люди. Еще он сказал, что наверху было хорошо известно, что за человек Маскари.

— Джулио, человеку шел пятый десяток.

— Да я убью его. Поверь мне, Гвидо, я ничего не знал. Я велел ему забыть про этот звонок. Я прикончу этого засранца.

— Как он мог написать такую глупость? — спросил Брунетти, хотя и знал, что причин для глупости существует миллион.

— Он кретин, форменный идиот, — устало вздохнул Лотто, будто бы каждый день страдал от глупости своего сотрудника.

— Зачем тогда ты его держишь? У вас же все-таки до сих пор репутация лучшей газеты в стране. — Брунетти ухитрился так завернуть фразу, чтобы не скрывать личного скепсиса по этому вопросу, но и не бравировать им.

— Его тесть каждую неделю заказывает нам по две страницы рекламы для своего мебельного магазина. Приходится мириться. Раньше он был в отделе спорта, но как-то раз он ляпнул, что, оказывается, как он недавно узнал, американский футбол и обычный футбол — это разные вещи. Вот его и перевели ко мне. — Оба замолчали, призадумавшись каждый о своем. Странно, но Брунетти не без удовольствия отметил, что и у других есть подчиненные вроде Риверре и Альвизе. Его собеседнику было, наверное, от этого не легче. — Я постараюсь сплавить его в отдел политики.

— Отличное решение, Джулио. Ему там самое место. Ну все, удачи. Большое спасибо.

Брунетти положил трубку.

Он хотя и раньше предполагал, что все обстоит подобным образом, но действительность по абсурду превзошла его ожидания. Благодаря лишь чистому везению этот «местный источник» вышел на безмозглого репортера, готового распространять слухи о Маскари, не требуя доказательств. И видимо, «источник» очень торопился или был сильно напуган, что решил запустить свою версию в газету, словно такая статья могла подкрепить искусно сработанную легенду о «трансвестите» Маскари.

По делу Креспо пока все было глухо. Никто из его соседей не догадывался о его профессии. Одни думали, что он бармен, другие считали, что он ночной портье в какой-то венецианской гостинице. Никто не замечал ничего странного в предшествующие убийству дни, да и вообще это был обычный жилой дом, какие еще странности. Да, к синьору Креспо часто приходили гости, но он был очень общительный и приятный молодой человек, что же удивительного в том, что у него было много друзей?

Полицейские медики оперировали более четкими определениями: смерть наступила в результате удушения, убийца напал на жертву сзади, судя по всему, неожиданно. Ни следов половой активности, ни грязи под ногтями, но зато вся квартира в отпечатках пальцев, то есть работы там на неделю.

Он дважды звонил в Больцано. В первый раз гостиничная линия оказалась занятой, а во второй раз Паолы не было в номере. Только он поднял трубку, чтобы позвонить третий раз, в дверь постучали. «Avanti», — крикнул он, и вошла синьорина Элеттра с папкой, которую положила ему на стол.

— Dottore, там внизу кто-то пришел, и, мне кажется, это к вам.

Брунетти удивился: она не должна была ни докладывать, ни даже знать о его посетителях.

— Я просто относила вниз бумаги Аните и случайно услышала, что он говорит дежурному, — поспешила объяснить она, заметив недоумение Брунетти.

— А кто там пришел?

Она улыбнулась:

— Молодой человек. Очень хорошо одетый. — В устах синьорины Элеттры, которая явилась сегодня на работу в костюме легчайшего розовато-лилового шелка, произведенного, наверное, специально для нее особо искусными шелковичными червями, это звучало как высокая похвала. — И очень симпатичный, — добавила она с улыбкой сожаления, оттого что молодой человек спрашивал внизу Брунетти, а не ее.

— Может быть, вы проводите его ко мне? — предложил Брунетти, желая не только поскорее увидеть это чудо, но и предоставить синьорине Элеттре предлог перекинуться с ним парой фраз.

Теперь на ее лице появилась улыбка, предназначенная для простых смертных. С нею она и вышла. Вернувшись через пару минут, она постучала, вошла и сказала:

— Комиссар, этот господин желает с вами поговорить.

Вслед за ней в кабинет вошел молодой человек. Она посторонилась, чтобы он мог подойти к столу. Брунетти встал и протянул ему руку, которую тот крепко пожал. У него была широкая и сильная ладонь.

— Пожалуйста, присаживайтесь, синьор, — сказал Брунетти и обернулся к синьорине Элеттре: — Благодарю вас, синьорина.

Она едва заметно улыбнулась Брунетти, затем посмотрела на молодого человека таким взглядом, каким, должно быть, Парсифаль смотрел на исчезающий пред ним Грааль.

— Да-да… Если вам что-нибудь понадобится, синьор, позвоните мне.

На прощание она еще раз взглянула на молодого человека и вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

Брунетти сел и тоже взглянул на гостя. Тот был и вправду очень хорош собой: короткая стрижка, колечки кудрей на лбу и над ушами, тонкий нос, широкие ноздри, большие карие глаза, казавшиеся почти черными при его очень светлой коже. На нем был темно-серый костюм с синим галстуком. Когда их взгляды встретились, молодой человек улыбнулся, сверкнув белыми зубами:

— Вы не узнаете меня?

— Боюсь, что нет, — ответил Брунетти.

— Мы виделись с вами неделю назад, комиссар. Но при других обстоятельствах.

Брунетти вдруг вспомнил: рыжий парик, туфли на шпильках…

— Синьор Канале! Нет, я вас не узнал. Простите, пожалуйста.

— Ну что вы, я, наоборот, доволен, что вы меня не узнали. Это значит, что по профессии я совсем другой человек.

Брунетти не очень хорошо понял смысл последней фразы, но предпочел не уточнять.

— Чем я могу быть вам полезен, синьор Канале?

— Помните, когда вы показали мне рисунок, я сказал, что уже где-то видел это лицо?

Брунетти кивнул. Он что, газет не читает? Всем давно известно, что это Маскари.

— Когда я прочитал статью в газете и увидал его фотографию — как он выглядел на самом деле, — я вспомнил, где я его встречал. Рисунок, который вы мне показывали, был не очень-то точный.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Брунетти, умалчивая о том, чем была вызвана эта неточность в изображении лица Маскари. — Так где же вы его встречали?

— Недели две назад он подходил ко мне на улице. — Заметив, как удивился Брунетти, он пояснил: — Нет, не подумайте, комиссар, он не за тем подходил. Его не интересовала моя работа. То есть то, чем я зарабатываю. Он интересовался мной.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я был на улице. Вылезаю я из машины — от клиента — и прямиком к девочкам, то есть к мальчикам, а он подходит и спрашивает: вас зовут Роберто Канале и вы живете на виале Канова, тридцать пять? Мне тогда показалось, что он из полиции. Он был похож на полицейского. — Брунетти решил, что лучше не спрашивать почему, но Канале все равно стал объяснять: — Ну, понимаете: пиджак, галстук, деловой вид — и боится, что его неправильно поймут. Он спросил, я ответил, потому что решил, что он из полиции. А он и не говорил, кстати, что не из полиции. Я до конца так и думал.

— Чем он еще интересовался, синьор Канале?

— Он спрашивал меня о квартире.

— О квартире?

— Да. Он хотел знать, кто платит за квартиру. Когда я ответил, что я сам плачу, он спросил, каким образом. Я сказал, что просто перевожу деньги на банковский счет владельца, а он и говорит: не лгите, я в курсе этих ваших дел; тогда мне и пришлось рассказать все.

— Что значит «я в курсе этих ваших дел»?

— Он знал, как я плачу арендную плату.

— И как же?

— Я встречаюсь с человеком в баре и отдаю ему деньги.

— И много?

— Полтора миллиона. Наличными.

— Кто он, этот человек?

— Об этом он меня тоже спрашивал. Я ответил, что это просто мужчина, который раз в месяц приходит за деньгами. Сначала он звонит, и мы договариваемся о встрече в каком-нибудь баре. Я отдаю ему полтора миллиона, и все.

— Без квитанции?

Канале расхохотался:

— Разумеется, без квитанции. Где он мне ее возьмет?

К этой уловке часто прибегали владельцы квартир. Чтобы не декларировать доход и не платить налоги, они предпочитали получать деньги от жильцов из рук в руки.

— Но это еще не все. Есть и другая арендная плата.

— Да? Какая?

— Сто десять тысяч лир.

— А это где вы платите?

— Эту сумму я перечисляю на счет в банке, но в квитанции, которую мне выдают, нет фамилии. Так что я не знаю, чей это счет.

— А что за банк? — спросил Брунетти, хотя уже начинал догадываться.

— Банк Вероны. Он находится…

— Я знаю, — перебил его Брунетти. — У вас большая квартира?

— Четыре комнаты.

— А не много ли полтора миллиона за такую квартиру?

— Много, но там есть дополнительные преимущества. — Канале беспокойно поерзал на стуле.

— Например?

— Ну, например, меня никто не беспокоит.

— Не беспокоит во время работы?

— Да. Нам нелегко бывает найти жилье. Стоит соседям пронюхать, кто мы такие и чем занимаемся, они поднимают шум и требуют, чтобы нас выгнали. Мне сказали, что здесь этого не будет. И точно, пока я там живу, все спокойно. Все думают, что я путевой обходчик на железной дороге и работаю в ночную смену.

— С чего они это взяли?

— Понятия не имею. Когда я въехал, они уже знали.

— Вы давно там живете?

— Два года.

— И все время платите именно так?

— С самого начала.

— А как вы нашли эту квартиру?

— Одна из девочек мне сказала.

Брунетти позволил себе улыбнуться:

— «Из девочек» — это по-моему или по-вашему, синьор Канале?

— По-моему.

— Как его зовут?

— Это уже не имеет значения. Год назад он умер от передоза.

— А ваши друзья — коллеги — тоже живут в таких квартирах?

— Некоторые счастливчики.

Прежде чем задать следующий вопрос, Брунетти на миг задумался над тем, насколько разные у людей могут быть понятия о счастье.

— Где вы переодеваетесь, синьор Канале?

— Переодеваюсь?

— Ну да… в вашу… рабочую одежду. Вы же не выходите так из дому?

— А, это… Да в машине или за кустами где-нибудь. Когда приловчишься, на переодевание уходит минута, не больше.

— И все это вы рассказали синьору Маскари?

— Нет, не все. Кое-что. Его интересовала только арендная плата. А еще он хотел знать адреса других.

— И вы дали ему адреса?

— Да. Я же говорю: я принял его за полицейского.

— Больше он ничего не спрашивал?

— Нет, только адреса. — Канале задумался, припоминая. — А вообще-то спрашивал. Но это, знаете, так просто, чтобы показать, что я ему тоже небезразличен. Как личность.

— И что он спросил?

— Он спросил, живы ли мои родители.

— И что вы ответили?

— Правду. Они оба давно умерли.

— Где они жили?

— На Сардинии. Я оттуда родом.

— Других вопросов он вам не задавал?

— Других не задавал.

— А как он отреагировал на ваш рассказ?

— То есть?

— Он удивился? Огорчился? Может быть, он выглядел разочарованным?

Канале задумчиво помолчал.

— Сначала он, кажется, немного удивился, но вопросы задавал без запинки, будто у него под рукой был готовый список.

— Он сказал вам что-нибудь?

— Только поблагодарил за информацию. Мне это было странно, потому что я думал, что он из полиции, а полицейские, они же не очень-то… — он замялся, подбирая слова, — они не слишком нас любят.

— Когда вы его вспомнили?

— Я же сказал: когда увидел его фотографию в газете. Банкир. Он был директор банка. Наверное, поэтому он так интересовался арендной платой.

— Возможно, вы правы, синьор Канале. Мы проверим эту версию.

— Хорошо. Я надеюсь, вы найдете того, кто это сделал. Он не заслужил такого. Он был хороший человек. Он разговаривал со мной по-человечески, прям как вы.

— Спасибо, синьор Канале. Жаль, что не все мои коллеги хорошо воспитаны.

— А что? Было бы неплохо, правда? — улыбнулся Канале.

— Синьор Канале, не могли бы вы сейчас написать те имена и адреса, которые вы давали ему? И даты заселения ваших друзей в квартиры, если они вам известны.

— Конечно, — сказал молодой человек. Брунетти пододвинул ему ручку и бумагу. Пока он писал, склонившись над столом, Брунетти обратил внимание, как неловко он держит ручку своей большой рукой. «Счастливчиков» было немного, и Канале быстро с ними покончил. Затем он отложил ручку и поднялся.

Брунетти тоже встал и вышел из-за стола. Провожая Канале до дверей, он спросил:

— А с Креспо вы не были знакомы?

— Нет, он работал сам по себе, отдельно от нас.

— Как вы думаете, почему с ним расправились?

— Ну, только дурак не поймет, что эти два убийства связаны между собой, так?

Брунетти не счел нужным подтверждать очевидное.

— Мне кажется, что его убили за то, что он позвонил вам. — Увидав выражение лица Брунетти, он пояснил: — Нет, не вам лично, комиссар, а в полицию. Похоже, ему было что-то известно о первом убийстве и он хотел вам рассказать. Вот его и убрали.

— И вы все равно пришли сюда?

— Знаете, синьор Маскари относился ко мне как к равному. И вы тоже, комиссар. Как будто я обычный человек, как другие, да? — Брунетти кивнул. — Ну, раз так, то почему бы мне с вами не поговорить?

Они пожали друг другу руки, и Канале ушел. Брунетти глядел ему вслед, пока его кудрявая голова не скрылась на лестнице. Синьорина Элеттра права: очень симпатичный молодой человек.

Глава двадцать первая

Вернувшись в кабинет, Брунетти набрал номер синьорины Элеттры.

— Не могли бы вы зайти сейчас ко мне, синьорина? — попросил он. — И захватите, пожалуйста, все, что вам удалось найти о людях, которые меня интересуют.

Она ответила, что зайдет с удовольствием. Ну кто бы сомневался, подумал про себя Брунетти, предчувствуя, что она будет жестоко разочарована, когда посмотрит вокруг и увидит, что красивый молодой человек исчез.

Она постучалась и вошла.

— Мой гость очень торопился, — сообщил Брунетти в ответ на немой вопрос.

Синьорина Элеттра в мгновение ока овладела собой.

— Ах вот как? — бесстрастно сказала она, подавая две папки комиссару. — В первой — Avvocato Сантомауро.

Не успел он открыть папку, как она начала рассказывать:

— Ничего достойного внимания. Коренной венецианец. Диплом от университета Ка Фоскари. Проработал здесь всю жизнь, член всех профессиональных организаций, венчался в церкви Сан-Дзаккария. Вы найдете в папке налоговые декларации, паспортные данные, даже разрешение от мэрии на постройку новой крыши.

Пролистав документы, Брунетти увидал все перечисленное синьориной Элеттрой, и ничего более. Тогда он взялся за вторую папку, которая была значительно толще первой.

— А здесь про Лигу по защите нравственности, — сообщила синьорина Элеттра с таким лютым сарказмом, что Брунетти поневоле задумался: то ли теперь неприлично отзываться о Лиге иным тоном, то ли это пароль, дающий понять, что перед ним — человек его круга.

— Здесь много интересного, но вы сами посмотрите и поймете, что я имею в виду. Еще что-нибудь, синьор?

— Нет, спасибо, синьорина, — сказал он, открывая папку.

Когда она вышла, он приступил к чтению. Лига по защите нравственности как благотворительная организация возникла девять лет тому назад. В уставе ее цель декларировалась так: «облегчение положения неимущих, дабы заботы о хлебе насущном не мешали им обратить свои помыслы к духовному». Эти заботы планировалось облегчить путем сдачи беднякам дешевого жилья, принадлежащего церквам в Местре, Маргере и Венеции, которое поступало в ведение Лиги. Лига в свою очередь обязывалась распределять квартиры, за минимальную ренту, между прихожанами этих церквей, если эти прихожане отвечают требованиям, установленным совместно Лигой и церквями. Претенденты на жилье должны были регулярно посещать службы, иметь справку о крещении всех детей, письмо от приходского священника, подтверждающее их высочайшие моральные качества, а также документы, свидетельствующие об их бедственном положении.

Согласно уставу, полномочия для распределения жилья имело правление Лиги, которое, дабы исключить малейшую возможность фаворитизма со стороны церковных властей, избиралось из мирян. Членам правления полагалось являть собой образец нравственности, а также иметь высокий общественный статус. В данный момент в правление входит шесть человек, причем двое значатся как «почетные члены». Из оставшихся четверых один живет в Риме, второй в Париже, третий — в монастыре на острове Сан-Франческо дель Дезерте. Следовательно; единственным действительным членом, проживающим в Венеции, остается Avvocato Джанкарло Сантомаура.

В первый год Лига получила под свое начало пятьдесят две квартиры. Эта система оказалась настолько удачной, судя по восторженным отзывам жильцов, с которыми беседовали священники и приходские старосты, что три года спустя к ней присоединилось еще шесть приходов, передавших Лиге сорок три квартиры, находившихся большей частью в историческом центре Венеции и в центре Местре.

Поскольку устав Лиги обновлялся раз в три года, то в текущем году, вычислил Брунетти, ожидается очередное обновление.

Перевернув пару страниц, Брунетти обнаружил два отчета правления. На обоих стояла подпись Сантомауро; на последнем — уже в качестве председателя. Вскоре после этого Сантомауро стал президентом Лиги, то есть занял чрезвычайно почетную, но абсолютно неоплачиваемую должность. К отчету прилагался список из 162 адресов, по которым проживают подопечные Лиги, с указанием общей площади и количества комнат в каждой квартире. Брунетти придвинул к себе листок с именами, оставленный Канале. Все они значились в списке. Брунетти хоть и считал себя человеком широких взглядов, практически свободным от предрассудков, и все же сомневался, что трансвеститы отвечают тем высоким требованиям, которые установила Лига, хотя они и живут в специальных квартирах, где заботы о хлебе насущном не должны мешать им обратить свои помыслы к духовному.

Отложив список Канале, Брунетти продолжил читать отчет. Как можно было догадаться, все жильцы вносили арендную плату, чисто символическую, разумеется, на счет в венецианском отделении Банка Вероны. Этот же банк принимал пожертвования, которые Лига делала «в утешение вдовам и сиротам», из тех денег, что получала за квартиры. Брунетти удивился, встретив такое цветистое выражение в официальном отчете, однако потом он понял, что новое направление благотворительной деятельности возникло только после того, как Сантомауро встал во главе Лиги. Согласно данным Канале, пятеро трансвеститов получили свои квартиры тоже примерно в это же время. Складывалось впечатление, что Сантомауро, став президентом, почувствовал полную свободу и творил что хотел.

Брунетти бросил читать и подошел к окну. Кирпичный фасад церкви Сан-Лоренцо освободился от лесов несколько месяцев назад, но церковь пока не открыли. Глядя в окно, он говорил себе; что совершает ошибку, от которой много раз предостерегал других полицейских: он исходит из виновности подозреваемого. Но так же, как он знал, что церковь не откроют никогда, по крайней мере при его жизни, он знал, что Сантомауро виновен в смерти Маскари, в смерти Креспо и в смерти Марии Нарди. Он и, наверное, Раванелло. Сто шестьдесят две квартиры. Сколько же из них сдается людям вроде Канале, которые готовы платить наличные и помалкивать? Половина? Даже третья часть приносила бы более семидесяти миллионов лир в месяц, почти миллиард лир в год. Он вспомнил о вдовах и сиротах. Неужели Сантомауро выдумал их, чтобы прикарманить даже те суммы, которые складывались из символической квартирной платы?

Брунетти вернулся к столу и снова стал листать отчет, пока не нашел справку о выплате пособий вдовам и сиротам. Да, выплаты производились Банком Вероны. Он стоял, склонившись над бумагами, упираясь руками в стол, и твердил себе, что, будь он хоть тысячу раз уверен, уверенность — это еще не доказательство. И все-таки уже кое-что.

Раванелло обещал ему копии счетов Маскари — вклады и кредиты, которые находились в его ведении. Можно было не сомневаться, что раз Раванелло вызвался предоставить ему эти документы, то для Брунетти они окажутся совершенно бесполезны. Чтобы получить доступ ко всей документации банка и Лиги, требовалась санкция суда, а будет она или нет, зависит уже не от Брунетти, а от высших сил.

Из-за двери долетело: «Avanti», и Брунетти вошел в кабинет шефа. Патта, едва взглянув на вошедшего, снова уткнулся в бумаги, лежащие перед ним на столе. К удивлению Брунетти, Патта, кажется, действительно читал, а не просто делал вид, что очень занят.

— Buon giorno, синьор вице-квесторе, — поздоровался Брунетти.

Патта снова поднял голову и махнул рукою на стул.

Когда Брунетти сел, он спросил, ткнув пальцем в документы:

— За это я должен вас благодарить?

Поскольку Брунетти понятия не имел, что это за бумаги, но виду не подавал, не желая упускать тактического преимущества, ему оставалось только определить по тону Патты, о чем идет речь. Патта не был мастером тонкой иронии и сейчас говорил совершенно серьезно. В то же время, поскольку Брунетти ни разу не сталкивался с благодарностью Патты, то толковал ее сугубо теоретически, как богословы трактуют ангелов-хранителей. Он не был уверен, что слова Патты продиктованы именно ею.

— Эти бумаги вам принесла синьорина Элеттра? — спросил он, чтобы выиграть время.

— Да. — Патта ласково похлопал их ладонью, будто трепал по голове любимую собаку.

Для Брунетти этого было достаточно.

— В основном это заслуга синьорины Элеттры, а я лишь дал ей некоторые указания, — сказал он, скромно потупившись.

— Они арестуют его сегодня же, — с мстительным удовольствием сообщил Патта.

— Кто, синьор?

— Налоговики. Он наврал в своем заявлении на получение гражданства Монако, так что оно недействительно. То есть он до сих пор гражданин Италии и не платил здесь налоги семь лет. Все, ему конец. Они уж из него всю душу вытрясут, за ноги его подвесят.

Недавние события, когда пара министров действующего правительства, попав в руки налоговой полиции, благополучно избежала суровой кары, заставляли усомниться в том, что мечты Патты осуществятся. Впрочем, сейчас было не время для споров с начальством. Брунетти осторожно поинтересовался:

— А… он будет один, когда они за ним придут?

— В этом-то все и дело. Никто пока не знает о предстоящем аресте. Они должны взять его сегодня в восемь часов. Мне позвонил друг из налоговой и сообщил. — Патта мрачнел на глазах. — Если я позвоню ей, чтобы предупредить, то она скажет ему, и он успеет уехать из Милана. А если я не позвоню, то она будет там, когда они придут за ним.

А тогда не избежать огласки в прессе, закончил про себя Брунетти. Газетчики все кости перемоют и синьоре Патте, и ее мужу.

На лице Патты происходила захватывающая смена красок, отражавшая внутреннюю борьбу: страх огласки и жажда мщения рвали его на части.

Как и предполагал Брунетти, страх оказался сильнее.

— Не представляю, как мне сообщить ей, чтобы он не узнал.

— Может быть, синьор, ваш адвокат позвонит ей и попросит встретиться с ним где-нибудь в Милане сегодня вечером для разговора? И ее не будет… э-ээ… там, когда приедет полиция.

— А о чем моему адвокату с ней разговаривать?

— Он мог бы сказать, что ему нужно обсудить с ней что-нибудь от вашего имени, ну — условия какие-нибудь…

— Она терпеть не может моего адвоката.

— А с вами она стала бы разговаривать, синьор? Если вы скажете, что приедете в Милан сегодня вечером?

— Она… — Не договорив, Патта резко поднялся из-за стола и подошел к окну. Из его окна тоже была видна церковь Сан-Лоренцо.

Пока он стоял у окна и молча разглядывал Сан-Лоренцо, Брунетти сообразил, чем грозит ему эта ситуация. Если у Патты сейчас вырвется признание в том, что он любит свою жену и хочет, чтобы она вернулась, то он вовек не простит Брунетти как свидетеля собственной слабости. Не дай бог, если эта слабость проявится в виде дрожания губ или голоса. Тогда он и вовсе сживет его со свету.

Брунетти решил действовать. Серьезным и бесстрастным тоном, будто он и думать забыл о личных проблемах шефа, он произнес:

— Синьор, я пришел к вам для того, чтобы обсудить дело Маскари. Мне кажется, есть некоторые вещи, о которых я должен вам сообщить.

Плечи Патты поднялись и опустились — он глубоко вздохнул. Затем он обернулся и подошел к столу:

— Что там нового?

Брунетти подчеркнуто деловитым тоном рассказал ему о досье на Лигу, о квартирах, которые она сдает, — в частности, одну из них снимал Креспо, — и о пособиях, которые она ежемесячно выплачивает вдовам и сиротам из числа достойных.

— Полтора миллиона в месяц? — переспросил Патта, когда Брунетти поведал ему о визите Канале. — А официально сколько они берут?

— Канале платит сто десять тысяч. Никто из жильцов в списке не платит больше двухсот тысяч. То есть по документам выходит, что за одну квартиру Лига получает не более этой суммы.

— И большие это квартиры?

— У Креспо было четыре комнаты в современной многоэтажке. Других квартир я лично не видел, но, судя по адресам, по крайней мере по адресам в Венеции, и количеству комнат, это очень престижное жилье.

— Вы знаете, сколько народу платит ренту наличными, как Канале?

— Нет, синьор, этого я пока не знаю. Я хочу съездить и побеседовать об этом с жильцами. Мне нужны банковские счета Лиги. Еще мне нужны фамилии всех вдов и сирот, которые якобы получают от Лиги помощь.

— То есть вы хотите санкцию суда? — В Патте уже заговорила его врожденная осмотрительность. С людьми вроде Канале или Креспо годятся любые методы работы, никто не станет возражать, но банк — это банк, это совсем другое дело.

— У меня есть предположение, синьор, что они как-то связаны с Сантомауро. Мне кажется, расследование смерти Маскари в любом случае выведет нас на него. — Даже если Патта не питает мстительных чувств к жене Сантомауро, то охотно возьмется за него самого.

— Что ж, может, вы и правы, — вяло согласился Патта.

Правдивых аргументов явно не хватало, и Брунетти пришлось покривить душой. Иначе от Патты ничего не добьешься.

— Вполне возможно, что банк тут ни при чем, а все это махинации одного Сантомауро. Как только мы исключим банк из наших подозрений, мы начнем по полной программе разрабатывать Сантомауро.

Этого хватило, чтобы сломить сопротивление Патты.

— Хорошо, — сказал он. — Я отправлю запрос судье, чтобы выдал нам ордер на изъятие их документов.

— И документов Лиги тоже, — вставил Брунетти, прикидывая, не пройтись ли ему еще раз насчет Сантомауро, но воздержался.

— Ладно, — сказал Патта, но по голосу было ясно, что больше Брунетти ничего не получит.

— Спасибо, синьор. — Брунетти поднялся. — Теперь я возьму еще пару человек, и мы поедем опрашивать жильцов.

— Да-да, поезжайте, — отмахнулся Патта, утомясь от Брунетти и его забот, и снова склонился над своими бумагами, любовно погладил их рукой. Но Брунетти все не уходил. — Что-нибудь еще, комиссар? — Патта удивленно поднял голову.

— Нет, синьор. Это все, — сказал Брунетти и пошел к двери. Когда он выходил, Патта потянулся за телефоном.

Вернувшись к себе в кабинет, Брунетти позвонил в Больцано и попросил синьору Брунетти. После серии щелчков и провалов в трубке раздался голос Паолы.

— Чао, Гвидо, come stai? [44] Я звонила тебе в понедельник вечером, но тебя не было. Почему ты не позвонил?

— Я был занят, Паола. Ты газеты читаешь?

— Гвидо, я в отпуске. Я читаю работу Мастера. «Священный источник» — изумительная вещь. Время остановилось, ничего не происходит.

— Паола, давай не будем сейчас о Генри Джеймсе.

Эти слова ей доводилось выслушивать не раз, но впервые таким серьезным тоном.

— Что случилось, Гвидо?

Он пожалел, что не дозвонился тогда.

— Неприятности.

— Какие неприятности? — встревожилась она.

— Авария.

— Что за авария, Гвидо?

— На обратном пути из Местре нас едва не скинули с моста.

— Нас?

— Я ехал с Вьянелло. Еще в машине была Мария Нарди.

— Та девушка из Каннареджо? Новенькая?

— Да.

— И что произошло?

Почему он не дозвонился? Почему?

— Нас толкнула другая машина, и мы врезались в ограду моста. Она не была пристегнута, и ее ударило о дверь. Она свернула себе шею.

— Ах, бедная девочка, — прошептала Паола. — А ты, Гвидо?

— Нас с Вьянелло тряхнуло, но мы в порядке. Все кости целы, — попробовал он отшутиться.

— При чем здесь кости, Гвидо? — Она говорила очень тихо, но торопливо, наверное, от нетерпения или беспокойства. — Я спрашиваю, как ты себя чувствуешь.

— Нормально. А Вьянелло переживает. Он был за рулем.

— Да, это похоже на Вьянелло. Поговори с ним, Гвидо. Не давай ему сидеть без дела. — Она помолчала. — Может быть, мне вернуться?

— Нет, Паола. Ты ведь только что уехала. Я просто хотел сообщить тебе, что со мной ничего не случилось. Вдруг тебе на глаза попалась бы газета. Или кто-нибудь стал задавать вопросы. — Он слышал в трубке свой голос, и в нем — упрек ей за то, что не позвонила, не читала газет.

— Детям рассказывать?

— Лучше расскажи. Чтобы не пугались, если что. Но полегче там.

— Хорошо, Гвидо. Когда похороны?

На мгновение он растерялся. Чьи похороны: Маскари, Креспо или Марии Нарди? Нет, Марии, конечно.

— Наверное, в пятницу.

— Вы все пойдете?

— Все, кто сможет. Она у нас недавно работала, но у нее было много друзей.

— Кто это сделал?

— Я не знаю. Мы не успели еще ничего понять, а машины уже и след простыл. Но я ездил в Местре на встречу с одним трансвеститом, так что, кто бы это ни был, он знал, где я нахожусь и где поеду. Другой дороги-то нет.

— А трансвестит? Ты с ним встретился?

— Не успел. Его убили.

— Тот же самый человек?

— Да. Наверное.

Они разговаривали телеграфным стилем, который выработался у них за двадцать лет общения.

— И первого он? Того, в поле?

— Похоже.

Было слышно, как Паола обратилась к кому-то рядом.

— Гвидо, тут Кьяра хочет с тобой поговорить.

— Чао, папа, как дела? Ты по мне соскучился?

— Да, мой ангел, я очень по тебе соскучился. Я по всем по вам соскучился.

— Но по мне больше всех?

— Нет, по всем одинаково.

— Этого не может быть. По Раффи нельзя скучать, потому что его все равно никогда нет дома. А мама сидит и читает целый день книжку, кто станет по ней скучать? Это значит, что ты должен скучать по мне больше всех, ведь так?

— Да, мой ангел.

— Ну вот видишь, я же тебе говорила. Стоит только подумать, и все сразу станет ясно.

— Да, хорошо, что ты мне об этом напомнила.

На том конце зашумели, потом Кьяра сказала:

— Папа, мама вырывает у меня трубку. Скажи ей, чтобы она пошла со мной на прогулку, ладно? Она целый день сидит на террасе и читает. Ничего себе каникулы, да?

Наябедничав, она передала трубку Паоле.

— Гвидо, если я тебе нужна, то я приеду.

Послышались протестующие вопли Кьяры.

— Нет, Паола, не надо. Правда. Я постараюсь выбраться к вам в эти выходные.

Подобные обещания он давал ей много раз, и она давно перестала требовать с него клятвы.

— Расскажи мне все, Гвидо.

— Нет, Паола. Я расскажу, когда мы увидимся.

— Здесь?

— Надеюсь. Если нет, тогда я позвоню. Послушай, я позвоню в любом случае — приеду я или нет. Хорошо?

— Хорошо, Гвидо. Ради бога, будь осторожен.

— Ладно. И ты тоже, Паола.

— Я? А мне-то чего осторожничать? Я здесь в полнейшей безопасности, в раю, можно сказать.

— Смотри не прикончи книжку, как в прошлый раз на Кортине. — Оба засмеялись, вспомнив тот отпуск. Она взяла с собой «Золотую чашу» и прочла ее за неделю. Вторую неделю читать ей было нечего, и пришлось лазать по горам, плавать, валяться в шезлонге и болтать со своим мужем. Она страшно устала.

— Ладно. Но мне не терпится поскорее закончить, чтобы немедленно начать читать снова. — У Брунетти промелькнула мысль: не потому ли он до сих пор не вице-квесторе, что всем известно, что он женат на сумасшедшей? Хотя, наверное, нет, не потому.

Снова пообещав друг другу беречь себя, они распрощались.

Глава двадцать вторая

Он позвонил синьорине Элеттре, но ее не было на месте. Тогда он вызвал к себе Вьянелло. Через несколько минут сержант явился — с таким же удрученным видом, как и в то утро, когда они расстались у дверей квестры.

— Buon di, Dottore, — поздоровался он, садясь по привычке на стул у стола Брунетти.

— Доброе утро, Вьянелло. Сколько у нас сегодня человек свободных? — начал он с места в карьер, чтобы не возвращаться к обсуждению печальных событий.

Вьянелло, подумав секунду, ответил:

— Четверо — вместе с Риверре и Альвизе.

Поскольку эти двое тоже не стоили обсуждения, Брунетти сказал, передавая сержанту первую страницу из досье:

— В этом списке люди, которые арендуют квартиры у Лиги. Отберите, пожалуйста, венецианские адреса и отправьте по ним наших четверых сотрудников.

Вьянелло пробежал глазами список:

— Зачем, синьор?

— Мне нужно знать, кому они платят за квартиру и как.

Вьянелло с любопытством глядел на него. Брунетти вкратце рассказал о Канале с приятелями, которые платят наличными.

— Я хочу знать, сколько жильцов делают то же самое и много ли с них берут. Но еще важнее, знают ли они того или тех, кому на самом деле отдают деньги.

— Вот, значит, как? — Вьянелло, сразу все поняв, принялся считать адреса. — Сколько их здесь, синьор? Больше сотни, наверное?

— Сто шестьдесят две квартиры.

Сержант от удивления присвистнул:

— И вы говорите, Канале платит полтора миллиона в месяц?

— Да.

Вьянелло замолчал. Брунетти догадался, что сейчас сержант в уме производит те же подсчеты, что и он, когда впервые увидал список.

— Даже если предположить, что тут только одна треть из этих людей, то уже получается более полумиллиарда в год, так, что ли? — спросил Вьянелло, потрясенный этакой гигантской суммой.

— Вам, случайно, никто из списка не знаком?

— Одного человека я, кажется, знаю. Это владелец бара на углу рядом с домом, где живет моя мать. Зовут его точно так, но вот насчет адреса я не уверен.

— Может быть, вы с ним поговорите? Так, между прочим?

— Одеться в цивильное? — Вьянелло улыбнулся, становясь прежним Вьянелло.

— Или Надю пошлите, — в шутку предложил Брунетти, но тут же понял, что идея не плоха. Если людей, которые в некотором роде незаконно занимают свои квартиры, придет опрашивать полицейский в форме, то откровенничать с ним они не станут. Брунетти был уверен, что они вытащат кучу банковских квитанций, доказывающих, что они ежемесячно вносят установленную для них арендную плату на указанные им счета и знать ничего не знают о каких-то махинациях. Италия, как ни одна другая страна, изобилует всяческими документальными подтверждениями; чего же там не существует — так это действительности, которую эти документы призваны удостоверять.

Вьянелло будто прочитал его мысли.

— Я думаю, что есть способ еще лучше.

— Поговорить с соседями?

— Да, синьор. Сомневаюсь, что сами жильцы нам выложат всю правду. Они же понимают, чем им это грозит. Когда речь идет о потере квартиры, то любой готов соврать. Кому охота очутиться на улице? — Вьянелло, без сомнения, так и поступил бы. По трезвом размышлении Брунетти понял, что и он тоже. Впрочем, как и всякий венецианец.

— Да. Нужно прозондировать округу. Поручите это нашим женщинам, Вьянелло.

Сержант расплылся в улыбке.

— И это тоже вам. Здесь дело попроще, — говорил Брунетти, вытаскивая из папки второй список. — Вот эти граждане получают ежемесячные пособия от Лиги. Проверьте, проживают ли они по указанным адресам, а также, если удастся, выясните, действительно ли это бедные и достойные люди.

— Был бы я любитель поспорить, я бы поставил десять тысяч лир, что они там не живут, — Вьянелло щелкнул по списку пальцами, — и еще десять тысяч, что они не бедные и не достойные.

— Нет, Вьянелло, я не стану с вами спорить.

— Да я шучу. А как наш друг Сантомауро?

— Судя по фактам, которые разыскала синьорина Элеттра, он у нас святой.

— Святых не бывает, — напомнил Вьянелло.

— Ну, тогда очень осторожный.

— Вот это больше похоже на правду.

— И еще кое-что. Галло нашел производителя туфель, которые были на Маскари, и тот дал ему адреса магазинов, где продаются такие туфли. Нужно обойти все магазины и опросить продавцов. Туфли сорок первого размера. Может быть, найдется тот, кто продавал их, и он вспомнит покупателя.

— А платье?

Брунетти получил рапорт два дня назад. Результаты не обманули его ожиданий и не порадовали.

— Обычная синтетическая дешевка. На любом рынке такие платья идут не дороже сорока тысяч лир. Этикетка была сорвана, но Галло не оставляет попыток разузнать, где его изготовили.

— Есть хоть какая-нибудь надежда?

Брунетти пожал плечами:

— Больше надежды на туфли. По меньшей мере, мы знаем производителя и магазины, где их продают.

Вьянелло кивнул:

— Будут еще поручения, синьор?

— Да. Позвоните в налоговую полицию и скажите, чтобы прислали эксперта, а лучше не одного, а нескольких, для проверки документации Банка Вероны и Лиги.

— Значит, Патта согласился-таки обратиться за санкцией? Чтобы изъять документы? — удивился Вьянелло.

— Да, — ответил Брунетти, едва сдерживая торжествующую улыбку.

— Дело принимает серьезный оборот. Подумать только — санкция суда. — Вьянелло пораженно покачал головой.

— Не могли бы вы попросить синьорину Элеттру подняться ко мне?

— Конечно. — Вьянелло встал и собрал бумаги. — Мы поделим адреса между собой — и за работу. — Он направился к двери. Но перед выходом он остановился и задал тот самый вопрос, который все утро не давал покоя Брунетти: — Как они могли отважиться на такое? Стоит кому-нибудь одному сболтнуть лишнее, одно слово — и все, конец, вся их система рухнет, как карточный домик.

— Понятия не имею.

Для себя Брунетти решил, что это еще один пример группового помешательства, неистовая страсть к риску, перешедшая границы разумного. В последнее время страну сотрясали коррупционные скандалы всех уровней. Все брали и давали взятки: предприниматели, банкиры, строители, министры правительства. Миллиарды, десятки миллиардов, сотни миллиардов лир переходили из рук в руки в виде взяток. Итальянцы привыкли считать, что коррупция — это нормально. Стало быть, проделки Лиги и ее главарей, если бы и выплыли наружу, не должны были вызывать народного возмущения.

Брунетти, очнувшись от своих размышлений, увидел, что Вьянелло уже удалился. Вскоре в не закрытую им дверь вошла синьорина Элеттра.

— Вы хотели меня видеть, комиссар?

— Да, синьорина. — Он указал рукою на стул, приглашая ее садиться. — Вьянелло только что забрал ваши списки. Оказывается, некоторые из жильцов, которые снимают квартиры у Лиги, платят гораздо больше, чем она декларирует. Вот я и хочу теперь узнать, получают ли люди из второго списка положенные им Лигой пособия или нет.

Пока он говорил, синьорина Элеттра быстро строчила у себя в блокноте.

— А еще я хотел вас спросить… Скажите, если не секрет: почему вы так часто ходите в архив?

— Что? — Она машинально привстала со стула, и ее блокнот шлепнулся на пол. Пришлось наклоняться, чтобы поднять его. — Простите, комиссар. — Она снова села и раскрыла блокнот на коленях. — В архив? Я все пытаюсь найти что-нибудь связанное с Avvocato Сантомауро или синьором Маскари.

— И каковы успехи?

— К сожалению, на них ничего нет. Ни один, ни второй по архивам не проходят. Ровным счетом ничего.

— Мы все, кто работает в этом здании, понятия не имеем, что скрывает наш архив. Синьорина, я хотел бы, чтобы вы поискали там любые сведения о людях, находящихся в списках.

— В обоих, комиссар?

Она сама готовила эти списки и знала, что там более двухсот фамилий.

— Стоит, наверное, начать со второго, с получателей пособия. Там фамилии и адреса, узнайте, пожалуйста, в мэрии, зарегистрированы ли они по месту жительства. — Закон о регистрации, явный пережиток прошлого, позволяющий властям отслеживать перемещения гражданина по стране, действовал до сих пор.

— Кроме того, проверьте, не числится ли за ними криминала, как у нас, так и в других городах. Или в других странах — вдруг найдется и такая информация. — Синьорина Элеттра, делая пометки в блокноте, кивнула, будто исполнить все это — пара пустяков. — Следующее: как только Вьянелло выяснит, кто из квартиросъемщиков платит арендную наличными, вы возьмете эти фамилии и тоже их проверите на предмет судимости, задержаний и прочего. Справитесь, синьорина? Я и не думал, что после компьютеризации у нас там столько всего осталось.

— Да, старья там достаточно, — подтвердила она. — Страшный беспорядок, но попробовать стоит.

— Думаю, у вас получится. — Она всего две недели как работает в полиции, а кажется, что уже два года.

— Конечно. У меня сейчас масса свободного времени, — сказала она, предоставляя Брунетти полную свободу интерпретаций.

Он не удержался и спросил:

— А что происходит?

— Они сегодня ужинают вдвоем в Милане. Сегодня он поехал туда на машине. Сам.

— А потом что, по-вашему, будет? — Брунетти знал, что не должен задавать ей таких вопросов, но чувствовал неодолимое любопытство.

— После ареста Бурраски она сядет на первый самолет и вернется в Венецию. Либо он сначала предложит ей отвести ее к Бурраске. Я думаю, ему доставит удовольствие наблюдать ее реакцию при виде полицейских машин вокруг дома. Так вот, если она их увидит, то, вероятно, вернется с ним сегодня же вечером домой.

— А на что она ему? — в конце концов спросил Брунетти.

Синьорина Элеттра посмотрела на него, как на придурка:

— Он ее любит, комиссар. Неужели не понятно?

Глава двадцать третья

В жару Брунетти обычно терял аппетит, но к вечеру он вдруг проголодался — впервые с того дня, как ужинал у Падовани. По дороге домой он зашел на Риальто и с удивлением обнаружил, что некоторые овощные и фруктовые киоски до сих пор открыты, хотя времени уже девятый час; он купил в одном киоске килограмм перезрелых бордовых помидоров и в придачу получил от продавца совет нести их аккуратно и не класть ничего сверху. Торговец в другом ларьке, продавший ему килограмм темного инжира, оказался не менее заботлив. К счастью, оба совета сопровождались пластиковыми пакетами, так что домой Брунетти прибыл навьюченный как ишак.

Дома он сразу распахнул все окна, надел слаксы с футболкой и отправился на кухню готовить ужин. Нашинковал лук, ошпарил помидоры, чтобы их легче было очистить, принес с балкона базилик. Приготовив самый простой соус, он поставил на огонь воду для пасты. Когда соленая вода стала подниматься, пузырясь и шипя, он бросил туда полпачки penne rigate и перемешал.

Он делал все машинально, в его голове громоздились лица, фамилии, события последних десяти дней, но он даже не пытался разобрать этот конгломерат на отдельные лица и имена. Когда макароны сварились, он вывалил их в дуршлаг, из дуршлага — в миску, полил сверху соусом, перемешал все большой ложкой и понес на балкон, где уже ждали вилка, бокал и бутылка каберне. Он стал есть прямо из миски. Их балкон так высоко над городом, что желающему заглянуть на него пришлось бы влезть на колокольню Сан-Поло. Съев всю пасту, Брунетти подобрал соус коркой хлеба, отнес миску на кухню и вернулся с тарелкой свежевымытого инжира.

Прежде чем приняться за фиги, он снова сходил в гостиную, чтобы взять «Анналы» Тацита. В прошлый раз он остановился на том месте, где Тацит описывает неисчислимые бедствия кровавого правления Тиберия, императора, к которому он, кажется, испытывал особую ненависть. Эти римляне только и делали, что убивали, предавали, обманывали друг друга, попирали закон. Прямо как мы, отметил про себя Брунетти. С этим убеждением он и читал до тех пор, пока москиты не загнали его в квартиру. Там он лег на диван и читал за полночь. Читая о злодействах и преступлениях двухтысячелетней давности, он постепенно забывал о тех, что творились вокруг. Потом он заснул и спал до утра как убитый, не видя снов. Наутро он проснулся свежим, бодрым и решительным, будто проникнувшись неистовой моральной бескомпромиссностью Тацита и поверив, что она как-то поможет ему преодолеть все трудности наступающего дня.

Придя в квестуру, он с удивлением обнаружил, что Патта, уезжая накануне в Милан, нашел время обратиться к судье с запросом о санкции на изъятие документов банка и Лиги. Более того, санкция уже получена и оба заведения уведомлены о том, что им необходимо подготовить все как можно быстрее, что они обещали исполнить, хотя и не сразу, потому что это дело, мол, требует времени и сил.

К одиннадцати часам от Патты еще не было ни слуху ни духу. Большинство сотрудников квестуры накупили с утра газет, но нигде не упоминалось об аресте Бурраски. Само по себе это было неудивительно, однако этот факт подлил масла в огонь поголовного возбуждения и нетерпения; все только и гадали, чем же все-таки могла закончиться вчерашняя поездка в Милан. Один Брунетти не принимал участия в пересудах. Он решил ограничиться звонком в налоговую полицию, чтобы узнать, выделят ли ему для инспекции документов экспертов, которых он просил вчера. К его немалому удивлению, оказалось, что выделят и что сам судья, Лука Бенедетти, уже звонил им и просил о том же.

Когда незадолго до обеда к нему в кабинет явился Вьянелло, Брунетти был уверен, что он пришел, чтобы доложить, что документы пока не прибыли или что какая-нибудь бюрократическая препона неожиданно возникла и мешает банку с Лигой предоставить документы, изъятие которых откладывается на неопределенное время, если не навсегда.

— Buon giorno, комиссар, — поздоровался Вьянелло.

Брунетти, сидевший за столом, поднял голову от бумаг и спросил:

— Что случилось, сержант?

— Я привел тут парочку человек, которые хотят с вами поговорить.

— Кто такие? — Брунетти отложил ручку.

— Профессор Луиджи Ратти и его жена. — Брунетти ждал объяснений, но Вьянелло, после паузы, добавил только: — Из Милана.

— И что это за профессор и его жена, могу я узнать?

— Они живут в квартире, которую арендуют у Лиги, уже почти два года.

— Продолжайте, Вьянелло, — заинтересовался Брунетти.

— Адрес профессора был в моей части списка, и сегодня утром я отправился к нему в гости. Когда я спросил, как ему удалось заполучить эту квартиру, он ответил, что такие решения Лиги принимаются конфиденциально. Я спросил, как он платит ренту, и он сказал, что ежемесячно перечисляет двести двадцать пять тысяч лир на счет Лиги в Банке Вероны. Я попросил у него квитанции, но он сказал, что не хранит их.

— Да ну? — воскликнул Брунетти, заинтересовываясь еще больше. В Италии нет гарантии, что однажды какому-нибудь чиновнику не взбредет в голову, что вы не заплатили такой-то и такой-то налог, не оплатили счет, не предоставили справку. Никто не выбрасывает документы, по крайней мере денежные квитанции. В семье Брунетти хранилось два полных ящика счетов за коммунальные услуги за десять лет, и еще три коробки разных бумажек на антресолях. Если итальянец уверяет вас, что он выбрасывает квитанции об оплате жилья, то либо он врет, либо он сумасшедший.

— А где находится квартира профессора?

— На Дзаттере, напротив Джудекки. — Это был чуть ли не самый престижный район города. — Там комнат шесть, наверное. Мне так показалось: дальше прихожей я не ходил.

— Двести двадцать тысяч лир? — дивился Брунетти, вспомнив, что в прошлом году Раффи покупал по такой цене пару горных ботинок.

— Да, синьор, — подтвердил Вьянелло.

— Пригласите, пожалуйста, профессора и его супругу, сержант. Пусть войдут. Кстати, каких наук он профессор?

— Сдается мне, что никаких, синьор.

— Понятно. — Брунетти надел колпачок обратно на ручку.

Вьянелло распахнул дверь и посторонился, пропуская в кабинет профессора и синьору Ратти.

Профессор Ратти был сильно молодящимся мужчиной лет пятидесяти с хвостиком. В деле сокрытия возраста большую помощь ему оказывал парикмахер, который стриг волосы профессора так коротко, что было не понять, седые они на самом деле или белокурые. Костюм сизого шелка от Джанни Версаче добавлял ему моложавости, как и темно-бордовая шелковая рубашка с открытым воротом. Свои бордовые — под цвет рубашки — плетеные кожаные туфли он носил на босу ногу. Такие туфли продавались только в бутиках Bottega Veneta. Кто-то объяснил ему, наверное, что кожа под подбородком у него отвисла по-индюшачьи, ибо он носил белый шелковый галстук с крупным узлом и высоко задирал голову, — якобы для того, чтобы очки не съезжали с переносицы.

Если профессор только оборонялся от наступающей старости, его жена кидалась на злодейку в атаку. Ее волосы напоминали цветом рубашку ее мужа, а лицо благодаря мастерству пластических хирургов было гладкое и тугое, какое бывает у грудных младенцев и резиновых кукол. Тощая как доска, она была одета в белый льняной костюм. Расстегнутый жакет приоткрывал изумрудно-зеленую шелковую блузку. Увидав их, Брунетти подивился их выдающемуся умению сохранять свежесть и хладнокровие в такую жару. А глаза у обоих были просто ледяные.

— Вы хотели поговорить со мной, профессор? — спросил Брунетти. Он хоть и встал, когда они вошли, поздороваться с ними за руку не торопился.

— Да, — ответил Ратти, указывая жене на стул и для себя беря без приглашения второй, стоявший у стены. Когда они оба уселись, он продолжил: — Я пришел сообщить вам, что я возмущен вторжением полиции в мой дом. Более того, я возмущен подозрениями, которые мне были высказаны. — У Ратти был картавый миланский выговор, который у Брунетти всегда ассоциировался с жеманной манерой пышных актрис.

— Какими подозрениями, профессор? — Брунетти сел на место и подал собравшемуся было выйти сержанту знак оставаться в кабинете, у дверей.

— Мне дали понять, что я совершаю противоправные действия, арендуя свое жилище.

Брунетти глянул на Вьянелло и увидел, как тот закатил глаза к потолку. Мало того, что миланская картавость, так еще и пышные слова.

— Почему вы решили, что вас в чем-то подозревают, профессор? — спросил Брунетти.

— Что еще я могу подумать, когда ко мне домой врывается полицейский и требует предъявить квитанции об оплате жилья? — Пока профессор говорил, его жена шныряла глазами туда-сюда, оглядывая кабинет.

— Вы сказали «врывается», профессор? «Требует»? Сержант, как вы оказались в квартире профессора?

— Меня впустила горничная, синьор.

— И что вы сказали горничной, которая впустила вас, сержант?

— Я сказал, что хочу поговорить с профессором Ратти.

— Понятно, — сказал Брунетти и снова обратился к Ратти: — И в какой же форме было произведено «требование», профессор?

— Ваш сержант спросил квитанции за квартиру, будто я должен их собирать.

— Разве вы не храните квитанции, профессор?

Ратти досадливо взмахнул рукой, а его жена посмотрела на Брунетти в немом изумлении, будто представить себе не могла, для чего могут понадобиться свидетельства о выплате таких ничтожных сумм.

— А что же вы будете делать, если владелец квартиры вдруг заявит, что вы не платите за жилье? Как вы докажете, что платили?

На этот раз Ратти сделал жест, исключавший малейшую возможность такого события, а взгляд его жены говорил, что никому ив голову не придет усомниться в словах ее мужа.

— Не могли бы вы рассказать, как происходит выплата ренты, профессор?

— Не понимаю, при чем здесь полиция? — возмутился Ратти. — Я не привык, чтобы со мной так обращались.

— Как, профессор? — спросил Брунетти с неподдельным любопытством.

— Как с преступником.

— Откуда вы знаете, как полиция обращается с преступниками, профессор? Разве вы когда-нибудь совершали преступления?

При этих словах Ратти приподнялся с места и посмотрел на жену:

— Нет, это неслыханно. Да у меня друг — член городского совета…

Синьора Ратти легким движением руки приказала ему сесть обратно.

— Так объясните мне, как вы платите за квартиру, профессор Ратти.

Ратти взглянул на него в упор:

— Я перечисляю деньги на счет в Банке Вероны.

— Что на Сан-Бартоломео?

— Да.

— Сколько вы платите?

— А, сущие пустяки.

— Двести двадцать тысяч лир?

— Да.

Брунетти удовлетворенно кивнул головой.

— Какова площадь вашей квартиры?

Вмешалась синьора Ратти, видимо, не в силах больше терпеть абсурд происходящего:

— Мы понятия не имеем, но нам хватает.

Брунетти вытащил список квартир, подконтрольных Лиге, открыл его на третьей странице и, ведя пальцем сверху вниз, нашел там фамилию Ратти.

— Триста двадцать квадратных метров. Шесть комнат. Да, вам должно хватать.

— Что все это значит? — взвилась синьора Ратти.

— Это значит то, что значит, синьора, — отвечал Брунетти, невозмутимо глядя на нее. — Шесть комнат вполне достаточно для… двоих человек. Вас ведь только двое, так?

— И горничная.

— Тогда трое. Все равно неплохо. — С абсолютно безмятежным выражением лица он повернулся к ее мужу. — Как вам удалось получить квартиру от Лиги, профессор?

— Это было очень просто, — сказал Ратти, вроде бы уже начиная оправдываться. — Я обратился к ним с заявлением, и мне выделили квартиру.

— К кому вы обращались?

— В Лигу по защите нравственности, конечно.

— А откуда вы узнали, что Лига сдает в аренду квартиры?

— Мне казалось, здесь все об этом знают, комиссар. Разве нет?

— Ну если пока и не знают, то вскоре узнают, профессор.

Супруги Ратти в ответ на это промолчали, только синьора Ратти быстро перевела взгляд с Брунетти на мужа и обратно.

— Вы не помните, кто вам рассказал о квартирах?

Оба в один голос сказали:

— Нет.

— Завидное единодушие. — Брунетти едва заметно улыбнулся и зачем-то поставил галочку напротив их фамилии в списке. — Вы проходили собеседование, прежде чем вам разрешили поселиться в квартире?

— Нет, — сказал Ратти. — Мы заполнили и отослали анкеты, и вскоре нас известили, что наше заявление одобрено.

— Как вас известили? Письмом? По телефону?

— Это было давно, я уже не помню, — сказал Ратти и повернулся к жене за подтверждением. Та кивнула головой.

— Значит, вы снимаете эту квартиру уже два года?

Ратти кивнул.

— И у вас не сохранилось ни одной квитанции об оплате?

Теперь его жена покачала головой.

— Скажите, профессор, вы подолгу живете в городе?

Он задумался:

— Мы приезжаем на Карнавал.

— Обязательно, — уверенным тоном закончила за него жена.

— Иногда мы проводим здесь сентябрь или рождественские каникулы, — продолжил Ратти.

— В течение года мы приезжаем несколько раз на выходные, — вставила синьора.

— Понятно, — сказал Брунетти. — А горничная?

— Она приезжает с нами из Милана.

— Ясно. — Брунетти начертил вторую галочку напротив их фамилии.

— Позвольте вас спросить, профессор: вам известны цели и задачи Лиги?

— Я знаю, что они борются за укрепление моральных устоев в обществе, — изрек профессор значительным тоном, подразумевая, что это, мол, никогда не помешает.

— Ах да. Но помимо того, они занимаются сдачей жилья в аренду. Зачем?

Ратти с женой молча обменялись взглядами.

— Я думаю, их цель состоит в том, чтобы сдавать квартиры достойным людям.

— Зная это, профессор, вы не находите странным, что венецианская организация сдает квартиру миланцу, который будет проводить в этой квартире от силы два месяца в году? — Поскольку Ратти не отвечал, Брунетти задал наводящий вопрос: — Вы, наверное, в курсе, как у нас тут тяжело с жильем?

Синьора Ратти нашлась первой:

— Мы подумали, что они хотят сдать квартиру людям, которые бы ценили и берегли бы ее.

— То есть вы больше способны ценить и беречь такую большую удобную квартиру, чем, допустим, семья какого-нибудь плотника из Каннареджо?

— Само собой разумеется.

— А за чей счет, позвольте узнать, производится ремонт квартиры?

Синьора Ратти улыбнулась и сказала:

— Пока что ремонт ей не требовался.

— Но в вашем контракте обязательно должен быть пункт — если с вами заключали контракт, — в котором говорится, кто оплачивает расходы по ремонту.

— Это все они сами, — подал голос Ратти.

— Лига?

— Да.

— То есть это не обязанность жильцов?

— Нет.

— А вы, значит, — Брунетти поглядел в бумагу у себя под рукой, будто там были записаны цифры, — всего два месяца в году проживаете в квартире? — Ратти хранил молчание, так что Брунетти переспросил еще раз: — Так, что ли, профессор?

— Да, — процедил тот сквозь зубы.

Точно священник на уроке в гимназии, Брунетти сцепил пальцы и аккуратно положил руки перед собой, поверх списка.

— Ну что же, я думаю, настало время сделать выбор.

— В смысле?

— Если вы не понимаете, я вам объясню. Первое, вы должны будете повторить сейчас ответы на мои вопросы для записи на пленку, либо я вызову секретаря, чтобы она их застенографировала. В любом случае вам придется подписать ваши показания и обоим поставить свои подписи, поскольку вы говорите одно и то же. — Брунетти сделал долгую паузу, чтобы они как следует прониклись смыслом его слов. — Либо вы могли бы — а я рекомендую вам это сделать — рассказать мне всю правду. — Оба напыжились, готовясь выразить возмущение, особенно синьора Ратти. — Так или иначе, — спокойно продолжал Брунетти, — я вам обещаю, что квартиру вы потеряете, хотя, может быть, и не скоро. Это по меньшей мере. — Занятно, что они сразу притихли и не потребовали объяснить, что он имеет в виду. — Нам известно, что многие квартиры сдаются незаконно и что кое-кто, связанный с Лигой, годами незаконно собирает с жильцов арендную плату. — Профессор Ратти открыл было рот, но Брунетти упреждающе поднял ладонь, призывая к терпению, и снова сцепил руки. — Если бы речь шла об одном мошенничестве, то вам, возможно, имело бы смысл и дальше упираться и говорить, что вы, мол, ничего не знаете. Но, к несчастью, все оказалось гораздо серьезнее. — Здесь он замолчал. Он заставит их признаться, черт возьми.

— А в чем дело? — осторожно поинтересовался Ратти.

— Произошло убийство. И не одно, а целых три. Причем в числе убитых — наша сотрудница. Я вам это сообщаю, чтобы вы поняли, что мы этого так не оставим. Одного из нас убили, и мы отыщем виновных. И накажем. — Брунетти многозначительно помолчал. — Если вы продолжите упорствовать, то вы в конце концов будете привлечены к следствию по делу об убийстве.

— Об убийстве мы ничего не знаем, — всполошилась синьора Ратти.

— Теперь уже знаете, синьора. Кто бы ни стоял за этой аферой с арендой квартир, он несет ответственность за три убийства. Отказываясь назвать нам лицо, принимающее от вас арендную плату, вы сознательно чините препятствие следствию. Я должен вам напомнить, что в этом случае положено гораздо более суровое наказание, чем если бы вы пособничали простым мошенникам. И я вам обещаю лично позаботиться о том, чтобы это наказание было к вам применено, если вы по-прежнему будете упираться.

Ратти вскочил:

— Нам с женой нужно переговорить наедине.

— Нет, — сказал Брунетти, впервые повышая голос.

— Я имею право, — заявил Ратти.

— У вас есть право посоветоваться с вашим адвокатом, синьор Ратти, и я вам охотно это разрешу. Но вы и ваша жена ответите мне немедленно, здесь и сейчас. — Брунетти отлично знал, что сильно превышает определенные ему законом полномочия. Оставалось только уповать на то, что этого не знают Ратти с женой.

Они смотрели друг на друга так долго, что он потерял надежду. Но она вдруг кивнула своей головой цвета бургундского, и оба сели обратно.

— Хорошо, — сказал Ратти, — но давайте сразу условимся, что об убийстве мы ничего не знаем.

— Об убийствах, — поправил его Брунетти, и Ратти вздрогнул.

— Три года назад, — начал Ратти, — один наш знакомый в Милане сказал нам, что у него на примете есть человек, готовый помочь нам с квартирой в Венеции. К тому времени мы уже полгода искали квартиру, но все без толку, потому что свободного жилья тут нет совсем, а мы еще так далеко живем. — Брунетти вовсе не улыбалось выслушивать еще и жалобы. Видимо, почувствовав его нетерпение, Ратти стал наконец говорить по существу: — Он дал нам номер телефона, телефон был местный, венецианский. Мы позвонили и объяснили, чего мы хотим, и тот человек поинтересовался, какая квартира нам нужна и сколько мы готовы платить. — Ратти умолк, будто навсегда.

— И что? — спросил Брунетти голосом священника, понукающего тупого ученика ответить на простой вопрос.

— Когда я все ему объяснил, он обещал перезвонить через несколько дней. И он действительно перезвонил и сказал, что нашел для нас три квартиры на выбор и чтобы мы приехали в ближайшие выходные в Венецию и посмотрели. Когда мы приехали, он показал нам эту квартиру и еще две.

— Это был тот же человек, с которым вы разговаривали в первый раз?

— Я не уверен, но точно тот, который перезванивал.

— Вы знаете его имя?

— Мы отдаем ему деньги, но он не представлялся.

— Как вы передаете ему деньги?

— Он звонит нам в последнюю неделю месяца и назначает встречу. Обычно это происходит в каком-нибудь баре, хотя летом бывает и на улице.

— Где? В Венеции или в Милане?

Вмешалась синьора Ратти:

— Он, кажется, всегда знает, где мы находимся. Если мы в Венеции, то он звонит сюда, если в Милане — то туда.

— А потом что вы делаете?

— Я встречаюсь с ним и отдаю ему деньги, — сказал Ратти.

— Сколько?

— Два с половиной миллиона лир.

— В месяц?

— Да. Хотя иногда я плачу вперед за несколько месяцев.

— И вы совсем ничего не знаете об этом человеке?

— Нет. Я несколько раз видел его тут на улице, и все.

Решив про себя, что описать его внешность он попросит их позже, Брунетти продолжил:

— А Лига? Какое отношение он имеет к Лиге?

— Когда мы сказали, что квартира нам подходит, он назвал цену, которую нам удалось сбить до двух с половиной миллионов. — Ратти не удержался от того, чтобы похвастаться.

— Ну а Лига что?

— Он сказал, что мы получим анкеты от Лиги. Нам нужно будет их заполнить и отослать обратно, и недели через две мы сможем въезжать в квартиру.

— И он велел нам никому не говорить, как мы получили эту квартиру, — добавила синьора Ратти.

— А кто-нибудь интересовался?

— Да, друзья в Милане, но мы отвечали, что нашли ее через агентство.

— Ну а тот знакомый, который дал вам номер телефона? Как он к нему попал?

— Кто-то дал ему этот телефон на какой-то вечеринке — так он, кажется, говорил.

— Вы помните месяц и год, когда впервые позвонили по этому номеру?

— А что? — настороженно встрепенулся Ратти.

— Мне хотелось бы поточнее определить дату начала всей истории, — соврал Брунетти. На самом деле он думал проверить по счетам за межгород, как часто они звонили тогда в Венецию.

Ратти, недоверчиво косясь, скептическим тоном произнес:

— Это было в марте, два года назад. Ближе к концу месяца. Сюда мы въехали в начале мая.

— Понятно. С тех пор как вы заняли квартиру, между вами и Лигой были контакты?

— Нет, не было.

— Но вам хотя бы квитанции выдают?

Ратти нервно заерзал на стуле:

— Да, каждый месяц.

— На какую сумму?

— Двести двадцать тысяч.

— Отчего же тогда вы скрыли их от сержанта Вьянелло?

— Потому что мы не хотели оказаться втянутыми во что-нибудь, — ответила за Ратти жена.

— Вы про Маскари? — внезапно атаковал Брунетти.

Ратти занервничал еще больше.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вас не удивляет, что директор банка, посылавший вам квитанции, вдруг становится жертвой преступления?

— Нас это не касается! — с гневом воскликнул Ратти. — Я читал о его смерти в газетах. Насколько я понимаю, он сам во всем виноват.

— В последнее время вас не беспокоили насчет квартиры?

— Нет.

— Если вам вдруг позвонят или к вам придет человек, которому вы платите, дайте мне, пожалуйста, знать.

— Разумеется, комиссар, — сказал Ратти, возвращаясь к роли законопослушного гражданина.

Брунетти, которого уже тошнило от этой смеси чванства и дорогих модных тряпок, сказал:

— Сержант Вьянелло проводит вас вниз. Пожалуйста, как можно подробнее опишите ему мужчину, который приходит за деньгами. — Он обернулся к Вьянелло. — Если это кто-нибудь из наших знакомых, пусть взглянут на фотографии.

Вьянелло молча кивнул и распахнул дверь. Супруги Ратти поднялись и, не прощаясь с Брунетти, направились к выходу. Профессор поддерживал жену под локоть. Перед дверью он остановился, пропуская ее вперед. Вьянелло с ухмылкой оглянулся и вышел следом. Дверь закрылась.

Глава двадцать четвертая

Вечером состоялся короткий разговор с Паолой. Она спросила, есть ли новости, повторила свое предложение приехать к нему, оставив детей одних в гостинице на пару дней. Но Брунетти ответил, что в городе так жарко, что даже думать о возвращении нельзя.

Остаток вечера он провел в компании императора Нерона, которого Тацит описывал как чудовище, обуреваемое страстями как естественными, так и извращенными. Он заснул, только прочитав о пожаре Рима, что, согласно Тациту, явилось продолжением свадебной церемонии Нерона, во время которой он сочетался браком с мужчиной, надев на себя фату невесты, чем поверг в шок даже своих видавших виды придворных. Везде одни трансвеститы.

Утренний выпуск «Коррьере» содержал заметку об аресте Бурраски. Синьора Патта в ней не упоминалась. Но Брунетти ничего об этом не знал, он с утра поехал на похороны Марии Нарди. Церковь Кьеза деи Джезуити была полна народу — собрались друзья, родственники и почти все полицейские Венеции. От Местре присутствовал Скарпа. Он объяснил, что сержант Галло не смог вырваться из Милана и задержится там еще на три дня. Здесь был даже вице-квесторе Патта, очень мрачный, в синем костюме. Брунетти все никак не мог отделаться от сентиментальной и неполиткорректной мысли, что женщине не пристало погибать на боевом задании. Когда месса окончилась, он вышел и ждал на ступенях церкви. Вот шестеро полицейских в форме вынесли гроб. За гробом шел муж Марии. Он плакал и шатался, сраженный горем. Брунетти отвел глаза и взглянул через воды лагуны в сторону Мурано. Так он и стоял, пока подошедший Вьянелло не коснулся его руки:

— Комиссар?

Брунетти очнулся:

— Да, Вьянелло?

— Они опознали его.

— Когда? Почему вы мне сразу не сказали?

— Я сам только что узнал. Вчера я показывал им фотографии, но они сказали, что не уверены. Думаю, они были уверены, но хотели посоветоваться со своим адвокатом. В любом случае сегодня в девять часов они вернулись и опознали Пьетро Мальфатти.

Брунетти тихо присвистнул: Мальфатти был их давний клиент. За ним числился разбой, изнасилование и убийство, но едва дело доходило до суда, как все обвинения рассыпались, свидетели отказывались от показаний или говорили, что ошиблись при опознании. Два раза его все-таки сажали. Один раз за сутенерство, а второй раз за рэкет. Он вымогал деньги у владельца бара. Пока Мальфатти сидел в тюрьме, бар сгорел.

— Они точно уверены, что это он?

— Оба уверены на все сто.

— У нас есть его адрес?

— Только адрес в Местре, но он уже год там не появлялся.

— Друзья? Женщины?

— Мы проверяем.

— У него есть родственники?

— А, об этом и я не подумал. Надо справиться в его досье.

— Если есть кто-нибудь — мать там или брат, — установите наблюдение за их квартирами. Посадите к соседям нашего сотрудника. — Брунетти припомнил то немногое, что знал о Мальфатти, и поправился: — Нет, лучше двоих.

— Хорошо, синьор. Что еще?

— Что у нас с документами из банка и из Лиги?

— Сегодня мы должны получить их.

— Достаньте их любым способом. Пойдите и арестуйте все их бумажки. Мне нужны все документы, касающиеся квартирной платы. Необходимо допросить всех служащих банка — узнать, не говорил ли Маскари чего-нибудь о Лиге. Когда бы то ни было. Если потребуется, тащите с собой судью.

— Есть, синьор.

— Когда придете в банк, постарайтесь выяснить, кто занимался счетами Лиги.

— Вы думаете, Раванелло?

— Наверное.

— Хорошо, я постараюсь. Что делать с Сантомауро?

— Я сам его сегодня навещу.

— А это… — Вьянелло хотел было спросить, что толку ходить к Сантомауро, но передумал и перестроился: — Что, без приглашения?

— Я думаю, синьору Сантомауро будет интересно побеседовать со мной в любом случае, сержант.

Брунетти оказался прав. Ждать аудиенции пришлось всего пару минут. Контора Сантомауро находилась на кампо Сан-Лука, на втором этаже здания в двадцати метрах от трех разных банков. До чего же удобное расположение, заметил про себя Брунетти, когда секретарша провожала его в кабинет.

Сантомауро сидел за столом, спиной к большому окну с видом на площадь. Окно было плотно закупорено, потому что в кабинете работал кондиционер. За окном, на площади, мельтешили голые спины, руки, ноги, а внутри стоял такой холод, что выжить без пиджака было бы, наверное, трудно.

Увидав Брунетти, Сантомауро не встал, не улыбнулся и даже не поздоровался. Он был одет в строгий серый костюм и белоснежную рубашку с темным галстуком. Взгляд его больших голубых глаз был прямой и честный. Несмотря на середину августа, он был по-зимнему бледен: трудящиеся на ниве закона не ведают отпусков.

— Садитесь, комиссар, — сказал он. — Что привело вас ко мне?

С этими словами он повернул немного вправо стоявшую на столе фотографию в серебряной оправе, чтобы лучше видеть Брунетти и чтобы Брунетти мог ее рассмотреть. Там была женщина возраста Сантомауро и двое молодых людей, похожих на Сантомауро.

— У меня много вопросов к вам, Avvocato, но хотелось бы начать с Лиги по защите нравственности, — ответил Брунетти, садясь на стул.

— Боюсь, что вынужден буду переадресовать вас к моему секретарю, комиссар. Мое участие там чисто номинальное.

— Я не вполне вас понимаю, Avvocato.

— Лиге всегда была нужна представительная фигура на должность президента. И я уверен, что вы уже выяснили, что мы, члены правления, не можем реально повлиять на те или иные действия Лиги. Все находится в руках менеджера банка, который заведует счетами.

— В чем конкретно состоят ваши обязанности?

— Я только что объяснил, — Сантомауро слабо улыбнулся, — я — президент, номинальный глава. Поскольку я обладаю определенным положением в обществе, меня попросили занять эту должность.

— Кто вас попросил?

— Руководство банка, в котором находятся счета Лиги.

— Но если руководство банка заправляет в Лиге, то что же делаете вы, Avvocato?

— Я поддерживаю связи с прессой и с общественностью.

— Понятно. И это все?

— Дважды в год я встречаюсь с сотрудником банка, занимающимся счетами, чтобы обсудить финансовое положение Лиги.

— И каково же это положение, позвольте спросить?

Обе ладони Сантомауро легли на стол.

— Как вы знаете, мы некоммерческая, благотворительная организация, поэтому нам просто необходимо держаться на плаву. Пока мы справляемся.

— Что значит «справляемся»?

Голос Сантомауро стал еще тише и напряженнее.

— Нам удается собирать достаточные суммы, чтобы помогать нуждающимся, которые находятся на нашем попечении.

— А кто принимает решение о выделении помощи тому или иному лицу?

— Менеджер банка конечно же.

— Ну а квартиры в ведении Лиги? Кто ими распоряжается?

— Тот же человек, — сказал Сантомауро, едва заметно улыбаясь. — Правление всегда одобряет его решения.

— Ну а вы как президент, неужели не имеете права голоса?

— Нет, не имею. Я же сказал вам, комиссар, мое положение в Лиге носит чисто формальный, хотя и почетный, характер.

— То есть?

Прежде чем ответить, Сантомауро кончиком пальца снял со стола пылинку. Потом отвел руку в сторону и встряхнул, освобождаясь от пылинки.

— Как я уже говорил, я не могу вмешиваться в принятие решений. Это было бы некрасиво с моей стороны, потому что у меня много знакомых в городе и это могло бы быть расценено как попытка посодействовать чьей-либо наживе. Возьму на себя смелость утверждать, что остальные члены правления разделяют мои принципы.

— Понятно, — протянул Брунетти, даже не пытаясь скрыть скепсиса.

— Вам трудно в это поверить, комиссар?

— Нет, но кое-что другое мне кажется маловероятным, Avvocato. Однако я пока воздержусь от замечаний. А теперь вопрос, касающийся синьора Креспо. Вы распоряжаетесь его имуществом?

Брунетти сто лет не видел, чтобы мужчина поджимал губы, и вот теперь увидел, как Сантомауро сделал именно это.

— Я адвокат синьора Креспо и, само собой разумеется, распоряжаюсь его имуществом.

— И много он вам оставил?

— Эта информация разглашению не подлежит, комиссар, как вам должно быть известно, поскольку вы изучали юриспруденцию.

— Ах да, и характер отношений, я полагаю, какими бы они ни были между вами и синьором Креспо, тоже разглашению не подлежит?

— Вижу, что диплом вам дали не зря, — ухмыльнулся Сантомауро.

— Скажите, а документы Лиги, ее финансовая документация, уже поступили в полицию?

— Вы так говорите, будто вы — не полиция, комиссар.

— Где документы?

— Да у вас, комиссар. Сегодня утром моя секретарша сняла копии.

— Нам нужны оригиналы.

— Вы их получили, не волнуйтесь. — Сантомауро снова улыбнулся. — А копии я оставил себе — на случай, если у вас там что-нибудь потеряется.

— Какая предусмотрительность, — восхитился Брунетти, но без улыбки. — Ну что же, не буду больше отнимать у вас время. Я понимаю, как высоко, должно быть, ценится время при вашем положении в обществе. Но напоследок всего один вопрос. Скажите, кто этот банковский служащий, который заведует счетами Лиги? Я хочу поговорить с ним.

Сантомауро улыбнулся во весь рот:

— Боюсь, это невозможно, комиссар. Видите ли, счета Лиги всегда находились в ведении покойного Леонардо Маскари.

Глава двадцать пятая

Он вернулся в полицию, удивляясь, с какой наглостью Сантомауро повесил всех собак на Маскари. Вероятно, он был уверен, что в банке уже подправили как надо документы, что люди уже забыли или побоятся рассказать правду о том, кто отвечал за эти счета, что убийства Креспо и Маскари никогда не будут раскрыты.

В квестуре ему сказали, что Банк Вероны и Лига выдали свои бумаги явившимся за ними полицейским и сейчас трое сотрудников налоговой полиции их изучают, чтобы определить, кто обслуживал счета, на которые перечисляли арендную плату, и другие, с которых списывали суммы на благотворительность.

Брунетти хоть и знал, что делу нисколько не поможешь, если стоять у людей над душой, пока они работают, но его неодолимо тянуло к кабинету, где сидели налоговики, хотелось постоять хоть за дверью. Чтобы отвлечься, он нарочно выбрал ресторан в Гетто и пошел туда обедать, хотя путь туда был неблизкий, и это в самую жару. Когда он вернулся, был четвертый час, его пиджак промок насквозь, а туфли словно приплавились к ногам.

Не успел он стянуть пиджак, как явился Вьянелло.

— Я сейчас проверял список тех, кому Лига выписывает чеки, — без предисловия начал он. Брунетти понял, что Вьянелло чует след.

— И что?

— Мать этого Мальфатти вышла замуж второй раз и взяла фамилию мужа.

— Ну?

— И она получает чеки и на свою старую фамилию, и на новую. И ее муж тоже в списке, и двое племянников, и у каждого по две фамилии.

— И сколько же всего выходит на одну семью Мальфатти?

— Чеки все по пятьсот тысяч. Получается, четыре миллиона в месяц. И они думали, что их не поймают? — изумился Вьянелло.

Вопрос был риторический. Вместо ответа Брунетти спросил:

— Выяснили, откуда туфли?

— Нет пока. Вы не видели Галло?

— Он до сих пор в Милане. Но Скарпа обязательно позвонил бы, если бы появилось что-то новенькое. Да что они так копаются?

Вьянелло пожал плечами:

— С утра сидят.

— А они вообще-то знают, что надо искать? — Нетерпение у Брунетти уже рвалось наружу.

— Какую-нибудь нить, ведущую к пауку.

— Не могли бы вы спуститься к ним и спросить, нашли они уже что-нибудь или нет? Если это Раванелло, то нужно немедленно его брать.

— Есть, синьор, — ответил Вьянелло и вышел из кабинета.

В ожидании Вьянелло Брунетти принялся закатывать рукава рубашки, скорее для того, чтобы чем-нибудь заняться, чем в надежде, что от этого ему станет прохладнее.

Когда Вьянелло вернулся, ответ был написан у него на лице.

— Я спросил их капитана. Он сказал, что, насколько они понимают, за всем стоял Маскари.

— Да что за ерунда! — рявкнул Брунетти, не сдержавшись.

— Он мне так сказал, — медленно отчеканил Вьянелло и добавил, выдержав долгую паузу: — Синьор.

В кабинете повисла тишина.

— Может быть, если бы вы сами сходили к ним, вы бы лучше их поняли.

Брунетти, глядя в сторону, опускал рукава рубашки.

— Идемте вдвоем, Вьянелло. — Это было вместо извинения, но Вьянелло, кажется, удовлетворился. Принимая во внимание жару в помещении, на большее ему рассчитывать не приходилось.

Спустившись на первый этаж, Брунетти вошел в кабинет, где работали трое налоговиков в серой форме. Они сидели за длинным письменным столом, заваленным папками и бумагами. На столе перед ними также лежали два карманных микрокалькулятора и стоял один ноутбук. Все трое сидели без пиджаков, но в галстуках.

Человек с ноутбуком, взглянув на вошедшего Брунетти поверх очков, снова опустил глаза и защелкал по клавишам. Потом он посмотрел на экран, потом на бумагу рядом с клавиатурой, стукнул два раза и снова перевел взгляд на экран. Затем он взял верхнюю бумагу из стопки справа от ноутбука, перевернул ее, переложил налево и стал читать следующую страницу с цифрами.

— Кто здесь старший? — спросил Брунетти.

Щуплый рыжеволосый человек поднял голову от калькулятора:

— Я. А вы комиссар Брунетти?

— Да, — сказал Брунетти, подходя и протягивая руку.

— Капитан де Лука.

После рукопожатия он добавил менее официально:

— Беньямино. Вам интересно, кто занимался вот этим всем в банке? — Он указал на бумаги.

— Да.

— Насколько мы сейчас можем судить, этим занимался Маскари. Его пароль зафиксирован на всех транзакциях, и инициалы на многих документах также принадлежат ему.

— А подделать их не могли?

— В смысле?

— Может быть, эти документы изменили таким образом, чтобы было похоже, что их составлял и подписывал Маскари?

Де Лука, подумав, ответил:

— Возможно. Специалисту тут работы на день или два. — Он снова задумался, будто выводил в уме алгебраическую формулу. — Да, такое мог сделать тот, кто знал пароль, который использовал Маскари для доступа к файлам.

— А в банке это такой большой секрет?

— Да нет, мне кажется, что никакого секрета тут нет. Банковские клерки то и дело проверяют счета друг у друга. Им для работы необходимо знать чужие пароли.

— Ну а его подпись на квитанциях?

— Подделать такую подпись не представляет труда.

— А есть способ доказать, что имел место подлог?

— Ну, с компьютерными файлами этот номер вряд ли пройдет. Квитанции можно отдать на графологическую экспертизу, хотя шансов мало. Тут видите, какие каракули. Многие подписываются в точности так.

— Значит, для дела о фальсификации документов улик недостаточно?

Взгляд де Луки был красноречивее слов.

— Комиссар, вы можете завести дело, если вам так хочется, но только не ходите с этим делом в суд.

— Получается, во всем виноват один Маскари?

Де Лука нерешительно замялся:

— Да нет, я не говорю, что он виноват. Похоже, что с документами работал он, но их могли и подменить, только доказать это теперь трудно.

— А как насчет всего остального? Квартиры? Пособия?

— А, ну там ясно, что квартиры и деньги получают не самые бедные и несчастные.

— Как же вам удалось это выяснить?

— Ну во-первых, здесь есть все заявления. Мы поделили их на две группы: те, кто получил квартиру, и те, кому было отказано. Примерно четверть всех заявлений поступила от людей, которые даже не проживают в Венеции.

— Но квартиры им сдали? — спросил Брунетти.

— Вот именно. Кстати, ваши ребята пока не закончили проверять список жильцов.

Брунетти вопросительно взглянул на Вьянелло.

— Мы проверили пока только половину, — сказал сержант. — Оказывается, по многим адресам живут одинокие молодые люди. И они работают в ночную смену.

— Вьянелло, когда закончите проверять оба списка, составьте для меня отчет о результатах.

— Но на это потребуется еще два дня, синьор.

— Ничего. Я боюсь, нам больше некуда торопиться.

Поблагодарив де Луку за помощь, Брунетти вернулся к себе в кабинет.

До чего ушлые господа, думал он. Все-то они предусмотрели. Раванелло не зря два выходных дня просидел на работе: теперь документы изобличают Маскари как вора и растратчика. Кому еще можно было бы приписать кражу миллионов лир со счетов Лиги, как не Маскари и его трансвеститам? Кто знает, какие забавы он позволял себе, когда уезжал якобы по делам? Что за оргии он устраивал, сколько состояний пустил на ветер, этот скромняга, стеснявшийся позвонить жене из командировки? А Мальфатти, что собирал с жильцов ренту и получал свой процент от доходов Лиги чеками? Его уже и след простыл. Теперь он не скоро объявится в Венеции, если вообще объявится. А Раванелло? Он, конечно, выставит себя преданным другом, хранившим постыдную тайну Маскари, ни сном ни духом не ведая о безобразиях, творимых им, о деньжищах, которые тот присваивал в угоду своей похоти. Сантомауро? Его, без сомнения, ожидают несколько неприятных минут. Общество слегка попеняет ему за наивность, позволившую знакомому банкиру употребить его в качестве орудия преступления. Но рано или поздно общественное мнение восстановит его в правах самоотверженного гражданина, правдолюбца, попавшегося на удочку двуличного Маскари. Чудесно, чудесно придумано, и ни одной зацепки, ни одной щелки не оставили они, куда Брунетти мог просочиться со своей правдой.

Глава двадцать шестая

В ту ночь высокая мораль Тацита не приносила Брунетти утешения, и даже судьбы Мессалины и Агриппины, получивших по заслугам, не убеждали его в том, что правосудие все равно восторжествует. Читая об ужасном конце этих двух злодеек, он все думал, что зло, чинимое ими при жизни, надолго пережило их. Наконец, в третьем часу утра он заставил себя отложить книгу. Остаток ночи он провел в тревожном полусне. Маскари не давал ему покоя. Несчастный Маскари, чья безвременная кончина была еще более ужасна, чем конец Мессалины и Агриппины. И опять зло, как всегда, оказывалось сильнее смерти.

С самого утра город снова начал задыхаться, будто был проклят и приговорен к вечной жаре и духоте и ветры, бросив его на произвол судьбы, летали стороной. Проходя по Риальто по пути на работу, Брунетти обратил внимание, что многие прилавки на рынке пустуют и торговые ряды из-за этого стали похожи на улыбку редкозубого пьяницы. В августе нет проку торговать овощами и фруктами, потому что горожане разъехались, а туристам подавай только panini [45] и acqua minerale.

В квестуру он пришел рано, еще не было девяти, потому что позже становилось слишком жарко чтобы ходить по запруженным туристами улочкам. Смотреть на туристов не хотелось. По крайней мере, сегодня.

Сегодня Брунетти ничто не радовало, даже то, что Лигу теперь разгонят; он не верил, что де Лука с ребятами могут ухватить какую-нибудь ниточку, которая выведет их на Раванелло и Сантомауро или что выяснится наконец происхождение туфель и платья, что были на Маскари, — прошло слишком много времени. И вдруг, нарушая его угрюмые думы, в кабинет без стука ворвался Вьянелло и крикнул:

— Мальфатти!

— Где? — Брунетти вскочил, чувствуя внезапный прилив энергии.

— У его подружки на Сан-Барнаба. Зовут Лючана Веспа.

— Как?

— Нам позвонил ее двоюродный брат. Мы к нему ходили. Он последний год получал пособие от Лиги.

— Вы дали ему денег? — спросил Брунетти, не думая о законности такого шага.

— Нет, он не осмелился даже попросить. Позвонил, сказал, что хочет помочь, — скептически фыркнул Вьянелло.

— Что он вам сказал?

— Мальфатти там уже три дня.

— А она в списке?

Вьянелло покачал головой:

— Нет. Двое наших сидят у соседей его матери, но он там не появлялся.

Они спускались вниз по лестнице.

— Вы вызвали катер? — спросил Брунетти.

— Да, он уже стоит внизу. Скольких человек вы хотите взять?

Брунетти никогда раньше не принимал участия в арестах Мальфатти, но ему приходилось читать рапорты.

— Троих. С оружием. И в жилетах.

Десять минут спустя Брунетти, Вьянелло и трое потных полицейских с автоматами в пуленепробиваемых жилетах поверх формы прыгнули на борт белого с синим полицейского катера, который тарахтел у квестуры. Полицейские втиснулись в кабину, Брунетти с Вьянелло остались на палубе, чтобы по пути их обдувал ветерок. Катер сначала вышел в Бачино ди Сан-Марко, затем свернул направо, в Большой Канал. По обеим сторонам проносилось венецианское великолепие, пока они стояли, наклонясь друг к другу, и совещались, перекрикивая шум ветра и рев мотора. Было решено, что Брунетти поднимается в квартиру и постарается вызвать Мальфатти на контакт. Поскольку они ничего не знали о женщине, трудно было сказать, как она себя поведет. Ее безопасность волновала их не в последнюю очередь.

Брунетти уже жалел, что потащил с собой полицейских. Прохожие, увидав у подъезда троих молодцов с автоматами, начнут сбиваться в толпу, и это может привлечь внимание тех, кто сейчас в доме, и Мальфатти в том числе.

Катер причалил на остановке Ка Реццонико, они впятером сошли на пристань, к немалому удивлению людей, ждавших vaporetto. Цепочкой пробравшись по узкой калле, они вышли на кампо Сан-Барнаба. Хотя солнце еще не достигло зенита, булыжник уже успел раскалиться, и площадь была как горячая сковородка.

Нужный им дом находился в дальнем правом углу площади, и прямо напротив подъезда на набережной стояли две большие лодки, торговавшие фруктами и овощами. Внизу блестела вода. Справа был ресторан, закрытый по причине раннего часа, а дальше — книжный магазин.

— Все вы, — сказал Брунетти, кожей чувствуя любопытные взгляды зевак, возбужденных присутствием полицейских с автоматами, — ждите в магазине. Вьянелло, оставайтесь снаружи.

Трое вооруженных мужчин по очереди неловко протиснулись в узкие двери магазина. Владелица высунулась, увидала Вьянелло и Брунетти, и снова исчезла, не сказав ни слова.

Бумажка с фамилией «Веспа» была приклеена у одного из звонков. Но Брунетти не стал звонить в эту квартиру, а нажал звонок выше. Вскоре из домофона послышался женский голос:

— Да?

— Почта, синьора. Вам заказное письмо. Надо расписаться в получении.

Когда замок щелкнул и дверь открылась, Брунетти обернулся к Вьянелло:

— Я порасспрошу. Оставайтесь здесь, смотрите, чтобы они не высовывались на улицу.

Увидав, что позади уже столпились три старушки с продуктовыми тележками, Брунетти опять пожалел, что привел столько народу.

Он открыл дверь и вошел в подъезд. Откуда-то сверху неслось тяжелое громыханье рок-музыки. Судя по звонкам, синьорина Веспа жила на втором этаже, а женщина, впустившая его, — на третьем. Брунетти стал быстро подниматься по лестнице. Музыка играла в квартире Веспы.

Он поднялся этажом выше. Молодая женщина с ребенком на руках стояла в дверях квартиры. При виде его она попятилась и схватилась за ручку двери.

— Минутку, синьора, — сказал Брунетти, останавливаясь на ступеньках, чтобы не пугать ее. — Я из полиции.

Взгляд женщины, устремленный мимо него вниз, откуда доносилась музыка, заставил его предположить, что она не так уж удивлена его словам и появлению полиции.

— Вы за ним пришли, да? — спросила она, кивая подбородком в сторону источника оглушительных звуков, которые продолжали распространяться по подъезду.

— Вы имеете в виду друга синьорины Веспы?

— Si. Его, — подтвердила она, буквально выплевывая слова, так что Брунетти удивился: что еще успел натворить Мальфатти, пока гостил здесь у подруги?

— Давно он тут?

— Я не знаю. — Она сделала шаг назад, в квартиру. — Музыка играет все время, с самого с утра. Я не могу пойти туда и потребовать, чтобы это прекратили.

— Почему?

Она крепче прижала к себе ребенка, словно для того, чтобы напомнить Брунетти, что она как-никак мать.

— Я ходила. Но он ужасный грубиян.

— Почему вы не попросите синьорину Веспу?

Она только пожала плечами. По всей видимости, обращаться за помощью к синьорине Веспе было совершенно бесполезно.

— А она с ним сейчас?

— Я не знаю, кто сейчас с ним, мне все равно. Я просто хочу, чтобы они выключили музыку и мой ребенок смог уснуть. — При этих словах ребенок, крепко спавший на руках матери, открыл глаза, пустил слюни и снова заснул.

У Брунетти появилась идея.

— Синьора, идите к себе, — сказал он. — Я захлопну вашу дверь, спущусь и поговорю с ним. Оставайтесь в квартире и не выходите до тех пор, пока один из моих людей не придет и не разрешит вам сделать этого.

Кивнув, она отступила в глубь квартиры. Брунетти потянулся, схватил ручку и рванул дверь на себя. Дверь с грохотом захлопнулась, и эхо отдалось в подъезде, как выстрел.

Он развернулся и ринулся вниз, изо всех сил топая ногами, так что его топот на мгновение даже заглушил музыку.

— Basta con queua musical — завопил Брунетти диким голосом потерявшего терпение человека. — Прекратите музыку!

Добежав до площадки, он стал барабанить в дверь, за которой бушевал магнитофон, и во всю мочь призывать:

— Немедленно выключите эту чертову музыку! Мой ребенок не может уснуть! Если вы не выключите, я вызову полицию! — Каждое слово он подчеркивал ударом кулака в дверь, а в конце пнул ее ногой.

Он стучал и кричал не менее минуты, прежде чем громкость немного убавили, но все равно музыка была еще отлично слышна через дверь. Зато Брунетти заорал еще громче, на пределе того, что позволяли ему голосовые связки, будто уже не мог совладать с собой.

Заслышав быстрые шаги с той стороны, он перестал орать. Дверь внезапно распахнулась, и в проеме возник плотный коренастый мужчина с обрезком металлической трубы. Брунетти в ту же секунду узнал Мальфатти, которого раньше видал только на полицейских снимках.

Держа трубу в опущенной руке, Мальфатти шагнул из квартиры на площадку.

— Да на кого ты… — начал он и осекся; потому что Брунетти одной рукой схватил его за правое запястье, другой — за рубашку и изо всех сил рванул его к себе, одновременно совершая поворот с упором на одно бедро. Мальфатти от неожиданности потерял равновесие и полетел вперед. На краю площадки он попробовал задержаться, сгруппироваться и уклониться в сторону, но у него ничего не вышло, и он рухнул на лестницу. Во время падения он выронил железку и обхватил руками голову, превратившись в огромный мячик, скачущий вниз по ступенькам.

Брунетти бросился следом, громко призывая Вьянелло. Под ноги ему попалась труба. Он оступился и шмякнулся боком о стену. Выпрямившись, он увидал, что Вьянелло открывает внизу тяжелую входную дверь. К тому времени Мальфатти уже успел подняться на ноги и очутился как раз за дверью. Не успел Брунетти крикнуть, что здесь Мальфатти, как тот двинул дверью прямо в лицо Вьянелло. Вьянелло выронил пистолет и отлетел в переулок. Мальфатти рванул дверь, выскочил из подъезда и был таков.

Брунетти кинулся вниз, вытаскивая пистолет, но когда он выбежал наружу, то Мальфатти уже исчез. Вьянелло сидел, привалившись спиной к низкому парапету, за которым пролегал канал, и кровь из носа заливала его белую форменную рубашку. Брунетти наклонился над ним, и тут из магазина высыпали полицейские с автоматами на изготовку. Но было уже поздно.

Глава двадцать седьмая

Нос у Вьянелло уцелел, но самого сержанта сильно тряхнуло. Брунетти помог ему подняться. Вьянелло пошатывался и поминутно вытирал рукой кровь.

Вокруг начали собираться люди. Старушки требовали объяснить, что случилось. Торговцы делились впечатлениями с покупателями, подошедшими позднее. Брунетти отвернулся от Вьянелло и едва не упал, наткнувшись на чью-то тележку, полную овощей. Пнув ее со злости, он обратился к двоим продавцам на ближайшей лодке. Их лодка стояла прямо напротив подъезда, и они наверняка все видели.

— Куда он подевался?

Оба вытянули руки, указывая на кампо. Но один показывал направо, где был мост Академии, а другой налево, к Риальто.

Брунетти подал знак одному из полицейских, чтобы тот поддержал Вьянелло с другой стороны, пока они дойдут до катера. Но сержант сердито вырвался и пошел сам. Катер был оснащен рацией. Брунетти связался с квестурой и передал описание Мальфатти. Кроме того, он приказал размножить фотографии Мальфатти и снабдить ими все полицейские посты, а устное описание радировать всем патрулям.

Когда все сели, рулевой развернулся и повез их обратно через Большой Канал, затем, сделав крут у Сан-Марко, взял курс на квестуру. Вьянелло сидел в кабине, закинув голову, чтобы остановить кровь.

— Может, в больницу заедем? — предложил Брунетти.

— Подумаешь, юшка из носу, — сказал Вьянелло, — пять минут — и засохнет. — Он вытерся платком. — Что произошло?

— Я постучал в дверь и попросил, чтобы выключили музыку. Когда он открыл, я спустил его с лестницы. — Вьянелло заметно удивился. — А что? Что мне еще оставалось? Но я не ожидал, что он так быстро очухается.

— А теперь что? Что он теперь будет делать?

— Мне кажется, он постарается связаться с Раванелло и Сантомауро.

— Вы хотите предупредить их?

— Нет. Но я хочу знать, где они и чем занимаются. За ними нужно установить наблюдение.

Катер свернул в канал, ведущий к зданию полицейского управления. Брунетти поднялся на палубу. Когда они пришвартовались, он первым прыгнул на их маленький причал и подождал, пока переберется Вьянелло. Двое охранников в дверях квестуры молча вытаращились на окровавленную рубашку сержанта, а едва появились остальные трое, накинулись на них с расспросами.

Они расстались на втором этаже: Вьянелло отправился мыться в туалет, а Брунетти поднялся к себе. Позвонив в Банк Вероны, он представился вымышленным именем и сказал, что хочет поговорить с синьором Раванелло. Когда его спросили, по какому поводу, он ответил, что это насчет стоимости нового компьютера, который синьор собирался покупать. Ему сказали, что синьора Раванелло нет, что он дома. Брунетти решился попросить его домашний телефон, и ему продиктовали. Брунетти тотчас же набрал номер, но там была занято.

Тогда он отыскал телефон конторы Сантомауро. Когда секретарша подняла трубку, он представился тем же именем. Адвокат Сантомауро, объяснила она, сейчас занят с клиентом и беспокоить его нельзя. Пообещав перезвонить позже, Брунетти дал отбой.

Он снова позвонил домой Раванелло, но телефон был по-прежнему занят. Достав из ящика стола телефонный справочник, он нашел там фамилию Раванелло. Судя по адресу, он жил где-то в окрестностях кампо Сан-Стефано, недалеко от офиса Сантомауро. Добраться до Сан-Стефано проще всего было на пароме, который ходил между кампо Реццонико и кампо Сан-Самуэле на другой стороне Большого Канала. Оттуда до Сан-Стефано было всего десять минут ходьбы.

Он снова набрал номер Раванелло, и снова услышал в трубке короткие гудки.

Тогда он позвонил на телефонную станцию и попросил оператора проверить линию. Меньше чем через минуту она сообщила, что линия свободна. Это означало, что либо телефон в квартире неисправен, либо трубка не давит на рычаг. Телефонистка еще не договорила, а у него уже начал вырабатываться план действий. Так, нужен катер и Вьянелло. Брунетти спустился на второй этаж и заглянул в кабинет сержанта. Тот в чистой рубашке сидел за столом.

— У Раванелло трубка снята с телефона.

Сержанту не потребовалось долго растолковывать, что к чему. В ту же секунду вскочив, он бросился вслед за Брунетти на улицу. Катер стоял у причала. Рулевой поливал палубу из шланга. Увидав их, выбегающих из дверей квестуры, он бросил шланг и прыгнул в рубку.

— Кампо Сан-Стефано, — крикнул ему Брунетти. — Включите сирену.

В сопровождении сирены, ревущей свою песню из двух нот, катер рванул с места и полетел к заливу. Лодки и vaporetto замедляли ход, сторонились. Только черные гондолы продолжали движение в своем обычном неспешном темпе: по закону все суда обязаны уступать им дорогу.

Они не разговаривали. Брунетти спустился в кабину, чтобы уточнить место по атласу. Он был прав: дом Раванелло стоял против церкви Сан-Стефано, давшей название площади.

Когда впереди показался мост Академии, Брунетти поднялся на палубу и попросил рулевого выключить сирену. Не зная, что ждет их на Сан-Стефано, он хотел, чтобы их прибытие прошло незамеченным. Сирена смолкла. Катер свернул в канал дель Орсо и встал у маленького причала по левой стороне. Брунетти и Вьянелло, прыгнув на набережную, быстро пересекли площадь. На кампо, у дверей кафе, сидели за столиками сморенные солнцем пары. В бокалах томились напитки. Пешеходы понуро сгибались под физически ощутимым бременем жары.

Они сразу нашли подъезд — между рестораном и магазином, где продавалась венецианская бумага. Звонок к Раванелло был правый верхний в двух рядах звонков с фамилиями. Брунетти нажал на второй звонок сверху. Ответа не было. Он позвонил в другую квартиру. Кто там? — спросил домофон. Полиция, ответил Брунетти, и дверь тотчас со щелчком открылась.

Едва они вошли, сверху раздался высокий дребезжащий голос:

— Вы так быстро приехали?

Брунетти и Вьянелло одновременно задрали головы. На площадке первого этажа стояла седая старушка, ростом едва ли выше перил.

— Как это вы так быстро? — снова поинтересовалась она.

— Что случилось, синьора? — вместо ответа спросил Брунетти.

Она отодвинулась от перил и показала наверх:

— Это там. Я услышала крики из квартиры синьора Раванелло, а потом увидела, что кто-то быстро спустился по лестнице. Пойти туда сама я боялась.

Брунетти и Вьянелло ринулись наверх, перескакивая через две ступеньки и вытаскивая на бегу оружие. Дверь квартиры Раванелло была открыта. Внутри горел свет. Брунетти, согнувшись, метнулся через площадку. Он двигался очень быстро и заглянуть внутрь не успел. Он обернулся — Вьянелло кивнул. Они вместе ворвались в квартиру, низко пригнувшись, и тотчас бросились в разные стороны, чтобы в случае чего не получить одну пулю на двоих.

Но стрелять в них Раванелло и не думал. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы это понять. Его тело лежало боком на перевернутом стуле, который, вероятно, опрокинулся во время драки, происходившей в комнате. Лицо его было обращено к двери, и невидящие глаза равнодушно смотрели на двоих мужчин, которые без приглашения вломились к нему домой.

У Брунетти даже не промелькнуло мысли, что Раванелло, может статься, еще жив: застывшая поза и стеклянный взгляд полностью исключали такую возможность. Крови почти не было — это Брунетти отметил в первую очередь. Его два раза ударили ножом — на пиджаке в двух местах остались красные пятна продолговатой формы. На полу у него под рукой тоже темнело пятно натекшей крови, но едва ли столь незначительное кровотечение могло его прикончить.

— Oh, Dio, — услышал он позади пораженный выдох. Обернувшись, он увидал соседку Раванелло — ту самую старушку. Она застыла в дверях, поднеся стиснутый кулак ко рту, и во все глаза пялилась на труп. Брунетти подвинулся вправо, закрывая от нее жуткое зрелище. Ее взгляд обжег его холодом. Неужели она разозлилась, что он не дает ей смотреть на этакую страсть?

— Как он выглядел, синьора? — спросил Брунетти.

Она скосила глаза влево, но все равно ничего не увидела.

— Вы можете его описать, синьора?

Он слышал, как у него за спиной Вьянелло ходит по квартире, идет в другую комнату, крутит телефонный диск, спокойным тихим голосом сообщает в квестуру, что случилось, и просит прислать людей.

Брунетти двинулся на старушку, и ей ничего не оставалось, как отступить в коридор.

— Синьора, расскажите как можно точнее: что вы видели?

— Мужчина, невысокий, сбежал по лестнице. Белая рубашка с короткими рукавами.

— Вы бы узнали его, если бы увидели, синьора?

— Да.

Брунетти тоже узнал бы.

На площадке появился Вьянелло. Дверь в квартиру он оставил открытой.

— Они скоро приедут.

— Оставайтесь здесь, — сказал Брунетти, указывая в сторону лестницы.

— Сантомауро? — спросил Вьянелло.

Брунетти молча сделал ему ручкой и бросился вниз по ступенькам. Выскочив из подъезда, он свернул налево и полетел на кампо Сан-Анджело, а оттуда на кампо Сан-Лука, где находилась контора Сантомауро.

Пробиваться сквозь толпы народу на улицах было все равно что бороться против сильного течения. Люди стояли и глазели на витрины, болтали со знакомыми или останавливались, уловив внезапно прохладный ветерок, вылетевший из двери магазина с кондиционером. По тесным переулкам калле делла Мандорла он продирался, расталкивая прохожих локтями и крича, чтобы ему дали дорогу. Его сопровождали ругательства и злобные взгляды, но он не обращал внимания.

Добравшись до кампо Мании, он припустил рысью, хотя каждый шаг стоил ему чуть ли не ведра пота. Рысью он обогнул банк на углу кампо Сан-Лука, которую теперь запрудили любители пропустить по рюмке перед обедом.

Подъезд, где был офис адвоката, стоял настежь. Брунетти с разбегу вскочил на лестницу и помчался вверх, прыгая через две ступеньки. Офисная дверь была закрыта. Из-под нее в полумрак коридора сочился свет. Брунетти, с пистолетом в руке, распахнул дверь, влетел в офис и сразу, пригнувшись, бросился в сторону, как делал в квартире Раванелло.

Увидев это, секретарша, точно персонаж комиксов, закрыла рот обеими руками и издала пронзительный визг, затем откинулась назад и повалилась навзничь со стула. Секунду спустя из кабинета выбежал Сантомауро. Он мгновенно оценил ситуацию: секретарша на полу, скрючившись, пытается залезть под стол, но это ей никак не удается; Брунетти выпрямляется во весь рост и прячет пистолет.

— Все в порядке, Луиза, — сказал Сантомауро, подходя к секретарше и опускаясь возле нее на колено. — Все хорошо. Он вас не тронет.

Брунетти так напугал женщину, что от страха бедняжка лишилась речи и соображения. Она только всхлипывала и простирала руки к хозяину. Он обнял ее за плечи, она ткнулась головой ему в грудь и судорожно зарыдала. Сантомауро начал всячески ее успокаивать, ласково поглаживал по спине и бормотал разную чепуху, пока наконец она не перестала рыдать и сама не отстранилась от него.

— Scusi, Avvocato [46], — была ее первая фраза, которая ознаменовала восстановление в конторе тишины и порядка.

Сантомауро закончил свою успокоительную речь, помог ей подняться и выпроводил за дверь, бывшую в глубине помещения. Когда они остались вдвоем с Брунетти, он обернулся и спросил ровным, но оттого не менее зловещим голосом:

— Ну?

— Раванелло убит, — сказал Брунетти. — Я подумал, что вы будете следующим по очереди, и пришел сюда, чтобы предотвратить преступление.

Если Сантомауро и удивился, то виду не подал.

— Почему?

Когда Брунетти не ответил, он переспросил:

— Почему я должен быть следующим?

Брунетти молчал.

— Я вас спрашиваю, комиссар. С чего вы взяли, что меня должны убить? Почему, в конце концов, мне должна угрожать какая-либо опасность? — Ввиду того, что Брунетти не торопился с ответом, Сантомауро задал ему парочку наводящих вопросов: — Вы считаете, я каким-то образом вовлечен во все эти дела? Из-за этого вы решили устроить тут вестерн и запугать до смерти мою секретаршу?

— У меня были основания полагать, что он явится сюда, — наконец подал голос Брунетти.

— Кто???

— Я не имею права называть имени.

Сантомауро наклонился, поднял секретаршин стул и поставил его на место у стола. Потом он снова посмотрел на Брунетти:

— Убирайтесь отсюда. Вон из моего офиса. Я подаю жалобу министру внутренних дел. Копию получит ваш непосредственный начальник. Я не потерплю, чтобы со мной обращались как с преступником, а мою секретаршу запугивали гестаповскими методами.

Брунетти достаточно повидал на своем веку, чтобы понять, что Сантомауро не шутит. Ничего не сказав, он повернулся и вышел. Был уже час дня. Он медленно побрел по площади. Люди, спешившие домой на обед, задевали и толкали его.

Глава двадцать восьмая

Решение вернуться в квестуру было победой духа над плотью. До дома было ближе, чем до работы, и ему хотелось принять душ и забыться. И больше не думать о том, что последует за его сегодняшней выходкой. Он, как погромщик, ворвался в контору одного из самых могущественных людей города, нагнал страху на секретаршу, дал понять Сантомауро, как словами, так и действиями, что подозревает его в причастности к убийству Маскари и к финансовым махинациям Лиги. Патта в последнее время, благодаря известно каким обстоятельствам, как будто начал благоволить к нему, но всю его напускную доброжелательность как ветром сдует, едва человек вроде Сантомауро заикнется, что у него есть претензии.

И теперь, когда Раванелло был мертв, надежда, что и Сантомауро когда-либо получит свой срок, слабела с каждой минутой. Ибо уличить его мог лишь Мальфатти. А Мальфатти против Сантомауро — просто щенок, ему никто не поверит. А после того, как будет доказано, что он зарезал Раванелло, его и вовсе слушать не станут.

Квестура гудела, как растревоженный улей. В коридоре трое охранников стояли кружком и что-то бурно обсуждали. Обычная длинная очередь в отдел иностранцев сбилась в галдящую разноязыкую толпу.

— Они его только что взяли, синьор, — сказал один из полицейских, увидав Брунетти.

— Кого? — спросил Брунетти, не смея даже надеяться.

— Мальфатти.

— Как это произошло?

— Нам рассказал один из тех, кто сидел в засаде у соседей его матери. Полчаса назад он появился у подъезда. Она даже не успела его впустить.

— Все прошло гладко?

— Он сказал, что Мальфатти попытался сбежать, когда увидел полицию, но потом, наверное, понял, что все равно поймают, потому что их четверо, и остановился.

— Четверо?

— Да, синьор. Вьянелло позвонил и приказал прислать еще двоих. Когда Мальфатти показался, они как раз подъезжали. Они просто повязали его почти у дверей.

— А где он сейчас?

— Сидит в камере.

— Пойду его навещу.

Когда Брунетти вошел в камеру, Мальфатти сразу узнал в нем человека, который спустил его с лестницы, но отнесся к нему без враждебности и даже поздоровался.

Брунетти взял стул и уселся напротив Мальфатти. Тот лежал на койке, спиной к стене, подложив кулак под голову. У него были густые темные волосы и заурядные незапоминающиеся черты лица. Если не знать, что он убийца, можно было бы принять его за бухгалтера.

— Ну? — начал Брунетти.

— Чего «ну»? — лениво отозвался Мальфатти.

— Будем говорить или будем молчать? — с нажимом спросил Брунетти, словно крутой коп из телевизора.

— Чего говорить-то?

Брунетти закрыл рот, отвернулся и посмотрел в зарешеченное окошко.

— Вы расскажете мне все, что случилось и как. Про квартиры можете не говорить, сейчас это не важно. Это выплывет само собой. Меня интересуют убийства. Все четыре убийства, которые вы совершили.

Мальфатти тяжело заерзал на матрасе. Брунетти думал, что сейчас он начнет оспаривать число убийств, однако тот пока не созрел, наверное, для спора.

— Он уважаемый влиятельный человек, — продолжил Брунетти, не трудясь называть имени того, кого он имел в виду. — Если вы не расскажете, какова была его роль в этих преступлениях, дело дойдет до его свидетельств против вас. — Он сделал многозначительную паузу. Мальфатти тоже молчал. — Вы не однажды нарушали закон. За вами числится покушение на убийство, а теперь и убийство. Доказать вашу вину в смерти Раванелло не составит труда. — Тут Мальфатти удивленно вытаращил глаза. — Вас видела соседка. — Мальфатти потупился. — Судьи ненавидят тех, кто убивает полицейских. Особенно женщин. Поэтому вас в любом случае ожидает тюремное заключение. При вынесении приговора учтут и мое мнение. — Брунетти снова сделал паузу, дабы Мальфатти повнимательнее отнесся к его следующей фразе. — Так вот, когда меня спросят, я предложу Порто Адзурро.

Мальфатти невольно вздрогнул. Все знали, что паршивее, чем Порто Адзурро, места в Италии нет. Это тюрьма для особо опасных преступников, откуда еще никому не удавалось сбежать. Брунетти ждал. Мальфатти молча лежал и думал.

— Ну а если я расскажу? — спросил он наконец.

— Тогда я попрошу судей принять это во внимание.

— И все?

— И все. — Брунетти тоже питал ненависть к тем, кто убивает полицейских.

— Va bene [47], — согласился Мальфатти, поразмыслив еще секунду. — Но только чтобы это зачлось как добровольное признание. Запишите, что как только меня арестовали, я добровольно, значит, обещал сотрудничать.

Брунетти поднялся.

— Я позову секретаря, — сказал он, открыл дверь и выглянул в коридор. В другом конце коридора за столом сидел молодой человек. Брунетти поманил его пальцем. Вскоре тот появился в камере, неся блокнот и магнитофон.

Когда все было готово к записи, Брунетти скомандовал:

— Пожалуйста, назовите свое имя, дату рождения и адрес настоящего места жительства.

— Мальфатти, Пьетро. Двадцать восьмое сентября одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Кастелло, двадцать три шестнадцать.

Так продолжалось около часа. На протяжении всей записи Мальфатти говорил голосом совершенно будничным, ничуть не более взволнованным, чем при произнесении первой фразы, хотя рассказ получился куда какой захватывающий.

Идея этой аферы принадлежала не то Раванелло, не то Сантомауро — Мальфатти не уточнял, ему было все равно. На него они вышли через мальчиков с виа Капуччина и предложили ему ежемесячно собирать для них арендную плату в обмен на процент с дохода. Он сразу согласился, хотя насчет денег у них сначала возник спор. Они давали слишком мало. В конце концов они сошлись на двенадцати процентах, так за эти двенадцать процентов ему пришлось торговаться с ними целый час.

Желая еще увеличить свою долю, он внес предложение, чтобы часть легальных доходов Лиги выплачивалась в виде чеков нужным людям. Их он выбирал сам. Мальфатти, чувствовалось, был очень горд своей находчивостью.

— Когда об этом узнал Маскари? — спросил Брунетти, перебивая его хвастливую речь.

— Три недели назад. Он пришел к Раванелло и сказал, что что-то не в порядке со счетами. Он не догадывался, что Раванелло замешан, он думал, это все проделки Сантомауро. Дурак. — Мальфатти презрительно сплюнул на пол. — Если бы он захотел, он бы легко мог получить свою треть, не меньше, а то и больше. — Мальфатти перевел взгляд с Брунетти на секретаря и обратно, как бы приглашая их разделить его презрение.

— И что было потом? — спросил Брунетти, оставляя свое презрение при себе.

— Сантомауро и Раванелло пришли ко мне где-то за неделю. Они хотели, чтобы я помог им его убрать. Но я же знал, что это за люди, и сказал, что не стану ничего делать, если они мне не помогут. Я же не дурак. — Он снова шнырнул глазами туда-сюда. — Знаете, с такими надо держать ухо востро. Сделаешь для них что-нибудь, а они потом на шею сядут. Нет, я хотел, чтобы они тоже замазались.

— Вы так прямо им и объяснили?

— Вроде того. Я сказал, что согласен, но только они должны все подготовить.

— А они что?

— Они заставили Креспо позвонить Маскари и сказать, что ему, мол, известно, что Маскари интересуется тем, как Лига сдает квартиры, и что он живет в такой квартире. А Маскари проверил по списку. Но в тот день вечером Маскари должен был лететь на Сицилию — мы это знали, — и Креспо предложил ему заехать к нему домой по дороге в аэропорт, чтобы потолковать.

— И что?

— Он согласился.

— А Креспо был там, когда Маскари приехал?

— Ну уж нет. Этот очень осторожный был, говнюк. Он не хотел неприятностей на свою задницу. Он смылся заранее — вроде у него работа. А мы остались ждать Маскари. Часов в семь он и появился.

— Как это произошло?

— Я открыл ему дверь. Он подумал, что я и есть Креспо. Проходит он в комнату, а я предлагаю ему присесть и выпить чего-нибудь. Он говорит, что, дескать, у него скоро самолет и ему нужно торопиться. Я снова спрашиваю, не хочет ли он выпить. Он снова отказывается. Тогда я говорю, что и сам выпью. Я сам зашел сзади, где стоял столик с бутылками, и тогда-то все и вышло.

— Что вышло?

— Я огрел его.

— Чем?

— Железной трубой. Той самой, которая была у меня сегодня. Очень удобно.

— Сколько раз вы его ударили?

— Один. Я боялся, что он своей кровищей всю мебель замарает. И я не собирался его кончать. Я оставил это им.

— А они?

— Уж не знаю. То есть я не знаю, который из них его прикончил. Они сидели в ванной. Я позвал их, и мы затащили его в ванную. Он был еще жив и стонал.

— А почему в ванную?

Красноречивый взгляд Мальфатти показывал, что интеллект Брунетти не оправдывает его ожиданий.

— Да из-за крови.

Повисла пауза. Видя, что Брунетти молчит, Мальфатти продолжил:

— Мы положили его на пол. Я вернулся в комнату и принес трубу. Сантомауро все время твердил, что надо расквасить ему рожу — мы так давно решили, — чтобы его не сразу опознали и было время подправить документы в банке. Ну, я сунул ему трубу и предложил поработать. А сам пошел в гостиную и закурил. Когда вернулся, все было готово.

— Он был уже мертвый?

Мальфатти пожал плечами.

— Раванелло и Сантомауро его убили?

— Да. Я не убивал.

— Что было потом?

— Мы раздели его и стали брить ему ноги. Боже, ну и работка.

— Представляю, — посочувствовал Брунетти. — И что потом?

— Они его накрасили. Нет, не так. Они сначала его накрасили, а потом уж расквасили морду. Они сказали, что так проще. Потом мы снова одели его и вынесли из дому, как будто пьяного. Но нас все равно никто не видел. Мы с Раванелло засунули его в машину Сантомауро и вывезли в поле. Я знал, что это за поле, и подумал, что ему там самое место.

— А одежда? Где вы переодевали его?

— Там, в Маргере. Мы вытащили его с заднего сиденья и надели на него это красное платье и все такое. Я отнес его в поле и запихнул под куст, чтобы не сразу нашли. Раванелло сунул мне в карман туфли. Одну я уронил рядом с ним. Кажется, это Раванелло придумал — купить ему эти туфли.

— Куда вы дели его одежду?

— На обратном пути я выбросил его шмотки в помойный ящик возле дома Креспо. Все сошло гладко. На них крови не было. Мы действовали осторожно, мы обернули ему голову пакетом.

Секретарь кашлянул, отвернувшись в сторону, чтобы не записаться на пленку.

— И что было дальше? — спросил Брунетти.

— Когда мы вернулись в квартиру, Сантомауро все уже прибрал в ванной. С тех пор я о них не слышал, до той ночи, когда вы поехали в Местре.

— А кому принадлежала эта идея?

— Не мне. Раванелло позвонил и объяснил, в чем проблема. Я думаю, они надеялись, что после вашей смерти расследование заглохнет. — Мальфатти вздохнул. — Я пытался отговорить их, я сказал, что не вы, так другой, но они и слушать не хотели. Заладили одно — убери его, и все тут.

— Вы согласились?

Мальфатти молча кивнул.

— Синьор Мальфатти, вы должны ответить на вопрос, иначе ваш ответ не зафиксируется на пленке, — холодно напомнил Брунетти.

— Да, я согласился.

— Почему вы поддались на уговоры?

— Они обещали хорошо заплатить.

В присутствии молодого коллеги Брунетти не стал уточнять, в какую сумму оценили его жизнь. Будет еще время спросить.

— Вы были за рулем той машины, которая врезалась в нас на мосту?

— Да. — Сказав так, Мальфатти надолго замолчал.

— Я не знал, что с вами в машине женщина. Я бы, наверное, не стал бы этого делать, если бы знал. Убить женщину — это плохая примета. Раньше я не убивал женщин. — Тут его осенило, глаза вспыхнули удивлением. — Видите, мне и правда не повезло!

— Но еще больше не повезло женщине, синьор Мальфатти, — заметил Брунетти. — Ну а Креспо что? Вы и его убили?

— Нет, я тут ни при чем. Мы с Раванелло уехали на машине, а Сантомауро остался с ним в квартире. Когда мы вернулись, Креспо был уже покойник.

— Как Сантомауро объяснил вам, что произошло?

— Никак. Вообще никак не объяснил. Просто сказал, чтобы я схоронился куда-нибудь на время и сидел тихо. И что лучше мне уехать из Венеции. Я и хотел уехать, но теперь уж не придется.

— А Раванелло?

— Я пошел к нему сегодня утром, когда убежал от вас.

Мальфатти ненадолго остановился. Наверное, придумывает, что соврать, решил Брунетти.

— И что же вы у него делали?

— Я сказал ему, что меня преследует полиция, и попросил у него бабок на дорогу. Я хотел уехать. Он ударился в панику. Стал кричать, что я их подставил, что теперь всему крышка, и — за ножик.

Брунетти видел этот нож. Трудно представить, чтобы банкир таскал в кармане финку.

— Он как кинется на меня — чистый зверь. Я хочу отнять у него ножик, а он не дает. Ну а потом он споткнулся и упал, и прямо на лезвие.

Ага, подумал про себя Брунетти, упал. Два раза, прямо грудью.

— Ну и?…

— После этого я поехал к матери. А там меня взяли ваши ребята.

Мальфатти умолк. Тишину в камере нарушало только тихое шипение пленки в магнитофоне.

— Куда девались деньги? — спросил Брунетти.

— Что? — удивился Мальфатти, не ожидавший такого резкого поворота.

— Деньги. Арендная плата.

— Свою долю я тратил целиком. Мне хватало только на месяц. По сравнению с ними я был просто нищий.

— Сколько вам причиталось?

— Девять-десять миллионов.

— Вы не в курсе, что они делали со своими деньгами?

Мальфатти задумался, будто не знал.

— Ну, Сантомауро, наверное, спускал большую часть на мальчиков. Что до Раванелло, то я не уверен. Акции небось какие-нибудь покупал. Он, по всему видно, из таких. — Судя по тону Мальфатти, это было в высшей степени недостойное занятие.

— Вам есть что добавить касательно ваших отношений с Раванелло и Сантомауро?

— Только то, что это они надумали убрать Маскари, а не я. Я помог им, но начали все они. Я ничего не терял, если бы стало известно о квартирах, мне не было резона убивать его. — А если бы терял, то убил бы без колебаний, подумал Брунетти, но промолчал.

— Это все, — произнес Мальфатти.

Брунетти встал и подал знак молодому человеку.

— Мы распечатаем ваши показания, а вы потом подпишете. На это уйдет некоторое время.

— Да пожалуйста, — оскалился Мальфатти. — Торопиться мне некуда.

Глава двадцать девятая

Час спустя Брунетти принес ему три листа показаний, отпечатанных на принтере. Мальфатти подписал, не читая.

— Разве вам не интересно знать, что вы подписываете? — спросил Брунетти.

— Да какая разница? — отвечал Мальфатти. Он по-прежнему валялся на койке. — Кто этому поверит? — Он ткнул в листы ручкой, которую ему дал Брунетти.

Поскольку Брунетти тоже посещала эта догадка, возражать он не стал.

— Что теперь будем со мной? — спросил арестант.

— Через несколько дней состоится слушание, и магистрат должен будет постановить, выпускать ли вас под залог или нет.

— А вашего мнения он спросит?

— Может быть.

— Что вы ему скажете?

— Что я против.

Мальфатти покрутил ручку в пальцах и вернул ее назад Брунетти.

— Я надеюсь, мою мать оповестят?

— Да, я прикажу, чтобы с ней связались.

Мальфатти с удовлетворением кивнул, повернулся на спину и закрыл глаза.

Выйдя из камеры, Брунетти направился в покои синьорины Элеттры. Сегодня она нарядилась во что-то красное, того оттенка, какой редко увидишь за пределами Ватикана. Брунетти нашел его чересчур вызывающим. Он был не в настроении воспринимать яркие цвета. Но когда она улыбнулась, ему немного полегчало.

— У себя? — спросил он.

— Да. Пришел около часа назад. Говорит по телефону. Приказал ни в коем случае не беспокоить.

Брунетти это было только на руку. Он не хотел сидеть рядом с Паттой, пока тот будет читать признания Мальфатти. Положив листки ей на стол, он сказал:

— Передайте, пожалуйста, ему вот это, как только он закончит разговор.

— Мальфатти? — спросила она с любопытством.

— Да.

— Где вас искать?

Услышав эти слова, Брунетти вдруг понял, что он совершенно потерялся во времени и пространстве. Он понятия не имел, который час. Он посмотрел на часы. Пять. Ему это ничего не говорило. Есть не хотелось. Мучила жажда и разбитость. Когда он попытался вообразить себе реакцию Патты, жажда разыгралась сильнее.

— Я схожу промочу горло, а потом буду у себя в кабинете.

Он повернулся и вышел. Ему было плевать, станет она читать или не станет, ему было плевать на все. Он чувствовал только жажду, жару и шероховатость своей кожи, покрывшейся за день соленой коркой. Поднеся руку к губам, он лизнул тыльную сторону ладони и почти обрадовался горечи на языке.

Час спустя его вызвал Патта. Когда Брунетти пришел, он увидел за столом прежнего Патту: за одну ночь он как будто помолодел на пять лет и набрал пять килограммов веса.

— Садитесь, Брунетти, — сказал Патта, беря со стола шесть страничек признания и подбивая их в аккуратную стопку. — Я прочитал это. — Он взглянул на Брунетти и положил листы на стол. — Я ему верю.

Брунетти изо всех сил старался сохранять внешнюю невозмутимость. Жена Патты состоит в Лиге. Сантомауро имеет большой вес в городе, и его поддержка необходима Патте, который лезет в самые верхи. Из этого вытекает, что какой бы им ни предстоял разговор, закон и справедливость не станут главным его предметом. Остается чуть-чуть подождать.

— Но я сомневаюсь, что поверят другие, — добавил Патта, решив, вероятно, просветить Брунетти, и, видя, что тот молчит, продолжил: — Мне сегодня звонили несколько человек.

Было бы излишним спрашивать, был ли одним из них Сантомауро, и Брунетти не спросил.

— Помимо Avvocato Сантомауро, я имел продолжительные беседы с двумя членами городского совета. Оба они друзья и политические союзники Сантомауро. — Патта откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу. Брунетти, поглядев вниз, увидел блестящий нос ботинка и узкую синюю полоску носка, и снова поднял глаза. — Как я уже сказал, никто не поверит этому человеку.

— Даже если он говорит правду? — наконец подал голос Брунетти.

— Особенно если он говорит правду. Никто в этом городе не поверит, что Сантомауро совершил все то, в чем обвиняет его этот тип.

— Но вы же поверили, вице-квесторе.

— Меня вряд ли стоит рассматривать в качестве свидетеля, если дело касается Сантомауро, — сообщил Патта с той же небрежностью, с какой бросил на стол протокол допроса. Брунетти удивился: он и не подозревал, что Патта способен на самокритику.

— Интересно знать, что говорил вам Сантомауро, — сказал Брунетти, хотя догадаться было нетрудно.

— Я уверен, что вы и без меня знаете, что он говорил. — Брунетти удивился еще больше. — Он сказал, что Мальфатти просто пытается свалить свою вину на других, что экспертиза документов банка подтвердит причастность к махинациям одного Раванелло, что нет никаких доказательств, что он, Сантомауро, замешан во всей этой истории с арендной платой и убийством Маскари.

— Он не упоминал об остальных убийствах?

— Креспо?

— Да, и Марии Нарди.

— Ни словом не обмолвился. И вообще ни о чем, что имеет отношение к банку Раванелло.

— В день убийства Раванелло соседка видела Мальфатти, когда он спускался по лестнице.

— Понятно. — Патта опустил ноги и облокотился о стол. Затем он положил правую ладонь поверх признаний Мальфатти и произнес: — Это бесполезно.

Этих слов Брунетти давно от него ждал.

— Если он вздумает повторять свои обвинения на суде, судьи не примут их всерьез. Ему выгоднее прикинуться простофилей, которого Раванелло использовал в своих целях. — Да, это был выход для Мальфатти. Не родился еще тот судья, который поверил бы, что Мальфатти сам разработал и осуществил эту аферу. А судью, который увидел бы за всем этим Сантомауро, трудно даже было вообразить.

— То есть вы не дадите хода его признаниям? — Брунетти кивком головы указал на листы под рукой Патты.

— Нет. Если только вы не предложите способа, как это сделать. — Тщетно Брунетти пытался уловить нотки иронии в голосе Патты.

Брунетти только пожал плечами.

— Он нам не по зубам. Я же его знаю. Он хитер как лис. Я уверен, что никому из тех, кто здесь замешан, его не уличить.

— Даже мальчикам с виа Капуччина?

Патта брезгливо скривил губы:

— При чем здесь это? Судьи и слушать не станут. Это никого не касается. Как бы отвратительно он ни вел себя в частной жизни, это его личное дело.

Брунетти начал в уме перебирать дополнительные возможности: если собрать всех гомосексуалистов, которые снимают квартиры у Лиги, и заставить их подтвердить, что Сантомауро пользовался их услугами, если найти того человека, который был в квартире Креспо, когда Брунетти к нему пришел, если допросить всех квартиросъемщиков по списку и узнать, не проводил ли Сантомауро с кем собеседования…

— Нет у нас улик, Брунетти. — Патта оборвал поток его мыслей. — Все, что у нас есть, — это показания закоренелого убийцы. — Его пальцы выбили барабанную дробь на листах бумаги. — Когда читаешь, то складывается впечатление, что лишить жизни человека ему все равно что купить пачку сигарет. Никто такому не поверит, никто.

Брунетти внезапно ощутил, что падает от усталости. Веки налились, тяжестью. Он должен был таращить глаза, чтобы они не захлопнулись. Он потер один глаз, как будто туда попала соринка, потом второй, потом закрыл оба глаза и стал тереть их одной рукой. Открыв глаза, он увидел, что Патта смотрит на него как-то странно.

— Шли бы вы домой, Брунетти. Тут уже ничего не поделаешь.

Брунетти поднялся, кивнул на прощание Патте и вышел из кабинета. К себе он заходить не стал, а пошел сразу домой. Дома он отключил телефон, принял горячий душ, съел килограмм персиков и лег спать.

Глава тридцатая

В ту ночь Брунетти спал крепко, не видя снов. Через двенадцать часов он проснулся свежим и бодрым, хотя и на мокрых от пота простынях. Ночью он не чувствовал, как вспотел. На кухне, когда он отправился туда вскипятить воду для кофе, лежали в вазе три оставшихся с вечера персика. За ночь на них выросла пушистая зеленая плесень. Он швырнул персики в помойное ведро под мойкой, вымыл руки, наполнил кофейник водой и поставил его на плиту.

Мысли его беспрестанно возвращались то к Сантомауро, то к Мальфатти с его признаниями, но всякий раз он направлял их в другое русло. Он заставлял себя думать о приближающихся выходных, как он поедет в горы и увидит Паолу и детей. Странно, что Паола не позвонила вчера. Эхом недоумения отдалась в нем острая обида: ты тут хоть сдохни от жары и забот, а она там скачет по горам, как коза, и хоть бы хны. Но потом он вспомнил, что вчера сам отключил телефон, и ему стало стыдно. Как он соскучился по ней. Как он соскучился по ним. Он поедет к ним в субботу. Даже в пятницу вечером, если вечером есть поезд.

Приободрившись от этой мысли, он отправился в квестуру. Газеты сообщали об аресте Мальфатти, везде упоминалось, что информация получена от вице-квесторе Джузеппе Патты. Патту широко цитировали, как человека, который-де «руководил операцией по задержанию» и «добился признания от Мальфатти». Последний директор Банка Вероны Раванелло, согласно газетам, был редкий мерзавец, по вине которого в банке разразился скандал. У читателя не должно было остаться сомнений, что его предшественник пал жертвой его козней, прежде чем сам Раванелло погиб от рук своего подельника, Мальфатти. Имя Сантомауро промелькнуло всего один раз, в «Коррьере делла Сера». Его, конечно, до глубины души возмутило и шокировало унижение, которому подверглись благородные цели и священные идеалы организации, оказавшей ему такую высокую честь, избрав его на пост президента.

Брунетти позвонил Паоле и спросил — хотя ответ был известен заранее, — читала ли она газеты. Когда она спросила, что в них такого, чтобы их читать, он сказал, что дело почти завершено и что он обо всем расскажет, когда приедет в пятницу вечером. Как он и ожидал, она захотела узнать немедленно, но он сказал, что это подождет. Когда она сразу же стала говорить на другие темы, он обиделся и разозлился на нее за безучастие: разве она не помнит, что это дело едва не стоило ему жизни?

В оставшееся до обеда время он писал отчет на пяти страницах, в котором изложил свои взгляды на признания Мальфатти. Он написал, что убежден в их правдивости, и далее представил события в хронологии и их дотошный анализ, начиная с того момента, когда был обнаружен труп Маскари, и заканчивая арестом Мальфатти. После обеда, два раза перечитав написанное, он вынужден быть признать, что вина Сантомауро по-прежнему недоказуема и, кроме его личных подозрений, предъявить ему нечего. Не было ни намека на связи Сантомауро с каким-либо из преступлений, ни тени надежды, что хоть кто-нибудь поверит, будто Сантомауро, величаво взирающий на мир с высоты своей нравственной непогрешимости, на самом деле не кто иной, как похотливый стяжатель и убийца. И все же он отстучал это все на старой пишущей машинке «Оливетти», которая стояла на столике в углу. Потом он замазал несколько опечаток, думая при этом, что пора потребовать себе в кабинет компьютер. Он увлекся этой идеей и стал уже прикидывать, где бы он разместил новый компьютер и дадут ли ему принтер или нужно будет все печатать внизу у секретарши, — если так, то лучше не надо.

Воображаемый компьютер все еще занимал его мысли, когда в дверь постучал Вьянелло. С ним был невысокий черный от загара человек в мятом летнем костюме.

— Комиссар, — начал Вьянелло, обращаясь к нему официальным тоном, каким всегда говорил в присутствии посторонних. — Позвольте представить вам синьора Лучано Грави.

Брунетти шагнул навстречу, протягивая руку:

— Приятно познакомиться, синьор Грави. Чем я могу быть вам полезен?

Потом повел его к столу и указал на стул. Грави сначала огляделся, потом сел. Вьянелло сел на другой стул, подождал, не скажет ли чего Грави, но, видя, что тот замешкался, начал объяснять сам:

— Комиссар, синьор Грави — владелец обувного магазина в Кьодже.

Брунетти поглядел на человека с интересом. Обувной магазин, ага.

Вьянелло оглянулся на Грави и сделал ему рукой знак продолжать.

— Я только что приехал, — сказал Грави, глядя на Вьянелло. Но когда сержант повернулся к Брунетти, Грави последовал его примеру. — Две недели я был в Пулье. В августе все равно торговли никакой. Никто не хочет покупать обувь, слишком жарко. Каждый год мы с женой закрываем магазин на три недели и уезжаем куда-нибудь в отпуск.

— И вы говорите, вы только что вернулись?

— Я вернулся два дня назад. Но в магазин пришел только вчера. Там я и увидал эту открытку.

— Открытку, синьор Грави?

— Да, открытку от одной моей продавщицы. Она сейчас в Норвегии с женихом. Он, кажется, работает у вас. Джорджо Мьотти. — Брунетти кивнул: он знает Мьотти. — И вот она написала мне из Норвегии, что полиция интересуется красными туфлями. Не знаю уж, чем они там занимаются и зачем им сдались такие вещи, но она написала, что Джорджо говорит, что, мол, вы ищете покупателя пары красных женских атласных туфель большого размера.

У Брунетти от волнения в груди дыханье сперло.

— И вы продавали эти туфли, синьор Грави?

— Да, какой-то мужчина купил у меня такую пару около месяца назад.

Грави замолчал, думая, что он сильно удивил полицию, сообщив, что покупатель был мужчина.

— Мужчина? — услужливо спросил Брунетти.

— Да. Он сказал, что туфли нужны ему для карнавала. Но карнавал будет только в будущем году. Мне тогда показалось это странным, но я хотел сбыть туфли, потому что атлас на одном каблуке немного порвался. На левой туфле, если не ошибаюсь. Из-за этого они шли со скидкой, и он их купил. Пятьдесят девять тысяч лир, а полная цена была сто двадцать. Очень удачная покупка.

— Очень удачная, синьор Грави, — поддакнул Брунетти. — А вы бы узнали свои туфли, если бы увидели?

— Думаю, узнал бы. Я написал цену на подошве одной туфли. Может быть, та надпись еще цела.

Повернувшись к Вьянелло, Брунетти сказал:

— Сержант, принесите туфли из лаборатории. Я хочу показать их синьору Грави.

Вьянелло, кивнув, вышел. Пока его не было, Грави развлекал Брунетти рассказами о своем отпуске, говорил, какая чистая вода в Адриатике, если забраться подальше на юг. Брунетти слушал и улыбался, когда было нужно, едва удерживаясь, чтобы прежде идентификации не попросить Грави описать человека, который купил туфли.

Вскоре вернулся Вьянелло с пластиковым пакетом, где лежала пара туфель. Он отдал пакет Грави, но тот даже не стал вынимать их, а только перевернул подошвами вверх. Взглянув на них поближе, он улыбнулся и протянул пакет Брунетти:

— Смотрите, вот она — цена со скидкой. Я специально написал карандашом, чтобы, если кому надо будет, стерли. Но она еще здесь. — На подошве одной туфли слабо вырисовывались карандашные каракули.

Наконец Брунетти позволил себе задать вопрос:

— А вы могли бы описать того покупателя, синьор Грави?

Помолчав, Грави спросил подобострастным тоном, выражавшим крайнее почтение к работе государственных служб:

— Комиссар, позволите ли узнать, почему вас так интересует этот человек?

— Мы полагаем, что вы можете предоставить нам важную информацию, которая окажет существенную помощь расследованию, проводимому нами в настоящее время, — уклончиво ответил Брунетти.

— Ах, понятно, — сказал Грави, подобно всем итальянцам, привыкший ничего не понимать в заявлениях властей. — С виду он был чуть моложе, чем вы, темные волосы, без усов. — Услышав свои собственные слова, Грави, должно быть, догадался, что это не очень-то точное описание, и добавил: — Обычный человек, ничего особенного. В костюме. Не высокий и не низкий — средний, в общем.

— Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на фотографии, синьор Грави. Может быть, это поможет вам опознать его.

Грави широко улыбнулся: ну все как по телевизору.

— Конечно.

Брунетти кивнул сержанту, тот вышел и быстро вернулся, неся две папки фотографий, среди которых был и снимок Мальфатти.

Грави взял у Вьянелло одну папку и, положив ее на стол Брунетти, открыл и принялся рассматривать фотографии. Взглянув на снимок, он переворачивал его и откладывал в другую стопку. Вьянелло и Брунетти следили за ним. Фотографию Мальфатти он тоже перевернул и отложил. И так пока в лапке не осталось фотографий. Отложив последнюю, он поднял глаза и сказал:

— Нет, здесь его нет. Даже ничего похожего.

— Может быть, вы еще что-нибудь вспомните, синьор Грави?

— Я же говорю вам, комиссар: мужчина в костюме. А эти все, — он указал на стопку фотографий перед ним, — все уголовные рожи. — Вьянелло и Брунетти переглянулись: среди прочих там были трое полицейских, один из них Альвизе. — А тот был одет в костюм, — еще раз повторил Грави. — Он был обычного вида, нормальный человек, как мы все. Такой, что ходит каждый день на работу в офис. И он говорил как образованный, а не как уголовник.

Наивность Грави заставила Брунетти на секунду усомниться в том, что он итальянец. Вьянелло подал ему вторую папку с фотографиями, поменьше.

Грави снова стал перебирать снимки. Когда очередь дошла до фотографии Раванелло, он взял ее в руки и спросил Брунетти:

— А это банкир, которого вчера убили, Да?

— Это не он покупал туфли, синьор Грави?

— Нет, конечно нет. Если бы это был он, я бы сразу вам сказал. — Он снова поглядел на фотографию — студийный портрет, взятый из проспекта, где были собраны фотографии всех служащих банка. — Это не он, хотя и похож.

— Похож, синьор Грави?

— Ну да, такие носят костюмы с галстуками, и обувь у них всегда дорогая и начищена до блеска. Белоснежная рубашка, стильная прическа. Банкир, короче.

На мгновение Брунетти перенесся в детство, ему снова было семь лет, и он стоял на коленях рядом с матерью у алтаря в их приходской церкви Санта-Мария-Формоза. Его мать возвела глаза к алтарю, перекрестилась и страстным шепотом, полным веры и мольбы, запричитала:

— Мария, матерь Божия, ради Сына твоего, что принял муки за нас, недостойных грешников, только один раз сделай, как я прошу, выполни мою единственную просьбу, и я до конца дней своих не попрошу у тебя сверх той милости, что ты даруешь нам…

Это обещание он слышал потом не единожды в разных местах, ибо, как все венецианцы, синьора Брунетти всегда возлагала надежды на влиятельных знакомых из высших сфер. В сотый раз жалея, что он неверующий, Брунетти молился про себя.

Однако синьор Грави тоже требовал внимания.

— К сожалению, у нас нет фотографии человека, который, возможно, и купил эти туфли, но если бы вы согласились пройти со мной туда, где он работает, чтобы взглянуть на него воочию, мы были бы вам чрезвычайно признательны.

— То есть вы предлагаете мне поучаствовать в расследовании? — по-детски обрадовался Грави.

— Да, если вы не против.

— Разумеется, комиссар, я буду рад помочь вам чем только смогу.

Брунетти встал, и Грави вскочил со стула. По дороге Брунетти объяснял, что нужно делать. Грави не задавал вопросов, молча довольствуясь отведенной ему ролью патриота, помогающего полиции раскрыть преступление.

Когда они пришли на кампо Сан-Лука, Брунетти показал ему подъезд, где был офис Сантомауро, и велел погулять пять минут или выпить чего-нибудь в кафе «Роза Сальва», пока он сам поднимется наверх.

Брунетти поднялся по знакомой лестнице и постучал в дверь офиса. «Avanti», — крикнула секретарша, и он вошел. Секретарша сидела за компьютером. Увидав его, она вскочила со стула, будто подброшенная в воздух пружиной.

— Прошу прощения, синьорина. — Брунетти поднял обе руки, надеясь, что она примет сей миролюбивый жест во внимание. — Мне нужно поговорить с адвокатом Сантомауро. Я из полиции.

Девица, казалось, не слышит. Она смотрела на него, разинув рот в виде буквы «О» — не то от страха, не то от изумления, — Брунетти так и не понял. Очень медленно ее рука протянулась к столу, и палец нажал кнопку вызова. Так она и стояла — прижавшись к стене и глядя на Брунетти дикими глазами — и давила на кнопку, пока дверь в кабинет не распахнулась и на пороге не появился Сантомауро. Вначале он увидал свою секретаршу, остолбеневшую, точно жена Лота, потом заметил у дверей Брунетти.

Его гнев воспламенился мгновенно.

— Что вы здесь делаете? — заорал он. — Я же звонил вице-квесторе и просил его оградить меня от ваших вторжений. Вон отсюда! Я не потерплю издевательств. Да я вас…

Тут он замолчал, прерванный появлением еще одного посетителя — небольшого роста, в дешевом летнем костюме, — который возник из-за спины Брунетти. Сантомауро не узнал его.

— Ну-ка, убирайтесь оба в свою полицию, — снова заорал он.

— Вам знаком этот человек, синьор Грави? — спросил Брунетти.

— Да, знаком.

Сантомауро перестал орать, хотя по-прежнему ничего не понимал.

— Кто же этот человек, синьор Грави?

— Это тот человек, который купил в моем магазине туфли.

Брунетти обернулся к Сантомауро, у которого, кажется, начало проясняться в памяти.

— Какие же туфли он купил, синьор Грави?

— Пару красных женских туфель. Сорок первого размера.

Глава тридцать первая

Сантомауро сломался. Брунетти наблюдал такое не впервые, поэтому ему не составило труда понять, что происходит. Когда Сантомауро поверил, что опасность миновала, когда обвинения Мальфатти не сработали и полиция за ним не пришла, когда он расслабился — вдруг откуда ни возьмись вылезает этот Грави, будто и в самом деле с неба сваливается, и уже нет ни времени, ни сил придумать объяснение тому, зачем ему понадобились эти туфли.

Вначале он кричал на Грави, чтобы тот выметался, но Грави настойчиво твердил, что Сантомауро и есть покупатель красных туфель, что хорошо его запомнил и узнает везде. Тогда Сантомауро вдруг боком повалился на секретаршин стол, закрывая руками грудь, будто хотел так укрыться от пристального взгляда Брунетти и от двух других недоумевающих взглядов.

— Это он, комиссар, тот самый человек, я абсолютно уверен.

— Ну, что скажете, Avvocato Сантомауро? — спросил Брунетти и дал знак Грави, чтобы тот пока помолчал.

— Это все Раванелло, — пискнул Сантомауро высоким сдавленным голосом, будто вот-вот расплачется. — Это он все придумал. Квартиры, рента. Он предложил мне помочь. Я хотел отказаться, но он стал угрожать. Он знал про мальчиков. Он обещал рассказать моей жене и детям. А потом Маскари узнал про квартиры.

— Как?

— Я понятия не имею. Через банковские документы. Или в компьютере нашел. Раванелло сказал мне. Это была его идея — избавиться от Маскари.

Слова Сантомауро были совершенно непостижимы для секретарши и Грави, но оба безмолвствовали, пораженные его еще более непостижимым поведением.

— Я не хотел ничего делать, но Раванелло сказал, что у меня нет выбора, что мы должны это сделать. — Пока он говорил, его голос становился все тише. Наконец он замолчал и посмотрел на Брунетти.

— Что вы должны были сделать, синьор Сантомауро?

Сантомауро выпучил глаза и замотал головой, как будто приходя в себя после оплеухи. Потом он снова помотал головой, на этот раз в знак отрицания. Брунетти прекрасно знал, что это значит.

— Вы арестованы, синьор Сантомауро, по обвинению в убийстве Леонардо Маскари.

При этих словах Грави с секретаршей одновременно вытаращились на Сантомауро, будто впервые увидели его. Брунетти шагнул к столу, поднял трубку, набрал номер и приказал прислать троих карабинеров на кампо Сан-Лука, чтобы конвоировать задержанного в квестуру для допроса.

На допросе, в течение двух часов, Сантомауро излагал им с Вьянелло свою историю. Он, похоже, говорил правду, описывая схему махинаций с квартирами и арендной платой, но почти наверняка врал, когда его спрашивали, кто это все задумал и разработал. У него получалось, что по всем статьям виноват Раванелло. Раванелло вовлек его в участие в предприятии, у Раванелло был готовый план действий, Раванелло притащил к ним Мальфатти. Все идеи с самого начала исходили от Раванелло: это он придумал наживаться на квартирах, убить Маскари и сбросить с моста машину Брунетти. Виноват один Раванелло, охваченный безумной жаждой наживы.

А что же он, Сантомауро? О, да он слабый человек, которого обманом заманил в свои сети хитроумный банкир Раванелло, угрожая испортить его репутацию, разрушить семью и отнять саму жизнь. Он не участвовал в убийстве Маскари, не знал, что должно было произойти в ту роковую ночь в квартире Креспо. Когда ему напомнили о туфлях, он сначала сказал, что хотел надеть их на карнавал, но потом, когда ему объяснили, что туфли нашли вместе с телом Маскари, он сказал, что купил их по приказу Раванелло, будучи в неведении относительно его преступных замыслов.

Да, он получал свою долю с арендной платы, но денег этих ему было не надо, он только заботился о сохранении своего доброго имени. Да, он был в квартире Креспо в ту ночь, когда погиб Маскари, но тот погиб от рук Мальфатти, а им с Раванелло ничего не оставалось, как только помочь ему избавиться от трупа. План убийства? Опять Раванелло, вместе с Мальфатти. Что же до убийства Креспо, то тут он вообще не в курсе, наверное, его прикончил какой-нибудь клиент, которого тот по легкомыслию притащил к себе домой.

Словом, Сантомауро увлеченно лепил свой образ слабого человека, волею случая сбившегося с пути и потому охваченного страхом. Ну как можно было не посочувствовать бедняге, не пожалеть его?

Так продолжалось все два часа. Сантомауро все настаивал на своей невиновности, утверждал, что его единственным мотивом было сохранение семьи, попытка уберечь жену и детей от позора и скандала. И по мере того, как говорил, он все более верил в правду своих слов. Брунетти прекратил допрос, потому что ему стало тошно видеть и слышать Сантомауро.

Вечером прибыл Avvocato Сантомауро, утром его выпустили под залог, а Мальфатти, опасный рецидивист, остался в тюрьме. Сантомауро в тот же день сложил с себя полномочия президента Лиги по защите нравственности, а остальные члены правления призвали провести всестороннее расследование его проступков и провинностей. Ну и нравы же в высшем обществе, отметил Брунетти: воровство у них — проступок, а убийство — провинность.

Днем Брунетти отправился на виа Гарибальди. Когда он позвонил в квартиру Маскари, вдова спросила, кто там, и он назвал свое имя и звание.

В квартире было все по-прежнему. Шторы были опущены, хотя от этого, казалось, внутри скапливается жара. Синьора Маскари еще похудела и выглядела более собранной.

— Вы очень любезны, синьора, — начал Брунетти. Когда они уселись друг против друга в гостиной. — Я пришел сообщить вам, что все подозрения с вашего мужа сняты. Он не совершал ничего противозаконного, он стал безвинной жертвой преступления.

— Я знала об этом, комиссар. Я с самого начала знала.

— Мне очень жаль, синьора, что у нас возникали подозрения насчет вашего мужа.

— Вашей вины в том нет, комиссар.

— И все-таки я должен извиниться. Но преступники, виновные в его гибели, найдены.

— Да, я знаю. Я читала в газетах. Не думаю, что это имеет какое-то значение.

— Они получат по заслугам, синьора. Я обещаю.

— Боюсь, это не поможет ни мне, ни Леонардо. — Брунетти начал было возражать, но она перебила его: — Комиссар, газеты теперь могут писать что угодно, какую угодно правду, но люди все равно запомнят только ту первую историю, которая появилась, когда нашли его тело, как он был в женском платье, что он был трансвестит.

— Но ведь все будут знать, что это неправда, синьора.

— Такую грязь не отмоешь, комиссар. Людям нравится думать о других плохо. Чем хуже они считают других, тем лучше они кажутся сами себе. Даже через много лет, услышав имя Леонардо, все вспомнят платье, и что писали газеты, и все грязные слухи, которые о нем ходили.

Брунетти знал, что она права.

— Мне очень жаль, синьора.

Больше сказать было нечего.

Она наклонилась и дотронулась до его руки:

— Такова человеческая природа, комиссар. Но все равно — спасибо за сочувствие. — Она отняла руку и выпрямилась. — Что-нибудь еще?

Брунетти понял, что ему пора. Сказав, что нет, что больше ничего, он распрощался и ушел, оставив ее одну в сумрачном доме.

Ночью над городом разразилась буря. Ветер срывал с крыш черепицу, сбрасывал с балконов горшки с геранью, валил деревья в скверах. Три часа без перерыва бушевал ливень. В водостоках бурлила вода, унося в каналы мешки с мусором. После дождя внезапно похолодало. Холод пробрался в спальни, заставляя спящих жаться друг к другу. Брунетти, который спал один, проснулся около четырех часов и достал из шкафа одеяло. Во второй раз он проснулся в десятом часу, но, решив, что в квестуру до обеда не пойдет, заставил себя уснуть еще на час. В одиннадцать он встал, приготовил кофе и принял горячий душ, впервые за несколько месяцев радуясь горячей воде. Одевшись, он вышел на балкон сушить волосы. Когда он допивал вторую чашку кофе, за спиной у него как будто щелкнул замок. Он обернулся и увидел Паолу. А вместе с нею Кьяру и Раффаэле.

— Чао, папа! — радостно закричала Кьяра, бросаясь к нему.

— Что случилось? — спросил он, обнимая Кьяру, но смотря на ее мать.

Кьяра вырвалась из его объятий и подняла смеющееся лицо:

— Посмотри на меня, папа.

Он посмотрел: самая милая рожица на свете, и как загорела.

— Ну папа, разве ты не видишь?

— Чего, детка?

— Я подцепила корь и нас выгнали!

И хотя в городе с приходом ранней осени установилась прохлада, в ту ночь Брунетти не доставал одеяла.

Примечания

1

Управление полиции.

2

Начальник отдела полиции.

3

Понта делла Либерта — мост, соединяющий Венецию с континентом.

4

Пароходик (ит.); здесь — водный трамвай, основной общественный транспорт Венеции.

5

Узкие венецианские улочки, соединяющие набережные каналов.

6

Салат по-каприйски (ит.)

7

Удостоверение личности (ит.)

8

Принятое в Италии обращение к людям, имеющим высшее образование.

9

Позвольте (ит.)

10

Хватит. Иду (ит.)

11

Венеция традиционно имеет своего патриарха.

12

Овечий сыр (ит.)

13

Привет, красавчик (ит.)

14

Хочешь попробовать, милый? (ит.)

15

Все, что хочешь, дорогой (ит.)

16

Господи Иисусе (ит.)

17

Добрый вечер (ит.)

18

Деле Патты (ит.)

19

Войдите (ит.)

20

Роман Генри Джеймса.

21

Небольшая площадь.

22

Рыба-ромб (ит.)

23

Кефаль (ит.)

24

Окорок (ит.)

25

Большое спасибо (ит.)

26

Причал (ит.)

27

Дорогая (ит.)

28

Салат из кальмаров (ит.)

29

Белое летнее итальянское вино.

30

Район Венеции.

31

Одна из набережных в Венеции.

32

За стол, все за стол. Кушать (ит.)

33

Итальянский бекон.

34

Острый красный стручковый перец.

35

Рок Хадсон (1925–1985) — знаменитый американский киноактер, умерший от СПИДа. Герой-любовник и супермен на экране, в жизни он был гомосексуалистом. Здесь речь идет об эпизоде из кинокомедии «Разговор на подушке» (1959).

36

Серый кардинал (фр.)

37

Отец-настоятель (ит.)

38

Дом престарелых (ит.)

39

Здесь: президентский дворец в Риме.

40

Устика — остров в Средиземном море. В 1980 г. в небе над Устикой потерпел крушение итальянский пассажирский самолет с 77-ю пассажирами на борту. У следствия была версия о попадании в самолет ракеты, выпущенной по ошибке с американского корабля. Под давлением США дело было закрыто.

41

Папа Иоанн Павел I скоропостижно скончался в 1978 г. на 33-й день после своего избрания главой Римской Католической церкви. По официальной версии, причиной его смерти стал сердечный приступ, однако обстоятельства произошедшего указывают на то, что, скорее всего, его отравили.

42

П-2 (Пропаганда-2) — масонская ложа, объединяющая итальянских политиков правого толка, банкиров, журналистов. Была запрещена как террористическая организация. Действует до сих пор.

43

Синдона, Микеле — известный сицилийский адвокат, банкир, советник папы Иоанна Павла I, был арестован по обвинению в финансовых махинациях, связях с итальянской мафией, убийстве и приговорен к 25 годам тюремного заключения. В 1986 г. скончался в тюрьме, предположительно от отравления.

44

Как дела? (ит.)

45

Булочки (ит.)

46

Извините, адвокат (ит.)

47

Ну ладно (ит.)

Content

Донна Леон
Неизвестный венецианец

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Примечания