Юрий Нестеренко (Райт Джордж)

Стихи (2)

В.О.В

Так вот она, ваша победа!

А. Галич

И было так: четыре года

В грязи, в крови, в огне пальбы

Рабы сражались за свободу,

Не зная, что они — рабы.

А впрочем — зная. Вой снарядов

И взрывы бомб не так страшны,

Как меткий взгляд заградотрядов,

В тебя упертый со спины.

И было ведомо солдатам,

Из дома вырванным войной,

Что города берутся — к датам.

А потому — любой ценой.

Не пасовал пред вражьим станом,

Но опускал покорно взор

Пред особистом-капитаном

Отважный боевой майор.

И генералам, осужденным

В конце тридцатых без вины,

А после вдруг освобожденным

Хозяином для нужд войны,

Не знать, конечно, было б странно,

Имея даже штат и штаб,

Что раб, по прихоти тирана

Возвышенный — все тот же раб.

Так значит, ведали. И все же,

Себя и прочих не щадя,

Сражались, лезли вон из кожи,

Спасая задницу вождя.

Снося бездарность поражений,

Где миллионы гибли зря,

А вышедшим из окружений

Светил расстрел иль лагеря,

Безропотно терпя такое,

Чего б терпеть не стали псы,

Чтоб вождь рябой с сухой рукою

Лукаво щерился в усы.

Зачем, зачем, чего же ради —

Чтоб говорить бояться вслух?

Чтоб в полумертвом Ленинграде

От ожиренья Жданов пух?

Чтоб в нищих селах, все отдавших,

Впрягались женщины в ярмо?

Чтоб детям без вести пропавших

Носить предателей клеймо?

Ах, если б это было просто —

В той бойне выбрать верный флаг!

Но нет, идеи Холокоста

Ничуть не лучше, чем ГУЛАГ.

У тех — все то же было рабство,

А не пропагандистский рай.

Свобода, равенство и братство…

Свободный труд. Arbeit macht frei.

И неизменны возраженья,

Что, дескать, основная часть

Из воевавших шла в сраженья

Не за советскую-де власть,

Мол, защищали не колхозы

И кровопийцу-подлеца,

А дом, семью и три березы,

Посаженных рукой отца…

Но отчего же половодьем

Вослед победе в той войне

Война со сталинским отродьем

Не прокатилась по стране?

Садили в небеса патроны,

Бурлил ликующий поток,

Но вскоре — новые вагоны

Везли их дальше на восток.

И те, кого вела отвага,

Кто встал стеною у Москвы —

За проволоками ГУЛАГа

Поднять не смели головы.

Победа… Сделал дело — в стойло!

Свобода… Северная даль.

Сорокаградусное пойло,

Из меди крашеной медаль.

Когда б и впрямь они парадом

Освободителей прошли,

То в грязь со свастиками рядом

И звезды б красные легли.

Пусть обуха не сломишь плетью,

Однако армия — не плеть!

Тому назад уж полстолетья

Режим кровавый мог истлеть.

И все ж пришел конец запретам,

Но, те же лозунги крича,

Плетется дряхлый раб с портретом

Того же горца-усача.

Он страшно недоволен строем,

Трехцветным флагом и гербом…

Раб тоже может быть героем,

Но все ж останется рабом.

И что ж мы празднуем в угоду

Им всем девятого числа?

Тот выиграл, кто обрел свободу.

Ну что же, Дойчланд — обрела.

А нас свобода только дразнит,

А мы — столетьями в плену…

На нашей улице — не праздник.

Мы проиграли ту войну.

9 мая 2002

Счастливый

В Империи траур. Приспущены флаги.

Убито две сотни детей.

Залиты рекордным количеством влаги

Экраны и тексты статей.

Плывет по америкам и по европам,

Колышется пламя свечей.

Мешаются слезы с сусальным сиропом

Слюняво-сопливых речей.

«Всего драгоценней и чище на свете

Ребенок, сей ангел Земли!

Ах, бедные дети, несчастные дети!

О нелюди, как вы могли?»

Несчастные дети. Поспоришь едва ли,

Хоть нелюди тут с потолка —

Ведь именно люди детей убивали

Везде и в любые века.

Несчастные… Метод единой гребенки,

Конечно, привычней всего,

Но далее речь о счастливом ребенке

Пойдет. В чем же счастье его?

Не в том лишь, что выжил. Таких ведь немало

Средь загнанных в школу-тюрьму;

Других испытание это сломало,

Он тоже был близок к тому.

Он тоже сидел до последнего часа,

Как все, без воды и жратвы…

Но трое подонков из старшего класса,

Его изводивших, мертвы!

Сегодня по ним проливаются слезы,

Мучители — в списке потерь.

И черт с ними! Главное то, что угрозы

От них не исходит теперь.

И пусть террористы — не меньшие гады

И свой заслужили конец,

Но все ж кое-где совершили, что надо,

Бандитский тротил и свинец.

А мир содрогнулся: «Как можно — по детям!»

Да разве же в возрасте соль?

Он тысячу раз бы стрелял бы по этим

За все униженья и боль!

А тех, кто вещает на первом канале

О чистой, святой детворе,

Наверное, слишком давно не пинали

Ногами на школьном дворе.

Посылки идут от детей и старушек

Из Ромы, Нью-Йорка, Москвы —

Не надо, он счастлив без всяких игрушек:

Он выжил, а эти — мертвы!

Решать не ему, путь наш верен ли, плох ли,

Зачем мы убийц не казним,

Но трое подонков — подохли, подохли!

Порадуйтесь, граждане, с ним.

сентябрь 2004

Заметки энтомолога

Красавец корнет на красавце коне

Гарцует — ну просто charmante!

За ним наблюдает блондинка в окне

Украдкой от строгой maman.

У ней под подушкой — французский роман,

В шкатулке — четыре письма,

В мозгах, разумеется, полный дурман,

Банальный, и даже весьма.

На солнце блестит серебро эполет,

Лоснится ухоженный круп,

И смотрит блондинка восторженно вслед

Под бравую музыку труб.

Она, безусловно, не слишком умна

(Глупа — это будет точней),

Но тот, от кого обмирает она,

Конечно, не многим умней:

Испорченный светских шутов ученик,

Набитый, как кукла трухой,

Чужими манерами, бредом из книг,

Bon mots и иной чепухой,

Распутник, кутила, беспечный игрок,

Дуэль он устроит шутя,

Подхватит любой новомодный порок,

Чтоб видели: он — не дитя.

И ныне он горд и доволен собой:

Прощайте, блондинки! Война!

Он ринется первым в решающий бой,

И слава ему суждена.

Товарищи вскочат взволнованно с мест,

Обнимет его командир,

И сам Император свой орденский крест

Приколет ему на мундир.

И смотрит блондинка, меняясь в лице,

Как, сам удивляясь себе,

Один жеребец на другом жеребце

Гарцует навстречу судьбе.

Уходит, уходит из города полк,

Свершая свой новый вояж

Туда, куда требует воинский долг,

Точнее — имперская блажь.

Гусары, драгуны — героев не счесть,

И каждый сражаться готов…

Имперская доблесть. Дворянская честь.

Ряды деревянных крестов.

На пошлой, нелепой, ненужной войне,

В бездарном и глупом бою

Красавец корнет на лихом скакуне

Отыщет погибель свою.

Зароют его неопознанный труп

С оторванной правой ногой,

Под гром барабанов, под музыку труб

Домой возвратится другой…

Блондинка немного поплачет в углу

Над горькой судьбой удальца,

Но вечером надо блистать на балу,

А слезы не красят лица.

Еще она будет пленяться не раз

(На день или несколько дней)

Компотом из пошлых затасканных фраз,

Но станет в процессе умней

И после резонных и чинных бесед

Уступит maman наконец:

Чиновник в отставке, помещик-сосед

Ее поведет под венец;

И будет в деревне толстеть и скучать

Блондинка, имея взамен

Супруга, способного не замечать

Ее мимолетных измен;

Без модных идей и без бурных страстей,

Вдали от столичных юнцов

Родит четырех или больше детей

От трех или больше отцов.

Чиновником старшему стать суждено,

Из младшего выйдет корнет…

Но полно! К чему продолжать? Все равно

Конца у истории нет.

Пусть время на тронах меняет зады,

Но суть остается всегда,

И если пришелец с далекой звезды

Когда-нибудь взглянет сюда,

На этих, пятнающих тело Земли —

То, факты в уме перебрав,

Склонясь над прицелом, скомандует: «Пли!»

И будет по-своему прав.

1996

Средневековое трио

Инквизитор

Бьет колокол, сзывая мир и клир

Восславить Бога.

Достигнет ли их голос сквозь эфир

Его чертога?

Услышит ли Он этих, что во мгле,

В грязи и прахе

Ему мольбы возносят на земле

В смятенном страхе —

Чтоб после, кинув в кружку четвертак,

Как знак издевки,

Пойти из храма прямиком в кабак,

К гулящей девке?

Что их слова? Лишь вызубренный стих,

Твердимый снова,

Когда так мало действует на них

Святое Слово!

Ты, Господи, пошел за них на крест —

Они и рады,

Не помня, что еще довольно мест

В геенне ада.

Нет дела им до ангельской трубы

И горней славы,

Слабы Твои неверные рабы,

Слабы, лукавы.

Пастух ушел к небесному Отцу —

Что будет с паствой?

И волк уже нацелил на овцу

Оскал клыкастый,

Крадется тихо, и огни зрачков

Еще неярки…

Чтоб уберечь овечек от волков,

Нужны овчарки.

Мы — псы Твои, и страшен наш укус

Волкам порока.

Ты заповедал нам любовь, Исус.

Любовь жестока.

Овца бежит, не видя волчьих глаз —

Угроз весомых,

И псам кусать приходится подчас

Своих пасомых.

Спасая погрязающих во зле,

Должны мы грозно

Напоминать об аде на земле,

Там — будет поздно.

Мы — псы Твои. Да будет на века

Святая воля.

Но, Господи, Ты знаешь, как тяжка

Такая доля!

Пусть даже я узрю Небесный Град

За смертным часом

Мне не забыть, как пахнет каземат

Горелым мясом,

Как, раскаленные до красноты,

Рвут кожу клещи,

Как поминутно щелкают кнуты —

Все хлеще, хлеще…

Как кость хрустит, как кровь течет в пазах,

Стекая с пики…

И ненависть, и ненависть в глазах…

И эти крики…

И хочется нарушить палачам

Их счет ударов,

И я не сплю часами по ночам,

Боясь кошмаров.

Но я и впредь снесу все то, что снес

Во имя долга.

В конце концов, не понапрасну пес

Похож на волка.

Ведьма

Ничего не помню… Все в тумане…

Все закрыто красной пеленой…

Человеколюбцы-христиане,

Что ж вы, люди, сделали со мной?

Жизнь и радость так вам неугодны!

В проповедях ваших — смерть и ад…

Я — в цепях. А сами вы свободны?

Весь ваш мир — ужель не каземат?

Беспощадность ваших приговоров

Не в одних решениях судов —

В тяжких сводах каменных соборов,

В душных стенах ваших городов…

На фронтонах скалятся химеры,

На картинах — муки, Страшный Суд…

Только вряд ли эти все примеры

Вас от страха вашего спасут.

Дух свободы в вашем мире лишний,

Вы повсюду сунете свой нос.

«Возлюбите ближнего» — и ближний

Настрочит немедленно донос.

Помню рвущий горло крик: «Не надо!»

А потом — паденье в темноту…

Разве можно ждать от вас пощады?

Даже бог у вас прибит к кресту!

Зачитали с важностью чиновной

Матерьялы дела и статью.

«Признаешь ли ты себя виновной?»

Признаю, убийцы, признаю!

Я виновна в том, что, скинув платье,

Упивалась танцем под луной,

Что угрозы ваши и проклятья

Не имели власти надо мной.

Что, терзаясь помыслом нечистым,

В красоте вы увидали срам

И за это отдали плечистым

Пыточных ремесел мастерам.

Что ж — добились вы, чего хотели!

Не смутят греховные мечты!

В этом изуродованном теле

Не осталось больше красоты.

А еще виновна, что имела

Знания о свойствах разных трав,

И лечить поэтому умела

Лучше, чем соседский костоправ.

Что ж — теперь он может все недуги

Вновь кровопусканием лечить,

Ведь тому, что знала я, в округе

Некому и некого учить.

Что, не все еще? Еще, как видно,

Мало доказательств для огня?

Признаю ли, что лишил бесстыдно

Сатана невинности меня?

Что ж — коль это будет вам полезным,

Признаю и этот грех сполна,

Ибо тот палач с прутом железным —

В самом деле, чем не сатана?

Палач

Так же, как больному нужен врач,

Обществу необходим палач.

Общество, однако, нипочем

Не желает знаться с палачом.

Уважаем в обществе солдат —

Палачу он, видимо, не брат,

Даже благородный дворянин

Почитает свой военный чин.

Только тот, кого убил солдат,

Разве ж был хоть в чем-то виноват?

Пусть он из чужой страны, но он

Соблюдал своей страны закон.

Я ж тружусь, преступников казня –

Чем солдат достойнее меня?

И к тому ж — решаю-то не я,

Следствие решает и судья.

Я с врачом сравнился сгоряча —

Я лишь инструмент в руке врача.

Кнут и дыбу с кольцами оков

Изобрел не я — закон таков.

Завтра девка кончит жизнь в огне.

Прав ли приговор — судить не мне,

Но ее послушать смертный вой

Вы сойдетесь радостной толпой.

Будете кричать, ее дразня —

Чем вы лучше, собственно, меня?

У меня весьма нелегкий труд!

Да, по службе я бываю крут,

Но по жизни — вовсе не злодей!

У меня же все, как у людей:

Теплый дом, любимая жена…

Но порой дичится и она.

Дома не использую плетей,

Никогда не бью своих детей,

Но и дети — чувствую, хоть плачь! —

Недовольны, что отец — палач.

Отчего вы все, понять хочу,

Так несправедливы к палачу?

2000

Русская идея

Гиблая пустыня — ни конца, ни кpая.

Общая святыня — мать-земля сыpая.

Топи да болота, степи да чащобы,

Хpамов позолота, а вокpуг — тpущобы.

Завывает вьюга, гонит снег по кpугу…

Коpотка кольчуга на спине у дpуга!

Глушь да буеpаки, воpовство да дpаки,

Да сpамные вpаки вечеpом в баpаке.

Пpем с мольбой о чуде пpямиком в тpясину.

Каждому Иуде — личную осину!

Каждому кумиpу возжигаем свечки,

Да гpозимся миpу встать с холодной печки:

Вот подымем знамя да пpойдем с боями,

Тем же, кто не с нами, гнить в зловонной яме!

Вытопчем доpогу к вашему поpогу,

Пусть идем не в ногу, но зато нас много.

Пыл наш не умерить, рвемся в бой отважно,

Главное — чтоб верить, а во что, неважно.

Не считаем трупы, не боимся мести,

Ничего, что глупо, главное, что вместе!

Пить — так до упаду, мордой в грязь с размаху,

Нету с нами сладу, во нагнали страху!

Все кругом поруша, перед образами

Изливаем душу пьяными слезами.

Нас видать по pоже, выpосших без нянек,

Нам свой кнут доpоже, чем замоpский пpяник.

Мы в гробу видали ихние конфетки!

Будем жить и дале в клетке, как и предки.

Нам все пеpемены — как седло коpове,

Гpязи по колено, да по пояс кpови.

Завывает вьюга, свиpипеет стужа,

Ничего, что туго — может быть и хуже.

На таком морозе к черту все приличья!

По уши в навозе веруем в величье.

Кто кого замучит на лесоповале?

Нас ничто не учит, мы на всех плевали.

Нас любая гадость может распотешить,

В нас — добро и святость! Тех, кто спорит — вешать!

Нищая лачуга стынет под сугробом,

Завывает вьюга, как вдова над гробом…

1995

«Ворон в клетке каркает зловеще…»

Ворон в клетке каркает зловеще.

Принц гоняет мух эфесом шпаги.

Королева-мать пакует вещи.

Генерал-фельдмаршал жжет бумаги.

Мебель, статуи, ковры, картины —

Бросить все! — какой удар по нервам!

Все из-за гофмаршала, скотины:

Клялся умереть, а смылся первым!

Королева-мать кряхтит с натуги:

Где теперь ливреи-позументы?

Во дворце — ни стражи, ни прислуги,

Только ветер кружит документы.

В сапогах на королевском ложе

Лейб-гусар с похмелья отдыхает.

Он следит за королевой лежа,

Стряхивает пепел и чихает.

«Что, мадам, не велико уменье

В наши времена стать ближе трону?

Я вот, например, спустил именье,

Ну а вы — профукали корону.»

Крыса пробежала по паркету.

Латы притаились в полумраке.

В галерее хмурятся портреты:

Генералы, рыцари, вояки…

Тот в мундире, тот закован в панцирь,

В жизни был тюфяк, а здесь — отважен…

Ворон в клетке — натуральный канцлер:

Точно так же стар, и глуп, и важен.

Принц, худой болезненный подросток,

Смотрит на портреты генералов.

Вырос он среди мишурных блесток

И тоски придворных ритуалов.

Ни друзей, ни игр, весь день в мундире —

Экспонат дворцового зверинца.

Нет несчастнее ребенка в мире,

И за что народ не любит принца?!

Входит кучер в сюртуке. «Проклятье!

Сколько можно ждать! Мадам, вы скоро?»

«Я еще не уложила платья

И сервиз китайского фарфора!»

«Платья! Чашки! Между прочим, эти

Всех нас могут запросто повесить!

Мне не надоело жить на свете,

Жду еще минут, ну скажем, десять.»

Выстрел раздается в переулке.

«Слышали? Вас встретят не свирелью!» —

Кучер спешно роется в шкатулке

И в карман пихает ожерелье.

Вновь палят. Уже внизу, у входа.

Дверь слетает с петель под тараном.

Слышен крик: «Да здравствует свобода!» —

Звон разбитых стекол — «Смерть тиранам!»

«Ч-черт!» — гусар срывает эполеты.

Кучер прочь бежит, ругаясь глухо.

Генерал хватает пистолеты,

Целясь правым в дверь, а левым — в ухо.

Звон стекла. Визг пули над карнизом.

Входят э т и — с вилами, с ножами.

Королева над своим сервизом —

Словно Архимед над чертежами…

Принц сползает на пол, удивленно

Глядя, как сочится кровью рана,

И сквозь прутья клетки полусонно

Ворон наблюдает смерть тирана.

1995

850

Пир Вавилонской Блудницы.

Груды дешевых даров.

Лоснятся сытые лица

Умных и хитрых воров.

В гаванях спущены трапы.

Тащат поклажу волы.

Знатно гуляют сатрапы,

Капает жир на столы.

Ловко обделано дельце —

Глупому не по зубам:

Крупные рабовладельцы

Брагу подносят рабам.

И до беспамятства рады

Данному дару судьбы,

Возле кирпичной ограды

Весело пляшут рабы.

Громче гремите, тимпаны!

Мчись, карнавал, под уклон!

Даже заморские страны

Славят тебя, Вавилон!

Храмы твои и гробницы,

Хватку твоих челюстей…

У Вавилонской Блудницы

Нынче немало гостей.

Сколько имен погубила,

Отпрысков лучших семейств!

Сколько племен пригубило

Чашу ее блудодейств!

Кровь превратится в чернила.

Сталь превратится в гнилье.

Скольких она соблазнила!

Сколько имели ее!

Пир Вавилонской Блудницы.

Звон золоченых оков.

Пусть охраняют границы

Сотни имперских полков,

Пусть полыхают рубины

В красной короне твоей,

Пусть изливаются вина

И истекает елей,

Пусть славословием слиты

Вместе альты и басы,

Пусть воспевают пииты

Щедрость продажной красы,

Пусть ты нарядно одета

Пурпуром праздничных дней —

Но уже слышится где-то

Ржание бледных коней.

Ложью фальшивых провидцев

Скрыт нарастающий стон

Из разоренных провинций,

От покоренных племен.

Как ни выщипывай брови,

Сколько даров не грузи,

Сталь заржавела от крови,

Поршни увязли в грязи.

В пышных садах беззаконий,

В блеске мишурных наград

Сквозь аромат благовоний

Слышится тления смрад.

Пир Вавилонской Блудницы.

Тосты и речи под стать.

Но до последней страницы

Книгу недолго листать.

Близится суд над тобою,

Время за все отвечать.

Нет, не архангел с трубою

Вскроет седьмую печать,

Жертвы не встанут из праха,

В небе не вспыхнут бои —

Нет, инструментами краха

Станут холопы твои.

Лившие столько елея,

Несшие столько даров

Завтра сорвут, не жалея,

Твой златотканный покров.

И растерзают на части,

И истребят на корню,

Сердце неправедной власти

Предано будет огню.

Ну а пока — в багрянице

Ты привечаешь гостей…

Пир Вавилонской Блудницы.

Торжище грязных страстей.

Пышная пошлость мистерий.

Язвы одеты в шелка.

Вечная роскошь империй,

Склеивших кровью века.

Тянутся тяжко столетья,

Только не вечен полон.

Пали два Рима. Ты — третья.

Горе тебе, Вавилон!

1997

Альтернатива

Но помни: в бокале с шампанским кpовь

И слезы, Маpия. Не пей. Не пей.

М.Щербаков

Не по воле поэта,

Не по роли балета

Жарким выдалось это

Сорок первое лето.

Не учебные стрельбы,

Не штрафные наряды —

До Смоленска от Эльбы

Долетали снаряды.

В тучах пепла и пыли

Перли танки по склону,

Пикировщики выли,

Заходя на колонну.

Ветры дымные дули,

С неба сыпался гравий,

Точки ставили пули

В миллион биографий…

Так уж выпала фишка,

Так куранты пробили —

Сгнил вчерашний мальчишка

В безымянной могиле.

И, лишен даже чести

Называться убитым,

Стал пропавшим без вести,

Исключенным, забытым.

Мать заплачет о сыне —

Встретит взгляды косые:

НУ как он на чужбине?

Предал, падла, Россию?

Вот и вся благодарность

От спасенной державы,

Вот и вся лучезарность

Несмываемой славы…

Но по воле поэта

Фишки заново бросим

И затвор пистолета

В нужный миг перекосим.

Желтой гильзы латунной

Сталь бойка не коснется,

И с погибелью юный

Политрук разминется.

Был мундир его драный,

В жирной копоти пашен,

Не кровавою раной,

А медалью украшен.

За бомбежкой — атака…

Сгинул штаб в окруженье,

Политрук же, однако,

Снова выжил в сраженье.

Верой в партию полон,

Под огонь пулемета

В бой за Сталина вел он

Поредевшую роту.

Чтобы красному флагу

Реять вновь над хлебами,

Он в приказе «Ни шагу…»

Не имел колебаний.

Время было такое…

И на станции скоро

Он своею рукою

Расстрелял паникера.

Позже — в речи комбата

Уловив опасенье,

Не вступая в дебаты,

Настрочил донесенье.

Сам же бился отважно,

Вечно верный приказу,

Хоть и раненый дважды,

Но смертельно — ни разу.

И не ведал пощады

К болтуну, к маловеру!

Шли чины и награды.

Парень делал карьеру.

Уж не бегал под танки,

А в штабном помещенье

Ставил подпись на бланке:

Никакого прощенья!

Что за лепет: «Потери!»

«Не хватило припасов!»

Смерть тому, кто, не веря,

Не исполнил приказов!

…Версты в армии длинны,

Но прошли половину,

И обратно к Берлину

Покатили лавину.

Будут блюда и вина,

Будут песни и танцы…

Но пока — Украина,

И в чащобах — повстанцы.

Коммунячьего рая

Нахлебались с лихвою,

Доведенным до края

Снова ль жить под Москвою?

Нет уж! Хлопцам колхозы

Не по слухам знакомы!

И взрывались обозы,

И пылали райкомы.

Что ж герой наш? Он ныне

Член политуправленья,

Катит по Украине

Усмирять население —

Брать заложников в хатах,

Да прочесывать рощи,

И карать виноватых

Или тех, кого проще.

Снова красного флага

Реял шелк над хлебами,

Снова стройки ГУЛАГа

Пополнялись рабами…

Получил исполнитель

Новый орден на китель,

Шел вперед победитель,

И дрожал местный житель.

Клещи армий сомкнулись,

Миф германский развеяв,

И домой потянулись

Эшелоны трофеев.

Вез солдат из Европы

Тряпки да патефоны,

А начальству холопы

Загружали вагоны.

Наш герой, прежде слишком

Презиравший богатство,

Тоже был с барахлишком —

Победили, и баста!

Хоть и слыл он железным,

Был лихим да удалым,

Оказался полезным

Кой-каким генералам.

Покивали решенью

Чьи-то жирные лица,

И ему — повышенье

С переводом в столицу.

Дальше — мирные годы…

Нет, не лгите, уроды!

Это — годы охоты

За врагами народа.

И герою рассказа

(Заодно и Союза)

«Выжиганье заразы»

Как всегда, не обуза.

Клекотали, кружились

Телефонные диски,

И на подпись ложились

Бедоносные списки.

Утверждал он не глядя

Чрезвычайные меры —

Флага красного ради,

Или все же карьеры?

Что за разница, право,

Тем, кто сгинул в подвалах,

На речных переправах

И на лесоповалах…

Но загнулся Иосиф,

И Лаврентий нарвался,

Наш же, службы не бросив,

На плаву оставался.

Пережил развенчанья

И грызню группировок,

Встретил эру молчанья —

Бодр, заслужен и ловок.

Всласть гноил диссидентов

В лагерях да психушках,

Гнал в казармы студентов —

Соль не в книжках, а в пушках!

Ордена свои к датам

Надевал непременно,

Был в ЦК кандидатом,

Дослужился до члена…

Словом, сытно и долго

Жизнь текла — примечай-ка:

У него уж не «Волга» —

Персональная «Чайка»,

В подмосковных хоромах

Жить не стыдно и князю,

Круг вельможных знакомых,

Всюду нужные связи,

Все без пыли и шума

Доставляют на блюде,

Есть приличная сумма

В иностранной валюте,

В соболях его дочки,

Во МГИМО его внуки

(С правом вечной отсрочки

От военной науки),

Шашлыки да охота

Отвлекают от скуки…

И кому там забота,

Что в крови его руки?

Нет уж, чертовы фишки,

Оставайтесь на месте!

Молодому парнишке

Лучше сгинуть без вести,

Приняв смертную муку,

Не увидеть победы…

Но прозревшему внуку

Не стыдиться за деда.

2004

Справедливость

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

М. Исаковский

Фашизм — воплощение абсолютного зла.

Многие

Он вернулся в свой город, где все ему так незнакомо.

На шинели его — грязь и пепел военных дорог.

Повезло: он живой, на пороге родимого дома,

Да вот только от дома остался один лишь порог.

Этот миг возвращения он представлял постоянно,

Сколько раз, замерзая в окопе, мечтал горячо,

Как примчится из кухни его хлопотливая Анна,

И с улыбкою Гретхен потрется щекой о плечо…

Только пепел и грязь. Там, где вспыхнул гигантскою печью

Древний город, хранивший творенья искусных умов,

Даже тел не осталось — что жалкая плоть человечья

Перед огненным смерчем, корежившим балки домов?!

Пальцы трогают письма, которые в годы походов

Выцветали на солнце и мокли под русским дождем…

«Ты же знаешь, что в Дрездене нету военных заводов —

Не волнуйся за нас. Береги себя, папочка. Ждем!»

Он карателем не был. Какой из него кровопийца?!

Он — обычный солдат. Он не выдумал эту войну.

Но отныне и присно клеймом палача и убийцы

Заклеймят его те, кто сожгли его дочь и жену.

Он — «проклятый фашист», и о нем не напишут баллады.

Он виновен лишь в том, что исполнил свой долг до конца.

Что им горе его? «Так и надо тебе! Так и надо!

Пепел жертв крематориев в наши стучится сердца!»

Что ж — судите преступников. Всех. Отчего ж вы ослепли?

Отчего же вы видите жертв лишь одной стороны?

Иль вершители Нюрнберга знают различия в пепле?

Иль убитые дети по смерти и то не равны?

Снова красные флаги на улицах. Только без свастик.

Невеликая разница — слопал тирана тиран.

Но, сверкая очками, плешивый трибун-головастик

Будет петь о свободе для духом воспрянувших стран.

Будет Запад кремлевского монстра одаривать лестью…

А солдату, что молча стоит над своею бедой,

Утешаться лишь тем, что родные избегли бесчестья,

Не достались в усладу насильникам с красной звездой.

Абсолютное зло, воплощенное в Анне и Грете,

Уничтожено с корнем — кому тут заявишь протест?

Все, что он заслужил, что еще он имеет на свете —

Деревянный костыль. И железный оплеванный крест.

9 мая 2004 г.

------------------------

Историческая справка. 13.02.1945 англо-американская авиация в три захода сбросила на Дрезден, где не было объектов военного значения и реальных средств ПВО, 3749 тонн бомб, в основном зажигательных. В результате гигантского пожара, охватившего весь город, погибло не менее 135 тысяч человек (почти вдвое больше, чем в Хиросиме), было уничтожено 35 470 зданий, включая памятники архитектуры, сгорели 200 картин Дрезденской галереи.

Советские солдаты-«освободители» изнасиловали на территории Германии и Польши два миллиона женщин.

Никаких официальных покаяний по поводу этих преступлений не прозвучало до сих пор.

Декабристы

Блестящие аристократы,

Хранители дворянской чести

Показывали брат на брата,

Друзей сдавали оптом, вместе.

Они ни слова не соврали

И ничего не утаили,

Хоть им ногтей не выдирали

И гениталий не давили.

Они кололись, как пижоны,

Вообще не ведая о боли,

И ехали за ними жены —

По доброй, между прочим, воле.

И вот — шальная авантюра

Весьма сомнительного свойства

У нас де факто и де юре

Вошла в анналы, как геройство.

И до сих пор еще поэты

Все те же лозунги полощут:

«А ты способен ли на это?

А ты бы вышел бы на площадь?»

И диссиденты, и система

Их хором славили без фальши…

Ребята, выйти — не проблема.

Проблема в том, что будет дальше.

Но это всем у нас — до фени,

Важнее крикнуть «кукареку»…

А кровь забрызгает ступени,

А трупы после сбросят в реку.

И некому сказать «доколе?»

И будущие террористы

Уже усваивают в школе

Пример, что дали декабристы.

2002

Одинокий волк

Когда затихают норы, и день обрывает бег,

И звезды глядят на горы, одетые в синий снег,

Когтями ветвей торчащих деревья грозят луне,

И я выхожу из чащи, ступая по целине.

И мне прикрывает спину заснеженный склон горы,

Внизу подо мной — долина, овчарни и конуры,

Все то, что необходимо двуногим: за срубом сруб,

И запах тепла и дыма сочится из дальних труб.

Вверху надо мной, в чащобе, в сплетенье густых теней,

В сырой земляной утробе, укрытой среди корней,

Оставившее на время за самок и дичь бои,

Спит серое злое племя, сородичи спят мои.

Что ж, грейте друг друга, братцы, в неласковый час зимы,

Но стоит троим собраться, чтоб «я» заменить на «мы» —

Защиты ли ради, корма, но всюду и навсегда

Лишь две существуют формы: есть стаи и есть стада.

Живой, как оно ни странно, есть просто будущий труп;

Возьмем, например, барана: шашлык, одетый в тулуп.

Однако, покуда с мехом не врозь еще потроха,

Жизнь стадной овцы, смех смехом, по-своему неплоха:

Пасись себе на просторе, не думая ни о чем,

Не знай, что защитник вскоре окажется палачом,

Зато он такой могучий, зато он хранит от бед,

На всякий несчастный случай готов у него ответ.

Под теплою кровлей хлева покойся в ненастный день,

Хоть вправо беги, хоть влево — докуда ведет плетень,

А лучше — беги туда же, куда впереди овца,

Собой украшай пейзажи и многим смягчай сердца.

Природа, однако, толком не может свести концы:

Бывает, рожденный волком имеет душу овцы.

Бывают и те, кто шкуру курчавую для игры

На волчью свою фигуру напялил лишь до поры.

Задумывал притвориться, стерпеть и собак, и ложь,

До времени покориться, но время пришло — и что ж?

Коварный сюрприз натуры не ведающим о том —

Опасность овечьей шкуры, срастающейся с хребтом!

А стая… Что значит стая? Исследуем без прикрас.

Мораль у нее простая — не с нами, так против нас.

И сила в ней есть, и твердость, и ровная поступь лап.

О стайная эта гордость! Пусть даже ты мал и слаб —

Ты наш, ты собрат, ты воин, ты вставший плечом к плечу!

Не можешь быть недоволен, без права на «не хочу».

Не пес, не пастух, не случай, но, свой до концов клыков,

Командует стаей лучший из лучших ее волков.

Верны и надежны фланги, едины порыв и пыл,

Однако, чем выше в ранге, тем хуже прикрыт твой тыл:

В семье малыши игривы, а в стае они молчат,

Но сверлят седой загривок шальные глаза волчат,

И нет вожаку пощады, когда промахнется он!

Ведь стая — она не стадо, щадить — не ее закон.

Но с детства я выбрал тропку от общей тропы вдали,

И мне задавали трепку, но выправить не могли.

«Ах, как это все некстати!» — вздыхает моя родня,

Но я не желаю — в стаде. И стая — не для меня.

Но я не желаю власти — своей или над собой,

Мне чужды восторги части, сливающейся с толпой.

Не часть и не половина — я целый, и в этом суть!

Мне горы прикроют спину, мне звезды укажут путь.

И я выхожу из круга, и я удаляюсь прочь.

Одна у меня подруга — холодная злая ночь.

Одна у меня морока — достойно встречать зарю.

Одна у меня дорога — которую сам торю.

2003

«О северо-запад Империи бьется волна…»

Если выпало в Империи родиться…

И.Бродский

О северо-запад Империи бьется волна.

С упорством отчаянья снова и снова устало

Разбитое тело свое собирает она

И падает голою грудью на острые скалы,

И брызги, как мошки, летят на огонь маяка,

Чтоб вновь возвратиться к холодной ярящейся пене.

Маяк есть подобие свечки в руке старика,

Который внутри его мерит витками ступени,

Неспешно, но верно по лестнице двигаясь вверх,

И капает воск на ступень, как слеза из глазницы.

Смотритель одной из морских несменяемых вех,

Артритный морщинистый сторож имперской границы,

Однако, не плачет: довольно соленой воды

Внизу, где грохочет осенних штормов канонада!

Империя скупо платила ему за труды,

Однако платила исправно — а что еще надо? —

Все эти, не сбиться бы, сорок без малого лет…

И он ей исправно служил, не заботясь вопросом,

Кому предназначен его еженощный привет,

Горящий во мраке над стылым скалистым откосом?

Судам? Но какие же в этих краях корабли?

Тем более — в бурю? Ну разве — незримые глазу…

По крайности, па́руса в этой свинцовой дали

За все эти годы он так и не видел ни разу.

Богам или звездам? Но ватные панцири туч

От дольней докуки небесный покой охраняют.

И шарит в тумане по локоть блуждающий луч,

И свечи прозрачную кровь на ступени роняют

Вернее всего, потому лишь, что быть маяку

Столичный чиновник велел, не бывавший здесь сроду.

Смотритель немногое видел на долгом веку —

Лишь ветер, да скалы, да темно-соленую воду.

Что было до этого — сам уже помнит с трудом:

Какое-то лето, гербы, и мундиры, и флаги,

Кареты, ливреи, огнями сияющий дом,

Какие-то речи и клятвы, соратники, шпаги,

Конвой, коридор, каземат, кандалы, голоса,

Бессонная ночь, эшафот возле окон острога,

Пакет. «Вам предписано в двадцать четыре часа…»

Простая одежда, брусчатка, повозка, дорога…

А после — маяк. Он не ропщет. Не худший удел,

Не повод отнюдь от тоски повредиться в рассудке.

Покой. Свежий воздух. Безлюдье. Всего-то и дел —

По лестнице вверх подниматься два раза за сутки,

Огонь зажигать ввечеру и гасить поутру,

Раз в месяц в подсвечник прилаживать новую свечку,

Рубашку сушить на промозглом ноябрьском ветру,

Плавник собирать и топить самодельную печку,

Смотреть, как порою, пробившись сквозь тучи, луна

Разбрызгает ртуть по морщинистой шкуре залива,

Да слушать, как снизу с Империей бьется волна.

Империя очень прочна. Но волна терпелива.

2003

Новогодний вечер

Пахнет жареной кошкой

Чебуречный ларек.

Сверху сыплется крошкой

Замерзающий смог.

Краснощекие лица

Оживленно тупы.

Добрый вечер, столица

Дыроглазой толпы,

Что клубится роями

Из загона в загон…

Это вам не Майами.

Это даже не Бонн.

Береги свои гланды —

Здесь куда холодней.

Как безвкусны гирлянды

Одноцветных огней!

Эти глупые лампы

На бетонных столбах —

Словно круглые штампы

На безмысленных лбах,

Там, где в битве с мозгами

Победил алкоголь…

Лед и слизь под ногами,

Жидко хлюпает соль.

Пес издох под витриной,

В пене мерзлая пасть.

Дух от шуб нафталинный —

Как же шубам пропасть?

Мат и смрад сигаретный,

Пивоводочный пар.

Некто «чисто конкретный»

Джипом мнет тротуар.

Рядом нищие бабки

С кипой порногазет.

Небо с запахом тряпки.

Что ни двор, то клозет.

У распухших помоек

Зря рекламы горят —

Стенам серых построек

Чужд заморский наряд.

Это точно не Ницца,

Не Мадрид, не Пари,

С новым годом, столица,

Черт тебя побери!

С новым звоном бутылок,

С новой грязью со льдом,

С новой пулей в затылок,

С новой бомбой под дом,

С новым мылом с экрана,

С новым соло совка,

С новым сроком тирана,

С новым сроком з/к,

С новой блажью вельможной,

С новой ложью в глаза,

С новой фразой несложной

Тем, кто заново «за»!

С новой плетью, холопы,

С новой лестью, паши,

С новым мясом, окопы,

С новой ломкой, гроши,

С новым званьем, пустышки,

С новым цирком, суды!

С каждым годом мартышки

Входят в моду труды…

Под замученной елью

Льется пена вина.

Завтра снова с похмелья

Пробудится страна.

И опять повторится

Весь навязчивый бред…

С новым старым, столица!

Пой, казенный клеврет!

Тем же жалким процентам,

Что не чтут божества,

Азиатским акцентом

Отплатила Москва.

Даже если в ОВИРе

Проводят по уму,

Встретят в тамошнем мире

По клейму твоему.

Есть ли выход на свете

В долготе, в мерзлоте?

В Шереметьево — эти,

На Ваганьково — те.

Тем, кто в качестве трупа

Погружен глубоко,

Позавидовать глупо,

Но понять их легко.

Fare thee well, эмигранты

В дальний край пустоты!

Это били куранты.

Это были кранты.

31 декабря 2003 г.

Сука

Ноябрь, тоска и скука.

Вторые сутки льет.

Беременная сука

Из мутной лужи пьет.

Сосцы ее отвислы,

С хвоста ее течет,

Не надобно ей смысла,

Не ведом ей расчет.

Бездомная бродяга,

Была бы ты умней…

Зачем тебе бодяга

Убогих этих дней?

Безвыигрышная мука

Да вкус гнилых костей…

И как ты можешь, сука,

Впускать сюда детей?

Тот мир им станет домом,

Где вскоре, вой не вой,

Похмельный дворник ломом

Хребет сломает твой,

Иль твой собрат дворовый

В помоечной борьбе,

Как более здоровый,

Прокусит бок тебе.

У мусорного бака,

Примерзшая ко льду,

Издохнешь, как собака,

В недальнем уж году.

Брезгливо чьи-то ноги

Тебя перешагнут…

Не проще ль до дороги

Дойти за пять минут?

Тяжелые колеса,

Удар — и тишина…

Проклятые вопросы

Решаются сполна.

Чтоб вырваться из круга,

Не сыщешь лучше дня…

Но глупая зверюга

Не слушает меня.

Не думает, что лучше —

Лакает языком,

Как будто вместо лужи

Тут миска с молоком.

Косит на всякий случай,

Слегка напряжена…

Для жизни этой сучьей

Она и рождена.

Вот, вроде, нет на свете

Презренней существа,

Но знают сучьи дети —

Во всем она права!

В нелепой этой давке,

Где разум на мели,

Помоечные шавки —

Хозяева Земли!

Ученый, ты в науке

Прокладываешь путь,

Но не оценят суки

Твоих открытий суть.

И что тебе, писатель,

Ум, гордость и краса?

Иди корми, приятель,

Помоечного пса!

Страницы книг листая

И слушая эфир,

Мы чуем запах стаи,

Заполонившей мир.

Они не сдохнут сами —

Щенков легко рожать,

Последней битвы с псами

Едва ли избежать.

Промедлим — будет хуже,

Отсрочки не продлят…

Ноябрь. Ненастье. Лужи.

Голодный сучий взгляд.

2003

В дороге

До чего унылая земля!

Тянутся на всем пути поездки

Бурые раскисшие поля,

Серые сырые перелески.

Вместо неба — тусклая тоска,

В лужах отраженная стократно.

Оттого-то песня ямщика

Здесь всегда длинна и безотрадна.

Наш шофер, конечно, не ямщик —

Громыхает радио в кабине,

Девка безголосая пищит

Под мотив, рожденный на чужбине.

Может, в пестроте Майами Бич

И возможны песни в этом духе,

Здесь же этот музыкальный кич —

Словно миниюбка на старухе.

Бочаги, овраги, пустыри…

Мысли вязнут в мутной дребедени.

Солнца нет, и, словно упыри,

Люди не отбрасывают тени.

Стылый ветер да вороний грай,

Села — полумертвые, нагие…

Неужели гиблый этот край

В ком-то будит чувство ностальгии?

Где-то там, в Майами, в кабаке,

На потеху пьяным отморозкам

Толстый хмырь на русском языке

Врет, как он тоскует по березкам.

Врет ли? Вряд ли. Вот они во мгле —

Словно кости, что белеют рядом,

Но родившийся на сей земле

Навсегда отравлен трупным ядом.

Даже там, про здесь не говоря,

Не сбежит от качеств, им несомых.

Вечное дыханье ноября.

Холод, закрепленный в хромосомах.

Едем, едем… час ли, два ли, три? —

Та же грязь, и та же хмарь над нею…

Что б ни утверждали словари,

Версты миль значительно длиннее.

Да и есть ли им вообще конец,

Или цифры ничего не значат,

И отсюда ни один гонец

Никуда вовеки не доскачет?

Тишь да глушь, бурьян да лебеда,

Неизменность древнего канона…

Русь, куда несешься? Никуда.

Не страна — апория Зенона.

Внешняя иллюзия пути,

А на деле — сотни лет на месте.

Навье царство. Омут. Не уйти

От самим себе извечной мести.

Русь — тысячелетний страшный сон,

Зря, шофер, ты давишь на педали.

Тени что-то шепчут в унисон,

Пропадая в выморочной дали…

Всё мы едем, едем… Где? Когда?

Кто маршрутом нашим озабочен?

Лишь туман, да ржавая вода,

Да бурьян вдоль глинистых обочин…

2003

«Робин Гуд истpебляет оленей в лесу коpоля…»

Робин Гуд истpебляет оленей в лесу коpоля,

А шеpиф Ноттингемский с гостями сидит на пиpу,

Кpестоносцев согpела в могилах Святая Земля,

А законный монаpх, как всегда, не спешит ко двоpу.

Ричаpд Львиное Cеpдце — солдат, его дело — война,

А дела госудаpства — ведь это такая тоска…

Пусть в анаpхии и беззаконии вязнет стpана,

Но зато отвоевана тысяча акpов песка.

В окpужении стягов и львиных оскаленных моpд

Хpистианское pыцаpство снова идет воевать,

И, пока в Палестине сpажается доблестный лоpд,

Робин Гуд с благоpодною леди ложится в кpовать.

Чеpез Шеpвудский лес опасаются ездить купцы,

Сбоp налогов наpушен, и стpах пpед законом исчез —

Все пути стеpегут Робин Гуд и его молодцы,

Всех пpеступников скpоет зелеными кpонами лес.

Только к каждому дубу в лесу не пpиставишь солдат,

И с pазбойничьей шайкой не бьются в откpытом бою;

Лоpд шеpиф, может быть, и не любит коваpных засад,

Но он должен исполнить, как следует, службу свою.

Робин Гуд — бpаконьеp и гpабитель, и значит, геpой,

А шеpиф защищает закон, потому и злодей,

Но он знает, что худшие беды бывают поpой

Из-за искpенне веpящих в лучшую долю людей.

А когда опускается сумpак на Шеpвудский лес,

Лоpд шеpиф наливает в сеpебpяный кубок вина,

Наблюдая, как с темных, затянутых дымкой небес

Озаpяет Бpитанию пpизpачным светом луна.

Пусть ноpманнский закон не особенно и спpаведлив,

Но искать спpаведливость на свете — бессмысленный тpуд,

И все новые хитpости изобpетает шеpиф,

И готовится вновь ускользнуть из силков Робин Гуд…

А над Ноттингемшиpом стpуится белесый туман,

Словно пpизpак гpядущей эпохи встает за окном,

Где к согласью пpидут, наконец, англосакс и ноpманн,

И пpолитая кpовь обеpнется веселым вином.

Вспомнят люди и шайку, и Робина, их главаpя,

Вспомнят лоpда шеpифа, и он не избегнет хулы,

Но никто не помянет оленей, загубленных зpя,

Ставших пpобною целью для меткой геpойской стpелы…

1994

«Когда твоя нация сгинет в кровавом чаду…»

Когда твоя нация сгинет в кровавом чаду,

Когда твои дети умрут от холеры и тифа,

Когда, отзвучав напоследок в предсмертном бреду,

Затихнут нехитрые лозунги пошлого мифа,

И будут музеи разгромлены пьяной толпой,

И книги пойдут на растопку в последнюю зиму,

Однако не смогут согреть, ибо будет скупой

Отдача тепла от идей, достающихся дыму,

Когда мародеры, герои, борцы, палачи,

Романтики, скептики, шлюхи, церковники, воры,

Студенты, торговцы, артисты, поэты, врачи,

Рабочие, клерки, защитники и прокуроры,

Когда привередливый, скучный, веселый и злой,

Безжалостный, глупый, коварный, холодный и страстный —

И с ними их ценности — станут гнильем и золой,

И тем завершится борьба, оказавшись напрасной —

Останется город, хитиновый экзоскелет,

Изрезанный шрамами улиц, осыпанный рванью

Последних газет и плакатов, единственный след,

Оставленный мясом, и кровью, и мышечной тканью —

Всем тем, чем для города некогда были они,

Его обитатели, дети твои и собратья,

Которые строили планы на дальние дни,

О самых ближайших совсем не имея понятья.

Огонь уничтожит иные деянья людей,

Уйдут даже кошки и крысы, почувствовав голод,

И фильмы, и мысли ученых, и речи вождей,

И все остальное — погибнет. Останется город.

Он будет лежать, погружаясь в земную кору,

Ржавея железом, крошась-осыпаясь бетоном,

Слепой и безмолвный. И лишь иногда на ветру

Оконная рама откликнется старческим стоном.

И будет расти на балконах и крышах трава,

И мягкий лишайник заменит ковры в кабинетах —

Все это, вообще-то, случалось не раз и не два

В различных эпохах и странах, на разных планетах.

И, может, такой результат и является тем

Единственным смыслом, который так долго искали

Жрецы философских идей, социальных систем

И прочих иллюзий, что прежде так ярко сверкали.

И люди нужны лишь затем, чтобы кануть во тьму,

Оставив планете свой город, свой каменный остов…

Так участь полипов совсем безразлична тому,

Кто смотрит в закатных лучах на коралловый остров.

1998

«В этом городе, похожем на общественный сортир…»

В этом городе, похожем на общественный сортир,

Словно опухоль из клеток, состоящем из квартир,

Воплотившем единенье суеты и духоты,

Средь бесчисленных и прочих проживаешь также ты.

Ты выходишь на работу ровно в 8:45,

Отсыпаешься в субботу, а потом не спишь опять,

И по улицам унылым, что открыты злым ветрам,

Полусонный, одурелый, ты плетешься по утрам.

Волоча портфель с делами, словно каторжник — ядро,

Вечно сдавленный телами в переполненном метро,

Вечно в поисках минуты, чтобы дух перевести,

От зарплаты до зарплаты, с девяти и до шести.

Вечно дышащий бензином, потом, пивом, табаком,

В толкотне по магазинам пробираешься бочком,

Чтобы вечером, желудку нанеся обычный вред,

Отключаться на диване под привычный телебред.

Ах, тебе бы жить на юге, в припортовом городке,

И бродить бы на досуге по округе налегке,

Размышлять не о зарплате — о безбрежности стихий…

Ты писал бы вечерами превосходные стихи.

Ах, тебе бы жить в поместье и носить приставку «фон»,

Дорожить фамильной честью, не слыхать про телефон,

Наблюдать сквозь окна замка, как ползет седой туман,

И писать бы философский многоплановый роман.

Иль в ином тысячелетье — любо-дорого смотреть:

На далекой жить планете, два столетья не стареть.

Ты б под солнцами чужими, при оранжевой луне,

Тоже что-нибудь писал бы, гениальное вполне.

Но увы! Твоим талантам прогреметь не суждено,

Ты и сам о них не знаешь, а узнаешь — все равно

Удушают, убивают, выпивают их до дна

Эти люди, этот город, это время и страна…

1998

«В одной стране — возможно, что восточной…»

В одной стране — возможно, что восточной,

Возможно, не совсем — не в этом суть —

Во время оно царствовал тиран.

Предшественник его был добрый царь —

При нем министры и чины пониже

Все как один, добро любили тоже,

И оттого добра у них немало

Скопилось в погребах и закромах;

В казне же вовсе чудеса творились:

Бывало, соберут, к примеру, подать,

И казначей, отперши семь замков,

В сундук казенный бросит горсть монет —

Так ни одна не звякнет — оттого,

Что ни одна не долетит до днища!

Куда девались? Черт их разберет!

Народ спервоначалу не роптал,

Зане и сам был испокон веков

Добролюбив и к чудесам способен,

Но в некий день злосчастный оказалось,

Что в царстве больше нечего украсть!

И вот тогда-то дружный глас народа

Решительно потребовал порядка,

И на престол был возведен тиран.

Тиран и впрямь порядок обеспечил,

От ржавчины очистив древний меч,

И рвение похвальное являя:

При нем ворам отпиливали руки,

Бандитов утопляли в нужном месте,

Мздоимцев вешали, прелюбодеям

Щипцами вырывали грешный уд —

Короче, добродетель процветала!

И среди мудрых сих установлений

Особенно отметить надлежит

Одно: как именно решил тиран

Вопрос проклятый о свободе слова.

(А, надобно сказать, сию державу

Не миновала тяжкая напасть —

Поэтов было там, что тараканов!

И каждый, как обычно, мнил себя

Пупом земли, посланником небес,

Заступником народа, гласом божьим,

Огнем палящим, чистым родником,

Столпом культуры и грозою тронов —

Насчет певцов любви вообще молчу.)

Так вот, тиран цензуру упразднил,

Отправил кучу сыщиков в отставку

И учредил взамен такой порядок:

При нем любой поэт без исключенья,

Будь он хоть гений чистой красоты,

Хоть графоман, придурок и пропойца,

Хоть юноша безусый, хоть старик,

Хоть вообще не мужеского пола —

Явиться мог в специальный департамент

И рукопись приемщице отдать.

И тотчас же, на средства государства,

Стихи его дословно, без изъятий,

Включая и гражданственные оды,

И едкие сатиры на тирана,

И дерзкое хуление святынь,

И всякое срамное непотребство,

И, наконец, любой бездарный бред —

Печатались большими тиражами!

(Зане тиран был деспот просвещенный,

Знал грамоте и даже разрешил

В стране книгопечатные машины.)

При этом самый лучший экземпляр,

В красивой твердой глянцевой обложке,

Шел автору.

На следующий день

На площади, запруженной народом,

Поэт, в венце лавровом, в белой тоге

(Или в венце терновом и в лохмотьях —

Тут кто как пожелает) восходил

На эшафот, покрытый алым шелком

(Автографы попутно раздавая),

Торжественно жал руку палачу

(А впрочем, мог и плюнуть — ведь недаром

Палач надбавку получал за вредность),

И наконец, склонив на плаху шею,

Под визг поклонниц и рукоплесканья,

В единый миг лишался головы.

Казненного останки в тот же день

На Кладбище Поэтов погребали,

И книгу в твердой глянцевой обложке

В гроб клали с отсеченной головой.

Был много лет незыблем сей обычай,

Среди других, тираном учрежденных,

Но время быстролетно, как ни жаль —

Над ним не властен ни один правитель!

И как-то раз, проснувшись поутру,

В газетах жители прочли в испуге:

«Тиран помре! Да здравствует свобода!»

Испуг, однако, оказался краток:

Уж к вечеру какой-то сорванец

Навозом мазал статую тирана,

Потом Республиканский Комитет

Провозгласил отмену смертной казни

И двери тюрем настежь распахнул —

Короче, понеслось. И вскоре воры,

Бандиты и мздоимцы процвели,

Казна пустела, подать не сбиралась,

Солдаты пропивали щит и меч,

А девы юные, утратив стыд,

Уже прилюдно предавались блуду…

И как вы думаете, кто хулил

Всех более все эти перемены?

Кто больше всех жалел и сокрушался

О прошлом?

Ну конечно же, поэты!

Ведь при тиране каждому из них

Надежно гарантировалась слава,

Поклонницы, восторженные толпы,

Молчание зоилов (ведь ругать

На смерть идущих было неэтичным),

Немалые, при жизни, тиражи

И мученический венец впридачу!

А ныне — где все это? Ах, увы!…

Когда вам скажут (сам я часто слышал):

«Тиран поэтов извести не мог,

Республика же извела» — не верьте:

Практически во всяком кабаке

Увидите вы кучку оборванцев,

Нечесанных, испитых, неопрятных,

Средь коих всяк с горящими глазами

Кричит другим: «Я гений! Вы дерьмо!»

Иной его хватает за грудки,

Тот — в волоса вцепляется собрату,

И глядь — уж все они тузят друг друга,

Пока не свалятся в изнеможенье…

Вы, может, видя это, удивлялись:

Коль так они друг друга ненавидят,

Зачем же вместе сходятся? Что делать —

Когда бы не собратья, кто вообще

Об их существовании бы помнил?

Коль есть у вас к несчастным состраданье,

Вы им подайте медную монету —

Они ее, конечно же, пропьют,

И спать улягутся под стол кабацкий;

Пусть им приснится площадь, эшафот,

Поклонницы, блестящая обложка,

Овации, и тога, и автограф,

Великодушно данный палачу…

2001

Back in the USSR

Ну вот и ответ на вопросы!

Покуда мы спорили, друг,

Зарытые в землю отбросы

Опять проступили вокруг.

Осколки хрустального мифа

Ледышками тают в руках.

Наследники дела Сизифа

Остались опять в дураках,

И снова глодает бессилье

Свинцовую пайку тоски,

И пьяная баба Россия

Присела, спустивши портки.

И снова послушное стадо

Мычит похвалу пастуху,

А наши с тобой баррикады

Давно превратились в труху.

К истокам стремясь возвратиться,

Спираль замыкается в круг,

И вновь перелетные птицы

На запад летят, не на юг.

Летите, спасайтесь, бегите!

Мишень, как круги на воде…

И впору кричать «Помогите!»

Да кто нам поможет и где?

Ну разве какой академик

Оттиснет об этом статью…

Но виду, который эндемик,

Не выжить в далеком краю.

Справляйте, справляйте поминки

Под хохот безмозглых невежд,

Сыграйте мелодию Глинки

Над братской могилой надежд.

С фасадов смывают свободу…

Припав к ледяному ручью,

Глотайте соленую воду

За вечную участь свою:

Стоять, ощущая спиною

Щербатую плоскость стены,

И харкнуть кровавой слюною

В паскудную харю страны.

И кто там был честный-хороший?

Какие сияли мечты?

Сечет-заметает порошей

Последние наши цветы…

Под скрип сапогов караула

Мотается ствол на ремне,

И смотрит из черного дула

Уверенность в завтрашнем дне.

декабрь 2000

Инструкция по технике безопасности

Вернувшись в город, где судьбу назад

На третьем этаже пятиэтажки

Ты обитал — не рыскай наугад,

Не разбирай истлевшие бумажки,

Пытаясь вспомнить чьи-то адреса,

Не восстанавливай имен обрубки,

И не пытайся вызвать голоса

Из черных дырок телефонной трубки.

Вернувшись — ненадолго, невзначай,

В командировку или так, проездом,

Не забывай, глотая теплый чай,

О разнице меж временем и местом,

И вечером сосредоточь свой ум

На детективном глянцевом романе,

А не броди, рассеян и угрюм,

В плаще по улицам, с рукой в кармане.

Что ты бы там увидел? Дом снесли

(Пустырь остался, кстати, незастроен),

Каток давно исчез с лица земли,

Урезан парк и сильно перекроен,

Автобус номер восемь отменен,

В кинотеатре — казино с рулеткой…

Один лишь лысый вождь из тех времен,

Что меряли эпоху пятилеткой,

Все так же тянет гипсовую длань

(Хотя судьба сыграла с ним подлянку,

И ныне, уплатив эпохе дань,

Он кажет верную дорогу к банку).

Конечно, черт побрал бы всех вождей,

Но если время не щадит предметы,

Лишенные души — то уж людей

Отыскивать тем паче смысла нету.

Подумай сам, какого дурака

Свалял бы ты, затеяв эту кашу —

В плешивом мужике узнав Витька,

А в толстой бабе крашеной — Наташу.

Поэтому не трогай старый хлам,

Не поддавайся, если и захочешь,

Передвигайся только по делам

И уезжай немедля, как закончишь —

Желательно, конечно, навсегда,

Туда, где снова станешь беспристрастным.

Затем и существуют поезда,

Чтоб время компенсировать пространством.

А если все ж знакомые черты

Отметит подсознательный анализ,

То на вопрос прохожей: «Саша, ты?!»

Правдиво отвечай: «Вы обознались.»

2000

Мизантропия

Не задавая глупых вопросов

Типа «За что мне?» и «Почему?»,

Можно ведь даже среди отбросов

Пищу найти своему уму.

Где реформатор напрасно бьется,

Тщится искоренить порок,

Там наблюдателю удается

Из наблюдений извлечь урок.

Я наблюдаю движенье многих

Двуполых броуновских частиц.

Если вообще и любить двуногих,

То исключительно — певчих птиц.

Но, к сожаленью, отнюдь не птицы,

Что услаждают и слух, и глаз —

Тема, к которой я обратиться

Намереваюсь как раз сейчас.

Так называемые приматы

Нынче лежат на моих весах;

Те, что хвостаты и сплошь косматы,

Пусть остаются в своих лесах —

Тех же их родственников, что ныне,

Этой планеты заполнив треть,

Преобразуют ее в пустыню,

Я и намерен здесь рассмотреть.

И, хоть исследователь, во имя

Истины, не убоится зла,

Лучше, конечно, следить за ними

Сквозь бронированный слой стекла.

Вообще представители сей породы —

Довольно нелепый каприз природы;

Нагие беспомощные уродцы,

Они были вынуждены бороться:

Отращивать мозг, облачаться в шкуры…

Но не изменили своей натуры.

Не много им проку от их извилин —

Пред зовом инстинктов их ум бессилен,

Имея реальные достиженья

Лишь в сфере убийства и размноженья.

Утративши хвост, растерявши когти,

Они непрестанно кусают локти.

Они мечтают бежать обратно,

Что, в общем, понятно, хоть и отвратно.

Какие у них комплименты в списке?

Из ласковых — рыбки, зайчики, киски,

Из гордых — зовут орлами и львами,

И прочими хищными существами.

Хоть непонятно, какую зависть

В них вызывает, допустим, заяц,

Но факт, что завидуют всем животным —

Летающим, бегающим и водным.

Ругают друг друга, однако, тоже

Скотами, считая, что те похожи.

Хотя подобрать поточней могли бы —

Разве бараны глупее рыбы?

Чем сука, собственно, хуже кошки?

Но логики нету у них ни крошки.

(Наверное, лучше сказать «ни капли»,

Но суть не изменится ведь, не так ли?)

Кстати, о каплях. При всех режимах

Волнует их то, что течет в их жилах.

Твердят, что, мол, кровь там, а не водица —

Нашли, понимаешь ли, чем гордиться!

Вода есть гибрид кислоты и щелочи,

Почти что классический Инь и Ян,

Что же касается всякой сволочи,

Произошедшей от обезьян,

То кровь их — отрава похуже опия,

Чему доказательства — их дела.

Так что — да здравствует мизантропия

И место с другой стороны стекла!

1999

«За полуночным бдением…»

За полуночным бдением

Пренебрегши ночлегами,

Я слежу с удивлением

За своими коллегами.

В виде тезиса вводного

Для вопроса непраздного —

У меня с ними сходного

Много меньше, чем разного.

Для меня — математика

Воплощает эстетику,

Но какая тематика

Их рождает поэтику?

То басами пропитыми

Голосят под иконами,

То все вирши пропитаны

Половыми гормонами.

В упоенной патетике

Славят образ животного —

Тут не то что эстетики,

Тут бы противорвотного…

Но всего непонятнее

Самоуничижение,

Бормотанья невнятные

О каком-то служении.

«Мы-де люди не местные,

Просто малость контужены,

Ваши отзывы лестные

Нами малозаслужены.

Сами, мол, не умели мы…»

Господа, да в уме ли вы?

«Над песчаными мелями

Бродят щуки Емелевы.

Кто поймает мгновение

И ухватит под жабрами,

Оседлав вдохновение,

Наслаждается лаврами.

Копим днем впечатления,

Выпускаем к утру пары,

Но ни грамма в нас гения —

Мы не больше чем рупоры.

Мы всего лишь дублируем,

Мы на роли служителей

Глас народа транслируем

Или глас небожителей.

Мы не барды мятежные,

Мы не скальды скандальные —

Мы холопы прилежные,

Рудокопы кандальные.

Только воле хозяина

Мы покорно и следуем —

Голосим неприкаянно,

Что — и сами не ведаем.

Уродились мы темными,

Скудоумными, слабыми,

С достиженьями скромными —

Кабаками да бабами.

Наша грядка не полота,

Наша латка отпорота,

С приближением холода

Рвем рубаху от ворота.

В нашем смехе и ропоте

Все звучит предсказательно,

Понимать нас не пробуйте —

Это необязательно.»

Слыша, как повторяются

Эти тезисы многие,

Я спрошу: притворяются

Или вправду убогие?

Впрочем, выскажу сразу им

Утвержденье нелестное,

Что поэзия с разумом

Суть две вещи совместные.

Тем, кто встретит взволнованно

Это свистом и топотом,

Намекну: обосновано

Все же собственным опытом.

Нет ни таинств, ни одури,

Овладевшей пророками —

Есть обычные лодыри

Со своими пороками.

Их пороки им нравятся,

Потому-то и слышится,

Что, мол, если исправятся —

Ничего не напишется.

Что, для пущей известности,

Повторяют внушительно…

Но искусство словесности

Ни при чем здесь решительно.

1998

Отсутствие вдохновения-2, или Песня акына

Снова приходит мысль, что все уже объяснил.

Ночью охота спать, в спорах давно не пылок.

В чашку заправил квас, в принтер залил чернил,

Чувствую сам себя коллекцией гиперссылок.

Что ни вопрос, то «см.» Юзер, дави мыша.

Я уже все сказал, что тебе, блин, не ясно?

Что-то насчет души? Нет ее ни шиша.

Так что не стой над ней, отсутствующей, напрасно.

Сидя на груде слов, себя на цитаты рву —

Лучше, чем рвать других. (Себя я читал к тому же.)

В воздухе гарь. Сентябрь. Терпеть не могу Москву.

Дальше вообще зима, и это намного хуже.

Осень. Москва. Дисплей. Цифры горят в углу:

3:33 a.m., в данном контексте — ночи.

Мочи нету писать, хоть ляг и спи на полу.

(Юзер, поставишь сам ударение в слове «мочи».)

С шеею без петли, тем более без креста,

Свой репортаж строчу, этакий анти-Фучик.

Бдительность — das ist gut, ибо ставит все на места.

Люди, я не любил вас. И хрен полюблю in future.

За макаронный стих надо бы двинуть в глаз —

Русский быть должен слог чист, как моченый в «Тайде»!

Да и к тому же мне рифма не удалась…

Некому меня бить. Даже и не мечтайте.

Хрен — это, кстати, овощ. Его я не полюблю.

Русский язык богат двусмысленным оборотом.

Рифмы на «полюблю» нет лучше, чем «по рублю».

Или же «порублю», и прибейте сие к воротам.

Вот вам еще пример: добро побеждает зло.

Где подлежащее в словах, что давно приелись?

Ну их вообще, слова. Лучше возьмем число.

Скажем, 127. Разве оно не прелесть?

«Тайд»! За рекламу с вас. Вот мой расчетный счет:

ИНН семь семь ноль семь ноль… дальше не лезет в строчку.

Я уже раскрывал тему, что все течет?

Юзер, дави reset. Надо поставить точку.

2002

Content

Юрий Нестеренко (Райт Джордж)
Стихи (2)

В.О.В

Счастливый

Заметки энтомолога

Средневековое трио Инквизитор

Ведьма

Палач

Русская идея

«Ворон в клетке каркает зловеще…»

850

Альтернатива

Справедливость

Декабристы

Одинокий волк

«О северо-запад Империи бьется волна…»

Новогодний вечер

Сука

В дороге

«Робин Гуд истpебляет оленей в лесу коpоля…»

«Когда твоя нация сгинет в кровавом чаду…»

«В этом городе, похожем на общественный сортир…»

«В одной стране — возможно, что восточной…»

Back in the USSR

Инструкция по технике безопасности

Мизантропия

«За полуночным бдением…»

Отсутствие вдохновения-2, или Песня акына