Би Джей ДЖЕЙМС

СЛЕЗЫ НА ЛЕПЕСТКАХ РОЗ

Перевод с английского Е. Ивашина

Анонс

Патрик, преуспевающий бизнесмен и неотразимый мужчина, влюбляется в случайно встреченную в ресторане красавицу Многим известно ее лицо, украшающее обложки модных журналов, но остальное покрыто непроницаемой тайной…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Значит, мы договорились, мистер Бриггс. Это не было вопросом.

Ни один из трех мужчин за столом даже не делал вид, что это вопрос.

Патрик молча откинулся на спинку кресла. Ждал.

Внизу, за сотни футов от них, бешеным потоком неслись машины. Шум транспорта смешивался с шумом толпы, а над асфальтом и бетоном низким туманом стелился ядовитый дым. Здесь же, на самом верху небоскреба, возвышающегося над Атлантой, как будто в другом мире, воздух был напоен ароматами цветов, запахами изысканных блюд. Сквозь листву декоративных деревцев едва проникали лучи апрельского солнца. Яркая зелень, не просохшая от утренней росы, поблескивала всеми оттенками изумруда, подчеркивая темное золото волнистой стрижки Патрика.

Из сада доносились звуки скрипки и приглушенные голоса. Отсюда, из стеклянной башни, открывался взору чудесный день во всем своем великолепии.

Настоящий рай, выбранный для встречи Бриггсом, надеявшимся убаюкать бдительность конкурентов.

Но Патрик не поддался чарам сада на небесах. Он не думал ни о городе внизу, ни об этом прелестном уголке, который ночью, под усыпанным звездами небом, превратится в настоящее чудо.

Стоял полдень, в небе высоко светило солнце, и час пробил. Миг, который заранее смаковал Патрик, – окончание сражения, сладкий вкус победы. Уничтожение противника.

Патрик любил сражаться. И где бы он ни сражался на ледовой площадке, зеленом сукне или у стойки бара, – всегда боролся жестоко. Боролся открыто. Боролся, чтобы победить.

Бриггc, из Издательства Бриггса, изворачивался как мог. Патрик ничего не имел против. Пускай брыкается. Чем хитрее соперник, тем слаще победа.

Хмель успеха пока что не ударил ему в голову. Победа близка, но еще не достигнута. Сейчас главное дело. Издательство Бриггса у него в кармане, еще одно солидное приобретение фирмы, если только Бриггc не выкинет под занавес какой-нибудь фортель.

Патрик едва заметно повернулся к смуглому сдержанному человеку, сидевшему сбоку, – Рейф Куртни, генеральный директор американского отделения фирмы, заложил основу этой сделки. На мгновение взгляды Патрика и Рейфа скрестились. Не поведя и бровью, даже не кивнув, Рейф принял посланный безмолвный сигнал.

Следи за ним.

Патрик снова переключился на Бриггса, приняв прежний томный вид и вернув на лицо светскую улыбку.

Напряженность висела в воздухе. Их столик излучал напряжение, безмолвными волнами расходившееся по залу и разгонявшее безмятежный уют, подобно женскому визгу. Бурлящее спокойствие Патрика настораживало.

Взгляды переходили от Патрика к Куртни, к Бриггсу. Что-то происходило. Что-то опасное, авантюрное, достойное внимания света. Алчные взгляды окутывали троицу, задерживались на Рейфе, отбрасывали Бриггса, впивались в Патрика.

Музыка обескураженно стихла, волны напряжения добрались и до скрипача. Через миг он заиграл снова, и слишком живая мелодия вырвала хозяйку из гипнотического дурмана. Молодая женщина вздрогнула, ее браслеты звякнули о графин в ее руках. Вспомнив о своих обязанностях, она шагнула вперед, собираясь наполнить пустующий бокал Бриггса.

– Нет, Ирина, – артритные пальцы сошлись на запястье молодой женщины.

Ирина остановилась. Пустой бокал, позабытая чашка были смертным грехом здесь, во владениях этого кроткого тирана. И вдруг тиран говорит "нет".

– Но, бабушка, – возразила Ирина, – бокалы…

– Нет. – Старая женщина не отпускала ее руку. Дикие коты помех не любят. Даже таких приятных.

Младшая вгляделась в древний лик мадам Зары.

Угасла красота, но не мудрость. Она светилась на ее лице, когда Зара, вот как сейчас, оставляла пост у кассы, ослабляла свой железный контроль и царственным взором обводила клиентов – в основном постоянных. В хорошем настроении она иногда прохаживалась по залу, останавливалась у столиков и раздавала предсказания – порой благоприятные, а порой жестокие. Нет, она не гадала. Она была мадьяркой, а не цыганкой. И все же в ее лукавом юморе угадывалось прозрение. Мадам Зара чувствовала то, что не могли ощутить другие. Понимала то, о чем они только догадывались.

Сегодня ее внимание привлекал один-единственный стол. Не сводя с него глаз, она проговорила низким, с акцентом, голосом:

– Дикие коты, Ирина, вышли на ловлю. Сейчас распотрошат в пух глупого домашнего котика.

– Дикие коты? – Ирина улыбнулась. Даже для бабушки фраза была слишком уж театральной. – Но ведь у нас не джунгли.

– Не имеет значения. Свои джунгли они носят с собой. – Мадам Зара прикоснулась к бриллиантовой брошке с левой стороны груди. – Вот здесь.

Лицо Ирины стало серьезным, она поняла, что Зара не шутит. Что бы ни ощущала она сама – возбуждение, любопытство, – что бы ни ощущал весь зал пикантность и остроту ситуации, – бабушка ощущала больше. В предвкушении одного из ее удивительных рассказов Ирина взглянула на Рейфа Куртни.

– Тот, смуглый, бабушка. Что он за кот?

– Американец. – Черные глаза прищурились, сделав моментальный снимок всех шести футов худощавой, широкоплечей мужской фигуры, нисколько не укрощенной прекрасно пошитым костюмом, идеально выглаженными брюками и великолепным галстуком. – Человек с равнин, креол. Дикий, как пантера, волосы черные, как южная ночь, глаза от ярости загораются зеленым огнем.

В брызгах фонтана сверкало солнце. Листва шелестела от легкого ветерка, врывающегося из-под открытого навеса. Прядь белоснежных волос коснулась морщинистой щеки. Старая женщина рассеянно вправила прядь в косу, уложенную на макушке короной.

– Пантера. – Шепот стих, изысканное совершенство сада на крыше показалось вдруг не таким изысканным.

Воздух наполнялся запахом земли и костра. Варвары были здесь, хоть и облаченные в дорогие костюмы.

Скрипка ворвалась в тишину бесшабашной мелодией джиги. Старая женщина очнулась от грез. Отступив за стойку, она опустилась в высокое кресло перед кассой и снова обратила меланхолический взор в зал.

Очарованная мудростью бабушки, Ирина мечтала о продолжении.

– А другой? – Ее взгляд остановился на огромном, импозантном Патрике. – Красавец великан с приятным акцентом?

– Да, красавец. – Мадам Зара, выпрямив спину, тоже вонзила темный взгляд в Патрика. – Правитель шотландского клана, господин всего, к чему прикасается. Жесткий человек, не ведающий сострадания. Циник, никому не верит и полагается только на себя. Его не возьмешь ни лестью, ни поклонением. Они ему не нужны. – Взгляд ее стал отстраненным, она вглядывалась в самую глубину своего видения. – Ему вообще ничего не нужно. И никто. Он одинок. Он один. Один, прошептала старая вещунья. – Зато этот один – лев.

Ирина вглядывалась в спокойные черты лица Патрика – властный подбородок, отмеченный морщинами лоб, редко улыбающиеся губы. Высок, выше большинства мужчин, узок в бедрах, широк в плечах. Проходя мимо него, она слышала раскатистое "р", видела вспышки в пронзительных синих глазах. В солнечных лучах рыжина волос менялась от красного к темно-золотому. За шрамами на лбу и верхней губе, за спокойной неподвижностью позы угадывались сдерживаемая мощь и с трудом обузданные страсти.

Ирина вздрогнула, признавая правоту бабушки, и подумала, сыщется ли на свете женщина, способная укротить этого льва.

Ее браслеты снова звякнули о запотевший графин, напоминая о других гостях, других столах. Бросив последний взгляд на этих скорее опасных, чем красивых диких котов, она поспешила в зал.

В дальнем углу комнаты Патрик с ленивым нетерпением наклонился вперед. Не замечая всеобщего острейшего интереса, он проговорил, рокочуще картавя:

– Что, никакого последнего рывка, Бриггс? Никакого хитрого маневра, чтобы повысить ставки?

И улыбнулся, наблюдая, как Бриггс проглотил комок в горле и прокашлялся. Этот человек совершенно бессовестным образом обманывал самого себя, решив, что ему удалось то, что удавалось лишь единицам, – перехитрить Патрика Маккэлема и его помощника Рейфа Куртни и заставить их приобрести его компанию за гораздо большую цену, чем она стоит на самом деле. На коне удачи он собирался было скакать дальше. Но лишь до тех пор, пока пронзительный взгляд не вонзился в него копьем и Патрик Маккэлем с улыбкой не бросил ему вызов.

– Только сперва, – вкрадчиво проговорил Патрик, вспомните, что ваше издательство прогорело. И посочувствуйте человеку, собравшемуся его купить.

Уголки рта Бриггса опустились. Страх, что жадность толкнула его на промах, явственно читался в его взоре. Пышущие здоровым румянцем щеки внезапно пожелтели. Рот и горло стянуло жаждой. Он поднял бокал и обнаружил, что тот пуст.

– А-а! – сострадательно протянул Патрик. – С пересохшим ртом думать трудно. Ну, эта беда поправима. – Он еще на миг задержал взгляд на Бриггсе, затем медленно отвернулся. Огромное тело сделало в кресле полуоборот, глаза обвели зал в поисках хозяйки. Он приподнял руку, чтобы позвать ее, – и вдруг оцепенел.

Рука едва заметно опустилась, так и не сделав приглашающего жеста. Он не обернулся назад, не пошевелился. Безмятежная леность растаяла. Рейф Куртни, который больше всего на свете любил наблюдать за последним броском Патрика на жертву, внезапно насторожился. Мгновенно ощутив перемену, он и сам перевел взгляд, проследив за взглядом Патрика.

Молодая женщина, легко опираясь на руку спутника, возникла на пороге зала позади хозяйки. Пока Рейф ее разглядывал, она ступила в залитую солнцем комнату. Мельком он заметил каскад золотых волос, загорелую кожу и высокую, стройную фигуру в темно-синем платье. Прекрасная женщина, знакомое лицо.

Он перевел взгляд на Патрика и поразился. Патрик не шевельнулся, даже не моргнул. За все годы их дружбы, с самого отрочества, Рейфу никогда не доводилось видеть такое полнейшее благоговение на лице шотландца. Бриггс был забыт. Последний рывок и торжество победы также забыты. Без сомнения, и он, Рейф, тоже забыт.

– Кто она? – буркнул Патрик. Рейф от изумления замешкался, хотя имя вертелось у него на языке. И вопрос превратился в окрик:

– Кто она?

Вырванный из собственных мыслей, Бриггс дернулся, задев коленями стол. Прежде чем Рейф открыл рот, он уже воскликнул:

– Господи! Джордана!

Патрик, казалось, не услышал. Он молчал, пока женщина в синем проходила мимо их столика, дальше в зал. Не убирая руки с локтя спутника, она обошла фонтан, скрылась в густой листве и появилась снова.

Прямая спина, высокая грудь. Под развевающейся юбкой грациозно двигались длинные, стройные ноги.

Тонкая ткань облегала фигуру, обрисовывая округлость бедер и мягкую линию талии. Походка уверенная, голова высоко поднята, взгляд устремлен вперед.

Лицо спокойное, если не сказать – безмятежное. Когда на нем заиграли солнечные лучи, ни единой морщинки не появилось вокруг глаз или на гладком, спокойном лбу. Ее спутник что-то произнес, и она обернулась к нему, внимательно вслушиваясь в слова.

Низкий смех долетел до Патрика. Чудесно.

Патрик разглядывал ее с тем же беззастенчивым интересом, с каким глазели на него самого. Ничто не ускользнуло от его взора даже с такого далекого расстояния. Он увидел, как ее кавалер отодвинул для дамы кресло. Затаив дыхание, наблюдал, как ее длинные, тонкие пальцы прикоснулись к дереву, пробежались по спинке кресла. Чувственная натура, любит осязать красивые вещи. Он заметил, как взметнувшийся подол ее платья накрыл узорчатую ткань сиденья. Взгляд Патрика отяжелел, когда ее спутник, прикоснувшись к ее щеке, улыбнулся и уселся напротив.

Солнце уже пересекло зенит; тени теперь казались светлее, и подрагивающие листья отбрасывали на женщину едва заметный узор. Осторожно – каждое движение выверено, каждый жест отточен – она развернула на коленях салфетку, а потом обвила пальцами еще не наполненный бокал. И спокойно ждала, придерживая хрупкий хрусталь. Да, любит красивые вещи и умеет наслаждаться ими.

Под его немигающим взором она склонила голову набок, вся обратившись в слух. Лицо ее оставалось по-прежнему гладким и безмятежным, но вдруг от глаз побежали морщинки, губы дрогнули и изогнулись – она весело рассмеялась.

Как будто разбуженный этим смехом, Патрик отвернулся от незнакомки, и на лице его снова появилось выражение упорной сосредоточенности. Тяжелый, холодный взгляд обратился на Бриггса.

Рейф откинулся в кресле, все еще пораженный необычной реакцией Патрика на женщину, пусть и очень хорошенькую, но уже готовый вернуться к делам. В следующий момент Патрик заставил его вздернуть бровь – весьма редкий случай для этого бесстрастного лица.

– Джордана… – напомнил он Бриггсу, ожидая ответа не менее напряженно, чем несколько минут назад, когда от вопросов и ответов зависела судьба миллионных сумм.

Бриггс смущенно пожал плечами.

– Просто Джордана.

– Просто Джордана? – рявкнул Патрик. – Что это значит?

– Это значит, что все знают ее под этим именем.

Фамилия неизвестна. Она – загадка, прекрасная незнакомка для всех.

– Какого черта!… – Патрик оборвал себя, обуздывая ярость. Если Бриггс намеревался его разозлить, то ему это удалось. – Она – загадка, но вы ее узнали и были поражены, что она здесь. Странно, вы не находите?

– Ничего странного, – вмешался Рейф. – Бриггс любит приврать, но на сей раз он сказал чистую правду. Во всей Атланте вряд ли найдется человек, который не знает Джордану в лицо. Кроме тебя, Патрик, но ты слишком много времени проводишь в Шотландии. Джордана уже много месяцев красуется на обложках модных журналов любого качества и размера.

В этом ты можешь убедиться собственными глазами.

Самая модная из моделей последнего времени. Откуда она взялась, чем занималась раньше – неведомо. Я не монах и не затворник, но никогда не видел ее. О ней никто ничего не знает. Возможно, Джордана – не настоящее имя. – Рейф взглянул на Джордану, которая в этот момент поднимала наполненный бокал. – На людях она бывать не любит, нужен особенный случай, чтобы вытащить ее в ресторан.

– А этот человек? Любовник? Муж?

Любовников Патрик не опасался, а вот мужей обижать не любил. Единственное неизменное правило его связей – дамы не должны быть замужними. Он из детства вынес тяжкие воспоминания об обманутом муже – собственном отце, которого мать бросила ради любовника.

Едва заметная морщина перерезала лоб Рейфа. Патрик хотел все и сразу. Шотландец никогда терпением не отличался, но сейчас он требует невозможного.

– Понятия не имею, кем он ей приходится.

– Узнай.

– Патрик…

Патрик остановил его нетерпеливым жестом.

– На кого она работает?

– Полагаю, на того, кто предложил наивысшую цену.

– Выясни.

– Это приказ? – В ровном тоне Рейфа прозвучал металл.

– Да, приказ! – отрезал Патрик, но, заметив изумленный взгляд Бриггcа, сдержал следующий выпад и взволнованно провел ладонью по блестящим кудрям.

Пожалуй, великий Патрик Маккэлем становится чересчур заносчивым, кривовато усмехнувшись, признал он про себя.

Нападки на окружающих не избавят от неизбывной скуки, мучившей его в последнее время. Даже Рейф, понимавший друга лучше других, не знал, насколько монотонной стала для него жизнь. То, что раньше приводило в восторг, теперь всего лишь утомляло.

И вот сегодня взгляд на эту женщину словно возродил его. Впервые за многие месяцы он был по-настоящему заинтригован. Загадочная незнакомка солнечным лучом ворвалась в его тусклые будни. Впрочем, может, это только иллюзия, порожденная алчущим новизны умом.

Надо разузнать о ней все. Патрика слишком поглотило это желание, и он не стал поднимать брошенную Рейфом перчатку. Сейчас не время препираться с другом, не упускавшим случая поддеть его, когда он слишком заносился.

– Нет, Рейф, – виновато ухмыльнулся он. – Это не приказ.

Рейф был поражен. Когда своеволие Патрика выходило за всякие пределы и ледяное хладнокровие креола сталкивалось с пылким темпераментом шотландца, чаще выигрывал креол. Шотландец был достаточно честен, чтобы признать собственную не правоту – но только после жарких и продолжительных споров. На сей раз Патрик сдался без боя.

– Не приказ, а настоятельная просьба.

– То-то же, – пробурчал Рейф, кивая.

Напряжение ушло так же быстро, как появилось.

– Извини за любопытство, а как в этот треугольничек вписывается Маив?

– А никак. – Патрик дал отставку своей подружке последних шести месяцев с той же легкостью, с какой вышвырнул бы старую рубашку.

– Не думаю, что Маив Дельмари согласится уйти из твоей жизни без шума.

Патрик пожал плечами.

– Она знала правила.

– Это твои правила. Подозреваю, что она разработала свод своих, которые устраивают ее куда больше.

– Не важно. Мы договорились, что каждый из нас может уйти, когда захочет, без всяких объяснений. Что я и собираюсь сделать с некоторым опозданием. – Патрику Маив давно уже опостылела. Но, опасаясь, что жизнь его станет еще тоскливее, он позволил этим безрадостным отношениям продлиться гораздо дольше положенного. Давно уже пора с ней распроститься.

– Она ждет тебя с тех пор, как ты вылетел из Шотландии, Патрик. И очень на эту встречу надеется.

– Зря надеется.

– Пожалуй, – протянул Рейф, припоминая взгляд Патрика и его бурную реакцию на Джордану. – Пожалуй, зря.

– Пусть твой секретарь завтра позвонит ювелиру.

Маив – любительница красного. Отправь ей какую-нибудь рубиновую безделушку.

– Ей идет цвет крови, – буркнул Рейф, и только. Он не собирался спорить по этому поводу. Но еще меньше ему хотелось находиться поблизости, когда капризная Маив получит рубиновое "прощай" Патрика. Патрик, скажи мне просто для моего собственного сведения: а вдруг этот человек окажется любовником Джорданы?

– Ему придется уйти в отставку. – Патрик отодвигал парня в сторонку с той же легкостью, как и Маив.

– А что, если Джордану вполне устраивает ее друг?

Силуэт Джорданы позади Рейфа постоянно находился в поле зрения Патрика. Сейчас она была одна, ее спутник скрылся где-то в глубинах ресторана – видимо, звонил по телефону. Она сидела спокойно и неподвижно – одинокий островок блаженства. Отпихнув стул, Патрик поднялся и бросил взгляд на оцепеневшего от изумления Бриггса и язвительно ухмылявшегося Рейфа – Самое время выяснить!

Взгляды публики обратились на великана. Даже самые воспитанные не смогли удержаться. Вмешиваться, конечно, неприлично, а поглядеть можно.

Спектакль обещал быть интересным. Двойная удача несравненный Патрик Маккэлем и таинственная Джордана в одном зале. Причем, судя по всему, шотландец пошел на штурм Патрик шествовал величавой поступью – среди изумленного шушуканья и завистливых женских взглядов. У самого дальнего столика остановился.

Ожидая, пока она обратит на него внимание, он отметил, что на Джордане не было ни единой драгоценности. Она никак не отреагировала на его появление, и тогда он окликнул ее по имени – оно прозвучало журчанием ручейка.

Он ждал целую вечность, пока Джордана наконец подняла на него глаза. Неужто возможны глаза цвета аметиста?!

Ее взгляд, странный, притягательный, проходил словно бы сквозь него. Ни намека на какие-либо чувства не промелькнуло на безмятежном лице.

– Прошу прощения, я вас знаю?

Патрик не сомневался, что у нее именно такой волшебный голос.

– Нет. Но узнаешь.

– Что?! – Между бровями пролегла бороздка.

– Прежде чем мы расстанемся, Джордана, ты будешь знать меня очень хорошо, – пообещал Патрик.

На лице ее появилась тревога, и в голосе тоже.

– Вы ошибаетесь, мистер…

– Маккэлем, но для тебя – просто Патрик.

Она не смутилась, не сделала ни одного застенчивого или кокетливого жеста, что было бы вполне обычным в такой ситуации. Лишь скрестила руки, но все же сжавшиеся пальцы, без единого кольца на них, выдавали ее волнение.

– Вы ошибаетесь, мистер Маккэлем, вы никем не станете для меня. Никогда.

– Это ты ошибаешься, Джордана.

– Что здесь происходит? – Спутник Джорданы незаметно возник между ними, рывком обернулся к Патрику. – Кто вы, черт вас возьми?

– Не нужно, Филипп. – Пальцы Джорданы сжались на руке ее спутника. – Джентльмен ошибся. Он принял меня за свою знакомую. – Глаза цвета аметиста мельком бросили взгляд в сторону Патрика. – Или, может быть, возлюбленную, мистер Маккэлем?

Взгляд Патрика намеренно опустился на ее высокую грудь, задержался на нежных полукружьях, едва заметных в вырезе платья.

– Мы оба знаем, за кого я тебя принял. Или узнаем очень скоро.

Его слова, произнесенные шепотом, на выдохе, совершили то, что не удалось грешному взгляду. Она вспыхнула и крепче ухватилась за руку Филиппа. Но голос остался таким же ровным, при всем желании никто не услышал бы в нем смятения.

– Нет, мистер…

– Патрик.

– …Маккэлем, – продолжала она. – Мы все знаем уже сейчас.

– И что же мы знаем, любовь моя?

– Мы знаем, что мы не знакомые, не друзья и никогда не будем возлюбленными. Я – не ваша любовь.

– Никогда – слишком долгий срок, – усмехаясь, проговорил Патрик. – А "любовь"…, ты создана для любви.

– Филипп! – Джордана вскинула руку, предупреждая тираду своего спутника. – Я хочу уйти. – Рука ее так и осталась поднятой. Она ждала, когда он справится с яростью. Через миг добавила:

– Пожалуйста, Филипп.

– Ладно, Дани. – Филипп вздохнул, с трудом отрывая воинственный взгляд от нахального великана.

Взяв ее протянутую руку, помог ей подняться.

Патрик даже не шевельнулся, закрывая им путь.

Но когда холодные аметистовые глаза остановились на нем, сделал шаг в сторону. Джордана отвергла шотландца с такой легкостью, словно он был вещью. Даже взглянуть как следует не соизволила, думал Патрик, когда она проходила мимо, оставляя за собой шлейф цветочного благоухания.

– Солнце и цветы, – пробормотал он. – Как раз то, что мне нужно.

Джордана исчезла, прежде чем он вернулся к своему столику.

Бриггс уже упорхнул, покончив все дела с Рейфом в пользу фирмы Маккэлема. Патрик чувствовал прилив сил и надежд, связанных скорее с таинственной Джорданой, нежели с Бриггсом.

В ответ на вопросительный взгляд Рейфа он сказал:

– Найди ее. Начни с парня. Его зовут Филипп.

Рейф кивнул и взял со стола счет.

– Нужно быть настоящей леди, чтобы добиться такой преданности от…, э-э…, друга. Малыш готов был наброситься на тебя.

– Малыш?

– Патрик, по сравнению с тобой все кажутся малышами.

Патрик не слушал его.

– Я уже и забыл, каково это – чувствовать себя настолько живым. Она прекрасна, Рейф, но, кажется, возненавидела меня всей душой.

– Не кажется, а так и есть.

Патрик улыбнулся.

– В таком случае весьма заманчиво помочь ей изменить мнение, не так ли?

Рейф хотел было предостеречь друга, но понял, что уже поздно. Если ему бросали вызов, Патрик всегда становился напористым и безудержным, но все же не до такой степени. Сейчас Рейф понимал, что удерживать друга – все равно что становиться на пути скорого поезда. Обычно Патрик получал то, что хотел. Получит ли он желаемое на сей раз – покажет будущее.

Патрик был уже на полпути к выходу, переполненный мыслями о длинных чувственных пальцах и темно-фиолетовых глазах, когда его догнал Рейф. Проницательная мадам Зара наблюдала за ними. Один – тонкий и смуглый, другой – огромный и пламенный. Дикари, на полдня превратившие ее мирный садик в джунгли.

– Лев надеется приручить эту женщину, но будет укрощен сам., чарами… – прошептала она. – Храбрым сердцем в броне из нежности.

И, улыбаясь довольной улыбкой, мадам Зара отвернулась от двери.

ГЛАВА ВТОРАЯ

– Так-так, ну и что же будем делать? – Миранда Тейлор уставилась на телефон, поглощенная неожиданно свалившимися проблемами. Затем, пожав плечами, она положила трубку на место и поднялась с розового шелка дивана.

Двигалась она уверенной, скользящей поступью красивой женщины. У небольшого бара плеснула искрящейся жидкости в два ребристых стакана и, аккуратно обхватив их ладонями, через распахнутые французские окна шагнула навстречу яркому солнцу.

Ее встретили всплески воды и прогретый солнцем аромат цветущих растений. Поглощенная своими мыслями, она не обращала внимания на окружающую красоту. Остановилась рядом с шезлонгом у самого края бассейна.

– Еще чуть-чуть, Джордана Даниэль, – и станешь такой же черной, как я. Филипп Копрой разворчится.

К тому же загар нынче не в моде. – Последние слова она добавила просто так, ибо прекрасно знала, как мало волнуют мода и загар лежащую перед ней полуобнаженную женщину, для которой солнечные лучи, как и все остальное, были всегда лишь ощущением, аурой, прикосновением тепла и света к коже.

Джордана медленным, блаженным движением приподнялась и села в шезлонге, наслаждаясь последними мгновениями.

– Неужели я так долго лежала, Рэнди?

– Да, переусердствовала, – сказала негритянка и, смягчившись, добавила:

– Немножко. – Схватив рубашку со столика рядом с шезлонгом, она бросила ее на колени Джордане. – Одевайся!

Джордана, привыкшая к брюзжанию Рэнди, только хмыкнула, надевая рубашку и тщательно застегивая ее на все пуговицы. Затем сказала:

– Ну вот. Застегнулась, все как положено.

– Клянусь, в какой-нибудь прошлой жизни ты вольной дикаркой носилась по тропическому острову в чем мать родила.

Вот поэтому-то, думала Рэнди, любуясь роскошной золотой шевелюрой Джорданы, небрежно подхваченной на макушке лентой, она и украшает обложки всех журналов. Лицо Джорданы кружило головы. Для миллионов почитателей она воплощала красоту, волю, радость. На нее смотрели и улыбались. Вспоминали. В ней оживали их несбывшиеся мечтания. И надежда на любовь, на счастье. Ее сияющий с глянцевых обложек облик заставлял улыбаться даже самых мрачных. И в этом, даже больше, чем в таинственности, крылось ее обаяние.

– Рэнди, ты обдумала предложение Филиппа?

– Какое предложение? – Рэнди прекрасно знала, какое. Филипп Копрой, не довольствуясь тем успехом, какой принесла ему Джордана, решил привлечь к своей карьере и Рэнди. Как он выражался, дополнить свет тьмой. Невинному очарованию противопоставить грешную страстность.

Два лика сладострастия. Плотский. Целомудренный.

– Ты знаешь, какое, – мягко сказала Джордана, сомкнув пальцы на протянутом ей бокале. Она сделала блаженный глоток и добавила:

– Стать моделью.

– Да, подумала, – резко ответила Рэнди, опускаясь в шезлонг рядом с Джорданой. – Только этого мне не хватало! Я уже зарабатывала на хлеб своим телом и личиком. Сыта по горло, спасибо.

– Но это же совсем другое.

– В жизни все другое, – грубовато отрезала Рэнди.

– Не волнуйся. – Рука Джорданы дернулась, пролив искрящиеся капли. – С прошлым покончено. И с твоим и с моим.

– Благодаря тебе.

– Нет. – Джордана протянула руку, дождалась ответного прикосновения ладони Рэнди и быстрым, пылким жестом стиснула и отпустила ее пальцы. Благодаря нам обеим. – Джордана совершенно не отдавала себе отчета в необычности их отношений. Она не ощущала контраста – черная и белая, бедная и богатая, распутная и неполноценная. Десять лет назад, убежав из домашнего ада, она встретилась с Рэнди.

Знакомство, самым плачевным образом завязанное на убогой улице, превратилось в дружбу. – Я заговорила об этом только из опасения, что тебя не очень устраивает нынешнее твое положение.

Нынешнее – имелась в виду работа у Джорданы в качестве спутницы в путешествиях, секретаря, экономки и управляющего небольшого предприятия грамзаписи, которое она основала много лет назад. А теперь, когда Джордана снималась, Рэнди взяла на себя обязанности ее парикмахерши, косметички и даже костюмерши.

– Мне ничего не нужно, кроме спокойной жизни и времени для воспитания дочери. – Она обвела пальцем край бокала, всматриваясь в сверкающую пузырьками жидкость. – Нынешнее положение меня вполне устраивает, если ты не считаешь, что за свое жалованье я должна делать больше.

– Больше! – Смех Джорданы рассеял тишину сада. Тогда никаких денег не хватит расплатиться с тобой!

Рэнди заулыбалась в ответ на похвалу. Джордана была богата по любым меркам. Кое-что досталось ей в наследство, кое-что заработано собственным трудом, плюс фирма грамзаписи. За последнее время ее доходы сильно возросли за счет модных журналов.

То, что Джордана ценила ее выше всего этого, затопило благодарностью душу Рэнди.

– Я действительно так много для тебя значу?

– Да. Но если ты пожелаешь принять…

– Не пожелаю, – отрезала Рэнди, чтобы навсегда покончить с этим вопросом. – Да, кстати о Филиппе, он недавно звонил. Все решено. Чессен выбрал твою кандидатуру для своей Девушки лета.

– Девушки, – фыркнула Джордана. – Мне же двадцать восемь. Как быть с этим?

– Во-первых, ты не выглядишь больше чем на двадцать. Во-вторых, как сказал Филипп, возраст чепуха, главное – создать настроение. Съемки будут на открытом воздухе. Я только повторяю его слова. Да, он получил разрешение Чессена начать съемки здесь.

– Никуда не ехать? Чудесно!

– Еще бы не чудесно. Филипп отхватил-таки лакомый кусок, на который давненько зарился. Он только об этом и мечтал, когда, пользуясь старой дружбой, сманил тебя в фотомодели.

– Зато он держит свое слово, Рэнди. Я не работаю ни с кем, кроме Филиппа. Никто не знает ни кто я, ни какая я.

– Кстати, раз ты об этом… Филипп говорит, тот парень, который тебя разыскивал, не желает сдаваться.

– Патрик.

Что-то в тоне Джорданы заставило Рэнди обернуться и взглянуть ей в лицо. Патрик! Не "кто?", не "мистер Маккэлем", а просто "Патрик".

– Нет, не он, другой. Куртни. А тот, по слухам, улетел домой.

– В Шотландию, – сказала Джордана, удивляясь, с какой стати в ее сознании все еще звучит приятный акцент.

– Ага, в Шотландию. Но парень напорист и всегда прет напролом.

– Он избалован, привык, что женщины падают к его ногам. И вдруг отпор. Когда его гордость успокоится, он забудет.

– Я в этом не уверена.

– А я – да.

– Мы стали так разбираться в мужчинах? – дурачилась Рэнди, поддразнивая подругу.

– Приходится поневоле.

За двадцать восемь лет в жизни Джорданы не было ни одного мужчины. Ни детской любви, ни юношеских увлечений, ни даже дружеского флирта. Наверное, это естественно – любить мужчину…, для нормальной женщины. Для нормальной – значит, не для нее. Спокойствие далось Джордане с трудом, и она не имела ни малейшего желания что-то менять.

Патрик Маккэлем был не более чем соблазнительным голосом в залитом солнцем ресторане. Надменный, самонадеянный, настойчивый, он ее провоцировал. Да, провоцировал. Ни один мужчина не задел и не заинтриговал ее так, как это удалось Патрику. Его пресловутая напористость заставила ее сломя голову убежать из ресторана и даже из самой Атланты.

Лишь оказавшись в полной безопасности в своем поместье на побережье Джорджии, она вернулась мыслями к этому человеку.

Светская хроника описывает его настоящим Дон Жуаном. Остывает так же быстро, как загорается. Я на мгновение заняла его воображение. И только. Мимолетная прихоть. Сыщутся и другие. Если уже не сыскались.

– Ну и ну! – Рэнди покачала головой, удивляясь способности Джорданы не замечать очевидного. – Вы только послушайте, какой вздор несет эта женщина!

Мимолетная прихоть! Ха! Парень прямо ополоумел.

И мозги его не прояснятся до тех пор, пока он не найдет тебя и не получит того, что хочет.

– То есть?

– Солнышко, даже ты не настолько наивна. Он хочет тебя! Душой и телом.

– С чего бы вдруг?

– Это известно лишь Господу да Патрику Маккэлему. Я бы поставила на то – извини за жаргон игроков, что женщины доставались ему слишком легко. Возможно, ему это прискучило, а ты оказала сопротивление. Сознательно перейдя на язык своего прошлого, она манерно протянула:

– И позволь сообщить тебе, конфетка, что ничто так не разжигает мужчин, как сопротивление.

– Неужто никто еще не догадался разжечь его сопротивлением?

– Притворства он не потерпит. Так что будь готова.

– Готова к чему?

– Откуда мне знать – к чему? – Рэнди подняла глаза к солнцу. – Если ты здесь задержишься, у тебя покраснеет нос, и Филипп изойдет проклятиями. Кэсси вернется домой через час. Успеем приготовить шоколадное печенье. Поможешь?

Больше всего на свете Кэсси любила шоколадное печенье, а Джордана больше всего на свете любила Кэсси, девятилетнюю дочурку Рэнди. Поднимаясь с шезлонга, Джордана, смеясь, ответила:

– Помогу облизать венчики.

– Пойдем на компромисс, – объявила Рэнди. Один венчик тебе, другой – мне. Миска – Кэсси.

Злостное нарушение границ – это уж точно, признал Патрик, ступив в обнесенный стеною сад, где цветы и папоротники скрывали обширный бассейн.

Убежище Джорданы Даниэль оказалось уединенным, роскошным и очаровательным. Когда Рейф вызвал его из Шотландии, сказав лишь, что обнаружил Джордану, Патрик понятия не имел, чего ожидать. Согласно добытым сведениям, она была наследницей почти всего состояния Генри Даниэля, финансиста и предпринимателя, и он ожидал увидеть огромный особняк и охрану в воротах. А вместо этого обнаружил скромных размеров строение посреди обширного, никем не охраняемого сада.

– Вперед, Патрик. Чувствуй себя как дома, – буркнул он с оттенком отвращения к самому себе. Поздно стесняться. Он зашел слишком далеко, чтобы идти на попятный, завелся из-за пустяка: прекрасная дама взглянула сквозь него – аметистовые глаза бросили ему вызов, и он этот вызов принял.

Глаза Джорданы преследовали его день и ночь. Даже любимая Шотландия нисколько не помогла. Но сегодня он приступит к изгнанию бесовских чар.

Тропинка привела его от бассейна к заднему крыльцу дома. К кухне, в которой находилась женщина, вовсе не похожая на его чаровницу.

Женщина была черной, элегантной и невероятно красивой. Патрик постучал в дверь, она подняла глаза от морковки, которую в данный момент резала, и брюзгливо поинтересовалась:

– Что это вы так припозднились, мистер Маккэлем?

– Вы меня ждали?

– Раньше или позже. – Она вытерла о полотенце руки и подошла к нему познакомиться. – Я Рэнди Тейлор, секретарь Джорданы, компаньонка, подруга – все что хотите.

– Вы знали, что я приду? – Патрик стиснул протянутую руку, с удовольствием ощутив силу ответного пожатия.

– Филипп предупредил меня, что вы разыскиваете Джордану, и я сочла необходимым навести о вас справки, из коих уразумела, что вы никогда не отступаете, пока не добьетесь желаемого. На данном этапе, насколько я понимаю, желаемое – Джордана.

– Судя по вашему тону, мое вторжение в ее жизнь не кажется вам такой уж плохой идеей?

– Не в моих правилах сопротивляться неизбежному.

Джордане действительно нужен надежный друг. У нее нет близких, кроме нас с дочкой да Филиппа. Вы вполне на роль друга годитесь, у вас хватит силы разбить возведенные ею вокруг себя стены. – Рэнди отняла руку и уперлась кулаками в бедра. Прищурив глаза, она внимательно рассматривала его. – Не исключено, что вы именно тот, кто ей нужен. Впрочем, есть одно обстоятельство, которое может вас оттолкнуть. Что ж, посмотрим, хватит ли у вас мужества остаться.

Мужества? Патрик был удивлен и заинтригован. С какой стати эта женщина, которая и бровью не повела, когда в ее кухню вломился незнакомец, усомнилась вдруг в его мужестве?

– Оттолкнуть? У мисс Даниэль что, по шести пальцев на каждой руке? Или деревянная нога?

– Ни одного лишнего пальца. И ноги ее безупречны.

– Насколько я могу судить, она безупречна вся – с головы до ног.

– Тогда вы слепы, как… – Рэнди отвернулась. Вернувшись к столу, она схватила морковку. – Если в шесть вы будете еще здесь, прошу вас отужинать с нами, мистер Маккэлем. Из-за дочери мы всегда ужинаем рано. – И, кивнув головой, добавила:

– Прямо, мимо пруда, вдоль ручья. Найдете Джордану с Филиппом на лугу.

– Вот так просто?

– Вот так просто.

– Без доклада? Без единого слова предупреждения Джордане?

– Именно.

– Но почему?

– Потому… Все, что я о вас узнала, говорит мне, что за вашей гордыней, дерзостью и охотой на женщин скрывается порядочный человек.

– Вот как? – Патрик насмешливо приподнял бровь.

– Я умею читать между строк. Мне неизвестно, что у вас сегодня было на завтрак, но все остальные важные сведения я добыла.

– Вы слишком доверяете прочитанному.

Не прочитанному, а тому, что слышу в голосе Джорданы, когда она говорит о тебе, мысленно поправила его Рэнди, а вслух промолвила:

– Прочитанному. И собственному чутью. У меня колоссальный опыт в отношении мужчин.

– Опыт. – Взгляд Патрика охватил ее с ног до головы, отметив ее несомненную молодость.

– Огромный опыт можно получить за год, за месяц, за день.

– Понятно. – Он решил оставить эту тему, но позже непременно добиться разъяснения. – А вдруг вас подвело чутье? Вдруг я ее обижу?

– Может, и подвело. Риск есть. Я не собиралась бросать ее в ваши объятия, но раз уж вы здесь – удерживать вас не стану. Бесполезно.

– А если вы проиграете – и я обижу ее?

– Если намеренно – я у вас сердце из груди вырежу. – Рэнди подняла кухонный нож. – Можете не сомневаться. Когда-то эти пальцы держали кинжал чаще, чем ножи для резки овощей.

– Понятно, – уступчиво сказал Патрик, но это было не правдой. Он уже не понимал ничего. Ни себя, ни загадочную Джордану, ни эту странную симпатичную женщину, которая то чуть ли не поощряет его, то угрожает. Не понимал, но поймет. О да, поймет. И это будет частью ритуала изгнания бесовских чар. – Так, значит, вперед? Мимо бассейна, вдоль ручья, к лугу?

– Уловили, мистер Маккэлем.

– Патрик.

– Уловил, Патрик, – чуть усмехнувшись, повторила Рэнди.

Когда он ушел, она уронила морковку и нож в раковину. Ухватившись за край стола, закрыла глаза и взмолилась, чтобы ее пособничество дерзкому шотландцу не оказалось роковой ошибкой.

– Так, хорошо, Дани. Ты бежишь к озеру. Приблизительно двенадцать шагов. Остановись, обернись.

Взмахни головой, чтобы волосы легли на лицо. Ты почти дитя. Восемнадцать лет. Пришло лето, и ты ему рада.

– Восемнадцать. – Джордана рассмеялась, и низкий звук долетел до небольшого островка деревьев, где прятался Патрик.

– Так, сегодня мы снимаем сцены грез, резкость немного размыта. Хотя ты обошлась бы и без этого.

Позже будем снимать четче, контрастнее. А сейчас только настроение, каприз… Лето юное и свежее, и ты дитя лета. Вы будете взрослеть вместе. Ну, готова?

Джордана кивнула, и Филипп, положив ей ладони на плечи, развернул ее в сторону озера. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, необъяснимое раздражение охватило Патрика. Ради нее он прочесал всю страну, долгие недели ждал этого дня. Ему хотелось, чтобы его ладони лежали сейчас на ее плечах.

Чтобы его губы прикасались к ее щеке, к ее губам.

Придется потерпеть.

Один раз, два, три повторяли они эпизод, и каждый раз Филипп Конрой клал ей на плечи руки. Изнемогая от ярости, на которую не имел права, Патрик схватился за ствол деревца, гадая, долго ли еще мучиться. Джордана снова сбежала с холма, остановившись у самого края озера. Конрой испуганно оттянул ее – она была всего лишь в нескольких дюймах от крутого обрыва, уходящего прямо в озеро.

Озеро, небеса и луг, окружавшие их, – все переливалось яркой свежестью красок. В контраст с этой буйной пестротой Джордана была облачена в платье из белой воздушной ткани. Единственным ярким пятном в ее наряде был коллаж из махровых роз на полях белоснежной соломенной шляпки.

Патрик очень неохотно признал, что Конрою удалось в совершенстве достичь желаемого настроения очарования юности. Невинной, как первый летний день, юности, приблизившейся к самой грани зрелой жизни.

– Ну, на сегодня хватит, – неожиданно крикнул Филипп. – Свет меняется. Если у нас получилось, то в следующий раз займемся другим настроением. Тоже мягким, нежным, но более мечтательным. Наша юная невинная девушка, чья жизнь – само совершенство, будет грезить о будущем. Постепенно пройдем весь процесс взросления. – Филипп заколебался перед следующей фразой и даже обнял ее за плечи, словно желая поддержать:

– Я подбираю тебе партнера. Того, кто сыграет возлюбленного в следующих эпизодах.

– Нет! – Джордана вырвалась из его объятий. – Ты же знаешь, что я не работаю ни с кем, кроме тебя.

– Солнышко, на этот раз придется. Возлюбленный – вполне естественное продолжение нашего рассказа.

– Нет! – В одном-единственном слове было столько отчаяния, что у Патрика волосы зашевелились, как от скрипа ржавого гвоздя. Он услышал в нем больше чем ярость или удивление. Он услышал панику.

– Джордана! – Филипп снова протянул к ней руку. Так нужно. Я не говорил тебе, потому что…

– Нет!

– Джордана, пожалуйста.

– Вы слышали ответ дамы, Конрой. Она сказала "нет"!

– Патрик! – Джордана развернулась в сторону его голоса, позабыв про стычку с Филиппом.

– Маккэлем! – воскликнул Филипп в унисон с ней. Как вы, черт возьми, здесь очутились?

– Самолетом, машиной и пешком. – Не удостоив Конроя взглядом, Патрик направился к ним через луг.

Он был слишком очарован звуком своего имени на губах Джорданы, глаза его слишком жадно наслаждались ее обликом, чтобы отвлекаться на Конроя.

– Сюда нельзя! Поместье Джорданы закрыто для любопытствующих, – лепетал Филипп, изумленно наблюдая, как к ним приближается огромный шотландец. – Никто же не знал. Никто, кроме… Ричард Чессен! Это его шуточки. Он знал. Вы или ваш приспешник, Куртни, добрались до него.

– Не имеет значения, кто до кого добрался, Конрой. Важно, что я здесь, а вы – уходите.

– Все в порядке, Филипп, ты можешь идти.

Джордана не шевельнулась и не отвернула лицо от незваного гостя, даже когда произносила обращенную к Филиппу фразу. Мысли ее кружились, нервы были напряжены. Хоть она сразу узнала его по голосу, но он все же был почти незнакомцем, к тому же довольно агрессивным. Не опасно ли оставаться с ним наедине?

Пожалуй, нет, ведь он прошел проверку Рэнди, более того, Рэнди наверняка и послала его сюда; а это вотум доверия. Если это негаданное рандеву завершится благополучно, надо будет допросить преданную подругу, чем вызвано такое исключительное доверие.

– Иди, иди. Я уверена, что Рэнди ждет. Передай ей, что мистер Маккэлем нас нашел и что мы скоро придем.

– Мне кажется, я должен остаться. Дани.

– Мистер Маккэлем – не безумец, Филипп. В противном случае Рэнди подняла бы на ноги всю округу.

Вы ведь не безумец, мистер Маккэлем?

– Может быть, но признаваться в этом не собираюсь, – ответил Патрик, который в последнее время и сам частенько задавался этим вопросом.

– Что ж, придется рискнуть, – с шутливым вздохом сказала Джордана, полностью вернувшая самообладание. – Иди, Филипп, тебе нужно закончить работу.

Наш гость проводит меня домой.

Еще одна грань ее таинственного обаяния. Доверчивость и неуловимость. Сочетание, от которого у мужчины кружится голова и он теряет почву под ногами.

Патрику хотелось поймать ее взгляд. Но этот чудный взгляд тоже ускользал, смотрел сквозь него – она ни разу не взглянула ему прямо в лицо. Ее безразличие вызывало в нем острое желание с силой прижать ее к себе и целовать до тех пор, пока она не лишится чувств и не будет страдать так же, как он. Пока эти дивные глаза не посмотрят на него, не посмотрят по-настоящему – не наполнятся той же страстью.

Горестное облачко неожиданно скользнуло по ее лицу – и тут же исчезло. В голосе вдруг послышалась хрипотца от скрытого беспокойства.

– Вы ведь проводите меня до дома, мистер Маккэлем?

– Для меня будет величайшим удовольствием проводить вас, мисс Даниэль.

– Джордана? – Филипп предпринял еще одну попытку. – Ты остаешься?

– Остаюсь. – Не оборачиваясь к нему, она протянула руку и дождалась, пока Филипп пожмет ее. – Мы не долго.

Когда Филипп ушел, не единожды оглянувшись назад, Патрик язвительно скривил губы. Джордана не шевелилась и не отворачивалась. Стояла чопорно-прямо, опустив руки, легонько сжав пальцы. Она казалась совершенно бесхитростной и почти заставила его поверить, что она действительно дитя лета. Невинное, простодушное, нетронутое.

– Твое хладнокровие достойно изумления.

– Правда? – Она слегка вскинула голову, по-прежнему не двигаясь с места.

– К тому же ты замечательная актриса.

– Актриса? С чего вы взяли?

– Ты неделями меня избегала, а сейчас, когда я здесь, и глазом не моргнешь. – Внезапно новое подозрение закралось в его мысли. Да, этого он не учел она с умыслом вела себя именно так, чтобы заинтриговать его.

– Значит, вот в чем дело?

Он принялся ходить вокруг нее, не переставая говорить.

– Я действительно не привык к таким женщинам.

Ты опасна, но я обожаю риск. Ты для меня – вызов, и я его принимаю.

Джордана поворачивалась на одном месте, вслед за его голосом.

– Вы думаете, что я нарочно повела себя так? Чтобы стать для вас вызовом? Зная, что вы вызов примете?

– Именно. – Он вбирал в себя очертания ее тела, ощущая, как его собственное напрягается. Если его подозрения справедливы – тогда она, черт побери, справилась прекрасно. Довела его до белого каления.

Он хотел ее, даже если она была только интриганкой.

– Вы слишком высокого мнения о моих талантах.

Патрик поднял руку, прикоснулся к спутанной пряди на ее плече, пропустил ее сквозь пальцы. Жидкое золото, да и только.

– Джордана Даниэль, – прошептал он. – Солнечный свет во мраке. Нежность в обезумевшем мире.

Неуловимая, восхитительная. Мираж, смятение. Желаннее всех женщин, которых я знал. Это безумие, но разве я мог устоять?

Он привлек Джордану к себе и ощутил ее дрожь; услышал ее учащенное дыхание, когда ее груди прижались к его стальным мышцам. Одной рукой прижимая ее к себе все крепче, другой он схватил ее за волосы и оттянул голову назад, все ниже наклоняясь над ней с высоты своего роста.

Ее ладони лежали на его груди – стиснутые, безжизненные. Ее губы были мягкими и податливыми, когда он приник к ним дразнящей лаской. Едва слышный крик, скорее, шепот протеста и наслаждения прошелестел на его щеке.

Мираж. Смятение. Но, боже, как же он хотел ее!

Поцелуй становился все глубже, сначала осторожный, потом настойчивый, не встречающий ни малейшего сопротивления. Страсть разрасталась в нем, разрывала его на части. Эта будет стоить дороже всех алмазов и рубинов мира, подумал Патрик в миг просветления.

– За любую цену, – пробормотал он. Понимая, что цену придется уплатить не деньгами, он отпустил ее волосы.

– Цену? – Джордана с трудом шагнула назад. Назад, от захватившего ее бешеного урагана. От бури, вызванной единственным прикосновением его руки к ее волосам, дразнящей лаской его пальцев. Один поцелуй – и безумие, как он это назвал, стало полным.

Ощутимое безумие. С именем.

Патрик.

Голос, звучавший во мраке ее сознания. Уверенное, мощное тело, излучающее жизнь. Поцелуй, возникший от отчаяния и закончившийся такой нежностью.

Он был стремителен и дерзок, не похож ни на кого из тех, кого она знала. Не похож ни на кого, кто когда-нибудь прикасался к ней.

Патрик, пробудивший желание и заговоривший о…, цене.

Буря стихала. Желание каменной тяжестью осело в груди. Пытаясь выбраться из оков собственного мрака, она приподняла лицо к незнакомцу. В ее глазах, когда она освобождалась из его объятий, застыло мрачное, напряженное выражение.

Он пытался удержать ее, но не хотел причинить ей боль. Патрик, каким бы жестоким он ни был, не мог воспользоваться беспомощностью другого. Слабостью женщины. Руки его разжались, отпуская ее, и Джордана отошла от него подальше.

– Цену, мистер Маккэлем? – Ее голос стал хриплым, напряженным, в нем неожиданно прозвучала мука.

– Мне больше нравится, когда ты называешь меня Патрик.

– Какую цену, мистер Маккэлем? – Неумолима, непреклонна.

– Цену за то, чтобы обладать тобой, Джордана Даниэль. – Он ступил на знакомую почву, и его тон казался сладким сиропом. – Какую же еще?

– Рэнди говорила, что вы самонадеянны. – Голос подвел Джордану, превратился в шепот.

– Самонадеян? – Патрик рассмеялся злым смехом. Разве это самонадеянность – знать, что тебе понравился мой поцелуй и что ты хотела его? Что ты хочешь еще?

– Нет. – Она пятилась от него, чувствуя, что он следует за ней.

– Да.

Испуганная его голосом, она пустилась бежать. Забыла обо всем, испытывая лишь желание исчезнуть.

Исчезнуть от него навсегда.

– Джордана! Остановись! Джордана!

Его крик замер, он опрометью бросился вслед за ней. Схватив за руку, он рывком развернул ее и грубо прижал к себе в тот самый миг, когда ее нога уже соскользнула с обрыва.

– Черт побери! – Его грудь яростно вздымалась над ней. – Ты что, слепая?

Ее ответ прозвучал сдавленно в складках его рубашки, но он услышал. Услышал, чувствуя, как ледяной ужас кольцом сворачивается внутри его.

– Что?! – Его голос дрогнул, когда он отстранил ее от себя. Он не хотел слышать это снова, но заставил себя, понимая, что должен.

– Да, Патрик, – тихо и буднично произнесла она. И подняла к нему лицо. – Я слепая.

Его руки в яростном отчаянии взлетели вверх, но, когда он обхватил ее лицо ладонями, в жесте была только нежность. Он окаменел, вглядываясь в ее пустой взгляд. Правда, единственная возможная правда открылась ему, и все вдруг встало на свои места.

Аметистовые глаза, доводившие его до бешенства своим безразличием, просто никогда не видели Патрика Маккэлема.

Мир, знакомый Патрику, раскололся. Его собственные надменные обвинения пылью легли у ног, когда он привлек ее к себе. Он спрятал ее у себя на груди, прижался губами к волосам, придерживая ее с такой осторожностью, будто она могла разбиться.

Не разрывая объятий, охрипшим от горького сожаления голосом он шептал:

– Прости, Джордана. О господи, Джордана, прости меня.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Ты меня подстрекала.

– Нет. – Побарабанив пальцами по столу, Рэнди налила щедрую порцию коньяка и подтолкнула рюмку к Патрику. – Ты сам себя подстрекал. А я не стала тебя останавливать.

– Ты могла бы предупредить меня.

– Я предупреждала.

Обстоятельство.

Патрик, рассеянно потирая едва наметившуюся На подбородке щетину, не сводил взгляда с проема дверей. Под легким ветерком в саду цветы подрагивали и кивали головками. Из укромного гнездышка снова и снова разливался трелями пересмешник. А Патрику виделась Джордана на цветущем лугу.

Джордана – спокойная, недвижимая. Ее переливающиеся на солнце дивные глаза, глядящие сквозь него.

Джордана! Он хотел бы изгнать ее из своего сознания, но она постоянно оставалась с ним. В каждой мысли, в каждом воспоминании.

Его взор светился печалью, когда он взглянул на Рэнди.

– Обстоятельство? – Он содрогнулся. – Боже милостивый, Рэнди!

Она видела, какие чувства раздирают его на части, но жалости не испытывала. Да, она его подстрекала.

Быть может, это жестоко. Все верно. Но ведь он сам нарвался!

Патрик Маккэлем хотел Джордану до такой степени, что ради нее пересек океан. Это не обычная прихоть. И человек он не обычный. Джордане нужен необычный мужчина. Что ж, возможно, все-таки…

– Выпей. – Рэнди пододвинула рюмку к Патрику. Джордана спустится через пару минут.

Негритянка вздохнула и пожала плечами. Что в лоб, что по лбу. Рисковать – так уж до конца. Пятиться – не в ее стиле, особенно если она права. Подбодрив себя молитвой, Рэнди небрежно поинтересовалась:

– Чего ты расхлюпался? Извинись за причиненные хлопоты и катись отсюда.

Неуловимым образом тон Рэнди и даже поза ее изменились. В мгновение ока изысканная дама превратилась в ожесточенную уличную девчонку, умеющую подзуживать и дразнить взглядами и словами.

– Ты же именно так и собираешься поступить, верно? – Она била без промаха. Ленивый, тягучий голос был пропитан глубочайшим презрением. – Великий Патрик Маккэлем собирается дать тягу.

Патрик резко откинул назад голову. Волосы, отросшие за несколько недель в Шотландии, язычками пламени упали ему на плечи. В глазах его тоже горело пламя – холодное, синее. Любой мужчина, посмевший его так оскорбить, был бы тут же сбит с ног крепким кулаком шотландца. Но дело было не только в том, что она женщина. Со сдержанным изумлением Патрик признал, что Рэнди – достойный противник, отважный и готовый стоять насмерть за тех, кого любит.

Невольное уважение к ней смирило шотландца.

Ярость его постепенно утихала, хотя он все еще клокотал. Рэнди, ничуть не испугавшаяся его вспышки, наблюдала за ним с ядовитой усмешкой.

Занятые безмолвной схваткой, они не услышали скрипа ступенек под невесомыми шагами, не увидели тени на пороге.

Шумно выдохнув, Патрик первым отвел взгляд.

– Черт побери, женщина! – Его кулак с такой силой опустился на столешницу, что едва не расколол ее. Рэнди не дрогнула. До сих пор Патрика никто не обвинял ни в равнодушии, ни в трусости. На подбородке у него лихорадочно пульсировала жилка, а он думал о том, чего она, собственно, добивается и почему это так для нее важно. Его голос прозвучал неожиданно мягко:

– А что бы ты сделала на моем месте?

– То самое, ради чего ты здесь появился.

– То са… Да ты что, разум потеряла? Она же слепая!

– Ну и что? – Черный, сверкающий взгляд Рэнди не отрывался от него, переворачивал в нем все мысли с ног на голову. Осуждение, которого совсем не было в Джордане, когда он молча вел ее за руку к дому, жгучим пламенем исходило из глаз негритянки.

Раздраженным жестом он отпихнул от себя рюмку.

Ему нужна ясная голова, не затуманенная алкоголем.

Он открыл было рот, чтобы ответить, но лишь безмолвно покачал головой.

Ухватив отвергнутую им рюмку, Рэнди поднесла ее к губам и глядела на Патрика поверх края – без всякого сочувствия. Сделав глоток, почувствовала, как янтарная жидкость теплом разлилась внутри, успокаивая натянутые нервы. Ждала, потягивая коньяк.

– Послушай, Рэнди, – нетерпеливо начал Патрик. Не стану отрицать, что я примчался сюда, не собираясь щадить ничьих чувств. Но я же не знал. Я же не мог знать.

– Ты приехал сюда, желая получить Джордану, ударила в самое больное место Рэнди. – И, по твоему собственному признанию, тебе плевать было на то, через кого придется переступить, чтобы добраться до нее.

Патрик выругался сквозь зубы, набрал побольше воздуха – и ощутил, как с трудом

завоеванное спокойствие покидает его.

– Да! – рявкнул он, стараясь удержать новую вспышку ярости. Негритянка видела его насквозь и не желала никаких изворотов. Рэнди желала правды. А ему – такого с ним давно не было – правда причиняла боль. Жгла. И будет жечь впредь.

Он снова глотнул воздуха, словно утопающий перед тем, как в последний раз скрыться под водой.

– Да, – почти устало признал он. – Я приехал сюда, мечтая получить Джордану. Чертово нахальство распирало меня, я был уверен в своей победе. Мне плевать было на то, что могли сказать по этому поводу окружающие. Я хотел завоевать ее.

– А дальше что?

– А дальше – обычное течение…, связи…, романа, если тебе больше нравится это слово.

– Течение? Как во время гриппа или свинки. Только приятнее. А теперь у тебя какие намерения?

– Никаких.

У Рэнди упало сердце. Она рискнула – и проиграла. Патрик человек сложный. Уверенный. Проницательный. Его можно застать врасплох один раз, максимум два. Но, уж конечно, не три. И ей ли, уличной проститутке, тягаться с ним! Ничего она не может поделать, чтобы удержать его, чтобы не выпустить его, не дать уйти из жизни Джорданы.

А может, оно и к лучшему.

Слишком уж он жесткий, непреклонный. Если он останется, безмятежная жизнь Джорданы наверняка омрачится, без боли не бывает любви. Но есть боль, которую стоит перенести. Вещественным доказательством этого Рэнди считала дочку.

Джордане в жизни нужно больше, чем только работа или друзья. Ей нужен мужчина. Такой, как Патрик.

Жесткий, непреклонный, властный. Способный одолеть ее тягу к затворничеству. В последние месяцы Джордана, несмотря на всю свою отвагу, медленно, но упорно отстранялась от жизни, так и не познав ее.

Я должна это остановить, подумала Рэнди с обновленной упрямой решимостью. Раз уж сложилась такая драматическая ситуация, раз уж Патрик здесь, она так легко не сдастся.

– Ты встретил женщину, и что-то в ней тронуло тебя. Да так сильно, что ты перевернул небо и землю, чтобы ее разыскать. Она же не изменилась. Та самая женщина, ради которой ты прилетел с другого конца света. – Рэнди потянулась к рюмке, оказавшейся пустой. Поставив ее на стол, она изо всех сил пыталась придать голосу твердость. – Слепота не делает ее менее прекрасной. Или менее желанной.

– Делает, – проговорила от двери Джордана. – Перестань его уговаривать, Патрик крутанулся на стуле, локтем задев рюмку.

Рэнди успела ее подхватить, но, даже если бы рюмка разбилась вдребезги, Патрик вряд ли это заметил бы.

Он впился глазами в Джордану, охватил ее взглядом с головы до ног.

Да, небольшое отличие было, теперь он это видел лишь потому, что знал.

Но оно не делало ее ни менее прекрасной, ни менее желанной. Она переоделась из белого платьица в алый сарафан, подхваченный тесемкой на шее и оставлявший плечи открытыми. Копна волос откинута за спину, но там и тут золотисто-платиновые влажные локоны выбивались, падали на лицо и на плечи. Кожа отливала на солнце нежным блеском.

Воплощенное целомудрие в девственно-белом наряде исчезло, уступив место соблазнительной, теплой женщине. Лицо без следов косметики, платье, небрежная прическа создавали образ не детской невинности, но женщины, которую хочется обнимать. Которую хочется прижать к себе, чтобы зарыться лицом в водопад волос, освободить тесемки сарафана и обнаружить под ним все ее дивные тайны.

Тайны, которых ему никогда не открыть.

Скрипнув зубами, Патрик оторвал от Джорданы взгляд и посмотрел ей за спину, ожидая увидеть Конроя на шаг позади нее. Жаждавшая выхода ярость вспыхнула с новой силой. Копрой обязан был бы находиться рядом. Хотя, с отвращением подумал он, защитник из этого фотографа никудышный. Разве можно доверять ему такое беспомощное существо?

– Где твой дружок? – прорычал он. – Который гоняет тебя взад-вперед по лугу в нескольких дюймах от озера?

– При чем тут "гоняет"? Он выполнял свою работу, – возразила Джордана.

– Его работа. Твоя жизнь. – Если бы не душивший его гнев, Патрика восхитила бы ее доверчивость. Сам он не доверял никому, кроме Рейфа.

– Филипп мой давнишний друг. Он меня никогда не обидит.

– Ну, и где же он сейчас, твой друг? – В данный момент ему меньше всего хотелось увидеть физиономию Конроя, и все же он злился, что того здесь нет.

Как злился на Рэнди за ее безжалостность. На Джордану – за то, что она все равно желанна. На себя самого – за то, что по-прежнему хочет ее…

Воспоминание о том, как его наглый натиск заставил ее ринуться навстречу смертельной опасности, только подливало масла в огонь. Привыкший смотреть фактам прямо в лицо, сейчас, в необычном для себя помрачении, он возлагал всю вину на Конроя.

– Сколько недель он упорно противился всем моим попыткам тебя разыскать – и вдруг смылся, бросив тебя на мое попечение. Где же твой доблестный рыцарь? – Патрик буквально исходил ядом. – Боится?

– Чего ему бояться? Я дома – и в безопасности.

Патрик подавил горький смешок, гадая, верит ли она сама в то, что говорит. В безопасности? После того поцелуя на лугу? Даже самое невинное создание не может быть до такой степени наивным.

А насколько невинно это создание? Любой мужчина способен выложить цену журнала, купить ее снимок и погрузиться в очарование золотой грезы. А вдруг какому-нибудь счастливцу удалось превратить эти надежды в реальность и погрузиться в очарование живой женщины? Скольким это удалось? Недостойные подозрения. Раньше он даже не думал, сколь болезненны могут быть уколы ревности.

Против ревности у Патрика защиты не было – она была абсолютно чужда его натуре. А теперь вдруг взялась откуда-то, затаилась глубоко внутри, как гадюка отравляя все его мысли. До Джорданы ни одна женщина не значила для него так много, чтобы злиться при мысли о прикосновении к ней другого мужчины.

– Ты зря сердишься на Филиппа. Считаешь, что он меня предал, но это вовсе не так. Он хотел остаться, но я сама попросила его уехать. – Прежде чем Патрик сумел придумать очередной резкий выпад, она обернулась к негритянке, наблюдавшей за ними, как мамальвица за своим выводком. – Рэнди? – Как и тогда, на лугу, с Филиппом, Джордана протянула руку, ожидая, пока Рэнди возьмет ее. – Ты нас не оставишь? Мне надо поговорить с мистером Маккэлемом. Это не долго.

Рэнди обхватила обеими ладонями ладонь Джорданы, всматриваясь в спокойное лицо подруги.

– Ты уверена, что надо поговорить?

– Уверена.

Рэнди еще на миг задержала пальцы на ладони Джорданы и ушла, бросив Патрику предупреждающий взгляд. Ее шаги постепенно стихли, и в кухне повисла тишина. Патрик хотел, чтобы Джордана сама нарушила молчание, но понимал, что она не сделает этого. Первый шаг был за ним.

Она стояла так близко, что до него доносился аромат ее духов. Солнце, цветы и Джордана. Неотделимы друг от друга, он знал, что для него они навсегда останутся одним целым.

– После спектакля на лугу ты имеешь полное право ненавидеть меня.

– В спектакле на лугу виноваты мы оба. Мне не за что тебя ненавидеть.

Она, разумеется, деликатничала, но Патрик не стал спорить.

– Ты меня боишься, Джордана?

– Нет. – Потом, покачав головой, добавила: Впрочем, иногда ты меня пугаешь. Но не сейчас. Она дотронулась до его руки, задержала ладонь на локте и улыбнулась чуть задумчиво. – Пойдем посидим в саду. Рэнди говорит, что это самое чудесное время дня.

Чувствуя ее пальцы на своем локте, Патрик вышел вместе с ней в сад и, слегка поддерживая ее, направился к садовому столику, за который они уселись.

Когда Джордана взглянула на него через стол, он не мог отделаться от жуткого ощущения, что эти незрячие глаза видят под внешней оболочкой настоящего, спрятанного от всего мира Патрика.

– Ты что-нибудь можешь видеть? – Голос его бестактным, назойливым скрежетом нарушил безмятежность сада.

– Свет, тьму. Неясные тени – когда условия хорошие. – Она была бесстрастна до такой степени, как будто вела разговор о погоде.

– А сейчас хорошие условия? Ты видишь меня?

– Нет, Патрик, – сказала она почти нежно, словно понимала, что ее слова доставляют ему боль. – То, в чем мне отказывает зрение, компенсируют другие чувства. Ты сейчас сидишь. Голос звучит со мной на одном уровне. Если бы ты стоял, он доносился бы сверху. – Джордана легонько хмыкнула. – Здравый смысл подсказывает, что ты сидишь напротив меня, поскольку я слышала скрип стула о гравий и еще потому, что больше здесь сесть некуда.

– Тогда, в ресторане, я мог бы поклясться…

– Ты был всего лишь голосом. Я не могла увидеть тебя. И никогда не увижу.

Он вспомнил, как лежала на руке Конроя ее рука, как она пробиралась между крошечными столиками.

Уверенная, спокойная. Изящные пальцы, скользящие по креслу, осторожно изучающие, узнающие. Пустой бокал в ее поднятой руке, а потом, наполненный, аккуратно опустившийся на стол. Ее удивление при появлении незнакомца. Смущение, робость, колебание не знакомый ли?

Реакции, действия, превратившиеся в инстинкты.

Укоренившиеся настолько, что справлялись с любой неожиданностью. Привычки, воспитанные годами.

Патрик вдруг понял, что сжимает край стола, и заставил себя расслабиться.

– А ты давно не видишь?

– С рождения.

Он шумно выдохнул. Почему-то он не был готов к такому ответу. Думал, что много лет, но не всегда.

Страшно было представить, что она никогда не видела солнца, цветка или, например, утра, как в его любимой Шотландии. Значит, она и понятия не имеет, насколько прекрасна.

– Как? – глухо повис между ними его вопрос. Наверное, это жестоко и грубо, но Патрику нужно было знать.

Если ее и задела его бестактность, Джордана этого не показала. Она даже не отвернулась, не отвела глаз.

– Я родилась преждевременно. В боксе для новорожденных что-то случилось. Двадцать восемь лет назад это не было редкостью.

– Но ведь твоя семья должна была что-то делать, искать пути, возможности лечения. Медицина постоянно развивается. Каждый день появляются новые лекарства, новые методы.

– Да, меня пытались лечить. Папа не оставлял попыток до самой смерти. Мне тогда было девять. А потом бабушка махнула на это дело рукой. Раз необратимое повреждение, сказала она тогда, нечего и стараться… По крайней мере в этом она оказалась права. Что-то промелькнуло на ее лице, что-то доселе не виданное Патриком. Промелькнуло и исчезло – слишком быстро, чтобы он смог это распознать.

– Бабушку твоя слепота возмущала, не так ли? Он сделал попытку объяснить непонятный промельк. Она стеснялась твоей неполноценности?

– Да, она меня презирала. – Улыбка ее стала мрачной, и Патрик удивился, что в незрячих глазах может быть столько тоски. Но она быстро взяла себя в руки и продолжала будничным тоном:

– За неполноценность и за то, что я не мальчик, который унаследовал бы фамилию Даниэль. Теперь, когда моя мама снова вышла замуж и живет в Швейцарии, из нашей семьи остались только мы двое, бабушка Эмма и я. Желчная старуха и слепая внучка. Последние из династии Даниэлей.

– Ты не поддерживаешь отношений с бабушкой?

– Она отказалась видеть меня с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать.

– И что же произошло, когда тебе исполнилось восемнадцать, Джордана? – спросил Патрик, недоумевая, какой проступок могло совершить существо столь юное и к тому же почти беспомощное.

– Ничего особенного, просто моя бабушка – истинная южанка, гордая, чопорная, с допотопными понятиями о фамильной чести. Она помнит те времена, когда дети вроде меня считались позором для семьи, их положено было прятать от посторонних глаз. У нее вообще тяжелый нрав, мама тоже не смогла с ней ужиться после смерти отца. В конце концов мой позор открылся, и сочувствие знакомых бабушку доконало. У нас с ней есть одна общая черта – мы обе ненавидим жалость. Но эта черта нас не сблизила, наоборот – как только я повзрослела, мы разошлись окончательно и бесповоротно.

Сострадание было не в натуре Патрика, все единодушно считали его человеком черствым. И все же сейчас, слушая печальный рассказ Джорданы в освещенном угасающим солнцем саду, он мечтал привлечь ее к себе, утешить, излить искреннее негодование, вызванное жестокостью несгибаемой Эммы Даниэль.

Ощущение было слишком новым, для него не находилось слов. Момент оказался упущен. Он молчал, удивляясь про себя, почему Джордана, столько недель избегавшая его, теперь решила рассказать почти незнакомому человеку эту глубоко личную историю. Он понимал, что она к таким излияниям не привыкла и, может быть, откровенничает впервые в жизни.

Как будто устав от напряжения, Джордана легонько прикоснулась кончиками пальцев к вискам, где бились под тонкой кожей жилки. Потом медленно провела ладонью по волосам, пытаясь пригладить их пальцами, но лишь растрепала еще больше.

Для всего мира она была мечтой, ускользающим миражем. Сейчас, здесь, в своем саду, она была женщиной из плоти и крови, со своими заботами. Если мир еще не весь был у ее ног, он рухнул бы, увидев такую Джордану.

– У меня есть вопросы, Патрик. – Ее гладкий лоб перерезала морщинка. Она покачала головой, не зная, с чего начать. – Мне известно о тебе довольно много.

Когда ты начал меня разыскивать, Рэнди посчитала своим долгом узнать о тебе все, что можно. Феноменальные успехи в бизнесе, в спорте, у женщин – и бульварные, и респектабельные газеты постоянно докладывают публике об этом. Я знаю про твои владения в Шотландии, про отца, про вашу близость. Только мать осталась как-то в тени. О ней ничего нет. Как будто ее не существовало. Нетрудно предположить, что есть другой, скрытый Патрик, который глубже своего газетного двойника. Так же как есть другая Джордана, нисколько не похожая на Джордану с обложек журналов. Правда бывает так далека от бульварных сказок.

Джордана сама услышала горечь в своем голосе. С горечью она распростилась давно. И вот теперь появление Патрика…

– Задавай свои вопросы, Джордана.

Патрик не мог отделаться от мысли, что еще двадцать четыре часа назад он не стал бы делать подобных уступок. И вообще не стал бы их делать никому, кроме Джорданы.

– Мои вопросы очень просты. Они начинаются с "почему".

– Задавай свои "почему", если они смогут успокоить тебя. – Услышь Патрик в своем голосе нежность, он был бы поражен, но он к себе не прислушивался, поскольку все его мысли были устремлены на встревоженную женщину, сидевшую напротив него.

– Ты обещаешь сказать мне правду? – Все, что она узнала об этом человеке, говорило о его прямоте. Но будет ли он и с ней таким же откровенным? – Правду, какой бы горькой она ни была?

– Да.

– Тогда начнем. Почему ты здесь? И раз уж ты здесь, после стольких недель поисков, почему ты уходишь?

– Ты знаешь, почему я пришел. Ты знаешь, почему я ухожу. Почему я должен уйти.

Джордана, уловив в его тоне раздражение, ощутила неловкость.

– Ты мне не ответил, Патрик.

– Черт возьми, Джордана! Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Ты подошел ко мне в ресторане…

– Давай выражаться прямо. Я набросился на тебя в ресторане.

– Ладно. – Джордана наклонила голову. – Ты набросился на меня. Почему?

– Почему? Боже милостивый! Почему мужчина набрасывается на женщину? Потому что хочет ее!

– Почему? Почему ты хотел меня? Разве одного взгляда достаточно? Ты не знал меня, не знал ничего обо мне.

– Ты очень красивая женщина, Джордана, ты и вообразить себе не можешь, как ты красива. Я устал, мне было скучно. Мир начал казаться мне унылым, уродливым – по моей, конечно, вине. Я слишком спешил жить, перестал отличать хорошее от плохого. Для меня ты стала солнечным светом во мраке. Светом, который я хотел получить. – Он обещал откровенность, что ж, пускай она ее получает. – Ты стала моей мечтой. А когда ты взглянула сквозь меня, словно сквозь бездушную вещь, ты стала больше чем мечтой – ты превратилась в навязчивую идею.

– Ты искал меня, но безуспешно. Меня не легко найти.

– Пока Рейф Куртни, мой представитель в Америке, не напал на твой след. Ему удалось разузнать адрес у Ричарда Чессена, спонсора съемок "Девушки лета". Я был до такой степени тобой очарован, что прилетел из Шотландии, с твердым намерением на этот раз получить тебя.

– Под "получить" ты имеешь в виду – спать со мной?

– Да. Спать с тобой, найти успокоение боли, мучившей меня с тех пор, как я впервые тебя увидел. Боли, которую не облегчила бы никакая другая женщина. – Патрик решил сказать правду. – С тех пор как я увидел тебя, для меня перестали существовать другие женщины. Вот что такое навязчивая идея. Я был одержимым…

Джордана заметила прошедшее время.

– И это закончилось с поцелуем и с открытием, что твой идеал вовсе не идеален, а совсем напротив – не дотягивает даже до нормы. Ты купился на мираж, но реальность его, увы, разрушила.

Эмма Даниэль справлялась со слепотой Джорданы, просто скрывая ее ото всех. Чем же лучше его бегство? – спрашивал себя Патрик. Ответ был неутешителен. Испустив сдавленный стон, он процедил:

– А что бы ты сделала на моем месте, Джордана?

– Что-то произошло на лугу, когда ты меня поцеловал. И это "что-то" потрясло тебя и испугало меня оказалось новым для нас обоих. Доведи дело до конца. Дай нам время понять, что это было.

– Ты сама не знаешь, о чем просишь.

– Я должна попытаться.

Ему хотелось встряхнуть ее, заставить прислушаться к голосу разума.

– От меня всегда одни неприятности, а у тебя хватает своих.

– С неприятностями я справляться умею. Куда лучше, чем с жалостью.

– Жалостью? – Ему и в голову не приходило ее жалеть. Сочувствие – да, оно возникало в его душе, когда он представлял, что она двадцать восемь лет прожила без зрения. Что она не видела столько прекрасных вещей. Но сочувствие – не жалость. – Господь мне свидетель, я сам не понимаю, что именно ощущаю и почему, но это не жалость.

Джордана знала, что он, кроме всего прочего, ощущал страх. Она много раз сталкивалась с этим. Неловкость, смущение. Дискомфорт. Боязнь совершить ошибку. Повышенный тон, будто она глухая. Нерешительность. Осторожные прикосновения, будто она может разбиться. Страх и…, отвращение, потому что она не такая, как все. Это еще хуже, чем жалость.

– В таком случае почему бы нам не разобраться, что же это было? Ради меня – но и ради тебя тоже. – Она ощущала на себе тяжесть его взгляда и сейчас была рада, что не может видеть. Это был один из тех редких случаев, когда мрак облегчал ей те слова, которые она собиралась произнести. – Ты, кажется, говорил, что в последнее время женщины из твоей жизни исчезли. Неотразимый Патрик Маккэлем без женщин!

– Предлагаешь помощь?

– Предлагаю. Если ты не собрался удрать в Шотландию.

Его еще никогда не переигрывала женщина, но он был достаточно умен, чтобы распознать поражение, и достаточно силен, чтобы его признать.

– Нет, Джордана, я не удеру в Шотландию. – Он тяжко вздохнул. – Останусь здесь. Только как бы нам не совершить ошибки.

– Слишком поздно волноваться об ошибках, Патрик.

– Пожалуй. – Он вгляделся в ее лицо с чуть заметными кругами усталости под глазами. – Я пойду. Ты устала. Это был…, необычный день для нас обоих.

Он поднялся, отодвинув кресло. От его фигуры на ее лицо легла прохладная тень. Она ждала, когда он заговорит, назначит будущую встречу.

– Рэнди пригласила меня на ужин. Ты не могла бы извиниться за меня и сказать, что я приму ее предложение в другой раз? – Он прикоснулся к ее щеке, обвел кончиком большого пальца овал ее лица. Ему хотелось поцеловать ее, но он не осмеливался. – Мне нужно срочно кое-что обдумать.

Джордана едва удержалась, чтобы не уткнуться губами в его ладонь, и была потрясена этим безумным желанием. Он же завоеватель, опасный и самонадеянный, и она решила преподать ему урок. Но от одного-единственного прикосновения весь ее план зашатался. Патрик Маккэлем опасен – очень опасен, – и она не должна об этом забывать.

– Я думаю… – Рот у нее пересох, горло сжалось, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. – Я думаю, нам обоим есть что обдумать.

Он сделал шаг назад, и солнце снова залило ее лицо.

– До завтра?

Она подняла глаза навстречу его голосу. Именно это она и хотела услышать.

– Да. До завтра.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Осторожные шажки нарушили тишину. Легкий звук, почти потерявшийся в шепоте ветерка. Джордана притворилась крепко спящей, ожидая следующего шажка и – еще одного. С пронзительным визгом упругое тельце оказалось на ней, и малышка, хихикая и вертясь юлой, принялась покрывать ее лицо поцелуями.

– Ты поймана! – с проказливым восторгом вопила Кэсси. – Ты не слышала, как я подобралась!

– Кэсс! – изобразила изумление Джордана, подбирая под себя длинные обнаженные ноги. – Господи, откуда же ты взялась? – Она схватила отбивающуюся малышку, притянула ее, визжащую, хохочущую, к себе, поцеловала смешливое создание, вызвав новую волну радостного хихиканья. – Ты появилась так тихо, будто свалилась с неба.

– Нет! Не с неба! – Кэсси расплылась в улыбке, с готовностью включаясь в любимую игру.

– Ты проплывала мимо на воздушном шаре. Красном, как мой купальник, с нарисованными желтыми слониками.

Малышка захлопала в ладоши, предвкушая очередную невероятную догадку.

– Это был живой слон. Он поднял тебя своим красным хоботом – и voila! Ты уже здесь. Нет! – Джордана умолкла, точно пораженная внезапной мыслью. Слон не красный! А совсем зеленый.

– Нет, глупая. – Кэсси сложилась пополам от хохота и ужом выскользнула из объятий Джорданы на каменный парапет вокруг бассейна. – Зеленым было мое ванильное мороженое! Но я и вправду нарисовала в школе слона. Мамочка приклеила его на холодильник. Хочешь, расскажу тебе о нем?

Джордана фыркнула от смеха. Слон появился в их игре неспроста. Кэсси была на них помешана. Еще с младенчества. Но и теперь, в свои девять лет, когда болела или грустила, всегда доставала Фанни Фэнни, потрепанного слоненка, с которым засыпала еще в колыбели, Это был первый подарок Джорданы дочери Рэнди.

– Умираю от желания услышать о твоем слоне. Джордана призывно похлопала ладонью по шезлонгу. Давай устраивайся рядышком и расскажи мне о нем все. – Обняв прильнувшую к ней Кэсси, Джордана начала их обычную забаву:

– Хобот у него длинный?

Длиннее, чем хвост? Сколько у него ног? Они полностью зеленые – или же коготки ярко-красные?

– Нет, глупая. – Любимое выражение Кэсси в последнее время. – Хамфри – настоящий слон, он серый!

– Серый! – произнесла Джордана в притворном отчаянии от собственной недогадливости. – А! Ну конечно же, серый. Именно этот цвет предпочитают все приличные слоны на свете. Но… – Она наклонилась к ушку Кэсси, чтобы прошептать:

– Я все же очень надеюсь, что коготки у него розовые.

Кэсси не замедлила разразиться хохотом.

В кабинете рядом с кухней Рэнди оторвалась от меню на следующую неделю, привлеченная звуками, доносившимися от пруда. Тревожная морщинка на лбу впервые за весь день разгладилась, когда она увидела подругу и дочь, забавлявшихся вместе, будто они ровесницы.

– Нет, клянусь, – покачала головой Рэнди, – когда они принимаются за свои глупости, я не знаю, кто из этих двоих смеется громче.

Она ворчала, но с нежностью и облегчением, потому что именно этого и ждала целый день. Ждала, когда Кэсси вернется домой и вытянет Джордану из ее опасной задумчивости.

Вчера вечером, после ухода сначала Патрика, а затем Филиппа, Рэнди ожидала расспросов, объяснений, даже обвинений. Но Джордана притихла…, как-то странно притихла. За ужином она казалась рассеянной и быстро ушла, сославшись на усталость. Но ночью Рэнди слышала ее беспокойные шаги.

Сегодня утром, сразу же после завтрака, к которому едва притронулась, Джордана закрылась в своем кабинете и работала. Сочинять музыку, рассказы и песни для детей было ее настоящим призванием. Той работой, которую она действительно любила.

Джордана никогда не училась игре на пианино или гитаре, но тем не менее играла и сочиняла как профессионал. Добившись желаемого от стихов и мелодии, сама записывала песню на пленку. Затем запись прослушивал специалист. Позже песни переносились на пластинки и распространялись небольшой фирмой, много лет назад организованной Джорданой.

Фирма с простым названием "Полет", скромная и неприбыльная, ставила своей единственной целью развлечь и поддержать детей. Детей, страдающих слепотой, глухотой, умственными расстройствами, физическими дефектами или хроническими болезнями. И обычных детей, которым просто нужна помощь.

По мнению негритянки, Джордана была удивительной женщиной – заботливой, щедрой, талантливой. Но чересчур суровой к себе. Когда-то, в самом начале их дружбы, Джордана в ответ на похвалу Рэнди с тайной горечью произнесла "ученая идиотка".

Ответная ярость Рэнди не поддавалась описанию.

Она изрыгала все известные ей проклятия и на ходу измышляла новые, кляня не Джордану, конечно, а Эмму Даниэль. Именно таким уродливым ярлыком наградила взбесившаяся от жира старая ведьма несчастного ребенка, чтобы побольнее обидеть его. Истощив в потоке брани ярость, обессиленная Рэнди торжественно поклялась, что к своей Кэсси она такое чудовище ни за что не подпустит.

Ни до, ни после этого случая злобная кличка не всплывала в их разговорах.

Во всяком случае, так было до недавнего времени.

Неуемный восторг восемнадцатилетней девчонки, открывающей жизнь, в которой ей отказывала злобная старуха, постепенно угас. Возможно, это отчасти было данью зрелости, но Рэнди в возраставшей замкнутости подруги чудилось нечто опасное.

Она наблюдала, как сгущаются тучи, но была бессильна их остановить. И вдруг в замкнутый круг жизни Джорданы ворвался Патрик Маккэлем. Упрямый, решительный, дерзкий и чуть ли не деспотичный. Заинтригованный таинственностью Джорданы, подстегнутый ее безразличием, одержимый желанием обладать ею. Он мог стать стихийным бедствием или посланцем небес.

Джордана испытывала тревогу, и у Рэнди не возникало сомнений, что источником этой тревоги был Патрик Маккэлем. А это значило, что вся вина лежит на ней, Рэнди.

Изнемогая от необычного напряжения, она ждала целый день, пока откроется дверь кабинета, готовая ринуться на помощь. Но эта возможность так и не появилась. Затем Джордана переоделась в купальник, устроилась на своем любимом месте у бассейна, и у Рэнди появилась надежда. Сейчас, наблюдая за беспечной игрой Джорданы с малышкой, Рэнди ощутила нечто большее, чем надежду.

– Мне точно известно, что требуется этой парочке. Развернувшись на каблуках, она проследовала на кухню и, поставив на поднос миску еще теплого шоколадного печенья, графин с лимонадом и три бумажных стаканчика, направилась к бассейну.

– Печенье! – заверещала при виде подноса Кэсси.

– Дар примирения, – пробормотала Рэнди, опуская поднос на столик рядом с Джорданой и сама пристраиваясь в кресло напротив нее.

– А ты что, с кем-то поссорилась, мамочка?

– Нет, дорогая. Просто сделала ошибку.

– А! – Кэсси, потеряв к этой теме интерес, принялась за второе печенье. – А можно перед ужином немножко поплавать, мамочка?

– Конечно.

– Вот здорово! – Кэсси никогда не ходила спокойно, если могла побежать, что она сейчас и сделала.

Рэнди проследила взглядом, как она исчезла в доме, а потом обернулась к Джордане:

– Прости меня.

Джордана была озадачена.

– За что?

– За вчерашнее. За то, что послала Патрика на луг.

Я знаю, ты весь день на меня сердишься.

– Я вовсе не сержусь на тебя, Рэнди. Мне и в голову не приходило обвинять тебя. Да и за что? Разве его остановишь?!

– Но я сама ему сказала, где именно вы находитесь.

– Все равно бы он нас нашел. Ты лишь ускорила дело на несколько минут. – Не только словами, но и самим тоном Джордана доказывала невиновность Рэнди. – Лимонад есть?

– Как всегда! – Рэнди хмыкнула скорее облегченно, чем весело.

Получив стаканчик с лимонадом прямо в руки, Джордана сделала глоток, потом обхватила ледяной стакан обеими ладонями, наслаждаясь его прохладой.

– Меня только удивила твоя атака на него в кухне.

Похоже, ты считаешь важным, чтобы он задержался в моей жизни. Почему, Рэнди?

– Не знаю, стоит ли говорить. Впрочем, мы всегда были честными друг с другом. – Рэнди колебалась, раздираемая сомнениями.

– Это правда. Потому твое мнение для меня очень важно.

– Что ж, тогда придется мне его высказать, – угрюмо пробурчала Рэнди и, собрав всю решимость, пустилась в объяснения:

– Ты угадала. Я действительно хочу, чтобы Патрик задержался в твоей жизни. Тебе нужен друг. Дерзкий, решительный. Способный вернуть тебя к жизни. С тех пор как ты стала работать у Филиппа… – Рэнди укоризненно покачала головой, не зная, как продолжать.

– Испугавшись известности, свалившейся на меня, я закрылась в своей скорлупе, – подсказала Джордана.

– А ты не должна этого делать. Ты слишком много можешь предложить миру, чтобы вот так прятаться.

– Миру или мужчине? Ты вроде начала с мужчин.

– А хоть бы и мужчине, но только такому, который сможет тебя оценить.

– Полагаешь, Патрик именно такой?

– Да, он тебе под стать. Такой же сильный, ведь ты, несмотря ни на что, сильная женщина. Иначе бы ты не выжила. Слабому мужчине тебя не понять. Тому же Филиппу, к примеру. Его отец работал у вас садовником, Филипп тебя знает с детства, кажется, было время кое в чем разобраться, а он видит в тебе только хорошенькое личико, которым можно воспользоваться в своих корыстных целях. Плевать он хотел на силу твоего духа. Проживи такой хоть тыщу лет – ему с тобой в мужестве не сравняться.

– И ты выбрала для меня Патрика.

– Патрик сам себя выбрал.

Джордана нащупала свободное место на подносе и поставила туда стакан.

– Пока не обнаружил, что я слепая.

– Значит, он уезжает. – Рэнди сникла от разочарования. Есть мужчины, которые встречаются только раз в жизни. Второго Патрика не сыскать. Возможно, все кончилось бы ничем, но в глубине сердца Рэнди не сомневалась, что он гоняется не за сексом. Негритянка была слишком скептичной, чтобы верить в любовь с первого взгляда. Но с первого или не с первого, все равно любовь с чего-то да начинается. И пылкое увлечение Патрика вполне могло стать таким началом.

– Патрик не уезжает. И я, кажется, сделала самую большую ошибку в своей жизни.

– Ошибку? – возрадовалась Рэнди.

– Я была зла, раздражена, выбита из колеи. Джордана пожала плечами, предоставив воображению подруги дорисовать картину. – Ты знаешь, как я ненавижу, когда люди обращаются со мной, словно я стеклянная.

– И что? Что же ты сделала, Джордана?

– А что мы знаем о Патрике наверняка? Только то, что он обожает вызов. Я с самого начала была для него вызовом. – Джордана невесело рассмеялась. – В этом и состояло мое пресловутое загадочное обаяние.

– Он принял вызов и разыскал тебя. – Рэнди следовала за мыслями Джорданы и понимала, куда та клонит. – Он не уезжает, потому что ты бросила ему еще один вызов, чем и вынудила его остаться.

– В точку! Одна моя половина желает преподать ему урок, зато другая…, просто хочет, чтобы он остался.

– Так в чем же ошибка?

Джордана подтянула ноги, обхватила их руками и положила подбородок на колени.

– Он меня поцеловал.

– И?…

– Я испугалась.

– Есть два способа пугаться. Один – от восторга.

Другой – от отвращения, допустим…, к подлости. Патрик Маккэлем, возможно, слишком высокомерен, даже властен, возможно, ему стоило бы поумерить свое "я", но говорить о подлости?… Клянусь, уж этого в нем ни капли нет. – Рэнди вдруг напряглась, глаза ее сверкнули. – Если бы я хоть на минуту подумала…

– Нет, Рэнди, – на полуслове прервала ее Джордана. – Не скажу, чтобы он был так уж нежен, но он меня не обидел. Я вообще не думаю, что он способен обидеть меня физически.

– Тогда что же?

– Я испугалась, потому что мне понравилось. Мне хотелось, чтобы он поцеловал меня снова. Никогда в жизни не испытывала ничего подобного. – Ее голос звучал тихо, сдавленно. – Что-то невероятно теплое поднималось изнутри и окутывало меня так плотно, что я уже не могла ни дышать, ни думать.

– Солнышко, именно таким и бывает поцелуй с мужчиной.

– Меня и раньше целовали.

– Но не Патрик.

– Нет. – Ее голос упал еще на тон, превратившись в шепот. – Не Патрик.

– Ты и сама прекрасно понимаешь, Джордана, что ситуация складывается двусмысленная. Ты соблазнительная женщина, он – темпераментный мужчина, к тому же влюбленный по уши. Тебе придется сказать "да" или "нет". Подумай хорошенько. Ты хочешь его?

– Я не знаю.

– Узнаешь. В свое время. – Рэнди пригладила сверкающий водопад волос Джорданы. Ее пальцы, как расческа из черного дерева, прошлись по жемчужным волнам. – Только будь осторожна.

В смехе Джорданы не было веселья.

– Поздновато заботиться об осторожности, тебе не кажется?

– Об осторожности заботиться никогда не поздно. Рэнди потрепала ее по плечу, гадая, есть ли в аду особое отделение для грешниц, подбрасывающих беспомощных котят под лапы льву и при этом беспечно советующих быть поосторожнее. Может ли котенок приручить льва? В мире случаются странные вещи. – Когда ты его снова увидишь?

– Он сказал – сегодня, а еще сказал, что ему необходимо кое-что обдумать.

– Еще бы, – пробормотала Рэнди, но, заметив несчастное выражение на лице Джорданы, весело добавила:

– У меня идея. Давайте-ка устроим сегодня ее.

– С чего это?

– А что, нужна причина? С того, что сегодня пятница! И к тому же – не мой день рождения! А на холодильнике приклеен слоник по имени Хамфри!

Джордана расцвела.

– Будем праздновать день рождения Хамфри.

– Хамфри так Хамфри! Слоны заслуживают того, чтобы в их честь приоделись. Ты уже давно не надевала свое голубое платье, да и у меня найдется кое-что хорошенькое, давно мечтающее, чтобы его проветрили!

Могу даже приготовить специальный десерт. Так… Кэсси сегодня может лечь спать попозже, поэтому назначим и время особенное. В восемь, у бассейна?

– Прекрасно, в восемь.

Рэнди поднялась и одернула слаксы.

– Похоже, у Кэсси проблемы с купальником. Пойду помогу.

Джордана осталась в саду одна с мыслями о Патрике.

Он не хотел этого. Он понимал, что это сумасшествие. Рейф без малейшего колебания присоединился бы к такому мнению. Патрик знал, что, будь у него хоть капля разума, он к восходу солнца уже сидел бы в салоне самолета, улетающего в Шотландию.

Он пообещал ей – завтра. И завтра пришло.

Дернувшись на сиденье, он ударился коленом и чертыхнулся. "Родстер" Рейфа был слишком низок для его шести с гаком футов, однако не это неудобство было истинной причиной его отвратительного настроения.

– Дурак! – процедил он. Все, что он узнал о Джордане, только подтверждало, что ему не место в ее жизни.

Все, что он узнал. Так много – и так мало. Даниэль – известная фамилия, и на него обрушилась лавина информации, в основном история знаменитой семьи.

Меньше о самой Джордане, но все же достаточно, чтобы угадать между строк какую-то тайну. Те, кто знал Генри Даниэля при жизни, припоминали и ребенка. У кого-то в памяти всплыл скандал в семье, у кого-то толки о трагедии с маленькой дочкой Даниэля. Поскольку долгие годы о ней не было ни слуху ни духу, все решили, что девочка умерла. Никому и в голову не приходило связать имя семьи Даниэль с прекрасной женщиной, украшающей обложки журналов.

– Дурак! – выругал он себя еще раз, сворачивая на извилистую дорожку, ведущую к дому Джорданы.

Выйдя из машины и сунув ключи в карман, он огляделся. Единственный огонек размытым пятном виднелся позади дома. Он уже обнаружил, что она любит сад и солнце. Возможно, сумерки тоже в ее вкусе. Если только забыть, тут же вздрогнул он, что она этих сумерек не видит. Черт, голова идет кругом.

Необычное ощущение. Отвратительное.

Поверни назад, Маккэлем, шептал ему голос разума, когда он шагал по дорожке к саду. Поверни назад, сядь в машину и отправляйся восвояси. Голос становился все настойчивее, он понимал, что нужно бы ему покориться, – и продолжал идти. Повернув за угол, он был встречен смехом и мерцающим светом свечей.

За столом с остатками блюд расположились трое.

Джордана в том самом незабываемом голубом платье, Рэнди в белом, а малышка – несомненно, дочь Рэнди в ярко-розовом. Учитывая их настроение и наряды, они отмечали какое-то событие.

Он шагнул на каменный уступ, окружающий бассейн, и сразу же увидел, как напряглась Джордана.

Поразительно, а впрочем, она и должна была первой учуять его присутствие.

– Патрик! – Она обернулась в его сторону. Его шаги, уже такие знакомые, заставили затрепетать ее сердце.

– Неожиданное вторжение входит у меня в привычку.

– Мистер Маккэлем, – поднялась поприветствовать его Рэнди. – Мы как раз заканчиваем, но если вы хотите чего-нибудь…

– Благодарю, не нужно. Похоже на вечеринку.

– В честь Хамфри! У него день рождения! – пропела малышка.

– Моя дочка, Кэсси, – пояснила Рэнди.

– Привет, Кэсси. Я – Патрик, а кто такой Хамфри?

– Это слон, который живет на холодильнике, – с готовностью выпалила малышка.

– Слон, который живет в холодильнике?

– Нет же, глупый, не "в", а "на". Он слишком большой!

– Представляю себе.

– Я нарисовала его в школе, и мы решили отметить его рождение.

– Ага, понятно, – усмехнулся Патрик. У него было маловато опыта в общении с детьми, но он заподозрил, что этот ребенок не похож на других.

– Кэсси, уже девятый час. Если ты хочешь посмотреть перед сном видик, то отправляйся. До свидания, мистер Маккэлем. – Рэнди кивнула в его сторону, потом взглянула на Джордану. – Джордана?

– Я тоже скоро приду, Рэнди, – отозвалась наконец все время молчавшая девушка. Она с наслаждением вслушивалась в дразнящий тембр голоса Патрика, сравнивая его с тем, что рассказывала о нем Рэнди.

Он высок, это она и сама поняла – по тому, с какого расстояния доносился его голос, и еще по тому, как он наклонялся, чтобы поцеловать ее. Крепкий, но стройный. Да, об этом она догадалась, когда он прижимал ее к себе. Волосы цвета темного золота. Рэнди сравнила их с листьями поздней осени и добавила, что они кольцами лежат на воротнике. Кожа отливает светлой бронзой, и на ее фоне сверкают синие глаза.

Как сапфиры – их Джордана могла только представить. Есть еще шрамы, сказала Рэнди. Один над бровью, другой на губе. Получил на ледовой площадке, во время своей любимой игры? Джордане оставалось лишь гадать.

Красивым его не назовешь, но, учитывая его размеры и масть, выглядит он потрясающе. Когда входит куда-нибудь, заверила ее Рэнди, ни одна женщина не остается равнодушной.

– Привет. Как прошел день?

– Прекрасно.

День его прошел хуже некуда, но он не собирался докладывать ей о том, как ни с того ни с сего рявкал на людей и взвинчивал всех вокруг бесполезными распоряжениями. Даже Рейф поглядывал на него с чувством, весьма смахивающим на жалость, и в конце концов посоветовал ему прогуляться домой в Шотландию и предоставить более хладнокровным расхлебывать ту кашу, что он заварил.

От жалости Рейфа он и вовсе встал на дыбы.

Вспомнил, как ненавидит жалость Джордана. Вот так его день и вертелся каруселью, постоянно возвращая его мысли к ней.

Обхватив бокал, Джордана поглаживала рифленое стекло.

– Я не была уверена, что ты придешь.

– Я тоже.

– А почему пришел?

– Хотел бы я знать. – Но он знал почему…, он хотел увидеть ее снова, вот такую, как сейчас. Спокойную, сдержанную, с одной лишь лихорадочно пульсирующей жилкой на виске – доводом, что спокойствие ложное.

– Не хочешь присесть?

– Нет, – вырвалось у него гораздо резче, чем он хотел. – Нет, – повторил он чуть мягче. – Я долго ехал из Атланты. Нужно размять ноги.

– Тогда, может быть, погуляем в саду? Там так красиво, когда всходит луна.

– С удовольствием. – Он смотрел, как она поднимается, как легкая ткань натягивается на груди, складками ложится вокруг бедер. И понимал, что следующий шаг за ним. – Но как мы с этим справимся? – Раскатистый, глухой тон выдавал смятение, не свойственное этому самоуверенному человеку. – Ты должна мне помочь.

– Ничего мудреного. Я просто возьму тебя под руку, вот так. – Она скользнула рукой под его локоть и опустила ладонь на запястье. И в первый раз улыбнулась. Чарующей улыбкой, перевернувшей ему душу.

Сад Джорданы был настоящим оазисом – изобилие цветов и вьющихся по стенам растений. Воздух пьянил ароматами, и она их безошибочно различала.

Остановилась у невзрачного, но очень пахучего растения и сорвала длинный стебелек.

– Для Кэсси, – объяснила она, снова находя его руку. – Она обожает "четырехчаснички".

С того мгновения, когда она отпустила его руку, он гадал, каково это – отрезать себя ото всего и окунуться во мрак. Для этого, должно быть, нужно особое мужество. Каждый день требует мужества. И веры – в себя, в свои возможности, в тех, кто рядом с ней. Когда ее рука снова прикоснулась к нему, он почувствовал эту веру и показался себе жалким по сравнению с ней.

– Что… – Голос изменил ему, он прокашлялся и постарался взять себя в руки. – Что такое "четырехчаснички"?

Джордана рассмеялась. Серебристый звук разнесся по саду.

– И правда, звучит словно кличка. Но им очень подходит это название – цветы раскрываются ранним вечером. Я не проверяла, ровно ли в четыре часа, но, во всяком случае, близко к тому. Кэсси любит смотреть, как они открываются и закрываются. Они не особенно красивы, зато запах чудесный.

– Похожи на сорняки.

– Многие так считают. Садовник все время ворчал, когда сажал их. И строго предупреждал, что они заполонят весь сад, они и вправду буйно разрослись, в этом уголке особенно. Но запах стоит того. – Она шла в ногу с ним. – А какие в Шотландии цветы?

Патрик сказал единственное, что знал:

– Красивые.

– И все?

– Все, что я о них знаю.

– Тогда расскажи о Шотландии то, что тебе кажется интересным.

Они шли все дальше в глубь сада, и Патрик говорил о Шотландии, подыскивая слова, чтобы она смогла понять. Он остро ощущал движение ее тела рядом со своим, прикосновение ее груди, когда она теснее прижималась к нему, поглощенная рассказом.

– Должно быть, чудесно, – дослушав до конца, сказала она. – В мире так много прекрасных мест.

Он уловил в ее тоне легкую зависть.

– Ты путешествовала?

– Очень мало. Мы с Рэнди четыре года провели в школе в Швейцарии. А теперь бываю только в Атланте. Я знаю, что на свете есть места со странными, экзотическими названиями… Кэсси без ума от географии и сейчас без конца смотрит видео. А я иногда сижу рядом и слушаю.

– География и слоны? Необычное сочетание.

– Кэсси – необычный ребенок.

Вся компания здесь необычная…

– Куда бы ты хотела поехать? Что бы тебе хотелось… – он оборвал себя, испугавшись чуть не сорвавшейся с языка бестактности.

– Что бы мне хотелось увидеть? – Джордана улыбнулась. – Слово как раз подходящее, Патрик. Не смущайся, когда его произносишь. Пусть тебя не смущают никакие слова.

– Договорились.

Она ненавидела жалость и преувеличенную заботу, ненавидела смущение, вызываемое ее слепотой.

Джордана была мужественной женщиной, и навряд ли кто-нибудь в состоянии понять, чего ей стоило это мужество. Патрику, напрочь лишенному сентиментальности, хотелось взять ее на руки, передать ей свою силу. Но он лишь привлек ее поближе и продолжал идти.

– Ну, так расскажи мне, что бы тебе хотелось увидеть?

– Многое. Большой Каньон, Скалистые горы, Голубой хребет, Австралию, Шотландию.

– Шотландию?

– Ты описал ее такой прекрасной.

– Может, когда-нибудь ты сможешь туда поехать.

– Не думаю.

Патрик услыхал тоскливую нотку, и ему захотелось, чтобы однажды она получила все, о чем мечтала. Сам он мечтал лишь об одном, мечтал с того самого мгновения, как увидел ее входящей в ресторанный зал.

Он замедлил шаг, остановился, развернул ее к себе. Он мечтал, однако не собирался воплощать свои мечты в действительность. Как не собирался вообще оказаться сегодня здесь. Но во всем, что касалось Джорданы, здравый смысл начинал изменять ему. Он прикоснулся к ее лицу, провел тыльной стороной ладони по щеке.

– Я знаю, что ты не любишь неожиданных или резких движений. Поэтому и предупреждаю. Я намерен поцеловать тебя, Джордана. Сейчас.

Его ладони оставили ее лицо, скользнули в волосы, пальцы запутались в них, притянули ее голову ближе.

Она подалась ему навстречу, прижалась всем телом, зажигая пламенем его собственное. Чистый, неискушенный поцелуй, но он потряс его. Оторвав от нее губы и крепче прижав ее к себе, он не мог понять, что же с ним делает эта женщина.

Джордана была благодарна ему за объятия. Благодарна за его силу, потому что своей у нее не осталось.

Колени ее дрожали, когда они, словно договорившись, молча повернули назад и пошли в сторону дома.

– Я обещал себе, что не стану этого делать, – прозвучал в сгущающихся сумерках голос Патрика.

– Я себе обещала то же самое. – Ее пальцы сжали ткань его рубашки. – Мы же почти незнакомы. Как такое может быть?

– Я уже несколько недель пытаюсь разобраться в этом.

Мрачный тон, каким были произнесены эти слова, ледяным душем окатил Джордану. Патрик был человек из другого мира, избалованный успехом у женщин. Вряд ли все это для него ново. Возможно, это обычный путь его завоеваний. Загадка манит, только пока она не отгадана, а жажда раздражает лишь до тех пор, пока ее не утолят.

У Джорданы пересохло в горле. Ей хотелось оттолкнуть его, но она потеряла ориентацию. Она не следила за тем, где они бродили, и сейчас не имела ни малейшего понятия, куда идти.

– Ты будешь работать завтра?

– Работать? – Его вопрос застал ее врасплох.

– С Конроем.

– Филипп вчера перед ужином уехал, – рассеянно ответила она, слишком запутавшись в смятенных мыслях, чтобы думать о Филиппе. – Его не будет неделю.

– Мне кое-что нужно сделать завтра, уладить дела, но я вернусь.

– Нет! – Почувствовав под ногами каменистый уступ бассейна, она отдернула руку. Ей казалось, что она в безопасности – от него, от себя самой, – только когда он ее не касался. – Вчера ты был прав, ты должен уехать.

– В Шотландию?

– Куда угодно, но уехать отсюда.

– Ты так не думала, когда целовала меня.

– Это была ошибка, и я не хочу совершить большую.

– Слишком поздно. Мы оба знали об этом еще вчера.

– Патрик…

– Ш-ш. – Он остановил ее, приложив палец к ее губам, и позволил себе чуть задержаться на их вздрагивающей, нежной поверхности. – Я хотел бы снова поцеловать тебя, но тогда я не уйду, а мне пора. Но в следующий раз, Джордана, я не уверен, что справлюсь с собой. – С этим предупреждением он отстранился Рэнди подглядывает за дверью, волнуется.

А потом, не в силах удержаться, он наклонился, чтобы легонько прикоснуться губами к ее рту.

– Нет! – С этим словом она тянулась ему навстречу.

Поцелуй был неспешным, требовательным, ожидающим, пока ее губы раскроются, предлагая ему то, что он хотел получить в ответ, то, в чем она пыталась ему отказать. Так же медленно, как целовал, он отстранился, оставив ее жаждущей продолжения.

– Да, – шепнул он. Было ли это обещанием или угрозой – он и сам не знал, на прощанье погладив ее по щеке. – Да, Джордана, и тут ничего не поделаешь – ни тебе, ни мне этого не остановить.

Улыбка вспыхнула на его мрачном лице, и он ушел, а она осталась стоять там, покачиваясь, подобно одинокому цветку из своего сада.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Звуки гитары отвлекли Патрика от изучения отчета, и он поднял голову. Джордана, устроившись с Кэсси на полу, сочиняла под музыку сказочную историю. Увлеченный музыкой и Джорданой, Патрик перестал притворяться, что работает.

Он возвращался к ней снова и снова те три недели, что прошли с вечеринки, посвященной Хамфри. За то время он ни разу не обнял ее, не поцеловал. Заложник собственной страсти, он повис в неизвестности, а ведь его давно ждали в Лондоне. Дела требовали его присутствия. Когда он все-таки уедет, его следующей остановкой будет Шотландия. И в Америку он вернется только через несколько месяцев.

Год назад, даже полгода, он расхохотался бы в лицо любому, посмевшему предсказать, что он потеряет голову из-за женщины. Какой бы она ни была – тем более такой, как Джордана.

Она была ни с кем не сравнима. Ее слепота, конечно, никуда не делась, но он постепенно привыкал к ней. Хоть и не переставал сожалеть о трагедии, но принял ее как неизбежность. После довольно неуклюжего начала он научился справляться с трудностями.

Вошло в привычку класть вещи только туда, где она ожидала их найти; направлять, но не вести; помогать лишь в том случае, когда помощь действительно необходима.

Джордана его поражала. Она жила в мире, который был всего лишь массой неясных теней, и при этом видела лучше, чем многие из полагающихся на зрение. Необычайная женщина, но…, не для него. Сознание постоянно твердило ему об этом. Тело не желало прислушиваться.

Его тело и сейчас не желало прислушиваться.

Рэнди возилась на кухне. Конроя не было, он приезжал и уезжал, но они уже успели сшибиться, точно рассвирепевшие быки. Патрик обвинил Конроя, что тот слишком переутомляет Джордану. Конрой же заявил, что знает Джордану целую вечность, а невесть откуда взявшиеся шотландцы должны отойти в сторонку.

Джордане с большим трудом удалось их утихомирить.

Патрику была отвратительна мысль оставлять ее наедине с Конроем. Руки фотографа не отрывались от Джорданы. Пусть это лишь ради работы и Конрой только друг – от этого легче не становилось.

Сейчас нет даже проклятого Конроя, а он все равно терзался, все равно не находил себе места. Ее музыка обволакивала его. Простенькая мелодия – она будет преследовать его в разлуке. Прильнув к девушке всем телом, Кэсси, очарованная рассказом, погрузилась в сказочный мир воображения. Патрик, оставшись без свидетелей, пристально разглядывал Джордану, выискивая неуловимые черточки, привязывающие его к ней и к этому месту, в то время как он должен быть где угодно, только не здесь. И…, не с ней.

Дело не просто в том, что она красива. Он мог бы назвать дюжину не менее красивых женщин, и любая отозвалась бы, стоило лишь снять трубку. Нет, не красота привязывала его к Джордане. Все дело в ее улыбке, в том, как она приподнимает голову, прислушиваясь к собеседнику, как вздергивает подбородок, когда пугается. В ауре, окружающей ее. Он чувствовал сердцем, но не мог объяснить словами. Она вся – свет и радуга, доброта и тепло. Честность и мужество.

Чувственность и невинность.

И еще – сколько раз он должен напоминать себе? женщина не для него.

Ему следовало бы воспользоваться телефоном и пригласить одну из этой дюжины расчетливых и холодных светских женщин, которые таковы чуть ли не с колыбели. Которые разумеют правила его игры. Которые примут рубины и алмазы как должное и уйдут без всякого для себя урона.

Джордана не играет в такие игры. Она просто не поймет, когда придет время рубинов и алмазов. Совершенно не поймет. Он причинит ей боль; эта мысль была ему ненавистна. Но как он ни уговаривал себя уйти не мог.

Бумага захрустела в его пальцах, изучаемый отчет превратился в макулатуру. Выругавшись про себя, он отшвырнул его в сторону и вскочил на ноги. Он уже прошел половину благоухающей ее запахом комнаты, когда понял, что музыка стихла.

– Патрик, что-то не так?

Она знала. Она всегда знала. Она чувствовала его настроение раньше, чем он сам успевал что-то почувствовать. Женщина с такой интуицией была бы восхитительной любовницей.

– Патрик?

Он уловил в голосе зарождающуюся тревогу и не смел на нее взглянуть.

– Просто мне немного не по себе, Джордана. Продолжай. Ничего не случилось. Я пойду прогуляюсь.

– Мы с Кэсси можем уйти, если тебе мешаем.

– Нет. – Целых три недели он вел себя осмотрительно, но сегодня осмотрительность была выше его сил. – Мне нужно кое-что обдумать.

Он не стал дожидаться ответа, а тут же направился в сторону кухни, чтобы окунуться в темноту и спокойствие сада.

– Дело обретает не слишком приятный оборот, мистер Маккэлем?

Рэнди засовывала мясо в духовку Взгляд Патрика встретился с ее ленивой ухмылкой. Она звала его по имени или по фамилии – в зависимости от настроения. "Мистер Маккэлем", как правило, означало насмешку.

– С какой стати ты суешься в мои дела и чего ты, черт возьми, добиваешься? – рявкнул он, резко остановившись.

– Мне казалось, вы это уже вычислили. – Она выпрямилась и уперлась ладонями в бедра. – Я – женщина, которую Джордана подобрала на улице, и я хочу, чтобы она была счастлива.

– И думаешь, что ключ к ее счастью – я?

– Суд еще не выносил приговора, но думаю, что вы – ее шанс.

– Джордане нужно гораздо больше, чем могу ей предложить я.

– Многого от тебя никто не требует. Миг счастья можно растянуть на всю жизнь. Кэсси этому доказательство. – Она пожала плечами и опять ухмыльнулась. – Кто знает, может, ты обдуришь сам себя и останешься. Вот, полюбуйся на меня. Десять годков прошло – а я все еще с ней.

Патрик тоже ухмыльнулся, но со злостью.

– Кто ты на самом деле? Как ты встретилась с Джорданой?

– Это длинная история.

– У меня полно времени до завтра. Ты же сама пригласила меня пожить здесь – дескать, смешно ездить туда-сюда, когда в доме пустует пара спален. Кажется, вам пришлось пожалеть о своем приглашении, миссис Тейлор?

– Touche. – Насмешливо отсалютовав, Рэнди замолчала, собираясь с мыслями. – Во всем, что касается тебя, я прямо-таки разрываюсь надвое. Хочу, чтобы ты остался, и хочу, чтобы ты уехал. Ты мне видишься то спасителем, то погубителем. Раздвоенность! Она и объясняет мое плохое настроение. Твое вообще не нуждается в объяснениях. Требуешь рассказа. Пожалуй, для него настало время. – Она прошла к бару, вернулась с бутылкой шотландского виски, плеснула щедрую порцию и протянула ему. – Под конец без этого не обойтись.

Он устроился в кресле и, не сводя глаз с Джорданы – ее, словно прекрасную картину, окаймляли двери в соседнюю комнату, – выслушал ужасную историю детства слепого ребенка, попавшего под власть безжалостной и эгоистичной старухи. Кое-что, в смягченном виде, он уже знал от Джорданы – доброта жила в ней даже тогда, когда полагалось бы жить одной ненависти.

– Вот какова была ее жизнь с девяти до восемнадцати лет, – закончила свой рассказ Рэнди. – Эмма мечтала скрывать ее и дальше, как в старые времена прятали сумасшедших.

– А где же была ее мать? – Пальцы Патрика сжались вокруг бокала – к счастью, слишком толстого, чтобы треснуть. – Неужели она не пыталась защитить своего ребенка?

– Эва – хорошая женщина, но очень слабая. Для Генри Даниэля она тоже была ребенком. После его смерти власть перешла к Эмме, и Эва не в силах была ей противостоять. Разумеется, оставляя малышку, она знала, что физических измывательств не будет, хотя насилие моральное куда вероломнее – с ним труднее бороться. Именно против него и восстала Джордана. Она убежала во время одной из нечастых поездок Эммы за покупками, они тогда жили в доме Даниэлей в Атланте.

Можешь себе представить, сколько мужества требовалось для такого поступка? Девушке, которой не позволяли бывать с людьми, которую не пускали в школу, держали в самом настоящем заключении? Слепой девушке? Можешь хоть на мгновение осознать силу отчаяния, заставившего ее окунуться в джунгли Атланты?

– Тогда ты ее и встретила? Когда она, отчаявшись, сбежала?

Рэнди коротко кивнула. События десятилетней давности были так свежи, точно это случилось вчера.

– Она плакала. Молча, но так горестно, будто кровоточила ее душа. И была очень грязной. Боже!

Сколько раз она, должно быть, падала, перебираясь из одного места в другое, не имея ни малейшего понятия, что делать или куда идти! Уже стемнело, квартал сомнительный, полно всякой шпаны. Даже испачканная, одежда ее казалась слишком шикарной для этой части города. Когда я увидела ее, свернувшуюся калачиком на краю тротуара, то решила, что это юная богатая дурочка, забредшая в трущобы из любопытства, а может, просто поссорившаяся со своим дружком. У меня самой было бед по горло, и невзгоды богатеньких казались мне пустяковыми. Я остановилась, чтобы посмеяться, и осталась, чтобы помочь. Но она помогла мне куда больше. Позабыв о своем несчастье, выслушивала рассказ о моем. И вдруг предложила мне такую жизнь, о какой я даже и мечтать не смела.

Предложила кров для меня и ребенка, которого я ожидала, а потом предоставила мне возможность получить образование.

– Взамен на это? – Патрик жестом обвел кухню, подразумевая все то, что она делала в доме.

Рэнди покачала головой.

– Ни на что не взамен. Я это делаю потому, что мне нравится. Ничего другого я не хочу.

Джордана в соседней комнате отложила гитару.

Смеясь, она обернулась к Кэсси, и волосы блестящим шелком накрыли ее плечо.

– Итак, ты отправилась с ней в школу в Швейцарию. – Он говорил с Рэнди, но глаза его были обращены на Джордану. – А потом вы вернулись в Джорджию. Ты получила образование, могла бы сделать карьеру. Почему ты осталась с ней?

– А зачем мне ее покидать? Лучше Джорданы человека не сыщешь. К тому же я ей стольким обязана!

Патрик в ответ лишь пожал плечами.

– А отец Кэсси?

– Он в этой истории посторонний. Отец Кэсси исчез. из моей жизни до того, как я обнаружила, что беременна. Я была влюблена без памяти, души в нем не чаяла, ни о ком, кроме него, думать не могла. Так переживала.

Теперь-то я полагаю, что в проигрыше остался он.

Руки Джорданы обвились вокруг ребенка, ее длинные изящные пальцы помогали неуклюжим детским пальчикам извлекать осторожные аккорды. Он отвернулся, оторвав взгляд от женщины и малышки, и сузил глаза на Рэнди:

– Осмыслив свой собственный горький опыт, ты решила, что Джордане необходим такой же? Почему?

– Потому что альтернатива куда хуже, – расстроенно ответила Рэнди. Каковы бы ни были ее сомнения насчет Патрика, в этом она не сомневалась. – Джордана перестала двигаться вперед. Наглухо закупоривается в своем мирке, становится отшельницей. Именно этого так хотелось Эмме Даниэль. – Рэнди буквально выплюнула последние слова, яростно сверкнув глазами. – И мужество тут ни при чем. Просто она по натуре замкнутая, а время и обстоятельства усиливают наши недостатки, как и достоинства. Джордане необходим кто-то, кто бы не позволил ей ускользнуть из мира. Кто-то связанный с настоящей жизнью, способный увести за собой.

– Если Джордана испытает боль, все может стать еще хуже. Она замкнется в себе окончательно.

– У нее останутся воспоминания. Это лучше, чем ничего.

– Правда?

– Да! – с жаром подтвердила Рэнди.

Патрик впервые за весь разговор отхлебнул из бокала, поставил его на стол и опустил на него взгляд.

– Джордане необходимо постоянство в жизни она заслужила его. Я же не настроен на постоянную связь. Пока…, и навряд ли настроюсь скоро.

– Тогда уезжай, – грубо произнесла Рэнди. Виски резко плеснулось в бокале.

– Не могу.

Патрик поднялся и вышел в темноту сада, а Рэнди еще долго вглядывалась ему вслед, впервые осознав, что опасность угрожает не только сердцу Джорданы.

– Патрик Маккэлем, ты упрям. Слишком упрям, чтобы признать правду.

Выливая остатки его виски в раковину, она улыбалась.

– Спокойной ночи, Джордана.

Рэнди увела Кэсси в спальню, а Джордана еще посидела молча, прислушиваясь к их болтовне. Потом поднялась, отложив гитару в сторону, и уверенно направилась через кабинет, через кухню, к выходу на террасу. Хоть он это и отрицает, Патрику явно не по себе. Он запутался в сетях ее глупых надежд, и настало время его освободить.

Какой-то период их отношения развивались прекрасно. Патрик часто наведывался в гости, а потом вообще остался жить здесь, уезжая и возвращаясь, как того требовали его дела. В сотворенном ими идиллическом мирке они гуляли и болтали, смеялись и узнавали друг друга. Постигали сближавшие их вещи. У них оказалось много общих интересов и совершенно неожиданно появлялись новые. Она узнавала от Патрика о дальних странах, которые не надеялась увидеть сама. Для нее это было личным свидетельством путешественника, так недостающим видеофильмам Кэсси. А он в свою очередь интересовался ее жизнью, всем, что для нее имело значение, – ее музыкой, фирмой, несчастными детьми, ее садом.

Теперь он знал названия всех цветов и даже перестал считать "четырехчаснички" сорняками.

Они сделались друзьями, но в основе этой дружбы все же лежали его задетое самолюбие и ее гордыня.

Патрик увлекся ею и, задетый ее невниманием, преследовал ее с вполне определенной целью.

Она избегала его, пресекала все попытки к сближению. До тех пор, пока он сам не решил отказаться от нее. И тут-то доселе неведомое ей тщеславие возжелало, чтобы он вернулся. Гордыня вознамерилась доказать, что слепая женщина может быть не менее желанной, чем загадочная незнакомка из ресторана в Атланте.

Самолюбие и гордыня, у которых была общая цель и неизбежный конец. Но расчет оказался неверным.

И это ее вина, признала Джордана, ступая за порог дома, в прохладу ночи. Она бросила ему вызов, не понимая, что это значит, не понимая даже, чего она ждет в ответ. Она бросила вызов, который он не мог не принять. Пытаясь возместить урон, нанесенный ее гордости, она ответила огнем на огонь. Но сгорела она сама.

Джордана прошла по террасе, влекомая слабым скрипом шезлонга.

– Патрик! – Она прикоснулась к его плечу и поняла по его реакции, что он не слышал ее приближения. – Я знаю, что тебе хочется побыть одному, но, пожалуйста, можно я посижу с тобой?

Он поймал ее руку, задержал в своих ладонях. Недавно он был с ней резок, но в ее голосе не слышалось и намека на обиду, она была не тщеславна и умела прощать.

– Как это тебе удается? Ты идешь сквозь тьму, идешь по миру, который должен казаться тебе в сотню раз страшнее ада. И при этом всегда добра, всегда справедлива, всегда спокойна.

– Не всегда. – Она забрала у него руку, потому что для ее следующих слов ей нужно было собраться с силами. – Я не была с тобой ни добра, ни справедлива.

– Когда это ты была недоброй и несправедливой?

– Во всей этой ситуации. – Она нащупала шезлонг и опустилась на него с удивительным изяществом. Когда решила, что смогу быть не хуже других – такой же желанной, как любая нормальная женщина. Я была слишком зла тогда, чтобы думать о последствиях этих слов для нас обоих.

– О чем ты говоришь, Джордана?

Она стиснула руки перед собой и отвернулась, подставив разгоряченное лицо под освежающий ночной ветерок. Она не ожидала, что освободить его от молчаливого обещания будет так нелегко. Она не ожидала, что влюбится в него.

– Признаюсь в собственной гордыне и приношу свои извинения. Тебя больше ничего не держит, но, поскольку ты человек гораздо более добрый, чем полагаешь…

– Ты что, на самом деле веришь, что я торчу здесь по доброте душевной? – Он повернул ее лицо к себе кончиком пальца. – Неужели ты до такой степени наивна?

Он обвел пальцем овал ее лица. От этого жеста как будто молния пробежала по ее позвоночнику.

– Вовсе не наивно – понимать, что доброта бывает и неосознанной. Ты не хочешь причинить боль другу.

– Так вот кем ты себя видишь? Другом?

– Я надеялась, что мы друзья, Патрик. Мне казалось, что мы ими стали, до тех пор пока… – Ей пришлось усилием воли сдерживать сотрясающую ее тело дрожь.

– До моего сегодняшнего настроения? – закончил он, нисколько не удивленный ее чутьем, а лишь самим толкованием. Она была наивной и слишком доверчивой. – Джордана, любовь моя, мужчина не шипит и не бесится, как мартовский кот, оттого, что он не хочет женщину. Как раз наоборот.

– Но ты вел себя как истинный джентльмен.

– И каждая минута была страданием.

– Почему, Патрик?

– Почему? – прошептал он. – Потому что… – Он прильнул к ее векам, заставляя их опуститься, ощущая, как ресницы крылышками бабочки подрагивают на его губах. Потом отстранился, но только на миг, чтобы, погрузив пальцы в ее волосы, притянуть ее к себе. – Вот почему, – выдохнул он, накрывая ртом ее губы, дразня их, пока не дождался ее ответного покорного всхлипа.

К внезапно вспыхнувшей страсти примешалась злость. На себя, за то, что дал обещание и нарушил его. Поцелуй стал жадным, требовательным, когда он накрыл ее тело своим, подчиняя ее нежность власти своего вожделения. Его рот не отрывался от ее губ, заставляя их раскрыться, рука нащупала в вырезе ее рубашки бюстгальтер и сдернула его вниз, как паутинку.

Ладонь накрыла ее грудь, наполнилась нежной упругостью, ощущая, как твердеет сосок от желания, сжигавшего и его.

В пальцах Патрика, пробегающих по ее телу, упорно добивающихся от нее того же сумасшествия, что владело им, не было нежности. Он мучил ее своими прикосновениями, дразнил поцелуями, пока ее тело не напряглось в голодном ожидании большего.

Джордане, жившей одними ощущениями, сейчас казалось, что она умрет от них. Жизнь не подготовила ее к этому неотвратимому натиску на ее плоть. К ласкам, вызывающим дрожь восхитительного наслаждения и одновременно странное чувство неудовлетворенности.

Его прикосновения были как пища для умирающего с голоду. Его поцелуй – вином для умирающего от жажды. Но и того, и другого ей было мало.

В тот миг, когда казалось, что пик обольщения уже достигнут, его рука скользнула по обтянутым джинсами бедрам, задержалась на впадинке живота. С внезапным криком она выгнулась под ним, когда его рот жаром сомкнулся на ее соске. Язык его метался и дразнил, и от его ласк теплые волны восторга сотрясали ее все сильнее, разжигая пламя внутри.

– Патрик! – Джордана вцепилась ему в волосы, инстинктивными движениями тела взывая о продолжении. – Пожалуйста, – выкрикнула она и потянулась к нему. Прижимая его к себе, она сначала ощутила его тело на своем – властный отпечаток твердых, горячих мужских мышц на изгибах жаждущей женской плоти, затем влагу языка на своем соске – ласкающую, соблазняющую – и, наконец, натиск губ, от которого все ее чувства завертелись смерчем, вознося к вершине желания.

Звук раскрывающейся молнии на ее джинсах прозвучал в темноте раскатом грома. Ночь притихла, притушила таинственные шумы, прислушиваясь к неровному дыханию страсти. Сначала пальцы, а потом губы Патрика проложили дорожку от ее рта к горлу, к груди, чтобы снова воздать должное сочным бутонам сосков. Потом язык скользнул по животу, через ямочку в центре, вниз, замирая на грани никогда не испытанной ею близости.

– Кто-нибудь уже занимался любовью с тобой?

Не в силах говорить, она покачала головой.

– Тогда это не годится, – хрипло проговорил он. Все должно быть по-другому. Во всяком случае, в твой первый раз. – Медленно, будто наблюдая за собою во сне, он вернул одежду на место, тщательно застегнул все пуговицы и молнию, пока соблазнительные секреты Джорданы не оказались спрятанными.

Патрик Маккэлем никогда в жизни не сдерживал себя. Перекинув ноги через край шезлонга, он резким движением поднялся и повернулся спиной к той прелестной картине, которую представляла из себя Джордана в лунном свете. С распущенными, спутанными волосами, с припухшими от его поцелуев губами, она была слишком соблазнительна, чтобы долго оставаться девственницей, если вовремя не уйти.

Решительным шагом Патрик направился к бассейну, опустился на колени на каменный парапет, зачерпнул пригоршню воды, плеснул ее себе на лицо, но даже резкий запах хлорки не мог смыть воспоминания о ней.

Запустив ладони в волосы, он чувствовал, как струйки стекают по лицу вниз, на плечи. Он повторял этот жест снова и снова, пока его рубашка, промокнув, не прилипла к телу. Прохладная влага не приносила облегчения. После долгих недель воздержания и равнодушия к самым соблазнительным женщинам ему нужна была только Джордана. Одна Джордана.

Даже Маив Дельмари, с ее острым умом, с телом, достойным поклонения, и мастерством куртизанки, не интересовала его. За последние несколько недель Маив стала совершенно несносной. Она приняла от него в подарок рубины, однако поверить в окончание их связи не спешила. Пускалась на любые хитрости, преследовала любовника, появляясь внезапно в офисах его фирмы или в ресторанах, где он обедал. Неудачи не обескураживали бравую даму, она делалась все назойливее и экстравагантнее. Маив всегда одевалась броско и вызывающе, но в дурной тон все-таки не впадала. Теперь же она намеренно дразнила его: открытые платья, ранее предлагавшие взору добрую половину пышной груди, теперь, казалось, едва держались на острых вершинках сосков. Прозрачные блузки и юбки с разрезом до бедра – дешевенькие уловки, годные для Голливуда, но не для Атланты, – оставляли его совершенно равнодушным, а то и вызывали отвращение.

Маив выставляла себя напоказ, уповая на приманки плоти, а его пульс заходился в бешеном ритме от вида невинной женщины в простой рубашке и джинсах.

Звук ее шагов заглушила вода, и прикосновение Джорданы застало его врасплох. Он дернулся, и резкое это движение заставило ее покачнуться, она бы упала, если бы его пальцы не обвились вокруг ее запястий. Джордана удержалась на ногах, но еще долго не могла успокоить дыхание.

– Мне очень жаль, – выдавил он наконец.

– Чего тебе жаль, Патрик? Что я чуть не упала?

Или же мы возвращаемся к старой песне? Тебе жаль, что я слепая?

– Слепота не мешает тебе быть желанной.

– Тогда почему же ты не стал заниматься любовью со мной?

– Девственность имеет такую цену, какую я еще не готов заплатить.

Цена, которую он не готов заплатить, – любовь.

Мечта каждой женщины, даже самой юной. Она пришла, чтобы отпустить его, а вместо этого согласна на половину мечты. Любить будет только она, безнадежно, тайно, и когда Патрик уйдет навсегда, она больше никого не полюбит. Рэнди была права: полюбить один раз в жизни лучше, чем ни разу.

– Девственность – не предмет купли-продажи или обмена. Девственность – не дар, но и не бич Божий, из-за нее я не становлюсь ни лучше, ни хуже. Я – женщина, со своими женскими желаниями. – Она положила ладонь ему на грудь; под насквозь промокшей рубашкой гулким, размеренным ритмом стучало сердце. – Ты мне нужен, Патрик.

– Не играй с огнем, Джордана. Можешь сгореть.

– Слишком поздно. Уже сгорела.

Он не знал, что она имеет в виду, – не хотел знать.

Она хочет его – этого было достаточно.

– Тогда поедем со мной. – Он притянул Джордану к себе, так что ее грудь вжалась в его влажное тело, и наклонился, чтобы поцеловать. – Поедем со мной в Шотландию, – прошептал он ей прямо в губы. Это меньше всего входило в его намерения, но если у нее хватит мужества согласиться, то хватит мужества и вынести конец. – Поедем со мной, и на какое-то время весь мир станет нашим. Я подарю тебе восходы и закаты, дни, наполненные солнцем и цветами, целые ночи любви.

– Да. – Джордана уже тянулась к нему, хотя и понимала, что он предлагает ей любовь плоти, но не сердца. Луна блестела на ее ресницах, мокрых от слез, которым она ни за что не позволила бы пролиться. – Я поеду с тобой, Патрик. Куда угодно.

– Нет! – Когда он понял, о чем попросил, когда понял, на что она согласилась, возражение взорвалось в нем мгновенно, отчаянно. Пальцы его сомкнулись на ее запястьях. Загнанный в ловушку человек сражался с наступающими на него стенами. Ярость, кольцом свернувшаяся в душе и ожидающая своего часа, ужалила его, словно гадюка. Обливаясь холодным потом, он отбросил ее руки. Патрик Маккэлем никогда слабаком не был. Он управлял собственной судьбой, слушал голос только собственной совести – и ничьей другой. Он ни перед кем не склонял головы.

Впервые за очень долгое время Патрика Маккэлема охватили смущение и неуверенность. Как загнанное в угол животное, он набросился на источник своего смятения.

Лицо его в бледном свете луны отражало всю силу искавшей выхода ярости, и даже выражение безмолвной тревоги в глазах Джорданы не могло умерить ее.

– Ты бы поехала, не так ли? – Он скрипнул зубами, безжалостно вцепившись железной хваткой в ее запястья. – Ты готова ехать со мной куда угодно и исполнять все мои прихоти. Все отдавая и ничего не требуя взамен. Не требуя даже защиты, а она тебе так нужна! Щека его подергивалась от волнения, когда он последней ложью расчищал себе путь к отступлению. – Мне не нужна ни твоя невинность, ни ты сама. Мне нужна женщина опытная, которая все понимает. Достаточно знающая жизнь, чтобы обезопасить себя. Ты понимаешь, что я имею в виду под словом "обезопасить", Джордана? Или же ты слишком невинна, чтобы об этом знать? Когда-нибудь я захочу иметь сыновей. Законных сыновей, а не рыжеволосых ублюдков, которые напоминали бы мне о дурацкой опрометчивости.

Она молча сносила незаслуженную жестокость, Только глаза, поблескивающие в лунном свете, выдавали ее страдание. Мгновенная, подлая ярость Патрика вдруг сникла, сморщилась, как мерзкая, бессильная тварь в присутствии нежной отваги.

Непреодолимое желание обнять ее, осушить поцелуями ее слезы появилось так же внезапно, как злость. Но гордыня возобладала.

– Мне очень жаль, Джордана. Прости. За все. – Теперь его голос звучал нежно. Ладонь замерла у ее щеки, так и не прикоснувшись. Он отдернул руку, резким движением сжав пальцы в кулак. И прошептал, делая шаг назад:

– Забудь Шотландию. Забудь меня.

Бросив на нее прощальный взгляд, он исчез в темноте.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– Да, Патрик, я заметил, что ты улетел в Лондон довольно неожиданно. Нет, от нее звонков не было. – Рейф ткнул трубку между плечом и ухом и потянулся за ручкой и блокнотом. Выслушивая поток инструкций, он делал пометки в блокноте своим размашистым почерком. – Стоит попытаться. – Затем он спросил:

– А что это, черт возьми, за "четырехчаснички" такие? – Выслушав ответ, записал что-то в блокноте, и на его лице удивление постепенно сменилось ухмылкой. – Уверен, что в цветочном магазине знают? – Еще одна пометка. – А подходит ли для букета цветок, который открывается только вечером? А когда его срывают – он открывается или закрывается? Дождавшись, когда Патрик замолчал, он продолжил беседу. Но теперь в его словах звучала ирония. – Какого черта я решил, что ты это знаешь? Да потому что за последнее время ты превратился в спеца по флоре, хотя раньше интересовался только фауной. – Усмехнувшись снова, он немного подождал. – Да, знаю, шутка не из лучших. Дама не оценила бы. Но в данный момент дам поблизости нет… – Рейф вздохнул, отложил в сторону бумагу и ручку, опять слушая друга и сокрушенно вздыхая по тем дням, когда букет был всего лишь букетом, а не темой для получасового разговора через Атлантику.

Плющ, маргаритки, лилии и нечто под названием "четырехчаснички"? Охапка гардений или роз – куда проще.

– Она же их не увидит, так какая разница, что за цветы ты ей пришлешь? – Ох уж этот Патрик, любит создавать лишние хлопоты. Дотянувшись до блокнота, Рейф подчеркнул странное название. Если Патрик хочет, чтобы Джордана Даниэль получила "четырехчаснички", она их получит. – Я доставлю их лично, ровно в четыре, как договорились. А теперь не мог бы ты на мгновение забыть о своей даме сердца и сообщить, как там дела в Лондоне? Шеффилд пойдет на эту сделку? – Цветы для Джорданы отошли на задний план, но о них не забыли. – Трудности? Что за трудности? – Рейф постучал ручкой по столу, его улыбка исчезла. – Гораздо дольше? Насколько? Несколько дней, даже неделя?

В таких крупных делах неделя, месяц, даже год не играют роли, Патрик это прекрасно понимал и обычно умел выждать подходящий момент. Но сейчас он сделался нетерпеливым и чуть ли не бестолковым. И причина тому – Джордана. Есть в ней что-то такое, отчего шотландец потерял голову. Рейф не был уверен, что это – любовь или вожделение. Но что бы там ни было, никогда раньше он не видел своего друга таким.

– Да, – повторил он, кажется, в десятый раз, причем с огромным терпением, необычным даже для хладнокровного креола. Как друг он согласился подготовить почву для примирения. Пока Патрик терзается из-за необходимости задерживаться в Лондоне на несколько лишних дней. – Я сделаю все, что нужно.

Ровно в четыре.

Положив трубку, Рейф задумался о переменах в своем друге. Во время разговора, касавшегося исключительно возвращения в Атланту, Рейф не стал напоминать Патрику, что поначалу тот намеревался отправиться в Шотландию. Представив себе, какой это вызвало бы взрыв ярости, Рейф резко развернулся на стуле от окна, из которого открывался вид на всю Атланту.

– Где он?

Рейф, подняв голову от своих бумаг, понял, что рядом все же оказалась дама, и весьма современная.

Впрочем, сегодня Маив Дельмари была одета вполне пристойно.

– Имеешь в виду – Патрик?

– Ну конечно, Патрик! – рявкнула Маив.

– Как ты сюда попала?

– Сказала миссис Эдли, что ты меня ждешь.

– Понятно. – Он забыл предупредить миссис Эдли, что Маив Дельмари уже не желанный гость в офисах Маккэлема. И сделал мысленную заметку исправить эту оплошность.

– Так ты не сказал, где он.

– Нет, не сказал. – Рейф проследил, как она прошла по кабинету. У окна остановилась, достала из сумочки сигарету, поднесла к кончику золотую зажигалку. Глубоко затянулась, выдохнула, скрестила на груди руки и уставилась через окно на город.

– Я знала, что это долго не продлится. – Она опять затянулась, грациозно придерживая сигарету длинными, изящными пальцами.

– Не продлится что, Маив? – Взгляд зеленых глаз Рейфа был холоден. Его выводили из себя люди, которые заключали сделку, прекрасно зная о правилах, а потом бунтовали, не принимая этих самых правил.

– Очередная интрижка Патрика, естественно.

– Естественно, – протянул он. – И на чем ты основываешь такой вывод?

– Я все слышала. Ты разговаривал с Патриком. Как послушный мальчик, принимал приказы. – Маив пересекла комнату, подошла к его столу и раздавила сигарету в сверкающей чистотой пепельнице.

Рейф пропустил издевку мимо ушей. Слишком много лет он сталкивался с враждебностью, чтобы переживать по этому поводу. Маив кипела от злости: золотая мечта ускользнула от нее.

– Что за приказы, Маив?

– Вы же обсуждали подарок. Что на этот раз?

Бриллианты? Изумруды? Патрик наверняка крайне щедр – даже если роман не затянулся.

– А если это цветы, Маив?

– Цветы? – Ее красивое лицо удивленно сморщилось. – С чего бы он стал посылать ей одни цветы?

– Потому что роман затянулся. Я даже подозрению, что он только начинается.

Дрожащими пальцами она зажгла очередную сигарету.

– Что ж, может, цветы – для начала, а потом пойдут драгоценности – завтра, послезавтра, через дна дня.

– Ее драгоценностями не возьмешь.

– Возьмешь! – прошипела она, и сигарета полетела прочь. – Но все равно Патрик насытится ею и вернется ко мне.

– Ты же не до такой степени глупа, Маив. Тебе прекрасно известно, что Патрик никогда не возвращается к оставленным пассиям.

– На сей раз – вернется. – Она достала из сумочки бархатную коробочку и положила ее на стол. – А прощальный дар забери, потому что обещаю тебе: он вернется.

– Ты себя переоцениваешь.

– А ты меня недооцениваешь. Патрик оставался со мной дольше, чем с другими женщинами.

– Полгода – не такой уж долгий срок, к тому же Патрик по большей части был в отъезде. – Рейфу было даже жаль эту упрямицу, продолжавшую верить в безотказное действие своих прелестей. Маив – не первая женщина, надеющаяся удержать Патрика, но, пожалуй, переубедить ее будет труднее всех. – Забудь его, Маив, и возьми подарок. – Он подтолкнул коробочку поближе к ней. Внутри ее стукнулись друг о друга рубины, красные – ее любимый цвет. – Считай камушки его щедрым дружеским жестом и наслаждайся ими. Жизнь продолжается, но он не вернется.

– Вернется! – Она в ярости смахнула коробку со стола, и та покатилась по ковру. Послав полную горечи улыбку в сторону выпавшего ожерелья, а затем еще одну – Рейфу, она зашагала к двери. И остановилась, опустив ладонь на ручку. – Ты знаешь его лучше, чем кто-либо, но на этот раз ты ошибаешься.

Привычные звуки рабочего дня заглушили цокот ее каблучков. Рейф поднялся, захлопнул оставленную нараспашку дверь, подобрал сигарету с прожженного ковра и бросил в пепельницу. Поднял и россыпь рубинов в золоте. У стенного сейфа набрал сложную комбинацию цифр и ткнул подарок внутрь.

– Какая прелесть!

Часы только что пробили четыре, все формальности со знакомством улажены, и Джордана, как и обещал Патрику Рейф, стояла на пороге, прижимая к груди его букет. Выдержав долгое путешествие из Атланты, цветы выглядели не так прекрасно, как ему хотелось бы, но, увидев, как она спрятала в них счастливое лицо, он понял, что для нее важно единственное: они от Патрика. Даже если бы она могла увидеть их поникшие головки, ее радость не стала бы меньше.

Рейф начинал понимать околдованность Патрика.

– Четырехчаснички! Он покинул меня таким сердитым – и все-таки не забыл!

– Ну, разумеется, не забыл, – сухо произнесла Рэнди позади нее. – Разве забудешь, что вы с Кэсси с ума сходите по цветам, напоминающим сорняки! Патрик, судя по всему, человек тонкий и проницательный. К тому же, когда это паническое бегство ухудшало память? По мне, так как раз наоборот. Нечистая совесть обычно обостряет ее. – В отличие от Джорданы вовсе не горящая желанием простить беглеца, Рэнди добавила:

– Во всяком случае, я на это надеюсь.

– В этом недоразумении я виновата не меньше.

– Вот как? – Рэнди была настроена скептически. Я почему-то в этом сомневаюсь. Но цветы тем не менее красивый жест. Дай их мне, я поставлю в вазу, а ты пока проведешь нашего гостя в дом.

Джордана привыкла к ворчанью Рэнди. Она лишь улыбнулась и протянула цветы. А затем, подхватив Рейфа под руку как старого друга, провела его в комнату такую же теплую и приветливую, как и ее хозяйка.

– Когда я звонил, то очень опасался, что ты не согласишься меня принять, – произнес Рейф, усаживаясь в кресло напротив нее.

– Почему?

– Потому что мы незнакомы, Джордана, а ты живешь такой таинственной, обособленной жизнью, что незнакомцу встретиться с тобой почти невозможно. А еще потому…, что я знаю человека, с которым ты поссорилась. Патрик ничего не объяснял, но, как я понял, это была не обычная размолвка между влюбленными.

– Да нет же, просто…, недоразумение. Которое легко исправить. Я думала, что Патрику все равно, но эти цветы и твое присутствие здесь доказывают, что это не так. – Если в ее душе и оставались злость или обида, то они растаяли от его заботы, такой же новой она знала – для Патрика, как для нее любовь. Она уже давно не была так счастлива. Улыбка, посланная ею Рейфу, и его одаривала этим счастьем. – Все верно, мы живем уединенно и не принимаем незнакомых людей. Но ты – дело другое. Ты – друг Патрика. Патрик много о тебе рассказывал. У меня такое ощущение, будто я тебя знаю давно.

– Я тоже не считаю тебя незнакомкой. Патрик часто говорил о тебе.

– Правда? – Она восторженно рассмеялась, потом, задумавшись, погрустнела. – Наверное, он говорит о всех своих… – Наклонив голову и стиснув на коленях руки, она снова рассмеялась. На этот раз в ее смехе прозвучало самоосуждение. – Не представляю, как называть женщин в его жизни и…, как называть меня.

– Не нужно их никак называть, Патрик о них вовсе не говорит. Во всяком случае, так, как о тебе.

– Наверное, я просто глупа, но для меня это все слишком ново. Рядом со мной никогда не было такого мужчины. – Она обернулась к нему. Невозможно было поверить, что эти дивные глаза не способны видеть.

– У Патрика не было такой женщины, как ты.

– Потому что я слепая? – В ее вопросе прозвучало лишь желание понять, но никакого смущения.

Рейф видел в ней то, чего не мог не увидеть и Патрик. Искренность, благородство, веру – редчайшие качества, женщине, как думал, исходя из своего опыта, Патрик, совершенно чуждые.

– Зрение тут ни при чем, Джордана. Единственное, что имеет значение, – ты сама. Ты – благородная. В жизни Патрика таких почти не было. Впрочем, женская порядочность мало его заботила, если, конечно, не считать самую первую женщину…

– Самую первую?

– Да. Его мать.

– Она причинила ему боль?

Раздался ожидаемый Рейфом телефонный звонок.

– Это наверняка Патрик, звонит из Лондона. – Посчитав свою миссию выполненной, он поднялся. – А теперь я распрощаюсь.

– Нет. – Ее голос был низким, настойчивым. Рейф? – Она протянула руку по направлению к его голосу. Он взял ее, и она крепко стиснула его пальцы. Не уходи. Я очень многого не понимаю. Помоги мне.

Я не прошу предавать Патрика, мне просто надо кое-что понять.

Телефон настойчиво трезвонил, потом смолк. Рэнди Тейлор в соседней комнате подняла трубку.

Вполне полагаясь на чутье Патрика, Рейф тем не менее опасался встретить здесь пленительную загадку, женщину, изображающую в жизни, как и перед камерой, чистоту и невинность. Он подозревал, что человека, ставшего ему чуть ли не родным братом, водят за нос.

Патрик, страдающий из-за женщины, – невозможно поверить! Но Рейф в это верил.

Сейчас, вглядываясь в ее лицо, он опасался, что от одного неверного шага пострадать могут оба. И если в его силах это предотвратить – надо постараться.

– Хорошо. – Рейф обхватил ее руку обеими ладонями. – Я не уйду. Пока ты болтаешь, я попробую выклянчить у Рэнди того лимонада, от которого Патрик без ума.

Джордана благодарно улыбнулась. Она сняла трубку, и голос ее наполнился радостью:

– Патрик!

Несколько часов спустя, в Лондоне, Патрик мерил шагами гостиную, озирая роскошные апартаменты с видом хищника, угодившего в яркую цирковую клетку.

Зря он ей позвонил. Ведь сносил же он как-то тяжелейшие недели после их разлада – разлада с самим собой, если уж быть предельно честным. Сносил из-за фатальной уверенности, что он собственными руками разрушил всякую надежду стать для нее чем-то иным, кроме как жестоким и ненавистным воспоминанием. Он смирился с этой мыслью, убедил себя, что так даже лучше – болезненным рывком раз и навсегда избавиться от безумия. Но стоило легкому аромату напомнить ему о дурацком цветке, как надежда воспрянула духом.

– Почему ты не возненавидела меня, Джордана? Его вопрос бесплодным эхом отозвался в гулкой комнате. – Ты должна меня ненавидеть! – Но в ней не было ни враждебности, ни даже обиды. Наоборот – признание и своей ошибки. Патрик Маккэлем, потрясенный циник, не доверял чистой женщине так же, как не доверял интриганке.

– Зачем, зачем было ей звонить! – Запустив пальцы в кудри, он снова принялся вышагивать по комнате, ругая себя последними словами. – Вся эта дьявольщина – сплошная нелепость. Я должен был заняться с ней любовью, как только подвернулась оказия. Нужно было взять ее прямо там, в шезлонге у бассейна. Нужно было привезти ее с собой и насладиться ею в полное удовольствие. А потом, получив все, что можно, отправить ее домой с полными карманами драгоценностей. Тогда я не метался бы здесь как больной телок.

Патрик взглянул на телефонную книгу на журнальном столике. Там полно женщин, готовых прибежать по его первому зову. Но он никого звать не станет. Да, женщина ему нужна, но только одна-единственная.

Джордана.

Ее имя звучало в его сознании молитвой, литанией. Лекарство есть, и он его получит. Разъяренный, он сорвал с себя галстук и отшвырнул его в сторону.

– Ко всем чертям романы и ухаживания! Ко всем чертям девственниц! – Завтра, как только самолет приземлится, он отправится к ней и сделает ее своей, независимо от времени дня или ночи.

Приняв решение, Патрик ожидал, когда прояснится сознание. Завтра наступит быстро. Он направился к столу, намереваясь с головой погрузиться в отчеты, довольный, что сможет наконец выбросить Джордану из головы. И вдруг ему вспомнился ее голос по телефону – она так радовалась цветам.

– Проклятье! – Бумаги отлетели в сторону. Ну почему дурацкий букет сорняков для Джорданы значит больше мехов и драгоценностей?

Патрик уже был на ногах и пересек почти всю комнату с бокалом в руке, когда сам осознал это. Уставившись на бокал, он гадал, какого черта налил виски.

Покачав головой, отставил бокал и опять зашагал по комнате. Остановился у окна, и суровые складки на лице разгладились при виде роскоши английского сада, заметной даже в темноте, – в мерцающем свете медных фонарей краски казались еще богаче, еще насыщеннее.

Он мог представить ее здесь. Девушку лета, в белом платье, захваченную буйством ощущений. Она способна полюбить каждый цветок, каждый куст. Даже если это будут чахлые, невзрачные сорняки с благоуханными бутонами, она их тоже полюбит.

– Джордана, малышка, – мягко прошептал он, и его шотландский акцент усилился от охватившего душу смятения. – Ну что мне с тобою делать?

– Почему ты удивился, что Патрик возвращается завтра? – Рука Джорданы лежала на руке Рейфа. Когда он выразил желание увидеть входившее в славу растение в его естественной среде, она предложила ему прогуляться по саду.

– До этого он говорил, что ему придется задержаться на пару дней. А я, признаться, полагал, даже на пару недель.

– Он передумал. Это необычно?

– То, что передумал? Нет. А вот то, что оставил сделку в подвешенном состоянии, – да.

– Он наверняка знает, что делает.

– Раньше знал.

– Ты хочешь сказать – до того, как я появилась в его жизни?

– Ни из-за одной женщины он не терял головы так, как из-за тебя.

Сердце Джорданы забилось глухо, часто. В горле пересохло, дыхание вырывалось тяжким вздохом.

– Тебе виднее, – едва слышным шепотом произнесла она. – Ты же его хорошо знаешь?

– Лучше, чем кто другой. – Рейф зашагал в ногу с ней. – Мы познакомились здесь, в Штатах, в военной школе, и дружим уже двадцать пять лет. – Он почувствовал, как она легонько подтолкнула его, обходя выступавший на тропинке камень.

Уловив его удивление, она виновато объяснила:

– Никакой загадки или телепатии. Этот камень торчит тут уже много лет. Я натыкалась на него достаточно часто и наконец, чтобы спасти ноги, запомнила, где он находится. – Оставив разговор о своих успехах, она вернулась к Патрику:

– Сколько ему было лет?

– Двенадцать. Следующие шесть лет школа Патрика обучала, а меня приручала.

– Ты говоришь о себе так, словно был малолетним преступником.

– Не преступником, конечно, но порядочным дикарем. На нашу с Патриком долю досталось немало бед.

Мать Патрика оказалась настоящей стервой, предавшей собственную семью. Отец тяжело переживал ее уход, поэтому и отослал сына подальше. Не потому, что не любил своего единственного ребенка, напротив – любил настолько, что хотел избавить от печального зрелища распада семьи. Но Патрик все знал, большой уже был мальчишка, но все-таки не такой большой, как хотелось бы его родичам – от него ожидали, что он примет предательство матери и разлуку с отцом как взрослый. Ему редко удавалось побыть ребенком.

– А с тобой удавалось. – Джордана начинала по-новому видеть Патрика и его дружбу с Рейфом.

– Со мной удавалось. Я видел, что разлука с отцом ему только во вред. Так он, бедняга, маялся. То чувствовал себя ребенком, который нуждался в отце, то взрослым, полагавшим, что отец нуждается в нем.

– Он обвинял отца?

– Никогда. Только мать.

Ясно. С тех пор он не доверял ни одной женщине.

Двенадцатилетний мальчишка, после жестокой жизненной встряски, совсем заброшенный – и ни одной близкой души, кроме такого же бедолаги. Джордана вздохнула. Страдающее дитя, каким бы рослым оно ни выглядело, нуждается в особой любви и заботе.

– Отец умер, когда Патрику стукнуло шестнадцать. И только в двадцать два он смог помыслить о возвращении в Шотландию. Многие годы он даже думать не мог о родине, но все же Патрик – шотландец, а Шотландия – его дом.

Да, согласилась Джордана, Патрик действительно шотландец, и даже годы в Америке не изгладили полностью легкого шотландского акцента его речи. Он слышался в каждом слове, он особенно усиливался, когда Патрик уставал или злился.

– Когда он вернулся, оказалось, что связавшая вас в школе нить не порвалась, – понимающе заметила Джордана.

– Ни у него, ни у меня братьев нет. В первый же школьный год мы, не долго думая, рассекли запястья перочинным ножом и стали кровными братьями. Рейф рассеянно смахнул с ее волос упавший листок. Вместе дрались, вместе смеялись. Если бы мы были нюнями, то и плакали бы вместе.

Джордана хранила молчание. Образ одинокого мальчика, не способного доверять, потому что его предали, тяжким грузом давил на сердце. Но он все-таки спасся от одиночества. У него был Рейф. Благодарность поднималась в ее душе. Благодарность к человеку, шагавшему рядом с ней, – такая же, какую он сам испытывал к Патрику.

– Дружба наша завязалась в детстве, но устояла и потом, – продолжал Рейф. – Я стольким ему обязан, что навряд ли когда-нибудь расплачусь. Когда я терял свою жизнь, Патрик сохранил ее для меня.

Странная фраза. Джордане хотелось его понять.

Уловив знакомый запах, она поняла, где они находятся.

– Здесь у стены есть скамейка. Любимое место Патрика в саду. Может, присядем?

Рейф за последние десять минут окончательно сбился с пути. Изумленно покачав головой, он спросил:

– Откуда ты знаешь?

– Розы. Скамейку нарочно сюда поставили – они очень нравились Патрику. – Позволив ему провести себя под вьюнками, вокруг маленького декоративного пруда, она присела на скамейку и замерла в ожидании. Рассказ еще не был закончен, и ей не терпелось услышать продолжение.

Скамейка скрипнула под тяжестью Рейфа.

– Патрик тогда начал приводить в порядок семейное состояние. Мы возвращались домой после заключения сделки, которая должна была нормализовать положение дел. Наш самолет упал в безлюдных районах Аппалачей, пилот погиб, а я получил внутренние повреждения – как мы тогда думали, – контузию. У Патрика оказалась сломанной нога, причем обломок кости торчал наружу. Меня здорово покорежило, но передвигаться я все же мог. Патрик соорудил из веток подобие костылей и настоял, чтобы мы отправились в путь, не дожидаясь помощи, которая могла и не подоспеть. Дело было зимой, деревья, кроме вечнозеленых, облетели, и путь оказался очень нелегким. Через час он догадался, что у меня не просто контузия; действительно, как мы узнали потом, у меня началось внутричерепное кровотечение. Я все время терял сознание, левую половину тела парализовало. Патрик не издавал ни стона, но тоже страдал ужасно. От каждого движения обломки кости расходились, разрывали кожу. Наступала ночь, температура падала, и вскоре нам предстояло замерзнуть насмерть. Я понимал, что мне не дойти. У Патрика еще оставался шанс. Без меня он мог бы двигаться куда быстрее. Но он не захотел. Вместо этого он разыскал маленькую пещеру и перетащил меня туда. Окруженные кострами, которые он разжег, мы смогли пережить ту ночь. Я то засыпал, то впадал в беспамятство. Патрик не покладая рук поддерживал костры, мастерил носилки, чтобы тащить меня, опираясь на костыли. К утру мне уже было все равно. Забота о нашем спасении легла на его плечи.

Рейф замолчал. Джордана легонько прикоснулась к его руке и, почувствовав его ответное пожатие, поняла, что он благодарен ей за сострадание;

– После того утра я ничего не помню. Осталось только ощущение кошмара. Я благодарю Господа, что он избавил меня от вида мук, какие претерпевал Патрик во время того страшного спуска. Сколько раз он падал…, сколько раз поднимался…

Рейф чуть не расплющил ее ладонь, но Джордана не отдергивала руку. Что значит боль в руке по сравнению со страданиями Патрика?

– Врачи хотели ампутировать ногу. Началось заражение крови, от кости практически ничего не осталось.

Но Патрик им не позволил. Он не хотел ставить на себе крест и не позволял ставить его на мне. – Рейф язвительно, резко рассмеялся. – Хорошенькой мы тогда были парочкой с нашими бинтами и повязками: я – бритый наголо, а он – весь в гипсе. После той истории я оправился совершенно, а вот Патрик не совсем. Он старается не хромать, но нога частенько здорово побаливает.

– Как любую боль, он и эту держит при себе. Джордана с облегчением ощутила, как слабеют тиски, сжимавшие руку, но отнимать ее не спешила. – Ты не зря рассказал мне все это, Рейф.

Он и не подумал отрицать.

– Я хотел, чтобы ты поняла, каким он бывает преданным и самоотверженным. Вовсе он не бездушный, только очень много страдал. Он трудный человек, Джордана, но, если ты полюбишь его, тебе воздается сторицей. Я был с ним в тот раз, когда он впервые увидел тебя, – ты его потрясла, ты затронула его сердце. Ни к одной женщине не был он так внимателен.

Патрик умеет чувствовать сильно и глубоко. И когда он осознает свои чувства, мужчина обретает в нем верного друга, а женщина – верного возлюбленного.

Когда тебе будет с ним очень трудно, помни, что он любит тебя.

– Нет, Рейф, не любит.

– Любит. Я сам не был в этом уверен, но, слушая сначала его, а теперь тебя, зная, на какие он способен чувства… – Рейф покачал головой, изумляясь собственной недогадливости. – Вот он – ответ! Ясный как день.

– Нет! – Джордана отвернулась от него.

– Джордана. – Кончиком пальца он прикоснулся к ее подбородку и повернул ее лицо к себе. На ресницах у нее блестели слезы. – Не нужно бояться. Ты любишь его. Я увидел это на твоем лице, когда ты принимала его дар примирения. Он, хоть и боится в этом признаться, тоже любит тебя. И это дает тебе такую власть над ним, какой не имела ни одна женщина.

Джордане хотелось поверить, что Патрик любит ее. Но власть, о которой говорил Рейф, пугала ее.

– Я не хочу власти над Патриком.

– Я знаю, что не хочешь, но любовь сама по себе уже власть. Она дает силу созидать или разрушать. Ты победишь в тот день, когда Патрик скажет, что любит тебя.

– Это не война, Рейф.

– Нет, война. Твоя война с прошлым – за Патрика.

– И что же мне делать?

С ресницы упала слезинка, и Рейф смахнул ее.

– Просто будь собой, следуй своим желаниям.

– Я не хочу причинить ему боль.

– Любви не бывает без боли, Джордана. – Он взял ее за руку и помог подняться. – Я отнял у тебя слишком много времени. Мне пора.

Джордана, набравшись храбрости, спросила:

– Когда прилетает самолет Патрика?

– Пока не знаю. Нужно будет связаться с ним.

– Мне хотелось бы встретить его. В Атланте у меня есть дом, которым я редко пользуюсь, и если ты мне дашь время сложить сумку…

– У нас есть время до завтрашнего вечера, Джордана.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Патрик размеренным шагом ступил в зал аэропорта. Пассажиры пробегали мимо него, суетливый людской поток торопился к другим местам, другим заботам. За годы, прошедшие с его последнего полета коммерческим рейсом, он успел позабыть, что ночные пассажиры – народ особого сорта: чиновники, изнуренные долгим днем, новички, напуганные черным, ожидающим их небом.

Некоторые переговаривались шепотом. Некоторые дремали в креслах, накинув пиджаки и свитера – вентиляторы навевали прохладу. Над их головами неумолимые лампы светили в полную мощь, растворяя все душевные нюансы и тайны, оставляя одну грубую видимость.

Раздосадованный собственной усталостью, собственными тревогами, он поражался, почему оказался здесь, а не в аэропорту своей компании.

– Или в Лондоне, – прорычал он, – где мне следовало бы сейчас находиться.

Дернув ноющим от боли плечом, он обвел взглядом встречающих в поисках шофера, которого должен был прислать Рейф. Глаза его поймали быстрый взгляд красивой женщины. Она не скрывала своего интереса к рыжеволосому гиганту, чей темперамент легко угадывался под мрачной внешностью. Взгляд Патрика безразлично скользнул мимо, отвергая предложенный аванс.

Его сердце изнывало от тоски по солнечному свету и чистоте.

Пока он прочесывал зал в поисках шофера, его злость все разгоралась. Столько дней он, как раненый зверь, провел в яростной агонии! Ему не добавило хорошего настроения известие, что в самолете его компании забарахлил мотор. Он чуть было даже не нанял другой самолет. Остановила его только необходимость доказать себе самому, если не Джордане, что у него осталась хотя бы жалкая капля самообладания. Ну, и что он доказал, когда взял билет на первый же пассажирский рейс и провел столько часов, скрючившись на сиденье, не рассчитанном на его огромный рост?

Со сдавленным ревом нетерпения Патрик развернулся кругом в поисках ближайшего телефонного автомата – и тут увидел ее. Он остановился как вкопанный и даже не заметил, что господин, на полшага отстававший от него, толкнул его в спину.

– Эй, мистер! Поторапливайтесь! Или вы возомнили себя… – Отметив размеры объекта своего негодования и ощутив арктический холод невидящих глаз, нервный господин проглотил остаток тирады. – Мм… прошу прощения, – буркнул он и ретировался.

Взгляд Патрика вернулся к Джордане, как будто коротышки и не существовало. Ему казалось, что он видит ее в первый раз. Он не был готов к этой золотистой прелести, к обаянию нежности, которых не смогли исказить даже безжалостные прожектора. Он не был готов к жадному, почти адскому спазму внизу живота. К злости и горькой зависти, скрутившим его, когда Рейф наклонился к ней и, что-то прошептав на ухо, прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке.

Не сводя с них прищуренных глаз, он следил, как она улыбнулась в ответ и кивнула, рассыпав по плечам золото волос. Ее смех прозвенел серебряным колокольчиком, и Рейф обнял ее, привлек к себе и поцеловал волосы на макушке. В этот миг, уже направляясь к ним, Патрик почти забыл, что Рейф Куртни двадцать пять лет был его другом.

Он остановился в шаге от них, с болезненной остротой ощущая ее присутствие. Его взгляд, обращенный к единственному человеку на земле, которого он называл своим другом, источал ледяной холод.

– Рейф. – Кивок резкий, приветствие сквозь зубы.

Как будто в ожидании этой реплики, его мир покачнулся, а потом снова встал на ноги. Рейф уже удалялся с плутовской улыбкой на устах, полной озорной радости, а Джордана, вся засветившись счастьем, тянулась ему навстречу. Он инстинктивно выбросил вперед руки, чтобы схватить ее, поддержать в этом порывистом, бездумном движении к нему. Замерев посреди прохода, где поток людей разбивался об него надвое, словно ручей о каменную глыбу, он думал лишь о Джордане.

– Патрик! – Ее пальцы вцепились в его руку. Он был встревожен; она уловила это в одном-единственном слове. – Твой самолет опоздал, мы так волновались. С тобой все в порядке?

– Теперь – да. – Он тосковал по ее облику. Тосковал с того самого момента, когда бросил ее, убежал с жалящими словами на губах и болью в сердце. Теперь их не разделял океан, и, останься он на этом месте навечно, ему не наскучило бы смотреть на нее.

– Правда? – мягко переспросила Джордана. Боль осталась; она слышала ее в глубоком тембре его голоса, в его раскатистом шотландском акценте. Боль от схваток с самим собой, от предательства, от воспоминаний в истерзанном сердце мальчика-мужчины. Воспоминания и боль – они дремали в его душе, пока одним ярким солнечным днем она не вошла в его жизнь.

Она разбудила их, заставила вспомнить мать, которую он ненавидел, и отца, которого он любил. Дразня его своей безрассудной гордостью и задетым тщеславием, привязала его к себе, хотя честь, не тронутая ни предательством, ни страданиями, убеждала его уйти.

Приподняв его руку к лицу, она потерлась губами о ладонь, жалея, что не в ее силах ослабить боль, которую матери умеют смахивать одним поцелуем. Страдания ребенка вплетались в страдания мужчины, дерзкого и неотразимого, давно выросшего из материнских ласк.

– Джордана. – Он прошептал имя девушки, выдернув руку из ее руки и приподнимая пальцем голову за подбородок. Ее улыбка растаяла, губы задрожали, и золотистые ресницы плотной завесой опустились на блестящие от слез глаза. Патрик стиснул зубы, заглушая рвущийся из горла стон. Ему знакомы были злые или капризные женские слезы, но никто и никогда не плакал просто потому, что он существует. Ему хотелось подхватить ее, осушить поцелуями каждую драгоценную слезинку, закрыть ее своим телом, спрятать от любой беды.

Желание было настолько мощным, что он рванулся к ней, но тут же взял себя в руки. Поцелуями не остановить этих слез; и кто тогда спасет ее от него самого?

Спешащий мимо прохожий толкнул Патрика локтем и пробормотал нечто нелестное насчет его выбора места для рандеву. Патрик гневно обернулся, заслоняя собой Джордану, и лишь тогда вспомнил, где находится.

– Рейф!

– Он уехал.

– Уехал? – Он обратил взгляд на стену, прислонившись к которой совсем недавно стоял Рейф в небрежной, грациозной позе, свойственной только ему. Зеленые глаза не сверкнули ему навстречу улыбкой. Темная бровь не изогнулась в дружеской насмешке. Креола и след простыл. – Какого черта!

– Он и не собирался оставаться.

– Не собирался… А как же ты? Кто же нас довезет?…

Она достала из кармана слаксов ключи.

– Он велел передать вот это тебе, а сам взял такси.

– Вот так просто? Бросил тебя на произвол судьбы?

– Не бросил, а оставил меня там, где я хотела быть.

Увидев ее рядом с Рейфом, он не задумался, почему она оказалась в такой час за тысячи миль от дома, с человеком, которого еще вчера не знала. Ему и в голову не пришло, что она оказалась здесь с одной-единственной целью – встретить его самолет. Он был слишком занят своими дурацкими мыслями и ревностью, чтобы задуматься об этом.

Она вырвалась из своего привычного мирка, из своего тщательно оберегаемого уединения – и рискнула окунуться в чужой и опасный, невидимый для нее мир.

– Со мной. – Многие пострадавшие от безжалостного Патрика Маккэлема не поверили бы такой нежности в его голосе. Он и сам бы не поверил, если бы услышал. – Ты хочешь быть со мной.

Он не поцеловал ее только из-за зевак, что уже столпились вокруг, перешептываясь и тыча пальцами в Джордану. Лишь прикоснулся к ее щеке, погладив ее ладонью.

– Ты знаешь, что ты говоришь? Что это значит?

Что это должно значить?

– Да, знаю, Патрик. Мне кажется, я знала это с того момента, когда ты в первый раз поцеловал меня.

Он схватил ее за руку, испепелив любопытствующих гневным взором.

– Нужно выбраться отсюда, пока я не устроил скандал.

Подхватив Джордану под локоть и прокладывая для нее путь своим огромным телом, он протащил ее сквозь живое кольцо – по коридору, прямо к стоянке машин. Не говорил ни слова и касался лишь ее руки, пока они не оказались в "родстере" Рейфа.

– Сейчас, – прорычал он, грубо прижимая ее к себе.

Его пальцы запутались в ее волосах, отклоняя назад голову, но поцелуя, которого она так жаждала, не последовало. Его ладони скользнули вниз по ее телу, и он уткнулся лбом в ее плечо. Замер в полной недвижимости – стук его сердца у ее груди казался громом в тишине машины. Она обвила рукой его за шею, запустила пальцы в каштановые упругие кудри. Яркие, блестящие, как осенние листья, говорила Рэнди.

Джордана улыбнулась. Ей дано лишь воображение, и оно рисовало его сказочно прекрасным.

Его рот на ее губах был властным и непреклонным. Минутное успокоение не принесло разнеженности. Он хотел. Он брал. Она счастлива была отдать ему себя – всю. Джордана давно перестала тревожиться о последствиях. Будь что будет, у нее есть сегодня, и это сегодня – Патрик. Она притянула его поближе, ее губы раскрылись ему навстречу, отвечая страстью на страсть. Не думая ни о чем, она шагнула в неизведанную страну.

Он отодвинулся – чуть заметно, – прикоснулся пальцем к лицу, так часто улыбавшемуся ему с обложек журналов и из воспоминаний. Снова склонился к ней – такой живой и теплой под его губами. Поцелуй обжигал страстью сильнее, чем предыдущий, но слабее, чем следующий и следующий…

Патрик отстранился от нее с глухим стоном. Вцепившись в руль, уставился в темноту.

– Как я поведу машину? Несколько часов не прикасаться к тебе!

Мосты ее были сожжены, назад пути не было.

– Не сопротивляйся, Патрик. Сражение закончено для нас обоих. Ты научился жить с моей слепотой. Забудь о ней совсем на сегодня. В темноте, в твоих объятиях, она не будет иметь никакого значения. Я буду такой же, как любая другая женщина. Ты не давал никаких обещаний. Я их и не жду. Мне просто нужна сегодняшняя ночь. – В горле ее было сухо, как в пустыне.

Стиснув его ладонь, она прошептала:

– Я хочу тебя.

Ладонь Патрика развернулась в ее ладони, их пальцы переплелись. Он молчал. Обморочную тишину нарушил лишь тяжкий, долго сдерживаемый выдох. Проклятие, вздох, а потом хриплый вопрос:

– Где?

Джордана освободила ладонь от его хватки, внезапно ставшей мучительной. Он не собирался облегчать ей положение. Может, неосознанно пытался вернуть ее в прежнюю колею, принуждал к отступлению, уже не надеясь на собственное благоразумие?

Она не согласна на отступление.

– В городском доме Даниэлей. – Прислушиваясь к своему, ставшему вдруг незнакомым, голосу, она назвала улицу и номер дома. – Я там давно не была, но его держат в порядке для… – Джордану удивила хлестнувшая по сердцу боль, оставленная, как ей казалось, в далеком прошлом. – Его держат и порядке, потому что…, бабушка его любила, но теперь она там никогда не показывается. – И добавила, объясняя упрямство старухи:

– Дом принадлежит мне и содержится на мои деньги.

С безмолвным проклятьем в адрес Эммы Даниэль, Патрик крутанул ключ зажигания и вывернул со стоянки на улицу.

Дом выглядел совсем не так, как загородное жилище Джорданы – удобное, уютное, изысканно простое по стилю. Фамильный дом Даниэлей казался чопорным в своем ледяном совершенстве. С портрета над камином на них смотрела надменная дама – холодные глаза, спина прямая как палка, губы стиснуты.

Эмма Даниэль. Рука Патрика напряглась на плече Джорданы, притянула ее поближе.

Он смотрел в лицо женщины, чья граничащая со спесью гордыня едва не разрушила настоящую гордость, умевшую ужиться с нежностью и добротой.

Даже сейчас Эмма Даниэль своей упорной враждебностью не давала покоя Джордане – жгла ее презрением, отвергая дом, который хранили, как дар, для нее.

– Не имеет значения, Патрик. Какое нам до нее дело?

Джордана моментально угадывала его мысли.

– Для меня имеешь значение только ты. – Наклонившись, он подхватил ее на руки и подтвердил слова поцелуем, не оставившим места для сомнений. Почти не отрывая губ от ее рта, он требовательно шепнул: Твоя комната? Где она?

– За лестницей, в самом конце коридора. – Прильнув щекой к его плечу, она впитывала его силу, позволяя жару его тела растворять ледяной холод воспоминаний. Она привезла его в этот дом с определенной целью. Именно здесь испуганная, отчаявшаяся девочка изменила ход своей жизни.

Прошли годы, и сегодня ее возвращение сюда казалось уместным.

Джордана вздохнула и отбросила все старые боли.

Сердце ее гулко стучало, но уже не от страха или стыда, пережитых в этом доме когда-то, а от радостной любви к человеку, светом ворвавшемуся в ее долгий мрак.

Закрыв дверь в детскую комнату, Патрик словно шагнул в другой мир. Все еще держа на руках Джордану, он огляделся. Книги для слепых выстроились на полках рядами, ковер был пушистым и толстым, блестела полировкой деревянная мебель. Двери, ведущие на крошечный, огороженный витыми прутьями балкон, без занавесей. Угодившая, как в ловушку, в этот мрачный дом, под власть мрачной опекунши, девочка все-таки умудрялась впускать в свою жизнь солнце и весь далекий неведомый мир.

Он выпустил ее из объятий, придерживая за талию, пока она не обрела равновесия. Сколько отваги и силы характера нужно, чтобы устроить собственную нишу в закрытом от тебя полной тьмой сложном мире! Ни одной женщиной он не восхищался так, как Джорданой. Ни одну не желал сильнее.

– Поразительно, – пробормотал он, вновь приникая к ее губам, словно умирающий с голоду к пиршественному столу. А потом шагнул назад, призывая на помощь все свое самообладание. Ради нее он пересек океан и весь огромный город. Она заслуживает лучшего, чем тот мгновенный натиск, какой он планировал, лучшего, чем вожделение самца, поспешно утоляющего свой голод.

Джордана не знала любви. Пусть любовь для нее начнется красиво.

Когда она потянулась к нему, не понимая причины его промедления, он взял ее руки в свои.

– Нет, малышка. – Он поцеловал ее ладони. – Не будем спешить. Впереди у нас целая ночь.

Джордана в недоумении покачала головой. Горел от нетерпения, а теперь отступает…

– Доверься мне, Джордана.

– Да. Конечно.

– В таком случае я сейчас принесу из машины наши сумки. И пока ты как следует понежишься в горячей ванне и расслабишься, я проверю, что там нам оставили на кухне. – Он прикоснулся пальцем сначала к своим губам, потом к ее.

Джордана послушно отправилась в ванную с намерением лишь быстро смыть дорожную грязь, но не учла усталости от долгих часов пути и напряженного ожидания. Когда тепло расслабило все мышцы, а аромат любимого мыла растворил ее мысли, она окунулась в чувственную истому.

Закинув руки за спину, ощущая струящийся каскад благоухающей воды на своей груди, она думала о том, что эта ночь будет самой прекрасной в ее жизни. На губах ее блуждала улыбка, когда Патрик тихонько постучал в дверь и вошел. Она и не подумала, изобразив смущение, закрыться от него; теперь уж не до стыдливости – она была слишком честна, чтобы притворяться.

, – Это было в твоих… – Патрик замер на месте, захлебнувшись вдохом. Прозрачный пеньюар беспомощно повис в его руке. Он не ожидал увидеть подобной соблазнительной картины. Мечты – занятие для дураков, а любовь – это слабость. Он всю жизнь клялся, что не опустится ни до слабости, ни до глупости. И вот сейчас, пожирая ее взглядом, он понял, что все его клятвы – ложь. Розовые пузырьки скользили по воде и льнули к золотистой коже. Сверкающие ожерелья для женщины из мечты. Он оставался в дураках.

А любовь? Он зажмурился, отторгая от себя ее образ. Стиснутый рот полоской выделялся на побледневшем лице. Яростной волной отпора сотряслось тело. Повернувшись, чтобы уйти, он вспомнил о кружевах, все еще зажатых в руке. Одеяние для мечты. Он отшвырнул его в сторону со словами:

– Это было в твоих вещах. Надень.

Джордана, онемев, опустилась в ароматную воду, гадая, все ли мужчины переменчивы как ртуть или же только те, что из последних сил цепляются за свое спокойствие. Если все дело в спокойствии, то Патрик, кажется, на пределе.

Она поднялась в облаке дивного запаха и потянулась за полотенцем.

Дверь закрылась, и Патрик поднял глаза. Комната, освещенная лишь слабыми лучами лунного света, была погружена в полутьму. Он был прав – в серебряном блеске луны лиловые кружева казались призрачными на Джордане. Она была прекрасна, со своим водопадом волос, струящимся как серебряная с золотом вуаль по прозрачной ткани. Девушка лета в одеянии цвета сумерек.

Подойдя к ней, он потянул ее к открытой на крошечный балкон двери. В тишине ночи слышался только звук льющегося в бокалы вина. На маленьком столике лежали фрукты и сыр, но, подавая ей вино, он понял, что все это останется нетронутым.

– За мечты. – Он прикоснулся к ее бокалу своим.

– За мечты. – Она спокойно потягивала вино, наслаждаясь изысканным букетом, хотя тлеющее внутри желание грозило превратиться в пожар. Несведущая в любовных ритуалах, она молча сражалась с собой и ждала. Терпение, посоветовала она себе, и ее губы легонько изогнулись над краем бокала.

Патрик увидел и эту кривую усмешку, и дымку в глазах. Грудь ее поднялась со вздохом, кружева декольте соблазнительно натянулись на высоких полукружьях. Он забрал у нее бокал и поставил его на столик рядом со своим.

– Вот теперь время, Джордана.

– Да. – Время ожидания закончилось, и она оказалась в его объятиях. От него исходил запах мыла. Ворот рубашки был расстегнут, кожа влажная. Значит, он нашел дорогу не только на кухню, но и в другую ванную комнату.

Пальцы ее дрожали, когда она пробежала ими по его груди. Сначала неуверенно, потом все смелее, изучая, познавая тело мужчины, Патрика. Он был твердым, почти каменным, от плоского живота и узкой талии до широкой груди. Упругая кожа скрывала стальные мускулы. На плечах рука ее задержалась на миг, прежде чем смахнуть со своего пути рубашку. Патрик молча позволил ей изучать свое тело. Ему знакомы были изощренные прикосновения многих женщин, но сейчас у него возникло ощущение, что все происходит в первый раз.

Ее пальцы порхнули вниз, по бицепсам и предплечьям. Снова вернулись к груди, ладонь замерла на сердце. Она погрузилась в исследование, и лицо ее стало почти мрачным. Потом выражение его вдруг смягчилось, когда ритм его сердца, слившийся с ее собственным, подсказал ей, какую муку терпит он от ее прикосновений.

Скользнув вверх, ее руки обхватили его шею, обвели линию подбородка и щек и, наконец, зарылись в его волосах, чтобы приблизить его губы к своим. Он напрягся, окунувшись в ее поцелуй. Отдавая ей лишь то, что она хотела взять сама.

Джордана отстранилась. Пространство между ними пульсировало все возрастающим желанием. Протянув руку, она проложила пальцем дорожку от его горла к талии.

– Мне кажется, ты самый красивый мужчина на свете.

– В мужчине красота не главное, Джордана. Прекрасна ты.

– Все равно ты самый красивый.

– Тебе же не с кем сравнивать, откуда тебе знать?

– Мне и не нужно сравнивать, чтобы знать. Мне никто не нужен, кроме тебя. – Пуговица на его брюках выскользнула из петли, хоть он и пытался удержать ее руку.

– О боже, нет. Не здесь. Кажется, я больше не выдержу. – Дернув ее к себе, он прижал ее поближе, призывая на помощь все свое хладнокровие. -Для остального есть место получше. – И зашагал с ней к постели.

В своем воздушном одеянии она выглядела миражем, слишком прекрасным, чтобы быть реальностью, но, когда он сдернул с нее кружева, оказалась живой и теплой. Он прикоснулся к ее груди и ощутил легкую дрожь.

– Ты дрожишь, потому что боишься меня, Джордана? – нежно спросил он.

– Нет. – Она судорожно сглотнула, но не отстранилась от его ласк. – Я не боюсь тебя. Только не тебя. Ты очень хороший, Патрик, и внутри, и снаружи.

– Нет… – начал было он, но тут же осекся, взглянув на нее. Для лишенной зрения Джорданы прекрасным было все доброе и хорошее. Она верит, что он прекрасен. – Да поможет нам Бог, я надеюсь, что ты права, пробормотал он, опускаясь вместе с ней на постель.

Он знал, как дразнить, как мучить ласками, поднимая желание все выше и выше до лихорадочного предела. Он знал, где прикоснуться, где поцеловать, чтобы вызвать слезы страсти, чтобы женщина жаждала большего и сама не могла понять, выдержит ли она.

Он знал, как достичь того глубочайшего, бездумного пика вожделения, почти безумства, когда каждый поцелуй и прикосновение, каждый удар сердца, каждое движение тела пронзают неземным восторгом.

Страсть ради страсти. Он никогда не хотел большего. Никогда не требовал большего, чем животное удовлетворение. Никогда он не желал чудес и благоговейного трепета, а теперь хотел именно этого.

Это будет его даром ей.

Никогда в жизни не был он таким нежным, таким добрым. Таким заботливым. Но доброта его возвращалась к нему наградой – Джордана сливалась с ним, проникаясь его желаниями, щедро одаривая его ответной нежностью. Забылись все душераздирающие обиды, захлестнувшие их одиночеством. Охваченные пламенем, они вознеслись к границам доселе неизвестного мира.

Он поцеловал ее почти благоговейно. Сбивчивым шепотом согрел ее губы:

– Я сделаю тебе больно лишь раз, Джордана, – и больше никогда в жизни.

Ночь окутывала их – густая, словно темное вино, ночь. Из сада донесся крик филина, сливаясь с ее криком. А потом боль, как этот филин, исчезла. На всем свете остался только Патрик, и он учил ее блаженству, ради которого был сделан первый шаг.

Его разбудила музыка. Нотки тихой страсти уплывали со струн гитары в тихий рассвет. Небо за балконной дверью было серым, с одним лишь легким мазком пурпура, предваряющим восход.

В одних брюках, босой, он пошел на эти звуки. Он найдет ее, как находил уже много раз, сидящей со скрещенными ногами на полу, ивовым прутиком склонившейся над своей гитарой. Закрыв глаза и погрузившись в мечты, она будет пробегать пальцами по струнам, превращая свои мысли в мелодию.

Гладкие доски пола холодили его босые ступни, когда он остановился под аркой, ведущей в большую комнату, и замер, вслушиваясь. Она сидела под портретом надменной дамы, которая называла ее музыку дурацкой блажью, и в ее мелодии звучала грусть. Потом грусть растаяла, сильнее зазвучал мотив радости.

Ритм и напряжение оставались прежними, но Патрик ее радость чувствовал. Чтобы понимать музыку Джорданы, не нужно быть знатоком.

Когда она перестала играть, прислушиваясь к последнему, эхом растаявшему аккорду, он заговорил:

– Ты играла для нее, не правда ли? Для Эммы?

Джордана обернулась к нему, прижимая к себе старую, оставшуюся еще с детства гитару.

– Для нее. – Она подняла к нему улыбающееся лицо. – И для себя.

Патрик опустился рядом с ней, представляя себе, что бы сказала чопорная Эмма Даниэль о полуобнаженном гиганте, сидящем на ковре рядом с ее внучкой, одетой только в его рубашку. На одно мгновение ему от всего сердца захотелось, чтобы она оказалась здесь и полюбовалась на эту картинку собственными глазами. Ему захотелось, чтобы она услышала только что сыгранную мелодию – печальное "прости", сказанное от избытка обретенной силы. Мелодия преследовала бы ее. Он знал, что она будет преследовать и его, долго-долго, даже когда он уйдет из жизни Джорданы навсегда.

Ему хотелось обнять ее, но он только легонько прикоснулся рукой к ее плечу, показывая, что он здесь и слушает, если она хочет играть еще. Если же нет он просто побудет рядом.

Быстро наклонив голову, она на миг прижалась щекой к его ладони. Это был лишь ей свойственный жест благодарности, говоривший гораздо больше слов. Джордана шевельнулась, отложила гитару и сцепила перед собой руки. Когда она заговорила, ему пришлось напрягать слух:

– Она всегда стыдилась меня. Чувствовала ко мне отвращение, а моя музыка казалась ей идиотской забавой. Меня нужно было прятать от чужих глаз, чтобы никто не узнал о моем позоре. Образование – только лишняя трата денег. Я была уродом, оскорблением для всех Даниэлей – прошлых и нынешних. Будущих Даниэлей не предполагалось – их некому рожать, кроме меня. Разве найдется безумец, который захочет детей от неполноценной матери?

Она подняла лицо к портрету, и казалось, глаза ее сверхъестественным образом встретились с глазами Эммы.

– Мне редко позволялось приезжать в городской дом. Как бы кто не увидел. Когда мне исполнилось восемнадцать, мне, не помню уже, по какому поводу, разрешили сюда приехать. И в последний день своего визита я убежала из дома. Это была отчаянная попытка вырваться на волю, в жизнь. Я надеялась, что, если докажу свое право на свободу, она станет мною гордиться. Но этого не случилось.

Полный ярости взгляд Патрика устремился на портрет.

– Она была полной дурой. Такой и осталась.

– Наверное, я должна ненавидеть этот дом, а я люблю его. Здесь я нашла в себе мужество изменить свою жизнь. – Прикрыв рукой его ладонь на своем плече, она добавила:

– Поэтому я привезла тебя сюда этой ночью.

Он вспомнил мелодию, которую она играла, – то задумчивую, то радостную, пронизанную мечтой о несбывшемся. Да, отважное у нее сердце, если такие испытания сумело выдержать.

– Я знаю. – Взяв обе ее ладони в свои, он по целовал ее. – Ты хочешь есть?

Джордана рассмеялась, чудный звук разнесся по комнате.

– Умираю с голоду.

Солнце уже всходило на горизонте, когда они устроились на балконе друг против друга. За витыми прутьями балкона жалко поник заброшенный сад, но счастливчикам было не до него. Делясь одним бокалом вина, откусывая от одного ломтика сыра, они хохотали, как дети, над каждым словом. До тех пор, пока не замолчали, осознав, что вином и сыром любовного голода не заглушить.

Патрик взял ее за руку, и Джордана потянулась к нему. Бережно поддерживая ее, Патрик по дороге в спальню вспомнил о саде.

У Джорданы должны быть цветы.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

– Ничего невозможного. – Сунув трубку между ухом и плечом, Патрик развернулся на кресле от окна к столу. Желтым карандашом он заключил в круг названия на листке перед ним. – Не помню, чтобы я спрашивал о цене.

На пороге кабинета появился Рейф. Обнаружив, что Патрик занят, он вернулся было назад, но Патрик жестом попросил его задержаться.

– При чем тут ваше расписание, – продолжал разговор Патрик. – Либо вы можете сделать эту работу, либо нет. Тогда найдутся другие, мистер Осака, которые смогут. – Желтый карандаш покатился по столу. У меня есть деньги, очень много, мистер Осака.

Рискованное признание, заставившее подняться брови Рейфа. Он устроился в кресле и прислушался к разговору, не скрывая своего изумления.

– Вы сделаете вот что, мистер Осака, – отправитесь сами, вместо того чтобы ждать доставки… Вот-вот, сами. У вас есть список, тот, что я вам передал?

Розы и плющ. Поздние гардении. К концу недели.

Должно быть исполнено.

– Ну-ну, – произнес Рейф, когда трубка грохнула о телефон. – Какого черта ты вытворяешь, Патрик?

– Черт тут ни при чем. Разбиваю сад.

– Для Джорданы?

– Нет, – язвительно выпалил Патрик, – ради собственного развлечения. – Метнув на друга взгляд, он добавил:

– Ну конечно, для Джорданы.

– С мистером Осаки.

– Осакой.

– Плевать. – Рейф пожал плечами. – Что происходит?

– Долгая история.

– У нас есть пять минут. Большинство самых долгих историй можно сжать до этих пределов.

Закончив рассказ, Патрик понял, что уложился в меньший срок.

– Итак, Джордана пока остается здесь. – Усмешка Рейфа растаяла. – А что думает несравненная Рэнди по поводу твоих планов проводить уикенды с Джорданой в Атланте?

– Она не пришла к определенному выводу – то ли меня расцеловать, то ли вырвать из моей груди сердце, – но согласилась помочь декоратору в восстановлении дома Даниэлей.

– Пока ты занимаешься садом.

– Вместе с мистером Осакой.

– Джордана ни о чем не знает?

– О доме и саде? Нет. О том, что я намерен стать частью ее жизни? Да.

– Это особый случай, Патрик. – Рейф произнес эти слова очень тихо. – Она не вписывается ни в какие шаблоны. Да и в твои планы на будущее тоже, должен добавить. Джордана вовсе не та пухленькая куропаточка, с которой ты намеревался осесть у домашнего очага. Которая должна была стать матерью твоих детей. Которая бы изнывала от скуки во время твоих шалостей на стороне. У тебя же своеобразный кодекс семейной жизни.

– Да, своеобразный. Мои планы на будущее не изменились.

Не должны измениться. Обширным владениям в Шотландии нужны наследники. Больше всего на свете его отец любил свою жену и свою землю. Патрик мечтал сохранить шотландские поместья в целости.

– Но если бы ты полюбил по-настоящему…

– Нет.

Рейф не стал спорить. Бесполезно.

– Что ж, пока что Джордана с тобой.

– Да, пока что…, пока я не смогу выбросить ее из головы, – бросил в ответ Патрик, положив конец разговору. – Полагаю, ты пришел по делу?

– Я получил информацию, которую ты просил, – о финансовом положении Джорданы, и в частности о ее фирме "Полет".

– Ну и?…

Рейф взглянул в свои записи.

– Частная компания. Весь капитал поделен между Джорданой и Рэнди, часть отписана Кэсси. Окупается, но не приносит дохода. Заработанные средства возвращаются туда же.

– Возможности?

– Хорошие. – Рейф сунул записи в карман. – Если бы кто-то захотел их развить. Но все компаньоны, похоже, довольствуются настоящим положением дел.

– Фирма не представляет для Джорданы финансовой угрозы?

– Совсем наоборот. Даже если она вложит туда все заработанные съемками средства, все равно угрозы не будет. Генри Даниэль обеспечил своей бедной девочке более чем спокойную жизнь. Старой курице, из-за которой ты так нервничал, повезло куда меньше.

Патрик был удивлен.

– Что ты имеешь в виду?

– Джон Даниэль обошел в завещании жену, оставив все своему сыну, Генри, а сын оставил все состояние своей дочери, Джордане.

– Так, значит, Эмма Даниэль существует только за счет щедрости внучки. Слава богу, Джордана находится вне пределов досягаемости более чем сомнительного милосердия Эммы. А старая ведьма не заграбастает Джорданины денежки?

– Ни-ни. Она уже пыталась. Не сработало.

– Вот в этом-то я и хотел убедиться. Спасибо.

– Все это факты общеизвестные в определенной среде. Фокус в том, чтобы туда пробраться. Все в порядке. Джордана в полной безопасности. – Он швырнул на стол пачку бумаг. – Отчет об издательском доме Бриггса. Выглядит многообещающе.

Патрик пролистал документы.

– Здорово мы сработали в тот день, когда добились этого.

В тот день, когда он впервые увидел Джордану.

– Лондонская сделка – не хуже, – заметил Рейф. – Если только мы ее протолкнем.

– Протолкнем непременно. – Патрик взглянул на часы. – Через час улетаю в Лондон.

– И когда вернешься?

– К концу недели.

– Надеешься управиться за три дня?

– Сделаю главное, а остальное можно завершить отсюда по телефону.

– А здесь ты сколько пробудешь, Патрик? Ты же собирался наведаться в Шотландию.

– Шотландия может подождать.

– Шотландия может подождать? С каких это пор?

– С тех пор, как появилась Джордана.

– Понятно.

– И что же тебе понятно?

– Что, несмотря на все твои запирательства, на сей раз ты влюбился по-настоящему.

– Просто разные подходы к разным женщинам, Рейф. Тебе это известно не хуже, чем мне. Бриллианты для таких, как Маив. Цветы – для Джорданы. Нюансы. Вот и вся разница.

– Сомневаюсь, что она примет твои нюансы. Скорее даже уверен, что нет. – - Ты ошибаешься. Джордана сама мне сказала, что в темноте она ни чем не отличается от других женщин. Она хочет быть как все.

– А ты – ты этого хочешь, Патрик?

– А почему бы и нет?

– Потому что тебя "как все" не устраивает.

Патрик поднялся и взял в руку дипломат.

– Мне пора, а то опоздаю на самолет. – Прошагал через всю комнату и остановился у двери. – Повторяю, друг мой, собственные слова Джорданы: все женщины в темноте одинаковы.

– Тебе здорово удается роль негодяя.

– Кто сказал, что это роль? – Насмешливо отсалютовав, он шагнул за порог.

– Мистер Куртни? – Совсем молоденький клерк боязливо замер у самой двери, озадаченный не на шутку. – На третьей линии мистер Осаки.

– Осака, Ричард, – машинально поправил Рейф.

– Да, сэр. Он очень волнуется из-за сада и недельного срока. Хочет поговорить с мистером Маккэлемом по поводу каких-то "шестичасников".

– "Четырехчасничков", – снова поправил Рейф, на сей раз с ухмылкой.

От облегчения лицо Ричарда просветлело.

– Значит, вам известно, что это за штука? Я не схожу с ума?

– Мне известно, что это за штука, и с ума сходишь вовсе не ты. – Рейф, продолжая ухмыляться, громко фыркнул. – Я поговорю с мистером Осакой. – Он снял трубку телефона на столе Патрика. – Мистер Осака.

Рейф Куртни, заместитель Маккэлема. Пока Патрик в Лондоне, заниматься этим делом буду я.

Прислушиваясь к протестам мистера Осаки в трубке, он взмахом руки отослал сгорающего от любопытства клерка.

– Мне известно, как они выглядят. Никакой ошибки нет.

Пауза, попытка вернуть самообладание.

– Уверяю вас, мистер Маккэлем хочет именно их, он всегда знает точно, чего хочет.

Еще пауза, подольше, во время которой на него вылился поток полных яда японских фраз.

– Знаете, как говорят, мистер Осака: "На вкус и цвет товарищей нет".

Рейф опять подождал, устроившись прямо на столе и вытянув перед собой длинные ноги.

– К сорнякам это не относится? – Он едва сдерживал смех. – Что ж, возможно, у нас тоже не все их обожают. Все равно, я бы посоветовал вам на этот раз пойти против здравого смысла и посадить "четырехчаснички".

С преувеличенной осторожностью опустив трубку на рычаг, Рейф развалился в кресле и закинул ноги на стол.

– И ты, дружок, уверяешь, что все женщины в темноте одинаковы?

И сложился пополам от хохота.

– Стой спокойно. – Рэнди ловко орудовала целой пригоршней булавок. – Нет, клянусь, Джордана, когда ты нервничаешь, то вертишься не меньше Кэсси.

– Мне нужно надеть именно это платье, Рэнди, Патрику оно нравится. Задержаться в Лондоне на целых две недели! – Сияющее лицо Джорданы омрачила морщинка. – Оно хорошо выглядит?

– Оно выглядит бесподобно, но Патрик был бы в восторге и от мешка, лишь бы он висел на тебе. Поражаюсь, что оно тебе еще впору. Ты даже есть толком перестала из-за проклятого телефона, который трезвонил чуть ли не круглые сутки.

Рэнди разгладила складку на поясе синего платья, и Джордана стиснула ее ладонь.

– Поедем со мной. Кэсси полетает на вертолете, а потом, в Атланте, вы с ней пройдетесь по магазинам.

– Ну-ну, Патрик, разумеется, будет очень рад дополнительному багажу, верно? – Рэнди тепло обняла Джордану. – Дрожишь от страха?

– Может, он передумал.

– Не надейся. – Сделав шаг назад, она поправила локон, который выбился из-под гребешков в волосах Джорданы. – Тебе не о чем волноваться. Во всяком случае, пока ты осторожна. – Она коснулась самой неприятной для Джорданы темы:

– Таблетки взяла?

– Взяла.

– Не забываешь принимать?

– Нет. – Щеки Джорданы зарделись. – Это все звучит так расчетливо. Так отвратительно. Рэнди, во что я превращаюсь? Никогда не думала, что докачусь до этого. Любовница!

– Оставь подобные разговоры! – фыркнула Рэнди. Не уподобляйся своей бабушке – та непременно стала бы укорять тебя за ухваченный кусочек счастья. Этому миру хватит и одной Эммы Даниэль. Любовница – это женщина на содержании. Не твой случай. Все мы делаем в жизни выбор. И живем потом с этим выбором и его последствиями.

– Я понимаю, что ты права, Рэнди. Внутри меня все твердит о твоей правоте, но все равно я чувствую себя…

– Прекрати. Ты очаровательная, темпераментная женщина, Джордана Даниэль, и любишь темпераментного мужчину. Вот и все.

– Я действительно люблю его.

Это ясно всем – достаточно взглянуть на ее лицо.

Всем, кроме Патрика Маккэлема, который видит лишь то, что хочет видеть. На какой-то миг Рэнди обуяли сомнения. Она поставила на Патрика. Сейчас она боялась, что сердце Джорданы – слишком дорогая ставка. Легкий шум на горизонте превратился в отрывистый рев.

Она взяла ледяную руку Джорданы и повела ее на лужайку, стараясь не замечать, что краска постепенно покидает ее щеки. Кому придется больше всего жалеть о череде событий, последующих за этим днем?

Вертолет приземлился, и Рейф уже пересекал лужайку, направляясь к Джордане. Они подоспеют в самое время: когда их вертолет долетит до Атланты, Патрик уже приземлится.

Стоило вертолету коснуться площадки аэродрома, как Патрик оказался рядом. Обхватив Джордану руками, он вырвал ее из кабины с восторженным мальчишеским хохотом. Когда мотор затих и улеглись воздушные вихри, поставил ее на ноги, но только затем, чтобы снова заключить в объятия.

Нежный поцелуй словно говорил ей, что у страсти множество лиц. Его губы казались шепотом на ее губах, увлекали в паутину глубокого, тихого, убаюкивающего желания.

Патрик был человеком контрастов – то пылким, то сдержанным. Жарким пламенем и леденящим холодом. Темные силы его вожделения грабительски разоряли все тайны ее тела. Но этот поцелуй, обещавший нежность, пробуждал чувства, способные уцелеть даже в пламени. Даже в леденящем холоде.

Сомнения падали как оковы. Сдаваясь, кроткое сердце переступало черту последнего сопротивления, согласное на все, что подарит любовь.

– Джордана, я… – Чья-то ладонь хлопнула его по плечу, и он рывком развернулся с перекошенным от гнева лицом. – Какого черта?!

– Патрик! – Рейф, тщетно пытавшийся согнать ухмылку со своего лица, наконец преуспел и ткнул пальцем в готовый к вылету вертолет:

– Ныряй.

Синие глаза встретились с зелеными. Гнев растаял. Патрик с силой выдохнул. Ресницы его нехотя опустились, потом снова взлетели. Губы дрогнули в кривой улыбке.

– Слишком поздно. Мы останемся в городе.

– Понятно.

Их ладони сошлись в рукопожатии. Креол и шотландец, они понимали друг друга без слов.

Взревел мотор, поднимая клубы пыли. Движением таким же естественным, как дыхание, Патрик закрыл Джордану своим телом, забыв даже обругать летчика.

– Идиот! – выдал за него Рейф. – Ну, я ему покажу! – Сверкнув напоследок улыбкой в сторону Патрика и пробормотав: "Удачи", он поспешил к вертолету, на ходу кляня пилота.

Патрик, словно подстегнутый порывом ветра от улетающего вертолета, снова принялся целовать Джордану. Прижав к себе, пробормотал ей в волосы:

– Я скучал по тебе. Ты тоже, судя по твоему поцелую, но, если это не так, лучше не признавайся.

– Я скучала, Патрик. – Щека ее прижалась к его груди, где звучал размеренный стук якоря ее спасения. Она пришла, как он пожелал – и куда он пожелал.

В какофонии звуков голоса смешивались с пронзительным визгом моторов и терялись в гулкой вибрации, сотрясавшей небо. Бензиновый смрад тяжелым маслянистым дымом вползал в легкие Все чужое.

Кроме Патрика. Без него она совсем пропала бы. – Я скучала по тебе куда сильнее, чем можно судить по поцелую.

– Правда? – В его голосе послышалась нежная хрипотца. – Так сильно? – Он чувствовал себя польщенным – пока не увидел ее лицо и то отчаянное замешательство, которое она пыталась скрыть. Он приложил ладонь к ее щеке. От духоты летнего дня ее влажная кожа матово блестела. Из тяжелого пучка на затылке выбились золотистые пряди. На подоле платья темнела полоска пыли. Джордана казалась пылающей и в то же время мертвенно-бледной.

Патрик закрыл глаза и прислушался к хаосу вокруг. В безумном рабочем ритме аэродрома он услышал рев моторов, вдохнул зловонный запах топлива.

Невидимые, они увеличивались в сотни раз. Для впечатлительного ума они могли превратиться в вопли духа смерти, в смрад преисподней. Тем более для нее, внезапно очутившейся посреди враждебного мира, все это означало смятение, ужас перед неверным шагом, потерю уверенности в себе и даже самоуважения.

Вот она, зыбкость ее хрупкой жизни, вызвавшая наружу глубоко спрятанный страх.

Он привлек ее к себе, обнял, спрятал в своих сильных объятиях, осознав наконец то стремление к уходу от жизни, которого так боялась Рэнди.

– Радость моя, прости.

Он хватал и тащил ее за собой как багаж, заботясь лишь о собственных эгоистичных желаниях. Ни разу не подумав, что эта стремительная, жестокая жизнь потребует, непременно потребует от нее платы – огромного напряжения всех сил.

– Аэродром – не место для…, вообще ни для чего. Он поцеловал волосы на макушке, с наслаждением наполнив легкие не пылью и смрадом, а нежным цветочным ароматом, и прошептал:

– Позволь глупцу отвезти тебя домой.

Джордана шла рядом с ним под палящим солнцем по выжженной земле. На самом краю взлетного поля, где кончались бетон и сталь, повеяло густым, щедрым запахом свежескошенной травы и донесся щебет колибри. Где-то далеко громыхнула гроза – отчетливым, естественным звуком.

Начинал накрапывать легкий дождик, когда Патрик остановил машину у величественного старого особняка Даниэлей. Небольшие облачка маячили на горизонте. Дождинки, сопровождавшие их, пока они рука об руку шли от машины к дому, были пронизаны солнцем.

Патрик не спешил. Дождик стучал медленно, легко, тренькал совсем тихонько, как мягкие нотки ее гитары. Вспышки безмолвной душевной бури были сильными и глубокими.

Он остановил ее за шаг до двери, развернул к себе, приподнял ее лицо навстречу дождю и понял, что она ощущает то же самое, что и он.

– Патрик. – Она произнесла его имя нежно, осторожно прикасаясь к его лицу. Чуткими пальцами пробегая по усталым морщинкам, выискивая следы напряжения лондонских недель. За это время Патрик и вправду стал другим. Ей пришлось освобождаться от чопорной морали, а ему – от принципов, в которые он пытался втиснуть свою судьбу.

Все, чем наполнила его душу жизнь, – все противилось, не желало отдавать его сердце на милость другого человека. И все же он готов был отдать – не только страсть, но и нежность и привязанность, на которые он был очень скуп.

– Патрик, – снова прошептала она, приглаживая пальцами его густую взъерошенную шевелюру. Поднявшись на носочки, прикоснулась губами к его губам, ощущая вкус дождя, ощущая его вкус. – Я люблю тебя.

Он был так тих, так неподвижен. Она слышала лишь накрапывание дождинок вокруг них. Джордана отодвинулась от него, выскользнула из его объятий и замерла в ожидании.

Патрик судорожно глотал воздух, восстанавливая дыхание, грудь его вздымалась, кулаки сжались. Он слышал эти слова много раз. Но никогда – так, как сейчас. Ни одна женщина не преподносила их ему как дар, ничего не требуя взамен, не спрашивая, будет ли он их хранить или выкинет.

– Я знаю, – наконец произнес он. Он догадывался об этом давно, а сейчас знал доподлинно – и это пугало его. Пугало больше всего на свете. Глубокий, полный смятения голос звучал хрипло, неровно. – Никто никогда меня не любил…, так… Я не знаю, что говорить…, что делать.

Ее пальцы легли на его губы.

– Ничего не говори. Это не нужно. Просто люби меня сейчас.

– Да. – Он подхватил ее на руки и ринулся вперед, едва не сокрушив дверь о стену. Его шаги эхом отозвались на новом мраморе. Запах краски и лимонного масла смешивался с ароматом цветов, красовавшихся во всех вазах, на всех столах в доме.

Он собирался удивить ее переменами. Рабочие, которыми он руководил из Лондона, умудрились много сделать за короткий срок.

В ее комнате, когда весь мир оказался за закрытой дверью, он поставил ее на ноги. Здесь появилась старинная, хрупкая, но все еще прекрасно звучащая гитара да для Патрика поставили небольшой рабочий стол.

Единственным цветком была роза, сорванная в саду.

Он об этих переменах знал. Гитару сам разыскивал в антикварных лавках. Стол привезли из Шотландии, из его собственной комнаты. Розу выбрал, в соответствии с его указаниями, мистер Осака в саду, посаженном для Джорданы.

Патрик обнял ее и приник к ее рту поцелуем. Его губы дразнили, пальцы обжигали нежной лаской, пока ее дыхание не вырвалось легким вздохом, подобным ветерку, шелестевшему за балконом в саду. Он ощущал жар ее тела под влажностью синего шелка, льнувшего к каждому изгибу ее тела от бедер до припухших сосков.

Поцелуй становился все глубже, руки его, казалось, были везде, и желание, тлевшее в глубине, вспыхнуло бушующим пламенем. Его губы, вслед за руками, прокладывали дорожку вниз, по горлу, к холмикам груди. Джордана откинула голову, вцепившись пальцами в его рубашку. Она бормотала бессвязные слова, бессмысленные фразы. Когда его губы сомкнулись на обтянутом шелком соске, ее шепот превратился в крик, неясные слова – в его имя.

Под ее стиснутыми пальцами едва не трещала ткань рубашки. Он, слегка отклонив ее, не отрывал рта от мягких изгибов ее груди, снова и снова возвращаясь к соскам, и язык шершавым прикосновением дарил наслаждение нежной плоти. Тела их жаждали слияния, напрягаясь под оковами одежды.

Джордана задрожала, и Патрик отозвался на ее дрожь выразительным шепотом. Она догадалась, что он перешел на галльский язык, и, судя по тону, он ругался.

– Ты же замерзла! А я держу тебя тут в промокшей одежде! Оставайся здесь, на этом самом месте, – и мы быстренько исправим оплошность. В мгновение ока ты будешь раздета, согрета и устроена там, где тебе положено быть, – в моих объятиях.

Она сделала глубокий вдох, наслаждаясь ароматом роз. Комната стала другой, изменилась. А может, подумала она, это я сама изменилась?

Она услышала спешившие к ней шаги Патрика и шелест ткани. До сих пор она даже не замечала, как зябко было ей в прохладной комнате. Она потянулась к нему, мечтая, чтобы жар его желания согрел ее, но его пальцы предостерегающе сошлись на ее запястьях.

– Стой спокойно. Не трогай меня. Пока.

Удивленная, Джордана кивнула в знак согласия и покорно опустила руки вдоль тела. Стояла молча, как было ведено, пока он вытаскивал гребешки из ее волос и приглаживал пальцами спутанные пряди. Затем наступил черед платья: щелкнула застежка, влажный шелк соскользнул с плечей и рук и упал у ее ног. Она подумала, что за платьем последуют длинные темные чулки, но вместо этого услышала шелест ткани, и ее окутало мягкое тепло полотенца.

В его руках полотенце превратилось в орудие сладостной пытки: оно ласкало, гладило, растирало ее тело до теплого, мерцающего блеска. На сей раз, когда она, покачнувшись, дотронулась до него, чтобы обрести равновесие, он ее не отверг. Схватив его за плечи, она обнаружила, что он обнажен, сбросил одежду до того, как подойти к ней. Он опустился перед ней на колени. Медленно, осторожно соскользнули вниз чулки и исчезли вместе с туфлями.

– Нет! – выкрикнула она, не в силах больше выдерживать эту муку, когда полотенце снова легло на ее тело.

– Да. – Не отрывая взгляда от ее лица, он принялся разгадывать колдовские секреты ее тела. Когда она всхлипнула, качаясь как тростинка на ветру, и притянула к себе его голову, он снова прошептал:

– Да.

Обхватив ее запястья и легонько прикоснувшись к ним поцелуями, он поднялся, подхватил ее на руки и замер, прислушиваясь к тишине. Дождь прекратился, и, когда он опустил ее на постель, в комнате слышались лишь приглушенные звуки страсти – нежной, позабывшей обо всех бедах страсти.

Патрика разбудил гулкий, оглушительный раскат грома. Джорданы в его объятиях не было. Охватившее его чувство потери было столь же горестным, как завывание пропитанного дождем ветра, забравшегося под крышу. Очередной раскат грома зарождался вдалеке глухим рычанием, близился и докатился, наконец, до вздрогнувшего дома. На пике его ярости одинокая лампочка, слабо светившаяся в полутьме комнаты, замигала и погасла.

Его жаждущие руки наткнулись лишь на смятую простыню, еще хранившую тепло ее тела.

– Джордана! – Голос Патрика терялся в раскатах грома, звучавшего на всех регистрах – от пронзительного воя, едва не сокрушившего его барабанные перепонки, до басовых нот, настолько низких, что он скорее ощущал их, нежели слышал. Отшвырнув простыню в сторону, он как был, обнаженный, встревоженный, звал ее, перекрикивая яростные взрывы грозы.

Потом отчаянным жестом запустил пальцы в волосы, проклиная грозу и самого себя. Ей сегодня и без того досталось. Чего стоила бедняжке одна только дорога в аэропорт! А теперь еще и погода решила внести свою лепту.

Он позабыл о проклятиях, когда увидел эбеново-черный силуэт на фоне озаренного вспышками неба.

Откинув назад голову, с развевающимися волосами в порыве ветра, разносившего по саду ее смех, Джордана казалась языческой богиней, повелевавшей стихиями.

– Боже мой! Джордана!

Она была так прекрасна, а он так напуган, что вместо крика с его губ срывался только шепот. Но она услышала, будто их связывали таинственные флюиды.

А может, это было просто шестое чувство. Джордана обернулась, и ее глаза встретились с его взглядом.

Она призвала его кивком, и ему в который раз почудилось, что она может видеть.

– Патрик! – Он прикоснулся к ней, и она взяла его руку в свои. – Тебе нравится? Гроза!

Электричество!

Звуки окрашены! Они отливают всеми цветами радуги. Во время грозы я могу ощущать то, чего не видят мои глаза., – И ты не боишься?

– Ощущений? – Она смеялась – и никогда еще не была прекраснее. – Вот еще!

Обхватив руками ее ладонь, он всматривался в лицо женщины, способной видеть разноцветные звуки грозы. Со страхом продвигающейся по жизни и одолевающей свой страх. Женщины, которая взяла в плен его сердце.

– А любить меня? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Не боюсь, чем бы ни обернулась для меня эта любовь.

И тогда Патрик заговорил. На звучном, раскатистом галльском наречии. Он произносил прекрасные слова. Слова любви. Слова, которым он когда-нибудь научит и ее.

Снова пошел дождь, плотный, резкий, порывистый, и в ее желании, когда она привлекла его к себе, чувствовалась мощь не меньшая, чем в бушующей вокруг грозе.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Патрик проснулся первым. И ночь, и гроза остались позади. Уже занялся сверкающий, обновленный, как и он сам, день. Рассматривая котенком свернувшуюся у его груди спящую Джордану, он испытывал радость, сметавшую с его души все прошлые боли. Ее любовь избавляла его от горьких воспоминаний, и на их место пытались пробраться мечты, в которых он прежде не желал признаваться.

Он знал, какую цену она заплатила, какие принципы принесла в жертву, безоглядно доверившись ему.

Ей нужны его слова; она имеет на них право. Но он тоже должен быть уверен. В ней, в Джордане, только в ней.

Он никогда не произносил "я люблю тебя". Возможно, ему и не выговорить такого.

Сожаление за все, что он потеряет, если эти слова так и не будут сказаны, рвало его душу безжалостными когтями, и сладостная любовная истома прошедшей ночи оборачивалась отчаянием.

Осторожно, чтобы не разбудить ее, он поднялся с постели и, тихо ступая босыми ногами, прошел к балконной двери. Кудесник Осака сотворил чудо. Сад, всего лишь несколько недель назад заброшенный и дикий, теперь поражал буйством жизни. Кивали головками бессчетные розы, источавшие волшебный, слегка пряный аромат, разносимый ветерком по всему саду.

Азиатские розы. Он узнал о них все – от названий до времени цветения – в поисках самых благоуханных.

Да, вот эти, очень хороши – отливают пурпуром и золотом. Он вдыхал дивный аромат и представлял себе, какое наслаждение получит от него Джордана. На следующее лето, в июне, когда старинные садовые розы с такими удивительными названиями – Дамасская, Глория, Румянец девушки – расцветут во всей красе, он будет гулять с ней по саду и рассказывать были и небылицы, связанные с прославленными цветами.

В июне, почти через целый год. Кто знает, где он будет через год – и что случится с ним, с Джорданой? О времени думать не хотелось. Их день – сегодня, долгий, блаженный день. Подхватив по пути розу из вазы на столе, он опустился перед кроватью на колени.

– Джордана. – Ее имя прозвучало как вздох, дыханием коснулось ее щеки, такой же бархатной, как лепестки розы, поднесенной к ее лицу.

Он смотрел, как вспорхнули ее ресницы, поднялись, протянулись к нему руки. Ее губы изогнулись в улыбке, густые ресницы пушистой тенью окружили глаза, завораживающие его своей тайной. Ее пальцы прикоснулись к его лицу, задержались на губах.

– Доброе утро. – Она мягко рассмеялась. – Должно быть, уже утро, я чувствую себя чудесно.

– Правда? – Его голос звучал хрипло, сдавленно. Только потому, что наступило утро?

– Потому что наступило наше утро… – Она запнулась, и легкий румянец медленно окрасил ее щеки.

Бледно-розовый, оттененный пурпуром цветка у ее лица. -Время…

– Сожалений, любовь моя?

– Никаких сожалений! – Позабытая роза вздрогнула, рассыпав свои лепестки, как драгоценные бусинки, на ее груди. – Никаких и никогда.

Когда их тела слились, Патрик понял: что бы ни принес завтрашний день, пока на свете существуют розы, ему не забыть Джордану.

– И ты с этим управился за несколько недель? Взявшись за руки, они бродили по дому. Обернувшись к высоким окнам, когда-то занавешенным тяжелыми шторами, Джордана ощутила свет на своем лице. – Дело даже не в свежей краске или новой мебели, даже не в том, что ты убрал портрет бабушки. Вместе с темнотой ты вымел отсюда все прежние воспоминания.

– Мы начинаем новую жизнь. Воспоминания допускаются только хорошие. И это еще не все.

– Не может быть! – Выпустив его пальцы, она закружилась на месте, как ребенок, раскинув руки.

Словно собиралась обнять все, что он ей показал. Разве можно еще что-нибудь добавить к такому чудесному дню?

– Можно. – Снова поймав ее пальцы, он прижал ее руку к себе и направился в сад.

– Как?! – Лицо Джорданы выражало неподдельное изумление. Она трогала изгородь, розы, улыбалась глупым "четырехчасничкам". – Наш заброшенный сад давно уже одичал. Бабушка прогнала садовника.

– Как только поняла, что для тебя значат цветы, вставил Патрик. – С этим покончено раз и навсегда.

Жестокости и предательству сюда ходу не будет – в наш дом и в наш сад. Мы не пустим в этот райский уголок злых людей. Ни твою бабушку, ни мою мать.

Джордана сорвала розу. Патрик и вправду сотворил рай! Тут можно укрыться от всего мира. На какое-то время. Все равно придется этот рай покинуть, и, быть может, скоро. Сохранит ли ее память этот пропахший розами день, похожий на сказку? Страх начал протачивать лазейку в сердце, которое хотело только любить и быть любимым.

Восторг исчез, Она так притихла, что Патрик почти физически ощутил ее страх. Обняв ее за плечи, он развернул Джордану к себе. Слезы блестели в ее глазах, повисали каплями на ресницах.

– Не плачь. В жизни ничего вечного не бывает. Надо принимать мгновения блаженства, когда они приходят, и уметь наслаждаться ими.

Звонкие нотки еще таяли в воздухе, когда Джордана отложила старинную гитару. Последние полчаса, откинувшись на разбросанные по постели подушки, она, как дитя, прижимала к себе инструмент, рассеянно извлекая из него мелодичные аккорды.

Удивленный наступившей тишиной, Патрик поднял голову от работы и отложил документы в сторону.

Целый день ее что-то тревожило. Вернувшись из офиса, он нашел Джордану погруженной в себя и подавленной. Он терпеливо выжидал, пока она сама захочет сказать, в чем дело. Сейчас, взглянув на нее, сидящую на постели в позе индианки, с опущенным долу взором, со сцепленными на коленях руками, он сделал осторожный шаг навстречу:

– Что с тобой, Джордана?

Ее пальцы разжались и сцепились снова.

– Сегодня звонил Филипп.

– Какого черта ему нужно?

– Пора снимать продолжение "Девушки лета".

– Когда?

– Завтра; в крайнем случае – послезавтра.

Патрик знал уже, что сниматься она не любит, согласилась лишь для того, чтобы помочь старому другу. Обед у мадам Зары в тот день, когда он ее впервые увидел, был устроен в честь первого большого успеха Филиппа: он добился разрешения на съемки "Девушки лета". Для Джорданы они должны были стать последними.

– Кажется, эти съемки тревожат тебя больше, чем раньше Джордана кивнула. Выходные, которые они собирались провести вместе в этом доме, превратились в долгие недели, и за это время Патрик научился разгадывать ее настроение.

– Я буду сниматься не одна.

– Тебе страшно работать с незнакомым человеком?

– Да, но я не могу объяснить почему.

– И не нужно.

– Я знаю. – Она улыбнулась. – Тебе ничего объяснять не нужно.

– Я имел в виду, что тебе не придется работать с незнакомцем.

– Я же дала слово. Я не могу подвести Филиппа.

– Ты его и не подведешь…

– Но как…

– С тобой буду сниматься я.

Джордана пришла в крайнее изумление.

– К чему тебе лишнее напряжение!

– Никакого напряжения. Если уж на то пошло, Конрой помог нам познакомиться, а Ричард Чессен помог мне тебя найти. Так что я, можно сказать, их должник. И участие в съемках финала "Девушки лета" станет моей оплатой долга.

– Но ты же не хочешь, чтобы весь свет увидел нас вместе!

– Вот как? – Он встал из-за стола, подошел к ней и присед рядом. – Где на этот раз будут проходить съемки?

– Там же, где и начинались, – на лугу.

– Невинная девушка прошла весь круг, и теперь у нее есть возлюбленный.

– Верно.

– Этот возлюбленный – я. Я собираюсь сыграть самого себя. – Он поцеловал ее, легонько, не осмеливаясь на большее, слишком уж она была соблазнительна в длинной легкой блузе из желтого шелка, накинутой на голое тело. Рэнди, подбиравшая для Джорданы одежду, явно имела тайный умысел. Догадавшись, что их свидание затянется, постаралась, чтобы соблазн не ослабевал. Шутница Рэнди. Но как ни велико было искушение скинуть с Джорданы золотистый шелк и увлечь ее в постель, сперва надо было расправиться с делами.

– Патрик, подумай! Снимки появятся во всех газетах. Рэнди, когда приезжала сюда в последний раз, сказала, что о нас уже ходят слухи, хотя мы редко появляемся вместе на людях. А уж если мы вместе появимся перед кинокамерой… – Джордана в смятении пожала плечами, – ни у кого не останется сомнений.

Он помрачнел и, отстранившись от нее, подошел к окну.

– Тебе хочется сохранить наши отношения в тайне?

Джордана разгладила на обнаженной ноге шелк цвета солнечных лучей. И кивнула, нервно пробегая пальцами по гладкой поверхности.

– Да, я думаю, это избавит тебя от ненужных осложнений, когда…

– Не нужно меня ни от чего избавлять. Если на то пошло, мне не терпится показать всему свету, что ты моя.

Блестящий шелк съежился под судорожно сжатыми пальцами.

– Собственность, которой можно щеголять? Как и прочие твои женщины?

– Проклятье! – Возмущение бешеной волной взмыло вверх. – Прочие женщины в моей жизни не имеют к этому никакого отношения. Никакого! – Он обуздал свой гнев, вспомнив все, что она принесла ему в жертву. Джордана дорога ему. Знала бы она, как дорога! Он старался показать ей это любыми способами, но слов, которых она ждала, боялся – они дали бы Джордане неограниченную власть над ним. Собственное унизительное малодушие вызвало новый приступ гнева, который он излил на нее. – Если ты так наших отношений стыдишься – пожалуй, лучше их прекратить. Отправимся каждый своей дорогой и забудем друг друга.

Лицо ее стало мертвенно-бледным, огромные глаза не отрывались от него, и Патрик, уже не разгневанный, а перепуганный, отдал бы все на свете за то, чтобы она могла его видеть в эту минуту.

Джордана начала было говорить, но слова никак не шли с пересохших губ. Он смотрел на нее, она знала это. Как знала всегда, когда он рядом. Когда он напряжен или спокоен, встревожен или счастлив. Она все всегда знала о нем, и все-таки этот взрыв обрушился на нее внезапно. Банальный разговор вдруг принял неожиданный оборот и стал опасным.

Патрик со свойственной ему прямолинейностью коснулся самой сути проблемы. Да, она хотела оставить в тайне их связь. Сперва стыдилась – старые уроки забываются с трудом. А потом боялась – за их удивительный, волшебный мир вдвоем. Боялась, что его разрушат извне враждебные силы.

Она произнесла шепотом, напоминавшим шелест:

– Ты и вправду этого хочешь, Патрик? Покончить с нашими отношениями? Когда-то я попросила тебя остаться. Что мне делать теперь – уехать?

– Это твой дом, Джордана. И как ты поедешь одна, совсем беспомощная?

– Неважно, чей это дом, а проблема моей беспомощности легко решается телефонным звонком. Мы с Рейфом стали добрыми друзьями. Он поможет мне с отъездом. – Она замолчала, ее руки снова мучительно сжались. – Ты этого хочешь, Патрик? Мне позвонить Рейфу?

Патрик отвернулся. Он едва справлялся с непреодолимым желанием обнять ее, посадить на колени, приласкать, подарить те простые слова, что так нужны ей.

И вместе с ними подарить ей возможность причинить ему боль, которую может причинить только она.

Не в силах сдерживать свой гнев, он с глухим стоном обернулся к ней, и его глаза с набрякшими веками впились в ее бледное, обрамленное спутанным золотистым ореолом лицо. Он ощущал ее лихорадочно бьющийся пульс на своих губах так же отчетливо, как если бы они были прижаты к нежной ямочке на ее горле. Перед глазами появилась нежная грудь, усыпанная алыми лепестками роз.

Огромные плечи опустились, каштановая грива качнулась из стороны в сторону. Хрип, рвавшийся из груди, обернулся вздохом.

– Нет, – произнес он наконец очень мягко. – Нет, Джордана, не нужно звонить Рейфу.

Джордана не сказана в ответ ни слова. Лицо ее, когда она кивнула, было замкнутым.

Гнев внезапно сменился страхом. Страхом, что он ее потеряет. Она ускользала от него, пряча чувства под маской бесстрастия. А он был не в силах вынести, чтобы хоть частичка ее оказалась вне его досягаемости. Джордана должна принадлежать ему безраздельно. Он немедленно хотел убедиться в ее безграничной преданности.

– Сними рубашку, Джордана. – Командная нотка металлической нитью вплелась в бархат его голоса.

Оставшаяся капля краски покинула ее и так бледное лицо, сделав его совсем пепельным. Ее глаза, ее прекрасные слепые глаза, горели хрустальным огнем.

Она не пошевелилась, и он медленно пересек комнату, на ходу сдергивая с себя рубаху.

– Он подкрался к ней неслышной поступью льва.

Хищник, вознамерившийся получить свою добычу.

– Не сейчас, Патрик…

– Сейчас, Джордана. – Он остановился у кровати, глядя на нее сверху вниз. Не дождавшись повиновения, он просунул руку между пуговицами рубашки, накрыв твердой, шершавой ладонью ее грудь. Пальцы погладили гладкую кожу, нашли мягкий сосок. С мрачным, распутным удовлетворением он почувствовал, как напрягается плоть под его пальцами, увидел, как смягчается каменное выражение ее лица. Мужское "я" исцелялось, и от ее тихого, покорного стона желание, как разжатая пружина, вышло из-под его контроля.

Он заставил себя отодвинуться, заставил свои руки медленно соскользнуть с ее тела. Смотрел, как на ее щеках медленно загораются алые пятна – подобно румянам на восковом кукольном лице, и странное, чуждое ему ощущение полоснуло его точно бичом.

Жгучий стыд, в котором он не желал признаваться.

Джордана вслушивалась в его хриплое, натужное дыхание, пытаясь найти в его молчании какую-то зацепку для понимания. Крошечный нюанс, который объяснил бы эту мгновенную перемену в нем. Она думала, что ей известны все его настроения, но таким он не представал перед ней никогда. Даже в самом начале их отношений, когда он, казалось, ее почти ненавидел.

– Быстрее, Джордана.

Этот голос показался ей почти незнакомым, и она поняла, что Патрик на пределе терпения. Это неразгаданное, но далекое от вражды настроение заражало ее, она больше не могла ему противиться. Ее руки медленно скользнули к пуговице на воротничке рубашки, замерли, неловко спустились к следующей, и следующей, пока не была расстегнута последняя пуговица – одеяние блестящим ворохом окружило ее бедра.

– Сейчас, Патрик, – ответила она уверенным, четким голосом.

Обнимая ее, он уже сомневался, кто оказался победителем в этой схватке и кто кому принадлежит безраздельно.

– Патрик…, что?! – Дэр Маклачлан, друг Патрика, оказавшийся проездом в Атланте, уставился на Рейфа Куртни.

– То, что слышал, – весело заверил его Рейф.

– Патрик Маккэлем позировал для журнальной рекламы? Не верю.

– Уж поверь. Снимки появились на развороте последнего номера "Конститьюшн", а на следующей неделе повторятся в каком-то дамском журнале. Публика в восторге. Их называют золотой парой. В их жизни не осталось тайн – весь свет извещен о том, где они живут и чем занимаются. Ради любви отшельница отказалась от уединенной обители! – Рейф хмыкнул. – Патрик такой шумихи не ожидал, но Ричард Чессен, спонсор "Девушки лета", на седьмом небе от счастья. Куда бы они ни явились, везде становятся гвоздем программы.

– Значит, он и в самом деле увлечен этой женщиной?

– Увлечен? – Рейф жестом показал на Патрика, сидевшего рядом с Джорданой в центре похожего на жужжащий рой кружка. Так же как и прочие гости, он был облачен в вечерний костюм, гофрированный воротничок рубашки сиял девственной белизной над черным смокингом. Даже двум лучшим своим дружкам он показался весьма эффектным. Патрик внимательно вслушивался в то, что отвечает Джордана своим многочисленным поклонникам. Украшенное блестками платье в голубых и кремовых тонах перелива-. лось и льнуло к ее телу с каждым движением, с каждым поворотом к очередному воздыхателю.

– О господи! Да она же настоящая красавица! Весьма высокая оценка в устах Дэра, жителя Южной Каролины, у которого никогда не хватало времени на женщин.

– Да, – подтвердил Рейф. – Но для Патрика она не просто красивая куколка.

– Надо думать. Ты только полюбуйся, он же с нее глаз не спускает. Впрочем, трудно его винить. Когда такая прелестная женщина с интересом смотрит на другого, поневоле начнешь ревновать.

– Она этого другого не видит, Дэр. Джордана – слепая.

– Слепая? Это очаровательное создание не видит?

– С самого рождения. – Рейф подхватил пару бокалов у официанта, обносившего гостей напитками. В дальнем углу комнаты пианист принялся наигрывать популярные мелодии из фильмов. Сидевшая рядом дамочка подскочила от избытка желания поплясать и плеснула на Рейфа виски. Сколько же дурех таскается на эти вечеринки, подумал Рейф. На сей раз вечеринка была посвящена грандиозному успеху композитора, работающего в одном из многочисленных филиалов Патрика. Кому бы вечеринки ни посвящались, ни он сам, ни Дэр, ни Патрик, ни тем более Джордана не выносили их.

Дэр, перекрикивая шум, спросил:

– А Патрик знал?

– Когда влюбился – с первого взгляда, – нет.

– А что случилось с его последней дамой?

– Маив Дельмари, – подсказал Рейф. – Распрощался с обычной своей щедростью, осыпав драгоценностями. В этот раз потребовались рубины.

– Она, кажется, не из тех, кто с легкостью отказывается от добычи.

– Верно. Она все время кружит рядом. Я только что видел ее здесь.

– Да-а, – протянул Дэр.

– Но Маив Джордане не соперница. Наша красавица – истинная женщина. Пусть даже такая же сильная, как и прекрасная. Она всегда будет нуждаться в Патрике.

– Аминь.

Рейф сделал глоток из бокала, нахмурился и отставил его в сторону.

– А тебя что привело в Атланту, да еще занесло на эту вечеринку?

– Привез записи нашему хозяину для оценки.

– Все еще надеешься убедить своего братца Джеми, что его удел пианино, а не выращивание деревьев?

– Я заставлю его трудиться все лето, пока он не высунет язык от усталости. А когда увижу, что он готов меня выслушать, передам ему слова маэстро.

– Патрик говорил, что твой брат талантлив, а в вундеркинды не рвется. Но неужто парень не понимает, что его руки – слишком большая ценность, чтобы ими рисковать? Стоит потерять палец – и прощай блестящая карьера!

– Он молод и слишком уверен в собственной неуязвимости. – Дэр поставил свой бокал рядом с бокалом Рейфа. – Он и мысли не допускает, что может покалечить руки, зато я каждый раз, как он отправляется в лес, места себе не нахожу от тревоги.

Патрику к этому моменту до смерти надоели льстецы, претендовавшие на внимание Джорданы.

Обняв ее за плечи, он двигался сквозь толпу как линейный корабль, ледяным взглядом пресекая любые попытки приблизиться к своей даме. Но как только он заметил Дэра, лед растаял, и лицо его осветила улыбка.

– Дэр! – Он выпустил Джордану из объятий лишь затем, чтобы пожать протянутую ему руку. Когда церемония знакомства завершилась и его рука вернулась на прежнее место, он поинтересовался:

– Что тебя привело сюда?

– Не что, а кто. Джеми.

– А, отступник с волшебными пальцами. – Он пояснил, обращаясь к Джордане:

– Джеми просто не правдоподобно талантлив, но, увы, музыка – не первая его любовь.

– А сколько ему? – Грудной голос Джорданы перекрыл гомон толпы.

– Восемнадцать, – пробурчал Дэр; – Достаточно взрослый, чтобы понять, какой дар выпал на его долю, и не швыряться им.

– Трудный возраст, – напомнила Джордана.

Дэр рассмеялся добродушно и даже ласково.

– У Джеми любой возраст – трудный.

– Потому что из всей троицы младших братишек Джеми больше всех напоминает старшего братца Дэра. Упрямый, самоуверенный, нахальный. – Патрик рассмеялся. – Продолжать?

– Полагаю, мисс Даниэль уже уяснила ситуацию, сказал Дэр и добавил в качестве дополнительной справки для Джорданы:

– Северная Каролина кишит упрямыми шотландцами. Судьбе было угодно, чтобы двое самых упрямых появились в одном семействе.

– Мне кажется, вы с братом очень любите друг друга, и он мечтает быть похожим на вас, – предположила Джордана.

– Навряд ли! – Дэр покачал головой. – Мечтают быть похожими на героев, а я – не герой.

– А может, для Джеми вы – герой. Патрик мне немного рассказывал о вашей семье. Как вы все дружны и как заботливо растили вы своих братьев. – Она подняла к Патрику улыбающееся лицо. – Ну, и конечно, жаловался, что вы постоянно его обыгрываете в шотландских играх.

Один из гостей, явно перебравший у стойки бара, налетел на Джордану, отбросив ее прямо на Патрика.

Едва тот убедился, что с ней все в порядке, как тут же развернулся к нахалу с такой яростью во взоре, что несчастный исчез в мгновение ока, лепеча извинения.

– Неуклюжий сукин…

Пальцы Джорданы успокаивающе сжали руку Патрика.

– Он же не нарочно, пострадавших нет, если не считать его самолюбия и твоих нервов.

– Какого черта мы вообще сюда заявились?

– Ты этого захотел, Патрик…

– Ну так вот, я уже расхотел. Поедем домой, Джордана, мне не нравится это сборище. – После этого Патрик изволил вспомнить о друзьях. – Приятно было увидеть тебя, Дэр. Мы с Джорданой в ближайшее время собираемся в Каролину. Я хочу познакомить ее с Рэйвеном. У них общее хобби – цветы. – И, резко переменив тему, обратился к Рейфу:

– Самолет будет готов к завтрашнему дню?

– Он уже готов, и все приказания выполнены. – Лицо креола выражало подозрительную торжественность.

– Тогда увидимся в девять.

– Как изволите, босс, – ответил Рейф и, обращаясь к Джордане, произнес потеплевшим голосом:

– Спокойной ночи, Джордана, удачи тебе.

– Спасибо, Рейф Спокойной ночи, Дэр.

Прежде чем Дэр успел ответить, Патрик уже увлек ее от них. Мягко, но уверенно он отодвинул в сторону хихикающую девицу, желавшую познакомиться, и но столь мягко – приятной наружности молодого актера, жаждавшего пригласить Джордану на танец.

Дэр оторвал от двери изумленный взгляд – Цветы? Он хочет познакомить Джордану с Рэйвеном, потому что оба интересуются цветами? Да Патрик-то что в цветах понимает?

– Он сильно поднаторел в этой области.

– Из-за Джорданы?

– Теперь у него все из-за Джорданы. – Рейф обводил взглядом толпу, гадая, когда он сможет уйти и каким образом ему проскользнуть мимо блондинки, весь вечер не сводившей с него глаз. – Завтра он везет ее на консилиум к самым крупным специалистам. Он не сомневается, что можно вернуть ей зрение.

– А шансы действительно есть?

– Ни единого, черт возьми.

– Тогда зачем?…

– Зачем Патрик это делает? Затем, что не может поверить в невозможность чуда. Иногда его вера срабатывает – меня сейчас не было бы в живых, если бы он с таким упрямством не считал невозможное возможным. А зачем Джордана подвергает себя таким бессмысленным испытаниям? Она его любит.

– И поедет с ним, чтобы снова выслушать душераздирающее заключение. Не в первый раз, я уверен.

– Да, а Патрик испытает страшную боль, когда ему придется признать, что чудо, о котором он так для нее мечтал, действительно невозможно.

– Неужели он не мог найти более подходящую женщину?

– Более подходящей нет. – Рейф покачал головой.

Даже если обыскать весь свет. Да, кстати, ты напомнил мне о самолете. Его нужно проверить перед полетом.

– У меня на вечер заказан столик у мадам Зары.

– Счастья тебе. – Рейф шутливо отсалютовал на прощание.

– Счастье нам обоим не помешает. Патрик свое поймал.

– Да. – Рейф взглянул поверх толпы. На город опустилась ночь, расцветив его огнями, которых никогда не увидеть Джордане. Впрочем, за двадцать восемь лет многое изменилось, и медицина тоже. – Может быть, завтра, или послезавтра, или же через месяц удача все же снова улыбнется ему.

– Медицина припасет для него чудо?

– Ага, – пробормотал Рейф. – Чудо для Патрика.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

– Вот так, мистер Маккэлем. Каждое обследование, каждый тест только подтверждают предыдущие. Проверено все, никакой ошибки нет. – Честные, прямые слова, высказанные с сожалением, но без сиропных банальностей.

Врач замолчал, и в наступившей тишине эхом повисло его собственное разочарование. Зашуршали бумаги, скрипнула ветхая кожа кресла. Нежный аромат вплетался в тяжелые больничные запахи. Цветы, яркие побеги надежды в горьком отчаянии.

Надежда. Воздух, казалось, дышал ею.

Кто-то живет надеждой.

Кто-то ее теряет.

Патрик отшвырнул кресло назад и почти неслышными на толстом ковре шагами подошел к окну.

Джордана знала, что он стоит там, глядя сквозь стекло, и видит только свою рухнувшую надежду.

Она не шевельнулась, не заговорила. Они вообще говорили мало с того самого полдня, когда Патрик поднял с ковра в спальне блузу из желтого шелка и отбросил ее в сторону. Первобытные чувства того дня чурались слов. Боль в сердце не утихала. Воспоминания преследовали их. Безмятежность сменилась лихорадочностью. Кончилась их уединенная жизнь вдвоем, превратилась в безумную погоню за увеселениями, на которых он постоянно настаивал, но от которых никогда не получал удовольствия. Все их приглашали, все за ними гонялись, а они разыгрывали из себя золотую пару, пока его терпение не истощалось и он не увозил ее домой, как драгоценную вещь.

За этим следовали часы, заполненные безмолвными раздумьями и сексом. Джордана больше не притворялась, не защищалась красивыми фразами. Это был секс, вожделение, магия мучительной страсти, опустошавшая их. Темные силы, восторг, потрясение.

В их любовь вкрадывалась порочность.

А потом наступило вот это – его попытки вернуть ей зрение. Их поездки в бесчисленные медицинские учреждения протекали – под стать любовным отношениям – лихорадочно. И были такими же безутешными.

– Мне очень жаль. – Доктор обращался к Патрику.

Он, казалось, понимал, что большой шотландец сейчас такой же пациент, как и его дама. – Этот недуг неисцелим. Мисс Даниэль никогда не будет видеть.

Воздух в комнате стал непроницаемо душным. Неподвижные запахи вдруг сделались липкими.

– Есть и другие специалисты, другие больницы.

– Специалисты есть, мистер Маккэлем, – прервал врач. – Но нет таких, которые дали бы вам другой ответ. Ни здесь, в Эдинбурге, ни где-либо в мире. Другого ответа просто не существует. Примите его, научитесь с ним жить.

Нет! – Патрик сражался с правдой. Сражался отчаянно.

– Но разве у вас есть выбор? – Доктор Броуди не дрогнул. Он уже видел такое. – Уезжайте домой, уговаривал он. – Дайте отдохнуть вашей прекрасной леди. Ради вас она ездит из клиники в клинику, снова и снова выслушивая то, что ей уже давно известно.

Она измучена – физически и духовно. Прекратите все это, иначе вместо добра вы принесете ей только вред.

– Но неужели нет никакого выхода?

– Никакого. Ради нее оставьте свои попытки. Отправляйтесь к себе. Отдыхайте. Вспомните, как много радостей в жизни. Со временем вы поймете, что они неисчислимы.

Патрик отвернулся от окна, взглянул на Джордану.

Ее лицо было измученным, но спокойным. В первый раз он осознал, насколько тяжело

было ей. Насколько мучительно снова и снова выслушивать приговор. И все же она это делала.

Ради него.

Бессильный гнев сразу утих. Он пожалел о самонадеянности, заставлявшей его верить, что он способен совершить невозможное. Он ошибся, и ошибка его обернулась жестокостью.

Он подошел к Джордане, прикоснулся к ее щеке, большим пальцем распушил густые ресницы. В глазах ни горя, ни осуждения – только мужество. Проживи он вечность, ему не найти более прекрасной женщины.

Настойчиво зажужжал интерком на столе Броуди.

Доктора вызывали. Извинения его были краткими. А потом Патрик и Джордана остались вдвоем, наедине с горькой правдой.

– Ты знала. – Его ладонь все еще лежала на ее щеке, поглаживая прозрачную, бледную кожу.

– Давно знала.

– И все же ты подвергла себя всему этому ради меня.

– Разве это так важно, что я не могу видеть?

– Нет. – Под его пальцами бился пульс на ее виске. – Совсем не важно.

Но, ведя ее по мрачному коридору навстречу яркому свету дня, он знал, что солгал ей.

В Эдинбурге жизнь их вошла в новую фазу – превратилась в пародию на идиллию. Как бы ни притворялся Патрик, но его терзала тревога – тревога, свойственная сильным людям, когда им внезапно изменяют сила и уверенность в себе. Днем он изображал галантного и вежливого хозяина. Рассказывая ей о своей родине, он обретал красноречие, рисовал живые картины прошлого – легенды и историю славного клана Маккэлемов. Но это было днем, а к вечеру, когда оба они уставали от его притворства, он превращался в камень. Ужинала Джордана по большей части одна, в огромной гостиной, где, казалось, навечно залегла могильная тишина. Патрик, неизменно вежливый и обходительный, учтиво извинялся и оставлял ее, чтобы наглухо укрыться в стенах своего кабинета.

Чем ближе становилась Джордане родина Патрика, тем дальше от нее уходил он сам, превращаясь в незнакомца с отменными манерами.

– Все, этому надо положить конец, – решила Джордана, меряя шагами комнату, давно уже измеренную за долгие бессонные ночи. Ночи она проводила в одиночестве, а учтивый незнакомец, закрывшись от нее, о чем-то размышлял в темноте. Отчуждение, разраставшееся словно трещина при землетрясении, делалось невыносимым. Она хотела, нет, она нуждалась в дерзком искателе приключений. В человеке, который мог быть надменным и нежным, сводящим с ума, чарующим. Жизнь с ним редко была спокойной, но она не была тоскливой.

Направляясь к выходу из своей спальни, она понимала рискованность своего шага. Можно выиграть, а можно и проиграть. Но какой у нее выбор? Сердце ее в руках Патрика.

Расправив плечи, Джордана шагнула в коридор.

Она знала расстояние до лестницы, знала, сколько каменных ступенек ей нужно одолеть, чтобы оказаться в коридоре внизу. Потом шестьдесят три шага – и она окажется на пороге кабинета Патрика.

Шаги ее призрачным шелестом раздавались на древних каменных плитах, истертых ногами прежних поколений Маккэлемов, ногами дворецких, слуг, членов семьи. Она могла бы вызвать слугу одним звонком; но час уже поздний, все, наверное, давно спят.

Но даже если не спят, никого звать не стоит. У тяжелой двери Джордана заколебалась, одернула складки платья. Опасаясь, что он ей откажет, вошла без стука.

Комната была объята тишиной. Потом она услышала его хриплое дыхание и звяканье льдинки о край бокала.

– Что ты здесь делаешь? – Его голос стал густым от виски.

– Нам нужно поговорить.

– Вот как? – Снова в бокале зазвенел лед. – Если ты пришла, чтобы сказать мне, что нам пора отправляться домой, то это уже решено. Завтра в полдень мы улетаем.

– Я пришла не для того, чтобы обсуждать наш отъезд.

– А что же ты пришла обсуждать? – Он был холоден как лед.

Оказавшись здесь, она вдруг поняла, что не знает, о чем говорить.

– Ты пришла, чтобы обвинить меня в своем унижении? – Слышно было, как он пил – огромными, долгими глотками. – Если тебе это доставит утешение, то знай, что я живу с ощущением вины. Стоит мне о ней забыть, как тут же появляется что-нибудь желтое – цветок или полоска золотистого неба. Желтое! Куда бы я ни повернулся, оно тут как тут. И я, черт возьми, мгновенно вспоминаю, как сползает золотистый шелк с твоего тела.

– Тогда я тоже себя вела не лучшим образом.

– Ты?

– Да. Я могла остановить тебя, Патрик. Одним-единственным словом. Но я его не сказала. И мы оба знаем, почему.

Тишина давила. Она представляла, как он стоит с бокалом на полпути ко рту и ждет, не сводя с нее глаз.

– Я хотела тебя, на любых условиях. Неважно, чья гордость принесена в жертву. Моя… – она заколебалась, – или твоя.

– Ты полагаешь, что именно моя… Так почему же ты не сказала "нет"?

– Я покорилась, потому что хотела услышать от тебя слова, о которых давно мечтала, а ты взвалил на себя вину за акт необузданной страсти, которая двигала не тобой одним.

– Это было отвратительно. Акт жестокости.

– Акт отчаяния. Общего нашего отчаяния.

Бокал опустился. Она услышала негромкий стук о крышку стола.

– Я взял тебя силой, да, но от страха и гнева. Страха, что я тебя теряю. Гнева, что ты так мне дорога.

Мне необходимо было доказать свою власть над тобой, я хотел убедиться, что нужен тебе и буду нужен всегда.

– Так оно и есть.

Он покачал головой, не веря собственным ушам, гадая, понимает ли она сама, что он доказал обратное – ее власть над собой.

– Ты меня не винила? Не ненавидела?

– Винила нас обоих. А ненавидеть тебя я не смогу никогда, Патрик.

Он застонал. В этом стоне ей послышались недоверие, облегчение и что-то еще, во что она не позволяла себе верить, боясь разочарования. Скрипнула кожа, затрещало дерево – Патрик упал в кресло. Джордана ждала, когда он снова заговорит. Но ощущала только его безмолвную борьбу с самим собой. Ему было тяжело, он нуждался в утешении. Она направилась к нему легким, уверенным шагом, не опасаясь помех – в этом доме все всегда стояло на своем, раз и навсегда определенном месте.

Она обошла его стол и остановилась у кресла. От него пахло мылом и виски. Когда она дотронулась до него, легонько положив ладонь ему на плечо, он рывком обернулся к ней, его руки обвились вокруг ее тела, лоб с силой прижался к ее груди.

– Я не знал, что такое возможно. Я не смел доверять никому.

Доверие. Она так хотела его доверия.

– Ты была женщиной, недосягаемой для моего понимания. Я брал, ты отдавала. Моя надменность наталкивалась на твою доброту. Несдержанность – на терпение. На силу, отвагу, такт. Ты давала мне все, что я просил, и никогда ничего не требовала взамен. – Он тяжко выдохнул. – А мне так хотелось хоть что-нибудь дать тебе. Я надеялся, что мне это удастся.

– Ты надеялся подарить мне зрение. – Она гладила его волосы, пропуская сквозь пальцы тугие завитки, – В своей жизни я сделал очень мало по-настоящему доброго. Даже когда пытался, все у меня выходило неуклюже, но поверь – никогда я не хотел причинить тебе боль.

– Верю. Мне самой жаль, что я незрячая, – мне хотелось бы увидеть тебя. Что ж, есть вещи, которым сбыться не суждено.

– Зато некоторым суждено. – Он поднимался, наслаждаясь ощущением ее скользящих по его телу рук. Я люблю тебя, Джордана. Как бы я ни сражался с собой, мне судьбой назначено любить тебя.

– Правда? – мягко спросила она, обратив к нему лицо. – И сейчас любишь?

Она знала, что любит. Он видел это на ее сияющем лице, но ей так нужны были эти долгожданные слова, что он решил произнести их еще раз. Слова, которых он не говорил ни одной женщине, потому что на свете нет женщины, равной Джордане.

– Я люблю тебя.

Так сильно, что ее боль становится его болью и любую нанесенную ей обиду он чувствует как свою.

Так сильно, что мечтал подарить ей чудо и страдал жестоко, когда чудо не состоялось. Зрение должно было стать даром для нее…, он любит ее и слепую.

Запустив пальцы в его волосы, она прижала его к себе. Обиды и разочарования забылись. Его и ее; они растворялись в словах – в тихих нежных словах преданности и любви. Завтра они покинут Шотландию, а потом другие заботы, другие события вторгнутся в их жизнь, но сегодняшний вечер останется с ними навсегда.

Пальцы Джорданы перебирали струны гитары, извлекая мелодию ее собственных мыслей. Улыбка ее была довольной, музыка – мечтательной. Тайные сомнения, страх за свою любовь забылись. Дом Даниэлей дышал счастьем. Патрик, отдаваясь чему-нибудь, как всегда, делал это от всей души, без оглядки.

Джордана была на вершине блаженства.

В комнате, наполненной цветами из посаженного Патриком сада, она ожидала Рэнди.

Секунды сплетались в минуты, минуты – в часы ее ожидания. Звук входного звонка заставил ее отложить гитару и поспешить к двери. Радостно распахнув ее, она ждала восторженных объятий, но вместо этого на нее пахнуло пряным тяжелым ароматом – Рэнди никогда не пользовалась такими духами.

– Извините, – сказала Джордана, охлаждая свой радостный пыл. – Я ожидала не вас. Чем могу помочь?

Вопрос ее повис в тишине, но кто-то стоял здесь и в упор разглядывал ее. Женщина. Нахмурившись, Джордана прикоснулась к горлу, к бешено бьющейся там жилке, и спросила снова:

– Кто вы?

Шелест одежды, скрип гальки под ногами.

– Ну хорошо. – Джордана сделала шаг назад, намереваясь закрыть дверь между собой и враждебностью, исходившей от визитерши.

– Нет – Пальцы сомкнулись на запястье Джорданы. Тонкие пальцы с длинными, злобными ногтями. Закрывать дверь еще не время.

Джордана замерла, не желая сопротивляться.

– Я вас знаю?

– Нет, но у нас есть, так сказать, общий друг.

– Патрик!

– А! – Голос был глубокий, хорошо поставленный, полный сарказма. – Значит, вы догадались.

– Чего вы хотите?

– Поговорить с вами.

– Нам не о чем говорить, мисс…

– Дельмари. Маив Дельмари.

Джордана слышала это имя. Постарались сплетники на вечеринках, на которые ее таскал Патрик. Высвободив руку, Джордана отступила в сторону.

– Проходите, мисс Дельмари, и говорите, что хотели сказать. Присесть не приглашаю – судя по всему, вы не задержитесь.

Едва перешагнув порог, Маив Дельмари ринулась в атаку:

– Хорошо, я постараюсь быть очень краткой. Если вы любите Патрика, то не имеете права губить его жизнь.

– Я и не собираюсь губить его жизнь.

– Но именно это случится, если будет продолжаться ваша связь.

– Наша связь, как вы ее называете, вас никоим образом не касается.

– О нет, касается. Потому что он мне небезразличен. Уж я-то знаю, что ему необходимо для счастья.

Именно я могу ему дать то, о чем он мечтает. Сыновей, мисс Даниэль, сильных и здоровых, способных сохранить его родовые поместья. Сыновей, у которых должна быть мать, а не обуза. Патрику нужна жена, способная шагать рядом самостоятельно, не цепляясь за него. От которой его не затошнит после нескольких лет совместной жизни. Он спортсмен, настоящий мужчина. Чтобы его сыновья были такими же суперменами, у них должна быть полноценная мать. – В презрительном голосе дамы зазвучали льстивые нотки. – Все, кто его знает, говорят, что Патрик вас любит. Что вы – единственная женщина, от которой он никогда не откажется. Значит, вы сами должны это сделать. Вы должны отказаться от него.

– Нет!

– Да, – прошипела Маив. – Откажитесь от него до того, как его чувство к вам превратится в жалость.

Джордана нащупала ручку и распахнула дверь.

– Уходите, мисс Дельмари.

– Сейчас. – Она сделала один шаг к двери и остановилась. – Только еще одно напоследок. Не стоит притворяться, будто мои слова для вас полная неожиданность. Я лишь высказала вслух то, о чем вы и сами давно знали. Оставьте его, мисс Даниэль, пока не поздно, пока воспоминания, которые вы захватите с собой, так прекрасны.

– Уходите. – Джордану трясло. – И никогда не возвращайтесь.

Маив Дельмари взглянула на ее пепельное лицо, на хрупкую, дрожащую фигурку и злорадно улыбнулась.

– В этом не будет необходимости. Подумайте над моими словами. Вы сами знаете, что я права.

Еще долго после того, как растаял экзотический аромат, Джордана стояла на пороге – слова незваной гостьи погрузили ее в мучительное состояние приниженности, столь хорошо знакомое ей в детстве. По лицу заструились безмолвные слезы. Повернувшись на пороге, спотыкаясь и покачиваясь, она побрела в сад.

Она все еще сидела в саду, когда приехала Рэнди.

Сцепив на коленях руки, невидящими глазами всматривалась в темноту перед собой.

– Ах, вот ты где! – Рэнди смерчем ворвалась в сад. Извини, что опоздала. С трудом разыскала пряжку, какую ты хотела подарить Патрику. Зато пряжка бесподобна! – Она по привычке принялась ворчать, опуская на скамейку пакет, перевязанный лентой:

– Входная дверь распахнута настежь. Любой мог… – Ее голос потрясенно замер, как только она бросила взгляд на лицо подруги. – О боже! Что случилось?

– Ничего не случилось, – безжизненным, ровным голосом ответила Джордана.

Рэнди присела рядом, взяла в руки ледяные ладони Джорданы, вгляделась в следы слез на щеках, в потерянные глаза.

– Патрик? Что он сделал?

– Патрик ничего не сделал.

– Тогда что? Каких-то пару часов назад ты была так счастлива. А теперь у тебя такой вид, будто ты потеряла самое дорогое на свете.

– Потеряла.

– Да что случилось? Что могло случиться за несколько часов?

– Потом расскажу. – По ее щеке скатилась слезинка. Она и не подумала смахнуть ее, и Рэнди сомневалась, знает ли она, что плачет. – Я все тебе расскажу, но потом.

Рэнди убрала спутанные пряди с лица Джорданы.

– Мне уехать? – Сейчас ей меньше всего хотелось оставлять Джордану в таком состоянии, но она обязана была спросить. – Может, ты должна все решить наедине с Патриком?

– Когда он вернется, я поговорю с ним наедине, но ты жди меня. После разговора с ним я поеду с тобой.

– Поедешь со мной! Ради всех святых, зачем?

– Пожалуйста, Рэнди, не нужно вопросов.

Глаза Рэнди тоже наполнились слезами, и она прикусила губу. Никогда она не видела Джордану такой.

Даже когда та терзалась от притеснений бабушки.

Рэнди хотелось обнять и успокоить ее, как Кэсси, но она не посмела. Джордана была на грани истерики.

Утешение может стать последней каплей в чаше ее терпения.

– Ладно. А пока я постараюсь не попадаться никому на глаза. А что мне делать с пряжкой, украшенной гербом Маккэлемов?

– Упакуй ее. Мне хочется, чтобы она осталась у него. Пусть будет хоть какая-то память обо мне.

– Джордана, ты уверена…

– Никаких вопросов. Ты обещала. – Услышав вздох покорности Рэнди, Джордана продолжила: Когда Патрик вернется из офиса, подожди меня в машине. Я не задержусь.

Рэнди не стала спорить. Она как раз пододвигала к Джордане пакет с подарком, когда услышала голос Патрика. Опустив голову, пробормотав невнятное приветствие, она шмыгнула мимо него в дом. Рэнди не в силах была вынести намечавшуюся тяжелую сцену. Она страдала за обоих.

– Рэнди! – крикнул позади нее Патрик, потом, пожав плечами, отшвырнул пиджак, распустил галстук и отправился на поиски Джорданы.

Джордана замерла в ожидании, в том же положении, в каком ее нашла Рэнди. Словно окаменевшая после ухода Маив Дельмари, она просидела так несколько часов, пытаясь разобраться во всем. Пытаясь найти доводы в защиту своего счастья.

Их не было. Маив Дельмари сказала правду.

Ощутив на своих плечах его ладони, его губы на своих волосах, она едва сдержала слезы, хоть и поклялась себе, что он их не увидит. Только сейчас она поняла, что все придуманные ею объяснения, все усилия заставить его понять выше ее возможностей. Расставание не сделаешь деликатным, но она любит его, а значит, должна сделать.

– Я не знал, что дни могут быть настолько долгими. Не знал, что могу так скучать по тебе. – Любовь, в которой он долго не признавался, теперь сквозила в каждом его слове, в каждом жесте. Он стоял позади нее, нежно пробегая пальцами по ее плечам, рукам и снова возвращаясь к плечам.

– Патрик! – Она натянулась как струна. – Оставь.

Не нужно, – Не нужно? – Что-то в ее тоне насторожило его.

Он почуял ее напряжение. Грудь наливалась свинцовой тяжестью. – Не нужно – что? Не нужно говорить, что я скучаю по тебе? Не нужно к тебе прикасаться?

Что именно, Джордана?

– Ничего не нужно. Ничего. – Она покачала головой, сама не понимая, что говорит. – Пожалуйста, Патрик, а то нам будет еще тяжелее.

– Тяжелее – что? – Он отступил, его руки упали с ее плеч.

Джордана встала, зажав в руке ярко упакованный сверток.

– Мне необходимо уехать.

– Уехать? – тупо переспросил он. – Куда?

– Все равно. Мне необходимо уехать от тебя. У меня было время подумать. Я с самого начала знала, что я тебе не пара. Сегодня, оставшись одна, я много над этим думала. То, что было между нами, прекрасно, но будущего у нас нет.

Ему показалось, что мир рушится вокруг него. Он отдал ей свою жизнь, свое сердце, уверенный, что она никогда не причинит ему боль. И вот она боль, такая невыносимая, что ее можно одолеть только гневом.

– Для тебя так просто – взять и уйти из моей жизни?

– Я ухожу…, ради блага.

– Чьего? – холодно поинтересовался он. – Твоего?

Моего?

– Нашего общего. Прежде чем я уеду… – Она обеими руками протянула ему сверток, но ей пришлось снова положить его на скамью. – Я хотела подарить тебе это. На память.

Патрик отозвался горьким, презрительным смехом.

– Я тебя и так не забуду, радость моя. Без сувениров.

Сквозь ярость она услышала в его голосе муку.

– Мне очень жаль, Патрик.

Ему хотелось схватить ее, сжать в объятиях. Целовать до тех пор, пока она не заберет свои слова обратно. Вместо этого он кивнул.

– Мне тоже.

Джордана поспешно зашагала из сада. У ворот она приостановилась, но не оглянулась.

– Как ни старайся, есть вещи, которым не суждено сбыться.

Он услышал ее шепот. Голубое платье вилось вокруг стройной фигуры, и в дымке заходящего солнца Джордана казалась вспышкой синеватого пламени.

Патрик готов был позвать ее, но удержал крик и отвернулся, опустив веки на уставшие, пылающие болью глаза. Во мраке продолжал гореть синий огонь.

Сад замер. Когда он обернулся, ее уже не было.

Все кончено, всего один удар – и сердце разбито, бессмысленно, беспричинно. Остался лишь шепот, который эхом разносили лепестки роз, пурпурными слезинками усыпавшие траву.

…есть вещи, которым не суждено сбыться.

Сумерки сгущались, а он все сидел с нераскрытым пакетом в руке. Ее прощальный жест казался ему ироничным. Сколько раз делал он подарки, чтобы облегчить свой уход от женщины. И вот теперь одарили его.

Оказывается, от этого нисколько не легче.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

– Черт бы тебя побрал, Патрик! Ты же должен лежать в больнице! Сверзнуться с набережной на машине – и пренебрегать лечением! Куда делся твой здравый смысл? – Рейф кипятился впустую, его доводы не действовали на друга.

Патрик несколько недель изображал из себя плейбоя, пытаясь выбросить Джордану из памяти, и в конце концов покинул Штаты. Но надежды Рейфа на то, что Шотландия исправит настроение шотландца, быстро потерпели крах. Наоборот, Патрик стал еще раздражительнее, еще упрямее, все чаще прятался за стенами своего кабинета, проводя в полном уединении долгие часы. Спать он, кажется, вообще перестал, зато не перестал ездить на бешеной скорости. Катастрофа, чуть не стоившая ему жизни, не заставила себя ждать.

– Никаких больниц. Наружно – мазь, а вот это, – Патрик поднял бокал с прозрачной жидкостью, – это внутрь.

Рейф перевел взгляд с Патрика на журналы, разбросанные по огромному письменному столу. Со всех обложек глядело на него лицо Джорданы.

– Красивая женщина, – произнес Патрик, проследив за взглядом Рейфа. – Тост! За женщин!

Бокал обрушился на каменную кладку камина, виски брызнуло сверкающим веером, и осколки, как прозрачные лепестки роз, упали на ковер. Патрик без промедления наполнил следующий." Взглянув на него и увидев дрожащие пальцы, Рейф принял решение.

По молчаливому соглашению они никогда не вмешивались в любовные дела друг друга, но правила, как известно, хороши исключениями.

Джордана дремала в шезлонге у бассейна, Кэсси тихонько играла у нее под боком. Рэнди опустила поднос с лимонадом и печеньем на столик, безмолвно, но выразительно выругав Маив Дельмари, как она делала каждый раз, когда видела почти прозрачное от худобы тело Джорданы и темные круги у нее под глазами.

Услышав всю историю, Рэнди яростно и долго переубеждала подругу, но без успеха. Джордана твердо стояла на своем. Уроки Эммы Даниэль отравленным осадком отложившиеся в детской душе, не пропали даром. Яд действовал медленно, но верно.

В бокалах хрустальным звоном зазвучали льдинки. Глаза Джорданы медленно раскрылись, казалось, она возвращается сюда из другого места и другого времени. Да, это Джорджия, а не Шотландия. Летней идиллии пришел конец.

– Лимонад? – спросила она, надеясь, что Рэнди не заметила ее отсутствия.

– Конечно, ведь на календаре октябрь, а на дворе адское пекло. – Рэнди устроилась рядом с ней. – Все напоминает тебе о нем, верно? – И скривилась в ответ на кивок Джорданы. – Если бы я только знала!

– С этим ничего не поделаешь. Да и зачем? Хорошему тоже приходит конец. Но даже если бы я могла предвидеть его, я не изменила бы в нашей истории ни одного мгновения. Патрик любил меня. Помнишь: жизнь можно прожить за день, за неделю, за месяц. Я прожила целую жизнь с Патриком и не отказалась бы от нее ни за какие сокровища мира.

– Ты была счастлива! – Ладонь Рэнди накрыла руку Джорданы.

– Больше, чем смела мечтать.

– Тогда все остальное не имеет значения.

За горизонтом, не замеченный занятыми разговором подругами, зарождался звук, слишком размеренный для грома. Он уверенно нарастал. Кэсси первая распознала его.

– Мам! Вертолет! – Он материализовался над линией леса, двигаясь низко и очень быстро. – Летит сюда!

Прежде чем Рэнди или Джордана успели отреагировать, огромная машина зависла над лугом. Она еще не коснулась земли, как из кабины выпрыгнула худощавая фигура и поспешила через луг в их сторону.

– Рейф, – сообщила Джордане Рэнди. И в ответ на полный надежды взгляд добавила:

– Только он.

Рейф остановился у самого края бассейна.

– Джордана!

Она была уже на ногах. В купальнике, под палящим солнцем, дрожала всем телом, опасаясь самого худшего.

– Патрик? – Она протянула руки навстречу Рейфу.

Он приблизился, взял ее руки в свои, и Джордана вцепилась в него. – Он…

Если у Рейфа и были какие-то сомнения по поводу своего поступка, они исчезли при одном взгляде на ее искаженное горем лицо.

– Произошел несчастный случай. Он жив, но сильно страдает, – мягко произнес он. – Ты ему очень нужна.

– Я подумала…, я испугалась, что… – Она покачнулась, и только рука Рейфа спасла ее от падения. Он опустил ее на шезлонг, но она отчаянно упиралась. Я…, я должна быть рядом с ним – Посиди здесь, пока я упакую сумку, – спокойно сказала Рэнди. – А потом я помогу одеться тебе. – Она выпрямилась, окидывая взглядом подозрительно сдержанного гостя, стараясь проникнуть в истинный смысл его слов. Страдает. Не пострадал. – Десять минут, – пообещала она. – Столько может потерпеть любое, даже самое неотложное, дело – Лицо Рейфа оставалось совершенно бесстрастным. Неясный огонек в его глазах укрепил Рэнди в ее подозрениях.

Бросив взгляд на ожидающий вертолет, она отправилась упаковывать вещи, чтобы снова послать своего отважного котенка – или тигра? – в лапы льва. Рэнди улыбнулась сравнению. А потом рассмеялась впервые за последние несколько недель.

Джордана, шагавшая рядом с Рейфом, нахмурилась.

– Что-то не так. – Запахи были знакомыми – и совсем не больничными. Звуки тоже – стук каблуков на каменном полу, гулкое эхо, – нет, это не больница! И тут она поняла. Ее пальцы мертвой хваткой сошлись на запястье Рейфа. – Это же поместье Патрика!

– Ты права, солнышко. – Рейф взмахом руки распахнул двери кабинета Патрика и шагнул вместе с ней через порог. – А вот и он, разбитый, несчастный, но тем не менее наш гордый помещик собственной персоной.

– Какого дьявола?! – Патрик вывернулся в кресле, и стопка бумаг в его руке разлетелась по столу. Его невидящий взгляд переходил от Рейфа к Джордане. На одно безумное мгновение он решил, что она – всего лишь жестокая шутка затуманенного сознания. Он мечтал, что однажды она окажется на пороге – как бывало, с солнечным блеском в золотых волосах, пропитанная ароматом цветов. Он мечтал об этом бесконечными неделями. А потом перестал. Его ночи, как и его дни, стали теперь мрачными и пустыми. Ни солнечного света, ни цветов.

Ни боли.

Золотым отблеском сверкнули его глаза, благоухание летнего сада вкралось в легкие вместе с вдохом.

Пальцы сжались в кулаки, короткие ногти вонзились в кожу. Заживающие ссадины на щеке и лбу побагровели.

– Какого черта она сюда явилась? – прорычал Патрик. Он обращался к Рейфу, а не к Джордане, но его взгляд не отрывался от нее. Обжигающим огнем прошлись его глаза по ее телу, по ее лицу, принесшим ему такие муки. Она показалась ему слишком тоненькой, совсем хрупкой. Синие тени под нижними веками давние, не от нынешнего перелета. Глаза блестели, словно ее лихорадило.

Ну и пусть!

Джордана с трудом удерживала слезы облегчения.

Несмотря на все заверения Рейфа во время путешествия, она боялась…, нет, она даже думать не хочет, чего она боялась. Хоть у каждого из них теперь своя жизнь, она все равно не могла представить себе мир без Патрика.

– Рейф сказал, что я нужна тебе.

– Была нужна. Когда-то.

Но больше не нужна. Она поникла, словно цветок под палящим солнцем.

– Извини. Я думала…

– Расскажи мне, что ты думала, Джордана. – В его голосе – холодном – звучала сталь. – Ты ведь даже не удосужилась толком объясниться со мной. Расскажи, Может, мне пригодится – для мемуаров.

– Патрик! – предостерегающе воскликнул Рейф.

– Не встревай, Рейф, – приказал Патрик, подходя и останавливаясь рядом с Джорданой.

– Слишком поздно. Я уже встрял давным-давно. И, прежде чем Патрик успел возразить, спросил: Хочешь напрямик? – Рейф в самолете вытянул из Джорданы правду и был потрясен до глубины души.

Какая низость! – Спроси ее о Маив.

– Маив! Она-то тут при чем? – Суженный взгляд Патрика перебежал с Джорданы на Рейфа.

– Действительно, при чем? – криво усмехнулся Рейф и, видя, что Джордане второй раз этой истории не осилить, повторил ее рассказ на одном дыхании.

Когда он закончил, Патрик, казалось, целую вечность не сводил с него глаз, прежде чем повернуться к Джордане.

– Черт бы ее побрал, эту негодяйку Маив! – взревел Патрик. Он был вне себя от ярости, но сильные руки на плечах Джорданы наливались нежностью. Черт бы побрал и тебя, Джордана! Так не доверять мне!

– Я доверяла, Патрик. Всегда.

– Доверяла! И все равно бросила! Господи, Джордана! Неужели ты считаешь меня идиотом? Если бы ты и вправду любила меня, то не сбежала бы из-за болтовни ревнивой стервы.

– Ты ошибаешься, Патрик, – холодным тоном произнес Рейф в надежде остудить ярость друга. – Именно потому, что она любила тебя, болтовня ревнивой стервы сработала, К тому же семена сомнения пали на благодатную почву, над которой сильно потрудилась когда-то Эмма Даниэль. Затравленный ребенок превратился в изумительную женщину, которая даже не пыталась привлечь к себе внимание. Которая полюбила упрямца, не желавшего ей признаться в ответном чувстве. Ничего мудреного, что она вновь стала сомневаться в себе. Джордана, так легко умеющая находить общий язык с детьми, поверила негодяйке, что она не вправе быть матерью. Особенно матерью твоих детей.

Рейф остановился, чтобы набрать воздуха, его взгляд скрестился со взглядом Патрика, и тот увидел боль и сострадание на лице, которое недалекие люди называли холодным. Патрик недоверчиво покачал

головой.

– Неужели я должен поверить, что тяжелое детство Джорданы стало причиной нашего разрыва?

– Смешно, не правда ли? – прорычал Рейф. – Тогда считай, что причиной разрыва стало твое тяжелое детство, напрочь отбившее у тебя охоту доверять людям, даже самым хорошим. Ты боялся признаться ей в любви.

– Боялся! – Патрик обернулся к другу, и пальцы, покоившиеся на плечах Джорданы, сжались в кулаки.

– Да, боялся, – спокойным голосом повторил Рейф, не обращая внимания на угрожающий вид друга. Бояться не стыдно, Патрик. Стыдно лишь позволять страху управлять твоей жизнью.

– Хватит, Рейф, – утробным голосом произнес Патрик.

– Хватит? – Зеленые глаза вонзились в синие, сверкавшие гневом. – В самом деле?

Патрик первым отвел взгляд и медленно закрыл глаза. Да, дети, пораненные эгоистичной жестокостью взрослых. Мальчик превратился в мужчину, полного горечи, сомневающегося во всех и каждом; девочка – в нежную женщину, сомневающуюся лишь в себе самой.

Все верно, Джордана оставила его не потому, что не любила, а потому, что любила слишком сильно.

Он любил Джордану, но боялся этой любви, поэтому его чувство к ней оказалось далеким от милосердия. Жесткий, скрытный, он все время оставлял что-то недосказанным. Джордана не верила, что она единственная его любовь. Если бы верила, выстояла бы против любых нападок. В этом его вина. Он ее не убедил, что она – любовь его, а не обуза. Что без нее не будет ни детей, ни земель в Шотландии, ни самого будущего.

Глаза Патрика открылись, встретились с глазами Рейфа. В них не было вызова.

– Ты прав.

Он снова обернулся к Джордане. Она не шевельнулась, не вымолвила ни единого слова. Измученная, похудевшая, она казалась затухавшим на ветру золотистым пламенем. И все же, узнав, что ему плохо, она пришла. Отважная, как всегда, как всегда, бескорыстная, ничего не ожидающая взамен и даже не подозревающая, как много она для него значит. Его чувство к ней – больше, чем любовь.

– Рейф прав. Я боялся. Боялся признаться в любви женщине, которая стала всем для меня. Но человек, которым я был, умер. Взгляни на меня, Джордана. Его руки снова лежали на ее плечах, уверенные, требовательные. – Взгляни сердцем и убедись, кем я стал.

Джордана, услышав нервную дрожь в его голосе, вспомнила нежного и пылкого любовника. А теперь он ранен и сдается. Устал сражаться. Обессилел.

Неужели она его довела до этого? Джордана потрясенно молчала, совсем потерявшаяся от усталости и горя, понимая только одно: по недомыслию она позволила злым людям разрушить свое счастье. Пора оставить его в покое, вот только взять с собой последнее воспоминание о нем – Джордана прикоснулась к Патрику, пробежала пальцами по обострившимся чертам его лица.

Память. Она останется.

Ей никогда его не забыть.

Пальцы ее задержались на его губах. Патрик шумно выдохнул. Его руки медленно скользнули по ее спине вниз, к бедрам, – и упали. Джордана тихонько вздохнула и отстранилась – так же медленно, как и он.

Он любил ее. Он в ней нуждался.

А теперь не любит.

Она сделала шаг назад, подальше от него, и, цепляясь за остатки мужества, прошептала:

– Извини, мой приезд сюда был ошибкой.

– Почему ты приехала, Джордана?

Она покачала головой – Теперь это не имеет значения.

– Имеет. Огромное значение.

Он приближался, вызывая в ней смятение резкой сменой настроения. Она не знала, что ответить. Чего он хочет в ответ.

– Почему, Джордана?

Ее знобило от усталости и волнения, а его Тело казалось ей пламенем, которое может согреть.

– Патрик… – Она качнулась ему навстречу, почти прижалась грудью к его груди. Вздрогнув, тут же отшатнулась и начала отступать назад, но его руки остановили ее.

– Скажи. – Он пробежал ладонью по ее волосам. Пожалуйста. Скажи правду.

На один безумный миг ей показалось, что она ослышалась, но уже в следующий она поняла, что нет.

Сердце на мгновение замерло, а потом возобновило свой неуверенный бег, такой же неуверенный, как и ее голос:

– Я приехала потому, что люблю тебя, Патрик.

В ответ он привлек ее к себе, прижал с такой силой, что она едва могла дышать.

– Вот что я мечтал услышать. Только это и имеет значение.

Ее щека покоилась у него на груди, и он не разжимал объятий. Оцепенение, усталость прошедших недель растаяли, и Джордана сердцем увидела человека, который ее любит.

– У нас будут сыновья?

– И дочери.

– А как же я с ними справлюсь?

– Ты будешь любить их, а они будут любить тебя.

Остальное придет само собой, – пообещал он.

Джордана покрепче ухватилась за его рубашку и уткнулась лицом ему в грудь. Она наконец дома.

Трудности еще будут, но рядом с Патриком, нежным, любящим, она сможет все.

– Скажи, что никогда не оставишь меня больше, Джордана. Я должен услышать это от тебя.

– Я никогда не оставлю тебя, Патрик. Никогда.

Он приник к ее губам, а она мечтала о шумных мальчишках, таких же яростных и дерзких, как их отец. И о крошечной девочке, даже двух, чтобы усмирять мужчин.

Рейф незаметно покинул их. У открытой двери он обернулся, взглянул на пряжку с гербом Маккэлемов, лежавшую на почетном месте на столе, на журналы с улыбающейся Джорданой. Да, целая история, история мужества и любви.

Голос Патрика звучал тихо. Он произносил галльские слова – волшебные. Руки Джорданы шелковыми узами обвились вокруг него. Губы, раскрывшиеся ему навстречу, дышали счастьем.

Рейф отвернулся, но улыбка не покидала его лица.

Нежная женщина, лучик солнечного света, которого ей никогда не увидеть, укротила зверя.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Би Джей ДЖЕЙМС
СЛЕЗЫ НА ЛЕПЕСТКАХ РОЗ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ