Кришан Чандар

Мой сын

Это мой сын. Полтора года тому назад его еще не было на свете. Он жил тогда в мечтах своей матери, спал в моем остром и страстном желании, как спит дерево в семени, но на свете полтора года тому назад его не было. Странно, что я испытываю такое наслаждение, когда смотрю на него, обнимаю его или убаюкиваю па руках. Необычайное наслаждение, совсем непохожее на то, которое испытывает влюбленный, держа возлюбленную в своих объятиях, или на наслаждение, которое дает сознание успешно завершенного любимого труда; непохожее и на наслаждение ребенка материнской лаской. Странное наслаждение! Наверное, такое чувство должен испытывать человек, нога которого ступила на доселе неизвестный остров, человек, увидевший неведомое ему море, человек, познавший новые горизонты. Мой сын – это тоже новый горизонт… В старом всегда бывает скрыто новое, но никто не может знать его до тех пор, пока оно не пробудится к жизни. Эта непрерывность развития и есть основа материи, суть ее вечности. Я еще не видел этот новый горизонт, но любовь к нему уже жила в моем сердце, я еще не знал его, но любовь к нему уже была частицей моего Я, так же как теперь мой сын – частица моего Я. Любовь, ребенок и я. Тримурти – три лика страсти к созиданию.

Все любят детей. Я тоже люблю своего сына. Может быть, его я люблю немножко больше, чем всех остальных, чужих детей. Я не могу сказать, что он мне дороже жизни, но ведь существуют на свете другие вещи, кроме жизни, другие желания, кроме желания жить. Есть на свете такие вещи, которые мне дороже сына. В этом нет ничего странного или удивительного. Весь день я работаю, и мысли о сыне не идут мне на ум, но зато, когда малыш сидит напротив меня, мне не идет на ум работа.

Все это вполне естественно, и каждый отец знаком с этим чувством. В нем нет ничего нового, оно старо как мир, но всякий раз приход ребенка в мир поражает нас своей новизной. Каждый ребенок, будь то маленький принц или сын нищего дровосека, это чудо для всего человечества, для культуры, для настоящего и для будущего. Ребенок – это набросок, которому еще предстоит заиграть красками, стать рисунком, основу которого заложит общество. Когда я смотрю на этот набросок, в моем сердце поднимается волна удивления, любопытства и воображения. Всегда, когда смотришь на старика, воображение твое уходит в прошлое, а когда смотришь на ребенка – в будущее. В старике воплощено старое, в ребенке – новое. Если первый олицетворяет прошлое, то второй – будущее, и поезд воображения постоянно курсирует между этими двумя станциями по рельсам непрерывности.

Какое удивительное явление этот маленький ребенок! Он обладает своим собственным Я, но, кроме этого, в нем смешались еще два Я. В нем – его мать и его отец, и кто знает, сколько чего в нем еще есть! Все это тесно переплелось, смешалось и дало миру новую жизнь. Какой будет эта жизнь? Никто не может ответить на этот вопрос. Когда я смотрю на малыша, который сейчас радостно гулькает, потом смеется и с увлечением принимается сосать большой палец маленькой ножки, я вижу, что у него моя улыбка, мой подбородок, губы и лоб. Брови и глаза у него, как у матери, и уши такие же, но все это, несмотря на сходство, не совсем такое, как у меня и у его матери. Похоже, но не то. Не совсем то. Просто похоже. В каждой черте крохотного личика сквозит что-то новое. Новое выражение лица, повое лицо! И мы почти с удивлением смотрим на это новое лицо, а оно смотрит на нас. Может быть, в нем заключена гордость индусской культуры, может быть, в нем честолюбивые устремления отца смешиваются с простотой и нежностью матери? Никто не может ответить на этот вопрос. Ребенок – новое, создавшееся из старого, как разные сочетания молекул металлов дают в результате новый металл, и трудно заранее сказать, каким этот металл будет.

Когда человек видит что-нибудь новое, незнакомое, он всегда пытается найти в нем черты старого и привычного.

Так бывает всегда. Наверное, поэтому я и ищу в сыне свои черты, стараюсь сам заполнить красками этот набросок. Многие наброски в мире заполняются таким образом, так создастся прошлое, настоящее и будущее. Мир ребенка населен красками самых различных оттенков, некоторые из них смешиваются сами, другие смешивают мать и отец, а кое-что и он сам. Так постепенно набросок превращается в портрет. Но окончательно завершить его никогда не удается, ведь смерть – это тоже краска, только черпая, поэтому никто не может положить последний мазок на судьбе человека или на судьбе вселенной – нет и не может быть последнего звена в цепи прогресса.

Когда же появляются первые краски? Вот малыш заплакал, и няня дает ему полакомиться медом – это кисть делает первые мазки. А вот он впервые надел одежду… Мать поет ему колыбельную на родном языке… Отец в шутку пробует говорить с ним по-английски, а друг отца – мусульманин – берет его на руки и подолгу гуляет с ним… Так, мазок за мазком, набросок заполняется красками. Прошлое старо, настоящее неудовлетворительно, а будущее… Каким оно будет? К чему идет мой сын?

Вопрос этот далеко не нов. Этот вопрос встает перед человечеством каждое столетие, каждый год, каждый день, каждый час и каждое мгновение. Что несет в себе каждое новое мгновение, которое переступает линию горизонта, выразителем какого исторического явления пришло оно в этот мир? Кто может сковать пламя, кто может обуздать его языки? Может быть, перед простыми людьми, перед каким-нибудь Имам-уд-дином или Ганга Рамом этот вопрос вообще не встает. Сын Имам-уд-дина будет Фатах-уд-дином, а сына Ганга Рама назовут Джамна Рам. Так бывает всегда – новое связывают со старым, и это так легко. Старое – это давно знакомая и понятная повесть, старое – это нечто испытанное и уже пережитое, старое – это нечто завершенное. Все, что было в нем хорошего и плохого, уже осмыслено, все теперь так легко и хорошо, что мир охотнее всего занимается старым и старается потихонечку удавить стремление к новому, и правду, и добро, и прогресс.

Может быть, и я должен поступить так. Но я до сих пор еще не освоился с ребенком и боюсь даже прикоснуться к этому наброску, боюсь сделать решительный мазок. Взять хотя бы имя ребенка. Родные мне покою не дают, жена каждый день пристает – как его зовут? Да назови же его как-нибудь, дай ему имя, говорят мне. Имя? – думаю я, – как я дам ему имя? Начать с того, что я не имею никакого права делать это! Ну как я могу навязать другому имя, выбранное на мой вкус?! Все это очень сложно… Предположим, что я все же решился сделать эту глупость. Как же мне назвать ребенка? Его бабушке нравится имя Ширван Кумар. Его матери нравится имя Дулин Сингх. Мне самому нравятся три имени: Ранджан, Ислам и Генри. Все три имени чудесно звучат, по крайней мере так мне кажется. Однако звучание еще не решает дела – с именами связаны осложнения политического и религиозного характера. О, если б нашлось имя, свободное от всех этих осложнений, такое имя, которое просто отражало бы характер человека, носящего его! Так пет же! Ранджан – это индус, Ислам – мусульманин, а Генри – христианин. И почему люди так ограничили выбор имен! Так и кажется, что это не имена, а петли, которые всю жизнь висят на шеях людей. Я хотел бы дать своему сыну свободное имя, а не имя, несущее в себе политическое, религиозное или общественное рабство. Да, по как же все-таки назвать ребенка? Как только дело доходит до решения этого вопроса, в доме начинаются ссоры, грызутся родные, вмешиваются друзья… А я думаю: «Зачем я стану вообще давать ему имя; вот вырастет большой и сам выберет то, которое ему понравится. И пусть он тогда зовется Хари, Рам, Камал Гандхар или Абдул Шукур – не все ли равно?

Кисть в движении, в какую же краску ее окунуть? Давайте оставим в покое имя и поговорим о религии мальчика. В семье, вскормленной на традициях индусской культуры, ребенка будут кормить тем же. Потомок приверженца ислама наверняка вырастет мусульманином. Родители обычно ничего другого и не желают. Но каково бывает их удивление, если их дитя, которое до двадцати пяти лет покорно шло привычной тропой, вдруг взбунтовалось бы! Индус стал мусульманином, мусульманин – христианином, христианин – коммунистом! Мировоззрение человека складывается из его жизненного опыта, а не из того, чем набьют ему голову! К несчастью, в жизни все же нередко наблюдается второе. Религия передается по наследству: дед был индусом, отец – индус, индусом будет и сын. Сначала он неуверенно делает первый шаг, потом второй и третий, а потом уже уверенно идет проторенной тропой. Идет и не видит, что по сторонам дороги растет трава, качают головками золотистые цветы, стоят красавицы сосны. На скалах звонкоголосые птицы блестят яркими перьями. Воздух опьяняет, а в небе медленно плывут сотканные феями облака… Нет, все это для него не существует. Для него, как для мула, есть только бесконечная цепь шагов и понукание хозяина. Отец погоняет сына, а тот, как мул, бредет по истоптанной дороге… Как же выйдет он на новую дорогу, на нехоженые тропы? Наверное, мне не придется понукать моего сына…

Ладно, бог с ними, с именем и религией. Давайте подумаем о том, где его родина и кто его народ. Это установить нетрудно, если обратиться к прошлому. Мальчик родился в Индии – значит, он – индиец. Родители его происходят из Северной Индии – следовательно, по национальности он – ариец. Все правильно. Так всегда считалось, считается и будет еще долго считаться в этом мире. И все же мне кажется, что каждое новое мгновение, которое приносит миру нового ребенка, требует внимательнейшего рассмотрения этого вопроса. Что такое индиец? Кто такие арийцы и откуда они пришли? Может быть, они пришли из Средней Азии, смешав в своих жилах монгольскую и арийскую кровь. Переселившись в Индию, арийцы смешались с дравидийскими племенами. Потом страну завоевали мусульмане и слили с кровью местного населения поток семитской крови. Скажите же мне теперь, кто такие индийцы и откуда они ведут свой род? Вот это – Индия, но она включает в себя и Туркестан, и Россию, и Китай, и Иран, и Турцию, и Аравию, и Европу, а теперь еще и Пакистан. Кровь, национальность, страна, – какие все это условности. И подумать только, что человек сознательно надел на себя эти цепи! Я так люблю своего сына, как же могу я заковать его в них?

Кисть запротестовала. Пока еще ни одна краска не прибавилась к рисунку. Мысль моя устремилась к другому – какое воспитание должен получить малыш?

И здесь я столкнулся с затруднениями. То образование, которое дают в наших школах и колледжах, до такой степени связано со старым, что в нем просто нет места новому опыту. Что же мне, заставить сына учить ту историю, которая сеет общинные раздоры среди людей и проповедует религиозную нетерпимость; ту историю, которая пространно описывает развратную жизнь царей и поет хвалу их дуракам-министрам? Заставить моего малыша изучить ту географию, которая не знает толком, где находятся северный и где южный полюса? Дать в руки своему сыну ту литературу, которая воспевает любовные похождения разгульной знати и пьяных поэтов? Для чего моему сыну забивать голову экономикой, которая не может дать представления о том, в чем заключается сущность капитала? Для чего моему сыну учить арифметику, задающую ему, например, такие премудрые вопросы: если лошадь в час может проскакать две мили, то сколько проскачет она в двадцать четыре часа? Глупая и невежественная наука, которую преподают в наших школах и колледжах! Как далека она от современности! Почтенная наука стара – ей больше сотни лет, а мой мальчик совсем еще малыш, и, может быть, когда-нибудь весь народ преподнесет ему урок жизни.

Возможно, этого и нельзя сделать, но я хочу совсем не давать ему имени, не связывать его ни с какой верой, национальностью или страной. Что, если просто сказать моему сыну:

– Мальчик мой, ты – человек! Человек по своему рождению, человек по судьбе. Это ты – творец земли! Ты больше любой нации, любой страны, любой религии. Ты моложе нас всех. Подними же дух человечества до новых высот! Нас с тобой связывают не только те чувства, которые обычно связывают отца с сыном, нас с тобой связывает огромная любовь. То, что связывает океан с его волной, язык пламени с огнем, ветер с его порывом, то же связывает и нас с тобой в этом мире, сын! Прошлое, настоящее и будущее – все это мы с тобой!

Малыш усердно сосал большой палец ноги и с удивлением посматривал на меня.

Content

Кришан Чандар
Мой сын