Мелентьев Виталий Григорьевич

Казанцев Александр Петрович

Диксон Гордон

Монсаррат Николас

Ист Бен

Искатель. 1972. Выпуск №5

ИСКАТЕЛЬ № 5 1972

Виталий МЕЛЕНТЬЕВ

ИНДИЯ, ЛЮБОВЬ МОЯ

Рисунки С. ПРУСОВА

Звери ревели требовательно и тревожно.

Звуки с трудом пронизывали хрусткий морозный воздух, и он, кажется, звенел.

Впрочем, звенел не воздух. Тихонько и надсадно ныл традевал — в нем, вероятно, отпаялся какой-то контакт. Андрею Сырцову не хотелось трогать поющий контакт. Его прерывистое звенящее нытье — тонкое, как комариный писк, — напоминало, что мир еще не вымерз, что, кроме снега и потрескивающих деревьев, есть еще и другой мир — жаркий, влажный, ласковый.

И есть Индия.

Андрей давно собирался заказать комнатного сверчка. Пусть бы сидел в телевиде и пел свои нехитрые песенки. Приятно знать, что в комнатах есть живое существо.

Однако прибытие сверчка затруднялось тем, что сейчас они в моде. Человечество потянуло на бревенчатые избы, но почему-то не со старыми, добрыми русскими печами, а с модернизированной литовской печью, с камином-лежанкой.

Можно было бы плюнуть на моду и заказать каких-нибудь певчих птиц. Но постоянная дежурная обслуживания третьего участка зоны Белого Одиночества слишком уж внимательна к Андрею. Она смотрит на него такими требовательными и, пожалуй, красивыми голубыми глазами, словно умоляет: «Ну, пожалуйста, разрешите соорудить вам что-нибудь приятное. Сделайте мне одолжение, дайте такое поручение, чтобы я наконец могла проявить настойчивость, изобретательность, словом, почувствовать себя нужным для вас человеком».

Певчие птицы или сверчок, пожалуй, были бы в самый раз. Но они принесли бы с собой новые заботы и новые включения дежурной из третьего участка. А ему сейчас не нужен никто. Поэтому приходится жить в обыкновенном балке из прессованных древесных плит со стандартными удобствами и стараться не думать об Индии.

Над балком опять прокатился древний звериный рев. Ему немедленно ответил второй, а потом и третий. В тайге творилось и в самом деле нечто необычное.

Весна…

Может быть, пожаловала стая тундровых волков, а может, поднялся из берлоги косолапый. На участке Андрея шесть берлог. И каждая из них может ожить раньше времени.

Не зажигая света, Андрей включил внутреннюю систему телевидов. На экране высветились хмурые ели, бревенчатая первая ферма, переделанная из барака строителей ЛЭП, и первое стадо лосей. Несколько самцов, шесть лосих и девять годовичков. Стадо стояло перед дверями фермы… Самцы тяжело дышали — пар густо валил из их горбоносых морд. Они ворочали сизыми, почти черными глазами, и иногда в них вспыхивали недобрые, злые огоньки — отражения ярких и холодных звезд.

У второй, стандартной, из плит фермы собрались оба стада — третье и семнадцатое. Они стояли каждое у своих ворот, самцы впереди и отдельно лосихи. Эти сбились в кучу, чтобы прикрыть собой годовичков.

Так было и на остальных фермах. Стада стояли перед запертыми дверями и ждали. Время от времени лоси поднимали вверх свои горбатые добродушно-страшные морды и ревели тревожно и требовательно.

«Что с ними?» — озабоченно подумал Андрей и стал рассматривать снег на подступах к фермам. Он был чист и нетронут — ни волков, ни медведей, ни их следов. Обыкновенные мартовские снега обыкновенной тайги. А лоси ревели и просились на фермы.

Андрей минуту подумал, потом включил прогнозатор погоды. На экране прошли последние, переданные с метеоспутников кадры и показания приборов.

Температура падала. Падало и давление.

Нажав на клавиши и задав прогнозатору задачу, Андрей не стал ждать ее решения. Он и так понял, что накатывается предвесенняя волна арктического холода. Лоси почувствовали это и пришли к фермам. Они не желают мерзнуть попусту, не хотят бороться с пургой. Они хотят тепла, витаминного корма и соли. Перед весной они хотят покоя и питания.

— Черти горбоносые! — весело выругался Андрей. — Каким же вы образом узнаете будущую погоду? Тысячи ученых колдуют-колдуют, а вы на все на свете поплевываете. Живете себе и задаете загадки. Молодцы звери! Вам так и нужно — пусть ломают головы кому это требуется. А вы просто живите, не мудрствуя лукаво и не слишком заботясь о далеком будущем.

Андрей подошел к пульту управления фермами и прежде всего включил общий подогрев воды. В помещении стадам потребуется много воды. Потом проверил, как работают кормотранспортеры и смесители. А уж после этого, нажимая на кнопки, стал открывать двери ферм, наблюдая, как степенно, словно они делают одолжение, звери заходят в помещение.

Первыми, конечно, выступали быки, за ними годовички, а уж потом коровы. Бока у них раздуты, и глаза смотрят тревожно и печально: пора отелов приближается.

Счетчики отметили, сколько голов прошло в фермы, Андрей довольно улыбнулся: отходов нет. Волки не появляются, медведи спят добросовестно. А что еще может грозить лосю? Человек? Но он грозит только в период мясосдачи, выбраковки.

Налюбовавшись окутанными паром стадами, Андрей прикинул, что в этом году он сдаст, по крайней мере, сотню тонн мяса. Будут выбракованы лоси и три старых медведя. Можно будет пустить на заготовку и сотни две, а то и три коз. По всему видно, что отелы пройдут успешно. Лосихи, как правило, несут по два, а некоторые даже по три теленка. Так что в целом поголовье увеличится.

И оттого, что в его хозяйстве все идет хорошо, Андрею стало приятно. Он усмехнулся. Если бы в прошлом году ему сказали, что он оставит институт, кафедру, свои лаборатории, он ответил бы, что это бред. Однако он покинул все это и вот уже почти год живет в самой глуши зоны Белого Одиночества и честно с удовольствием занимается откормом лосей и коз, выращиванием травы на сено, капусты и ячменя. Кроме того, он заготавливал лес, собирал грибы и ягоды.

Когда он читал и слышал о комплексном использовании леса и притундровой тайги, он посмеивался над энтузиастами. Он считал, что они мельчат. В расцвете атомного века человечеству под силу решение более сложных задач. Таких, которыми занимался Андрей. А эти чудаки доказывали, что заболоченный лес может давать столько же продукции, сколько и южные степи. Нужно только поставить его эксплуатацию на научную основу. Не вмешиваться в его жизнь, а помогать ей. Вот так появились лосиные фермы с их автоматикой и такие чудаки лесовики, как Андрей.

Нет, честное слово, побеждают всегда энтузиасты и романтики. Здесь, в тайге, под лентами и сполохами северного сияния, он дает больше мяса и растительных белков, чем целый совхоз. И каких белков! Великолепного лосиного мяса, отличных грибов и, главное, ячменя. А из северного ячменя получается лучшее пиво.

* * *

Лосиные стада устраивались на фермах. Андрей прикинул, что, поскольку понижение температуры неизбежно, как неизбежна последующая пурга, нужно именно в эти дни приналечь на лесозаготовку. Он уже наметил деревья на выбраковку, и теперь все будет зависеть от соседа-летчика. Он, как и Андрей, приехал в зону Белого Одиночества около года назад, но с молодой женой — не то датчанкой, не то финкой — нежно-белой, полной и красивой. Честное слово, летчик был прав, когда влюблялся в нее. Она того стоила.

Андрей переключил телевид на ближнюю связь и набрал номер летчика. Он ответил сразу же — значит, не спал. Его крупное, не столько красивое, сколько мужественное скуластое лицо с резкими чертами было оживленно и озабоченно.

— Здорово, старина! — пробасил он. — У тебя тоже лоси сошли с ума?

— Загнал…

— Ты думаешь, что это не каприз, а действительно?..

— Да. Прогнозатор показывает: снижение температуры до сорока двух — сорока шести. Потом пурга.

— Я тоже так думал. Вчера с Эстой мы разгадывали метеорологический буревод, и у меня вышел такой же прогнозишко. Но Эста утверждала…

«Ну понятно… Сейчас и, видимо, еще некоторое время Эста всегда будет брать верх. Таков закон неисправимой человеческой диалектики — чем мужественней мужчина, тем с большей охотой он подчиняется любимой женщине».

— Я думаю, Борис, нам нужно было бы поднажать…

— Я тоже так думаю, старина. Эста сейчас готовит завтрак, а я… Ну, словом, жди меня через час. Поработаем!

Они отключились, и Андрей пошел готовить мотопилу: Свою грузовую машину Борис поднимает в воздух в совершенно невероятных условиях. А через час уже начнется еще робкий, как будто привыкающий к миру, приполярный рассвет. Значит, можно будет поработать как следует.

Однако до кладовки Андрей не дошел. Зазвонил телевид. Андрей нажал на кнопку.

— Слушай, старина, — пробасил Борис. — У Эсты взбунтовались соболи. Пойду помогу ей. А ты делай так: вали лес, а я подлечу не на вертолете, а на дирижабле. Затрелюем все до разу.

— Борис, но прогнозатор утверждает, что…

— Мы тут посоветовались… Эста считает, что пурга пойдет не раньше чем через десять часов. За это время знаешь сколько мы с тобой наворочаем!

Спорить бесполезно — раз сказала Эста, Бориса не переубедишь. И кроме того, он из тех, кто верит не столько приборам и технике, сколько самому себе.

* * *

За дальним лесом встали вздрагивающие столбы северного сияния. Алые, зеленоватые, желтоватые, цвета листового золота и всякие иные, быстро меняющиеся краски, отчужденные столбы. Значит, на солнце и в самом деле началось возмущение, и Эста, может быть, и права: пурга начнется через десять часов.

Андрей встал на лыжи, заложил за спину топор, а пилу повесил так, как в детстве вешал сумку или в юношестве рюкзак: на одно плечо.

Лес стоял тихо и торжественно. Голые, зябкие лиственницы, темные ели в тяжелых нашлепках снегов — сейчас на них вспыхивали отражения сполохов и снежинки мерцали застенчиво и тревожно, как тысячи крохотных звериных глаз. Осины, кустарник, березки и всякое иное разнолесье притихли и даже не потрескивали от мороза. Идти на лыжах было сущим удовольствием, и Андрей поначалу прошел на самую дальнюю делянку, которую раньше всех следовало очистить от перестойных деревьев и ненужного подроста.

Делянка была ближе всех к дому Бориса — всего каких-нибудь километров пятьдесят. Когда Борис поднимет в воздух хлысты и повезет их на лесопункт, Андрей успеет перебраться на вторую делянку. Таким образом, за день он расчистит две самые дальние делянки. Весной и летом к ним не подберешься, а сейчас он сделает доброе дело.

Он повесил на сук свою личную рацию и поставил ее на прием. Потом обошел первый ствол и подрубил его топором. Пила, сладко подвывая, вгрызлась в древесину. Сразу запахло хвоей, скипидаром и еще чем-то удивительно пряным и вкусным. Таким, что голова чуть закружилась, а потом постепенно утвердилось состояние рабочего азарта.

Он валил деревья вершинками друг к другу, чтобы прихватить их одной трелевочной петлей, спущенной с дирижабля. Наготовив несколько пучков, Андрей присел отдохнуть на еще теплый на срезе свежий пень и закурил. Пахучий табачный дым повис в недвижимом воздухе, не смешиваясь с запахом свежего дерева, снега и горькой осины. Тело начинало приятно ныть, и вспотевшая спина медленно остывала. Удивительное состояние покоя после физического напряжения.

Нет, он все-таки тысячу раз прав, что послушался совета Норы и плюнул на институт, свои проблемы, спорт и отдых. Человек может отдыхать только в том случае, если он меняет образ жизни, мыслей и деятельности.

Андрей выбросил папиросу — сигарет он не любил. Дым от них лез в глаза, а дымок от папиросы на длинном мундштуке никогда не мешал. Послушал, как, громко прошипев, огонек погас в снегу, и услышал легкий шорох. С высокой, вошедшей в рост ели полились снежные ручейки. На вершинке сидела белка и смотрела вниз, на человека, который разрушал ее хозяйство. Поймав его взгляд, белка сердито фыркнула, потом стала что-то бормотать, словно разъясняла Андрею всю глупость его поведения. Андрей смотрел на нее и старался понять, чем же он обидел белку, и вдруг понял: белки хранят свои запасы как раз на старых, перестойных деревьях. Вероятно, он свалил какую-то ее кладовую, и белка не может простить его безжалостности.

— Ну что ж… Ошибки нужно исправлять, — сказал Андрей и подмигнул белке.

Она возмущенно фыркнула и перемахнула на соседнюю осинку. Андрей пошел вдоль сваленных деревьев, пока не нашел дупло.

В нем было около килограмма отлично высушенных грибов. Андрей выгреб их и положил на один из свежих пней: он знал, что белка следит за ним. И она поймет, что человек не виноват. У него свои заботы. Но он не забывает и о своих младших братьях.

* * *

Ему стало весело тихой, грустной веселостью. А кто помнит о нем? Кому он теперь нужен? Норе? Она не простит… Не должна простить его любовь к Ашадеви. Во всяком случае, он на ее месте не простил бы.

Ашадеви? Если бы он ей потребовался, она могла бы связаться с ним по международному традевалу. Хотя… Хотя у них все еще имеют значение деньги, общественное положение и, должно быть, существует «блат». Но телеграмму-то она бы могла прислать? Даже не пленочную — с изображением и голосом, — а самую банальную, какие посылали еще в прошлом веке. Или письмо… Простое письмо…

Письмо даже лучше. Как ни хороши современные средства общения между людьми, письмо — старинное, добротное письмо с многоточиями, пропущенными знаками препинания и даже буквами — все-таки лучше всего. За ним человеческий труд раздумий, сборов, решимость сесть и написать. Письмо — это память. Долгая и верная память. Его пишут, когда человек в самом деле нужен и дорог.

А телеграмму можно дать в момент вспышки воспоминаний. Или сравнений с проходящим мгновением, чтобы потом, в следующее мгновение забыть. Не говоря уже о пленке. Записаться на пленке, чтобы переслать ее, — значит позаботиться о своей внешности, голосе, подобрать нужные моменту слова… В этом есть что-то от кокетства, от желания не столько обратиться к другу, сколько от желания показать себя. Нет, письма, обыкновенные письма все-таки лучше всего. Над ними можно подумать, их можно перечитать… да просто разложить перед собой и, как по следам, увидеть прошлое.

Ашадеви молчит.

Индия… Сейчас там цветут… Что там цветет в марте? Вероятно, все, что может цвести. Воздух пахуч и густ. И влажен. Вероятно, так влажен, что дышать приходится с усилием. И люди спят на крышах, двориках, на прогретых за день берегах рек и прудов…

Впрочем, сейчас десять утра, и, значит, Индия не спит. Она работает, учится и борется с тем, что когда-то называли предрассудками. Далекая, незнакомая страна, которую он так полюбил и которая доставила ему столько горя, что загнала в зону Белого Одиночества.

А что?.. Честное слово, это все-таки здорово — зона Белого Одиночества. Сейчас он не жалеет о своем решении и даже благодарен Норе за ее совет. Интересно, что это было — женский расчет или и в самом деле то высшее проявление любви, когда для другого можно взять за горло себя? Он не забудет Норы и ее мягкой любви, но не забудет и…

Вот тут-то и закавыка. Он не забудет своей любви к Ашадеви. Вот… Своей! А была ли любовь к Норе? Наверное, была. Но не такая. Ту он забыл. Эту — никогда.

Андрей начал обтаптывать снег возле дерева. Тело опять налилось влажной упругой силой, а пила работала зло и весело.

* * *

После полудня прилетел Борис. Он остановил свой жесткий, грузовой дирижабль над делянкой и стал спускать трелевочные тросы. Они извивались в мглистом сухом воздухе, как щупальца большой серебристой медузы.

Критоновые тросы были невесомо легки, и Андрей быстро справился с петлями. Борис стал потихоньку подтягивать пучки хлыстов. Сваленные деревья зашевелились — тяжело, неуклюже, с жалобными шорохами и потрескиваниями. Андрей шестом помогал им улечься в плотный пук.

И в этот момент зазуммерила личная рация. Вытирая пот, Андрей подошел к ней и потоптался в сугробе, словно устраиваясь поудобнее. Звонила, конечно, дежурная обслуживания третьего участка.

— Андрей Николаевич, вас вызывают к восемнадцати часам к кольцевому традевалу.

— Благодарю. Постараюсь быть.

— Простите, Андрей Николаевич, может быть, это и назойливость… Но последние дни мне не нравились ваши глаза: в них усталость… Вам ничего не нужно? Идет пурга… Может быть…

— Нет. Благодарю. Мне ничего не нужно. И с глазами у меня все в порядке. Вероятно, отпаялся контакт.

— Какой контакт? — не поняла дама, и голос ее прозвучал подозрительно.

— На традевале. Он, знаете ли, поет, как сверчок. Или как комар. Вероятно, поэтому ухудшилась видимость.

— Вы так думаете? — грустно спросила дама.

Он так и не доставил ей удовольствия позаботиться о нем как-нибудь по-особенному, экстраординарно.

Что ж, ее можно понять. Но в зоне Белого Одиночества живут сильные люди. Они приехали сюда, чтобы в необычно трудной обстановке утвердить себя и, главное, отвлечься от всего того, что не давало покоя на людях. Для таких многого не нужно.

И тут Андрей подумал: «Вероятно, и дежурная из той же породы. И у нее, кажется, в самом деле грустные глаза. Интересно, почему она приехала сюда? Разбитая любовь? Неудача в науке? Просто желание увидеть несколько необычных людей, которые собираются здесь под северным сиянием?»

Первый раз за последний год Сырцова заинтересовало по-настоящему нечто не касающееся его участка. Но, как он понял сразу, это произошло потому, что ему просто захотелось отвлечься от главного — зачем его вызывают к традевалу, да еще к кольцевому? Его проект зарезан. Руководитель отраслевого совета науки Артур Кремнинг оказался на высоте — безукоризненно учтивым, холодным и безжалостным. Он не оставил надежд. А оставаться без надежд в институте, в большой жизни не хотелось. Можно смириться со многим, но не с ярлыком неудачника.

Борис поднял пучки и стал осторожно выруливать на курс. Андрей вздохнул, взвалил на себя пилу, рацию, встал на лыжи и пошел на вторую делянку. Он снова валил деревья вершинками друг к другу и старался не думать о предстоящем разговоре по кольцевому традевалу. В общем это удавалось.

* * *

Жужжание и взвизги пилы, веер опилок, последний жалобный и почему-то торжествующий хруст в комле падающего дерева, наконец, глухой удар в облаке сверкающей снежной пыли…

Как же это здорово — чувствовать силу в руках, в уже начинающей ныть спине, чувствовать себя хозяином, властителем всего окружающего. Это древнее ощущение силы, могущества нельзя сравнить ни с чем. Ради одного этого стоило удрать в зону Белого Одиночества.

Но было в этом, древнем, и нечто, что смущало Андрея. В его работе жили пусть укрощенные разумом, целесообразностью, но все-таки элементы разрушения. В данный момент он не созидал, а разрушал созданное природой.

Что из того, что он знал — сваленное им дерево все равно обречено на гибель, погибнув, оно отравит жизнь подросту, молоди, помешает лесу. Что из того, что, сваленное, оттрелеванное Борисом на пункт, оно отдаст человечеству накопленную за десятилетия силу и войдет в великий и целесообразный круговорот обмена энергии и веществ. Все это Андрей понимал разумом. А чувствами он наслаждался своей силой, могуществом и, если заглянуть поглубже, даже властью над деревьями, животными, всем этим сверкающим льдистым мирком.

Да, из человека не сразу уходит то, что пережили и закрепили в себе его предки. Иногда это прошлое прорывается и как бы изменяет человека. Тогда он находит радость там, где и не думал. Но все дело в том, что каждое новое поколение воспитывает в себе нечто новое и закрепляет его, чтобы передать дальше, по эстафете. И новое — сильное, молодое — всегда побеждает наследованное.

Вероятно, высшая радость и высшая мудрость в том и заключается, чтобы ничего из того, что накопили предки и передали потомкам, не отдавать на растление. Нужно использовать все крепкое и все прекрасное. Прошлое никогда не мешает настоящему и будущему, если оно служит хотя бы одному человеку, не мешая другим. А если оно к тому же приносит пользу всем, так такое прошлое можно только холить и поддерживать.

И разве плохо, черт возьми, чувствовать себя вот таким сильным, могучим и разумно властным? Нет! Это не только не плохо. Это замечательно!

* * *

Андрей разогнулся, посмотрел, как, наращивая скорость, валится древняя, вся в белых потеках старческой смолы, с подсохшей ростовой верхушкой, суковатая ель, как она поднимает тучи поблескивающей звериными глазами снежной пыли, и ощутил, как под ногами вздрогнула, как от взрыва, земля, и понял: работать ему уже не хочется. Радость, наслаждение предельно простой и в то же время предельно разумной жизнью, видимо, кончается. Ему опять хочется игры и страданий ищущего ума, взлетов и просчетов.

Но в этот раз он быстро справился с собой и поднял взгляд, чтобы отыскать очередное, выбракованное им дерево. И тут он увидел на вершине елки белку. Подняв хвост вопросительным знаком, она быстро и смешно терла мордочку лапкой и что-то бормотала.

Андрей прислушался. Теперь это бормотание не показалось ему брюзжанием. В нем слышалось что-то жалобное, просящее, и он с интересом и еще непонятной, неизвестно откуда взявшейся тревогой стал всматриваться в зверька.

Белка терла носик только одной лапкой, а другую держала на отлете, как попудрившаяся женщина держит пуховку, рассматривая себя в зеркало.

— Ты на что жалуешься? — спросил Андрей и полез в карман за папиросой.

Но воздух был так густ, пахуч и остер, что курить расхотелось.

Белка неуловимо быстро повернулась к нему всем телом, и ее глаза-бусинки вспыхнули и погасли. Она опустила лапки и стала принюхиваться, словно ожидая, что Андрей закурит.

В этом принюхивании, в напряженности ее маленького дымчатого с коричневатостью тельца было столько стремительной осмысленности, что Андрею на мгновение показалось, что белка разумна, что с ней можно говорить обыкновенными человеческими словами и она поймет их.

Он мягко, расслабленно улыбнулся и, вздернув голову почти так, как это делала белка, когда она принюхивалась, с ворчливой ласковостью спросил:

— Ну что ты, дурочка? Тоже чувствуешь пургу?

Белка возмущенно фыркнула и сразу, как спущенная с тетивы, распластала свое ловкое тельце в воздухе. Огромный пушистый хвост обдуло встречным воздухом, и он стал тоньше.

Она упала на соседнюю ель, но почему-то не смогла удержаться на ее заваленной снегом ветке и скатилась вниз. Ей вслед посыпался неторопливый снегопад. Он подогнул нижнюю, тоже заваленную снегом ветку, и она, выпрямляясь, стряхнула свой груз. Теперь белку влекла маленькая, ослепительно белая, крупчато-сухая лавинка. Андрей невольно подался к елке, чтобы помочь белке, но рассмеялся — уж кто-кто, а она и сама справится с веселой бедой.

Белка и в самом деле справилась. Она выскочила из лавины и, обиженно, рассерженно фыркая, помчалась по деревьям в тайгу.

— До чего ж мила… — вслух сказал Андрей и, улыбаясь, все-таки закурил.

Дым висел плотно и чуждо, и от этого курить опять расхотелось. Он отшвырнул папиросу и взялся за следующее дерево.

К ранней ночи он разделался и со второй делянкой. Борис последним рейсом под светом бортовых прожекторов стрелевал наработанное и поднял в воздух.

Мороз накалялся. Деревья стреляли уже не гулко, как обычно, а звонко. От острого, морозного воздуха иногда перехватывало дыхание, но холод подстегивал: белье стало влажным от пота, и сейчас мороз добирался до тела.

Андрей перешел на бег.

* * *

На плитке, установленной на вечернюю программу, стояли горячий кофе, антрекоты с кровью и жгучей, вызывающей слезы аджикой. Андрей поужинал и, когда наливал кофе, вдруг понял, что очень устал. Мускулы тихонько, но в общем-то приятно ныли. Обветренные, обожженные морозом губы, ноздри и даже веки набрякли и жгли.

Аджика вызвала испарину на затылке и темечке, и ему захотелось спать. Но он встал, включил внутренние телевиды и проверил, как ведут себя лоси. Они стояли в помещениях и жевали корм. На дальних полянах возле стогов сена и веток сжались в кучи дикие козы. Они били копытцами и лизали брошенные в снег глыбы соли.

Странно, почему биологи не заинтересуются этой закономерностью: каждый раз, когда приближается пурга, козы обязательно приходят к глыбам соли-лизунца. Соль, видимо, помогает им переносить испытания ветром и снегом.

Через несколько часов, когда по вершинкам деревьев пройдется первый ветерок — жгучий, как аджика, и вкрадчиво ласковый, как звук электролы, — козы уйдут в только им известные лощинки пережидать пургу.

Как это важно — не вмешиваться в жизнь зверья. Помогать ему в трудную минуту, но не вмешиваться. Древние, проверенные предками инстинкты сделают больше, чем самая добрая забота.

Хозяйство Андрея Сырцова, как и должно было быть, находилось в полном порядке, и он, опять прикинув, сколько мяса ему предстоит сдать, сразу же подумал, что теперь, когда дальние делянки расчищены, следовало бы проверить сельскохозяйственные машины. Сев, правда, начнется еще через пару месяцев, но проверить нужно сейчас: мало ли какие дефекты могут выявиться. Лучше исправить их загодя и загодя же вызвать механика и его летучку с запасными частями.

Он задумался, а потом стал дремать, но вскоре встрепенулся и прислушался. По-комариному пищал контакт традевала, а с крыльца доносился странный шорох. Легкий, тревожный шорох. Как будто там, на морозе, метался и скребся в дверь мышонок. И этот шорох, и контактный зудящий писк насторожили Андрея, прогнали дремоту. Тело еще вяло, нехотя напружинилось, и тут только он вспомнил, что ему еще предстоит разговор по кольцевому традевалу.

Даже удивительно, до чего его захватили тайга, хозяйственные заботы. Никаких эмоций. А ведь кольцевой традевал — это всегда нечто из ряда вон выходящее… Может быть, такое, что взволнует тысячи, а возможно, и миллионы людей.

Но его, как это ни удивительно, почти не волновало. Вот как быть с пошаливавшими на уборке и мелиоративных работах тракторами — это его волнует. И возможность выращивания тростника и дикого канадского риса на не поддающихся осушению болотах его тоже волнует. Тогда можно было бы попросить завезти сюда несколько семей диких кабанов, и резервы леса будут использоваться полнее.

А традевал его не волнует.

— Да, не волнует! — вслух упрямо сказал он и понял: самому себе врать не стоит.

Волнует его предстоящий разговор. Волнует. Но можно обойтись и без него. Этот разговор еще не стал необходимым. Жизненно важным. Все, чем Андрей жил раньше, он сумел загнать вглубь, и теперь оно сидит там тихонько и покорно. А вот когда там, внутри, произойдет незримая и до сих пор не изученная работа и это, загнанное, окрепнет и станет главным в его жизни, тогда… Тогда к черту Белое Одиночество, лосей и белок, и да здравствует борьба умов — самая прекрасная и бескровная борьба, которая когда-либо существовала и будет существовать в подлунном мире!

Он походил по комнате и прислушался. На порожке крыльца явственно слышалось какое-то шебуршение.

Он вышел в сени. К шебуршению прибавились странное пофыркивание и непонятное бормотание. Смутно догадываясь и потому радостно и удивленно замирая, Андрей открыл входную дверь. Через порог скакнула белка. Щеткой распушив летящий хвост, она неуловимо проскользнула между ног Андрея и юркнула в щелочку дверей, в комнату.

Пока Андрей закрывал двери, пока потирал сразу схваченные морозом руки, белка исчезла.

Он походил по комнате, заглянул в туалет, кухню, прошел в спальню и, нагнувшись, посмотрел под кровать. Белки не было нигде.

— Чертенок…

От сознания, что в балке появилось живое существо, стало непривычно, растроганно-приятно. И сквозь эту растроганность пробились еще раздерганные, рвущиеся мысли: «Как же это она решилась? Вот чертенок… А кормить ее чем? — вспомнились грибы, оставленные на еще теплом пне. — Надо было прихватить… Впрочем…»

Он стал перебирать в уме свои запасы и решил, что нужно немедленно заказать в бюро обслуживания орехи, но сейчас же вспомнил голубые глаза дежурной и поколебался. Что-то не совсем нравилось ему в этих глазах. А может быть, как раз наоборот — нравилось.

Нет, она определенно красива той особой, притомленной годами и пережитым, терпкой, зрелой красотой. Но она не для Андрея. Нет. Ему нужна Ашадеви. Одна только она, и точка.

— Заказы отменяются, — вслух сказал он и пошел на кухню, чтобы поискать что-нибудь для белки.

* * *

И тут раздался звонок телевида. Андрей нажал кнопку. Беспокоила дежурная. Она смотрела пристально и чуть укоряюще, как на человека, который не умеет понять самых простых вещей. В иное время Андрей наверняка бы нахмурился и стал бы отвечать отрывисто, чтобы поскорее избавиться от ее пристального внимания. Но сейчас ему почему-то стало смешно. Чего она хочет? Неужели она всерьез думает его увлечь? Но, честное слово, в зону Белого Одиночества уходят не для того, чтобы заводить романчики. И все-таки… Все-таки…

— Как поживаете? Ждете пургу? — спросил Андрей и усмехнулся так, как он усмехался когда-то, когда говорил с нравящимися ему женщинами. Нора называла такую усмешку усмешкой тигра перед прыжком. Он и в самом деле невольно расправлял в такие минуты свои и без того широкие плечи, выпрямлялся и напружинивался.

— Да. Ждем, — коротко ответила дежурная, помолчала и потерла переносицу длинным пальцем.

Лак на ногте оказался модным — цвета морской волны. Он, как изумруд, высверкнул на лбу женщины. И сразу вспомнилось ритуальное пятнышко на лбу Ашадеви. Андрей помрачнел, а женщина спросила:

— Вам не понравился мой ответ?

— Нет… Не в этом дело…

— У вас неприятности?

— Нет, что вы… Кажется, как раз наоборот.

— Вот как? — подняла брови женщина. — Но у вас усталый вид. Вы не переутомились? Давление не проверяли? Подвиньтесь поближе и посмотрите мне в глаза.

Начиналось обычное врачебное профилактическое обследование. Андрей не любил его. Захотелось, как всегда, резко отказаться, но опять неожиданно для себя он ответил мягко:

— Все в порядке. Просто… Просто ко мне забежала белка, а я… я не знаю, чем ее кормить.

— Но ведь вы собираете столько грибов…

— Понимаете, я их не люблю… — чуть улыбнувшись, поморщился Андрей. Нора называла такие гримасы проникновением в душу.

Дежурная улыбнулась — мягко, устало.

— Но зато любят другие…

— Вот именно. И потом просто интересно собирать. Тихая охота. С азартом, с удовлетворением древних инстинктов.

— Возможно… Хорошо, я подумаю. Если не задержит пурга, завтра утром ваша белка получит все необходимое. — Дежурная помолчала, вглядываясь в Андрея. — Значит, у вас все в порядке?

— Да.

— А мне кажется, что не все…

— Почему?

— Вы слишком обрадовались белке. Вам еще не надоело одиночество?

— Нет.

— Верю. Но имейте в виду, весной человека, как птиц, тянет… Тянет то ли в дальние края, то ли, наоборот, в родные места. Вы знаете это ощущение?

Он рассмеялся.

— Наоборот. Сейчас я озабочен только подготовкой к севу. А вас не тянет?

— Тянет, — очень серьезно ответила женщина. — Но в мои дальние края я не попаду.

— Почему? В наше время…

— Именно в наше, — вздохнула она. — В будущем может быть. А сейчас… Нет.

Она говорила это так, что у Андрея пропала всякая охота вести этот разговор с подтекстом, а тем более шутить.

— У вас что-либо серьезное?

— Да. Так вот, Андрей Николаевич, меня предупредили, что через десять минут начнется кольцевая связь традевала. Приготовьтесь. Не сомневаюсь, что вы сумеете постоять за себя.

— Почему постоять? — удивился он.

— Кольцовка бывает не часто, а я дежурю уже давно…

Она выключилась не прощаясь, и это не то что обидело, а озадачило Андрея. Что-то он сделал не так. Во всяком случае, его легкие ухаживания не приняты. Так что тщеславие, с которым он относился к дежурной, оказалось явно необоснованным.

И не нужно обольщать себя — одиночество есть одиночество. Ты хотел его. И ты получил. Так почему же тебе грустно?

Он походил по комнате, включил традевал и стал ждать. Потом поднялся, налил кофе, взял печенье и устроился в кресле, включив программу повторных радионовостей — целый день он не знал, что же произошло в мире.

Дикторы рассказывали о встречах министров и глав правительств, о севе в далеких южных областях, подчеркивая, что в этом году наплыв добровольцев на полевые работы настолько велик, что постоянные дежурные сельскохозяйственных предприятий обратились к гражданам со специальной просьбой — переключить свою энергию на ирригационные работы в пустынях и полупустынях.

«Что же, — подумал Андрей, — людей понять можно: весной в поле на ветерке поработать до устали — одно удовольствие. Один только запах оттаявшей земли чего стоит!»

И он опять стал думать о тех днях, когда и ему придется пустить свой трактор и вдыхать ни с чем не сравнимый запах земли.

* * *

— Андрей Николаевич, — сказал Артур Кремнинг. — Вы готовы вступить в беседу?

Андрей очнулся. Прямо перед ним было лицо Кремнинга — белое, удлиненное, невозмутимое. С не слишком толстыми, но и не тонкими, в меру изогнутыми губами, вполне приличным носом и серыми холодновато-язвительными глазами. Лицо аскета и ученого.

— Здравствуйте, — привстал Андрей. — Я не знаю еще темы нашей беседы.

— Странно… — поморщился Кремнинг. — Я полагал, что вы догадаетесь.

— Моя работа? — не совсем уверенно и, должно быть, потому слегка краснея, спросил Андрей.

— А что же еще? Пока вы бегаете за романтикой, идеи живут и развиваются.

— Тогда… Тогда почти готов.

— Почему почти? — опять поморщился Кремнинг.

— Потому что мои идеи подморожены и еще не оттаяли, — ответил Андрей. Он уже овладел собой и мог позволить себе удовольствие подпустить шпильку: ведь именно Кремнинг окончательно добил его работу.

— Жаль. А я надеялся, что в одиночестве они у вас расцвели. Но дело не в этом. Мы тут без вас кое-что пересчитали, провели кое-какие опыты и, главное, по-деловому связались с целым рядом заинтересованных стран. Так что картина несколько изменилась, и я хочу, чтобы вы осмыслили ее. До включения международного кольца у нас есть три минуты. Вы хотите послушать информацию?

— Разумеется.

— Так вот, индусы все еще колеблются. Они не знают, как поведут себя в таком случае массы арктического воздуха. Обратная, так сказать, связь. Должен вам сказать, что это существенное возражение. Кроме того, по-видимому, их страна еще не готова к таким изменениям. Японцы возражают довольно категорично. Их беспокоят тайфуны. Их можно понять.

— Но ведь природа тайфунов…

— Вы хотите сказать, что наши работы на них не повлияют?

— Вернее, почти не повлияют. В данном случае следует считать и считать.

— Вы по-прежнему придерживаетесь своей теории образования тайфунов?

— А разве она опровергнута?

— Но…

— Она не подтверждена экспериментально, это верно. Но наблюдения в целом верны. Это знаете и вы и японцы. Все дело в океанском вулканическом поясе.

— Понимаете, Андрей Николаевич…

— Вы хотите сказать, что цунами не всегда сопровождает тайфуны и наоборот? Такой разрыв вполне оправдан. Морское землетрясение неминуемо порождает вертикальные перемещения воды. Следовательно, холодные, придонные воды поднимаются вверх и охлаждают воздух. Разность температур порождает движение воздушных масс и изменения давлений. Создаются условия для зарождения тайфунов. Если в это время происходит новое землетрясение, тайфун совпадает с цунами. Но это вовсе не обязательно.

Кремнинг поморщился.

— Все это известно, и тем не менее… Тем не менее мы не можем быть уверены в том, что проникновение горячего и влажного океанского воздуха на север не вызовет каких-то нам еще неизвестных явлений. В данном случае возможно влияние такого огромного количества внешних и внутренних факторов, что… что мы еще не можем рисковать…

— Тогда зачем же нужна кольцовка?

— Но мы уже можем готовиться к риску, — твердо сказал Кремнинг. — Вот почему я очень прошу вас, Андрей Николаевич, не столько спорить, сколько слушать. Вы отдохнули, мозг очистился от всяких наносов. В нем, надеюсь, сейчас сидит только одна чистая идея. Присмотритесь к аргументации — ведь мы-то как раз находимся в очень тяжелом состоянии: наши мозги засорены спорами и сомнениями. Договорились?

— Н-ну… если так, — смутился Андрей.

В конце концов, Кремнинг прав. И то, что Артур сам, без его просьбы, все-таки ведет это дело, характеризует его…

А, да шут с ним, как оно там характеризует! Кремнинг — настоящий ученый: волевой, сильный, и если он суховат, так у каждого свой характер. А дело-то, в конце концов, общее. Чего ж обижаться? Посидим послушаем. Может быть, что-нибудь и придумаем. Не сейчас, так после…

* * *

Кольцевое совещание по традевалу началось как обычно. Его участники представились друг другу, хотя особой нужды в этом не наблюдалось. Все или почти все знали, кто есть кто. Но таков обычай, и его следовало исполнить. Затем представитель информационного телевидения попросил вкратце охарактеризовать проблему. Кремнинг поморщился — потеря времени. О проблеме писали и говорили столько… Впрочем, людская память не запоминающее устройство. А отрывочные, полузабытые сведения — то же незнание.

— Ну что ж… Предоставим слово Андрею Николаевичу Сырцову.

Андрей не ожидал такого поворота событий. В конце концов, он тоже не машина и кое-что может упустить. Особенно цифры. Но тут на экране появились знакомые лица сотрудников, мрачноватая, построенная в середине прошлого века комната его проблемной лаборатории с запоминающими блоками. Ребята, как всегда, начеку и, как всегда, готовы прийти на помощь. Это обрадовало, но в то же время какая-то деталь, вернее, ее отсутствие встревожило Андрея. Но что это за деталь и почему ее отсутствие волнует, осмыслить он не успел: кольцовка не ждала.

Он вздохнул поглубже, мгновение словно прислушивался к самому себе — за время, проведенное в зоне Белого Одиночества, он отвык от подобных совещаний — и услышал ровный, слитный гул за стенами балка.

Шел ветер. Еще не пурга, а только ветер. Он прокатился по вершинам, и они зашумели — ровно и предостерегающе-властно. Так старые опытные бойцы перед боем, сплачиваясь, предупреждают молодежь и слабых, чтобы они прятались за их спины.

И эта такая своевременная поддержка промерзшей тайги отодвинула в сторону все сомнения. В конце концов, не кто-нибудь другой, а именно Андрей является сейчас представителем страны Белого Одиночества, просторов вечной мерзлоты. Он обязан говорить от их имени ради пользы всего человечества.

Мысли сразу, как при включении ЭВМ, обрели стремительную, математически точную отточенность. Но слова… Слова приходили не всегда нужные. Ему еще мешало то странное волнение, которое вызвала его лаборатория и старинная комната с запоминающими блоками.

— Переделывать климат нельзя и не нужно, но помочь Земле приобрести наиболее целесообразные черты необходимо. На нашей планете есть все, что нужно человеку, и все, что ему потребуется в будущем. Нужно лишь разумно пользоваться этим, разумно и последовательно изменять, главным образом смягчать климатические условия не всей планеты в целом, а лишь ее отдельных районов.

По экрану медленно проплывали лица ученых разных стран, государственных деятелей, консультантов. Они слушали Андрея вполне корректно, но так, что он чувствовал: они снисходительны к его общим словам. Они — люди дела. Но они понимали — вступление нужно и самому Андрею, чтобы собраться с мыслями, и необходимо для тех миллионов и миллиардов людей, которые слушают его по обычным теле- и радиопередачам.

За стенами балка шумели вершины деревьев, а в самом балке (Андрей это чувствовал — не слышал, не видел, а именно чувствовал) тоже происходило нечто такое, чего он не знал и не видел, но что могло и, кажется, уже начинало влиять на его выступление, а может быть, и все совещание. Во всяком случае, смотрящие на него со своих экранов люди реагировали на происходящее несколько странно. В их глазах вдруг мелькал веселый и острый интерес, как это бывает на всяком собрании, когда в зале или за окном происходит нечто прямо противоположное тому, о чем говорится в данный момент.

Андрей собрался и продолжил:

— Мне кажется, что наш проект, почти ничего не переделывая, поможет планете несколько улучшить свой характер, свой климат. Подчеркиваю — всего лишь несколько улучшить. Ведь до сих пор все проекты предусматривали коренное изменение климата в сторону повышения температурной кривой. Я считаю, что делать этого не следует. Серьезные и, главное, взрывные по времени преобразования могут привести к катастрофам. Смягчение же климатических зон приведет к разумному перераспределению благ, которые имеет наша мать-земля, но которыми люди по неумению своему еще не пользуются.

Он передохнул, и тут случилось нечто совершенно невозможное в условиях совещания по международному кольцевому традевалу. Постоянная дежурная третьего участка зоны Белого Одиночества отключила его от традевала и появилась на экране телевида. Ее большие голубые глаза казались заплаканными, и голос звучал глухо:

— Андрей Николаевич, вам обычная телеграмма: «Мадрас. 19:22. Я люблю тебя. Я жду тебя. Держись». — Дежурная подняла глаза со склеенными ресницами. — Я желаю вам того же, Андрей Николаевич.

Секунду, а может быть, две Андрей молчал. Мозг как бы разделился на две равные части, и обе действовали самостоятельно. Умиление, даже некоторая доля восторженной слезоточивости — у него защипали веки — и в то же время необыкновенная собранность и острота внутреннего зрения, почти озарение.

Вероятно, участники совещания заметили его необыкновенное состояние. По проплывающим на экранах лицам пробегали не то чтобы улыбки, а скорее отсветы ласкового интереса, участия. Правда, показалось странным, что взгляд этих людей был направлен несколько в сторону, но Андрей принял это как обыкновенную деликатность. Он сумел снова взять себя в руки и продолжить выступление.

— Таким образом, речь идет не о коренном, а о частичном изменении климата, и не всей планеты, а всего лишь Центральной Азии и прилегающих к ней районов. Расчеты, которые мы проводили в своей лаборатории, показали, что в случае осуществления нашего проекта средняя температура Индийского полуострова и прилегающих к нему районов понизится на пять-семь градусов. Наводнения сократятся не менее чем вдвое. Районы засух почти исчезнут. Северные же районы получат повышение температуры на пять-семь, а может быть, и десять градусов. Это позволит отодвинуть границу тайги примерно на двести пятьдесят — триста километров к северу. Но самое главное не в этом. Самое главное в том, что Центральная и Средняя Азия перестанут быть зоной пустынь. А это, в свою очередь, повлечет за собой возрождение лесов, подъем почвенных вод и многое иное. В конечном счете все эти постепенные, но неизбежные изменения климата позволят этой части света не только прокормить несколько миллиардов людей, но и встретить во всеоружии надвигающееся, как неизбежность, очередное оледенение. Что же нужно, чтобы осуществить этот проект?

Андрей перевел дыхание и почувствовал, что кто-то тихонько теребит его за рукав.

На подлокотнике кресла сидела белка и, задрав голову, трогала его лапкой. Глаза-бусинки казались грустными и тревожными.

Андрей удивленно взглянул на нее, но понять, что ей от него требуется, не смог. Кольцовка не ждала, да и мысли уже скопились и ждали своего выхода.

— Как это должно быть известно многим, наш проект предусматривает расчистку путей для масс воздуха, которые идут на север с Индийского океана. Сейчас эти массы натыкаются на величайшие в мире горные хребты и, в сущности, возвращаются назад, принося приокеанским странам наводнения или засухи. Если же мы проведем необходимые взрывные работы, то в сплошной стене гор можно проделать несколько десятков коридоров, по которым влажные, теплые массы океанского воздуха потекут в иссушенные районы Азии.

Наши расчеты и испытания на моделях различных вариантов показали, что образование таких коридоров не такое уж сложное дело, если, разумеется, брать эту работу не в отрыве от общих задач, а в комплексе. Что мы имеем в виду? Дело в том, что ледники питают многие реки. Их нужно не только сохранить, но и умножить. Для этого в первую очередь следует взрывать не сплошной монолит, а определенную часть вершин и хребтов, которые, обрушиваясь, создадут дополнительные высокогорные плато, где неизбежно произойдет образование ледников. После сглаживания хребтов можно будет приступить к образованию коридоров.

Для выброса излишних горных пород следует использовать имеющиеся горные ущелья и долины. Естественно, некоторые из них станут вровень с новообразованными плоскогорьями и пополнят площади ледникообразования. По коридорам на север потекут массы влажного, горячего воздуха. Проходя в районах ледников, воздух несколько охладится, и влага в нем начнет конденсироваться. Таким образом, в Среднюю и Центральную Азию океанские массы воздуха поступят уже охлажденными примерно до средних температур этих районов и почти готовые к образованию осадков. Их последующее продвижение на север и встречи с более холодными токами местного и северного воздуха неминуемо приведут к выпадению осадков.

Здесь кроется первое слабое место проекта, из-за которого в свое время он был отклонен. Как вы видите, океанский воздух по этой схеме как бы проскакивает самые засушливые районы и выносит осадки дальше на север. Но наши критики не замечают существенной детали — образования площадей для ледников. А именно они, аккумулируя избытки влаги, в конце концов станут истоками новых рек и, следовательно, дополнительного орошения предгорных и прилегающих к ним районов. Таким образом, на обширных площадях появится возможность навсегда избавиться от безводья.

Второй слабой стороной проекта, как известно, были признаны обратные связи: вторжение арктических масс воздуха в приокеанские страны. В принципе такое вторжение возможно, и оно закономерно вызывает тревогу. Но не забывайте, что арктический воздух, проходя по просторам Азии, прогреется и на юг попадет относительно подогретым. Но он будет холоднее воздуха этих районов, и именно это и позволит ему сконденсировать влагу этих мест и, вызвав дожди в засушливое время года, улучшить общий водный баланс, смягчить климат. Поэтому такое вторжение ничего, кроме пользы, не принесет.

Третьим возражением является неизученность последствий такого обмена массами теплого и холодного воздуха. И это тоже справедливо. Даже наши возможности моделирования — прямого и математического — еще не позволяют точно ответить на все вопросы. В самом деле, нам еще неясно, как поведут себя огромные массы воздуха на периферии, в связи с тем что в центре Азии несколько изменится климат. Однако предварительные подсчеты показывают, что существенных изменений климата на периферии района не предвидится. При этом наши критики забывают, что первым этапом осуществления проекта является образование горных плато под будущие ледники. Когда они будут образованы, можно будет с большей точностью просчитать возможности дальнейших изменений.

Четвертое возражение — огромный объем работ и их стоимость. Мне кажется, что это возражение наименее существенное. Взрывчатых материалов сейчас у нас вполне достаточно, они мощны и дешевы. Дополнительной техники создавать не следует — вполне достаточно и той, что есть. Ведь нам нужны всего лишь штольни для закладки взрывчатых веществ. А вот выгода от всего этого может быть колоссальная: вполне вероятны обнаружения полезных ископаемых, добыча которых окупит все работы. И наконец, будущие коридоры — это еще и пути сообщения между севером и югом материка. Даже отбрасывая в сторону наши климатологические изыскания, такие коридоры свяжут воедино и наш материк, и почти весь земной шар транспортными артериями. Я имею в виду окончание строительства на Беринговом проливе.

Все материалы, касающиеся этого проекта, заложены в запоминающие устройства и могут быть немедленно воспроизведены. Дополнительных мыслей по этому поводу я, к сожалению, пока не имею. Благодарю за внимание.

Андрей откинулся на спинку кресла и жадно закурил. Белка на подлокотнике фыркнула и перебралась на стол, под самый традевал. По лицам участников кольцовки мелькнула улыбка. Но их взгляды опять прошли мимо Андрея, и он понял, что и в первый раз, когда он только начинал говорить, они смотрели не на него, а на белку.

И тут он сразу понял, что его взволновало, когда он увидел старинную комнату своей лаборатории: на столе у Норы не было цветов. А сколько он ее помнил, на ее столе каждый день стояли свежие цветы…

Сердце почему-то дало перебой, и он невольно взялся за левую сторону груди, но сейчас же оторвал руку: стареть не время. И не место. Просто в самом деле грустно, что с Норой у них ничего не вышло. Он знал — она любила. Или почти любила. А может быть, была готова любить. И если бы не Ашадеви…

Как она вошла в жизнь — сразу, залпом.

У нее была своя жизнь — она готовилась стать учительницей русского языка и поэтому жила в их городе. И познакомились они только потому, что ей захотелось узнать национальную интерпретацию международных терминов.

И он, честно говоря, не интересовался ее работой. Да и кто, в какие времена интересуется работой учителя? Это же само собой разумеющееся…

Теперь ее нет, а есть третий район зоны Белого Одиночества…

— Андрей Николаевич, — резко спросил Кремнинг, — вам не нравятся наши рассуждения?

Сырцов встрепенулся — он и в самом деле не слушал, о чем говорили на кольцовке. Он мягко, примирительно улыбнулся — Нора называла такую улыбку лисичкиной — и потянулся рукой к белке.

— Я же сказал, что у меня нет новых мыслей. А то, что говорится, сразу не усвоишь.

Белка чуть отодвинулась и опять ухватилась зубами за рукав. Все так же пищал контакт на традевале, с экрана которого строго глядел Артур Кремнинг. Впервые Андрей как следует рассмотрел белку — ее усики, и крохотные кустистые брови, и блестящий, лакированный нос. Он все время дергался, и иногда казалось, что белка гримасничает. И лапы у нее были маленькие, темные, со светлыми коготками… Стоп. А что у тебя на лапке?

На той самой лапке, которую белка держала на отлете, словно припудривающаяся женщина, надулась большая — для белки, конечно, — опухоль. Может, в крупную горошину, а может быть, и больше.

Андрей осторожно взял эту лапу пальцами и медленно развернул к экрану традевала — там светлее. Пожалуй, это нарыв. Самый обыкновенный нарыв. Вероятно, белка занозила лапу и не выкусила занозы, а потом легла спать. И во сне началось нагноение. И занозы в таком разе уже не выкусишь.

Впрочем, звери народ сильный. Они сами делают себе операции и зализывают свои раны. А эта… Эта, видно, слишком молода. Она еще боится боли. И она пришла к нему за помощью.

— Коллега, мне кажется, что нарыв нужно вскрыть, — прозвучал голос с традевала.

Ощущение общения с миром было настолько полным, что Андрей даже не поднял головы. Он только кивнул и ответил:

— Да, но чем покрыть взрез…

— Конечно, не бинтом. Обыкновенным антибиотическим пластырем.

Это сказал другой голос, и Андрей понял, что он отнимает время, драгоценнейшее время у людей, собравшихся у традевала. Он поднял взгляд и в проплывающих лицах увидел и интерес и сочувствие, но словно по инерции сказал:

— Извините, пожалуйста… Я отвлекаю вас…

— Что вы, что вы… Мы понимаем…

— Нет, вы действуйте.

— Такое симпатичное существо… (Ну это, конечно, женский голос.)

Кто-то давал советы, но Андрей не слушал. Он поднял белку, посадил на ладонь и, осторожно придерживая, пошел к аптечке. Достал пинцет, пластырь, жидкость местной анестезии. Как обращаться со всем этим хозяйством, он знал отлично. Жизнь в тайге приучила его справляться с порезами и ушибами без посторонней помощи. Он зажег свет и хотел было приступить к операции, но новый голос с традевала посоветовал:

— Давайте поближе. Я вас проконсультирую.

— Андрей Николаевич, — спокойно предложил Кремнинг. — Может быть, стоило бы отложить ваш уход за домашними животными?

Сырцов посмотрел на его спокойное лицо и ощутил прилив холодного, как кремнинговские глаза, бешенства.

— Понимаете, Артур, это не домашнее животное. Это дикое животное. Оно живет в тайге. А в тайге начинается пурга. И животное, маленькое, беззащитное животное пришло ко мне за помощью! Я покажу вам сейчас, как живет тайга. Посмотрите, и вы поймете, почему ваши возражения, ваши споры — пусть правильные, пусть обоснованные — все-таки не самое главное.

Левой рукой он прижимал белку к груди, а правой включал обзорные телевиды, передавая их информацию в каналы кольцевых традевалов. И все, кто был занят в кольцовке, и те, кто следил за нею у экранов своих телевизоров, увидели, чем живет в эти минуты тайга.

И первые космы поземки, и мглистые тучи снега над качающимися вершинами, и стада коз, уходящих от ветра и снега в лощинки, и прижавшиеся друг к другу лосиные стада на фермах, и все то огромное, из чего складывалась зона Белого Одиночества в эту страшную в своей ярости весеннюю пургу. Потом он подключил звук, и в миллионах домов завыл ветер, затрещали деревья и как вопль о спасении пронесся далекий, всхлипывающий от ужаса и напряжения вой тундрового волка: он ушел от пурги под защиту деревьев и теперь звал своих отставших сородичей.

Андрей между тем подошел к традевалу, сел в кресло и помазал беличью лапку анестезирующим раствором, потом вскрыл нарыв и заговорил:

— Вы сидите сейчас в тепле, за вашими окнами весна. У одних капель, у других цветение, третьи изнывают от жары. А здесь белое безумие. От него страдают маленькие братья. Глупые и бессловесные. И уж если они поняли, что человек может их защитить и спасти, то я надеюсь, что и вы поймете, как важно то, что мы предлагаем. А мы предлагаем совсем немногое. Всего лишь поделиться тем, чего у каждого в избытке. У нас тут холода, у вас жары. У нас снегов, у вас теплого дождя. Всего-то и требуется отдать другому толику ненужного. А когда мы поделимся, каждому станет немного легче. Вот и все. Если вы поймете это, все остальное всего лишь техника.

Он наложил пластырь на лапку, устроился поудобней в кресле и положил белку на изгиб локтя. Она поворочалась, несколько раз взглянула на него своими блестящими бусинками и вдруг сладко, по-детски беспомощно зевнула. Андрей погладил ее и сказал:

— Извините эту задержку кольцовки. Но у меня, право же, нет свежих мыслей.

Белка накрылась распушившимся хвостом и стала тихонько посапывать. Это был новый звук в балке. Новый и приятный. Пищал контакт, и сопела уставшая от боли, бессонницы и холода молоденькая белочка. А традевал молчал. На нем проплывали сосредоточенные и потому слегка грустные лица государственных деятелей, их консультантов, ученых, инженеров. И все они смотрели на маленькую, глупую белку, посапывающую на сгибе локтя Сырцова.

— Собственно, коллектив нашего института, — нерешительно сказал бирманец, — в принципе и не возражал. Нас интересует лишь техника… И окончательное направление коридоров. Наши предварительные подсчеты показали, что осуществление проекта позволит нам потеснить джунгли и, следовательно, болота.

Говорили другие, уточняли возможности и трудности, но никто, ни один человек не протестовал собственно против проекта. Кажется, и в самом деле начиналась техника. Но странно, каждый, говоря и даже споря, смотрел не столько на собеседника или оппонента с экрана, не на Андрея, а на маленькую спящую белку. Она стала членом совещания, его неотъемлемой частью.

* * *

После окончания кольцовки Андрей сидел в кресле и курил, выдувая дым на сторону. Не хотелось двигаться и, кажется, думать. Просто было хорошо. В нем свершалась какая-то незримая и ему самому непонятная деятельность, мешать которой было бы смешно и неразумно. Пусть идет так, как идет. Но тут, как назло, зазвенел телевид.

— Поздравляю вас с успехом, — сказала дежурная. — Теперь вы не задержитесь в наших местах?

— Нет, почему же?.. Распахать поле, засеять его, подышать запахом свежеподнятой земли… Нет, этого я, пожалуй, не уступлю никому.

— Но ведь ваша главная работа… Она же для всех…

— А разве сев не для всех?

— Да, но уровень…

— В конечном счете всякий уровень зависит от того, куда его поднимет работник. Если я вернусь сейчас, я не столько помогу в главном, сколько помешаю: нет мыслей и идей. Так пусть решаются сложные теоретические и дипломатические вопросы. Пусть окончательно договорятся. А тогда… Тогда, вероятно, появятся идеи и у меня. Ведь самые лучшие мысли приходят неожиданно, ассоциативно. И, как правило, во время физической работы. Вы этого не замечали?

— Нет… Мне как-то не приходилось заниматься ею. Я ведь врач…

— Жаль. Тогда вы не используете возможностей Белого Одиночества. Главное в нем ощущение своей значимости, своей силы в борьбе со… Ну, скажем старинным термином — слепыми силами природы. И если вы… Кстати, а почему вы очутились здесь? И почему вас весной не тянет вдаль?

Она помолчала и потупилась.

— Я спрашиваю это по праву человека, секрет которого известен. Но если вы хотите…

— Семь лет я провела в космосе. Сейчас там муж. К нему я не долечу… Быть в космосе не могу: меня стал угнетать его лучащийся мрак.

— Вы очень любите мужа?..

— Да.

— И будете ждать… хоть всю жизнь?

— Да.

Они помолчали, и, когда оба поняли, что думают об одном и том же, женщина сказала:

— Она тоже будет ждать вас.

— Вы уверены?

— Да.

— Может быть, вы передадите телеграмму в Мадрас?

Она задумалась, потирая лоб пальцем с изумрудным ногтем. Потом тряхнула золотистыми волосами.

— Не нужно. Напишите обыкновенное письмо.

— Вы думаете, что она будет ждать?

— Да. Ведь она женщина. У женщины главное — надежда. Если есть надежда, есть вера — она будет ждать.

Он легонько прижал белку. Она поворочалась и вздохнула.

— Ну, вот видите… Значит, я обязан окончить сев… А уж тогда…

Она засмеялась. Впервые за все время их телевидного знакомства.

— Все-таки настоящие мужчины очень похожи друг на друга. Как только они обретают веру, так немедленно отходят от того, в кого верят. Мой такой же: «Если бы я тебе не верил, я не согласился бы на экспедицию».

— Настоящие мужчины бывают только тогда, когда они встречают настоящих женщин.

Андрей сказал это так назидательно, что сам рассмеялся. Она удивленно спросила:

— Чему вы смеетесь?

— Я изрекаю истины.

— Над добрыми истинами не смеются.

— А, полно! Смеяться можно над всем, если… если тебе радостно.

— Ах вот как… Ну что ж… Кончайте сев и занимайтесь земными делами.

— А вы все еще в космосе?

— Да. Пока его нет на Земле, я все еще в космосе.

Они распрощались, но сейчас же включился Борис:

— Старина, ты здорово использовал форсаж.

— Не понимаю…

— Белка сыграла великолепно. Ты ее долго дрессировал?

Что-то в настрое этого вечера нарушилось. Внутренняя деятельность прекратилась. Стало грустно, и Андрей поморщился.

— Значит, и в самом деле… — растерялся Борис.

Андрей пожал плечами.

— Ладно, старина, не сердись. Все равно здорово. Я рад за тебя, — Борис вздохнул, но добавил радостно, правда, несколько неестественно радостно: — А мы с Эстой решили возвращаться.

— Сеять не хочется?

— Оно бы… Но, понимаешь, Эста… Ну, словом… в городе это как-то легче… спокойней. Да и мне уж хочется настоящих рейсов. А то родится наследник, а батя потерял профессию…

— Ну ты даешь, — засмеялся Андрей, и все, что было хорошего и важного в этот вечер, стало возвращаться и становиться на свои места. Даже нарушенная было внутренняя деятельность опять возобновилась. — Доволен?

Борис яростно поворошил свои густые, иссиня-черные волосы.

— Не то слово. Обалдеваю…

— Давай-давай. Дом закроете?

— Что ты!.. Столько желающих. Сегодня мы связались, по крайней мере, с полусотней пар. Одна нам понравилась. Какая-то Нора с мужем. Так и рвутся сюда.

— Она, эта Нора, какая из себя?

— Красивая. Чуть хуже Эсты. Такая, знаешь… шатенка. Строгий взгляд — наверно, математик или инженер. Ну, только сильна! А муж у нее веселый парень — сразу предложил сыграть партию в шахматы.

Андрей промолчал. Кажется, это и в самом деле Нора. Вот почему на ее столике не было цветов. Она ушла от цветов. Она решила уйти в зону Белого Одиночества, чтоб раз и навсегда разорвать с прошлым и с ним. Ну что ж… Она права — ждать его бесполезно. У него есть одна мечта — далекая Индия. А жизнь идет.

Все было правильно. Все логично. И все-таки грустно. Он вздохнул:

— Слушай, Борис, я тоже хочу быть веселым парнем. Сыграем партийку?

— А что? Все равно эта чертова пурга не даст ничего делать. Прошлый раз, помнится, ты играл белыми?

Они играли в шахматы, курили и растянуто обсуждали события дня.

— Ты явно тянешь на ничью, — сказал Борис, делая ход ладьей.

— Молодых, начинающих отцов нужно беречь.

— А ты что ж?

— Вот я и показываю пример, как нужно будет обращаться со мной в будущем. В свой срок.

Они рассмеялись, и Борис потянулся так, что хрустнули кости.

— А мне и в самом деле хочется перегрузок, полетов и вообще всяческой чертовщины. Ну давай спать?

— Давай, старина. Спокойной ночи.

Андрей выключил аппарат, проверил, как чувствуют себя лоси, и начал устраивать постель белке. Но потом раздумал — просто сделал вмятину на второй подушке, положил белку и прикрыл ее своим шарфом. Несколько минут он слушал, как она посапывает под ухом, потянулся, как это сделал Борис, и вскоре уснул.

Александр КАЗАНЦЕВ

ФАЭТЫ[1]

Рисунки Ю. МАКАРОВА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЫНЫ СОЛНЦА

5. ПЕРВЫЙ ИНКА

Итак, Хронику Миссии Разума продолжит уже не Инка Тихий — Кетсалькоатль, а Кон-Тики, то есть солнечный Тики, так называют теперь меня. Слово же «инка» — так произносили здесь люди мое имя — в знак уважения к сынам Солнца стало означать «человек», а «первый инка» — первый человек общины.

За то время, пока я не притрагивался к рукописи, сделано было очень много.

Общение с людьми, основанное на примере достойного поведения, щедрых результатов совместного труда и справедливых отношений между теми, кто трудится, оказалось куда более действенным, чем страх перед лжебогами и повиновение их воле вопреки сложившимся привычкам.

Цивилизация инков развилась, а вернее, возникла здесь взрывоподобно. Люди, прежде строившие шалаши из листьев, воздвигали в Городе Солнца (Каласасаве) прекрасные каменные здания, какие могли бы украсить Толлу. Не строили они лишь ступенчатых жертвенных пирамид…

Однако не только мариане учили людей, кое-что и пришельцам пришлось позаимствовать у землян.

На Маре нет водных просторов. Рыбачьи плоты из легчайших стволов с веслами, «удлинявшими руки», поразили нашего инженера Гиго Ганта. Он заметил, что гребцам приходилось бороться с ветром, задумал использовать движение воздуха и… изобрел парус, решив передать его людям вместе с марианским колесом.

— Должно знать, — восстал Нот Кри, — что человек останется человеком, от кого бы он ни происходил — от фаэтов или от фаэтообразных земных зверей, только в том случае, ежели будет постоянно нагружать важнейшие мускулы тела… Колесо принесет несчастье людям, ибо они создадут в будущих поколениях катящиеся экипажи, разучатся ходить и в конце концов выродятся. По той же причине не нужен им и парус.

Кара Яр и Эра Луа поддержали Нота Кри. Ива, наивно благоговевшая перед «своим Гиго Гантом», обиделась за него. Мне пришлось принять, может быть, и ошибочное решение, которое спустя тысячелетия способно удивить будущих исследователей, которым не удастся обнаружить никаких следов колеса ни в Толле, ни в заливе Тики-Така.[2]

Но парус, как мне казалось, не мог повредить людям. Это утешило Гиго Ганта, и под его руководством инки построили первый парусный корабль (уже не плот, а крылатую лодку), на котором вместе со своим рыжебородым «летали по волнам» вдоль берегов материка.

Эти путешествия способствовали быстрому росту государства инков. Никто не завоевывал соседние племена. Мореплаватели лишь рассказывали о своей стране. Молва о благоденствии инков, умеющих выращивать чудо-зерна и живущих сплоченной общиной, влекли к Городу Солнца ищущих лучшей жизни.

Вероятно, в грядущей истории Земли еще не раз случится так, что легенды о счастливом крае заставят людей сниматься с насиженных мест и переселяться целыми селениями и даже народами в поисках воли и счастья. Так случилось при нас на материке Заходящего Солнца, огороженного океаном от других земель.

К бывшим кагарачам постепенно присоединялось все больше и больше полуголодных племен, промышлявших нелегкой охотой. Все, кто приходил к инкам, становились равными между собой, и каждый, уже не голодая благодаря заботам общины, сам теперь трудился для нее в полную меру своих сил.

Люди узнали, что сыны Солнца, живущие с инками, научили их добывать из горных камней металл куда более прочный, чем мягкое золото. Рожденный в яростном огне, он был податлив, пока не остывал, и из него можно было делать не только оружие, но и множество полезных вещей, прежде всего орудия обработки земли, на которой вырастал дар звезд — кукуруза.

Вокруг государства инков были воздвигнуты бастионы, предназначенные для защиты от грабительских отрядов Толлы, рыскавших в поисках сердец для жертвенных камней. В свое время Чичкалан попал в плен к кагарачам, участвуя в одном из таких набегов. Теперь Чичкалан был главным помощником Гиго Ганта, первым инженером среди землян, искусный не только в игре в мяч, как бывало, но и в создании хитрых рычажных механизмов. Неунывающий весельчак, он не избавился лишь от своей страсти к пульке, варить которую научил даже инков.

Вместе с ними он строил парусный корабль и вместе с ними плавал в незнакомом море. Чтобы научить землян правильно ориентироваться по звездам, нам с Нотом Кри пришлось вспомнить, что мы звездоведы.

Первым звездоведом среди инков стал наш ученик Тиу Хаунак. Он обладал зрением не менее острым, чем у могучих птиц, разглядывавших землю с огромной высоты. Высокий, широкоплечий, с выпуклой грудью и гордо закинутой головой, крючковатым носом и широко расставленными круглыми глазами, он умудрялся видеть звезды, доступные нам лишь с помощью оптики. Его огромные руки, будь на них перья, казалось, способны были поднять его ввысь.

Он обладал каменной волей и жестким упорством, удивляя нас своей феноменальной памятью и способностью к математическим вычислениям, от которых мы, мариане, избалованные вычислительными устройствами, совсем отвыкли. Собственно, ему, а не нам обязаны инки созданием своего государства. Если я был «первым инкой», то он был первым из инков. Он прекрасно понимал, что процветание его народа основано на дружбе с пришельцами.

Тиу Хаунак поразил меня своими расчетами, сообщив:

— Если время оборота вокруг Солнца трех планет: Вечерней Звезды, Луны, — так называл он Луа, — и Земли относилось бы почти как восемь к десяти и к тринадцати, 225-280-365 земных дней, то орбита Луны была бы устойчивой, как камень, скатившийся в ущелье.

— Но орбита ее неустойчива? — осведомился я.

— Да, как камень на краю утеса, потому что на самом деле год Луны равен не 280, а 290 дням. При опасных сближениях Луны с Землей «камень с утеса» может сорваться.

— Разве сыны Солнца говорили Тиу Хаунаку об опасности предстоящего сближения планет? — напрямик спросил я своего ученика.

— Тиу Хаунак сам понял, почему сыны Солнца прилетели на Землю и зачем их братья стремятся на Луну.

Однажды он привел меня на берег моря.

— Мудрейший Кон-Тики, наш первый инка, все же не знает людей, — загадочно начал он. — Люди становятся лучше от общения с сынами Солнца, но в своей основе остаются столь же жестокими, как жрецы Толлы.

Порыв ветра рванул наши плащи, сделанные из еще пока грубой ткани, появившейся у инков. Он продолжал:

— Мудрый Нот Кри объяснил Тиу Хаунаку, что причина кроется в самой крови людей, в которой таится сердце ягуара.

— Нот Кри придает излишнее значение наследственности. Долг инков так воспитать своих детей, чтобы сердце ягуара не просыпалось в них. Сестра Кон-Тики Ива все силы отдает такому воспитанию.

— Как ни приучай ягуара, он все равно будет смотреть в лес. Что больше любви и преданности может дать воспитание? И все же девушка Шочикетсаль предала и тех, кого любила, и даже свой народ, едва сердце ягуара проснулось в ней.

В черной туче над морем сверкнула молния. Донесся раскат грома.

— Почему Тиу Хаунак бередит свежие раны друзей?

— Потому что он с тревогой и болью услышал слова Нота Крн о скором возвращении мариан на родную планету.

Корабль Гиго Ганта с надутыми парусами спешил укрыться в бухте от начинающегося шторма за уходящей в море недавно построенной защитной каменной стеной.

— Разве сыны Солнца не научили людей основам добра, знания и справедливости? — спросил я.

— Этого мало, — с необычной резкостью ответил Тиу Хаунак. — Миссия Разума никогда не должна закончиться.

— Пришельцы смертны, — напомнил я.

— Все бессмертны в своем потомстве, — возразил Тиу. — Если Кон-Тики женится на Эре Луа, или Нот Кри на Каре Яр, или же Гиго Гант на Иве Тихой, то любая эта чета может остаться с инками, дав им в правители своих детей, в крови которых не будет крупинок сердца ягуара.

Я даже вздрогнул. Он сумел увидеть то, чего я не хотел видеть. Я и Эра Луа! Нот Кри и Кара Яр! И даже моя сестра Ива с Гиго Гантом!..

Со дней моей марианской молодости я считал себя влюбленным в Кару Яр, хотя она ни разу не дала мне повода почувствовать взаимность.

А Эра Луа? Не потому ли она добилась своего участия в Миссии Разума, что хотела быть рядом со мной?

Вместе с ближайшими помощниками Чичкаланом, Тиу Хаунаком, Хигучаком и его старшей дочерью Имой, заботившейся: о нашей пище, мы, мариане, жили в одном из первых воздвигнутых здесь каменных зданий.

Хигучак вбежал ко мне, вырвал из седых волос яркое перышко и бросил его на пол:

— Горе нам! Прекрасная врачевательница, пришедшая с первым инком к костру Хигучака, сейчас открыла двери смерти.

Я вскочил, недоуменно смотря на него.

— Ничего не спасет Эру Луа, — продолжал он, топча свое перышко.

Я бросился в покои, которые занимали наши подруги, где Ива и Кара Яр хлопотали около Эры Луа.

Услышав мой голос, она посмотрела на меня, передавая взглядом все то, что не могла сказать словами.

— Сок гаямачи, — указал Хигучак на уголки страдальчески искривленного рта Эры Луа. Я заметил красноватую пену, словно она до крови закусила губы.

— Сок гаямачи, — твердил Хигучак. — Конец всего живого.

И тут вбежала Има и упала к ногам отца. Тот схватил ее за золотистые волосы.

— Тиу Хаунак рядом со смертью, — произнесла она.

— Сок гаямачи? — свирепо спросил отец.

— Сок гаямачи, — покорно ответила девушка.

Отец выхватил из-за пояса боевой топор.

— Тиу Хаунак! Нет, нет! — твердила Има.

Я стоял на коленях перед ложем Эры Луа и держал ее руку. Ива, приставив к ее обнаженному плечу баллончик высокого давления, впрыскивала ей через поры кожи лекарство. Но ведь от сока гаямачи не было противоядия!

Кара Яр помчалась с другим таким же баллончиком к Тиу Хаунаку.

Има посмотрела на нас с Эрой Луа и завыла раненым зверем.

Я оглянулся на нее. Внезапное просветление помогло мне понять все… Как же я был слеп! Прав был бедный Тиу Хаунак, сказав мне, что я, «первый инка», все же не знаю людей!..

Много позже я попытался разобраться в чувствах и мыслях Имы.

Дочери Солнца научили ее многому, даже умению изображать слова в виде знаков на камне или дереве, хотя произносить слова голосом ей было куда проще и приятнее.

С рождения она уважала силу, ловкость, отвагу. Ее воспитание было похоже на то, которое дает самка ягуара своим детенышам.

Ей непонятны были рассуждения сынов Солнца о доброте, но она ценила сделанное ей добро.

Когда отец и мать стали выращивать кукурузу, она лишь пожала плечами, оправив на себе пятнистую шкуру. Охота в лесу казалась ей занятием более достойным, чем копанье в земле и выращивание из травы кустарника.

Има чувствовала себя в лесу не женщиной, а мужчиной. Не всякий воин мог соперничать с ней в быстроте бега, ловкости и точности удара копьем, умении читать следы у водопоя. И она болезненно переживала, что мужчины ее племени не желали признать ее равной себе, считали, что и она должна стать обычной женой, матерью, рабой своего мужа.

И вот такой девушке повстречался белокожий бородач, безмятежно уснувший на пороге ее хижины, не остерегаясь копья.

Он сразу покорил Иму тем, что признал в ней Великую Охотницу, во всем равную мужчинам. А потом, когда ему подчинился отец и стали повиноваться все кагарачи, она увлеклась им.

Пришелец не выделял Иму среди других, но она всей силой своего простодушного сердца полюбила бородатого сына Солнца.

С наивной простотой охотника она решила «добыть» пришельца и, если нужно, отстоять его с копьем.

И она пришла вместе с отцом в новый дом сынов Солнца, чтобы помогать им жить. Если они, как робкие олени, не умеют есть мясо, которое она достала бы им в лесу, она соберет им сытных кореньев и сладких стеблей.

Чтобы привлечь к себе внимание бородатого пришельца, Има сменила пятнистую шкуру на новую яркую ткань инков и часто пела.

Она пела не песни людей, а песни леса. Голос ее то урчал разгневанной самкой в логове, то взлетал в переливах, как яркая пташка на солнце. Бородатый сын Солнца очень любил ее пение, и она подумала, что он может так же полюбить и ее.

Но он не прикасался даже к ее руке. Има горько страдала, уязвленная в своей гордости и первой девичьей мечте.

Наконец ей стало ясно, что сын Солнца не принадлежит ей потому, что на пути ее стоит та белокожая, которая разделила с ним первую опасность у потухшего костра.

И тогда с наивностью дикарки, для которой так привычно было убивать, она собрала страшный сок гаямачи.

Она готовила пищу для сынов Солнца и их помощников. Ей ничего не стоило пропитать им любимую пищу Эры Луа.

Но она не собиралась причинить вред Тиу Хаунаку, которого любили и уважали все кагарачи. О последствиях своего поступка свирепая охотница даже не задумывалась. Просто Эры Луа не будет существовать, как не существует любого из тех зверей, которых она поражала копьем. Ведь никто не воспитывал в Име тех черт характера, которые старалась теперь привить маленьким инкам Ива Тихая.

Черты характера! Ревность как черта характера присуща отдельным людям или это характеристика людей вообще? Я вместе со своими друзьями впоследствии много думал об этом. Если бы только одна Мотылек так проявляла себя, это можно было бы счесть за случайность. Но сейчас Има заставила думать о закономерности подобного поведения людей, вот что было страшно.

Обо всем этом я, Кон-Тики, думал уже много позже, а в тот миг лишь увидел, что могучий Хигучак оттянул за волосы назад голову Имы, взмахнул топором и со свистом опустил оружие..

6. ОШИБКА ПЕРВОЙ МАТЕРИ

Отряд Совета Матерей снова достиг мертвого города Жизни, покинутого несчетные циклы назад. Как и в первый раз, пылевая буря встала на пути шагающего вездехода, и путники отсиживались, полузанесенные снегом. Войдя в глубинные галереи, сообщавшиеся с атмосферой Мара теперь уже без всякого шлюза, они снова шли по тропинке, покрытой вековой пылью.

Мона Тихая невольно искала здесь следы сына. А ее спутник с выпяченной грудью и горбом, казавшийся в скафандре даже не марианином, а пришельцем, взволнованно смотрел по сторонам.

Холодные факелы не могли рассеять глубинный мрак, вырывая только части стен, полуобвалившиеся входы в былые жилища.

Рядом с Моной Тихой брела грузная Лада Луа.

Вот и знакомая пещера. Свисавшие со свода сталактиты срослись с каменными натеками сталагмитов, образовав причудливые столбы. В одном из них была скрыта в натеках каменная фигура Великого Старца.

Немало времени провела здесь Мона Тихая, упорно освобождая древнее творение от наросших на нем слоев.

Мона Тихая задумала сделать свою скульптуру Великого Старца.

Но теперь иная цель привела ее сюда.

Из пещеры колонн нужно было спуститься крутым ходом в нижнюю пещеру, где находился вход в тайник.

В нем Инка Тихий, Кара Яр и Гиго Гант когда-то нашли не только письмена, рисунки, но и сами аппараты, без которых остов «Поиска», сохраненного фаэтами, был бы мертв.

Но ни Гиго Гант, ни Кара Яр, ни Инка Тихий не знали тогда, что в тайнике есть еще один тайник. О нем знала только Первая Мать, но она молчала.

И вот теперь в глубинной тишине при свете холодных факелов две Матери и их уродливый спутник остановились не перед дальней стеной тайника, как можно было бы ожидать, а перед стеной, в которой была уже открыта дверь, но только изнутри хранилища.

— Мне не открыть, — Мона Тихая бессильно опустилась на камень. — Мои глаза не смогут лгать… Во мне нет желания двинуть стены.

— Тогда пусть матери позволят мне, — вмешался молодой марианин и, прихрамывая, подошел к стене. — Но я не вижу здесь спирали. Куда смотреть? Чему приказывать открыться?

— Собери всю силу воли, — певуче сказала Лада Луа. — Представь себе все то, что сейчас увидишь, когда падет стена.

— Устройство для распада вещества? Но на что оно похоже, хотел бы я знать! На остродышащую ящерицу или на мой несчастный горб?

— Сейчас увидишь. В предании сказано, что все зависит от силы желания дерзающих и от чистоты их замысла.

— Тогда стена не устоит!

Обе матери сели на камень поодаль. Лада Луа тихо сказала:

— Без нашей помощи, пожалуй, он скорее откроет.

Мона Тихая усмехнулась:

— Вспоминаешь, как я мешала сыну?

— Нет, почему же? Ты сама привела нас сюда, решилась.

Марианин стоял перед стеной и пристально смотрел перед собой, вкладывая во взгляд всю силу своего желания.

И опять, как несколько циклов назад, сработали древние механизмы, настроенные на излучение мозга. Не понадобилось даже помогать противовесам. Стена сама собой упала внутрь, Марианин, чуть волоча ногу, бросился вперед.

— Здесь пусто! — закричал он. — Ничего нет!

Обе Матери переглянулись. Разгневанный юноша стоял перед ними:

— Ты обещала, Мона Тихая, что мы возьмем отсюда готовое устройство, чтоб сразу же лететь на Луа! Кто взял его?

Мона Тихая развела руками.

— Я обвиняю! — вне себя от гнева бросил ей в лицо юноша.

Никогда еще не было на Маре такой смуты, как в пору, когда Кир Яркий доказал подвигом зрелости, что планеты Луа и Земля столкнутся много раньше, чем на основе прежних расчетов Инки Тихого и Нота Кри считал старейший звездовед Вокар Несущий. Старец был задет за живое и наотрез отказался признать подвиг зрелости своего ученика. Пылкий, невоздержанный в отличие от спокойной и холодной старшей сестры Кары Яр, тот готов был — впрочем, как и она, — во имя истины смести все на своем пути.

Природа сурово обошлась с ним. Он был горбат и хром от рождения. Сознание ущербности развило в нем честолюбие, чрезмерное даже среди мариан. Он гордился Карой Яр. Она была для него воплощением красоты и примером поведения. Он мечтал, подобно ей, посвятить себя спасению людей на Земле.

И несмотря на физические недостатки, готовился к полету на Луа.

Его необыкновенные способности поразили Вокара Несущего. Сочувствуя гордому юноше, он поначалу отнесся к нему с особым вниманием и даже прощал коробящую всех резкость его суждений обо всем на свете. Но когда тот стал опровергать его собственные выводы, оскорбленный старец пришел поделиться обидой с своим давним другом Моной Тихой.

Мона Тихая была занята завершением каменного изваяния сказочного фаэта.

Продолжая работу, неуловимыми движениями делая каменное лицо живым, Мона Тихая выслушала старого звездоведа.

— Не горевало бы сердце мое, — она отложила резец, — ежели бы прав оказался не ты, Вокар Несущий, оплот Знания на Маре, а юный Кир Яркий. Не обижайся и узнай, что передано Совету Матерей по электромагнитной связи с Земли.

И Вокар Несущий выслушал печальную историю изгнания из Толлы бога Кетсалькоатля и злодеяний в городе Солнца.

— Ответствуй мне, можно ли признать разумными людей, столь кровожадных и коварных? Там, возможно, все женщины жестоки и ревнивы. Кровавые преступления — обыденность. Могли бы стать такими извергами потомки просвещенных фаэтов? Могли ли так одичать? Не земные ли это чудища, обретшие зачатки разума, чтобы стать свирепее и страшнее всех зверей планеты?

Вокар Несущий не мог отделаться от ощущения, что в их беседе принимает участие и этот третий, с высоким лбом, нависшими бровями и вьющейся каменной бородой. Ему хотелось угадать, что сказал бы он, побывавший на Земле? Но изваяние молчало.

— Ты права, Первая Мать, — после раздумья произнес Вокар Несущий. — Вмешательство в судьбу планет не было бы оправдано Великим Старцем. Думаю, что он, заботясь о марианах, ради которых наложил свои Запреты на опасные области Знания, предложил бы сейчас Миссии Разума вернуться с Земы на Map прежде, чем планеты столкнутся.

Мона Тихая проницательно посмотрела на звездоведа:

— Так вещал бы древний Старец? Но ты, хранитель Знания, заложенного им, ты сам-то ведь считаешь, что предстоящее противостояние не так опасно и твой новый ученик не прав?

— Сближение планет рождает взрыв стихий. Не счесть всех бедствий на Земле. Марианам надобно вернуться.

— Тогда истинно жаль, что ты, первый звездовед Мара, не согласен с юным Киром Ярким, — сказала Мона Тихая, углубляя резцом складки между бровями на изваянии Великого Старца.

— Почему? — изумился Вокар Несущий.

— Увы, тебе дано познать лишь звезды, а не сердца мариан.

— Сердца и звезды?

— Пойми, разгул стихий лишь привлечет к себе тех, кто ищет подвига. Будь твое мнение о скором столкновении планет таким же, как у дерзкого юнца, оно могло бы убедить Инку Тихого скорей вернуться, к нам на Map. А его ведь ждет мать.

Вокар Несущий задумался, искоса глядя на скульптуру и ваятельницу, нервно перекладывающую резцы.

— Математический расчет порой зависит от того, как пользоваться вычислительными устройствами, — неуверенно начал он. — Первая Мать подсказала новый подход, — уже решительнее продолжал он. — Я проверю выводы своего юного ученика, и пусть он будет прав, дабы я мог присоединить свой голос к предостережению участникам Миссии Разума.

— Значит, мы понимаем друг друга, — закончила Мона Тихая, набрасывая на скульптуру кусок ткани. — Когда вернутся с Земли мариане, распад вещества должен остаться тайной навеки, как завещал Он.

Так неожиданно для Кира Яркого его подвиг зрелости был вдруг признан «содеянным», а он сам — достойным участия в полете на космическом корабле «Поиск-2», сооружение которого по чертежам древних фаэтов завершалось в глубинных мастерских Мара.

Кир Яркий в запале молодости приписал успех себе и направил всю присущую ему энергию на снаряжение корабля, которым будет управлять.

Велико же было его потрясение, когда он узнал, что готовый корабль будет бесполезен для полета к Луа, потому что самого главного в его снаряжении — устройства распада вещества — на нем нет…

Глубинный город мариан жил своей повседневной жизнью.

Бесчисленные галереи на разных уровнях пересекались сложной сетью. Вереницы худощавых, быстрых мариан шли по ним друг за другом, редко рядом (узкие проходы затрудняли встречное движение пар, и у мариан выработалась привычка ходить вереницей). Каждый шел по своему делу, но со стороны могло показаться, что всех ведет одна цель.

Кир Яркий из-за горба и хромоты резко выделялся в общей толпе. Многие знали его, одолевшего в споре самого Вокара Несущего, и с интересом провожали его взглядами. У него было много сторонников, в особенности среди молодежи. Немало мариан готовы были разделить с ним все опасности полета в космос.

Но сейчас только один Кир Яркий ковылял в бесконечной веренице мариан, влекомый мыслью о Лya. Он даже неприязненно смотрел на тех, кто сворачивал в «пещеры предметов быта». Ему казалось чуть ли не кощунством заниматься сейчас выбором необходимых для повседневной жизни вещей, настойчиво предлагаемых в пещерах быта каждому, казалось невозможным спокойно есть, спать, читать письмена, учиться в «пещерах Знания», мимо которых он проходил, или увлеченно трудиться в глубинных мастерских, куда вели крутые спуски, заполнявшиеся марианами лишь перед началом или после окончания работы.

У Кира Яркого времени в запасе было достаточно, желая совладать с волнением, охватившим его перед встречей с самой Моной Тихой, Первой Матерью Совета Любви и Заботы, он решил спуститься в глубинные пещеры, увидеть, где будут осуществляться замыслы, которым он решил себя посвятить. Он считал, что это завещано ему сестрой.

Кир Яркий ощутил характерный запах машинного производства. Ветер глубин дул в лицо и заставлял расширяться ноздри.

Кир Яркий и прежде бывал здесь. Громады самодействующих машин всегда поражали и даже чуть угнетали его. Но сейчас они представились ему совсем иными, могучими и послушными, призванными осуществить его замысел.

Он поговорил с глубинными инженерами. Они сочувственно и с уважением выслушивали его, не подавая виду, что несколько озадачены. Ведь им предстояло делать нечто совершенно незнакомое, и даже неизвестно, что именно.

Однако техника Мара была столь высока, что никто не сомневался в ее возможностях.

У Кира Яркого все еще оставалось время, и он забрел еще и в пещеры знатоков вещества. Нагромождение пирамид, сфер, кубов. Загадочные, труднопонимаемые опыты, которые велись здесь, на миг заставили Кира Яркого пожалеть, что он не стал учеником этих знатоков Знания. Гигантские аппараты доставали до нависающих сводов. Они казались сказочными.

Но ведь и задание, которое им готовится, тоже сказочное! До сих пор обо всем этом говорилось только в небылицах.

Мона Тихая приняла взволнованного юношу не у себя в келье, а в пещере Совета Матерей.

Кир Яркий оглядел своды с начинающимися образовываться на них сталагмитами, потом стену с натеками, около которой когда-то стояла его сестра, не ожидая приговора, а обвиняя Совет Матерей. Он поступит так же!

Мона Тихая пристально рассматривала невзрачного юношу. Глаза его так горели из-под нависшего лба, что казалось, могли бы светиться в темноте.

— Что привело тебя сюда, Кир Яркий? Я убедила твоего учителя признать твой подвиг зрелости. Чего же ты еще хочешь?

— Только равнодушие может подсказать такой вопрос! — запальчиво воскликнул Кир Яркий.

Мона Тихая нахмурилась:

— Незрелые слова не могут ранить сердце. Дано ли марианам заподозрить в равнодушии Матерей?

— Дано! Глубинами разума дано! Как лететь на Лya, если устройства распада вещества для изменения ее орбиты еще нет и тайна фаэтов так и не открыта?

— Мыслишь ты, юноша дерзкий, что только истинное равнодушие к грядущим судьбам мариан могло бы преждевременно раскрыть опасную тайну?

— О какой преждевременности можно говорить, когда остались считанные циклы до столкновения планет! Даже сам Вокар Несущий согласился в этом со мной. А устройство распада вещества нам, марианам, надо еще научиться делать в своих мастерских.

— Кто скажет мне, что учиться этому необходимо?

— Как это понимать?

— Любой предмет мы ощущаем с двух сторон. Ты можешь вспомнить, что в тайнике, раскрытом при твоей сестре, нашлись не только чертежи, но и готовое оборудование корабля. Того же надо ожидать и в тайнике распада. Узнай, что ни твоей сестры, ни ее спутников не останется на Земле, Совет Любви и Заботы вызвал бы их на Map.

— Но, кроме них, на Земле живут люди, совсем такие же, как мы! Не группу мариан, открывших их, хотели мы спасать, а тех, кто подобен нам разумом!

— Увы, — вздохнула Мона Тихая. — Земных животных, лишь внешне схожих с нами, нельзя признать разумными. Спасение их от катастрофы лишь позволит им самим вызвать в грядущем подобную катастрофу.

— Позор! — закричал Кир Яркий. — Не верю, чтобы так могла говорить Первая Мать Совета Любви и Заботы! К кому любовь? О ком забота?

Мона Тихая словно слилась со сталагмитом, о который оперлась. Черты ее стали недвижны.

— Только Мать и может извинить твои слова.

— Юность, юность! — кричал Кир Яркий, размахивая руками. — Почему я родился на этой планете глубинных нор? Лучше бы мне погибнуть на берегу безмерного сверкающего моря среди себе подобных, простирающих руки к огромному слепящему солнцу, чем прозябать здесь в затхлой глубине, где бескрылы мысли и бездумны запреты!

— Запрет опасных знаний — забота о грядущем. Потому и существует раса мариан, став непохожей на фаэтов.

— Убогое племя, лишенное знаний, которые открыли бы им весь мир! Истина не в запрете, а в служении Знания благу Жизни.

— Слова, подобные шуршанью камня, сорвавшегося с высоты.

— Пусть я сорвусь, но скажу, что Великий Старец ошибся, по крайней мере, дважды.

Мона Тихая укоризненно покачала головой:

— Даже Великий Старец?

— Да. В первый раз, когда открыл всем тайну распада вещества, надеясь страхом примирить безумных. Второй же раз, когда, поняв свое бессилие, напуганный трагедией Фаэны, он отшатнулся от Света Знания, навечно запретив искать его.

— Ты жарко говоришь, но убедить меня не сможешь.

— Тогда пусть сын твой с Земли скажет об этом!

Это слово с Земли было получено Советом Матерей и потрясло мариан до глубины души. Три марианина и три марианки, претерпевшие столько испытаний и узнавшие людей о самых плохих сторон, наотрез отказались возвращаться на Map, требуя изменений орбиты Лya, как было договорено перед их отлетом.

Моне Тихой пришлось сдаться. Этому способствовал еще и упрек Лады Луа, которая напомнила, что если у нее на Земле — дочь Эра, то у Первой Матери там и сын и дочь. И если Первая Мать хочет быть матерью всем марианам, то прежде всего должна показать себя матерью своих детей.

И вот Кир Яркий бросил ей в лицо:

— Я обвиняю!

Он не знал, что в тайнике не было устройства распада вещества. Последние заряды, которыми располагали фаэты, обитавшие на космических базах близ Фобо и Деймо, были использованы ими в попытках уничтожить друг друга.

7. ВОРОТА СОЛНЦА

Солнце едва поднялось над горизонтом. Его косые лучи отбросили на утрамбованную желтую почву непомерно длинную тень новых «священных ворот». Она достигала крайнего строения Храма Знания Каласасава.

Это было знаком начала брачной церемонии.

Пышное шествие возглавляли жрецы Знания, последователи Тиу Хаунака. Они были одеты в яркие одежды и шли попарно — один в цветастом головном уборе из перьев птиц, а другой в маске ягуара, вождя зверей.

Закинув головы назад, словно наблюдая небо, они взбирались по крутой тропе и пели странную песню, которую любила когда-то петь Има. Голоса их то взвивались ввысь звенящими руладами, то падали до рокота сердитых волн.

За ними в строгом молчании шествовали воины в куртках из чешуйчатой кожи гигантских водных ящериц, с нарукавниками из витых металлических спиралей. На головах у них были шлемы из той же кожи, прошитой металлическими прутьями, разрубить которые деревянными мечами с абсидиановыми остриями даже воинам далекой Толлы было невозможно. В руках они держали мечи черного металла, выплавлять который научили инков сыны Солнца.

Потом шли поющие женщины в длинных нарядах, другие, почти нагие, плясали под их пение.

И наконец, в окружении виднейших инков шли новобрачные. Он был одет в пышные одежды, на ней только шкура ягуара за плечами.

Он шел, гордо расправив плечи, выпятив грудь, она — понуро опустив голову, украшенную цветами, скрывающими отсутствие волос.

Процессия огибала Ворота Солнца с обеих сторон, и только новобрачные шли прямо на них.

Жрецы Знания и воины выстроились шеренгами возле проема ворот, ожидая, когда новобрачные своими силуэтами закроют в Воротах взошедшее Солнце.

Проем был узким, и новобрачным понадобилось тесно прижаться друг к другу, чтобы пройти через него.

Крик жрецов и воинов подхватили женщины, стоявшие по другую сторону ворот.

Супружеская пара, «освященная самим Солнцем», ступила на утрамбованную золотистую землю.

Теперь горбоносое лицо Тиу Хаунака излучало радость, как солнечный свет, который он словно впитал, проходя сквозь Ворота. После сока гаямачи он обрел новую жизнь!

Только полная замена свертывающейся крови могла бы спасти отравленных соком гаямачи Эру и Тиу Хаунака.

Я видел страдальческие глаза прощавшейся со мной Эры Лya. Рядом умирал Тиу Хаунак.

Серьезным отличием мариан от людей была особенность их крови. Они не могли обмениваться ею еще между собой. Но мариане давно научились передавать кровь друг другу.

Друзья поняли меня тогда без слов.

Эру положили на возвышении. Рука ее свисала, из вскрытой вены на пол стекала струйка густой темной жидкости.

Другую ее руку я сжимал в своей. Гиго Гант держал меня на руках, чтобы я находился выше лежащей Эры.

Я чувствовал, как постепенно слабею, но невыразимое наслаждение наполнило меня. Эра стала родной и близкой.

Будто издали доносился голос Имы, которой отец в знак горя и позора отсек топором роскошные огненные волосы. Сейчас она настаивала, чтобы для спасения Эры вскрыли не мою, а ее вену.

Ива объяснила ей, что таким образом человек способен спасти лишь человека, но не пришельца с другой звезды.

Тогда Има с отцом и Чичкаланом поспешила на ту половину дома, где умирал Тиу Хаунак.

Последнее, что я видел перед обмороком, — это красное море на каменном желтом полу с причудливым багровым заливом, напоминавшим наш Тики-Така в час заката, если смотреть на него с горы.

Когда Нот Кри с Ивой убедились, что я без сознания, а Эра вне опасности, они уложили меня на ее место, и второй раз в жизни Нот Кри отдал мне часть своей крови.

Придя в себя, я увидел его над собой на руках Гиго Ганта. Оказывается, я судорожно сжимал теперь его кисть, а не пальцы Эры Луа.

Гиго Гант осторожно положил Нота Кри рядом со мной, а сам вместе с Ивой побежал к Тиу Хаунаку на помощь Каре Яр.

Кара Яр уже распорядилась, чтобы Има отдала Тиу Хаунаку часть своей крови, а остальное возместил бы ему ее отец.

Чичкалан попеременно держал на руках и дочь и отца.

Потом получилось так, что не я выхаживал отравленную соком гаямачи Эру, а она выхаживала меня, ослабевшего после проведенной ради ее спасения операции.

Эра одинаково заботливо ухаживала и за мной, и за Нотом Кри и угадывала малейшее желание каждого из нас.

Она не произнесла ни единого высокопарного слова благодарности. Но в ее взгляде я мог прочесть все ее чувства.

А свои?

Отчего же до сих пор я так мало знал о себе? Как прав был едва не погибший Тиу Хаунак, говоря мне о возможных супружеских парах мариан.

Должно быть, не так уж правы наши поэты, утверждавшие, что истинно любят всегда не за что-нибудь, а только вопреки…

Я полюбил Эру Луа не вопреки тому, что она была прекрасна, мягка характером, самоотверженна и предана мне всем сердцем, а именно за все это!.. Если уж я полюбил ее вопреки чему-нибудь, так вопреки самому себе, вопреки своим взглядам на обязанности руководителя Миссии Разума, не имевшего права любить.

Но наша с Эрой любовь была исключением. Она могла лишь помочь выполнению Долга, но никак не помешать! Эра была со мной во всем: своими помыслами, убеждениями, действиями.

Не знаю, сказалось ли то, что я отдал Эре часть себя. Ведь не ее же кровь текла теперь в моих жилах, сблизив меня с ней, а как раз наоборот! Она должна была бы ощутить сближение со мной. А я… И все же, может быть, в какой-то степени операция повлияла на мои чувства, которые оказались сильнее меня. Я полюбил Эру Луа.

И все же я не считал себя вправе пройти с ней через Ворота Солнца, чтобы на всю жизнь зарядиться от его лучей счастьем. Мог ли я сделать это на Земле, накануне грозящей катастрофы?

Судить Иму за ее злодеяние должна была Кара Яр. Тиу Хаунак, оправившись раньше Имы, пришел к Каре Яр.

— Верный ученик пришельцев, — сказал он, высоко держа свою огромную голову, — хочет знать не только законы движения звезд или основы трудовой общины, но и принципы Справедливости.

— Тиу Хаунак имеет в виду суд над Имой, едва не убившей его? — догадалась Кара Яр.

— Велико преступление, но велико и раскаяние. Лишать ли преступницу жизни?

— Убийство недопустимо даже как возмездие?

— Какова же иная кара? Тяжкий труд?

— Труд — не наказание, а награда за жизнь в общине. Не трудом следует карать, а лишением права на труд.

— Но ведь труд в общине обязателен для всех.

— Лишенный права на труд покинет общину.

— Ужасны слова Дочери Солнца! Лучше лишить виновную жизни, чем изгнать снова в лес, где она превратится в зверя. Ведь если в ее покушении — плод нетронутого ума, то отданная жертве кровь — веление сердца. Человек с таким сердцем может стать достойным сынов Солнца.

— Как же остаться ей в общине инков?

— В семье, которую ей создать.

Кара задумалась, потом спросила:

— Разве найдется ей муж, знающий о ее страсти?

— Найдется. Тиу Хаунак.

— Вот как? — удивилась Кара Яр. — Возможны ли браки лишь из сострадания, без любви?

— На Земле не как на Маре. Браки здесь чаще угодны рассудку, чем сердцу. Мужчины выбирают себе жен, а женщины покоряются.

— Тиу Хаунак говорит о Земле невежественных, почему же он, столь посвященный, согласен на подобный брак?

— Потому что Тиу Хаунак давно любит Иму и, будь она изгнана, готов за нею следом идти и в лес, и в дикость… в пасть ягуара.

— Тиу Хаунак опроверг себя, — с загадочной улыбкой заключила Кара Яр. — В основе брака, к которому он стремится, все же лежит Любовь.

И вот теперь, вместе пройдя Ворота Солнца, став мужем и женой, Тиу Хаунак с Имой направлялись к нам, сынам Солнца, желавшим им счастья, ибо не в возмездии Справедливость, а в победе человека над самим собой.

Нас было три пары мариан. Если случившееся сблизило нас с Эрой, то этого нельзя было сказать о Каре Яр и Ноте Кри.

Зато Ива с Гиго Гантом становились друг другу все необходимее без всякого вмешательства внешних событий.

Было уже решено — и я, руководитель Миссии Разума и старший брат Ивы, дал на это согласие, — следующими через проем Ворот пройдут они, соединясь под Солнцем навеки здесь, на Земле.

Мы называли себя сынами Солнца, считая такими же и людей, потому что разумные обитатели и Мара и Земли во всем обязаны животворящему Солнцу, спутниками которого являются обе наши планеты.

Для Тиу Хаунака наше посещение Земли имело особый смысл.

Он стал первым жрецом Знания. Основоположниками Знания инков он считал нас, пришельцев.

И он хотел соорудить памятник нашего посещения, нерушимый на века. По его замыслу, памятник этот должен был в математических символах выражать наши идеи о Равенстве и Справедливости. Он нашел этому своеобразное выражение.

Мы, мариане, сочли необходимым править инками поочередно. Тиу Хаунак подсказал нам срок правления каждого — по двадцать четыре дня, но на мою долю Первого Инки Кон-Тики, по его расчетам, выпадало на день больше.

Мы настояли, чтобы в поочередном правлении инками приняли участие и наши лучшие ученики. Выбор пал на Тиу Хаунака, Хигучака и старого вождя кагарачей Акульего Зуба.

Тот же Тиу Хаунак на основе своих загадочных вычислений предложил марианам сменяться в правлении в два круга, а потом на три срока правление брали на себя земляне. Их сроки были равны моему — двадцать пять дней.

Вот этот календарь дружбы и равенства был изображен на памятнике нашего посещения Земли, на Воротах Солнца.

Календарь имел еще и глубокий тайный смысл. Сыны Солнца в общей сложности находились во главе инков двести девяносто дней, что равнялось ЛУННОМУ ГОДУ! Луна обегала Солнце по своей неустойчивой удлиненной орбите за двести девяносто дней.

Если же прибавить к 290 дням три срока правления людей по двадцать пять дней, то получится 365 дней — длительность земного года, который почти вдвое короче марианского цикла.

Примитивные художники инков своеобразно восприняли облик каждого из нас.

Так, меня, Кон-Тики, они изобразили ягуаром, поскольку ягуар — вождь всех зверей. Не больше повезло и остальным моим соратникам, рядом с изображением которых было численное выражение их сроков правления.

Что касается трех правителей-людей, то они присутствовали в Воротах Солнца не только символически, но и весьма глубокомысленно.

Ворота были сложены из трех огромных, пригнанных один к другому каменных монолитов. Эти каменные монолиты, по мысли Тиу Хаунака, и знаменовали собой людей-правителей.[3]

Тиу Хаунак и Има приблизились к нам.

Он смотрел на меня испытующим взглядом орлиных, широко расставленных глаз.

Я никогда не солгал бы Тиу Хаунаку. И ограничился лишь сердечным поздравлением, заключив его в свои объятия.

Сейчас не время было сообщать ему о полученном с Мара по электромагнитной связи мрачном сообщении.

В тайнике фаэтов не было обнаружено готового устройства для распада вещества. Мона Тихая жестоко ошиблась, рассчитывая на это!

Эти устройства должны были теперь создать сами мариане.

Но успеют ли они это сделать к предстоящему противостоянию Земли и Луны, которое может стать последним?

Мы не хотели омрачать счастье новой супружеской пары.

А ведь следующей парой хотели стать Ива и Гиго Гант.

А мы с Эрой?

Мы обрекли себя на общую участь с людьми. Мне не пришло в голову, что можно бежать с Земли, улететь на корабле «Поиск». Об этом шепнул мне Нот Кри.

Я готов был испепелить его взглядом. Но ведь он дважды отдавал мне свою кровь!

И с ним вместе нам предстоит встретить сближение Земли с Луной, грозящее неисчислимыми бедами.

Но не только с ним одним — со всеми нашими друзьями, а главное, с Эрой, с моей Эрой!..

Глава третья. СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ

1. ТЕНИ НАДЕЖДЫ

— Вот на какие тени я надеюсь! — обрадованно вскричал Кир Яркий.

И Мона Тихая, и Линс Гордый, седой худощавый марианин с высоким лбом, припали к иллюминаторам «Поиска-2».

С высоты околопланетной орбиты им открылась поверхность Луа, вся испещренная кратерами.

Мариане привыкли к своим родным пустыням, покрытым метеоритными воронками. Но то, что они увидели на Луа, по своим масштабам не шло ни в какое сравнение с ландшафтом Мара.

Медленно поворачивается по мере движения корабля исполинский шар, то равнинный, то гористый, то весь в крапинах больших и малых ям.

Горные пики отбрасывали резкие черные тени.

— Смотрите на эти длинные тени. Они падают не от горных вершин, а как будто от конических шпилей, — указал в иллюминатор Кир Яркий. — Высота их, пожалуй, больше десятка тысяч шагов.

Старшие члены экипажа с трудом сдерживали волнение. Они ясно видели четыре срезанных конических образования с основанием в тысяч шесть и срезом в тысячи три шагов в поперечнике. Рядом бездонными провалами зияли круглые отверстия и совершенно правильный черный прямоугольник, ограниченный отвесными стенами.

Чуть вбок виднелся купол-великан, способный накрыть целый город, сохраняя в нем искусственную, как в марианских городах, атмосферу.

Другой почти такой же огромный купол имел расположенные по кругу отверстия, похожие на иллюминаторы. Верхней части свода на нем не было: в проеме просматривалась чернота. Оба купола соединялись между собой колоссальным сводчатым переходом, тоже способным скрыть любой из марианских городов.

В отдалении на продолжении линии, проходящей через оба купола, чернел круглый проем внутри гороподобной башни, отбрасывающей тень на равнину. Чуть дальше виднелись две правильные пирамиды.

— Это уже не капризы природы, — уверял Кир Яркий. — Это наша надежда.

Линс Гордый пожал плечами.

— Какую же надежду мог оставить «Мирный космос», запрещавший фаэтам перебрасывать средства распада вещества на космические тела, в том числе и на Луа?

— А базы Фобо и Деймо? — парировал Кир Яркий. — Экипажи этих станций вели между собой войну распада. В космосе!

На это ответить было нечем.

У каждого из трех мариан на «Поиске-2» были свои основания для участия в Миссии Помощи. У Моны Тихой — дети на Земле. К тому же ее обвинили в задержке открытия тайника фаэтов, из-за чего у марианских знатоков вещества осталось слишком мало времени для создания установок сказочной мощи.

Первый из знатоков вещества, Линс Гордый, полагал, что надежнее было бы отправиться с Миссией Помощи, дождавшись следующего противостояния, как ранее считал и Вокар Несущий. Тогда удалось бы создать и нужное количество установок требуемой мощи, и достаточное число кораблей для их доставки.

Но неуемный Кир Яркий заставил всех согласиться с собой, доказав, что столкновение планет произойдет уже в ближайшее противостояние.

С отправкой Миссии Помощи отчаянно спешили. Потому ограничились лишь одним готовым кораблем «Поиск-2». Пришлось пойти на уменьшение числа членов экипажа: вместо шести лишь трое. Запасы топлива были тоже уполовинены. И все это для того, чтобы захватить все готовые установки распада.

Линс Гордый не собирался лететь на Луа, он только расшифровал все письмена фаэтов и руководил сооружением установок распада. Но Мона Тихая настояла на том, чтобы единственный марианин, знавший все о распаде вещества, непременно участвовал бы в Миссии Помощи, это его долг. Кроме того, она позаботилась, чтобы на корабле оказались и все расшифрованные им таблички с письменами фаэтов, найденные в тайнике Города Жизни. Ни одной установки распада вещества не должно было остаться на Маре. Линсу Гордому даже показалось, что Мона Тихая рассчитывает, что «Поиск-2» не вернется и вместе с ним не вернется и тайна фаэтов.

Рассчитывала ли Мона Тихая вернуться?

Только в том случае, если с Земли поднимется корабль «Поиск» с ее детьми и их спутниками.

Кир Яркий, конечно, думал о своей сестре Каре Яр. Но он летел для того, чтобы предотвратить столкновение планет. Недостаточность мощи установок распада не давала ему покоя, но все же у него была тень надежды.

Однако, как ни готов был к осуществлению своих надежд Кир Яркий, он не мог сдержать нетерпения, ожидая, когда рассеется поднятая при посадке «Поиска-2» потоком тормозящих газов лунная пыль.

Наконец сквозь мутную пелену стали проступать контуры необыкновенного пейзажа.

Это был город! Настоящий город фаэтов, когда-то сооруженный ими здесь! Очевидно, уже тогда Луа была лишена атмосферы. Эта особенность наложила отпечаток на странную архитектуру исполинских сооружений.

Особенно поражали два купола, соединенные между собой гигантской, полузасыпанной пылью трубой меняющегося поперечника.

Рядом с ней даже громада пирамиды не казалась уже столь большой, хотя высота ее равнялась марианскому холму. Купола же были гороподобны. Самый большой из них напоминал небывалых размеров диск, лежащий на почве. В верхней своей части он имел выпуклый свод, который когда-то был прозрачным, но после бомбардировки его в течение несчетных циклов мельчайшими космическими частицами стал матовым.

Другой купол с иллюминаторами, как и видно было сверху, оказался без купольного свода.

Вдали вздымались совсем иные сооружения: башни или их остатки, устремленные в черное звездное небо, где устрашающе ярко горела планета Зема.

До противостояния Земы и Луа оставалось очень мало времени…

— Пирамида облицована исполинскими плитами, — говорил взволнованный Кир Яркий.

— Зачем это понадобилось фаэтам? — недоумевал Линс Гордый.

— Это памятник. Вечный памятник! — заключил Кир Яркий. — Фаэты страшились войны распада и стремились навсегда оставить след своей цивилизации. Вот почему памятник с одной стороны выражает математику в виде правильных геометрических фигур, а с другой — технику, способную соорудить такие громады.

— Но рядом стоят еще более гигантские сооружения, — возражал Линс Гордый. — У твоих древних фаэтов, выражавших идеи разума, нет логики!

— Конечно, здесь не только памятники, — поспешно согласился Кир Яркий. — Я пока не знаю назначения столь гигантских сооружений, но думаю, что они принадлежат военной базе. Воинственные фаэты не упустили бы такой возможности, как угроза с Луа торпедами распада враждебному материку. Вот почему я надеюсь найти здесь неиспользованные заряды распада.

— Как? — усмехнулся Линс Гордый.

— Ты знаешь это лучше меня. По их излучению…

Входа в первый диск (без свода) марианам так и не удалось найти. Забраться же по крутым гладким стенам, чтобы заглянуть в проем, оказалось невозможным.

И они пошли вдоль уходящей к горизонту, полузанесенной пылью, похожей на горный хребет трубы.

Даже уходившая в небо пирамида проигрывала по сравнению с ней.

Луа вращалась вокруг своей оси, может быть, в результате взрыва океанов Фаэны и ее осколочных ударов. Ее сутки были примерно вдвое короче марианских. Исследователям пришлось идти вдоль выпуклого трубообразного хребта всю местную ночь и весь следующий день. Лишь когда солнце скрылось за зубчатый горизонт, а на смену ему загорелась в небе зловещая Земля, звездонавты добрались до главного купола, как они назвали его еще в полете.

Дважды присаживались они отдохнуть, прежде чем заметили открытый вход под купол.

Собственно, вход был не под купольный свод, а в черноту внутренности исполинского, лежавшего на равнине диска.

Пришлось освещать себе путь холодными факелами, захваченными с корабля.

Путники двигались по просторной галерее со множеством высоких запертых входов, по размерам напоминавших ворота. Галерея привела к лестнице.

Вблизи ее ступени были столь высоки, что даже Линсу Гордому доставали до воротника шлема.

— Судя по твоей статуе Великого Старца, фаэты были не выше обычных мариан, — сказал Моне Тихой Линс Гордый.

— Кто опознает неведомых строителей и творение их, — загадочно ответила Первая Мать.

Решили подниматься. Сначала подсаживали на ступень Кира Яркого, потом поднималась Мона Тихая и, наконец, уже Линс Гордый.

«Лестница великанов» вывела путников в точно такую же галерею, из какой они поднялись сюда.

Линс Гордый тщательно обследовал ровные стены:

— Это не камень. Металл!

— Металл? — поразился Кир Яркий. — Зачем делать такое колоссальное сооружение из металла, привозить его с Фаэны? — недоуменно спрашивал он.

Снова тысячи шагов шли по галерее, пока не остановились перед лестницей с такими же гигантскими ступенями, как и у предыдущей. И снова одолевали мариане в прежнем порядке ступень за ступенью.

Кир Яркий громко возмущался нелепой прихотью фаэтов.

— По крайней мере, мы можем сделать вывод, — спокойно отозвался Линс Гордый.

— Вывод? Какой?

— Что до нас здесь ходили… на ногах.

— О чем ты говоришь?

— Увы, я только знаток вещества, а не живых тел. Мне трудно сделать правильный вывод о тех, кто пользовался этим странным сооружением.

— Не хочешь ли ты сказать, что они были выше нас?

— Я это подозреваю.

— А что ты еще подозреваешь?

— Я скажу это, когда мы взберемся под главный купол.

Моне Тихой было труднее всех. Может быть, потому она молчала, не жалуясь и не споря.

Металлические галереи этаж за этажом вели их выше и выше. И всего лишь один проем в соседнее с галереей помещение оказался открытым.

Свет холодных факелов высветил стены и возвышение в нише. И ничего больше, кроме опрокинутого вверх основанием усеченного конуса.

Путники двинулись дальше.

Они поднялись в новые галереи, заглянули еще в два пустующих помещения с нишами длиной шагов по сорок. Не могли же быть такого размера неведомые существа, лежавшие здесь!..

Когда же мариане, вконец измученные, вступили в необъятный зал под матовым куполом, то удивлению их не было границ.

Закругляющиеся стены высились отвесно, занятые нагромождением конусов, пирамид и сфер.

Мариане, погасив уже ненужные холодные факелы, двигались по кругу, не решаясь пересечь зал. И только когда они увидели нечто похожее на пульт «Поиска-2», они побежали к нему напрямик.

Однако часть вогнутой стены походила на пульт только издали. Вблизи сходство терялось из-за необыкновенных пропорций. Но был один предмет, не оставлявший сомнений в назначении этой части помещения.

Это было кресло. Но какое кресло! В нем мог сидеть только великан, очевидно один из тех, которые шутя сбегали по невероятным ступеням и отдыхали на гигантских ложах.

— Звездолет! — Кир Яркий в отчаянии опустился на металлический пол. — Это не фаэты!.. Это пришельцы с другой звезды.

— Величайшее открытие сделано нами, мариане! — сказала Мона Тихая. — Оно окупает наш полет. Не только раса фаэтов мыслила в просторах Вселенной.

— Как так окупает наш полет? — вскочил Кир Яркий. И несмотря на то, что был он горбат, он стал высоким. — Как так окупает наш полет? Нам нужно только одно открытие — сохранившиеся заряды распада, которые не успели израсходовать фаэты в своей войне.

— Что ж делать? — вздохнул Линс Гордый. — У тебя была лишь тень надежды. Она заслонена тенью этих грандиозных творений разума. Ограничимся той мощью, которую имеем.

— Ее недостаточно, недостаточно! — закричал Кир Яркий.

— Зачем звездолет неведомых спустился на Луа? Что могло привлечь его? — сказала Мона Тихая,

2. НОЖ В НЕБЕ

У Земли стало два светила. Второе по ночам сияло ярче всех звезд.

Теперь надо было ждать сотрясений почвы, наводнений, ураганов. Инкам было предложено покинуть каменные строения, чтобы избежать гибели в развалинах. В горах, вдали от моря, могущего ринуться на берег, они мастерили шалаши из листьев, как бывало еще до объединения в общину.

Только мы, сыны Солнца, да Тиу Хаунак с женой, ожидавшей ребенка, оставались в городе. Инками правил в очередной свой срок старый охотник Хигучак. Помощь его в лесу была сейчас особенно полезна людям.

Луна всходила на небосводе раньше Вечерней Звезды. Освещенная солнцем лишь с одной стороны, она походила на изогнутый нож для срезания сладких стеблей. Занесенный над Землей, он зловеще сверкал, увеличиваясь с каждым днем. Каменные здания ночью выглядели серебряными.

Тогда мы с Эрой и бродили среди них, взявшись за руки и стыдясь своего счастья.

Поднимаясь над горизонтом, грозящий Земле нож казался окровавленным.

Мы отлично знали, что причина этого в прохождении отраженного Луной света через толстые слои земной атмосферы, но Эра непроизвольно прижималась к моему плечу, а я защитным движением обнимал ее, словно мог оградить от всех несчастий.

А несчастья надвигались. Сообщения по электромагнитной связи от Моны Тихой были неутешительными. Младший брат Кары Яр вычислил, что Луна с Землей неминуемо столкнутся в самое ближайшее время. Первая Мать, как обещала нам, сама повела корабль к Луне, захватив с собой все сделанные на Море установки распада вещества. Но не слишком ли поздно?

Нот Кри доказывал, что нам нет никакого смысла оставаться среди людей, имея возможность покинуть Землю на «Поиске». Он убеждал нас, собравшихся в большом зале нашего каменного дома, что цель Миссии Разума вовсе не в самопожертвовании, что наши жизни принадлежат Мару, наконец, что мы можем вернуться сюда, когда убедимся, что Земля уцелела.

Кара Яр молча усмехнулась в ответ. Мне вдруг стало жалко Нота Кри. Я догадывался о его надеждах, поскольку не стоял теперь между ним и Карой Яр.

Но мариане думали сейчас не о его личных переживаниях, а о настойчивом предложении, обоснованном логично и холодно.

Ива встала с ковра из птичьих перьев, которым, как в Толле, украсил пол нашего жилища заботливый Чичкалан. Она держала за руку оставшегося сидеть у ее ног Гиго Ганта.

— Мы прилетели сюда ради людей, — звонко сказала она. — Они сейчас страшатся кровавого ножа, занесенного над Землей. Наши предостережения о грядущих бедствиях звучат для них пророчеством о конце света. Свое переселение в горы инки уже восприняли как потерю всего, что обрели в Городе Солнца.

Я удивился мудрости этой речи. Ива все еще была для меня девочкой.

— Что предлагаешь ты, сестра моя? — спросил я.

— Мужественный Кон-Тики, милый наш Инка. Я вовсе не чужда холодной логики Нота Кри, но сердцем считаю, что не могут участники Миссии Разума, которую ты возглавляешь, предать людей, запуганных и беспомощных. Это все равно, что бросить во время пожара собственных детей, поскольку «взрослые ценнее для общества». Если Луна с помощью обещанных нам взрывов распада вещества пройдет мимо Земли и все живое здесь уцелеет, то люди все равно утратят нечто большее, чем ЖИЗНЬ, они потеряют ВЕРУ В СПРАВЕДЛИВОСТЬ, которую внушили им покинувшие их в беде сыны Солнца. И они уже не станут теми инками, какими нам хотелось их сделать.

Нот Кри покрылся пятнами, плотно сжав узкие губы. Он разжал их, чтобы сказать:

— Если все представители Высшего Разума мыслят столь же «логично», как и это юное существо, то мне остается лишь убедить их во имя безопасности и выполнения Долга на время скрыться в нашем корабле «Поиск», пока не закончится разгул стихий. Это даст нам возможность не только уцелеть, но и скорее прийти на помощь напуганным и пострадавшим людям.

— Чтобы помогать им, необходимо быть среди них! — холодно возразила Кара Яр. — Людям надо внушить, что Разум выше Стихии. И делать это надо уже сейчас, когда страх овладевает ими.

Ива благодарно взглянула на нее и, словно продолжая ее мысль, сказала:

— Такой помощью может оказаться наш собственный пример. Не бежать, хотя бы для того, чтобы укрыться, спокойно наблюдая за гибелью других, должны мы, а напротив…

— Что напротив? — раздраженно осведомился Нот Кри.

— Мы с Гиго Гантом решили соединить наши жизни. И сделать это не когда-нибудь потом, в безоблачное время, а сейчас, в грозовую пору. Пусть в брачной церемонии у Ворот Солнца примут участие люди Земли. Это успокоит их.

Я почувствовал, как сидящая рядом со мной Эра Луа пожала мою руку. Я понял ее мысли и потому слушал дальнейшие слова своей сестры с особым волнением.

Она продолжала:

— Стоя в проеме Ворот, мы с Гиго Гантом дадим клятву людям навечно остаться с ними, как об этом просил Тиу Хаунак.

«Вот как? Могли бы мы с Эрой решиться на это?»

Я взглянул на нее. Она смотрела на ковер из птичьих перьев.

…Ива Тихая и Гиго Гант, держась за руки, шли по светлой полосе навстречу восходящему в проеме Ворот Солнцу.

Танцующие женщины своими движениями словно направляли их вперед, к солнечной жизни.

Инки спустились с гор, чтобы увидеть, как сочетаются браком дети Солнца, решившие навеки остаться с ними.

Ива и Гиго смотрели перед собой.

Монументальные стояки Ворот были гладкими, с двумя небольшими прямоугольными нишами. Лишь массивная перекладина была покрыта резным орнаментом, которым Тиу Хаунак хотел рассказать далеким потомкам о лунном годе, о сынах Солнца, их поочередном правлении инками, о прямой связи их появления на Земле с угрозой ей со стороны Луны.

Прямо над проемом посередине фресок выделялось изображение ягуара, которое должно было символизировать меня, Кон-Тики. Теперь Ива и Гиго стояли как раз напротив каменного ягуара. Еще несколько шагов до проема — и они на миг затмят солнце, впитывая в себя его лучи.

В Воротах им пришлось тесно прижаться друг к другу.

Тиу Хаунак провозгласил:

— Отныне и на нескончаемые века сыны Солнца дарят инкам правителей, в крови которых нет ни злобы, ни жестокости. Счастливые инки доверяют сынам Солнца и их потомкам вечно править ими, чтобы никогда не была нарушена на Земле Справедливость. Пусть отныне каждый Первый Инка женится лишь на своей собственной сестре, сохраняя чистоту крови сынов Солнца.[4]

— Нож в небе! И искры около него! — раздался возглас в толпе.

Все подняли головы и увидели днем ночное светило в виде изогнутого ножа, занесенного над Землей.

Два светила одновременно были на небосводе. В этом не было ничего удивительного. Вечерняя Звезда бывает порой и Утренней, поднимаясь вместе с Солнцем над горизонтом, лишь затмеваемая его лучами.

Но сейчас появление искрящегося ножа в небе было воспринято инками как страшное знамение.

Люди побежали от Ворот Солнца к морю. И тут заметили, что оно, яростно разбиваясь о камни пенными валами, наступает на набережную.

Каменная стена, уходя далеко в море и защищая бухту и городскую гавань от морских волн (любимое место прогулок горожан), уже скрылась под водой, и волны ворвались на центральную площадь.

Ива и Гиго Гант так и замерли в проеме Ворот. И тут земля заколебалась под ногами.

Кара Яр бросилась к Воротам Солнца, чтобы помочь новобрачным.

Тиу Хаунак, сооружая Ворота Солнца, хотел, чтобы они устояли при любых землетрясениях, оставшись стоять навеки. Но у нас на глазах огромный поперечный монолит треснул. Трещина прошла через все письмена, разделив их на две неравные части. Чудовищная каменная глыба должна была свалиться на Иву и Гиго.

Но она чудом продолжала держаться на своем месте.

Кара Яр не добежала до Ворот. Всколыхнувшая почву волна свалила ее с ног в нескольких шагах от разрушающегося сооружения.

В следующий миг земная волна сбила с ног и всех нас, стоявших вместе с Тиу Хаунаком.

Тиу Хаунак вскочил первым и кинулся навстречу наступающему морю, чтобы спасти оставшуюся в нашем доме Иму и их будущего ребенка.

Когда я поднялся на ноги, Ива и Гиго Гант уже были рядом с нами. Кроме них, тут были несколько жрецов Знания и воинов вместе с Чичкаланом и танцовщицы.

Все остальные бежали в горы. Но каменная лавина встретила их еще в предгорье.

С гулом и ревом, подскакивая и сталкиваясь, камни неслись навстречу.

И тут в горах, там, где стоял наш «Поиск», раздался страшный взрыв. Не еще раньше, чем его звук докатился до людей, в отчаянии кинувшихся наземь, высоко в небе поднялся огненный столб.

Может быть, именно такие взрывы страшного оружия древних и видели мы только что в небе в виде искр на затемненном диске Луны. Конечно, не эти спасительные взрывы были причиной начавшихся бедствий, а сближение планет, которое не успели предотвратить эти взрывы распада…

На горном склоне появилась огненная река. Над ней стелился кудрявый дым, похожий на гигантскую, сползающую с горы змею.

Люди повернули назад, но оказались между лавиной несущихся с гор камней и наступающим морем.

Никто не знал о судьбе инков, оставшихся в горных лесах. Новые ущелья раскалывали склоны, камнепады сметали все на своем пути, перемешиваясь с потоками вырвавшейся из недр магмы.

Вдруг появилась Кара Яр.

Она призывала людей остановиться, подавая пример бесстрашия.

Нот Кри, мы с Эрой Луа и новобрачные присоединились к ней. Сознание, что сыны Солнца с ними, ободрило наших земных друзей.

Испуганные, потрясенные, столпились они около нас.

Полоска земли между рушившимися горами и наступающим морем все сужалась.

— О великий Кон-Тики, спаси нас! — восклицали мужчины и женщины, ломая руки.

— Не бойтесь, идите за мной! — воскликнула Кара Яр, смело направляясь к гремящему вдали каменному потоку. — Лучше всего укрыться под отвесной скалой.

Я застыл недвижно, видя, как на крыше нашего дома появились две фигуры. Это, конечно, были Тиу Хаунак и Има.

Помочь им было невозможно: нигде поблизости не было ни лодки, ни бревна.

— Я поплыву к ним, — объявил Гиго Гант, — помогу.

— И я с тобой, — сказала Ива. — Я тоже научилась плавать.

Страшный вопль заставил остановиться и Гиго Ганта, и Иву.

Я не верил глазам. Только что мы видели стройную фигурку Кары Яр, уводившую часть толпы от наступающего моря под защиту горного обрыва. И вдруг и она, и все, кто был с нею, исчезли.

На месте, где они стояли, зияла теперь трещина, из которой поднимались клубы пара.

Оставшиеся инки и мы, мариане, но уже без несравненной Кары Яр, оказались отрезанными от гор.

Нот Кри рухнул на землю, содрогаясь от рыданий. Я и сам готов был рыдать рядом с ним, но вокруг были люди, чего-то ждавшие от меня.

— О Кон-Тики, спаси нас от моря! Прикажи ему повернуть вспять, — слышались исступленные крики несчастных.

Что мог я сделать, кроме того, что делал, невозмутимо стоя среди тех, кто верил мне!

Гиго Ганта и Ивы не было. Они плыли по направлению к крыше дома.

— О великий Кон-Тики! Ты спас нас! — раздались истерические вопли женщин.

Смысл их не сразу дошел до меня. Я думал, что меня все еще просят о невозможном.

Но, оказывается, меня благодарили за якобы «содеянное».

И тут мы с Эрой Луа увидели, что подкатившиеся почти к нашим ногам морские волны стали отступать.

Тогда я еще не знал, что означает это наше чудесное спасение, какой ценой глобального несчастья оно оплачено.

Мы шли следом за отступавшими волнами, обходя выброшенные предметы: то чью-то трубку для вдыхания дурманящего дыма, то посох старика, то отмытое волнами нарядное ожерелье. Мы останавливались перед трупами утонувших. Их было много, очень много. Я никак не думал, что столько инков еще оставалось в городе.

Я боялся заглядывать в их лица, чтобы не узнать своей сестры, Гиго Ганта, Имы или Тиу Хаунака…

Море отступало.

Небо стало совсем черным от расплывшейся над вновь проснувшимся вулканом тучи. Преждевременные сумерки спустились на землю.

На улице нас нагнал Нот Кри. Лицо его было перекошено гневом и страданием.

— Не захотели улететь! — прошипел он. — Заплатили жизнью Кары Яр за безумство, недостойное разума.

— Надо найти Иву и Гиго, — сказала Эра.

— Что мне до них, когда нет Кары Яр! — в бешенстве воскликнул Нот Кри.

Эра Луа рыдала у меня на плече. Клянусь, у меня первый раз в жизни глаза были полны слез.

Море отошло от нашего дома, где все было испорчено залившей комнаты водой, и он был пуст.

Только на набережной мы встретили Тиу Хаунака вместе с Имой и нашими марианами. Если в такую минуту можно было говорить о счастье, то мы почувствовали себя счастливыми. На плече Имы сидел попугай гаукамайя из далекой сельвы. Золотистым шнурком, сплетенным из отстриженных волос Имы, он был привязан к ее ожерелью. Зачем?

…Море продолжало отступать.

3. СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ

Только много позднее смог я представить себе, что произошло тогда по всей Земле.

Подземные толчки следовали один за другим. Каменные дома рушились, как игрушечные, будто сложенные из крупинок на столе, который вдруг резко встряхнули.

Груды щебня завалили улицы. В воздухе пахло пылью и еще чем-то сладким, противным, что еще недавно было живым…

Повсюду валялись уродливые обломки, и порой нельзя было понять, труп это или часть разбившейся статуи.

На набережной сгрудилась загнанная туда обвалами жалкая толпа. Пышные, потерявшие теперь всякий блеск наряды жрецов Знания и певиц, обмякшие доспехи побросавших оружие воинов, нагие тела танцовщиц с обвисшими браслетами и облегающие марианские одеяния сынов Солнца придавали толпе пестрый и неоднородный вид.

Все мы стояли рядом, зажатые между развалинами и морским прибоем. Деваться больше было некуда.

Вот почему даже не крик ужаса, а общий стон пронесся по толпе, когда заколыхались плиты набережной. Они выпучивались, словно под ними злобно заворочалось чудовище.

Этим потревоженным чудовищем была сама Земля, раненная грубым вторжением могучего тяготения враждебного космического тела.

И словно мало было разрушений от содрогания земли, над городом заклубился черный едкий дым. Ветер опалил лица сухим жаром. Глаза заслезились.

Река лавы, огнепадом сорвавшись с обрыва нового вулкана и заполнив собой трещину, которая поглотила первые жертвы бедствия и в их числе нашу Кару Яр, ворвалась теперь на улицы города.

Только окружающий нас ужас позволяет мне говорить о нашей Каре Яр как одной из многих, шедших за нею… Я просто не могу словами выразить свой горький стон при мысли о ней…

Все мы были потрясены. Наиболее стойкой из нас оказалась Эра Луа: она находила ласковое слово для каждого. Держалась стойко. Глядя на дымящийся город, она даже горько вспомнила несчастную Толлу:

— Город Солнца будет подожжен… дикарями.

— Нет, — жестко возразил Нот Кри. — В гибели Кары Яр надобно винить не диких потомков фаэтообразных, а кое-кого другого, «цивилизованного»… — он особый смысл вложил в последнее слово.

— Если ты имеешь в виду цивилизованных дикарей, по чьей вине Луна летит сейчас на Землю, то ты прав, — заметил я.

— Философией не заткнуть голос совести, — грубо оборвал меня Нот Кри.

— Философ всегда должен отыскать истинную причину явления, — спокойно вступил Гиго Гант. — Пусть никто не забрасывал здесь горящих факелов в открытые окна жилищ, но все же именно «просвещенные дикари» подожгли Город Солнца миллион лет назад.

— Фаэты, развязавшие войну распада? — живо спросила Ива, успевшая, как и Гиго Гант, снова одеться после плавания за Тиу Хаунаком в сохраненную для нее Эрой одежду.

— Взрыв океанов расколол Фаэну. Ее части разошлись в пространстве и не могли удержать около себя былого спутника. Прошел миллион лет, и этот спутник, когда-то сорвавшись со своей орбиты, сейчас здесь, над нашими головами. Он разрушает дома не хуже бомб распада, пробуждая вулканы, лава которых становится факелом поджигателей.

— Замолчите! — прервал Нот Кри размеренную речь Гиго Ганта, — Замолчите! Легче всего свалить свою вину на выдуманных фаэтов. Знайте, в смерти Кары Яр виновны цивилизованные дикари! Но не фаэты, а МАРИАНЕ, отказавшиеся переждать стихийное бедствие в безопасном космосе!

Я с укором посмотрел на Нота Кри.

— Пусть память о нашей Каре Яр возразит тебе ее словами.

— Ненавижу вас, безумствующих «поборников Разума»! Вы убили мою Кару Яр, жизнь которой была ценнее прозябания всех жалких племен Земли! Вы, воображающие себя неспособными на убийство, оборвали и мою жизнь!..

Выкрикнув это, Нот Кри оттолкнул вставшую на его пути Иву и бросился к столбу пламени, взвившемуся над руинами.

Стоявший рядом Чичкалан не понимал языка сынов Солнца, но угадал смысл разговора. Не рассуждая, он бросился за невменяемым Нотом Кри.

Спустя некоторое время златокожий великан вернулся, неся на руках обожженного сына Солнца.

Эра стала приводить его в чувство.

Застонав от боли, Нот Кри процедил сквозь зубы:

— Этот низший фаэтообразный обошелся со мной как зверь. Он содрал мне волдыри.

— Он спас твою жизнь, — ласково возразила Эра.

— Кто вправе распоряжаться моей судьбой? — повысил голос Нот Кри. — Никто на Маре не посмел бы решать за меня, когда мне жить и когда умирать.

— Но ты, Нот Кри, участник Миссии Разума. У тебя Долг.

— Что мне Долг, выдуманный полоумным поэтом древности. Каждый живет ради счастья. Только в том и есть Долг.

— Хорошо, что Кара Яр не слышит тебя. Ты не только не добился бы ее любви, но потерял бы ее дружбу, — сказала Эра.

— Не может быть дружбы между теми, кого сама Природа толкает друг к другу, — и Нот Кри снова застонал. — Разве это дружба между Инкой Тихим и Эрой Луа? Не надо быть слепыми! Пустите меня к Огненной реке!

Огненная река сама пробивалась к нам, вздуваясь ослепительными тестообразными краями. Она выползала на камни набережной, взбухая и пузырясь. Оседавшая на нее пыль загоралась синими мечущимися огоньками.

Толпа шарахалась от нее в сторону. Приходилось отворачиваться от обжигающего кожу жара.

Мне, прикрывшемуся козырьком, было видно, как на поверхности лавы пробегали огненные блики. Словно чьи-то неведомые письмена возникали и исчезали на сверкающем зеркале.

По краям из-под наступающей магмы то и дело вылетали снопы искр.

Тяжелая раскаленная масса доползла до края набережной, и от первых ее капель, упавших в море, снизу взвились столбики пара.

Через мгновение рев и свист донеслись с того места, где огнепад встретился с морским прибоем. Его пена слилась со струями пара. Все вокруг заволокло жгущим туманом. Мы почти не видели друг друга, скрытые в стелющемся к земле облаке. Дыхание обжигало легкие. В голове мутилось.

Сквозь пар поблескивала упорно сползающая в море густая и матово-яркая лава. От соприкосновения с водой она тотчас превращалась в твердые скалы. Светящийся поток упрямо напирал на них, обтекая выросшие препятствия и поворачивая на набережную, где грозил добраться до людей.

Подувший ветер снес облако пара в сторону, и, облегченно вздохнув, мы на какое-то время увидели схватку двух стихий: воды и огня. Смерч, подобный тем, что встают над пустынями Мара и Пылевые Бури, вырос над заливом Тики-кава. В заливе этом постепенно стал возникать каменный мыс застывшей лавы, похожий на мол, который инки недавно сооружали здесь для защиты огромного, только что построенного корабля от океанских волн. Образуясь как бы в лютой схватке, вал этот походил на груду тел убитых, и по нему, искрясь и набухая, продолжал победно двигаться поток магмы. Словно в исступлении боя, все новые и новые огненные полчища стремились занять место павших.

Клубы пара белой, уходящей в залив стеной, как дым сражения, поднимались с места «боя».

Если бы ветер подул в нашу сторону, мы задохнулись бы или сварились в жарком пару.

Чичкалан схватил меня за руку, потом упал передо мной на колени:

— О Кетсалькоатль, ты всесилен, — на языке людей Толлы воскликнул он, указывая на море. — Ты бог! Я всегда это знал!..

Казалось, море, признав свое поражение, стало отступать перед огнем. Расплавленная магма стремилась скорее занять его место на еще влажных камнях.

Гиго Гант с тревогой смотрел на свою гордость — недавно спущенный на воду корабль. Он заметно оседал по мере того, как море уходило и мачты его едва возвышались над краем набережной.

Вода словно куда-то переливалась из бухты, как из одного сосуда в другой.

В этом было наше спасение!

И тут полил дождь.

Помню, какое впечатление оставил на мариан первый дождь в сельве. То был тропический ливень, который заставил нас, привыкших беречь на Маре каждую каплю влаги, замереть от ужаса и восторга. Потом мы привыкли к ливням. Но то, что происходило сейчас на земле инков, не шло ни в какое сравнение даже с первым чудом сельвы, ее дождем.

Море, только что отступив, вдруг ринулось обратно, но уже с неба, неведомо как оказавшись там. Водные струи сшибали с ног, топя нас, не давая вздохнуть.

Корабль Гиго Ганта к тому времени оказался уже на суше и, накренившись, лежал беспомощной громадой на камнях.

Непроизвольно спасаясь от ливня, все мы побежали по бывшему дну залива к кораблю. Это я впопыхах предложил найти в нем укрытие.

Помню, как две танцовщицы помогали бежать старому жрецу Знания, колено у того было разбито и кровоточило. Он останавливался, пытался лечь, но две его внучки тащили его дальше.

Так мы оказались на судне и с трудом поднялись на покатую палубу.

Еще недавно Гиго Гант лелеял мечту совершить на этом корабле плавание к материку Заходящего Солнца, где, по слухам, жили белые бородатые люди, из племени которых происходила мать несчастного Топельцина, более цивилизованная, чем обитатели Толлы.

Теперь мы никуда не собирались плыть. Нужно было просто переждать ливень. Но он усиливался.

Скоро небесный водопад победил все, даже огненный поток, низвергавшийся со склонов вулкана. Лава затвердела на улицах скалистым гребнем, местами поднимаясь выше затопленных ею домов. Море ушло, словно вылилось куда-то через образовавшуюся пробоину, и даже небесный водопад не мог пополнить его убыль.

Укрывшись в корабле, мы не знали, что предпринять.

Наши спутницы, как и подобало марианкам, разыскали заготовленные Гиго Гантом на долгое путешествие запасы пищи и раздавали ее инкам.

Ливень еще больше усилился. Улицы города, ведшие к набережной, превратились в мутные потоки, низвергавшиеся с набережной каскадами.

Возможно, что такие же потоки воды лились и во многих других местах земного шара. Нам казалось, что повсюду происходит то же самое. Не укройся мы на корабле, нас смыло бы во вновь наполнившийся водой залив, уровень которого заметно поднимался.

Наш корабль всплыл. Палуба его уже не кренилась, как прежде, а угрожающе покачивалась.

Гиго Гант взялся за руль, чтобы управлять кораблем. Наиболее сильных инков он посадил за весла. Пытаться поднять паруса в такой ливень было невозможно.

Без парусов оставалось довериться лишь веслам и течению, которое относило нас все дальше и дальше от Города Солнца, вернее, от его руин.

Начался шторм, унося у нас последнюю надежду на спасение.

Из трюма слышались рыдания и стоны.

Вместе с Эрой мы зашли туда. Люди лежали вповалку, тесно прижавшись друг к другу.

Многие страдали от качки.

Посоветовавшись с Эрой, мы решили, что лучшим лекарством для таких больных будет неистовая работа, отвлечение от одуряющей обстановки.

Я поставил всех, кто мог встать, на вычерпывание воды.

Има, ждавшая ребенка, несмотря на это, встала вместе с другими женщинами в цепь — передавать из рук в руки наполненный водой сосуд, чтобы выливать воду с палубы в море. Все же сознание безысходности не покидало работающих, исключая разве что гордую, сжавшую губы Иму.

Тогда Эра предложила мне попытаться воздействовать на психику невольных пассажиров корабля.

Только наследственный ум Матерей Мара мог подсказать ей такую мысль!

Здесь, на палубе, во время потопа и шторма, мы с нею перед лицом всех, кто разделял с нами общую судьбу, должны были соединить наши жизни. Но не для того, чтобы закончить их в пучине, а чтобы войти вместе со всеми в новую жизнь после близкого спасения!

Мы объявили наше решение своим соратникам.

Тиу Хаунак и Чичкалан передали его инкам.

Мысль о свадьбе сынов Солнца в столь необычных условиях заставила встать даже лежащих пластом. Они словно увидели краешек скрытого за сплошными тучами светила.

Но сквозь потоки лившейся сверху воды проникал не столько солнечный свет, сколько непрерывное сверканье молний.

Заслоняя их блеск, мы с Эрой стояли в проеме кабины управления.

В кабине управления находились все наши друзья, а из люка трюма выглядывали смельчаки, передававшие вниз все подробности церемонии, наспех придуманной нами.

По сигналу Тиу Хаунака из трюма донеслось свадебное пение скрытых там певиц, а под струями дождя танцевали две наиболее отчаянные танцовщицы. На бедре одной из них я узнал знакомый шрам.

В блеске молний, под гром, подобный взрывам распада прямо у нас над головой, Тиу Хаунак провозгласил меня и Эру мужем и женой:

— Пусть дела, которые станут отныне вместе свершать Кон-Тики, звавшийся в небе Инкой Тихим, и Эра Луа, носившая древнее имя Луны, будут столь же яркими, как эти вспышки Небесного огня. И пусть счастье сопутствует новым мужу и жене и на Земле, и на Маре, и на любой другой звезде Вселенной! Да будет так во имя Жизни Кон-Тики с женой, и всех, кто плывет с ними вместе среди грома и бури, знаменующих лишь превратности Жизни! Да будет так!

Дождь, если этот поток можно было назвать дождем, лил не переставая несколько суток, все первые дни нашей с Эрой новой жизни. Мы были с ней всегда вместе, помогая счастливым своим видом и утешающим словом подбадривая слабых и страдающих.

Тиу Хаунак и Чичкалан вдохновляли примером гребцов. Гиго Гант был неутомим и позволял сменять себя только мне. Ива была с ним, добавляя этим сил.

Жрецы Знания и певицы с танцовщицами неутомимо вычерпывали воду. В трюме было душно и пахло сыростью. Эра велела приоткрыть люки.

Когда я сменил изнемогавшего от усталости Гиго Ганта, он шепнул мне:

— Слушай, Инка, настоящий шторм в открытом море… Нет, его корабль не выдержал бы.

— В открытом море? — переспросил я, почувствовав ударение, сделанное на этих словах.

Гиго Гант молча кивнул и свалился в глубоком сне. Ива положила его голову к себе на колени и сняла его очки, которые надо было беречь как его собственные глаза.

Что он имел в виду? Шторм оказался слишком слабым для океана, в котором мы давно должны были бы оказаться?

Куда же делся океан?

Мы переглянулись с Эрой, научившись понимать друг друга без слов.

Корабль перебрасывало с боку на бок. Я старался держать его против волны. Воины Чичкалана помогали мне в этом веслами. Без них корабль давно бы перевернулся.

Эра призналась мне, что почти все запасы еды уже уничтожены.

— Хорошо, хоть жажды никто не ощущает, — добавила она, кивнув на бьющие в палубу струи.

Каждый раз, сменяясь у руля, я бросался к аппарату электромагнитной связи, чтобы услышать голос Мара или Моны Тихон с Луны. Но все мои попытки оказывались тщетными.

Магнитная буря невиданной силы, очевидно, разыгралась на всей планете и непробиваемым экраном закрыла от нас остальной мир.

4. ЗАОБЛАЧНОЕ МОРЕ

— Горе инкам, горе! — послышались крики на палубе. — Солнце гаснет!

Мы с Эрой и Тиу Хаунаком, задыхаясь, выбежали из кабины управления и увидели в проеме облаков настоящее солнце, но словно остывшее, бледное, покрытое причудливыми тенями.

— Пусть успокоятся инки, самое страшное позади, — переводя дух, сказал Тиу Хаунак. — Дождь наконец стих, а в небе видно не гаснущее Солнце, а подлетевшая и оставшаяся у Земли звезда.

Таким мы увидели после прекратившегося ливня первое ПОЛНОЛУНИЕ на Земле.

— Это очень странно, — тихо заметил мне Тиу Хаунак. — Все вычисления доказывали, что Земля не способна захватить себе в подруги чужое космическое тело. Она могла лишь столкнуться с ним.

— Тиу Хаунак не учитывал прежде спасительных взрывов, толчок которых удержал Луну от падения на Землю.

— Только постороннее вмешательство могло сделать Луну спутником Земли, — согласился земной звездовед и с отсутствующим напряженным взглядом углубился в вычисления, которые непостижимо как умел производить в уме. — Мощь таких взрывов должна настолько же превосходить силу проснувшегося около города Солнца вулкана, насколько море больше корабля.

— Тиу Хаунак мог бы быть вычислительной машиной фаэтов, — попробовал пошутить я, но наш ученик был настроен серьезно.

— Мудрость фаэтов сделала их сильнее самой Природы, — сказал он.

— Беда их была в том, что знание вещей опередило у них познание Справедливости. Потому сыны Солнца стараются прежде всего передать инкам учение Справедливости. Познание вещей придет к их потомкам, не будучи уже опасным.

— Хотелось бы поверить этому, — вздохнул Тиу Хаунак.

Я почувствовал его сомнение и тревогу. Был ли я полностью уверен в своих словах? Мог ли предвидеть все пути развития поздних народов Земли, пытливых и незнакомых? А если бы опасное познание вещей спустя тысячелетия пришло, скажем, к тем же обитателям материка Заходящего Солнца, носящим в себе наследственные черты людей Толлы? Разве трагедия Фаэны не могла бы повториться даже и здесь, на Земле?

Я ни с кем не стал делиться своими тревогами. Все равно путь мариан, развивавшихся под знаком запретов Великого Старца, представлялся мне неверным. Мне казалось, что истинный свободный разум не должен знать запретов и сам найдет ПРАВИЛЬНОЕ ПРИМЕНЕНИЕ ЗНАНИЯ.

Первое полнолуние совпало с радостным событием на корабле. У Имы родился сын. В честь нового ночного светила его назвали Лун Хаунак.

Небо почти очистилось от облаков, и в нем сияло волшебное ночное светило, заливая море серебристым светом.

Когда на него набегали полупрозрачные облака, они заставляли его мелькать в непостоянной дымке. И тогда казалось, будто не облака, а сама Луна мчится по небу.

Наша любовь с Эрой началась, когда Луна выглядела изогнутым ножом. Теперь она была сверкающим диском. Инки думали, что такой она останется навсегда. Однако уже в следующие ночи край светлого диска стал темнеть, словно кто-то прикрывал его.

Инки испугались. Не новыми ли бедами грозит такое изменение лика ночного светила? К тому же зловеще низкие тучи черным туманом ползли по морю, сливаясь с серой пеной воли.

Тиу Хаунак объяснил своим соплеменникам, что ничего страшного в происходящем нет. Луна светит не сама, а лишь отражает солнечные лучи. Солнце же всегда освещает лишь половину лунного шара, который теперь обегает вокруг Земли. И временами с Земли будет видна или полностью вся освещенная половина Луны, или только ее часть, которая будет выглядеть изогнутым ножом при своем приближении.

Инки слушали своего знатока Знаний настороженно. Но за время нашего долгого плавания они убедились в правильности его предсказаний. Это пробудило среди инков необычайное к нему уважение, а у нас — гордость за своего ученика. И мы были счастливы, что инки ставили Тиу Хаунака в один ряд с нами, сынами Солнца.

Погода стала ясной. Инки выбрались из трюмов на палубу, боясь, однако, подходить к бортам, чтобы не опрокинуть корабль.

Среди них появилась и Има с ребенком на руках и неизменным попугаем гаукамакя на плече.

Только теперь я понял, почему она, дитя лесов, не расставалась с ним. Оказывается, у племени кагарачей был своеобразный обычай по случаю рождения ребенка отпускать на волю рыбу или птицу. И Има трогательно заботилась о попугае, не расставаясь с ним ни при землетрясении, ни во время наводнения. Ей нужно было сохранить его, чтобы в нужный момент отпустить на свободу, Теперь на корабле должно было состояться это маленькое торжество.

Мы с Эрой и Тиу Хаунаком стояли в толпе инков рядом с Имой. Гиго Гант с Ивой, как всегда, находились в кабине управления, удерживая корабль хотя бы против волны, поскольку неизвестно было, куда плыть.

Има, держа на руках золотоголового сынишку, дала ему вволю покричать. Это было как бы сигналом.

Она перерезала охотничьим ножом золотистый шнурок, сплетенный из ее волос, подбросила освобожденную птицу над волнами и звонко крикнула:

— Нет большего счастья, чем свобода! Пусть гаукамайя получит ее, но даст взамен счастье маленькому Луну Хаунаку, будущему мужчине!

Попугай радостно взмахнул яркими крыльями, заигравшими всеми цветами, на солнце, сделал круг над кораблем, словно выбирая место, куда бы сесть, потом «передумал» и полетел в сторону… неизвестно куда.

Впрочем!..

Мы с Эрой переглянулись, ведь мы научились понимать друг друга без слов. Птица могла полететь… только к берегу! К желанному для всех нас берегу…

Однако было странно, что суша лежала в противоположной Городу Солнца стороне. Об этом говорило само солнце в небе!

И все-таки птица полетела, несомненно, к суше!

Я тотчас отправился к Гиго Ганту.

Там уже был Тиу Хаунак, он, как и мы, заметил направление полета птицы.

— Надо поднимать паруса! — обрадовалась Ива, узнав новость.

— Еще больше удаляться от Города Солнца? — нахмурился Гиго Гант.

— Тиу Хаунак подсчитал, — сказал наш земной друг, — что время, какое может продержаться в полете попугай, не так велико. Берег, который он почуял, а может быть, и увидел сверху, где-то совсем близко.

— Земля на горизонте!

Сколько раз этот крик моряков будет звучать надеждой на спасение в грядущей истории человечества!

Полоску суши увидел с мачты забравшийся туда Чичкалан.

— Пьяная Блоха заслужила свою чарку пульки! — радостно кричал он оттуда.

Мы не ошиблись. Попугай гаукамайя, наш крылатый разведчик, верно вел нас за собой. Скоро полоска на горизонте стала различимой уже и с палубы.

Трудно передать всеобщее ликование на корабле.

Даже Нот Кри поднялся на палубу. Но, мрачно взглянув на спасительную полоску, пожал плечами и спустился снова в трюм.

По мере приближения к спасительному берегу все большее недоумение овладевало нами. Всюду виднелись только голые угрюмые скалы без единого дерева на них.

Неужели штормовые бури вырвали все с корнем? Но тогда остались бы лежать поваленные стволы.

С большими предосторожностями корабль подошел к голым скалам.

Спустили лодку. Мы с Эрой и Тиу Хаунаком и несколькими инками на веслах отправились исследовать землю.

Может быть, это был вулканический остров, поднявшийся с морского дна?

Предположение это как будто подтвердилось, когда мы обнаружили на шершавых илистых утесах не успевшие еще засохнуть водоросли.

Бесплодный берег не сулил спасения.

С этим горьким известием мы вернулись на корабль.

Первое, что мы увидели там, была Има Хаунак с ребенком на руках и… попугаем на плече.

Гаукамайя сам вернулся к людям. Он не нашел свободы на мертвом острове.

— Это не остров, — сказал Гиго Гант, тяжело дыша.

Тяжело дышал не только он, вышедший нам навстречу, но почти все инки, за исключением тех, кто спустился в Город Солнца с высоких гор.

Как вестник бедствия появился на палубе Нот Кри и объявил сдавленным голосом, что ему удалось установить с помощью хитрого опыта, что мы находимся сейчас на высоте по меньшей мере пяти тысяч шагов над уровнем прежнего моря. Известие это ошеломило нас, но помогло сделать верные выводы о происшедшем на планете.

Еще на Маре я, как уже признавался вначале, грешил различными гипотезами, восстанавливая против себя уважаемых знатоков Знания. Эта склонность помогла мне теперь.

— Море не могло целиком подняться на такую высоту, — решил я. — Очевидно, лишь часть его стала заоблачной. Должно быть, материк, где все мы жили, под воздействием проснувшихся из-за приближения Луны внутриземных сил выпучился. Но такое поднятие земной коры в одном месте непременно должно быть связано с опусканием другой ее части.

— Что хочет сказать мудрый Кон-Тики? — спросил Тиу Хаунак.

— Если бы это поддавалось расчету, Тиу Хаунак мог бы цифрами, высчитанными в уме, доказать, что соседний материк, лежащий к Заходу Солнца, на котором жили цивилизованные белые бородачи, опустился в морскую пучину.

— И на нем погибли единственные зачатки разума, проявившиеся у потомков фаэтообразных зверей, населивших Землю, — объявил появившийся в двери кабины управления Нот Кри, слышавший мои слова.

— Решить это однозначно можно, лишь поднявшись снова в космос и наблюдая земной шар со стороны. Мы могли бы сравнить очертания знакомых материков с теми, которые увидели бы теперь, — логично заключил Гиго Гант.

— Гиго, мой Гиго укажет выход, — убежденно сказала Ива.

— Выход прост, — продолжал Гиго Гант. — Если мы находимся на заоблачной части моря, то перед нами не мертвый остров, а новая часть поднявшегося мертвого материка. Чтобы найти леса и плодородные края, нужно вернуться к Городу Солнца.

— Как? Снова плыть через море? — ужаснулась Эра.

— Гиго Гант прав, — согласился я со своим другом. — Перед нами находится та скалистая преграда, которая, поднявшись со дна, заперла заоблачное море, сделав его озером.

Гиго Гант уверенно вел под парусами наш корабль.

Озеро Тики-Така (инки сохранили за ним название былого залива) оказалось не столь уж большим. Попугай мог бы перелететь его в поисках свободы. Но он уже не хотел улетать от Имы.[5]

Наконец мы достигли руин Города Солнца — Каласасавы. Здесь сохранился мол, защищавший гавань от океанских волн. К нему и направился наш корабль, чтобы ошвартоваться.

К величайшему нашему изумлению и радости, набережная и мол были полны людей, вышедших нас встречать.

Мудрый вождь Хигучак, правивший инками в самую тяжкую для них поду, потеряв часть людей и вместе с ними старого вождя Акульего Зуба, сумел сохранить племя и привести его обратно в город после окончания землетрясения.

Гордая и сдержанная Има молча припала к груди седого отца, который с нежностью взял от нее своего внука.

Потом мы осматривали залитые застывшей лавой улицы с выступавшими прямо из новых скал руинами домов.

Самым удивительным оказалось, что Ворота Солнца уцелели. Ничего, кроме возникшей от первого толчка трещины, не выдавало перенесенных ими катаклизмов.

Тиу Хаунак, скрестив руки на груди, любовался ими.

Мы с Эрой подошли к нему и увидели Иву, бежавшую со стороны Города Солнца, словно на марианском состязании в беге без дыхания.

Еще издали она крикнула:

— Мама! — и, добежав, упала без чувств.

Когда нам удалось привести ее в себя, она прошептала:

— Электромагнитная связь… Мама на корабле «Поиск-2».

— Где, где она?

— Опустилась далеко… на другом материке… в стране великолепных храмов…

— Почему же они не летят сюда?

— У них ни топлива… ни пилота…

— А Кир Яркий?

— Излучение распада вещества… Он нашел на Луне заряды фаэтов… И еще топливо звездолета гигантов… Все это ему удалось взорвать. Потому Луна и не упала на Землю…

— Почему они не сели на наш материк?

— Все на земном шаре изменилось… Соседний с нами материк утонул… Они опустились на другой материк… Кир Яркий ошибся… Его уже больше нет… Излучение…

— Бедный Кир Яркий! — прошептала Эра.

— Мы должны лететь к ним на выручку, — решил я.

Тиу Хаунак вопросительно смотрел на меня, не понимая языка мариан. Я объяснил ему все.

— Мы вернемся, — пообещал я.

— А мы с Гиго останемся, — твердо объявила Ива. — Ты, Инка, привезешь маму сюда, к нам… на нашем «Поиске».

В тот же день Чичкалан отправился в горы проверить состояние нашего корабля.

Вернулся он веселый.

— Пусть Пьяная Блоха никогда не попробует больше пульки, если он не видел замечательного зрелища!

— Чичкалан видел корабль? — хором спросили мы его.

Он замотал головой:

— Нет! «Небесная чаша» превратилась в огнедышащую яму. Из нее поднимается огонь и дым, разъедающий глаза. Через край выливается Огненная река.

— Отчего же так весел Чичкалан?

— Пьяная Блоха знает, что стоит Кетсалькоатлю только приказать Огненной реке вернуться обратно, как он приказал сделать это морю, и Небесная чаша всплывет невредимой из дымящейся ямы.

Чичкалан заслужил свою пульку, наслаждаясь ею в стороне, а мы, сыны Солнца, беспомощно глядели друг на друга.

Только Тиу Хаунак понимал наше бессилие.

5. МЫ ВЕРНЕМСЯ

Инки восстанавливали Город Солнца.

Тиу Хаунак, Хигучак, Чичкалан работали наряду с каменотесами. Каждый из людей Каласасавы принял на себя добровольное обязательство, помимо обычной своей работы для общины, еще отдать и часть своих сил на расчистку улиц, уборку гор щебня и стройку новых зданий.

Помогали разбирать развалины и восстанавливать дома и мы, сыны Солнца. Гиго Гант вызывал всеобщее восхищение, поднимая еще более тяжелые камни, чем могучий Чичкалан.

Я тоже таскал камни, но меня угнетала иная, ни с чем не сравнимая тяжесть. И не только меня одного.

По необъяснимой связи явлений и чувств вид восстанавливаемых зданий, постепенно оживающий Город Солнца пробудил во мне, в Эре, Иве и Гиго Ганте, не говоря уже о Ноте Кри, щемящее чувство тоски по родному Мару. Если бы хоть часть этой совсем не нужной для Земли в таком количестве воды можно было бы перенести на Map, если бы создать на Маре атмосферу и не жить там в замкнутых пещерах, дыша искусственным воздухом! Какая чудесная стала бы планета!

Пусть Map бесконечно беднее и суровее Земли, он все же был родным и звал к себе. Но на возвращение домой уже не оставалось надежды.

Материк со страной великолепных храмов, где опустился корабль Моны Тихой, был отрезан от нас беспредельным океаном, на дне которого утонул материк. Мы назвали его по имени Моны Тихой — материк Мо.

Тоска!.. Я, всегда восхищавшийся роскошной природой Земли, искал сейчас пустынных мест, каменных россыпей, где не росло бы ни травинки, и там сидел в безысходном раздумье.

Эра знала, где меня найти.

— Инка, — сказала она, садясь рядом на камень. — Мне кажется, что все-таки можно добраться до Моны Тихой. Вспомни о корабле Гиго. Разве мы не сможем плыть на нем через океан, как он сам собирался перед «потопом»?

Я горько усмехнулся. Милая, милая Эра!.. Ей так хочется утешить меня. Но она упрямо продолжала:

— Я понимаю, что залив Тики-така стал озером, поднятым за облака. Но разве нельзя разобрать корабль по дощечкам и попросить наших друзей спустить их к новому берегу океана, там внизу? — и она протянула руку в сторону заходящего солнца.

Я в изумлении посмотрел на свою подругу. Вероятно, глубокий смысл и опыт несчетных поколений заключен у нас на Маре в том, что высшим органом управления стал там Совет Любви и Заботы, Совет Матерей. На Земле это даже трудно представить, но вот сейчас моя Эра снова напомнила мне о родном Маре.

— Луна стала спутником Земли. Непосредственная опасность миновала, — продолжала Эра. — Мы не нарушим Долга, если оставим сейчас наших земных друзей. Им предстоит светлая жизнь на многие тысячелетия, если они и дальше пойдут по пути Справедливости.

Я раздумывал над замыслом моей Эры. Перенести корабль, опустить его на пять тысяч шагов вниз по отвесу?..

В тот же день я говорил об этом с Гиго Гантом. Наш инженер сначала был ошеломлен, так же как и я. Ива, та взволновалась. Оба признались мне, что тоска овладела и ими. Может быть, она была следствием всего пережитого.

— Но нам с Гиго нужно остаться, — сказала Ива и расплакалась. — Мы дали клятву никогда не оставлять инков, — всхлипывая, добавила она.

Гиго Гант понуро стоял рядом с ней, протирая очки. На его лице отражались все чувства, терзавшие его.

Тиу Хаунак с высоко поднятой головой выслушал пас. Когда мы сказали о возможном плавании на спущенном с гор корабле, на его смуглом лице с горбатым носом не отразилось ничего. Он спокойно сказал:

— Тиу Хаунак знал, что сыны Солнца придут к этой мысли. Он и сам мог бы им сказать об этом, если бы не боялся остаться без них.

И тогда Ива с решительностью, присущей марианкам, объявила, что они с Гиго Гантом останутся и что она ждет ребенка. Лицо Тиу Хаунака просветлело:

— Пусть благословенно будет дитя Солнца, которому предстоит править инками, не имея в крови крупинок сердца ягуара.

Чичкалан, узнав о нашем замысле, попросил взять его с собой. Мы напомнили ему, что он только что выбрал себе юную жену из числа танцовщиц. Я хорошо помнил ее, со шрамом на бедре, спасавшую вместе с сестрой своего деда.

Чичкалан усмехнулся и сказал, что согласен лететь со мной хоть снова на небо и… даже без жены.

Мы не захотели разлучать их и пообещали взять обоих. Тем более что корабль, доставив нас на материк великолепных храмов, должен был вернуться. Поэтому Чичкалану предстояло взять себе в помощь наиболее смелых и отчаянных инков, прежде уже плававших с ним и с Гиго Гантом. Охотники нашлись. Ну а о помощниках и говорить нечего. Не было инки, который не стремился бы помочь нам, хотя все они искрение страдали от мысли, что должны будут расстаться с нами.

Чувства этих людей были для нас наградой за все, что мы перенесли вместе с ними и ради них.

Под руководством Гиго Ганта огромный корабль стали разбирать на отдельные дощечки. Его остов был облеплен людьми, как трудолюбивыми насекомыми земных лесов.

За короткий срок красавца корабля, качавшегося у причала былого морского порта, не осталось. На набережной появились аккуратно сложенные груды дерева с письменами на каждом кусочке. На берегу моря эти значки помогут собрать корабль таким, каким он выстоял все невзгоды плавания во время «потопа».

Затем сотни инков, нагрузившись деревянными частями, возглавляемые Хигучаком, отправились вдоль берегов озера Тики-Така.

Мы не могли пересечь озеро и начать разборку корабля на другом его берегу, более близком к океану, потому что корабль не взял бы с собой всех необходимых носильщиков.

Старыми тропами инки шли до тех пор, пока вновь возникшие горные складки не исказили знакомую местность.

Пришлось выслать вперед разведчиков. Они находили, а порой и прокладывали новые пути, по которым устремлялись носильщики.

Мы, сыны Солнца, разделяли тяготы наших друзей. Каждый из нас нес что-нибудь из частей корабля. Нам с Эрой достался рулевой механизм. К концу дня он, казалось, весил вдвое больше, чем с утра.

Я не услышал от Эры ни вздоха, ни слова жалобы.

Никогда мне не забыть того дня, когда мы вышли к обрыву, за которым начинался спуск и куда отступило после катастрофы море.

И снова, как когда-то, мы увидели океан в небе. Он расплывался в мглистой дымке на непостижимой высоте. А перед ним внизу с буйной поспешностью уже разрастались попавшие в новую благоприятную среду растения.

Спускаться всегда труднее, чем подниматься. Каждый из носильщиков понимал, что ни одна часть корабля не должна пропасть, иначе не собрать судна, А уронить ношу в пропасть было так легко!

Лишь железная выносливость людей победила. Вся армия носильщиков без единой потери в пути спустилась к новому берегу океана. Последние тысячи шагов пришлось прорубаться сквозь возникшие здесь заросли.

Шум прибоя казался нам уже наградой за непосильный труд.

И сразу же, без отдыха, люди под руководством Гиго Ганта принялись собирать корабль, спустившийся сюда из-за облаков.

Вскоре наш красавец покачивался на волнах у отвесной скалы небольшой бухты. На корабль погрузили все необходимое для дальнего путешествия.

Наконец, настал день, когда мы с Эрой, Нотом Кри, Чичкаланом с женой и еще двумя инками-матросами перебрались на корабль.

Близился тяжкий миг разлуки. Мы прощались не только с инками, но и с Ивой и Гиго Гантом.

В толпе провожающих почему-то не оказалось старого Хигучака. Мы не хотели уплывать без нашего первого друга, встреча с которым заложила сообщество инков. Но больше ждать было невозможно.

Все столпившиеся на скале инки закричали и замахали руками.

Я увидел, что в бухту входит первобытное суденышко, каким пользовались кагарачи-рыбаки до знакомства с нами.

Это был плот, связанный растительными волокнами из нескольких очень легких бревен с мягкой и упругой пористой древесиной. Рыбаки столетиями плавали на этих примитивных мореходных средствах, ценя, что при всех своих недостатках они не тонут, даже залитые волнами.

Древний плот был теперь усовершенствован. На нем подняли изобретенный Гиго Гантом парус, и гребцы орудовали длинными веслами.

У мачты стоял Хигучак. Бывший рыбак кричал нам.

Я подумал, что наш друг решил выйти с нами вместе в море, но не угадал его намерений.

— Пусть сыны Солнца возьмут на корабль этот плот, — услышали мы его голос. — Если океанские бури разобьют и потопят корабль, то бревна плота никогда не утонут. На них сыны Солнца могут плыть до самого неба.

Мы переглянулись с Нотом Кри.

— Надобно отказаться от бесполезного балласта, — сказал Нот Кри. — Какое варварство! Безнадежны попытки развивать столь примитивные мозги!

Снова разошлись мы во мнениях с Нотом Кри. Но я не мог отвергнуть дар друзей, выражавших по-своему заботу о нас. Плот был погружен на корабль. Огромный Гиго Гант стоял на скале, рыжебородый, «четырехглазый», и трогательно обнимал свою маленькую жену.

— Инки прощаются с Кон-Тики, — торжественно сказал Хигучак. — Пусть сыны Солнца знают: вместе с ними заходит солнце. — Это было верно, потому что мы уплывали в сторону захода Солнца. Но Хигучак имел в виду иное. — Заходит Солнце для инков. Солнце-Тики покидает их. Но его ученик Тиу Хаунак, оставшийся в Каласасаве, поднимет город из руин, и двое сынов Солнца будут счастливо жить и править инками. Однако пусть Солнце-Тики пообещает инкам, что вернется.

Простодушный старик не мыслил, что мы можем уплыть совсем.

— Пьяная Блоха знает! — крикнул с борта корабля Чичкалан. — Сыны Солнца умеют возвращаться на Землю даже после своей смерти. Пьяная Блоха сам это видел!..

— Пусть Кон-Тики скажет, что вернется, — настаивал Хигучак.

В его словах было столько искреннего чувства, что я не мог не крикнуть:

— Мы вернемся!

Лицо Нота Кри перекосилось:

— Достойно ли так лгать этим полуразумным существам? Совет Матерей не оправдает подобной лжи.

— Мы вернемся! — снова крикнул я.

Эра звонко поддержала меня:

— Мы вернемся!

Нот Кри пожал плечами и отвернулся.

Матросы перерубили удерживающие корабль канаты, и он тронулся, увлекаемый отливом, который означал, что Луна зашла за горизонт и притяжение ее не сказывается на море.

Скала начала отодвигаться.

Толпа инков кричала. Многие из них рыдали как дети.

Комок подкатился и у меня к горлу. Я сам готов был рыдать и не мог произнести ни слова. Только Эра снова крикнула, что мы вернемся.

Я верил в это. Мы прилетим, конечно же, снова прилетим сюда с Мара на новом космическом корабле. Народы-братья будут теперь связаны во Вселенной.

Но сначала нам предстояло пересечь океан на легкой посудинке, еще никогда не плававшей так далеко.

6. ОКЕАН

Лиана, жена Чичкалана, гибкая, как растенье, имя которого носила, исполнила на палубе выразительный «танец прощания».

А потом ветер надул паруса, и корабль стал быстро уходить от берегов.

Давно исчезла из виду скала с толпой провожающих нас инков. Отодвинулась в дымку горная гряда, за которой где-то там, к Восходу Солнца, находился возрождающийся из пепла город с Воротами Солнца около него.

На миг мне показалось, что сквозь свист ветра я слышу знакомый голос Имы, словно сверкающий в переливах Солнца. Но я знал, что среди инков-носильщиков женщин не было. Должно быть, во мне звучала память о тех, кто стал мне особенно дорог. Все они остались далеко позади, а впереди был безграничный океан.

Нот Кри сумел распознать новое океанское течение, которого не могло, как он утверждал, быть прежде. Он доказывал, что лишь исчезновение материковой преграды позволило течению повернуть от покинутого нами берега в открытый океан.

Аппаратура электромагнитной связи, помещавшаяся в красивом диске, который я всегда носил на груди, доносила до нас голос Моны Тихой. Чичкалан, даже издали слыша этот незнакомый голос, падал ниц, считая, что Кетсалькоатль разговаривает с другими богами. Мать и ее единственный спутник, знаток вещества Линс Гордый, вступили в общение с людьми. Они не рискнули менять их общественный уклад, как попытались сделать мы в Толле, но обучали их владеть своим телом так, как это умеют на Маре. Они начали с системы дыхания с задержкой, а потом рассказали о страшной войне распада, случившейся на Фаэне, предостерегая людей от того же пагубного пути.

Возможно, что это было еще преждевременно, но Мона Тихая сообщала, что жрецы храмов записали ее сказания, называя ее богиней Шивой, а корабль, на котором она прибыла, — «Летающей колесницей». (Очевидно, в той стране знали колесо!) В свою очередь, мы сообщили по электромагнитной связи Моне Тихой, что плывем к ним на большой парусной лодке, поскольку наш космический корабль «Поиск» погиб в жерле вулкана.

Самым тяжелым было сказать матери, что Ива навсегда осталась с инками на Земле.

Ответ Моны Тихой был неожиданным:

— Таков Закон Природы. Дочери уходят от матерей, создавая новые семьи, — и я даже услышал ее вздох с другого полушария Земли.

Вскоре после разговора с Моной Тихой положение нашего корабля в море резко изменилось.

Сначала подул резкий ветер. Мы обрадовались, кораблик наш перелетал с гребня на гребень, и мы приближались к цели со все возрастающей скоростью.

Но так продолжалось недолго, ветер усиливался.

Теперь наш корабль уже не качало, а почти подбрасывало в воздух. Удержаться на ложе было невозможно. Я вспомнил напутствия Гиго Ганта, что в бурю следует лежать только на животе, расставив ноги и локти. Я попробовал и убедился, что он был прав.

Я научил так же приспосабливаться Эру и Нота Кри. Чичкалан в этом не нуждался, неся основную тяжесть управления кораблем. Так же, как и его учитель Гиго Гант, он не покидал кабины управления, привязав себя там веревками.

Я сменял его, всякий раз вспоминая о нашем могучем Гиго Ганте, который во время «потопа» позволял только мне заменять его у руля.

Шторм крепчал.

Море походило уже на горную страну с хребтами и долинами между ними. Мы то взлетали на вершины, то скользили вниз, проваливаясь в расщелины, чтобы потом снова взлететь.

Паруса грозило сорвать. Мы вынуждены были убрать их.

Но худшее было впереди.

Пока валы были огромными и расстояние между ними все увеличивалось, мы еще могли лавировать, спасаясь между хребтами или балансируя на их гребнях, но скоро с океаном стало твориться нечто невообразимое. Вместо длинных водяных хребтов вокруг нас теперь метались конические вершины, бурля и вращаясь, как песчаные смерчи.

С громом и свистом ударяли они корабль, креня его на бок, сметая все с палубы. Если бы каждый из нас не привязался к мачте или надстройкам, его унесло бы в море.

Трюмы затопило. Наши ничтожные усилия справиться с водой в трюмах были бесполезны. Корабль все ниже погружался в воду.

И наконец, случилось самое страшное. Конические волны, попутно вертя кораблик, с боевым воем сшиблись, как в смертельной схватке, и переломили наше судно пополам.

Красавец Гиго Ганта перестал существовать.

Корабль пошел ко дну, а мы… остались на древнем плоту — подарке Хигучака, на котором заблаговременно привязали себя.

Мы мысленно простились с кораблем, радуясь, что хоть часть запасов, съедобных клубней и пресной воды была перенесена по настоянию Эры на плот.

Волны с прежней яростью обрушивались на нас, но уходили между щелями бревен. Я боялся за растительные волокна, связывающие их. Однако наше сооружение приспособилось к новым условиям. Очевидно, гибкие связки намокли, разбухли и, что особенно важно, глубоко врезались в мягкую древесину, которая защищала их от перетирания.

Мы чувствовали, что плывем теперь не по океану, как на корабле, а в самом океане. Вода была не только под нами, не только рядом, она была вокруг нас и даже над нами, то и дело перекрывая плот полупрозрачным зеленым сводом. Вот тогда пригодилась нам тренировка в беге без дыхания. Мы умудрились остаться в живых, находясь подолгу под водой, споря с исконно морскими животными. Впрочем, Чичкалан и инки тоже перенесли такое испытание, хотя и чувствовали себя несравненно хуже нас.

Наконец шторм начал стихать. В небе на облаках появились просветы. Мы увидели звезды и смогли определить свое местонахождение. Оказалось, шторм хотя лишил нас корабля, но подбросил нас к желанному материку на огромное расстояние, которое даже под всеми парусами кораблю пришлось бы преодолевать очень долгое время.

Нот Кри, делавший вычисления, сообщил нам об этом с нескрываемой горечью.

— Впрочем, это уже не имеет для нас значения, — добавил он в заключение, — ибо плыть на этом сооружении невозможно.

— Но ведь мы плывем, — напомнил я.

Нот Кри пожал плечами и отвернулся. Скоро я понял, что он имеет в виду.

Чем же нам питаться, пока нас будут нести переменчивые волны? На плоту осталось лишь небольшое количество клубней, любимой пищи инков, запасы зерен нашей марианской кукурузы, снятых с земных полей, и еще некоторые виды земной растительной клетчатки. Однако на всех нас этого не могло хватить надолго…

Узнав о моей тревоге, Чичкалан расхохотался:

— Разве бог Кетсалькоатль уже не позаботился обо всем этом, — и он показал на трепещущую на бревнах рыбу, которая принадлежала к числу тех, что выпрыгивают из воды. Перелетая по воздуху, она и попала на наш плот. — Пища сама по воле Кетсалькоатля идет к нам в руки.

Даже угроза голодной смерти не заставила бы ни одного из мариан употребить в пищу труп убитого существа.

Рыбы и другие обитатели моря кишели вокруг нас.

Чичкалан, два инка и Лиана занялись рыбной ловлей, не составлявшей здесь никакого труда, за что Чичкалан не уставал воздавать мне незаслуженную хвалу.

Я понимал, что люди воспитаны в иных, чем мариане, условиях. Они останутся такими еще долгое время. Нелепо отговаривать их от питания живыми существами или убеждать в необходимости перейти (после спасения, конечно) на искусственно полученную пищу (как на Маре) без помощи живых организмов.

Однако сам вид того, как живое существо трепещет, вырванное из привычной среды, и погибает, меняя в агонии даже свою окраску, приводило меня, Эру и Нота Кри в содрогание. У нас на глазах люди отнимали жизнь у живого существа, чтобы продлить свою собственную.

Но убеждать инков не делать этого было бессмысленно.

Так получилось, что все запасы питательных клубней и зерен на плоту остались нам, сынам Солнца.

Не случись этого, не было бы и моего повествования.

Иногда морские существа, приближаясь к плоту, серьезно угрожали нам. Огромные зубастые хищники, изогнутый рот которых напоминал нож для резки кукурузы, только ждали случая схватить любого из нас. И надо отдать должное бесстрашию Чичкалана и инкам, умудрявшимся вытаскивать морских разбойников на плот, оставляя в полнейшем недоумении их свиту рыбешек.

А однажды огромное плавающее животное, извергавшее из себя фонтаны воды, приблизилось к нам настолько, что малейшее движение его хвоста разнесло бы в щепки наши бревна. У нас не было никаких средств справиться с ним. Чичкалан бросился передо мной на колени, умоляя о «помощи».

И когда существо это, приблизившись к нам на опасное расстояние, вдруг нырнуло и прошло под нами где-то в глубине, он принялся благодарить меня за применение своей якобы безмерной власти.

Мы тщетно старались рассмотреть морского гиганта в щели между бревнами, через которые обычно любовались плававшими под нами рыбами.

Плохо было, что Чичкалан почти убедил меня в моей божественной силе.

Они поедали пойманных рыб сырыми, высасывая их. Вероятно, это было отвратительно, по, несомненно, утоляло их жажду. Запасы воды опять достались только нам с Эрой и Нотом Кри.

Погода установилась тихой, если не считать устойчивого ветра, который надувал наш парус, так счастливо изобретенный для инков Гиго Гантом. Ветер уверенно гнал наш плот к тому месту, где, по нашим расчетам, еще недавно существовал материк Мо.

— Земля! Земля! — закричала ловкая Лиана, забравшись на нашу мачту и живым украшением венчая наш парус.

Огромные волны, отголосок дальнего шторма, медленно катились по поверхности океана, бережно поднимая плот на свои спины.

И вот с высоты водяного хребта скоро все мы увидели торчащую из воды гору, вернее, ее вершину. Она была покрыта деревьями, которые по берегам были затоплены по самые вершины. Очевидно, еще не так давно они росли на горе, ставшей теперь островом.

Изо всех сил мы пытались повернуть наш плот к этой одинокой горной вершине среди океанских вод, по упрямый ветер и течение проносили нас мимо.

Лиана упала на бревна и стала горько рыдать. Чичкалан осуждающе посмотрел на нее, потом подмигнул мне.

А когда прямо перед нами возник новый лесистый остров, он принялся отплясывать на плоту танец, заставив Лиану присоединиться к нему.

Остров тоже напоминал горную вершину, но в отличие от предыдущего оказался не в стороне от нас, а прямо перед нами. Орудуя рулевым веслом, нам удалось направить к нему плот.

Затопленная гора была скалистой. Волны прибоя не только разбивались о ржаво-красные скалы, но и бурлили на подступах к ним. Фонтаны воды, словно выброшенные морскими чудищами, то и дело вставали в одних и тех же местах, окруженных белой пеной.

Лиана снова забралась на мачту и закричала:

— Люди! Люди!

Действительно, весь береговой склон горы усеяли островитяне, увидевшие нас.

Вероятно, они были обитателями затонувшего материка и жили в горах или случайно оказались там, благодаря чему и спаслись.

Теперь при виде нас они прыгали по берегу, что-то кричали и махали нам руками. Может быть, звали нас к себе или хотели предостеречь от чего-либо.

— Надобно тотчас же свернуть в сторону! — вскричал Нот Кри. — Нельзя довериться варварскому племени потомков фаэтообразных. Они способны просто сожрать нас всех или принести в жертву кровавым божествам, ибо такова сущность людей.

Эра с упреком посмотрела на Нота Кри, но он стоял на своем.

Я передал Чичкалану, о чем говорит белый бог с малым числом волос на голове, как звали его в Толле.

Чичкалан разделил опасения Нота Кри. Он по давней привычке предпочитал не верить незнакомцам.

Плот неотвратимо несло на рифы. Управлять им мы были не в состоянии.

Я сказал, чтобы все прыгнули в воду и постарались плыть к берегу. Нот Кри молча отвернулся.

Уже из воды я увидел его одинокую фигуру, стоящую у мачты.

Пловцам было легче проскочить опасные камни. Нас с Эрой пронесло между рифами, словно мы плыли в бурлящем горном потоке среди водоворотов.

Мелькнули Чичкалан и Лиана, чуть дальше над пеной виднелись головы наших друзей инков.

Нота Кри не было…

Мы увидели, как встали дыбом бревна плота. Рвущиеся к скалам волны, словно в отместку за наше успешное плавание по океану, крушили плот в щепки. Из круговорота, в какой попал плот, Ноту Кри уже не выплыть.

Мы же благополучно выбрались на берег в сравнительно тихой бухте.

К нам бежала толпа людей. Друзей или врагов?

Этого мы не знали.

7. ЭПИЛОГ. ЛЕТАЮЩАЯ КОЛЕСНИЦА

Кончаю свой сказ. Уже нет сил рассказать обо всем. События мелькают в моей памяти, как вспышки молний.

Остров Фату-Хива. Остатки расы людей, населявших материк Мо. Для них наше появление было чудом.

И нас, выходящих из яростных волн, приняли как богов. И не только как богов, но как друзей.

Правда, наши новые друзья были напуганы, растеряны, слабы. И не помощи у них надо было просить, а помогать им самим.

О жизни среди них я мог бы рассказывать долго, но не об этом мой последний сказ.

Пожалуй, никогда еще на Земле советы пришельцев не принимались людьми с такой благодарностью, как на острове Фату-Хива.

Неожиданную помощь мы получили от океана. Волны прибоя стали выбрасывать на скалистый берег то, что находилось на плоту. Прежде всего это были питательные клубни. Но тело Нота Кри так и не появилось…

Мы научили островитян сажать клубни в землю, и очень скоро, еще при нас, они собрали первый урожай, который привел их в восторг, окончательно обожествив нас в их глазах.

Не меньшее значение имели и зерна нашей марианской кукурузы, проделавшие путь вместе с нами сначала через космос, а потом через океан.

Найдя общение с островитянами в труде, мы сумели внушить им принципы Справедливости, на основе которых жила община инков. В этом нам много помогли Чичкалан, Лиана и оба ее соплеменника.

Первый спор возник из-за выращивания клубней. Островитяне готовы были отдать нам большую часть урожая, как владельцам посаженных клубней и очень удивились нашему отказу.

Чичкалану пригодилось знание языка людей Мо, с которым он познакомился через своего друга Топельцина, чья мать происходила с этого материка. Он объяснил островитянам, что каждый из сажавших клубни получит столько, сколько может съесть, остальное отдаст соплеменникам.

Им очень трудно было понять, что все люди равны между собой и мы, пришельцы, не хотим выделяться из них. И никто не может обладать чем-нибудь в большей мере, чем другой.

Когда мы решили покинуть основанное нами островное государство Справедливости, наши новые друзья были в отчаянии. Они тоже умоляли нас вернуться.

Мы с Эрой стремились плыть дальше, крохотный аппарат электромагнитной связи, висевший у меня на груди, после просушки начал действовать. Он неумолимо звал нас с Эрой к кораблю Моны Тихой.

Чичкалан объявил, что отправится дальше вместе с нами. Но на чем?

Не было здесь Гиго Ганта, чтобы построить из деревьев острова новый корабль, способный выдержать океанское плавание.

Но своего учителя заменил Чичкалан.

Он придумал остроумное приспособление из двух лодок, конечно, меньшего размера, чем корабль, но уже не плотов. Эти лодки соединялись упругой связью, что позволяло новому плавательному средству быть более устойчивым, чем корабль. Волны не могли переломить его, потому что упругая связь позволяла любой из спаренных лодок свободно всплывать на гребень волны или проваливаться между валами и не давала лодкам переломиться или перевернуться.

Такая двойная лодка была сделана из стволов гибких молодых деревьев, росших над горными речками, и из пахучих стволов деревьев, пока еще росших в новом для них жарком климате, но обреченных на скорую гибель.

Они не были похожи на все, что мы видели до сих пор. Мы с Эрой с наслаждением вдыхали их смолистый запах, перебирая в пальцах нежные тончайшие листья, похожие на зеленые иглы. Их ветви опускались к самой земле, раскидываясь шатром.

Их древесина была великолепной, прочной, гибкой и не набухающей от воды. Лодки выдалбливались из них так, чтобы часть выдолбленного ствола потом снова закрыть сверху, оставив для людей лишь необходимое место. В результате, если бы людям пришлось сидеть даже в воде, плавучесть лодки не менялась бы, ее нельзя было утопить, как и бревна плота.

Мы с Эрой часто горевали о Ноте Кри, о Каре Яр, тосковали по Иве и Гиго Ганту. Сейчас, когда Нота Кри не было с нами, он казался нам воплощением мудрости и сердечности. Дорогой ценой расплатилась Миссия Разума за свое посещение Земли!

Нот Кри всегда имел свое мнение по любому поводу. Но это мнение было его убеждением, которое он прямо и честно отстаивал, исходя из самых лучших побуждений. И если он верил, что люди произошли не от фаэтов, а всего лишь потомки фаэтообразных зверей, то это было его право. Надо полагать, так будут думать в грядущем очень многие знатоки Знания. У нас ведь не было никаких бесспорных доказательств о происхождении людей. Но нам эти доказательства были не нужны, ибо смысл нашей помощи не менялся от того, от кого произошли люди: были ли они нашими «кровными» братьями или только братьями по разуму.

Братья по разуму!

В этом главное! Вероятно, на других далеких планетах иных звездных систем тоже существуют разумные существа, наши братья по разуму, которым понятны будут и все наши горечи и стремления, наша космическая история с трагической судьбой Фаэны, и земное человечество, пострадавшее от давнего преступления фаэтов.

Итак, мы решили отправиться снова через океан на сдвоенных лодках.

Конечно, если бы Чичкалан и его Лиана не решили непременно сопровождать нас, нам с Эрой вдвоем трудно бы пришлось…

Островитяне провожали нас с теми же воплями, как и инки на далеком заокеанском берегу. Они поклялись вырубить каменную статую, посвященную Тики, подобную той, что осталась в стране инков неподалеку от Ворот Солнца.[6]

Путешествие наше на сдвоенных лодках было полно опасностей и окончилось благополучно только благодаря беспримерному мужеству и Чичкалана, и его жены Лианы, и моей Эры… Бури, которые мы перенесли, могли сравниться лишь с враждебностью одного из племен, спасшихся от «потопа» на гористом острове. Нам пришлось бежать от кровожадных людей, которых несчастье, происшедшее с их собственной страной, не научило ничему, кроме злобы ко всему живому.

С болью в сердце я вспоминаю, что наряду с инками и первыми островитянами с горы, которую они называли Фату-Хива, на Земле продолжают существовать и дадут потомство и люди Толлы с их жрецами, приверженцами человеческих жертв, и обозленные на всех островитяне, не желающие примириться с утратой своих привольных полей погибшего материка.

Эти последние были белокожи, но искусственно уродовали себе уши, оттягивая их почти до плеч.

Но все же на большинстве островов, бывших горных вершин, нас встречали приветливо и помогали всем, чем могли. Мы, в свою очередь, делились с островитянами своими запасами съедобных клубней, чтобы они сажали их. Неоценима была помощь Чичкалана, продолжавшего быть нашим переводчиком. Все островитяне говорили на общем языке матери бедного Топельцииа.

Как далек был теперешний Чичкалан от Пьяной Блохи времен игры в мяч или набегов людей Толлы!.. Он даже отучился от своего пристрастия к пьянящей пульке. Единственно, от чего он не мог отказаться, это от употребления в пищу мяса убитых животных. Надо было видеть, с каким наслаждением он питался кусками расчлененных трупов, поджаривая их на огне.

Никогда не смогу понять этой черты людей, с которыми во всем остальном так сроднился.

Предвижу, что спустя десятки тысяч лет, когда культура людей будет очень высока и когда народонаселение Земли достигнет критического предела, встанет вопрос, чем же пропитать всех живущих на Земле. И тогда люди разумно откажутся от использования питательных веществ, накопляемых в организмах живых существ. И вместо того чтобы добывать эти вещества убийством, они станут получать их путем синтеза в аппаратах, где все необходимые соединения веществ будут получать из исходных материалов, не завися от капризов природы. Однако для этого людям придется не только победить природные процессы, подчинить их себе, но и побороть собственное рутинное отвращение к искусственной пище, которое проявлял тот же Чичкалан, когда я пытался убедить его, что искусственная пища может быть более питательной и дешевой, чем природная, и что она станет основной пищей людей, как стала такой на Маре. Чичкалан лишь скалил великолепные зубы и отрицательно мотал головой. Он признавал лишь жареное окровавленное мясо.

Подобные ему люди встретятся еще и спустя десятки тысяч лет. Но все равно само развитие человечества неизбежно приведет его к отказу от пожирания трупов.

Но это в будущем. А пока доброта и преданность Чичкалана, бескорыстная его любовь к нам, сынам Солнца, противоречиво сочетались в нем с пристрастием к животной пище.

Во всяком случае, если бы не он и если бы не все те хорошие люди новых островов, которых несчастье не озлобило, а, наоборот, сделало чуткими к чужим бедам, мы не добрались бы до Материка Восходящего Солнца.

Да, его следовало называть так, хотя мы сами приплыли к нему со стороны Восхода Солнца, поскольку обогнули земной шар.

Нас неотступно вел сигнал электромагнитной связи, который слала нам Мона Тихая, ожидая нас.

Этот сигнал позволял нам выбирать направление в открытом море, среди множества попадавшихся нам на пути островов, где мы не позволяли себе задерживаться подолгу.

Сигнал Любви и Заботы привел нас к устью огромной реки, впадавшей в море.

Здесь, конечно, тоже был «потоп» во время глобального катаклизма. Но последствия его сравнительно были невелики. Люди остались жить там, где жили.

В устье реки нас встретили местные жители, которые уже знали, что мы должны появиться, приписывая это всеведению гостящей у них богини Шивы. Так они называли мою мать Мону Тихую.

Нам оказывали варварски-пышные почести и помогли добраться до страны великолепных Храмов.

На последнем участке пути мы распрощались с нашими сдвоенными лодками и поехали на спинах послушных людям исполинов, передвигающихся на четырех ногах и обладающих пятой конечностью, расположенной на месте носа и заменяющей руку. Естественно, что способность к труду с помощью этой «руки» сделала этих животных весьма разумными. Правда, люди использовали эту разумность лишь для подчинения их своей воле и выполнения могучими животными наиболее тяжелых работ.

Подъезжая на спине такого гиганта к великолепному храму, где жила моя мать, я очень волновался. Ведь, по существу, Мона Тихая допускала ту же ошибку, какую сделал я, ее сын, руководитель Миссии Разума, позволивший себе солгать людям, будто я бог Кетсалькоатль.

Но опасения мои были напрасными. Мона Тихая была мудра.

Она не воспользовалась властью богини, чтобы навязать что-нибудь людям. Она лишь познакомила их с основами учения нашего мудреца Оги о власти над собственным телом.

Мы с Эрой ехали на первом слоне — так зовут люди этих почти разумных исполинов, Чичкалан с Лианой — на втором.

Толпы людей в ярких нарядах, говорящих о высокой ступени их культуры, спешили на встречу богини Шивы с ее сыном.

Излучина реки, вдоль которой шла дорога, открыла нам вид на поистине великолепный храм, с которым не могли сравниться даже пирамиды Толлы. Если там внушительность создавалась прежде всего размером уходящих вверх уступов, то здесь мы увидели спускающуюся чуть ли не с неба ослепительно белую лестницу, обрамленную с обеих сторон легкими, изящными строениями. Они завершались вверху колоннадой, накрытой как бы множеством крыш с загнутыми вверх краями.

Мы с Эрой, задыхаясь от радости и бега, спешили вверх по ступенькам. Помню, споткнувшись, мы чуть не упали вместе, услышав испуганный ропот жрецов, но удержались на ногах.

Как невозможно представить себе это на Маре: пурпур и золото, белизна и солнечный свет!..

И как удивительно естественно выглядела в окружении всей этой феерии Мона Тихая, одетая в марианский скафандр с дополнительными манипуляторами помимо рук. Она стояла в проеме двери с остроконечным сводом на фоне дымчатого белого камня и действительно выглядела сказочной богиней. За ее удивительную способность к любому ручному ремеслу, начиная с ваяния, кончая шитьем или стиркой, чему она охотно обучала всех женщин, а также благодаря дополнительным манипуляторам ее скафандра ее прозвали «многорукой богиней» и даже пытались в таком виде изваять ее.

Нас с Эрой, упавших к ее ногам, она подняла своими сильными и нежными материнскими руками и прижала к себе. А потом заплакала, как может плакать лишь старая женщина Земли.

— Кара Яр, — прошептала она. — Нот Кри… Кир Яркий…

— Тяжелая плата за Миссию Разума, — отвечал я, поднимаясь с колен. — Чудо, что все остальные ее участники целы.

— Но Ива! Гиго Гант! — печально произнесла Мона Тихая.

— Они счастливы, поверь нам, Первая из Матерей, — сказала Эра.

— Ты будешь мне дочерью, оставшись со мной, — обняла ее Мона Тихая.

Потом мы прошли в чудесные помещения храма, украшенные тонко выполненными скульптурами, не устрашающими, как у людей Толлы, а восхищающими глаз.

Здесь в окружении земных учеников мы нашли старого Линса Гордого, объясняющего людям, основные законы природы, одинаковые для всех планет.

Когда мы с Эрой взбирались по наружной лестнице в космический корабль «Поиск-2», нам казалось, что в иллюминаторе покажутся лица Кары Яр, Нота Кри, Ивы, Гиго Ганта… Ведь корабль был совершенно такой же, как и древний «Поиск».

Но места наших былых спутников занимали теперь Мона Тихая, Линс Гордый и… Чичкалан с Лианой, которые и слышать не хотели, чтобы остаться на Земле. Я согласился на это лишь ради того, чтобы реальностью Мара победить чудовищное суеверие Чичкалана. К тому же мы ведь должны были вернуться, и, конечно, вместе, с ним и Лианой. Пусть же разочаруют его сыпучие пески, камни и кратеры Мара, пусть смутят условия жизни «богов» В подземных городах с бесконечными галереями и искусственным воздухом. Он должен вернуться просвещенным, человеком, чтобы просветить и своих собратьев.

По поводу нашего возвращения на Землю мне привелось серьезно поговорить с Моной Тихой.

— Уверен ли ты, сын мой, возглавлявший Миссию Разума, что такая миссия нужна людям? — спросила она меня, пристально глядя в мои глаза. — Возможно ли распространить наше влияние на достаточную часть человечества?

— Я уверен лишь в том, что пришедшие с Миссией Разума не должны выступать в роли богов.

Мона Тихая нахмурилась:

— Да, я выступила здесь в роли богини. Но только для того, чтобы научить людей владеть собственным телом по системе Оги, распространенной на Маре. Ты же не смог достичь успеха, взявшись за переустройство их жизни. Слишком малую часть человечества можно убедить жить правильно. Знай, что чем больше будет развиваться человечество, восходя к вершинам Знания, тем меньше права имеем мы, их братья по Разуму, навязывать им свои пути и тем труднее было бы нам убедить их, решись мы на это.

— Но разве не должны мы вернуться, чтобы оставить хотя бы послание грядущим поколениям?

— О чем послание?

— О гибели Фаэны и о сынах Солнца, посетивших Землю в тяжелую пору захвата ею Лупы.

— Зачем?

— Чтобы человечество никогда не пошло путем своих предков фаэтов.

— А если будущие люди не признают себя потомками фаэтов? Если их знатоки Знания будут доказывать в грядущем самостоятельное происхождение человечества?

— Все равно, — горячо возразил я. — Это не имеет значения. Дело не в кровных связях, а в путях развития Разума. Истинное назначение Разума — в оказании помощи, подобной той, какую оказали обитатели Мара землянам, применив распад вещества для предотвращения катастрофы, а не для самоуничтожения, как это случилось с фаэтами, из которых лишь ничтожная часть была безумна, но погибли все.

Мона Тихая задумалась, потом подняла на меня свои серые спокойные глаза:

— Ты прав. Людей следует предупредить об этом. Но как? Где ты оставишь такой памятник, который не сотрется в веках, которому поверят просвещенные потомки современных дикарей?

— У меня есть некоторые мысли. Может быть, создать исполинское сооружение, само строительство которого должно говорить о могущественнейших технических средствах тех, кто оставит послание людям будущего?

— Они скажут, если древние построили подобное сооружение, значит, они могли это сделать, и не поверят в пришельцев с другой планеты.

— Тогда… я посоветуюсь на Маре со знатоками космоса.

— Ты сам стал виднейшим знатоком космических полетов.

— Потому у меня и возник этот план. Но чтобы выполнить его, я должен буду посвятить себя на Маре истории гибели Фаэны. Я обязан описать ее на основе наших легенд и дополнить ее правдивым рассказом о собственном путешествии на Землю. Выполнив все это, я вернусь сюда… Но вернусь во всеоружии космической техники, которая позволит создать памятник нашего посещения, способный дождаться того времени, когда люди смогут найти его и понять все, что в нем заключено.

И вот я в последний раз оглядываюсь на Землю, задержавшись на ступеньке лестницы, ухватившись за поручень люка и откинувшись всем телом назад.

Чудесная зелень лесов, которой никогда мне не увидеть на Маре, щедрость земной природы, неиссякающий фонтан жизни в бесконечных ее проявлениях. Могучие и послушные человеку животные, засеянные поля на горном склоне, блеск голубой реки, текущей в беспредельный океан!..

Разве не для счастья человека существует все это на планете, где ему выпало счастье родиться? Зачем же в этом блаженном крае ненависть, борьба, жестокость?

Прощай, Земля, прощайте, люди, создающие, может быть, горькую, но великую свою историю! Я не могу вести всех вас за руки, как милых сердцу инков, но я хочу, чтобы ваша судьба никогда не стала бы такой, как у фаэтов. Пусть лучше примером космической дружбы и взаимопомощи будет украшена ваша история. Но кто может заглянуть вперед?

Линс Гордый занял место пилота.

Вовсе не ради нашей помощи ждали нас Мона Тихая и ее спутник. Они давно могли бы улететь одни. Если запасы топлива не позволяли им разыскивать нас на другом материке, то для возвращения на Map горючего было достаточно. Но они не для того полетели с Луны на Землю, чтобы улететь с нее без нас, выполнивших здесь свою миссию.

Корабль чуть заметно вздрогнул. Я почувствовал пожатие руки. Со мной рядом стояла Эра и смотрела в иллюминатор.

Вниз уходили леса и большая поляна с толпой провожающих нас людей, которые запишут в преданиях, как «Летающая колесница» превратилась в жемчужину в небе и исчезла.

Конец второй части

Гордон Р. ДИКСОН

ПЕРФОКАРТЫ НЕ ОБСУЖДАЮТ

«Думайте»

(Табличка возле счетно-решающего устройства)

10 января 1987 года

«Клуб шедевров»

ПРОСЬБА НЕ СГИБАТЬ КАРТОЧКУ

М-ру Уолтеру А. Чайлду

Уважаемый заказчик!

С вас причитается 4 доллара 98 центов за прилагаемую книгу Роберта Луиса Стивенсона «Похищенный».

16 января 1987 рода

Пандек, штат Мичиган

«Клубу шедевров»

Милостивые господа!

У нас с вами произошло недоразумение. Я вскрыл пакет с присланным мне экземпляром «Кима» Редьярда Киплинга уже после того, как выслал вам свой чек. Однако в бандероли оказался дефектный экземпляр, где не хватало половины страниц. Я вернул его вам с просьбой либо заменить другим экземпляром, либо вернуть мне деньги. Вместо этого вы шлете мне «Похищенного» Стивенсона. Прошу разобраться.

Полученного мною Стивенсона отсылаю обратно.

С уважением

Уолтер А. Чайлд.

19 января 1987 года

«Клуб шедевров»

ВТОРОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ

ПРОСЬБА НЕ СГИБАТЬ ПЕРФОКАРТУ

М-ру Уолтеру А. Чайлду

Напоминаем, что с вас причитается за «Похищенного» Роберта Луиса Стивенсона 4 доллара 98 центов. Если книга уже оплачена, просим данное уведомление к сведению не принимать.

21 января 1987 года

Пандек, штат Мичиган

«Клубу шедевров»

Милостивые господа, позволю себе напомнить вам о своем письме от 16 января с. г. Вы продолжаете слать мне перфокарты со счетом за книгу, которую я не заказывал. Между том ваша фирма должна мне деньги, а не я ей.

С уважением

Уолтер А. Чайлд.

1 февраля 1987 года

«Клуб шедевров»

Уважаемый мистер Уолтер А. Чайлд!

Мы выслали вам несколько извещений об уплате причитающейся с вас суммы в 4,98 доллара. Однако до сих пор указанная сумма но была переведена на наш счет. Если в недельный срок деньги не будут получены фирмой, мы будем вынуждены обратиться в суд.

С искренним уважением

Генеральный директор Сэмюел Граймз.

5 февраля 1987 года

Пандек, штат Мичиган

«Клубу шедевров»

Уважаемый м-р Граймз!

Убедительно прошу вас перестать слать мне перфокарты и стереописьма. Неужели мне не может ответить кто-нибудь из живых людей? Это не я должен вам деньги, а вы мне. Я сам обращусь в суд, если не получу возмещения.

Уолтер Чайлд.

МЭЛОНИ, МЭХОНИ, МАКНАМАРА И ПРУИТ, адвокаты

29 апреля 1987 года

89, Принс-стрит, Чикаго

Уважаемый м-р Уолтер А. Чайлд!

«Клуб шедевров» переслал нам иск на сумму 10,01 доллара, каковую истец намерен взыскать с вас судебным порядком. Однако, учитывая, что вы в течение многих лет являетесь клиентом данной фирмы, мы предлагаем вам переслать на адрес нашей конторы искомую сумму до 5 мая с. г. Если полный расчет не будет произведен до указанной даты, мы будем вынуждены передать дело в суд законным порядком.

Я уверен, что вы сочтете более благоразумным избежать взыскания столь незначительной суммы, ибо огласка, несомненно, окажет плохую услугу вашей дальнейшей карьере.

Искренне ваш

Хэгторп М. Пруит-младший, адвокат.

4 мая 1987 года

Пандек, штат Мичиган

М-ру Хэгторпу М. Пруиту-младшему

Милостивый государь!

Вы не можете себе представить, с каким удовольствием я прочел ваше письмо, написанное рукой настоящего живого человека! Наконец-то я могу разъяснить ситуацию.

Все это дело не стоит выеденного яйца. Я, кстати, много раз объяснял его в своих письмах «Клубу шедевров». Но попробуйте убедить машину! Она продолжала слать мне перфокарты.

Короче, я заказал книгу Редьярда Киплинга «Ким» за 4 доллара 98 центов. Когда я вскрыл присланную мне бандероль, то обнаружил там бракованный экземпляр — не хватало половины страниц и т. п. Чек на эту сумму я уже отправил. Поэтому я отослал книгу назад с указанием либо заменить нормальным экземпляром, либо возместить мне стоимость. Вместо этого они мне прислали «Похищенного» Роберта Луиса Стивенсона, которого я вовсе не заказывал, и теперь требуют, чтобы я оплатил его!

Вот и вся история. Помогите мне вразумить их.

Искренне ваш

Уолтер А. Чайлд.

P. S. Я тотчас возвратил им «Похищенного», но они даже не потрудились подтвердить получение его.

МЭЛОНИ, МЭХОНИ, МАКНАМАРА и ПРУИТ, адвокаты

89, Принс-стрит, Чикаго

М-ру Уолтеру А. Чайлду

Милостивый государь!

Я не располагаю никакой информацией относительно того, что вы вернули фирме «Клуб шедевров» посланную вам книгу.

Я отвергаю мысль о том, что фирма обратилась бы к нам за взысканием книги, которую вы ей вернули.

Если мы не получим ваш чек в течение трех дней, то есть до 12 мая с. г., мы будем вынуждены взыскать их в судебном порядке.

Примите уверения в самом искреннем почтении.

Хэгторп М. Пруит-младший.

СУД ПЕРВОЙ ИНСТАНЦИИ,

Чикаго, Иллинойс

М-ру Уолтеру А. Чайлду

Сим уведомляю вас, что вам предъявлен иск на сумму 15 долларов 66 центов, включая судебные издержки. Сумма может быть внесена в трехдневный срок на адрес суда или истца. В этом случае вам будет выслана расписка, копия которой будет подшита к делу и тем самым закроет досье. Согласно закону о взаимной выдаче преступников, если вы являетесь жителем другого штата, аналогичное обвинение будет предъявлено вам судом вашего штата.

СУД ПЕРВОЙ ИНСТАНЦИИ,

Чикаго, Иллинойс

ПРОСЬБА НЕ СГИБАТЬ, НЕ МЯТЬ И НЕ СВОРАЧИВАТЬ ПЕРФОКАРТУ

Взыскать в судебном порядке сумму в 15 долларов 66 центов с Чайлда, Уолтера А., прож. 347, Вудлоу-роуд, Пандек, Мичиган.

Подтвердите получение приговора.

Основание: ст. 941 Нового кодекса, серия 1500.

М-ру Сэмюелу П. Граймзу,

вице-президенту «Клуба шедевров»

Чикаго, Иллинойс

Граймз!

Дело приняло нешуточный оборот. Завтра я выезжаю в Чикаго. Там увидимся и выясним раз и навсегда, кто кому должен и сколько.

Ваш

Уолтер А. Чайлд.

СЕКРЕТАРЬ СУДА

Гарри!

На перфокарте, пересланной нам Чикагским судом первой инстанции относительно приговора А. Чайлду, есть ссылка на серию 1500 Нового кодекса. Это уже по твоей уголовной части, а не по моей гражданской. Отсылаю ее в вашу машину.

Надеюсь, у тебя все о'кэй.

Джо.

В СЛЕДСТВЕННЫЙ ОТДЕЛ ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ

Пандек, Мичиган

ПРОСЬБА НЕ СГИБАТЬ, НЕ СВОРАЧИВАТЬ И НЕ ПОРТИТЬ ПЕРФОКАРТУ

Запрашиваемый: Чайлд А. Уолтер.

Входящий: 26 мая 1987 года.

Адрес: 437, Вудлоу-роуд.

Преступление: серия 1500 НК.

Примечание: На свободе.

Постановление: Немедленный арест.

ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПАНДЕК, МИЧИГАН — ПОЛИЦЕЙСКОМУ УПРАВЛЕНИЮ ЧИКАГО, ИЛЛИНОЙС. ПОДСЛЕДСТВЕННЫЙ ЧАЙЛД А. УОЛТЕР, РАЗЫСКИВАЕМЫЙ СОГЛАСНО ВАШЕМУ ОБВИНЕНИЮ В ПОХИЩЕНИИ РОБЕРТА ЛУИСА СТИВЕНСОНА, ПОКИНУЛ СВОИ АДРЕС 437, ВУДЛОУ-РОУД И, ВОЗМОЖНО, НАХОДИТСЯ ВАШЕЙ ЗОНЕ.

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ КОНТАКТ ВАШЕЙ ЗОНЕ: «КЛУБ ШЕДЕВРОВ», МАНДИ-РОУД, СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ: ВОЗМОЖНО, ВООРУЖЕН. УВЕДОМЬТЕ ОБ АРЕСТЕ.

ПОЛИЦЕЙСКОМУ УПРАВЛЕНИЮ ПАНДЕК, МИЧИГАН. В ОТВЕТ НА ВАШ ЗАПРОС СООБЩАЮ: ПОДСЛЕДСТВЕННЫЙ УОЛТЕР, ДЕЙСТВУЮЩИЙ ПОД КЛИЧКОЙ АНТОНИ ЧАЙЛД, ЗАДЕРЖАН В ПОМЕЩЕНИИ «КЛУБА ШЕДЕВРОВ», ГДЕ ПЫТАЛСЯ ВЫМОГАТЬ У НЕКОЕГО СЭМЮЕЛА П. ГРАЙМЗА СУММУ В 4 ДОЛЛАРА 98 ЦЕНТОВ.

РЕШЕНИЕ: ЖДЕМ ВАШЕ МНЕНИЕ.

ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПАНДЕК, МИЧИГАН — ПОЛИЦЕЙСКОМУ УПРАВЛЕНИЮ ЧИКАГО, ИЛЛИНОЙС.

В ОТВЕТ НА ВАШУ ПЕРФОКАРТУ ОТВЕЧАЕМ: А. УОЛТЕРА (ОН ЖЕ УОЛТЕР АНТОНИ ЧАЙЛД) НАДЛЕЖИТ ПЕРЕДАТЬ В СУД ПО ОБВИНЕНИЮ В ПОХИЩЕНИИ В ВАШЕЙ ЗОНЕ.

СУДЬЯ АЛЕКСАНДЕР ДЖ. МАКДАЙВОТ

Дорогой Тони!

Мне передали дело, которое будет рассматриваться в четверг утром, но присланная копия досье из рук вон плоха. Нуждаюсь в дополнительной информации. (Дело А. Уолтера — коп. N 456789, уголовное.) В частности: что стало с жертвой похищения? Совершалось ли насилие?

Джек Макдайвот.

В БЮРО РОЗЫСКА

ОТДЕЛ: УГОЛОВНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

СОДЕРЖАНИЕ: ЗАПРОС О СУДЬБЕ РОБЕРТА ЛУИСА СТИВЕНСОНА (карт. N 189623).

ОТВЕТ: ЗАПРАШИВАЕМЫЙ УМЕР В ВОЗРАСТЕ 44 ЛЕТ.

В БЮРО СУДЬИ АЛЕКСАНДЕРА Дж. МАКДАЙВОТА

Дорогой Джек!

В ответ на вашу просьбу о судьбе N 456789 отвечаю, что жертва скончалась, очевидно, от побоев. Принимая во внимание странное отсутствие у нас сведений об убийце и жертве, речь идет скорее всего о сведении счетов. Мое мнение на суде прошу не зачитывать.

Кстати, фамилия жертвы — Стивенсон — вызывает в памяти какие-то ассоциации. Кажется, это парень из той банды, что орудовала на островах вдоль побережья. Если только не ошибаюсь, он имел дело с пиратами; наверняка речь идет об этих подонках из нью-йоркского порта! Когда-то они были замешаны в историю с запрятанными сокровищами.

Если могу быть еще чем-нибудь полезен…

Сердечно ваш

Тони Малагэзи, ст. оператор отдела перфокарт.

МАЙКЛ Р. РЕЙНОЛДС, адвокат

Дорогой Тим!

Очень жаль: не смогу выбраться с тобой на рыбалку. На следующем заседании меня назначили защищать человека, обвиненного в похищении.

Я бы мог отказаться, и Макдайвот наверняка бы отпустил меня. Но речь идет о самой немыслимой истории, которую ты когда-либо слышал. Парень привлечен к суду в результате целой серии ошибок, о которых слишком долго рассказывать. А он не только не виновен, но и сам понес материальный ущерб от одного из самых крупных здешних клубов книги, в Чикаго. Казалось бы, непостижимо в нашу эпоху перфокарт и электронных машин, чтобы абсолютно невиновный человек оказался в таком положении. Оказывается, очень даже возможно!

Вот почему мне бы хотелось заняться этим делом. Это не должно занять много времени. Я просил Макдайвота принять меня завтра до начала заседания и постараюсь объяснить ему суть дела. Затем можно будет обсудить с моим клиентом вопрос о возмещении материального и морального ущерба.

Твой Майк.

МАЙКЛ РЕЙНОЛДС, адвокат

Дорогой Тим!

Пишу в спешке. Никакой рыбалки в следующий уик-энд. Огорчен. Ты мне не поверишь, но моего клиента, невинного как ягненка, только что приговорили к смерти за отсутствием смягчающих обстоятельств — ввиду того, что «похищенный» скончался.

Да, я рассказал всю историю Макдайвоту, и мне не пришлось особенно долго его убеждать. За три минуты я доказал, что моего подзащитного ни за что не имели права сажать в тюрьму. Но — держись крепче — Макдайвот совершенно бессилен что-либо сделать!

Мой малый уже признан виновным на основании данных счетно-решающего устройства. Ввиду отсутствия юридических карточек — а откуда бы им взяться, если мой клиент никогда в жизни не был в полиции! — судья может основываться на тех данных, что у него есть. А когда подсудимый обвинен в таком тяжком преступлении, единственный законный выход у Макдайвота — это приговорить его либо к пожизненному заключению, либо к смерти.

Но раз жертва похищения погибла при невыясненных обстоятельствах, ему пришлось применить смертную казнь. По новым законам об апелляции, утвержденным после введения безошибочной системы перфокарт, у меня есть пять дней на подачу апелляции и десять дней, чтобы выиграть процесс.

Нет нужды говорить тебе, что я не собираюсь путаться с апелляцией. Я сразу же буду просить помилования у губернатора. Позже разберемся в этом чудовищном фарсе. Макдайвот уже написал губернатору письмо с изложением абсурдности процесса, в котором у него не было выбора. Вдвоем, думаю, нам удастся добиться помилования в самый короткий срок.

Вот тогда-то я устрою драку и посмотрим…

А потом поедем на рыбалку.

С сердечным приветом

Майк.

БЮРО ГУБЕРНАТОРА ШТАТА ИЛЛИНОЙС

М-ру Майклу Р. Рейнолдсу, адвокату

Уважаемый мистер Рейнолдс!

В ответ на ваше прошение о помиловании Уолтера А. Чайлда (А. Уолтера) сообщаю вам, что губернатор в данный момент находится в поездке с членами Комитета губернаторов Среднего Запада. Он должен вернуться в следующую пятницу.

По его возвращении я немедленно передам ему прошение и ваши письма.

Искренне Ваша

Клара Б. Джилкс, секретарь губернатора.

Майклу Р. Рейнолдсу, 49, Уотер-роуд, Чикаго, Иллинойс.

Дорогой Майк!

Где же помилование?

Через пять дней меня казнят!

Уолт.

Уолтеру А. Чайлду,

Блок Е

Тюрьма штата Иллинойс

Дорогой Уолт!

Губернатор вернулся, но был немедленно вызван в Белый дом, в Вашингтон с докладом о федеральной системе канализации. Я дежурю у его дверей и насяду на него, как только он прибудет.

Пока я вынужден согласиться с вами, что ситуация крайне тяжелая. Тюремный надзиратель м-р Уорден Магрудер, который принесет вам это письмо, лично сообщит вам еще кое-что. Я призываю вас отнестись со всем вниманием к тому, что он вам скажет. Шлю вам также письма вашей семьи, которая тоже просит послушаться Уордена Магрудера.

Ваш Майк.

Майклу Р. Рейнолдсу, 49, Уотер-роуд, Чикаго, Иллинойс

(Письмо, переданное Уорденом Магрудером)

Дорогой Майк!

Во время моей беседы с Уорденом Магрудером ему сообщили, что губернатор наконец вернулся в Иллинойс и будет у себя в кабинете завтра, в пятницу, с утра. У вас будет, таким образом, время подписать у него помилование и принести его в тюрьму, чтобы отменить мою казнь в субботу.

В этой связи я отклонил любезное предложение м-ра Уордена о побеге; он сообщил мне, что не сможет удалить всех часовых, поэтому есть опасность, что меня могут просто застрелить при попытке к бегству.

Но теперь все устроится. Поистине, такая фантастическая история должна была рано или поздно рухнуть под собственной тяжестью.

Сердечно ваш

Уолт.

ШТАТ ИЛЛИНОЙС

КРАЙНЕ СРОЧНО

Я, Губерт Дэниел Уилликенс, губернатор штата Иллинойс, данной мне властью миловать лиц, которые, согласно моему глубокому убеждению, осуждены слишком жестоко и заслуживают помилования, объявляю о помиловании сегодня 1 июля 1987 года Уолтера А. Чайлда (А. Уолтера), находящегося в данный момент в тюрьме в результате ошибочного приговора за преступление, в котором он абсолютно не виновен, снимая с него полностью всю означенную вину. Согласно данному помилованию Уолтер А. Чайлд (А. Уолтер) должен быть освобожден из-под стражи…

Служба междуведомственных связей

ПРОСЬБА НЕ СГИБАТЬ, НЕ МЯТЬ И НЕ СВОРАЧИВАТЬ ПЕРФОКАРТУ.

СОДЕРЖАНИЕ: Несоблюдение правил отправки документов.

КУДА: В бюро губернатора Губерта Дэниела Уилликенса.

ПО ПОВОДУ: «Помилование Уолтера А. Чайлда 1 июля 1987 года».

Уважаемый г-н начальник канцелярии!

Вы забыли проставить на означенном документе исходящий номер. Просим вас заново перенести этот документ на перфокарту по форме 876, единственную позволяющую ставить обозначение КРАЙНЕ СРОЧНО на документе.

Форма 876 должна идти за подписью вашего вышестоящего начальника

Бюро СЛУЖБЫ МЕЖДУВЕДОМСТВЕННЫХ СВЯЗЕЙ открыто в среду 5 июля 1987 года.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: В случае непредставления документа по форме 876 против вас может быть возбуждено дело о служебном несоответствии.

ИСКЛЮЧЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ.

Перевел с английского М. БЕЛЕНЬКИЙ

Николас МОНСАРРАТ

ЖЕСТОКОЕ МОРЕ[7]

Рисунки П. ПАВЛИНОВА

Когда офицеры собрались в кают-компании после отпуска в последний вечер перед отходом и довольно невесело потягивали послеобеденный джин, Локкарт неожиданно сказал:

— Я тут набросал кое-какие цифры.

— Уверен в этом, — ехидно отозвался Морель, отрывая взгляд от газеты. — Только избавь нас от них.

— Так вот, — начал Локкарт, — я потратил большую часть дня на выписки из вахтенного журнала. Знаете ли вы, что завтрашний наш конвой — тридцатый и что мы находились в море 490 дней, почти полтора года?

— Вот не знал-то, — произнес Морель. — Теперь буду знать. Расскажи еще что-нибудь.

Локкарт поглядел на листок бумаги.

— Мы прошли под парами 98 тысяч морских миль и спасли 640 погибших в море.

— А сколько похоронили? — спросил Ферраби.

— Я опустил это… Каждый из нас отстоял около тысячи вахт…

— И за все это время мы потопили одну-единственную лодку, — прервал его Морель. — Ты что, хочешь разочаровать нас? — Он встал и потянулся. Лицо его было бледно и помято.

— А завтра мы отправляемся в еще один конвой. А потом еще. И еще, и еще… Интересно, отчего мы в конце концов умрем?

— От торпеды, — ответил Бейкер.

— От старости, — ответил Ферраби.

— От скверных продуктов, — ответил Локкарт.

— Ни от того, ни от другого, ни от третьего, — сказал Морель, зевая. — В один прекрасный день нам скажут, что война закончилась, и мы можем отправляться по домам. И тогда мы умрем от удивления.

— Не очень скверная смерть, — улыбнулся Локкарт.

— Да, совсем неплохая, — кивнул Морель. — Но я не уверен, что это произойдет завтра.

* * *

Команда корвета за три года оставалась постоянной. Эриксон вспомнил, как продвинулись по служебной лестнице члены его морской семьи: старшие матросы Филиппс и Карслейк стали старшинами, а Уэйнкрайт — старшим торпедистом. Они сделали «Компас роуз» лучшим кораблем соединения. «Вайперос» поручал им выполнение самых особых и сложных операций.

Жизнь на корветах требовала полной отдачи. Эриксон до сих пор удивлялся: ведь большая часть экипажа, в котором произошли столь разительные перемены, непрофессионалы. Они пришли на флот добровольцами или были призваны, оставив свои специальности, не имеющие даже намека на морское призвание.

У себя в каюте Эриксон прислушивался к привычным звукам на борту. Он слышал боцманскую дудку, подающую команду на построение. Слышал, как матросы бегали по палубе, закрепляя снасти, поднимая кранцы и убирая концы, отданные с причала. Раздался свисток еще одной дудки и голос боцмана:

— Проверка сигналов тревоги, проверка сигналов тревоги.

Зазвенели звонки. Их трели раздавались целую минуту по всему кораблю. Заработала машина Уоттса. От ее оборотов зазвенели стекла. Рулевая машина переложила перо руля с борта на борт. Прямо над головой Эриксона раздался звонок телеграфа, и ему слабо ответил звонок в машинном отделении. Затем прозвучал последний свисток боцманской дудки.

— По местам стоять! С якоря сниматься! Баковые — на бак, ютовые — на ют!!

В дверях каюты, держа фуражку под мышкой, появился Локкарт и отрапортовал:

— К отходу готовы, сэр!

Эриксон взял бинокль с полки над койкой, застегнул дождевик и пошел на мостик.

В устье реки возле плавучего маяка выстраивался конвой. В нем было сорок четыре судна. Все разные. Начиная от танкера водоизмещением в десять тысяч тонн и заканчивая какой-то развалюхой, которая была похожа на самый старый в мире рефрижератор. Еще шесть судов присоединятся к конвою в районе острова Мэн. И еще восемь — в устье Клайда. Бейкер, проверяя названия судов ливерпульского отряда по списку конвоя, уже в который раз удивлялся трудностям, встающим перед организаторами походов. Таких конвоев одновременно могло быть в море с десяток. И состояли они из пятисот судов. Эти суда должны прийти из множества портов, разбросанных по всему побережью Англии. Нужно их разгрузить вовремя, несмотря на трудности с железнодорожным транспортом и местами у причалов. Каждое судно должно получить инструкцию и знать свое место в конвое. Целая сотня фабрик и заводов должна приготовить для них грузы. Заснувший стрелочник где-нибудь в Бирмингеме или в Клефеме или третий помощник, напившийся во вторник вместо понедельника, могли разрушить все тщательно разработанные планы. А один-единственный из сотен воздушных налетов, которым подвергалась Англия, мог бы так опустошить конвой, что и смысла не оставалось бы посылать его через Атлантику.

И все же суда всегда оказывались на месте… Бейкер, ставя галочки в списке и слушая Уэлльса, который выкрикивал названия судов, праздно раздумывал, кто всем этим управляет: супермен-одиночка, какая-то машина или же сотни гражданских служащих, одновременно звонящие друг другу по телефону. Слава Богу, это не его забота. С него хватало и своей собственной.

* * *

Конвой шел на север мимо побережья Шотландии между островами Льюис и Великобританией. Через неспокойные воды проливов. А затем повернул на запад, мимо мыса Рот, в открытое море.

Они шли мимо острова Мэн. Мимо Ирландии. Мимо шотландских предгорий. Здесь к ним присоединился бристольский отряд. А потом клайдский. Прошли сутки. Они шли на север под прикрытием берега. Слово «прикрытие» в данном случае значило немного, коль дело касалось проливов. Узкий проход между Сторнауэем и шотландским побережьем — самая беспокойная зона с изменчивыми течениями, резкими перепадами глубин, а в северной части — с атлантической зыбью, которая поднимает болтанку независимо от прилива или отлива. В этом месте корабли никогда не знали покоя, а матросам никогда не было отдыха. «Компас роуз» шел за конвоем мимо самого красивого в мире места. Мимо беленьких коттеджей в глубине заливов. Мимо царственно пурпурных гор, вершины которых были покрыты зимним снегом.

И наконец, корвет «Компас роуз» повернул на запад, в самое сердце Атлантики. Перед наступлением темноты налетел шквал дождя.

Да, они снова отправлялись в поход. Они снова брались за старое дело. Снова встречались лицом к лицу с прежними задачами. Снова готовы были преодолеть все привычные трудности.

Когда конвой подошел к Исландии, «Компас роуз» отвел четыре судна в Рейкьявик. Теперь корвет торопился догнать конвой. Вахтенные на палубе, топая от холода ногами, равнодушно смотрели на этот странный остров. На нем было много снега, черные утесы, белые горы и широкий ледник, сползавший к урезу воды. Суровый. Холодный. Негостеприимный.

В четыре часа Эриксон поднялся на мостик, определил место и приказал механикам увеличить ход. Они отклонились от курса, но командир рассчитывал догнать конвой к полуночи.

С наступлением темноты стало еще холоднее…

* * *

Торпеда угодила в «Компас роуз», когда он шел полным ходом. Корпус потряс страшный взрыв, лязг разорванного металла и рев врывающегося в пробоину моря. Шквал жара от взорванного полубака ударил по мостику. Корвет резко швырнуло с курса. Дернувшись, он остановился, словно собака с разбитой мордой. Нос корабля полностью разворотило. Корма стала задираться в воздух, еще до полной остановки корабля.

В момент катастрофы Эриксон, Локкарт и Уэлльс были на мостике. Взрыв удивил их. Они не могли поверить, что торпеда попала в «Компас роуз». Но палуба кренилась, и это могло означать только одно. Из переговорной трубы, ведущей в кубрик, раздался звериный вой. Это кричали люди, которых взрыв застал в кубрике. У них уже не было пути к спасению. Эриксон захлопнул крышку переговорной трубы, отгораживаясь от душераздирающих звуков.

— Вызовите «Вайперос» по радио открытым текстом, — приказал он Уэлльсу. — Передайте… «Торпедированы».

Локкарту он сказал:

— Приготовьте шлюпки и плоты. Ждите команды.

Палуба стала уплывать из-под ног. Внизу раздался сильный удар. Из предохранительного клапана за трубой с ревом и свистом вырвалась струя горячего пара.

«Боже мой, — подумал Эриксон, — корвет уже идет ко дну, как «Соррель».

— Радиотелеграф поврежден, сэр! — доложил Уэлльс.

* * *

В кают-компании грохот взрыва был ужасен. Он произошел в соседнем отсеке, переборка выгнулась, выпучилась прямо над столом, за которым в этот момент сидели офицеры. Все вскочили и бросились к трапу, ведущему на верхнюю палубу: Морель, Ферраби, Бейкер, Карслейк и Томлинсон.

— Мой пояс! — кричал Бейкер. — Я забыл свой пояс!

В толчее Ферраби приподняли в воздух. Томлинсон размахивал полотенцем, а Карслейк сумел протянуть над головами руку и схватиться за поручень трапа.

Морель вдруг рванулся назад, вылез из этой кучи и метнулся в каюту. Над койкой висела фотография жены. Он схватил ее, засунул под китель и быстро огляделся, но не увидел ничего необходимого.

Он выбежал в кают-компанию. Там уже никого не было — а ведь он отсутствовал несколько секунд. Едва он достиг трапа, как позади раздался оглушительный треск. Он невольно оглянулся и увидел, как сломалась переборка и в пролом хлынули тонны воды. Хотя он очень быстро бежал по трапу, но на самом верху его настигло море, забурлило, поднялось до пояса. Он рванулся и в страхе выбежал на открытую палубу, где в холодном ночном воздухе разносились возбужденные выкрики. Палуба круто вздымалась под ногами.

* * *

Матросы метались между двумя шлюпками, грубо ругаясь, натыкаясь друг на друга, скользя по наклонной палубе. Над их головами из предохранительного клапана со свистом и ревом вырывался пар, словно корабль, испуская дух, гневно кричал. Один из вельботов оказалось невозможно спустить при крене, который теперь имел «Компас роуз». Другой заклинило на кильблоках, и даже самые яростные усилия не могли сдвинуть его с места. Торнбрндж изо всех сил бил кувалдой, а целая дюжина матросов навалилась на шлюпку.

Торнбридж кричал одно и то же:

— А ну, парни, навались!

Грегг оказался рядом с ним. Наваливаясь из последних сил на планшир, он прохрипел:

— Ни хрена это не помогает, Тэдд! Она слишком крепко прилипла. Она…

А Торнбридж уже кричал:

— К плотам! Раскрепляйте плоты!

Матросы бросили шлюпку, отнявшую несколько бесценных минут, и бросились к спасательным плотам. Они снова натыкались друг на друга, снова налетали на растяжки, винты, вентиляторы и мачту, снова матерились, проклиная неизвестно что. Торнбридж заставил их перетащить плот к борту, опустившемуся к самой воде. В темноте полдюжины матросов суетились вокруг плота так, словно пытались захватить на нем место. Потом Торнбридж сделал шаг назад и повернулся к мостику, откуда должен прийти последний приказ. Ощупал спасательный жилет, подтянул лямки и произнес, не заботясь особенно, чтобы его услышали:

— Холодновато будет, ребята.

* * *

В машинном отделении через три минуты после взрыва остались только Уоттс и механик Браутон. Они знали, что приказ с мостика должен поступить, верили в это… Уоттс был на вахте, когда в корабль угодила торпеда. По собственной инициативе он выключил машину, а когда крен увеличился, открыл предохранительный клапан, чтобы стравить пар. Он догадывался о происходящем по шуму и звукам. В них не так трудно было разобраться. Серия трескучих ударов в носовой части корабля — лопаются переборки. Топот ног на верхней палубе — спускают спасательные шлюпки. Крен же означал, что корабль обречен. И вот они ждут приказа — пожилой стармех и его ученик. Уоттс заметил, что Браутон все время крестится, и вспомнил вдруг, что тот католик.

С мостика раздался резкий звонок. Уоттс прильнул губами к переговорной трубе.

— Машинное отделение.

— Шеф, — донесся до него дальний голос командира.

— Сэр?

— Уходите оттуда и поднимайтесь наверх.

Вот и все.

— Ну, пошли, парень! — сказал он Браутону, — Здесь нам больше делать нечего.

— Он что, тонет? — неуверенно спросил Браутон.

— Если и утонет, то без меня… Давай скорей!

* * *

Время взрыва. Плюс еще четыре минуты… На полубаке утихомирились: удары кувалд прекратились, дикие вопли захлебнулись. Торпеда угодила в неудачный момент — для многих последний и самый худший в их жизни момент. Тридцать семь матросов и кочегаров, свободных от вахты, были в кубрике. Они отдыхали, ели, спали, читали или играли в домино в тепле, за плотной водонепроницаемой дверью. Ни один из них не выбрался живым. Большинство погибло мгновенно. Но некоторые, на свою беду, еще оставались живы. Бегом или ползком бросились они к деформированной взрывом двери. Другого выхода не было, если не считать зияющей рваной дыры в борту, в которую яростно хлестала вода.

И пока вода не задушила последние вопли, не скрыла хватающиеся за что попало руки, все было так, как слышал Эриксон через переговорную трубу.

Отчаяние, ужас, судорожная ярость захватили всех…

* * *

В другом отсеке корабля спокойный и решительный матрос занял пост, предписанный ему параграфом корабельного расписания. Это был Уэйнкрайт, старший торпедист. Устроившись на задиравшейся уже корме, он принялся извлекать взрыватели глубинных бомб, чтобы те не сдетонировали, когда корабль пойдет ко дну.

Делал он это методически: вывернуть, вытащить, бросить за борт… вывернуть, вытащить, бросить за борт… Он насвистывал какую-то песенку. На каждый взрыватель уходило 10–15 секунд. Всего 30 глубинных бомб. Он успеет разделаться с ними. Корма неуклонно поднималась вверх… Палуба наклонно уходила в воду. Уэйнкрайт слышал свист пара и крики матросов на верхней палубе.

Он продолжал трудиться в одиночестве, с удовольствием выбрасывая за борт то, к чему был прикован почти три года. Эти чертовы штуковины имели свои номера, названия, инструкции. Теперь они превращались в тихие всплески воды. Их даже считать не надо было. Вдруг Уэйнкрайт увидел человека, с трудом карабкающегося вверх по наклонной палубе. Человек наскочил на Уэйнкрайта, и тот, различив офицерскую форму, узнал Ферраби.

— Кто это? — прохрипел тот.

— Старший торпедист, сэр. Вывертываю и выбрасываю взрыватели.

Он продолжал работу. Ферраби несколько секунд озирался, как в страшном сне. Но потом пошел к соседнему БСУ и принялся неловко извлекать взрыватели глубинных бомб. Так они работали, спина к спине, упираясь в доски наклонной палубы. Уэйнкрайт вновь засвистел, а Ферраби, выбросив за борт очередной взрыватель, всхлипывал. Корабль резко скользнул вниз. Корма задралась еще выше, подняв их над водой.

* * *

Прошло семь минут после взрыва. Эриксон понял, что корабль ничто не спасет. Мостик висел над морем под большим углом. Корма поднималась все выше, нос был уже глубоко под водой. Корабль, на котором они провели столько времени и на который потратили столько труда, их родной «Компас роуз» приготовился навсегда уйти под воду. До этого мгновения оставалось совсем немного времени.

Эриксон волновался, что не сумел послать сигнал на «Вайперос» и спустить шлюпки.

Уэлльс стоял наготове рядом.

— Затопить бортовые журналы, сэр? — спросил он, Эриксон кивнул. Выбросить за борт секретные инструкции и шифры они должны в последнюю очередь. В специальном мешке с грузом. Это последний сигнал покинуть корабль. С минуту командир молчал. Еще раз оглядел корабль. Вспомнил примерное место — 30 миль позади конвоя. Видел ли кто-нибудь на экране локатора, что произошло, догадался ли кто об этом? В такую холодную ночь это единственный шанс на спасение.

— Да, Уэлльс, бросьте журналы за борт, — приказал он, обернулся к другой, ожидающей в глубине мостика фигуре.

— Боцман!

— Да, сэр? — откликнулся Тэллоу.

— Дайте команду покинуть корабль.

Он последовал за Тэллоу по трапу и крутой вздыбившейся палубе под громовой голос боцмана: «Покинуть корабль! Покинуть корабль!» Толпа матросов собралась на палубе и с медленным беспокойством продвигалась к высоко задранной корме. Внизу, на черной воде, плавали спасательные плоты, ожидавшие своих жалких пассажиров. Горстка матросов из команды Торнбриджа, разделавшись с плотами, вновь занялась шлюпкой, но крен увеличивался, и освободить ее было уже невозможно.

— Шкипер! Шкипер! — раздался шепот вокруг, когда появился Эриксон, а один из матросов спросил:

— Сумеем ли мы выплыть, сэр?

Под их ногами подрагивал «Компас роуз», все больше и больше погружаясь в воду. Матрос у поручней крикнул:

— Ну, я пошел, ребята! — и прыгнул в море вниз головой.

— Пора покидать корабль, — сказал Эриксон. — Удачи вам всем!

И тут людей охватил страх. Некоторые матросы сразу попрыгали в воду и поплыли прочь от корабля. Хватая ртом холодный воздух, они звали товарищей последовать их примеру. Другие сгрудились на корме, отступая подальше от воды. Когда они, наконец, тоже решили прыгать, то многим пришлось съезжать по обросшей острым ракушечником обнаженной теперь подводной части корпуса, оставляя на ней обрывки одежды и лоскуты кожи. Море покрылось покачивающимися на волнах красными лампочками спасательных жилетов. Люди, отплыв от корабля, собирались вместе, ободряя друг друга криками. «Компас роуз», возвышаясь над водой, словно раздумывал: нырять или не нырять в последний раз.

Однако медлил корвет недолго: просто не мог больше себе этого позволить. Корма поднялась еще выше. Последний матрос прыгнул с кормовых лееров в воду. Испуганный его вопль разбудил еще один звук — шум и треск глубинных бомб, сорвавшихся с креплений и с грохотом устремившихся по железной палубе к воде.

— Тонет! — вырвалось из десятка глоток одно и то же слово.

Раздался глухой взрыв. Ударная волна гигантской рукой сдавила их тела. «Компас роуз» стал быстро скрываться под водой, словно спеша прикрыть ею свой жалкий вид. Мачта упала, разрывая снасти, подняв сноп брызг. Когда в воду погрузилась и корма, над поверхностью встал столб воды, и до оставшихся в живых донесся запах мазута. Запах, к которому они успели привыкнуть за множество конвоев. Но они никогда не думали, что их собственный корабль может оставить такой же скверный запах.

Море успокоилось. Мазут растекся по его поверхности. Корабль исчез навсегда. За какие-то минуты море поглотило то, что было связано с годами их жизни. Злой холод, забытый при виде катастрофы, напомнил о себе. Их лишили корабля. Бросили одних в темноте. Пятьдесят человек наедине с несчастьем, страхом и морем.

* * *

Для всех места на плотах не хватило. Одни сидели или лежали на плоту, другие повисли на веревках, протянутых вдоль краев, третьи плавали рядом в надежде ухватиться за спасительный плот. Качающиеся красные огоньки сходились на плотах. Плавающие задыхались от страха и холода. Ледяная вода плескала в лицо. Нефть залепляла ноздри и попадала в горло. Руки быстро деревенели. Сводило судорогой ноги. Холод крепко схватил моряков, словно стремился заморозить их кровь. Они отчаянно барахтались, стараясь добыть место на плоту. Но их сталкивали в ледяную воду. Они все плавали и плавали кругом. Кричали в темноте, проклинали своих товарищей, вопили о помощи, бормотали молитвы.

Некоторые из тех, кто висел гирляндами на веревках вокруг плота, поняли, что им недолго удастся так продержаться, и поплыли прочь. У тех, кто наглотался топлива, началась рвота. Тех, кто поранился о неровную обшивку корвета, быстро охватило пронизывающим до костей, сковывающим движение холодом.

Некоторые из сидящих на плотах сделались вялыми. Другие упали духом, видя вокруг себя только воду да черноту ночи и слыша лишь шум моря да стоны товарищей, погибающих от ужаса и холода.

Вскоре люди стали умирать.

* * *

Некоторые умирали мужественно. Боцман Тэллоу, старший матрос Торнбридж, старший торпедист Уэйнкрайт, старшина сигнальщиков Уэлльс и многие другие. Это были люди, которые привыкли все делать хорошо. Такими они оставались и в смерти.

Теллоу умер, заботясь о людях. Это было его работой на борту «Компас роуз». Этим он и занимался до самого конца. Он отдал свое место на плоту молодому матросу, у которого не оказалось спасательного пояса. Строго отчитал за нарушение инструкции, а потом соскользнул в воду и подтолкнул виновного на свое место. Но в воде его схватила судорога, и он не мог уже удержаться за веревки. Спасенный им матрос еще ругал «чертова боцмана, который и тут ему покоя не дает», а Тэллоу уже отплыл подальше и вскоре умер в одиночестве от холода.

Торнбридж истратил силы, сгоняя людей, чтобы вместе плыть к плотам. Он уже собрал вокруг себя с полдюжны отплывших слишком далеко, растерянных моряков, когда услышал из темноты сдавленный крик. В седьмой раз он бросился на помощь и уже не вернулся.

Уэйнкрайт решил связать оба плота и подогнать их поближе друг к другу. Но это оказалось ему не по силам. Он был зол от неудачи. Море тянуло плоты в стороны. Холод забирал последние силы. Но он упорно продолжал свое дело, пока полностью не обессилел.

Уэлльс умер за составлением списков. Он занимался этим делом всю свою морскую жизнь: списки сигналов, списки конвоев… Теперь ему казалось очень важным узнать, сколько человек спаслось с «Компас роуз», сколько еще оставалось в живых. Командир наверняка спросил бы его, а он не хотел попасть впросак. Он плавал вокруг около часа, считая головы. Досчитал до сорока семи, сбился, и начал считать снова.

На этот раз дело шло медленнее. Он поплыл к темной фигуре, не откликнувшейся на его громкий зов. Очень медленно, гребок за гребком, доплыл до нее и увидел, что человек мертв. И Уэлльс умер рядом с ним.

Некоторые умирали скверно. Старший механик Уоттс, матрос Грегг, старший вестовой Карслейк и многие другие. Это были в основном те, которых прошлая жизнь сделала эгоистичными, капризными или такими жизнелюбивыми, что они умирали от несбыточной надежды.

Уоттс умер скверно. Впрочем, было бы несправедливо ожидать от него иного. Он был стар, устал от жизни и сильно напуган. Ему бы сидеть у камина с внучатами, а вместо этого он барахтался в покрытой нефтью воде. Болтался в темноте среди людей, хорошо ему знакомых, живых и мертвых. Он все звал на помощь с той минуты, как прыгнул в воду. Он цеплялся за руки и за ноги плавающих в воде, пытаясь влезть на один из переполненных плотов. И его все более и более охватывал сумасшедший страх. Именно страх погубил его. Он стал убеждать себя, что уже не может держаться на воде и погибнет, если сейчас же не будет спасен. Страх парализовал его, а холод проник в душу. И тут смерть пришла ему на помощь.

Грегг умер, потому что яростно цеплялся за жизнь в надежде избавиться от неотвратимого. Всего за день до отплытия он получил письмо от друга, в котором говорилось: «Дорогой Том, ты меня просил присмотреть за Эдит, когда я приеду в отпуск. Так вот…» Греггу трудно было поверить, что жена «сошла с рельс» сразу же после его отпуска. Ио он все равно надеялся, что опять все поставит на место через пару дней по возвращении. «Вот только доберусь до нее, — думал он. — Она ведь еще совсем ребенок. Ей нужна моя любовь…» По этой причине он и не хотел умирать, многие из его товарищей тоже не хотели смерти. Поэтому борьба за право остаться в живых была яростной и беспощадной, особенно в дальних темных углах.

Греггу потребовался целый час отчаянных усилий, чтобы протолкнуться к плоту и занять рядом с ним местечко. Он видел, что попытка забраться бессмысленна, и втиснулся между веревкой и плотом. Надежно пристроившись, он решил провести так всю ночь, мечтая о доме и жене, которая, конечно же, вновь будет любить его, как только он вернется обратно… Время шло. Он ослаб и осоловел от холода. Веревка, державшая его плечи, соскользнула на шею. Он не успел вырваться из петли, как плот швырнуло на волне и Грегга подняло из воды. В темноте никто не видел происходящего.

Карслейк умер смертью убийцы. Небольшой деревянный щит, который плавал рядом, мог выдержать только одного человека. И на нем уже был человек. Телеграфист по имени Роулстоун. Маленький человечек в очках, очень напутанный. Карслейк увидел на щите Роулстоуна и, медленно подплыв к нему, потянул за щит. Конец щита скрылся под водой. Роулстоун поднял голову.

— Осторожно! — испуганно вскрикнул он. — Ты меня можешь перевернуть.

— Тут хватит места для двоих, — грубо сказал Карслейк и увлек щит под воду.

— Нет, не хватит!.. Оставь меня в покое! Найди себе другой щит!

Был самый темный час ночи. Карслейк подплыл к противоположному концу щита и стал бить Роулстоуна по рукам, мертвой хваткой обхватившим щит.

— Что ты делаешь?! — завизжал Роулстоун.

— Я его первый увидел, — задыхаясь, прохрипел Карслейк и попытался перевернуть щит.

— Нет, я уже был на нем! — крикнул Роулстоун, плача от гнева и страха. — Он мой!

Карслейк вновь потянул его за руки. Щит закачался. Роулстоун стал кричать, звать на помощь. Карслейк ухватился за край и ударил соперника в лицо. Роулстоун сполз со щита, но сразу стал карабкаться обратно. Карслейк подождал, когда голова Роулстоуна появится над водой, и ударил сомкнутыми в замок руками несколько раз подряд. Роулстоун охнул и умолк навсегда.

Но борьба ослабила Карслейка. Когда он попытался влезть на щит, движения его были слишком вялы и неуклюжи. Наконец ему удалось взобраться, но он не удержал равновесия. И тут же свалился в воду. Щит отплыл в темноту и исчез…

Некоторые умирали просто. Кочегар Иванс, лейтенант Морель и многие другие. У этих людей не оставалось, во имя чего стоило бы жить, или они так запутались в собственной жизни, что возможность избавиться от нее стала облегчением.

Кочегар Иванс умер из-за любви. Ее было так много, что Иванс давно потерял над собой контроль. Он обзавелся двумя ворчливыми женами — одной в Лондоне, второй — в Глазго. У него была еще потерявшая надежды молодая женщина в Ливерпуле и полная надежд вдова в Лондондерри, в Манчестере жила девушка, которая нянчила его ребенка, и еще одна девушка в Гриноке, которая такового только ожидала. Если корабль заходил в Гибралтар, на пирсе всегда оказывалась пара испанок, машущих ему. Стоило кораблю зайти в какой-нибудь исландский порт, в Галифакс, в Сен-Джонс — буквально через час на борт приходило любовное письмо или записка с угрозами. Деньги его уходили на оплату счетов за дюжину квартир и алиментов.

Обе его официальные жены как-то узнали друг о друге. Отход корабля спас его в самую последнюю минуту, но он догадывался, что его ожидает. Обе жены объединят усилия, встретятся с другими его женщинами. Те к ним присоединятся. Он видел себя в полицейском суде за преднамеренный обман. В камере за соблазнение несовершеннолетней. В тюрьме за долги. В кутузке за двоеженство. Он не видел никакого выхода. Он чувствовал лишь усталость да отчаяние. На мгновение ему показалось, что он хорошо пожил — слишком даже хорошо. Теперь пришло время расплачиваться. Если он не заплатит за все без всякой огласки сейчас, в этой холодной темноте, то дома его ждет расплата более тяжелая.

Он не сдался жестокому морю — просто ему стало все безразлично: умрет он или выживет. Иванс не стал бороться за жизнь, неизбежным спутником которой должно стать отчаяние.

Морель умер, как и жил последнее время, в полном одиночестве. Большую часть холодной ночи он провел в стороне от потерпевших, глядя на покачивающиеся красные огоньки, слушая крики перепуганных и отчаявшихся людей. Он чувствовал себя далеким от происходящего. Это часто случалось с ним и в прошлом. Он умрет здесь, в тридцати ярдах от них, если смерть вообще придет за ним.

Он много думал о жене. Мысли об Элейн жили в нем, пока был жив он сам, то есть до самого рассвета. Но пришло время, когда его закоченевшее тело и усталый рассудок встретились в одной и той же точке — точке безнадежности и маразма. Он увидел, что, когда дело касалось Элейн, он вел себя как самый последний обманутый водевильный муж, расхаживающий по сцене в маске рогоносца, в то время как любовники выглядывают из-за кулис, подмигивая огромной аудитории, Все это он понял лишь теперь. Элейн не любила его. Стало ясно как божий день, что Элейн на него наплевать. Эта холодная мысль заставила еще больше похолодеть его тело. Стоит ли жить? Прошло много времени. Исчезли всякие мысли. Когда он очнулся, то понял, что на него наступает смерть. В спокойном отчаянии он собрал воедино все о своей жизни… И склонил голову набок, как бы раздумывая, можно ли все исправить. Медлительные мысли вновь растворились… Вскоре вопросительно склоненная голова его навсегда застыла в смерти.

* * *

Очень немногие остались в живых. Капитан-лейтенант Эриксон, лейтенант Локкарт, старший оператор радиолокатора Селларз, фельдшер Краутер, младший лейтенант Ферраби, старшина Филиппс, старший кочегар Грейс, кочегар Грайсли, кочегар Спурвей, телеграфист Уидоуз, матрос Тьюсон — одиннадцать человек на двух плотах. Больше никто не выжил к утру.

На плотах, в самом центре шелестящей волнами ночи, люди ожидали спасения. Если кто-либо молчал слишком долго, это значило, что его больше нет в живых.

Место освобождалось для тех, в ком была еще хоть капля жизни и тепла.

— Бог мой, ну и холод!..

— Далеко ли был конвой?

— Милях в тридцати.

— Неблизко.

— Джеймсона никто не видел?

— Он остался в кубрике.

— Из них ни один не выбрался.

— Вот повезло… Это уж лучше, чем вот так…

— Ну, у нас еще есть надежда.

— Уж светлеет.

— Это луна.

— Да проснись ты, Шорти!

— Корвет потонул минут за пять…

— Как «Соррель».

— Тридцать миль.

— Шорти!

— Если смотрели как следует.

— Кто шел замыкающим?

— «Трефойл».

— Шорти!

— Сколько человек на втором плоту?

— Столько же, сколько и у нас, наверно.

— Бог мой, какой холод.

— Да еще ветер поднимается.

— Хотел бы я встретить ублюдка, который в нас попал.

— С меня хватит и одного раза.

— Шорти!.. Да что с тобой?

— Мы, небось, совсем рядом с Исландией?

— Нам не обязательно об этом знать.

— «Трефойл» — ничего корабль. Они должны засечь нас локатором.

— Если у них не сидит какая-нибудь сонная баба вместо оператора.

— Шорти!..

— Да брось ты! Не видишь, что ли, он уже готов.

— Но он со мной говорил…

— Болван, это было час назад.

— Уилсон умер.

— Уверен?

— Совсем холодный.

— Тогда столкни его… Кто лезет сюда следующим?

— Ну, кто еще к нам?

— Что за польза? На плоту не теплее.

— Бог мой, ну и холод!..

Тонкая ущербная луна на миг появилась из-за облаков и осветила отчаянную сцену. Бескрайнее водное пространство. Море вздымается под ветром. Силуэты людей скопились на плотах. Людей, повисших на веревках. Тела мертвецов среди взлетающих и опускающихся волн. Красные огни бесцельно мерцали во тьме на жилетах тех, кто несколько часов назад включил их с надеждой и верой…

Ферраби не умер, но к утру ему стало казаться, что он мертв. Он держал на руках Роуза, молодого сигнальщика. Тот умер вместо него. Всю ночь они сидели на плоту рядом, разговаривали. Но вскоре Роуз перестал отвечать и навалился Ферраби на плечо, словно заснул. Феррабн обхватил его рукой и положил себе на колени. Все еще боясь поверить, он спросил:

— Как себя чувствуешь, Роуз?

Ответа не последовало. Он низко наклонился над лицом и коснулся его губами. Губы ощутили холод… Теперь он остался один. Слезы сбегали по щекам Ферраби и падали на открытые неподвижные глаза Роуза.

Локкарт не умер, хотя за ночь он много раз спрашивал себя: почему? Большую часть ночи он провел в воде рядом со вторым плотом. Ближе к утру, когда освободилось место, взобрался на плот. Огляделся, увидел невдалеке второй плот. В беспокойном море он разглядел темные тени трупов. Увидел несущиеся по небу облака, единственную звезду над головой. Услышал свист леденящего ветра. Он взял себя в руки. Себя и людей на плоту. Он решил остаться в живых до рассвета и заставить всех сделать то же самое.

Он приказал людям петь, двигать ногами и руками, бодрствовать. Он отпускал затрещины. Он пинал их. Он раскачивал плот, пока все не вскакивали на ноги. Он поглубже копнул свой старый репертуар и выдал такой набор грязнейших сальных анекдотов, что сам покраснел бы в другой обстановке. Он вывел Ферраби из подавленного молчания и заставил читать наизусть все стихи, которые тот знал. Он подражал персонажам радиопередач. Он заставил их грести, изображая соревнование на лодках, и при этом петь песню «Волжские лодочники».[8] Вспомнив детскую игру, он разделил людей на три группы, заставив каждую кричать одновременно «ачи», «рачи», «ичи», так что в результате получалось, будто кто-то громко чихает. Люди на плоту проклинали его, его голос и его отвратительный оптимизм. Они поносили его в глаза, а он отвечал им тем же и на том же языке, обещал добрую дозу гауптвахты по возвращении в порт.

Он вылез из воды закоченевший, мокрый и жалкий, но клоунские выходки и беспорядочная шумная суета вскоре вернули ему силы. Часть этих сил, казалось, вселилась в его людей. Некоторые поняли, в чем тут дело, и тоже ударились в придурковатую клоунаду. Благодаря этому спасли себе жизнь Селларз, Краутер и Тьюсон, находившиеся вместе с Локкартом и Ферраби. Только эти пятеро на плоту остались в живых.

Не погибли Грайсли, Филиппс, Грейс, Спурвей и Уидоуз на первом плоту, где был командир. Они остались обязаны жизнями именно ему. Эриксон, как и Локкарт, сознавал, что со сном нужно постоянно и беспощадно бороться, если они хотят остаться в живых к утру. В остаток ночи он проводил среди моряков экзамен на более высокое звание. Он сделал из этого наполовину серьезную, наполовину детскую игру. Каждому задавал по тридцать вопросов. Если ответы были правильными, все хлопали в ладоши, если неверными — кричали во весь голос: «Бу-у-у!!!» Авторитет командира заставлял исполнять эти приказы много часов подряд. Только к рассвету Эриксон почувствовал, что истощен этими отчаянными усилиями. Ряды соревнующихся стали редеть, хлопки и выкрики слабеть. Затем стало тихо. Один ветер продолжал стонать, а волны плескаться о плот. Волны, готовые их поглотить.

Едва небо посерело на востоке, Эриксон поднялся сам и поднял людей. Он заставил их грести ко второму плоту, который за ночь отнесло на целую милю. Рассвет растекался вокруг, словно был рожден холодным ветром. Плоты сближались. Люди неуверенно замахали руками, словно утверждая себя, что находятся в море не одни.

Никто не произнес ни слова до тех пор, пока плоты не подошли друг к другу и не коснулись бортами.

Оба плота были похожи. На каждом сидела горстка промокших, вымазанных нефтью людей, еще не склонивших головы. Другие неподвижно лежали у них на руках. В воде плавали мертвые с лицами, задранными к небу, и руками, примерзшими к веревкам.

Не было большой разницы между живыми и мертвыми.

Эриксон подсчитал оставшихся в живых на обоих плотах. Лица почернели. Тела дрожали от холода. Виски и щеки ввалились. Их осталось одиннадцать. Эриксон потер руками замерзшие губы, откашлялся и сказал:

— Ну, старпом…

— Да, сэр…

Локкарт секунду смотрел на командира и отвел глаза.

Холодный ветер хлестал по лицам. Волны шептались, разбиваясь о борта плотов. Трупы вокруг отплясывали на волнах свой адский танец. Поднималось солнце, добавляя к картине жуткие подробности. Оно освещало плоты, одинокие в этой огромной жестокой водной пустыне. В покрытой нефтью воде плавали куски дерева — все, что осталось от «Компас роуз»…

Так их и нашел «Вайперос».

Часть V. 1943 год. ВРЕМЯ РАВНОВЕСИЯ

Время двигалось к полудню. Локкарт ожидал свидания с Эриксоном. Три из четырнадцати зеркал, украшавших стены самого лучшего бара в Лондоне, представили Локкарту три варианта его собственного изображения. Одно лицо глядело прямо, одно — справа, а третье — слева. С задумчивым интересом он изучал все три отражения. Молодое худощавое лицо, мужественное лицо морского офицера. Черные круги под глазами — вполне понятное следствие переживаний недавнего прошлого. На фоне изысканного зала с толстым мягким ковром на полу, со сверкающей мебелью фигура Локкарта выглядела, пожалуй, несколько неуместно. В зале были и другие офицеры — всех трех родов войск. Они расположились вдоль стойки бара или за столиками.

Однако эти офицеры были мало похожи на фронтовиков. Выглядели так, словно сидели в этом баре с самого начала войны. «Но и я не совсем посторонний в этом месте», — решил Локкарт. К тому же его синяя форма гармонирует с цветом ковра. А еще одна порция розового джина переведет его в разряд завсегдатаев… Он осмотрелся.

— Официант!

— Да, сэр, — официант, почти уже старик, вырос рядом с ним.

— Еще порцию розового джина, пожалуйста.

— Хорошо, сэр.

— В воде сверху плавает пыль, — указал Локкарт на кувшин, стоявший на столе.

— О, простите, сэр, — старик огорченно прищелкнул языком, поднял кувшин, минуту рассматривал его на свет, а потом поставил на поднос.

— Я сейчас же заменю ее, сэр. Извините, сэр, — снова повторил он. — Война, сэр.

— О господи! — сказал Локкарт, — Ну тогда ничего.

— Вы представления не имеете, сэр, что у нас теперь творится. — старик-официант сокрушенно покачал головой. — Разбитые стаканы, льда не хватает, куски пробки плавают в шерри. На днях у нас подали таракана в жареной картошке.

— Вам обязательно все мне рассказывать? — спросил Локкарт.

— Я только хотел упомянуть об этом, сэр. Мы вовсе не стремимся подавать такое посетителям, но что делать? Мы теперь не в состоянии получать, что когда-то получали. На прошлой неделе был американский офицер, так он жаловался, что содовая слишком тепла…

— Да, теплая содовая жуткая штука, — томно сказал Локкарт.

— Она может все испортить, сэр.

— Это уж точно, и плавать в ней ужасно.

— Простите, сэр?…

— Ничего, ничего, я просто кое-что вспомнил, — произнес Локкарт.

— Значит, порцию джина, сэр?

— Да, и, пожалуйста, двойную, — он поднял глаза и увидел Эриксона в дверях бара. Секунду размышлял, потом добавил: — Вообще-то, сделайте два двойных джина. У нас, кажется, есть что отпраздновать.

Эриксон увидел его. В движениях командира чувствовалась некоторая скованность, которую Локкарт тут же заметил, понял и оценил. Вот с каким человеком можно пройти всю войну…

— Сэр, поздравляю, — сказал он, когда Эриксон подошел к его столику, и широко улыбнулся.

Эриксон смущенно посмотрел на свою фуражку. Сияющее золотом украшение козырька говорило о присвоенном новом звании.

— Спасибо, старпом, — поблагодарил Эриксон. — мне об этом только на прошлой неделе сообщили. За выслугу лет, конечно.

— И больше не за что, конечно? — в тон ему заметил Локкарт. — Но все равно, выпью за это. — Он допил остатки джина и посмотрел в сторону бара. — Я заказал вам двойной джин.

— Ну что ж, — сказал Эриксон. — для начала неплохо.

Принесли напитки. Эриксон кивнул и поднял свой стакан. Локкарт опять посмотрел на золотые украшения козырька фуражки капитана 3-го ранга.

— Сомневаюсь, что я сам когда-нибудь вырасту в звании, — наконец сказал он. — Выслуги лет не хватит. По крайней мере, я считаю, что не хватит. А больше в моем случае ничто не поможет.

— Не будьте так самоуверенны, — возразил Эриксон, помолчал и сообщил: — Я вчера большую часть дня провел в адмиралтействе. Дело продвигается.

Локкарт вдруг почувствовал нервную дрожь — ужас, который он еще не научился подавлять. Если «дело продвигается», то ему придется двигаться с ним. А это означает, что все нужно начать сначала. Нервы его, до предела натянутые после гибели «Компас роуз», казалось, принимали любую перемену как конец света. Даже бронзовые украшения на фуражке Эрискона были одной из таких перемен: они похожи на тайный сигнал, который неожиданно меняет все, что было хорошо знакомо, означает для него лишь трудности и осложнения. Одиночество, новые трудности, прощание… Он резко переменил тему разговора и спросил:

— А что вы еще делали? Ездили к жене Мореля?

— Да, я прямо оттуда, — кивнул Эриксон.

— Ну и как она?

— Лежит в постели.

— Он… Как она все это приняла? Тяжело?

— Кажется, она приняла известие очень даже неплохо, — угрюмо ответил Эриксон. — В постели она была не одна.

Глаза их на секунду встретились.

— Проклятая война, — сказал Локкарт.

— Да, — подтвердил Эриксон, — и ну ее к черту!

Они выпили, Локкарт дернул плечами и спросил:

— Ну а как в адмиралтействе?

Эриксон откинулся на спинку стула и потер руки, приготовившись поделиться приятными новостями.

— Так вот… Корабль совершенно новый, старпом. Новая работа, все новое. Мне дают фрегат — самый новый тип кораблей охранения. Они дали мне вот это, — он указал на свою фуражку, — чтобы я мог командовать целым отрядом. А вам дают полнашивки.

Локкарт испуганно выпрямился.

— Боже праведный! Капитан-лейтенанта! Что же от них дальше-то ожидать?

— Вышел новый приказ. Совсем недавно, — ответил Эриксон. — Возраст у вас подходящий, и в звании старшего лейтенанта вы были уже достаточно. Кроме того, у вас есть все необходимые рекомендации.

— Это уже ваша работа, надо полагать? — улыбнулся Локкарт.

— Моя… — ответил Эриксон такой же улыбкой. — Но есть загвоздка, то есть может быть загвоздка, поскольку дело касается меня. — Он помолчал. — Я буду командиром отряда, старпомом у меня по штату должен быть капитан-лейтенант, чтобы он распоряжался и моим кораблем, и всей группой. Должность вполне соответствует рангу. Мне сказали, что я могу пригласить вас. А я пока не ответил.

Локкарт подождал. Что это? Сомнение, что Локкарт справится с работой? Или Эриксон заметил, что у него нервы все еще пошаливают?…

— Послушайте, — сказал Эриксон. — Я буду с вами откровенен, Вы могли бы взять командование отдельным кораблем, если хотите — корветом. Они уже продвигают там двух-трех лейтенантов. Вы могли бы смело взяться за это дело. Я бы дал вам рекомендацию, — Эриксон опять слегка замялся. — Не знаю, что вы решите. Если останетесь со мной, это оттянет ваше продвижение по службе на год. Должность для вас называется «старпом командира отряда». Работа хорошая. Я бы очень хотел, чтобы вы остались со мной. Но это не самое лучшее, чего вы можете добиться, — он вдруг рассмеялся. — Все очень неожиданно. Вам придется самому выбирать. В любом случае я не буду осуждать ваше решение.

Локкарт подумал: «Чепуха все это! Что здесь взвешивать? Мы с Эриксоном неплохая пара. Лучше и быть не может. Это просто благо великое, что мы будем вместе и дальше. Чего зря дурить?» Он улыбнулся, откинулся на стул, держа в руках стакан, и попросил:

— Расскажите о новом корабле.

Взгляд Эриксона был достаточно красноречив.

— Совсем новый тип. Фрегат, — сказал он. — Стоящая штука! Размер и форма эсминца. Десять офицеров. Около 160 человек команды. Там есть все, старпом. Турбины, два винта, три большие пушки, новый гидроакустический аппарат, новый радиолокатор. В группе будет три фрегата и четыре-пять корветов. Работы хоть отбавляй. Придется повозиться. Наш еще строится. Кстати, тоже на Клайде, будем принимать его через пару месяцев.

— А как называется?

— «Салташ». Они все носят названия рек. «Салташ», — Локкарт несколько раз произнес слово про себя. Странно привыкать к новому названию.

— Звучит симпатично, — произнес он. — Но я не могу похвалиться, что слышал об этой реке.

— Это маленькая речушка в графстве Старой Англии, — ответил Эриксон. — И мне пришлось заглянуть в атлас. Впадает в Тайн. На школьных картах не обозначена.

— Теперь будет, — воинственно воскликнул Локкарт и щелкнул пальцами: — Официант! Принесите еще розового джина. Да побольше. «Салташ»… — произнес он, — постараемся сделать из него что-нибудь стоящее.

Они плотно поели. К концу ужина настроение у них сильно поднялось. Выбрав ясный и отчетливый курс, Локкарт сразу почувствовал себя лучше. Эриксон уловил его настроение. С удовольствием они назначили друг другу встречу в Глазго, чтобы осмотреть корабль.

«Если мы оба довольны, значит нам повезло, и мы должны все так и оставить. — думал Локкарт. — Большего война нам предложить не сможет… Да, в этой мысли порядочно джина, но все равно, это хорошая, на редкость хорошая мысль».

— Сэр, у меня промелькнула редкостная мысль, — сказал он.

— И у меня тоже… — ответил Эриксон. — Брэнди или бенедиктин?

Но все-таки несколько позже Локкарт почувствовал, что прошлое еще живо, что его не изгнать мыслями и мечтами о будущем походе.

Он пошел в Национальную галерею послушать один из концертов, которые только начали тогда собирать толпы лондонцев. Он с некоторой опаской относился к подобным сборищам и сел подальше, полуприкрытый большой колонной. Пианистка играла Шопена. В полной тишине зала великолепные звуки рассыпались на бриллианты, тончайшие граненые и отшлифованные, монументальные и в то же время мягко-тягучие, западающие прямо в душу.

Он слушал музыку, полностью отдаваясь ей, забыв о сдержанности и окружающем мире. Пианистка сыграла два нежных концерта, а потом этюд, в котором повторяющийся отрывок был похож на скорбные причитания. Локкарт сидел откинувшись, и музыка уносила его все дальше и дальше с каждой нотой, с каждой фразой… Он глубоко вздохнул и почувствовал, что плачет.

Он плакал обо всем, что так безнадежно пытался забыть. И не только из-за слабости и нервозности, от которых еще не совсем избавился за эти два месяца. Слезы, катившиеся по щекам, были вызваны «Компас роуз», растраченной напрасно любовью к нему, теми многими, кто погиб. И другими. Теми, кто уцелел.

Он как-то заходил к Ферраби в госпиталь. Глядя на лежащего, Локкарт думал, сумеет ли тот вообще когда-нибудь восстановить нервы. Ферраби превратился в развалину, хотя и был так молод. Тощий, изможденный и истеричный. Кожа да кости. На левом запястье висел кусок веревочки.

— Это моя веревочка, — сказал Ферраби в смущении и стал ею играть. Затем признался доверчиво: — Мне ее специально дали. Для нервов. Мне сказали, чтобы я с ней возился, когда почувствую, что должен чем-то заняться.

Он хватал веревочку согнутыми пальцами, рвал и дергал ее, крутил, пытался завязывать в узел, раскачивал, как маятник. Потом сказал:

— Мне сейчас намного лучше, — упал на подушку и заплакал.

Он плакал так же, как плакал сейчас Локкарт. Теми же слезами. Или другими… Много слез можно было пролить по «Компас роуз».

Локкарт повернулся в кресле, пытаясь унять слезы, сдержать дрожь губ. Музыка кончилась. Раздались аплодисменты. Сидящая рядом девушка уставилась на него, шепнув что-то своему спутнику. Под ее любопытным взглядом Локкарт неловко встал и вышел в фойе. У него все еще сжималось горло, но слезы уже высохли.

«Ну хорошо, вот и поплакал, — подумал он. — Что из того? Кто-то ведь должен оплакивать «Компас роуз». Он того заслужил. Пусть это буду я. Не возражаю. Особенно под такую мужику и о стольких погибших, и о таком корабле. Музыка заставила меня плакать, но рано или поздно я все равно заплакал бы. Уж лучше поплачу над Шопеном, чем под звон стаканов или женский щебет. Я слушал эту прекрасную печальную музыку и видел перед собой всех. Ферраби и Мореля. Тэллоу, который отдал свое место на плоту другому…».

Боль прошла. Он вернулся обратно в зал и встал у входа, опираясь на колонну. Нечеловеческая сила музыки пропала, она его уже не трогала. И он понял, что ушли последние минуты его скорби.

* * *

Клайдские верфи… Они стали оживленнее, чем в 39-м. Тогда они только включались в военный ритм, тогда было еще свободное время и намного больше, чем теперь, простора. Сейчас все изменилось. От Кекфрью до Гурока все стапеля заставлены корпусами. Люди имели одно желание — поскорее разделаться с очередным кораблем и заняться следующим. Это сильно изменило ритм жизни реки. Новости из Африки, согласно которым войска не просто держали прежние позиции, но и двигались вперед, послужили бодрящим напитком, вызывали желание включиться в общее дело и поскорее с ним покончить. Весь Клайд метался, как в горячке.

«Салташ» — почти законченный результат искусного труда сотен рабочих — стоял у отделочного пирса напротив верфей Джона Брауна. С близкого расстояния фрегат казался огромным.

— Он похож на многоэтажный дом, — заметил Эриксон, пробегая глазами по возвышающимся бортам, надстройкам, мостику, вдоль стальной палубы к квадратной корме.

Действительно, в «Салташе» было что-то крупное, солидное и серьезное, а по своей капитальности он ничуть не уступал складским помещениям, расположенным вдоль причала. Как-то эта махина будет управляться в море… С пирса «Салташ» выглядел, как любой другой корабль, который не совсем еще отделился от суши. Первый слой краски, покрывающий его борта, был заляпан суриком. Верхняя палуба после нескольких недель отделочных работ замызгана. Оглушительный грохот клепальных пневмомолотков на полубаке подводил черту под общей картиной беспорядка.

Корабль был грязен, шумен и для случайного прохожего выглядел предметом, не достойным внимания.

Эриксон поднялся на борт и ступил на грязную палубу, заваленную упаковочными ящиками и банками из-под красок. «Салташ» был длиной более 100 метров и поднимался уступами: бак, спардек, верхний мостик, «воронье гнездо» и, наконец, радиоантенна, венчающая мачту. На всех уровнях корабль был заставлен оборудованием и, видимо, вскоре его будет еще больше. На корме специально отведено место под увеличенный запас глубинных бомб. На палубе несметное число спасательных плотов и сетей. Здесь было три больших орудия, четырехствольная автоматическая пушка и целая дюжина легких спаренных пулеметов, натыканных где только можно и похожих на ветки кустарника. Новинка — большие орудия с электрическим подъёмником. Они могли палить весело и без заминок… Два больших катера. Дальномер. Совершенно новый бомбомет, который сбрасывал за борт сразу целый веер малых глубинных бомб. Эхолот. Специальные аппараты обнаружения акустических торпед. Все это бросалось в глаза с первого взгляда. Все обещало множество осложнений и требовало тщательного изучения. Но и обещало сделать «Салташ» грозным оружием, если овладеешь всеми приспособлениями.

Эриксон оставил Локкарта осматривать минное оборудование, обоим им незнакомое, а сам направился в машинное отделение.

Он все ниже спускался по бесконечным лестницам, которые становились все грязнее. Когда он достиг наконец машинного отделения, руки его и рукава кителя были полностью вымазаны.

Здесь было холодно и сыро. Группа рабочих монтировала маслопровод, а человек в фуражке и белых нарукавниках, подсвечивая себе фонарем, возился с пультом управления. Он обернулся, заслышав шаги Эриксона. Небольшого роста, лет сорока, с седеющими волосами и массивным загорелым лицом. На вид энергичный и знающий. Он с почтением поглядел на украшения козырька, на три золотые нашивки и орденскую ленту на плече Эриксона.

— Я командир, — после некоторого молчания представился Эриксон. — Вы мой инженер-механик?

— Так точно, сэр, — осторожно произнес тот, — Джонсон. Я только недавно получил диплом инженера.

— Здравствуйте, чиф, — Эриксон протянул руку. — Как у вас тут дела?

Джонсон широким жестом обвел помещение.

— Основное оборудование на месте, сэр. Я здесь уже около трех недель. И до этого, конечно, работали. Сейчас ставят вентиляторы и динамо. Рассчитывают через три месяца все приготовить к испытаниям.

— А каково качество работ?

— Здесь это не вопрос, сэр, — Джонсон пожал плечами. — Четвертый год войны… Турбины хороши. Здорово сделаны. Говорят, дают 20 узлов.

— Звучит многообещающе… На каком корабле вы служили раньше?

— На «Манакле», сэр, — ответил Джонсон. — В Средиземноморье.

— Вы впервые стали стармехом?

— Да, сэр, — он замялся в смущении. — В качестве офицера, я имею в виду. Я из механиков.

Эриксон удовлетворенно кивнул. Инженер-механик, прошедший школу механиков, служил на эсминце. Что же, это недурно. Двухтурбинный корабль водоизмещением в две тысячи тонн не относится к классу простых, каким был «Компас роуз». Масса сложнейшего оборудования потребует высокой степени внимания. Он увидел, что Джонсон посматривает на грязные обшлага кителя, и сказал:

— Я слегка перепачкался по дороге сюда.

— Могу найти для вас пару рукавиц, если хотите, сэр, — Джонсон почувствовал себя виноватым и был готов помочь. — Корабль грязный.

Эриксон кивнул.

— Знаю, на этой стадии трудно держать корабль в чистоте. Да, пожалуй, дайте-ка мне пару рукавиц и нарукавников, если можете. Придется полазить по трапам в ближайшее время.

— Может быть, вы хотите посмотреть, как у нас идут дела, сэр?

— Пока нет, чиф. Подожду, когда все приобретет подобающий вид.

— А на каком корабле вы служили, сэр? — спросил неуверенно Джонсон.

— На корвете. Он назывался «Компас роуз».

На лице Джонсона промелькнула тревога. Эриксон подумал: наверное, стармех знает о «Компас роуз», помнит небось, что он пошел ко дну за семь минут и что из команды в 91 человек погибло 80… Он об этом все знает, как любой на флоте, независимо от того, служит ли на эсминце в Средиземном море или прикреплен к базе на Скапа-Флоу. Тысячи моряков почувствовали чуть ли не личное горе, прочитав о гибели «Компас роуз». Джонсон был одним из них, хотя он никогда до этого даже названия корабля не слышал.

Эриксон почувствовал, что Джонсон смотрит на него во все глаза, и произнес с усилием:

— Его торпедировали.

— Я знаю, сэр, — сказал Джонсон.

Больше им не о чем было говорить…

Из машинного отделения Эриксон поднялся на мостик. Он решил оставить это удовольствие напоследок… Ноги оставляли свежие следы на покрывавшем доски инее. Эриксон поразился размерам мостика и количеству приборов. Ряды телефонов, батареи переговорных труб… Специальные дублирующие экраны радиолокаторов. Позади большая штурманская рубка, в которой размещались приборы управления огнем и великолепный гидроакустический аппарат. Имелся специальный стол для прокладывания курса, показывающий световой линией курс корабля. Тут же, на мостике, находились два сигнальных прожектора. Эриксон быстро смекнул, как много людей соберется здесь во время похода: двое вахтенных, двое сигнальщиков, двое наблюдателей, два гидроакустика, посыльный. Всего человек десять… Медленно подойдя к поручням и взглянув вниз, на полубак с двумя зачехленными орудиями, он вдруг почувствовал, как все это напрасно и бесполезно. Конечно же, он будет командовать кораблем. Но что толку? Вспомнить хотя бы его последний корабль… Он невольно вздрогнул от холодного утреннего воздуха. Под ним черный, лоснящийся от грязи Клайд нес свои воды, не очень приятно напоминая о море, лежащем не так далеко отсюда.

Эриксон выпрямился и, пройдя через мостик, стал спускаться по трапу вниз, в свою каюту. По пути он встретил Локкарта.

— Соберите документы и вообще все, что есть у стармеха, — резко сказал он. — Для начала изучим оборудование.

Итак, все сначала…

Следующий офицер, прибывший через неделю, совсем расстроил Локкарта. Старпом сидел в конторе верфи и подготавливал черновые вахтенные журналы. Вдруг дверь распахнулась, и чей-то голос спросил:

— Скажите, это «Салташ»?

Тот же тон, те же интонации! Локкарт резко повернулся на стуле. Однако это был не Беннет, их бывший старпом.

Но голос! Просто нет более похожего: тот же гнусавый «твэнг», те же резкие гласные, которые будили в нем и теперь старую ненависть и раздражение. Вошедший, долговязый светлолицый лейтенант в форме, сшитой из странно светлого, синего саржа, стоял в дверях с самоуверенным видом. Но вот взгляд его упал на рукав Локкарта. Он тут же вытянулся и сказал:

— Извините, что помешал вам, сэр. Я ищу «Салташ».

Локкарт, зачарованно вслушиваясь в голос, взял себя в руки.

— Да, это он и есть, — и махнул рукой в сторону окна, из которого был виден неопрятный серый корпус, — А кто вы?

— Аллингэм. Артиллерийский офицер.

— Австралиец?

— Так точно, — он посмотрел на нашивки Локкарта. — А вы командир, сэр?

— Нет, старший помощник. Наш командир — капитан третьего ранга.

— Ничего себе… А почему так много золота? — кивнул Аллингэм на нашивки.

— Мы будем возглавлять отряд охранения, — несколько строже ответил Локкарт. Из-за проклятого акцента он готов был сразу невзлюбить лейтенанта. — Так что я буду старшим офицером отряда.

— Неплохо. А что на корабле? — кивнул Аллингэм.

— Пока полный беспорядок, — ответил Локкарт. — Но будет хорошо. — Он слегка успокоился. — Там для вас полно пушек. Будет с чем поиграть.

— Здорово! — И опять акцент вырвал из памяти Локкарта прошлое.

— У нас в свое время был на корабле старпом-австралиец. По имени Беннет.

— Не Джеймс ли Беннет?

— Кажется…

— И что, он здесь у вас имел успех? — Аллингэм присвистнул.

— Нет, — ответил Локкарт. — Я бы не сказал.

Аллингэм положил противогаз и фуражку на стол.

— Но имя ведь то же самое. Тогда он здесь точно преуспел. Я слышал его лекции в Австралии.

— Лекции? — безучастно спросил Локкарт.

— Да. Он теперь на суше. Правда, что у него какое-то нервное расстройство после потопления этих подлодок?

— Я что-то не помню, — ответил Локкарт. — Вы мне об этом расскажете?

— О, там, дома, он знаменитость. Важная персона. Он, кажется, служил в свое время на корабле под названием «Компас роуз». Командир заболел, поэтому ему пришлось командовать кораблем в походе. Они тогда уничтожили две подлодки за четыре дня. Ему пришлось четверо суток стоять на мостике. После этого он слегка сломался. — Аллингэм помолчал. — Между нами говоря, газеты подняли у нас вой, так как ему за это даже медали не дали… Так это он?

— И никто иной, — Локкарт собрался с мыслями. — И что же? Он читает обо всем этом лекции?

— Конечно. Он выступает перед новобранцами. Разъезжает с речами по фабрикам. Говорят, это стимулирует производство.

— Это очень стимулирует меня, — в тон Аллингэму ответил Локкарт. — Насколько мне известно, Беннета поразила язва двенадцатиперстной кишки. Из-за того, что он слишком быстро ел консервированную колбасу. Ему пришлось списаться на берег и отправиться в госпиталь.

— А подлодки? — удивленно спросил Аллингэм. — А нервное перенапряжение?

— И подлодки, и нервное перенапряжение — все осталось нам, — покачал головой Локкарт.

— Ай да старина Джеймс Беннет! — расхохотался Аллингэм, — Да, сказки рассказывать он умеет.

— Это был негодяй, — коротко бросил Локкарт. — Я терпеть его не мог.

— У нас там не все такие, — с особым ударением произнес Аллингэм.

— Я, кажется, начинаю это понимать. — Локкарт улыбнулся, и Аллингэм, успокоившись, сразу оставил щекотливую тему. — Да и не могут там все быть такими, иначе Австралия давным-давно развалилась бы на куски. — Он поднялся. — Давайте забудем об этом. Пойдем посмотрим корабль.

* * *

Личный состав офицеров «Салташа» состоял из восьми человек. Кроме Эриксона, Локкарта, Джонсона и Аллингэма, к ним направили врача-лейтенанта, двух младших лейтенантов, один из них штурман, и гардемарина, который должен быть секретарем командира. Первая встреча в большой кают-компании живо напомнила Эриксону прошлое. Царили те же сдержанность и осторожность, особенно со стороны офицеров помоложе. Они напомнили Эриксону прежних Ферраби и Локкарта, когда те прощупывали новое для них окружение, пытаясь угадать, что здесь может понравиться в них и что нет. «Но вот здесь-то и кончается сходство, — подумал Эриксон, оглядывая собравшихся за столом. — Это не новички в своем деле». За исключением гардемарина, все были в походах и знали многое о службе охраны конвоев. Этот корабль он не сумел бы вывести в море с парой новоиспеченных младших лейтенантов, которые не стояли ни на одной вахте в своей жизни, и с таким старпомом, каким был Беннет. Эриксон подождал, пока офицеры займут места, и постучал по столу.

— Я собрал вас, — начал он, — чтобы получше с вами познакомиться, и узнать, чем вы занимались до того, как пришли на «Салташ». — Он оглядел внимательные лица. — Кое-что я уже знаю: старпом служил со мной на прежнем корабле, со стармехом, — он улыбнулся Джонсону, — я успел поговорить. А что касается остальных, то мне пока известны только имена.

Командир взглянул на лежащий перед ним список.

— Ну, начнем с вас, старший артиллерист. Вы, кажется, совершили самое длинное путешествие, чтобы попасть к нам. Чем вы занимались до этого?

— Служил на тральщике, сэр, — ответил Аллингэм, словно он давно привык к тому, что его таким вот образом выделяют. — Охранял северное побережье Австралии. Потом мне все это слегка надоело, потому что не было ничего интересного и вообще не было похоже, что война подберется к нам. Вот я и подал рапорт на перевод сюда.

— Вам приходилось ставить мины?

— Мы поставили всего две за три года.

— Артиллерийский курс вы проходили уже здесь?

— Да, сэр. Я только что с Уэйл-Айленда.

— Ну и как, заставили вас там побегать?

— Мы так и не остановились ни разу, стоило нам ступить на борт. — Аллингэм улыбнулся. — Я лично потерял не один фунт веса.

Прокатился смешок. Уэйл-Айленд, королевская артиллерийская школа, прославилась своей жестокой дисциплиной, чего не отрицал ни один из окончивших ее.

— Ну пушек вам для практики вполне достаточно… — Эриксон посмотрел на следующее имя в списке. — Младшнй лейтенант Рейкс, — и вопросительно посмотрел на молодого офицера, сидящего в конце стола. — Откуда вы, младший лейтенант?

— С восточного побережья, сэр, — ответил Рейкс, будущий их штурман, очень живой, подвижной молодой человек, прямой и напористый. У Эриксона создалось впечатление, что до войны штурман занимался продажей не очень популярных бытовых приборов и некоторые навыки речи и манеры прихватил с собой на войну из своей старой специальности.

— Откуда именно? Из Гарвича?

— Так точно, сэр. Мы сопровождали конвои оттуда и до Гумбера.

— На каком корабле?

— На корвете довоенного типа. С двойным винтом.

— Помню такие… У вас было много практики в каботажном плавании?

— Так точно, сэр, — Рейкс помедлил в нерешительности, не зная, что Эриксону известно о восточном побережье и что он вообще хотел бы знать о нем. — Там есть протраленный коридор для конвоев. Каждые пять миль — буй. Если упустишь какой-нибудь из них, сядешь на камни или минное поле.

— И сколько раз с вами такое случалось?

— Ни разу, сэр.

Эриксон улыбнулся откровенному ответу.

— Ну теперь-то вам придется привыкать совсем к другой навигации. Давно вы не пользовались секстаном?

— С самого окончания учебы. Года два. На восточном побережье не требовалось. Но я специально в этом практиковался последнее время.

— Хорошо. На старом корабле расчетами я сам занимался, но теперь хотел бы возложить это на вас.

Следующим офицером, имя которого Эриксон прочитал по списку, был корабельный врач.

— Вы откуда, Скотт-Браун? — спросил он.

— Харлей-стрит, сэр, — ответил несколько удивленный Скотт-Браун.

— А-а… Так, значит, это ваш первый корабль?

Скотт-Браун кивнул:

— У меня была частная практика, и я занимался исследовательской работой при Гайз-госпитале: начались сильные налеты на Лондон. А потом они меня отпустили, — все это врач говорил с извиняющимся видом, как бы доказывая, что вовсе не бездельничал, прежде чем попал в ВМФ.

— Да вы просто роскошь для нас, — заметил Эриксон. — У нас никогда раньше не было доктора с дипломом.

— А кто же у вас врачевал?

— Я, — ответил Локкарт.

— Как же вы этому научились? — обратился к нему Скотт-Браун.

— Да так, в процессе… Боюсь, что я угробил намного больше пациентов, чем вы, доктор.

— Очень смелое заявление, если учесть, что у меня восьмилетняя практика.

И снова все рассмеялись. Смех сблизил их. «Будет, очевидно, неплохая кают-компания, — подумал Эриксон, — все такие разные, но в них хватает здравого смысла, чего-то солидного и надежного».

В списке оставалось два имени — второго младшего лейтенанта и гардемарина. Краем глаза командир наблюдал за высоким, стройным молодым человеком, который воевал с пепельницей, нервно ожидая своей очереди. «Да он почти школьник», — подумал Эриксон. Он посмотрел на сидящего рядом младшего лейтенанта.

— Винсент, — спросил Эриксон, — я вас нигде не мог видеть раньше?

Винсент, маленький, темноволосый и довольно застенчивый, заранее приготовил нужную фразу.

— Я был в том же отряде, что и вы, сэр, — вымолвил он наконец. — Служил на «Трефойле».

— Я так и предполагал. — Эриксон кивнул. Голос его звучал обыкновенно, но что-то в душе командира дрогнуло. «Трефойл». Он был братом «Компас роуз» целых два года подряд. Тот самый замыкающий корвет, который, на счастье, заметил на экране локатора, как появился и исчез «Компас роуз». Именно он доложил об этом «Вайперосу». Именно «Трефойлу» они с Локкартом обязаны жизнью. Вполне возможно, что маленький застенчивый лейтенант приложил к их спасению руку. Но командир решил расспросить о подробностях в менее официальной обстановке.

— Ну, тогда мы все знаем друг о друге, — дружески сказал Эриксон. — И вы знаете, в чем будет состоять ваша работа… Остались только вы, Хольт, — неожиданно обратился он к гардемарину. — Чем вы занимались последнее время?

Пепельница со звоном упала со стола. Гардемарин Хольт мучительно покраснел. «Боже мой, — подумал Эриксон, — да ему, небось, лет семнадцать… Я ему в отцы гожусь… Нет, я ему гожусь в деды».

— Извините, сэр, — сказал Хольт, — я только что закончил учебу на «Кинг Альфреде».

— А до этого?

— Э… э… в Итоне,[9] сэр.

— О-о. — Эриксон поймал взгляд Джонсона, в котором была солидная доля уважения. Это его позабавило. Конечно же, Итон придавал кают-компании оттенок чего-то первоклассного, давал простым грубым морякам что-то вроде благородной приправы.

— А там вас учили морским специальностям?

— О нет, сэр, — удивленно ответил Хольт, — ведь образование там получаешь такое узкое…

Снова по кают-компании прокатился смешок, и Эриксон мог это только приветствовать. «Едва парнишка почувствует почву под ногами, он нас всех омолодит. И видит Бог, мы в этом нуждаемся…»

— Ну, для начала хватит, — откашлявшись, сказал Эриксон. — Нам предстоит много потрудиться, чтобы подготовить корабль к выходу в море. Но я уверен, что могу надеяться на ваши силы и умения. Старпом займется распределением работы по кораблю; кроме того, у вас уже имеются закрепленные за каждым подразделения. Аллингэм — артиллерия, Рейкс — навигация, Винсент — бомбы, Хольт — документы. Мы будем готовы к испытаниям не раньше чем через три недели. У вас есть достаточно времени, чтобы все привести в порядок, — он поднялся и сделал рукой знак Локкарту следовать за собой. Не доходя до двери, командир повернулся и сказал: — Мы сможем устроить в шесть вечера менее официальную встречу, если прибудет джин.

Когда дверь за ними закрылась, в кают-компании стало совсем тихо. Джонсон изучал раскрытый учебник по двигателям, Скотт-Браун закуривал. Хольт незаметно поднял упавшую пепельницу.

Аллингэм посмотрел на Винсента и спросил:

— Что случилось со старым кораблем нашего шкипера? Его торпедировали?

— Да, — Винсент кивнул, подыскивая нужные слова. — Он догонял конвой после того, как отвел пару кораблей в исландский порт. Мы засекли корвет на экране локатора. Далеко позади. Где-то около полуночи. А потом он совсем пропал. Мы подождали немного, но он больше не появлялся. Мы доложили «Вайперосу», головному кораблю нашего отряда. Тот вернулся и нашел их на плотах уже утром.

— Повезло им еще, что кто-то на экранах их засек, — сказал Аллингэм.

— Да, — без всякого выражения сказал Винсент.

— Это были вы? — спросил, посмотрев на него, Скотт-Браун.

— Да, я тогда был вахтенным офицером.

— Неплохо, — произнес Аллингэм. — А сколько спасли?

— Десять или одиннадцать.

— Не много, — присвистнул Аллингэм.

— «Компас роуз» был хорошим кораблем, — сказал Джонсон. — Одним из лучших.

— Чертовски жаль, что они потеряли столько ребят, — сказал Хольт. Его мальчишеский голос и лондонский выговор забавно контрастировали с северным произношением Джонсона. — Интересно, как это, когда торпедируют?

— Напрасно вы интересуетесь, — строго сказал Рейкс. — Говорят, что этого лучше никогда не знать.

— Лично я таким любопытством не страдаю, — заметил Скотт-Браун.

— Да и я тоже, — сказал Аллингэм, — Мне еще хочется увидеть Австралию.

— Странное желание, — невольно вставил Хольт.

Аллингэм секунду смотрел на Хольта и произнес:

— Молодой человек, вам стоит перетряхнуть свои взгляды. Вам, что же, ничего не сказали об Австралии в этой вашей шикарной школе?

— О да, — ответил Хольт. — Пару слов. Заключенные и кролики.

— Но-но, смотрите… — энергично начал Аллингэм.

— Полагаю, что юноша с вами шутит в лучшей итонской манере, — вмешался Скотт-Браун.

— О-о-э, — Аллингэм выдавил наконец из себя улыбку. — Нет ли в Британском королевском флоте указания о порке гардемаринов?

Джонсон вновь поднял взгляд:

— Уже давно такого не существует.

— Я старомоден, — возразил Аллингэем, — но кое-что хотел бы ввести вновь.

* * *

— Неплохая у нас компания, старпом, — говорил Эриксон уже у себя в каюте. — У них достаточно опыта. Раза в два больше, чем имели мы на «Компас роуз», когда начинали.

— Не бередите старые раны, сэр, — улыбнулся Локкарт.

— Я помню вас с Ферраби. Вы тогда зашли ко мне в будку у причала. Вид был у вас, как у пары белых подопытных мышей… Знаете, как-то странно снова иметь на борту австралийца. Напоминает Беннета.

— Да, — ответил Локкарт. — Скверное напоминание, не правда ли?

* * *

Хольт дважды в неделю совершал поездки в Глазго, где забирал секретные коды из оперативного отдела штаба. Он выполнял и разные другие случайные поручения, количество которых возрастало по мере приближения выхода корабля в море. Локкарт в конце концов почувствовал, что теряет покой и ему необходимо как-то выйти из атмосферы ежедневной суеты. Целых две недели он сражался со списками боеприпасов, аттестатами, накладными, а также с различными схемами и расписаниями, по которым должен жить «Салташ» в море и в гавани. Локкарт не был в Атлантике уже около четырех месяцев. Чувство личной ответственности за происходящее, владевшее им до гибели «Компас роуз» и пропавшее после нее, стало постепенно возвращаться. Пора было вновь окунуться в гущу событий, узнать, что происходит, как идет битва. Ведь и они должны возвратиться через несколько недель на поле этой битвы с новехоньким кораблем.

— Я сам поеду сегодня в Глазго, гардемарин. Мне нужен свежий воздух, — обратился как-то раз за завтраком Локкарт к Хольту.

Скотт-Браун посмотрел на него поверх газеты:

— Вот этого-то вы там как раз и не найдете.

— Все равно, мне нужно развеяться, — улыбнулся Локкарт.

— Сэр, — обратился к нему Хольт. Локкарт вопросительно обернулся к нему: — Там есть одна красотка в оперативном…

— Что в оперативном?

— Там есть… служащая…

— И что же?…

— Говорят, самая красивая леди Королевского флота. Вокруг нее в оперативном все готовы в узлы вязаться.

— Вряд ли она виновата в этом… Ну и что же все-таки?

— Я просто так сказал, сэр.

— Спасибо… — Локкарт серьезно кивнул. — Где же я могу увидеть это совершенство?

— В оперативном центре, сэр. Она там всем заправляет.

— А что вы, спрашивается, делали в оперсекторе, если сигнальный сектор в целой миле оттуда, да ещё и на другом этаже?

— Поддерживал контакт, сэр, — улыбнулся гардемарин.

* * *

В холодное мартовское утро серый город выглядел особенно бесцветным. Должна же, наконец, в Глазго прийти весна… Локкарт медленно шагал по Арджел-стрит сквозь толпы равнодушных покупателей и унылых личностей, ожидающих, когда наконец откроются бары.

Вспомнились недели, проведенные в Глазго более чем три года назад, когда они с Ферраби делили комнату в отеле, а в свободное от службы время бродили по городу и из кожи вон лезли, чтоб чувствовать себя молодыми повесами. Сегодня у города тот же суровый и строгий вид, который ему запомнился с 1939 года. И все-таки ведь что-нибудь произошло за это время: у кого-то родились дети, кто-нибудь потерял, а кто-нибудь заработал деньги. Но ничего этого нельзя было узнать, глядя на грязные мокрые мостовые, на полупустые магазины, на бледные лица прохожих, занятых только собой.

«Здесь каждый одинок, — подумал Локкарт, взглянув мельком на витрину ювелирного магазина, где грудой лежали обручальные кольца в ожидании покупателей, которые никак не приходили. — Но это все из-за войны…»

В морском штабе он взял солидную пачку денег и конвертов, спустился двумя этажами ниже, прошел по темному гулкому коридору, пока не добрался до двери с табличкой «Оперативный отдел». Постучал и вошел.

В комнате сидела только одна девушка, звонившая по телефону. На целых полминуты взгляд ее задержался на лице Локкарта. Он обрадовался, что может наслаждаться этим взглядом так долго. У девушки были большие глаза с длинными ресницами. Это была та «самая красивая девушка из служащих военно-морского флота», как сказал гардемарин. Она была неповторима. Эти глаза. Это овальное лицо с высокими скулами. Темные волосы, зачесанные назад. «Интересно, чего тебе недостает?», — подумал Локкарт. Подойдя поближе, он увидел, что глаза у девушки серые. Он отвел взгляд. Увидел на столе табличку: «Хэллэм», а внизу стояло «002».

— Да, — подумал он, — второй офицер оперативного отдела».

— Отправьте это, пожалуйста, ко мне, — сказала девушка, положила трубку, записала что-то в блокнот, лежавший перед ней, вновь подняла взгляд и произнесла: — Да?

— Если это не против правил, — неуверенно начал Локкарт, — я бы хотел взглянуть на карту боевых действий западных подходов.

— Вряд ли я могу позволить вам это, — ответила она. — Эти данные секретны. — Лицо ее оставалось холодно-безразличным. Видать, к ней многие заходят под этим глупым предлогом.

— Мне это известно, — ответил Локкарт, — но, видите ли… Я участвовал во всех операциях в течение трех лет. Теперь четыре месяца на суше, принимаю новый корабль. Просто хотелось узнать, что происходит.

Серые глаза в упор смотрели на него.

— С какого вы корабля? — спросила она через секунду.

— С «Салташа».

— Ах да, новый фрегат, — она мягко улыбнулась. Локкарт даже задрожал. «Господи, я не видел ничего подобного уже целую вечность, — подумал он. — А потом, черт побери… Конечно, этому найдется объяснение». И он вновь услышал ее голос: — Нет ли у вас на борту молодого человека по имени Гэвин Хольт?

— Да, есть. Наш гардемарин. Он передавал вам привет.

— Передайте и ему… — Она продолжала дружески; — Кто ваш командир? Или это вы и есть?

— Нет, капитан третьего ранга Эриксон.

— Тогда, — взгляд ее остановился на двух золотых нашивках его рукава, — вы старший помощник?

— Да, — кивнул он.

— Вам это не кажется странным? — Лицо ее на секунду нахмурилось. — Почему вы сами не командуете кораблем?

— Потому что захотел остаться с Эриксоном, — несколько вызывающе ответил Локкарт.

— Вы что же, боитесь самостоятельности? — брови ее удивленно взметнулись вверх.

Локкарт вдруг покраснел. «Ладно, хватит», — подумал он.

— Если б я боялся быть командиром, то никогда в жизни не признался бы в этом вам.

На лице девушки появилась улыбка. Теперь улыбались и глаза, откровенно притягивавшие его взгляд.

— Извините, — сказала она после недолгого молчания. Голос был тихий и веселый. — На самом деле, прошу прощения… Слушайте, если бы вы работали здесь, где так много молодых людей и так много неуклюжих интриг, попыток получить звание повыше и при этом поменьше работать, вы бы и сами стали несколько подозрительны.

— Увы, у меня все не так, — ответил Локкарт.

— Я в этом уверена, потому что вспомнила, кто вы такой. Вы вместе с Эриксоном были на «Компас роуз», не так ли?

— Да. Откуда вы знаете? — спросил Локкарт.

— Кто-то здесь говорил об этом вчера вечером… И вы потопили лодку. Мне еще раз извиниться?

— Нет-нет, ни в коем случае… Но это хоть как-нибудь повысило мои шансы увидеть карты и услышать новости?

— Это гарантировано, — с готовностью кивнула она. — Что вам рассказать?

Они говорили о делах целых десять минут. Из этого разговора Локкарт вынес несколько сумбурное представление о том, что дела в Атлантике понемногу улучшаются после тяжелых недель Рождества, что второй офицер Хэллэм занимает должность вот уже четыре месяца и что глаза офицера скорее темно-серые.

— Полагаю, вы очень заняты приемкой корабля, — вскоре сказала она, и Локкарт принял намек безоговорочно. Такая уж это девушка.

И все же прощание Локкарта было слегка омрачено. Когда он уже выходил, в комнату заглянул молодой флотский лейтенант и спросил:

— Обедаем вместе, Джули?

— Да, Эдвард, минут через пять… — улыбнулась она в ответ.

«Джулии, — думал Локкарт, шагая вдоль мрачного коридора, — прекрасное имя!» Пройдя еще несколько шагов, он решил, что ему никогда особенно не нравилось имя Эдвард.

Конечно, Локкарт был очень занят приемкой корабля. Как и все. Команда прибыла из девонпортских казарм и состояла в основном из жителей западных графств. Теперь на борту «Салташа» было 172 человека. Их размещение и назначение на вахты было трудным и довольно скучным делом, требовавшим большого терпения. Основная забота об этом выпала на долю Локкарта и боцмана Барнерда. Барнерд — полная противоположность Тэллоу. Тэллоу был медлительным и солидным. Барнерд же оказался маленьким, энергичным, соображал быстро. Он походил на хрупкого салонного актера, пытающегося играть фермера. У него росла золотистая бородка. Локкарт, увидев его впервые, подумал, что Барнерду стоило бы ее сбрить: слишком уж она ему не шла. Но эта настоящая атлантическая бородка выращена во время жестоких штормов, когда невозможно побриться… Барнерд был сторонником жесткой дисциплины, не терпящим нарушителей. Однако он обладал и какой-то особой добротой.

Иногда офицеры развивали такую бурную деятельность, что от нее нельзя было укрыться ни в одном уголке корабля. Наибольшая доля шума и беготни, несомненно, устраивалась Аллингэмом, который горячо взялся за дело, пытаясь передать своим артиллеристам хотя бы часть той подготовки и дисциплины, которую только что сам получил в Уэйл-Айленде. Его австралийский акцент слышался в любое время суток в любом закоулке верхней палубы. Его расчеты занимались упражнениями по заряжанию и стрельбе из орудий; сначала раздавалась серия резких громких команд, затем механический лязг замков и подъемников, затем новый поток слов, обычно недовольных или угрожающих. Был в деятельности Аллингэма какой-то смак, какой-то вкус к делу, который быстро создал ему популярность среди команды, несмотря на грубые методы. Слова, употребляемые им, могли бы в устах Беннета звучать очень неприятно, но у Аллингэма они не вызывали недовольства. Аллингэм оказался исполнительным и толковым специалистом, и был всегда в состоянии все необходимое сделать сам. Так что люди шли за ним без промедления.

Деятельность же лейтенанта Винсента, отвечавшего за расчеты глубинных бомб, была совсем иной, чем методы Аллингэма. Отслужив на корветах три года, Винсент неплохо знал свою работу, но очень нерешительно отдавал приказания. Его практические занятия напоминали работу молоденькой гувернантки, единственным действенным способом для которой является обращение к доброй воле ребенка:

— Боюсь, что сейчас получилось не очень хорошо, — говорил Винсент. — В следующий раз постарайтесь сделать немного быстрее.

А в это время, совсем рядом, гремел Аллингэм:

— Если вы, ребята, хотите разбить мое сердце, разгуливая по палубе, как стадо старых шлюх на пикнике, то вам придется сшаркать башмаки до самой задницы. А ну-ка вкалывайте!

Только будущее могло решить, который из двух методов более эффективен… Джонсон же избрал средний путь. Его часто встречали на верхней палубе, молчаливого и целеустремленного, сопровождаемого толпой грязнющих и серьезных кочегаров. Они занимались погрузкой необходимых машинному отделению запасов. Иногда Джонсон останавливался послушать Аллингэма, иногда наблюдал за Винсентом. Он обычно хмурился, поворачивался к своим странным спутникам и говорил что-то неразборчивое. И они собирались вокруг того, что предстояло оттащить вниз — бочку краски, набор запчастей, — и занимались делом, ни на кого не обращая внимания.

Командира на борту не было. Целых полмесяца он находился в Ливерпуле на курсах, которые невинно назывались «тактическими курсами командиров», а фактически оказались серьезным испытанием. В задачу курса входил разбор последних событий войны в Атлантике и их практическое изучение. Сначала читалось несколько лекций, а во второй половине дня все офицеры устраивались на полу в пустой комнате возле нарисованной огромной карты. На ней были расставлены модели походного ордера судов конвоя, боевого сопровождения и подводных лодок противника. Начиналась игра в конвой, давались исходные данные, задавалась погода, тонули корабли; вокруг собирались подлодки, а боевое охранение должно было разрабатывать контрманевры и осуществлять их, как если бы все происходило в походе. Этим делом заправлял целый капитан первого ранга. Терпеливые девушки в морской форме передвигали модели, передавали сигналы и потихоньку подсказывали ученикам, что делать дальше. Это казалось морским волкам несправедливым, но девушки знали буквально все.

Даже внимательно прослушав лекции, Эриксон посчитал тактические занятия необыкновенно трудными. Многое изменилось в Атлантике за те четыре месяца, пока он оставался на берегу. Появились новое оружие, новые опасности, новые контратакующие маневры. Оказалось, что из-за недостатка практики он потерял командирское чутье. Слишком о многом приходилось думать, слишком многое предвидеть. Иногда он забывал даже отдавать приказания об изменении курса, забывал передать нужный сигнал. Будучи старше всех в чине, он обычно назначался командиром отряда охранения и, совершая ошибки, не мог забыть, что через несколько недель поведет в поход собственный отряд охранения. А если он и там повторит подобные ошибки, за них придется платить потерянными кораблями, погибшими людьми. Еще одним горящим танкером, еще одним «Компас роуз». За все будет теперь в ответе он и его совесть.

Какой из него выйдет командир отряда, если он делает ошибки, которых год назад и во сне не сделал бы?…

И вернувшись на «Салташ», Эриксон никогда не забывал своих сомнений.

Локкарт встретил его у трапа. Эриксон осмотрел корабль, и настроение его улучшилось. Рабочий день заканчивался. Первые увольняющиеся на берег матросы готовились к построению. Проверка внешнего вида и формы была очень строгой и внимательной. Впрочем, и сами матросы старались выглядеть нарядными и подтянутыми. «Салташ», казалось, уже был готов к выполнению своих обязанностей. Верхняя палуба сияла, все было ровно и чисто выкрашено.

Подробно доложив Эриксону о проделанной за время его отсутствия работе, Локкарт пригласил командира вниз, в кают-компанию, где уже все собрались на файф'o'клок.

— Ну и как курсы, сэр? — спросил Аллингэм, едва Эриксон устроился в кресле. — Туго пришлось?

— Бегать нас, правда, не заставляли, но остального было вполне достаточно. Давно мне так не приходилось работать.

— Появилось ли еще какое-нибудь ужасное оружие? — спросил Рейкс.

— Ну… — Эриксон секунду подумал. — Немцы усовершенствовали гидроакустические торпеды, которые преследуют корабль по шуму винтов, пока не догонят. Идет слушок об этакой «дыхательной трубке»,[10] которая позволяет подлодке находиться на перископной глубине сколько угодно времени, — он оглядел присутствующих, — только об этом нигде не следует говорить.

— Вот ублюдки! — беззлобно произнес Рейкс.

— Нам придется чуть побольше поработать, вот и все… — Эриксон обратился к Джонсону. — Испытание начнем через десять дней, стармех. Пойдем вниз по реке до Тейл-оф-зе-Бэнк, и будем там, пока не отправимся в Арднанрейш.

— О подобной программе я уже как-то слышал, — заметил Локкарт.

— Да и я тоже, — подтвердил Винсент. — Интересно, как поживает наш свирепый старикан?

— А это кто? — спросил Скотт-Браун.

— Адмирал, возглавляющий учебную базу кораблей охранения в Арднакрейше. С самого начала войны провел громадную работу, но его нельзя назвать ангелом.

— Должность его едва ли к этому обязывает, — Эриксон задумался. — Ну что, устроим прощальный вечер перед отплытием?

— Все уже подготовлено, сэр, — сказал Локкарт. — В конце следующей недели, если вы согласны. Стармех сделает для нас небольшую иллюминацию, а потом выпивка и что-то вроде ужина.

— Достаточно ли у нас знакомых для большого вечера?

— Уже сейчас в список приглашенных входит около шестидесяти человек, — рассмеялся Скотт-Браун.

— Шестьдесят? — Эриксон удивленно поднял брови. — Чем же вы занимались в мое отсутствие?…

— Вы же знаете, как растет число посетителей кают-компании, сэр, — произнес Джонсон с угрюмым видом человека, имеющего небольшой счет в банке и полностью лишенного тщеславия. — Иногда это больше похоже на гостиницу, чем на кают-компанию.

— Да, но есть много таких, кого стоит пригласить, — сказал Скотт-Браун, — Офицеры других кораблей на верфях. Строители. Несколько человек с базы. Девушки… У меня есть предварительный список.

Он порылся в кармане, извлек листок бумаги и передал его Эриксону.

— Что, будет адмирал? — удивился Эриксон, прочитав имя, идущее под номером первым.

— Говорят, что адмирал любит такие вечеринки. И эту уж ни за что не пропустит.

— Хорошо, — Эриксон продолжал просматривать список. — Полагаю, все эти загадочные люди с шотландскими фамилиями — с верфей… А кто такой второй офицер Хэллэм?

— Красотка из оперативного, — ответил Хольт.

— Что?… — опешил Эриксон.

— Э-э-э… служащая оперативного отдела, сэр, — покраснел гардемарин. — Ее пригласил старший помощник.

— Хороша?

— С ума сойти, сэр.

Эриксон вопросительно уставился на Локкарта, который, к собственному удивлению, почувствовал смущение.

— Надеюсь, вы не поддаетесь женским чарам, старпом?

— Ни в коем случае, сэр! — ответил Локкарт. — Просто я подумал, что нужно пригласить побольше людей с берега. Они к нам хорошо относятся.

— И второй офицер Хэллэм тоже входит в эту категорию?

— Да, пожалуй.

— А вот ко мне, кажется, не очень, — вставил Хольт не очень тихо.

— Хольт! — начальственным тоном сказал Локкарт.

— Да, сэр?

— Пожалуй, хватит.

— Извините, сэр, — ответил Хольт, нисколько не смутившись. — Я думал, что вам приятно будет это слышать.

Локкарт благоразумно промолчал. Эриксон вновь посмотрел на него. Ну и ну, вот, оказывается, какие дела…

— Ну что же, надеюсь, она хороша.

Локкарт не очень-то рассчитывал, что Джули Хэллэм примет приглашение. А увидев ее в уголке быстро заполнившейся кают-компании, вообще засомневался, правильно ли сделал, что пригласил ее.

Она сидела на подлокотнике кресла в окружении поклонников. Вовсю пускал в ход свои чары Скотт-Браун. Эриксон, обходя гостей, задержался рядом с ней, развеселив своим шуткам. Постоянно вился рядом Хольт.

Адмирал, веселый и общительный человек, беседовал на королевский манер: несколько быстрых вопросов, двухминутный обмен любезностями, затем смена собеседника. Локкарту он сказал:

— Вы впервые занимаете должность старшего помощника?

— Нет, сэр, — отвечает Локкарт. — Я уже был старпомом на старом корабле капитана третьего ранга Эриксона. На корвете «Компас роуз».

— Ах да, — адмирал, у которого и память тоже была королевской, уклонился от такой, далеко не праздничной, темы. — Все ли в порядке?

— Да, сэр.

— Надеюсь, мои люди оказывают вам необходимую помощь?

— Да, сэр, они нам очень помогли.

— Хорошо, — адмирал кивнул и пошел дальше. И тут же Локкарт услышал его вопрос, адресованный Аллингэму: — Вы впервые занимаете должность артиллерийского офицера?

Локкарт заметил Джонсона в углу кают-компании и направился к нему.

— Веселитесь, чиф?

Джонсон кивнул и произнес несколько неуверенно:

— Все это для меня немного непривычно, сэр.

Прямота Джонсона особенно нравилась Локкарту. Тот совсем недавно знал лишь машинное отделение эсминца и матросский кубрик и совершенно откровенно признавался, что кают-компания для него непривычна.

— Если надоест, вы просто выверните пробки, и тогда вечеринке конец, — сказал он стармеху.

— Приму ваш совет к сведению, — улыбнулся Джонсон.

Локкарт взял поднос с закуской у одного вестового и стал обходить гостей. Он поговорил с женщиной в очень большой шляпе, которая все спрашивала:

— Одного я не понимаю: откуда вы знаете, куда плыть, когда находитесь прямо посредине моря?

Потом он заговорил с мужчиной, который сказал:

— Мы вложили в этот корабль очень много труда. Надеюсь, вы о нем хорошо позаботитесь.

Он побеседовал с начальником порта, проводил адмирала, а затем отправился на верхнюю палубу посмотреть, хорошо ли затемнен корабль. Затем сделал запись в вахтенном журнале, перекинулся парой слов с боцманом Барнердом, после чего вернулся вниз и поговорил с заместителем мэра Глазго. Время шло, но толпа не проявляла ни малейшего желания расходиться. Потом Локкарт оказался рядом со старпомом другого нового фрегата, который выпалил:

— Я, к сожалению, только что прибыл… Один из наших матросов упал во время увольнения в реку… Кто эта прелестная девушка, вон там?…

Локкарт впервые за два часа посмотрел на Джули Хэллэм. Именно в этот момент она подняла голову и улыбнулась ему. Он состроил комически-отчаянную гримасу, указывая на тесный кружок ее ухажеров, и увидел, что она поднялась и пошла к нему через толпу гостей. Локкарт пошел навстречу. В глазах Джули все еще светилась улыбка, когда она взглянула на него снизу вверх и сказала:

— Как пригласивший меня на вечер, вы сумели очень немногого добиться для себя, не так ли?

— При такой конкуренции… — засмеялся он.

— Да. Но еще вы были заняты, как любой хороший старпом, — она взглянула на часы. — Мне пора. Положено быть в казарме к десяти.

— О… А ведь мне так и не удалось с вами поговорить.

Она улыбнулась еще шире, еще более откровенно глядя ему в глаза, и промолвила, несколько смущаясь:

— Вы не поверите, если я скажу, скольким я уже сообщила, что вы провожаете меня домой.

* * *

Они медленно шли в темноте, дорожа каждым дюймом черной мостовой, словно это была мера самого быстротечного времени.

— У вас, должно быть, очень веселая кают-компания, — сказала Джули. — Мне нравятся Аллингэм и ваш доктор. И уж конечно, гардемарин, ужасно мил.

— Иногда я чувствую себя рядом с ним девяностолетним стариком. Но всегда приятно иметь рядом кого-нибудь веселого и молодого.

— Это, наверное, очень заразительно… А вам, похоже, очень нравится Эриксон?

— Я чувствую, что должен закончить войну вместе с ним и ни с кем другим. Вот как я его люблю, — Локкарт увидел, что она улыбается.

— Именно это же командир сказал и о вас.

— Мы как близнецы… Это не глупо звучит?

— У нас, женщин, редко бывают такие отношения. А если и бывают, то никогда не связаны с серьезными вещами вроде войны и командования кораблем.

— Это, по-моему, единственное чувство, которому можно давать дорогу в военное время. Я все удивляюсь, как можно сочетать семейную жизнь и в то же время командование эсминцем, да еще в войну?

Они молча перешли улицу на перекрестке и вновь попали в тень здания.

— Вы пуританин? — задумчиво спросила она.

— В этом отношении да. Войне нужно посвящать всего себя. Остальное только мешает. Приходится думать только об одном, ни на что не отвлекаясь, приходится быть решительным и… жестоким. Это едва ли подходит для такой штуки, как брак.

— И почему вы стали таким? — после короткого молчания спросила она. — Вы ведь не профессионал. Зачем же вам так жертвовать собой?… Кем вы были до войны?

— Журналистом… К такому выводу я пришел не сразу. Возможно, он годится только для меня… Думаю, что даже удачный брак слишком большая ставка. Уж лучше быть одному.

— А вы очень худы, — сказала она вдруг.

— Это все из-за «Компас роуз». Да и слишком много забот и мало отдыха было у меня в последнее время. — Локкарт не хотел говорить на эту тему и заметил с легкой иронией: — А вы выглядите потрясающе.

— Хорошо, что хоть это увидели, — улыбнувшись, ответила она.

— Я имею в виду, что вы не кажетесь слишком усталой, хотя у вас изматывающая работа… Кем вы были до войны?

— Снималась для журнала мод.

— О! И вот теперь вы второй офицер оперативного отдела, а выглядите… ну, далеко не худшим образом, — сказал он, и оба расхохотались.

Словно сговорившись, они замедлили шаги.

Через минуту перед высоким угрюмым зданием Джули сказала:

— Вот здесь я и живу.

Локкарт, не зная, как с ней проститься, произнес:

— Прогулка стоила всего вечера, хотя нам и не удалось о многом поговорить.

Ее лицо, озаренное мягким светом, было серьезным и прекрасным. Прощание… Ночь, которая только что обнимала их, теперь должна разлучить…

— Неплохо мы прогулялись… И это я придумала, — сказала Джули, — Вы бы меня пригласили?

Локкарт отрицательно покачал головой.

— Из-за все той же преданности войне? — спросила она. Он вновь покачал головой.

— Просто я думал, что ответ будет отрицательным.

— В следующий раз… — начала Джули и умолкла.

Они долго смотрели друг на друга.

— Даже имея дело с пуританами, трудно все устраивать самой.

— В следующий раз моя очередь, — согласился Локкарт. — Спокойной ночи.

Она кивнула и ушла, Локкарт повернулся и медленно пошел по улице.

* * *

Вице-адмирал сэр Мюррей-Форбс спустился на пирс, едва получил сигнал о подходе «Салташа». «Салташу» суждено стать 521-м кораблем, который пройдет через него. Ему был оказан точно такой же прием, как и предыдущим 520-ти. Огромное количество кораблей, прошедших адмиральские заботы, никак не отразилось ни на лице адмирала, по-обычному живом и внимательном, ни в манере взбегать по трапу. Он появился на юте, где его приветствовали Эриксон и офицеры, образовавшие почтительный строй. Пройдя несколько шагов взад-вперед и оглядев все вокруг, адмирал обратился к Эриксону:

— Фрегат больше, чем я предполагал.

Эриксон задал совершенно уместный вопрос, придав голосу выражение глубокой заинтересованности:

— Это первый фрегат, который заходит сюда, сэр?

— Да. И ваш прежний корабль был первым корветом здесь тогда, в 1939-м. Странно… Много времени прошло… Представьте меня офицерам.

Адмирал быстро обошел всех. Локкарту он сказал: «В последний раз вы встречали меня без фуражки». Винсенту: «Вы были, кажется, на «Трефойле». Остальные удостоились прямого острого взгляда из-под густых кустистых бровей. После чего адмирал сошел с Эриксоном в командирскую каюту, где ему подали лучшее шерри.

— Эти фрегаты, кажется, хорошие корабли, — сказал он. — Нам в Атлантике нужно что-нибудь покрупней и помощней… Хотя и корветы неплохо, просто первоклассно поработали, — адмирал посмотрел на Эриксона: — Вы потеряли «Компас роуз», командир?

— Так точно, сэр.

— Да, долгая война, — сказал адмирал. — Чертовски долгая война. Но ганс выдыхается, клянусь Богом, выдыхается! Скоро совсем выдохнется. Сейчас начало его конца. — Он тут же сменил тон: — Вы здесь пробудете три недели, Эриксон. Вряд ли вам стоит рассказывать об учебном курсе или о моих требованиях. Вы знаете мои стандарты, — он посмотрел в иллюминатор. — Вам здесь покажется несколько прохладно, как всегда. Теперь у нас есть кино и хорошая столовая. Но это, пожалуй, и все.

— Насколько я помню, сэр, у нас будет не слишком много свободного времени, — улыбнулся Эриксон.

— Клянусь Богом, что это так! Ведь еще только середина войны… Как ваш новый старпом? Лучше первого?

— Первоклассный, сэр. Мы так долго были вместе…

— Удивительно, что сейчас делают эти непрофессионалы. Никогда б не поверил в начале войны, — адмирал осушил стакан, отказался от второго и поднялся. — Пора мне и двигаться… Вы должны как-нибудь со мной пообедать. Я хочу услышать о той лодке.

«Как ему удается? — удивлялся Эриксон, сопровождая адмирала на верхнюю палубу. — Что это? Такая невероятная память или он перед визитом на корабль специально читает на каждого из нас досье?»

У трапа выстроилась команда.

— Где-то я вас видел, — сказал адмирал, глядя скорее на бороду, чем на ее обладателя.

— Барнерд, сэр, — ответил боцман.

— Боцман с «Танджерина». Тоже здесь был, — адмирал удовлетворенно кивнул. — Тогда у него не было бороды, — пояснил он Эриксону. — Но чтобы измениться до неузнаваемости, бороды мало. Я сразу его узнал…

Просвистели боцманские дудки, адмирал отдал честь, ловко спрыгнул в катер. Уже оттуда он сказал:

— Завтра ваши занятия начинаются в 5.30 утра, — он тут же отдал команду, и его надраенный, сияющий катер понесся к берегу. С катера передали сигнал: «В гавани все стволы всех орудий должны находиться в диаметральной плоскости корабля». Локкарт обернулся, увидел, что одно из орудий, увы, градусов на десять отклонено от оси корабля, и тяжелыми шагами направился разыскивать Аллингэма.

* * *

Проходили дни. Люди быстро привыкали к службе, и время, затрачиваемое на различные действия — стрельбу из орудий, сбрасывание глубинных бомб, передачу сигналов, спуск шлюпки, — постепенно, секунда за секундой, уменьшалось. «Салташ» становился кораблем, приближающимся к идеалу адмирала и Эриксона. Эриксон хотел, чтобы фрегат стал вторым «Компас роуз», только чуть лучше.

На корабле такого размера офицеры были больше удалены от команды, чем на «Компас роуз». В течение рабочего дня им не приходилось иметь дело с живыми людьми. Теперь люди стали номерами: «Двадцать человек — на полубак!» «Шестнадцать кочегаров — для бункеровки!» Команда «Салташа» почти в два раза больше, чем на корвете, и они уже не знали всех по именам. Не было Грегга, не было Уэйнкрайта, не было сигнальщика Уэлльса… Если даже и находились на борту подобные люди, то они не попадались на глаза Эриксону и Локкарту, оставаясь лишь номерами корабельном расписании и именами в ведомостях жалованья. По утрам, отдав приказ «Команде построиться» и глядя на двойной строй по восемьдесят человек в ряд, Локкарт иногда начинал тосковать по прежней, почти семейной, обстановке на борту «Компас роуз».

Офицеры сидели после обеда в кают-компании, когда передали сигнал к отходу, положивший конец пребыванию в Арднакрейше. Приказ был короток и деловит.

«Кораблю Его Королевского Величества фрегат «Салташ» надлежит отправиться в Гринок в 6.00 утра 15 апреля, и войти в состав Клайдского отряда боевого охранения».

— Черт побери! — воскликнул Винсент, читая приказ. — А ведь я хотел бы снова стоять в Ливерпуле.

— А мне Клайд вполне подходит, — сказал Джонсон.

— А мне подходит что угодно, — сказал Хольт. — Хочу увидеть белый свет.

— Должен сказать, — заметил Скотт-Браун, — что есть места и похуже, чем Глазго весной.

Итак, они вновь отправились на войну.

* * *

К середине 1943 года вот-вот должен был наступить момент равновесия: корабли боевого охранения отбирали у подлодок то солидное преимущество, которое было достигнуто немцами за последние три года, и добивались, хотя и с огромным трудом, чего-то вроде возможности сражаться на равных. Отряды сопровождения все еще были малочисленны. Иногда в море одновременно находилось 700 судов, и на них приходилось лишь сотня кораблей сопровождения, а это предоставляло подлодкам огромный простор для выбора целей. Но и малочисленные отряды были сильным оружием. Подлодки теперь уже не в состоянии были удерживать то кровавое преимущество, которое было у них последние три года.

Атаки волчьих стай достигли своей вершины и время от времени приносили неожиданно жестокие результаты. Так, например, в Южной Атлантике немцы за два дня потопили семь танкеров из десяти, входивших в конвой. Немцы держали в море сотню подлодок одновременно. Субмарины собирались в стаи, насчитывающие до двадцати штук. В начале года они опять стали выигрывать, а в марте потопили рекордное количество судов — 108. Новые акустические торпеды следовали за целью по шуму винтов. Но немцам пришлось считать и свои потери: в марте потоплено 15 подлодок, в апреле — 16, в мае — 45. На этой ступени войны немецкое верховное командование кое-что изменило в стратегии — подлодки стали понемногу уходить из Северной Атлантики в более безопасные места.

Корабли боевого охранения увеличивались не только численно. Теперь они могли пересекать с конвоями всю Атлантику благодаря новому методу бункеровки — заправки горючим в океане. Стало вполне достаточно кораблей, чтобы организовать специальные рейдовые группы, независимые от конвоев и способные быстро прийти на помощь. И, что самое главное, силы боевого охранения научились находить, ловить и уничтожать врага.

Никто уже не рассчитывал на счастливую звезду. Прошли времена, когда плохо обученные экипажи и слабовооруженные корабли отправлялись в бой с горсткой глубинных бомб и парой хлопушек, лезли, неизвестно на что надеясь, в самое пекло. Теперь же в Атлантике царствовали наука и люди, ею овладевшие. Локаторы и гидроакустические приборы стали поразительно точны. Системы перехвата радиосигналов подлодок дали возможность предупреждать атаки. Небольшие авианосцы, сопровождающие многие конвои, обеспечивали в самой середине океана прикрытие с воздуха, которого так не хватало раньше. Чаша весов стала склоняться а пользу конвоев. Лучшего времени для вступления «Салташа» в битву нельзя и придумать.

* * *

Эриксон собрал офицеров перед отходом к 10 часам утра, чтобы отдать командирам семи находящихся под его командованием кораблей последние приказания и еще раз сказать об организации заградительного заслона.

Его группа состояла из трех фрегатов и пяти корветов. Корабли находились на якорной стоянке у Тейл-оф-зе-Бэнк. Яркое апрельское солнце обещало веселый поход, после того как корабли покинут устье Клайда. Три фрегата — «Салташ» и два других, которые присоединились к нему в Арднакрейше, — были «с иголочки». Пять корветов оказались старыми работягами. В 9.45 от бортов кораблей стали отваливать катера. Им приходилось пробираться между скученными на рейде кораблями. Здесь стояло что-то около сорока военных кораблей: эсминцев, сторожевиков, фрегатов, корветов, тральщиков. Кроме того, там находились линкор, крейсер и два небольших авианосца, стоявшие чуть в стороне от общей массы, словно олицетворяя мощь флота. А вниз по реке, ближе к устью, на специальном рейде стояли плотной массой грузовые суда.

— Катер у борта, сэр! — доложил вахтенный старшина. — Командир «Хармера», сэр.

— Играть захождение! — приказал Локкарт. «Хармер» — следующий по старшинству после «Салташа» фрегат. Командир его был ярым поборником морского этикета. Локкарт без всякой наигранности вытянулся и отдал честь, когда прибывший командир стал подниматься по трапу.

Эриксон сидел в кресле, разглядывая собравшихся командиров. Это как раз те люди, которые ему нужны. Двое из них — он знал совершенно точно — пили больше, чем следовало, один из командиров постоянно грубил офицерам. Но все они хорошие боевые командиры…

За столом их семеро. От командира «Хармера», шестидесятилетнего (!) капитан-лейтенанта, до молодого, с лицом младенца, старшего лейтенанта, командующего «Петалом» — замыкающим корветом. Несмотря на разницу в званиях, возрасте, внешности и воспитании, всех их делала похожими одинаковая печать ответственности и знание своего дела. Их лица — морщинистые, овеянные многими ветрами — несли на себе в большей или меньшей степени резкий след войны.

«Я, наверное, выгляжу точно так же», — подумал Эриксон.

Они занимались очень незаметной работой — год за годом водили конвои между Старым и Новым Светом. Их война и войной-то, в общем, не была — скорее спасательной операцией грандиозного масштаба. Спасение судов, попавших в беду. Спасение людей, тонущих в воде. Помощь войскам, которым необходимо оружие, и самолетам, которым не хватало бензина. Спасение сорокамиллионного гарнизона Великобритании, которому, чтобы не умереть от голода и холода, необходимы продовольствие и одежда.

На столе перед собравшимися офицерами лежали списки конвоя, приказы к отходу, карты, коды и шифры, списки радиопозывных, диаграммы, схемы поиска подлодок, таблицы необходимых запасов топлива.

Эриксон посмотрел на список боевого охранения: «Салташ». «Хармер», «Стриммер», «Виста», «Рокери», «Роуз Арбор», «Пергал», «Петал».

— Перед вами лежит план построения боевого охранения, — сухо начал он. — На карте вы видите, как должны располагаться корабли отряда. Впереди два фрегата — «Салташ» и «Хармер», по два корвета на флангах — «Виста» и «Пергал» — на правом, «Рокери» и «Роуз Арбор» — на левом. Третий фрегат, «Стриммер», в свободном поиске, а замыкающим идет корвет «Петал».

— Опять Чарли на кончике хвоста, — сказал командир «Петала», молодой человек, который ничуть не смущался своего мальчишеского вида и отсутствия командирской респектабельности. — И все-таки когда-нибудь я узнаю, как выглядит нос транспортного судна.

— А об этом лучше спросите «Рокери», — ехидно посоветовал командир «Хармера», и все захохотали. Несколько недель назад отставший транспортник протаранил «Рокери», когда корвет пытался его поторопить. При этом транспортник попал в середину корпуса настолько точно, что «Рокери» стал похож на велосипедный руль. Корвет отправили в док, откуда он вышел совсем недавно.

— Я в этом не виноват, — запротестовал командир «Рокери» с видом человека, который вот уж в который раз повторяет одну и ту же фразу. — Он шел прямо на меня. Я не успел увернуться.

— Так говорят девушки с Пиккадилли. — сказал командир «Петала».

— Да и результат похож, — заметил командир «Стриммера», который запомнился Эриксону грубым обращением с подчиненными. — Ему пришлось отправиться в док налегке.

Снова раздался смех. «Минуточку, — подумал Эриксон, — не такое совещание мне хотелось сегодня провести». Он резко постучал по столу.

— На сегодня достаточно сплетен, — начал Эриксон как можно холоднее. — Я бы хотел поскорее закончить, так как уверен: на ваших кораблях не меньше дел, чем на моем собственном. На этот раз мы идем через весь океан, до Сент-Джонса на Ньюфаундленде. Как обычно, в море будет бункеровка. Каждое утро передавайте мне сведения о количестве топлива. Время бункеровки буду назначать я сам. И очередность, в которой будете подходить к танкеру, сообщу вам я.

«Кажется, переборщил», — подумал Эриксон про себя, поднял взгляд и заметил, что командир «Хармера» уставился на него с выражением открытой антипатии. Через секунду последний сказал:

— До этого мы сами решали, когда нам бункероваться.

В молчании все ждали ответ Эриксона. Никому не понравилось, как он принялся за дело, как сразу решил взять отряд в ежовые рукавицы. Они считали, что знают свое дело не хуже его.

«Ну хорошо, если вы сами этого хотите, — тяжело подумал Эриксон, — тогда вам туго придется. Отряд мой. И если кто-нибудь совершит ошибку, это будет моя вина…»

Он поднял правую руку и многозначительно погладил по трем золотым нашивкам на лацкане своего кителя. Взгляды присутствующих проследили за его шестом, который не мог быть яснее и, по правде говоря, оскорбительнее. Потом Эриксон посмотрел на командира «Хармера» и сказал медленно:

— Ну тогда это будет первым, что я хочу изменить в отряде.

Приговор Эриксона задал тон остальной части собрания. И хотя Эриксон не собирался столь резко заявлять о своей власти, но отнюдь не намеревался и отступать. Он без околичностей перешел к тому, что должен был сообщить: о сигналах отражения атаки, о куче всякой рутины, которую необходимо решить перед отправлением в любой конвой. Теперь за столом все только соглашались с ним. Командиры решили посмотреть, что получится из этого нового руководства. И когда в конце собрания Эриксон, желая разрядить обстановку, сказал: «Я еще надеюсь увидеть всех вас в каком-нибудь скверном отеле Сент-Джонса», — никто не улыбнулся и не принял шутки…

(Окончание следует)

Перевел с английского В. ДРОБЫШЕВ

Бен ИСТ

КОГДА ОСТАНОВИЛАСЬ ЖИЗНЬ

Рисунки В. КОЛТУНОВА

Люди из индейского племени атапаска по сей день, как и века назад, живут рыболовством, охотой и ловлей диких зверей. Летом основным их занятием становится рыбная ловля. Каждую весну, едва окончится ледоход, они отправляются на летние стоянки — туда, где лучше ловится лосось.

Алекси Питка был из этого племени, поэтому, едва с Юкона сошел последний лед, он вместе с женой и двумя дочерьми переехал, как обычно, из родной деревни Кальтаг на летнюю стоянку в двадцати с лишним милях вниз по реке, Деревня же Кальтаг расположена в четырехстах милях от дельты Юкона.

Стоянка была там, где в Юкон впадает река Хотол. Хотол очень медленная река. Шириной, по словам Алекси, «в ружейный выстрел». Она течет, извиваясь, среди болотистых равнин. Истоки ее находятся в горах Кайю, расположенных к северо-востоку. Поэтому индейцы и называют реку Болото Кайю. С нею соединены многочисленные мелкие озера, большинство из которых к середине лета пересыхает. На их месте вырастает высокая трава, скрывающая болота. Индейцы называют такие озера травяными.

Американский лось, медведь, утки и гуси водятся в тех местах в изобилии. Но не всегда на дичь позволено охотиться. Летом, например, Питка не мог охотиться на лося, зато имел право бить мелкую дичь. Мясо в его семье очень любили, поэтому он охотился довольно часто. Излюбленным местом охоты у него было одно из травяных озер — он каждое утро приплывал туда на лодке.

Питка постоянно носил с собой крупнокалиберный «сэвидж», так как медведи в тех местах очень многочисленны. В любой момент мог повстречаться медведь гризли, а они звери сварливые и всегда готовы затеять с человеком ссору.

Как-то раз во время охоты Питка заметил в низине возле одного из травяных озер довольно крупного медведя. Потом целую неделю Питка встречал его каждое утро, и, хотя тот ни разу не подходил к нему ближе чем на полмили, Питка решил, что это средних размеров гризли.

Чем дольше охотник наблюдал за медведем, тем больше казалось, что медведь знает о его соседстве и, в свою очередь, наблюдает за ним. Зрение медведя не такое острое, как у человека, поэтому индеец знал, что медведь не мог заметить его, когда он проплывал по утрам по реке. Вполне возможно, однако, что тот учуял человека или почувствовал его присутствие инстинктивно. Как бы то ни было, медведь вел себя так осторожно, словно знал о присутствии человека.

Алекси шестьдесят пять лет. Охотился он всю жизнь. Но хотя на его счету было десять бурых медведей, ни одного гризли ему еще не случалось убить. Отчасти из-за охотничьего азарта, отчасти потому, что в семье кончался запас мяса, Питка решил при случае пойти на этого медведя.

В пятницу утром — старый индеец запомнил этот день надолго — он отправился, как обычно, на лодке вверх по реке.

Когда же, настреляв дичи, добрался до места, где видел медведя в последний раз, наступило время ужина. Он огляделся и сразу же увидел гризли на противоположном конце травяного озера. В том месте к озеру подходила небольшая прогалина, но место для засады было не очень хорошее. Пройдя на лодке еще милю, Питка оказался бы намного ближе к медведю, чем сейчас. К тому же там можно было незаметно подобраться к гризли ползком сквозь кусты. Стараясь не шуметь, он погреб еще милю, втащил каноэ на берег и вошел в кусты. Медведь успел переменить место, и расстояние между ними оставалось в целую полумилю. Но в этот раз Питка твердо решил убить гризли и стал потихоньку подбираться к зверю.

Алекси удалось приблизиться к медведю шагов на двести. Между ними не оставалось больше ни кустов, ни высокой травы. Теперь стало ясно, что это не гризли, а очень крупный бурый медведь. Он лакомился ягодами на поляне у самого берега озера.

Телескопического прицела у Питки не было, а для ружья с прорезным прицелом эта дистанция, пожалуй, великовата. Но странное чувство овладело Алекси. Он подумал вдруг, что, если не застрелит этого медведя, тот наделает много бед. Гризли это или бурый, охотник решил убрать его с дороги.

Питка залег возле зарослей кустарника, положил перед собой винтовку и стал смотреть на медведя поверх прицела. Медведь стоял боком к нему. Питка прицелился в лопатку зверя и выстрелил. Зверь рухнул на землю безмолвно и уже не шевелился. Человек подождал некоторое время, потом выстрелил над головой медведя и, убедившись, что тот не шелохнется, направился к нему.

Питка предполагал, что пуля вошла где-то позади передней лапы, расплющилась там, и медведь умер от внутреннего кровоизлияния.

Прислонив винтовку к ближайшему кусту, Алекси подошел к медведю. При нем не было никакого оружия, кроме охотничьего ножа на поясе. За свою жизнь он достаточно имел дела с медведями, чтобы знать о рискованности подобных действий. Да и никогда не делал раньше ничего похожего. Но сейчас он горел желанием поскорее вонзить нож в медведя. Питка все-таки остановился пару раз, но медведь не подавал ни малейших признаков жизни. Последние двадцать шагов Питка прошел в полной уверенности, что медведь убит.

Алекси был всего в трех шагах от зверя, когда тот вскочил и кинулся на него. Индеец со всех ног бросился к ружью, но не успел сделать и двух шагов, как оказался во власти медведя.

Питка вспоминал потом, что на него обрушилась какая-то огромная тупая сила, но вот куда он получил удар — по голове, спине или плечу, — он не знал. Весь мир для него захлестнула тьма… Когда он пришел в себя, то ему показалось, что проснулся он после глубокого и долгого сна, но проснулся далеко не полностью, не совсем.

Он почувствовал руками косматый мех и ощутил совсем близко вонючее дыхание. Поначалу даже не мог вспомнить, что стрелял в медведя, не помнил, где находился и что сбило его с ног. Он совсем ничего не видел. Но постепенно зрение вернулось к нему. Питка вспомнил все и понял, в каком отчаянном положении оказался.

Он лежал на спине. Медведь стоял над ним, широко расставив лапы и глядя ему прямо в лицо. Только Алекси еще не знал тогда, что лица у него больше не было.

Их разделял всего фут. Никакой боли он не чувствовал, но через минуту снова потерял сознание. Сознание вернулось к нему, видимо, довольно скоро, ибо, придя в себя, он увидел, что медведь все еще стоит над ним. Лапы зверя находились по обе стороны от его плеч, но медведь не пытался прижать его к земле. Алекси показалось даже, что он сможет легко проползти между ними. Но охотник побоялся, что медведь тотчас нападет на него.

Медведь не ревел и не рычал, вообще не издавал ни звука. Он просто стоял над поверженным человеком. А человек тем временем размышлял: сильно ли покалечил его медведь и не собирается ли зверь играть с ним, как кошка с мышью, ожидая лишь первого движения поверженного врага?

Питка вспомнил о ноже. Это был нож с широким лезвием для снятия шкур. Если ему удастся достать нож, он мог бы убить медведя. Охотник понимал, что медведь разорвет его на куски, если заметит его движение, но иного выхода не оставалось. Не мог же он лежать вот так под медведем и ждать, пока тот его прикончит…

Очень медленно и незаметно Питка протянул руку к ножу и дотронулся до рукоятки. Медведь не пошевелился. Питка освободил нож и, направив острие вверх, из всей силы вонзил его в лохматое брюхо зверя. Медведь не пошевелился и не застонал — не было ни единого признака того, что он почувствовал в своем теле нож.

Алекси показалось, что он сходит с ума. Он вновь и вновь вонзал нож в окровавленный мех. Кровь лилась на него теплыми липкими потоками. Он боялся захлебнуться ею. А медведь не проявлял ни малейшего признака боли.

Послушает ли его медведь, если заговорить с ним? Ведь многие индейцы верят в то, что звери понимают все, так же как люди. В старые времена индейские племена делали приношения духам убитых медведей. Да и сейчас на Аляске и севере Канады есть места, где охотники кладут в берестяную коробочку кусок медвежьей лапы и привязывают к дереву. Так они показывают медведю, что жалеют его, что были вынуждены убить его. Питка решил заговорить с медведем.

— Уходи, — сказал он как можно вразумительней. — Я тебя не трону, если ты уйдешь.

Потом он снова потерял способность видеть и заснул. Когда охотник проснулся, медведя над ним не было.

Алекси слышал, как тот пробирается сквозь ольшаник, воя от ярости и боли. Индеец понял, что медведь доживает последние минуты своей медвежьей жизни.

— Я знаю, что убил тебя, — произнес Питка.

Он попытался встать, но не смог. Правым глазом он вообще ничего не видел, да и левым видел немного. Ощупал рукой лицо. Пальцы ощутили только бесформенный кусок кровоточащего мяса. Голова Алекси загудела от боли, а тело затряслось от ужаса.

Как он найдет дорогу обратно к стоянке, если почти не видит? Дома он предупредил, что проведет ночь в лесу. Никто не будет обеспокоен его отсутствием до вечера следующего дня. Только потом его семья примется за поиски. Никакой надежды, что его отыщут в кустах раньше, чем он умрет.

Он не знал, сколько времени медведь простоял над ним, пока не отправился умирать в кусты. Время ему показалось часами, однако позже он решил, что прошло всего двадцать-тридцать минут.

Голова горела от боли. Зрение почти полностью пропало. Он снова заснул. Через некоторое время, вновь придя в сознание, Питка почувствовал себя несколько лучше и решил добраться до каноэ, Каноэ жена и дочери найдут обязательно, а если он сумеет добраться до лодки, они найдут и его. Как он преодолел эти ужасные полмили через травяное озеро и кусты, неизвестно. Он не видел даже, в каком направлении двигается. Однако руки и ноги его были в полном порядке. Левым глазом он еще различал перед собой пятно света — оно становилось то яснее, то темнее. Возможно, этого хватит, чтобы найти дорогу… Он помолился и двинулся в путь.

Медведь оставил его, наверное, около восьми часов вечера. В тех местах в июне по ночам не бывает темно, если не считать двух-трех часов легких сумерек. Алекси мог определить, день сейчас или ночь, только по температуре воздуха — ночью было холоднее.

Вскоре его покинули силы. Он свалился на землю. Но сдаваться не желал. Он стал продвигаться вперед ползком, отдыхая каждые несколько футов. Он полз вперед то на четвереньках, то по-пластунски, поминутно теряя сознание. Но вот наконец он дополз до кустарника.

Это был самый скверный участок пути. Он полежал некоторое время, отдыхая и дожидаясь, пока вновь обретет способность видеть его единственный глаз, оттер кровь, отметил направление, в котором нужно ползти, и углубился в густой ольшаник. Он полз и молился, твердя себе, что должен доползти и доползет.

Были минуты, когда он почти не видел света. Воздух стал холодным, наступил короткий период сумерек.

Он полз очень долго, на ощупь пробираясь сквозь заросли. Без отдыха он мог проползти лишь длину своего тела. Ему приходилось больше отдыхать, чем двигаться. Он молился и разговаривал сам с собой, чтобы поддерживать уверенность в себе и мужество. Страшная боль не утихала. Ему показалось, что прошли дни жуткой пытки, хотя в действительности миновало всего несколько часов.

Наконец ему удалось вытащить свое отяжелевшее тело на открытое место. Затем он прополз еще несколько футов, отделявших его от берега болота. Прошли сутки после того, как он покинул лагерь.

Каноэ он так и не мог найти. Но ему уже было все безразлично. Он упал в траву, совершенно измученный, и снова заснул. Так, очевидно, он пролежал большую часть дня и наконец снова нашел в себе силы приподняться на локте.

В этот момент он видел настолько, чтобы сказать точно, что стоит день, и чтобы разглядеть очертания кустов невдалеке. Он посмотрел прямо перед собой, но ничего похожего на каноэ не увидел. Затем повернул голову и различил на некотором расстоянии какое-то пятно, которое могло оказаться каноэ. Но тут он вновь упал на землю без сил.

Питка очнулся от холода. Целые облака москитов кружили над ним. Он понял, что опять наступила ночь. Он продолжал лежать на земле и думал о том предмете, который заметил на берегу. Наконец решил, что, если он хочет когда-либо доползти до каноэ, надо немедленно собрать последние силы. Он не выпил ни глотка воды и не съел ни крошки с того момента, как покинул свою стоянку утром в пятницу. Он был очень голоден и испытывал сильную жажду. В каноэ осталась кружка, хлеб, копченый лосось, сахар. Там был даже чай…

Охотник поднялся на четвереньки, но сразу же снова упал. Руки и ноги не держали его. Тогда Питка вцепился в траву руками и принялся дюйм за дюймом подтягивать тело к желанному темному пятну. Наконец он достиг каноэ. Протянул руку через борт, нащупал мешок с провизией, вынул оттуда кусок хлеба и копченую лососину. Попытался положить кусок хлеба в рот — и не нашел рта. Он нащупал рукой лишь распухшее мясо, разбитые кости и висящие снаружи зубы.

Он вновь потянулся к мешку, достал чашку и попробовал хотя бы попить. Поднес чашку к тому месту, где, по его предположению, должен находиться рот, и опрокинул ее. Вода потекла по подбородку и шее, а в горло так ни капли и не попало.

— Помогите! — попытался он крикнуть. — Долго я уже не проживу.

Поблизости была какая-то ямка, и он заполз в нее, спасаясь от холода. На нем была старая парка. Индеец попытался натянуть ее на голову, чтобы защитить свое изуродованное лицо от москитов, но это почти не помогло. Жажда, голод и туча москитов не давала ему заснуть. Прошло много, очень много времени, прежде чем он почувствовал теплые лучи солнца и понял, что пришел наконец новый день…

Полин, жена Питки, и две его дочери не очень обеспокоились, когда Алекси не явился домой в субботу — день, в который его ожидали: знали, что, отправляясь на охоту, он частенько задерживается дольше, чем предполагал. Но когда Питка не вернулся и на следующее утро, они забеспокоились. Уходя на охоту, он сообщил, что собирается пойти на медведя, если только встретит его. С растущим беспокойством женщины прождали еще полдня, и ближе к вечеру воскресенья Полин потребовала начать поиски.

Большой Джордж Симейкен, их сосед по Кальтагу, тоже находился с женой на летней стоянке. Полин обратилась к нему. У Большого Джорджа было болотное каноэ — легкое и маленькое. У него был также и скиф с подвесным мотором — такой же, как у семейства Питки, — но оба мотора были сейчас неисправны. Тяжелые ялики пришлось бы вести на веслах. Симейкен решил пойти на поиски в каноэ — так быстрее. Жена Алекси и одна из его дочерей должны были идти на ялике следом за ним.

Они покинули лагерь в семь часов в воскресенье.

Питка мало помнил из того, что произошло в это воскресенье. Он сделал множество напрасных попыток протолкнуть пищу в рот. Головная боль была невыносимой, и все же время от времени ему удавалось заснуть. Ему начинало казаться, что он пролежал на берегу несколько недель. Наконец он почувствовал знакомый холод и приготовился провести еще одну ночь, отбиваясь от полчищ москитов. У него были спички, но не хватало сил собрать для костра дров.

Через несколько часов, лежа на спине, Питка услышал какой-то звук. Ему показалось, что кто-то приближается к нему, но решил, что начинаются галлюцинации. Однако через некоторое время он вновь услышал отчетливый плеск весла. Приподнялся на локте, но так и не разглядел Большого Джорджа, длинными мощными гребками направлявшего к нему свое легкое каноэ. Питка упал навзничь и потерял сознание. Очнулся, когда Большой Джордж уже стоял над ним, тормоша и пытаясь привести в чувство. Его голос был самым прекрасным звуком, который Питка когда-либо слышал… Был уже понедельник, два часа утра. Прошло пятьдесят пять часов после схватки медведя и Питки.

Жена и дочь Питки находились совсем недалеко, лишь немного отстав от быстрого каноэ Большого Джорджа. Охотник узнал об их появлении по полному страха и ужаса крику жены:

— Что такое? Что с тобой случилось?

— Не подходи ко мне, — предупредил он. — Ты испугаешься.

Потом она ахнула, и он увидел ее склонившейся над своим изуродованным лицом.

Вся правая сторона его лица — от глаза и до подбородка была сорвана. Глаз вырван из глазницы, а на месте носа остался только хрящ. Кожа сорвана со всей правой и части левой щеки, рот изуродован, а от обеих челюстей осталось всего три передних зуба. Остальные выбиты. Сорванная вместе с мясом кожа, покрывавшая когда-то лицо, висела под подбородком наподобие ужасной кровавой бороды. Медведь натворил все это передней лапой, сорвав кожу с лица, как скальп.

Жена Питки попробовала влить ему в рот немного воды, и несколько капель попало туда, а затем в горло — первые капли за последние два дня… Затем Полин и Джордж, кое-как перевязав Питку, подняли его и уложили на дно ялика…

Они прибыли на стоянку около четырех часов утра. Джордж сразу принялся ремонтировать мотор — это был единственный способ быстро вызвать помощь. Работал он отчаянно. Тем временем семья Алекси уложила пострадавшего в постель и сделала то немногое, что было в их силах, чтобы облегчить ему страдания. Через шесть часов после того, как, починив мотор, Большой Джордж устремился вверх по реке, в поселке услышали громкий ровный стук мощного стационарного двигателя.

Это прибыли Альберт, сын Питки, и его друг из деревни Нулато, соседней с Кальтагом. Алекси перенесли в большую лодку Альберта — почти через трое суток после того, как на него напал медведь.

В Кальтаге помощь вызвали по коротковолновому радио еще тогда, когда Альберт находился в пути к летнему лагерю. Поэтому, когда его лодка, везущая Питку, пристала к деревенскому причалу, неподалеку уже стоял маленький спасательный самолет. Раненого поместили в него и тут же отправили в больницу, находящуюся в Танане — большом поселке, что в двухстах пятидесяти милях вверх по Юкону. Там за него принялись врачи. Они работали над Питкой много месяцев подряд.

Врачи утверждали, что только чудом его удалось доставить в больницу живым: несколько дней он находился на грани жизни и смерти. Питка пролежал в больнице три месяца, но это оказалось пустяком по сравнению с тем, сколько ему предстояло пролежать.

Через несколько дней после того, как Алекси отправили в больницу, его друзья решили подняться вверх по Хотолу и разыскать подстреленного медведя. Зверь лежал мертвый недалеко от места, где он напал на Питку. Медведь уже раздулся, но индейцы все же решили содрать с него шкуру, надеясь найти пулевое отверстие. Это им не удалось — шкура уже начинала портиться. Алекси, однако, и потом продолжал верить, что пуля попала медведю чуть выше правого плеча и зверь умер от внутреннего кровоизлияния.

Как только Питка более или менее поправился, его отправили самолетом в больницу Сиэтла, где охотник провел семь с половиной месяцев, пока старый немец — специалист по пластической хирургии, которого он совершенно не понимал и имя которого так и не запомнил, — «строил» ему самое красивое лицо, на какое только был способен. За это время Алекси перенес шесть операций, причем ни разу не выходил из больницы. Для человека, всю жизнь проведшего на воздухе, эти месяцы казались едва ли лучше тех долгих часов, которые он пролежал в лесу после нападения медведя.

Наконец пришел день, когда Питке сообщили, что он может отправляться домой. Маленький самолет доставил охотника в родную деревню 14 апреля. И семья, и вся деревня ожидали его прибытия. Алекси не раз говорил, что это был самый счастливый день в его жизни. Не очень он походил теперь на человека, который отправился вниз по Юкону десять с половиной месяцев назад, хотя хирург-немец и сделал все возможное. Но это все же лучше, чем оставаться совсем без лица. Питка был так рад снова увидеть реку, горы, низины и собственный дом, что ему было буквально все равно, как он выглядел.

Через две зимы он отправился с Альбертом на собачьей упряжке в Уналаклит — эскимосскую деревню, расположенную в ста милях от Кальтага на берегу Берингова моря. В молодые годы Питка носил почту между этими двумя деревнями. Питка за три дня пересекал Олд Бумэн-ривер и труднопроходимый перевал, за которым в восьмидесяти милях от своей деревни встречался с почтальоном из Уналаклита. Там они обменивались мешками с почтой и отправлялись в обратный путь.

Алекси хотел вновь увидеть эти места. Солнце было очень ярким, а Питка забыл защитить свой больной глаз, из-за чего пережил тяжелый случай снежного ослепления.

— С тех пор я живу совсем плохо и почти ни на что не годен, — говорил охотник мне несколько позже. — Я не могу ни охотиться, ни рыбачить. Я могу только кормить собак и делать всякую мелкую работу, которую может выполнить любой старик, и все равно мне приходится часто ложиться и отдыхать. Я убил медведя, но не одержал особой победы. Мне уже никогда теперь не избавиться от увечий. Лучше бы я сразу сказал тогда, увидев медведя в полумиле от себя: «Уходи. Я не стану тебя убивать, если ты не причинишь мне вреда». Тогда ничего не случилось бы, ничего не произошло бы.

Перевел с английского В. БАГДАСАРОВ

Примечания

1

Окончание. Начало см. в 4-м выпуске «Искателя»

2

Древние цивилизации южноамериканского материка, как установлено, действительно не знали колеса.

3

В Южной Америке вблизи озера Титикака и развалин древнейшего сооружения Каласасава около индейской деревни Тиагаунака находятся знаменитые Ворота Солнца, которым насчитывают до 15 тысяч лет. Как установили ученые Кис и Познанский, на них изображен календарь, в году которого 290 дней: 10 циклов (месяцев?) по 24 дня и два по 25 дней. До самого последнего времени календарь этот оставался загадкой.

4

Странный обычай правителей инков жениться лишь на сестрах сохранялся несколько тысячелетий вплоть до покорения инков испанскими конкистадорами во главе с Писарро, который воспользовался легендой о сынах Солнца, обещавших вернуться, выдав за них белокожих и бородатых испанцев.

5

Современное высокогорное озеро Титикака расположено в Андах, на границе Перу и Боливии, на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря. На берегах его находят морские раковины и окаменевшие морские водоросли. Близ развалин Каласасавы удивляют остатки портовых сооружений морского типа.

6

На острове Фату-Хива в Полинезии в джунглях скрыта в точности такая же статуя Тики, как и близ Ворот Солнца около Тнагаунака, поставленная там в честь Кон-Тики.

7

Продолжение. Начало см. в 3-м и 4-м выпусках «Искателя».

8

Так англичане называют русскую народную песню «Дубинушка» («Эй, ухнем…»).

9

Один из аристократических колледжей Англии.

10

Имеется ввиду шноркель — устройство забора воздуха для дизелей из подводного положения.

Content

Мелентьев Виталий Григорьевич и др Искатель. 1972. Выпуск №5

ИСКАТЕЛЬ № 5 1972

Виталий МЕЛЕНТЬЕВ ИНДИЯ, ЛЮБОВЬ МОЯ

Александр КАЗАНЦЕВ ФАЭТЫ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ СЫНЫ СОЛНЦА

5. ПЕРВЫЙ ИНКА

6. ОШИБКА ПЕРВОЙ МАТЕРИ

7. ВОРОТА СОЛНЦА

Глава третья. СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ

1. ТЕНИ НАДЕЖДЫ

2. НОЖ В НЕБЕ

3. СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ

4. ЗАОБЛАЧНОЕ МОРЕ

5. МЫ ВЕРНЕМСЯ

6. ОКЕАН

7. ЭПИЛОГ. ЛЕТАЮЩАЯ КОЛЕСНИЦА

Гордон Р. ДИКСОН ПЕРФОКАРТЫ НЕ ОБСУЖДАЮТ

Николас МОНСАРРАТ ЖЕСТОКОЕ МОРЕ

Часть V. 1943 год. ВРЕМЯ РАВНОВЕСИЯ

Бен ИСТ КОГДА ОСТАНОВИЛАСЬ ЖИЗНЬ

Примечания