Муркок Майкл

Бэйли Хилари

Черный коридор

Майкл Муркок, Хилари Бэйли

Черный коридор

Глава 1

Космос безграничен.

Он неприветлив и угрюм.

Это необъятная пустота, пронизанная холодом.

Угольно-черное пространство кое-где украшено россыпью светящихся пылинок. Это звезды. Они — словно в испуге перед безбрежностью космоса — сбились в сообщества, именуемые галактиками.

Но океан мрака равнодушен к проявлению чувств.

Космос не стремится к устрашению, но и не успокаивает.

В нем нет ничего — ни грез, ни любви, ни ненависти. Это эмоциональный вакуум, лишенный страха, надежд и привязанностей. Ему чужды любые проявления страстей.

Безмерность космоса подавляет. Этого гиганта невозможно ни обескуражить, ни ублажить. Ни предугадать.

Космос существует — и это непреложный факт.

Человеческий разум не в силах оценить его величину и примириться с тем, что всегда была, есть и останется вовеки эта великая тайна, которая открыта всем и не доступна никому.

С трудом укладывается в сознание само понятие вселенной, оставаясь для большинства некой абстракцией — без смысла и содержания.

И еще: космические глубины не имеют времени…

Сторонний наблюдатель — если бы такой нашелся — заметил бы в этом устрашающе равнодушном пространстве какое-то едва уловимое движение: это летел небольшой космический корабль. Он уже преодолел огромное — по земным меркам — расстояние от родной планеты и продолжал путь к одному ему ведомой цели.

Его полированный корпус слегка светился, отражая слабые лучи мерцающих звезд. За ним тянулся шлейф отработанных газов, свидетельствуя о том, что внутри металлической сигары — вопреки безжизненности космоса — теплилась жизнь.

Об этом свидетельствовали и сопровождающие его — словно хвост комету — не переработанные системой регенерации отходы: какие-то банки, обертки и другой мусор.

Отторгнутым предметам жизнедеятельности человека теперь предстояло навсегда «украшать» космическое пространство.

Вел корабль человек по имени Райн. Седой и бледный, облаченный в форменный серый комбинезон, он казался элементом оборудования рубки, окрашенного в тусклые тона серо-зеленой гаммы.

Даже цвет глаз и бровей не нарушал общего серого фона. Однако плотно сжатые губы и сильное тренированное тело говорили о твердом характере и решительности пилота.

Направляясь в главный отсек управления, Райн шел по центральному коридору. Следовало уточнить координаты корабля и показания датчиков регенерации и расходомера топлива, чтобы сверить их с данными бортового компьютера.

Как и следовало ожидать, все оказалось в полном порядке — Райн не обнаружил никаких отклонений в параметрах.

Прекрасно.

Теперь надлежало заняться бортовым журналом — этого требовала не только многолетняя традиция, но и программа, заложенная в компьютер. Устроившись в кресле перед огромным, слабо мерцающим экраном, Райн надавил на пульте управления кнопку записи и произнес давно ставшую привычной фразу:

«Отчет.

Тысяча четыреста шестьдесят третий день полета. Борт „Надежды Демпси“. Курс — Мюнхен 15040. Скорость — девять десятых „С“. Все системы функционируют без отклонений от расчетных параметров. Показания в норме.

Командир корабля Райн.

Конец связи».

Голос звучал четко, размеренно и бесцветно — так мог бы говорить и робот. Никаких эмоций: сообщение, отныне зафиксированное в корабельном архиве, уже автоматически передано в центр полетов, на Землю.

А теперь — не менее традиционная — запись в личном бортовом журнале. Это уже не для постороннего глаза. Райн выдвинул один из ящиков обширного пульта, извлек фолиант в красной обложке и открыл его на странице, заложенной закладкой. Достав из нагрудного кармана комбинезона многоцветную шариковую ручку и немного подумав, он проставил на верхней строке чистого листа дату — 24 декабря 2005 г. н. э. Сменив стержни, подчеркнул написанное красным и вновь перешел на фиолетовый цвет. Под его пальцами появились слова:

«Меня ужасает окружающее безмолвие».

Подчеркнув красным эту фразу и вздохнув, Райн продолжил свою исповедь:

«Я безмерно страдаю от одиночества и постоянно борюсь с почти непреодолимым желанием… Но я не имею права… и поэтому мечтаю о какой-нибудь экстремальной ситуации, чтобы вернуть к жизни хотя бы одного из спящих».

Еще раз глубоко вздохнув, Райн заставил себя успокоиться и закончил запись в фолианте-дневнике сухим изложением бедного на события бытия одинокого скитальца, волею судьбы заброшенного в космос. Этот дневник был его единственным собеседником каждые восемь часов неразличимых друг от друга суток.

Затем Райн вновь спрятал красный журнал, сунул в карман ручку и приступил к проверке настройки приборов пульта управления. Убедившись, что и здесь все в норме, удовлетворенно кивнул своему отражению в экране и покинул главный отсек.

Спустившись по короткому трапу на жилую палубу корабля, он вошел в свою каюту и закрыл дверь. Это небольшое помещение мало чем отличалось от безликой и стерильной больничной палаты, разве что вместо телевизионного приемника на стене находился пульт, на экране которого виднелся только что оставленный Райном командный пункт.

Замедленными движениями смертельно уставшего человека седой космонавт освободился от комбинезона, подошел к укрепленной на кронштейнах койке, принял заранее приготовленное снотворное и, удовлетворенно растянувшись на постели, закрыл глаза. Он уснул, его хрипловатое дыхание спокойно и размеренно.

…Райн оказался в тускло освещенном обширном помещении. Кажется, это танцевальный зал. За высокими окнами, выходящими в сад, уже сгустились сумерки. Звучала негромкая мелодия, и словно в такт ей загадочно мерцал и переливался навощенный паркет.

Бал в разгаре. Дамы — в вечерних туалетах, мужчины — во фраках. Несколько пар медленно кружились в центре зала, кое-кто устроился в креслах. Райн подумал, что это карнавал: лица прикрывали черные полумаски. Приглядевшись, он понял, что это очки — черные круглые очки в пол-лица.

Музыка постепенно становилась все тише, темп ее замедлился — танцующие почти перестали двигаться.

Наступила минута затишья, а затем послышался постепенно нарастающий звук торжественного хорала.

Сидящие поднялись со своих мест, все как-то насторожились — настроение в зале резко изменилось: от лирического ощущения не осталось и следа.

А между тем поющие голоса заполнили все пространство зала, накатываясь одновременно со всех сторон и возбуждая в людях непроизвольную агрессию.

Но постепенно не осталось ни малейшего сомнения в том, что гнев присутствующих направлен на вполне определенного человека. Пение внезапно сменилось барабанным боем — яростным и оглушительным.

Людей охватило безумие…

Спящий проснулся, прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу: на него обрушились воспоминания.

Глава 2

Волоча за собой видавший виды громадный чемодан, в дверь квартиры нерешительно протиснулась чета Райнов. Их утомленные руки тут же в прихожей с облегчением избавились от кожаного мастодонта, и тот, качнувшись раз-другой, передумал падать на бок и покорно замер.

Взгляд Райна, избавившись от лицезрения чемодана, ткнулся в небольшое апельсиновое деревце, посаженное в лакированную кадку. Проследив за взглядом мужа, миссис Райн едва слышно произнесла:

— Кажется, мама хорошо следила за ним. — Райн кивнул, соглашаясь, и она продолжила: — Мама прекрасно разбиралась в комнатных растениях.

— Ты права, дорогая, — ответил Райн.

В его голосе звучали сочувствие и нежность. Он бережно обнял ее за плечи и притянул к себе. Жена ответила на порыв сдержанным объятием — она словно стеснялась и мужа, и стен их нового жилища, да, пожалуй, и растения в кадке.

Понимая ее неловкость, Райн улыбнулся и, едва касаясь гладкой щеки обращенного к нему лица, погладил упругую кожу. В ответ миссис Райн смущенно улыбнулась.

— А теперь самое время осмотреть семейные владения, — нарочито легкомысленно предложил он.

Словно заблудившиеся в лесу дети, они взялись за руки и, покинув наконец прихожую, отправились вглубь квартиры, песочного цвета ковры и темная дубовая мебель которой поддерживали иллюзию лесного приключения. У высоких окон гостиной они остановились — открывшийся вид на город удовлетворил их.

— Как приятно, что ближайшие дома расположены довольно далеко, — с удовольствием сказал Райн. — Вспомни, как у Бенедиктов, — окна в окна. Полное впечатление, что они с соседями живут в одной квартире.

— Хуже не придумаешь, — кивнула жена. — Словно на сцене — никуда не спрятаться от любопытствующих взглядов.

Продолжая путешествие по квартире, они заглянули в спальни для гостей — и вновь остались довольны видом из окон. Включая по дороге лампы, нажимая на кнопки и с удовольствием разглядывая полученный эффект, они, наконец, оказались на кухне. И здесь — словно резвящаяся детвора — дали волю своему любопытству, выдвигали и убирали в стены холодильник, стиральную машину и инфракрасную печь, открывали встроенные шкафы, чтобы полюбоваться их содержимым, поразвлеклись с видеотелефоном и перетрогали все выключатели дистанционного управления кухонной утварью.

Взбудораженные и веселые, они, в конце концов, ввалились в спальню, предназначенную хозяевам. Солнечные лучи освещали широкую кровать с огромным выпуклым зеркалом напротив нее. Охотничий азарт заставил их и здесь открыть створки шкафов, где — в идеальном порядке — уже размещались белье и одежда новых владельцев.

Повернувшись к зеркалу, миссис Райн — подобно всем женщинам мира — принялась поправлять прическу, а затем нерешительно взглянула на окно.

Надавив кнопку на подоконнике, Райн заставил шторы сомкнуться, и тогда — в полумраке — проявился удивительный эффект освещения: на плоских поверхностях стен заиграли, переливаясь, разноцветные огоньки. Женщина в восхищении всплеснула руками.

— Какая прелесть! — воскликнула она. — Я не могу любоваться чем-то другим, когда передо мной такое чудо, как ты! — пылко отозвался Райн.

Резко обернувшись на голос, она оказалась в крепких объятиях шагнувшего к ней мужа. Его ласкающие руки коснулись плеч приникшей к нему женщины, скользнули вдоль спины — к талии.

Взглянув в сторону окна, словно желая убедиться в отсутствии свидетелей, миссис Райн блаженно прошептала: — Ты не представляешь, как я счастлива.

В ответ послышалось утвердительное гудение, и его руки продолжили путь вниз — к ягодицам. Райн еще сильнее прижал к себе женщину и охватил ртом ее губы. Замерев на мгновение, он решительным движением скомкал ткань ее юбки, обнажив бедро.

Едва не задохнувшаяся от поцелуя, миссис Райн обмякла в его руках, и он уложил ее на супружеское ложе. Лицо женщины порозовело, рот приоткрылся, и, призывно вздохнув, она сомкнула руки на затылке мужа.

Когда пальцы Райна коснулись обнаженного живота, тело женщины затрепетало.

Внезапно за стеной оглушительно загрохотала музыка. Пара на постели, застигнутая врасплох, окаменела в неловкой позе неожиданно прерванного наслаждения. Казалось, сами искрящиеся стены издавали эти скрежещущие, лишь отдаленно напоминавшие некую мелодию, звуки — настолько отчетливо и ясно прослушивался каждый инструмент сумасшедшего оркестра.

Мужчина и женщина бессильно разомкнули руки и поднялись. Женщина машинально оправила юбку и провела рукой по волосам.

— Это не лезет ни в какие рамки! — сжав кулаки, возмущенно проговорил Райн. — Даже в голову не могло прийти, что у твоей мамы такие соседи! Безумие какое-то.

— А ты не мог бы… — Миссис Райн нерешительно запнулась, не договорив фразу. Муж вопросительно обернулся к ней, и тогда она смущенно продолжила:

— Ты не мог бы заглянуть к ним и сказать, что квартира больше не пустует… как-то договориться… этот шум… — Ее голос окончательно угас.

Хмуро взглянув в сторону источника неприятности, Райн кивнул.

— Для начала я, пожалуй, постучу в стену, а там посмотрим.

Сняв ботинок, он — словно дятел — подолбил по светящейся панели каблуком и отступил в ожидании результата. От внезапно наступившей тишины слегка закололо в ушах.

— Ну, кажется, сработало, — удовлетворенно проговорил Райн.

Облегченно вздохнув, его жена вспомнила об обязанностях хозяйки дома:

— Надо распаковать багаж. — И она решительно направилась к двери.

— Не беспокойся, я сейчас приволоку это чудище, — засмеялся Райн и через некоторое время вновь оказался в спальне — уже в обществе их неподъемного чемодана.

Из-под откинутой крышки стали появляться на свет свидетели недавнего медового месяца четы Райн: косметика для загара и от солнечных ожогов, яркие разноцветные предметы туалета, купальные принадлежности, от которых еще исходил аромат моря, небольшие сувениры друзьям и прочие мелочи.

Каждый извлеченный из бездонных недр предмет напоминал о трех беззаботных солнечных неделях — о днях, полных абсолютной свободы от забот и людского общества. Радостные воспоминания заставляли их смеяться — и одновременно грустить об этой, уже навсегда минувшей поре счастья.

Последними на свет появились видеокассеты, извлеченные Райном из потайного отделения чемодана. Прихватив их с собой, молодожены отправились в гостиную, чтобы просмотреть запись на находящемся там телевизионном комбайне.

Одно нажатие кнопки — и они вновь оказались в оставленном ими мире. На экране, сменяя друг друга, появлялись то горные пики, то безбрежная морская гладь, то вересковые пустоши — под аккомпанемент плеска набегавших волн и шелеста прибрежного ветра.

Они почти не снимали друг друга — объектом съемок всегда оставался принявший их оазис тишины с его безмолвными скалами, ослепительно голубой водой и яркой зеленью трав: мир пустынного острова — их Эдем.

Тишину прорезал птичий крик — камера тут же показала облачное небо, как бы перечеркнутое стремительным полетом пернатого обитателя прибрежных скал.

И вновь пустынное море, горы, пригнутые ветром травы…

Пленка кончилась.

Миссис Райн подняла на мужа полные слез глаза.

Я хочу вернуться туда.

Он понимающе кивнул.

Конечно, дорогая…

Его дальнейшие слова потонули в неистовых звуках возобновившейся музыкальной пытки.

Контраст между только что пережитой тишиной и грохочущим безумием потряс их.

На щеках Райна заходили желваки

— Этих поганцев убить мало! — рассерженно воскликнул он. — Но я найду на них управу, существуют же законы, в конце концов. Сейчас же пойду и скажу, что немедленно звоню в полицию.

Мягкая ладонь жены успокаивающе погладила его по плечу.

— Знаешь, ни к чему общаться с подонками. Сунь им под дверь записку. Есть Указ о борьбе с шумом, вот и напомни о нем. Вряд ли они захотят платить штраф. Конечно, в полицию тоже стоит написать.

Райн постепенно взял себя в руки.

— Может быть, ты и права. Так и быть — ограничусь пока запиской, но если это безобразие не прекратится, то в следующий раз набью морду.

Райн принялся сочинять записку, а его жена занялась приготовлением чая.

Музыка продолжала греметь, и, словно в такт рваному ритму, из-под руки Райна выходили короткие рубленые фразы: «…Считаю необходимым предупредить, что обращусь в полицию. Своим поведением вы нарушаете Указ о борьбе с шумом от 1978 года. Статья VII предусматривает крупный штраф или выселение. Об имеющем место инциденте сообщаю администрации дома…»

Добавив еще несколько устрашающих фраз, Райн перечитал свое творение. Оно не удовлетворило его, но думать под аккомпанемент камнепада было невероятно трудно, и он решил оставить все, как есть. Изготовив копию, Райн запечатал оба послания в конверты, и как раз в этот момент его жена приказала чайному столику подавать чай.

Стоило бесшумным колесикам пересечь порог гостиной, как музыка неожиданно смолкла. Райн рассмеялся и, подмигнув жене, проговорил:

— Не кажется ли тебе, что весь этот шум затеяли обалдевшие от безделья роботы? Возможно, таков стиль их забастовок?

Оценив юмор, миссис Райн улыбнулась и взялась за чайник, но муж задержал ее руку.

— Пожалуй, я начну разливать чай, а ты — пока мы не передумали — сунь эти конверты в ящик для внутренней почты. Он сразу возле двери. — Да, я помню, — кивнула она, но тут же обеспокоено спросила: — А как поступить, если внезапно появятся наши шумные соседи?

— Никак — ты можешь просто не замечать их. Да и они, на мой взгляд, вряд ли станут навязывать нам свое общество. Кстати, не стоит устанавливать контакты ни с кем — иначе прощай уединение. Так ведь?

— Ты говоришь совсем как моя мама, — заметила она и взяла со стола конверты.

— Она была мудрая женщина, — отозвался Райн.

Разливая по чашкам чай и раскладывая бутерброды, Райн услышал, как жена открыла входную дверь, — и тут же послышался посторонний женский голос. Судя по интонациям, незнакомка сказала нечто веселое. Миссис Райн коротко ответила, замок входной двери тут же защелкнулся, и по коридору торопливо зацокали каблучки.

Он встретил вошедшую в гостиную жену обеспокоенным взглядом.

— Что случилось? Какая-то неприятность?

Миссис Райн махнула рукой.

— Это соседка из квартиры напротив. Она поздравила меня с приездом — вот и все. Я, разумеется, поблагодарила и поскорее заперла дверь.

Может быть, она, не дай Бог, нацелилась контактировать с нами? Вот уж некстати!

— Вряд ли. Это совпадение: судя по количеству пакетов, она просто возвращалась из магазина, а тут — я. От неожиданности она и заговорила, хотя ей явно было неловко.

Чета Райнов спокойно попила чаю, и молодая хозяйка отправила столик с использованной посудой и остатками еды в сияющие просторы кухни.

Райн поставил очередную кассету, и, усевшись возле телевизора, они вновь с удовольствием погрузились в созерцание недавнего отдыха. Когда на экране появилось изображение высокого утеса с пещерой, миссис Райн рассмеялась и потрясла мужа за плечо.

— Взгляни-ка! Помнишь, как я ужасно напугалась, когда мы наткнулись на обитавшего в этой пещере старого рыбака? Ты еще сказал…

Ее слова прервал размеренный стук.

Райн резко оглянулся на звук, но в комнате никого не было.

— Эй, я здесь — за окном, — послышался приглушенный голос.

Одним прыжком Райн оказался у окна: за стеклом покачивался на каком-то хлипком сооружении краснолицый парень в комбинезоне. Рыжие волосы нечесаными прядями торчали во все стороны, рот широко улыбался, обнажая частокол желтых неровных зубов.

Ошарашенная миссис Райн в испуге прикрыла ладонью рот. Ее обозленный до предела муж сначала даже лишился дара речи, а потом гневно вопросил:

— Как ты смеешь таращиться в наше окно? Ты что, никогда не слышал о праве граждан на частную жизнь? Подумать только — в собственном доме нет ни минуты покоя!

Парень перестал улыбаться — его лицо отразило растерянность и недоумение.

— Вот это да! Я думал, мне будут благодарны, а тут такое… Старая леди всегда просила держать окна чистыми — я так и делал, кстати, совершенно бесплатно. А вы вместо того, чтобы заплатить за работу, возмущаетесь. Я же не знал, что вы вернулись, и хотел, как лучше…

Райн сунул руку в карман и достал бумажник.

— Сколько? — коротко спросил он.

— Три фунта семь шиллингов, — прозвучал не менее краткий ответ.

Приоткрыв створку, Райн выложил на карниз четыре фунтовые банкноты.

— Получи расчет, сдачи не надо. И больше можешь не появляться — я сам справлюсь с мойкой окон.

Парень сунул деньги в карман, и на его лице снова появилась желтозубая улыбка.

— Надеюсь, у вас голова от высоты не кружится. Мне многие говорили, что станут сами мыть окна, а в результате — такая грязища, просто срам! Сквозь этот слой грязи они и солнышка-то в своих квартирах не видят. Ну просто как в той черной яме в Калькутте! Снаружи очень даже видно, где неряхи живут. Впрочем, это не мое дело.

— Вот именно — не твое. А ты суешь свой любопытный нос, куда не следует.

Улыбка снова исчезла с лица мойщика, и он нахмурился.

— А вот это уже оскорбление…

— Чтобы я тебя больше не видел! — взвился Райн. — Сгинь!

Пожав плечами, парень насмешливо отсалютовал, вскинув руку к рыжей шевелюре.

— Рад стараться, господин начальник!

Избавившись от докучливого соглядатая, Райн обернулся к жене, однако перед телевизором ее уже не было. Он настороженно прислушался — из спальни раздавались судорожные всхлипы. Райн стремительно бросился туда.

Лежа поперек супружеского ложа, женщина судорожно рыдала. Он присел рядом и нежно погладил сотрясающиеся плечи.

— Я прогнал этого типа. Успокойся, пожалуйста. Все позади.

Стряхнув его руку, она заговорила сквозь всхлипы:

— Я люблю уединение… Тебе не понять, как ужасно, когда за тобой подглядывают в окна… У тебя другое воспитание… Зачем ты лишил меня покоя и привез сюда?.. Как я несчастна!..

— Поверь, любимая, мне тоже это не нравится. Но нужно время, чтобы постепенно привести все в норму. В конце концов, мы сумеем убедить всех, что больше всего на свете ценим общество друг друга. Не волнуйся — все так и будет.

Но слезы все не унимались. Райн схватился за голову, резким движением взъерошив волосы.

— Я не знаю, как тебя убедить. Не плачь, ну, пожалуйста, не плачь! Никаких новых знакомств — обещаю!

Женщина тяжело повернулась к нему.

— Извини меня за истерику… Просто так все сцепилось одно с другим… Я не думала, что нервы не выдержат…

— Уже все прошло, дорогая. — Он погладил ее по волосам. — Пойдем, посмотрим что-нибудь веселое. А потом…

Но стоило только женщине успокоиться, как снова грянула музыка. Она звучала несколько тише, но не настолько, чтобы не беспокоить несчастных Райнов.

Беспомощно застонав, миссис Райн сунула голову под подушку, стараясь спастись от ударов вибрирующих низких звуков, сотрясавших тело от макушки до пяток.

Беспомощно опустив руки, Райн смотрел на рыдающую жену, а потом яростно кинулся к стене и принялся неистово колотить кулаками по ее сияющей поверхности, пока не исчезли разноцветные огоньки — все до одного.

А музыка все гремела и гремела…

Глава 3

Очередной день бесконечного космического полета. Райн выполнил несколько гимнастических упражнений, принял душ и позавтракал.

Теперь работа. Затворив за собой дверь каюты, он отправился в главный отсек, чтобы проверить показания приборов и уточнить курс звездолета. Как и всегда — все в норме.

Официальная часть окончена. Удовлетворенно окинув взглядом слабо светящийся пустой экран и многочисленные шкалы со стрелками-указателями, он устроился в кресле пилота и достал из ящика свой личный бортовой журнал в красной обложке.

Каждый раз, почувствовав под пальцами гладкую поверхность тяжелого фолианта, он, казалось, вновь обретал почти утраченную связь с Землей — некую причастность к ее истории, к легендарным первопроходцам космоса.

Раскрыв журнал, он, прежде всего, указал дату «25 декабря 2005 г. от Р. X.» и провел под ней красную черту. Слегка помедлив — то ли собираясь с мыслями, то ли от предвкушения радости общения, пусть и с журналом — сделал очередную запись:

«Тысяча четыреста шестьдесят четвертый день полета. Борт „Надежды Демпси“. Курс — Мюнхен 15040. Скорость — девять десятых „С“. Все системы функционируют без отклонений от расчетных параметров. Показатели в норме. Капитан и пассажиры здоровы.

Капитан корабля Райн».

Подчеркнув и эту запись красной линией, Райн нажал кнопку на пульте управления и повторил в микрофон написанное в журнале, предварив сообщение словом «отчет». Затем, проговорив условную фразу «конец связи», отключился от машины.

Та превратила отчет капитана в радиоволны, и они тут же устремились к Земле.

Райн всегда любил разнообразие. Поэтому даже рутинную процедуру отчета старался каждый раз выполнить как-то иначе: во всяком случае, в следующий раз он сначала наговорит его в микрофон, а только потом запишет в журнал.

Еще раз взглянув на показания стрелок, Райн убедился, что они по-прежнему замерли на средних значениях шкал — ни одна не приблизилась к красным рискам опасности.

Райн не лукавил, сообщая о хорошем здоровье капитана: оно действительно отменно для человека, прожившего уже три года при пониженной гравитации. С момента старта он существенно потерял в весе, а замкнутое пространство космического корабля высосало живые краски со щек: его лицо, несмотря на регулярное облучение под искусственным солнцем, выглядело неестественно бледным. Физическую форму Райн поддерживал, занимаясь на тренажерах; питание было калорийным и насыщенном витаминами. Однако окажись он на Земле, вряд ли смог бы, например, передвинуть мебель или пробежать хотя бы стометровку: невостребованные мышцы постепенно атрофировались. Жаль, если такая участь постигнет и мозг — компьютеризованный корабль не требовал усиленной работы мысли.

Однако космос не может лишить Райна силы воли — он твердо верил в это, — поскольку только от нее зависит, приведет ли капитан свой корабль в намеченную точку пространства. А впереди еще три года полета…

Между тем Райн снова склонился над дневником-журналом — его шариковая ручка принялась заполнять фиолетовыми буквами белую гладь листа.

«Сегодня Алексу исполнилось десять лет — и он уже в третий раз пропустил свой праздник. Это очень печально, но, к счастью, он не знает об этом. Как и остальные. К сожалению, за все надо платить — и такова наша дань за попытку достичь лучшей доли. Мне, однако, с каждым днем все труднее переносить одиночество — безумно тяготит отсутствие семьи и друзей, а теперь пропала и связь с Землей, поскольку сигналы оттуда уже не в состоянии достичь нас. Думаю — и наоборот. Единственное лекарство от депрессии — книги и видеозаписи. И конечно, ответственность за доверившихся мне людей. Во всяком случае, нельзя расслабляться — в осуществлении поставленной цели помогут только твердость духа и железная дисциплина. Я снова написал это, потому что надо собраться с духом, чтобы в очередной раз выполнить свой долг, почти непереносимо терзающий нервы. Еще три минуты — и я сделаю все необходимое, как бы больно мне ни было».

Словно намеренно затягивая время, Райн, не спеша, закрыл журнал, тщательно расположил его в ящике — корешок строго параллелен стенке и, задвинув ящик, убрал в карман ручку. Все в той же замедленной манере он еще раз обвел взглядом приборы и лишь тогда решительно повернулся к двери.

Выйдя из главного отсека, Райн направился вдоль коридора к видневшейся в его торце двери, своей основательностью сделавшей бы честь даже банковскому хранилищу. Райн набрал комбинацию кодового замка, и дверь неохотно отворилась. Чуть замешкавшись на пороге, Райн вошел внутрь.

Свет в этом сравнительно небольшом помещении включился в тот момент, когда открылась дверь, — обычно здесь царил мрак. Скрытые за панелями светильники озарили металлические стены и тринадцать узких и длинных контейнеров. Больше в комнате ничего не было.

Крышки боксов, изготовленные из полупрозрачного материала, позволяли видеть их содержимое. И хотя двенадцать контейнеров укрывали пластиковые чехлы, в оставшуюся свободной треть можно было увидеть покоящихся внутри людей — их головы и тела до плеч. Погруженные в маслянистый питательный раствор зеленоватого оттенка, они находились в состоянии гиперсна, запрограммированного на весь срок путешествия.

На случай аварии или другой экстремальной ситуации была предусмотрена программа досрочного прерывания сна.

Установленные в изголовье каждого бокса приборы контролировали состояние спящих и обеспечивали их относительную жизнедеятельность. Их показания, выведенные на общую индикаторную панель, позволяли судить о состоянии человека, имя которого, дата рождения и время погружения в анабиоз были приведены тут же. Одна из строк индикаторной панели имела обозначение «Сон» — и возле всех контейнеров эта строка светилась ровно и неподвижно.

Проходя мимо боксов, Райн со щемящей нежностью вглядывается в безмятежные лица.

«Джозефина Райн. 9.9.1960. 7.3.2004». Золотистые волосы, нежный овал лица, чуть покатые плечи — образец женственности и обаяния, его жена.

«Руперт Райн. 13.7.1990. 6.3.2004». Старший сын, до боли напоминающий его самого и смуглым лицом, и разворотом худеньких плеч.

«Александр Райн. 25.12.1996. 6.3.2004». Это младший. Его голубые глаза почему-то остались открытыми, и теперь этот вопрошающий взгляд безмерно ранил отцовское сердце. А еще и день рождения…

С трудом сглотнув непрошенные слезы, Райн переходит к следующему контейнеру.

«Сидней Райн. 2.2.1937. 25.12.2003». Старик — о чем свидетельствуют тощие костлявые плечи, морщинистое лицо и белая пластмасса вставных зубов в приоткрытом рту. Его дядя.

«Джон Райн. 15.8.1963. 26.12.2003». Это его брат. В них обоих сейчас более отчетливо прослеживалось фамильное сходство, поскольку Райн сильно похудел и осунулся: овал лица заострился, узловатые плечи стали еще уже, и лишь густые брови не изменились. Немного неприятно было видеть в этом зеленоватом растворе свою копию.

«Изабель Райн. 22.6.1962. 13.2.2004». Это первая жена Джона. На узком бледном лице, обрамленном бесцветными прядями волос, до сих пор сохранилось сердитое выражение, подчеркнутое неприятным оскалом мелких зубов. Райн тут же вспомнил, как она обычно встревала в любое дело, вдалбливая замечания высоким металлическим голосом. Вид молчащей Изабель приятно согрел душу, и Райн не испытал угрызений совести за крамольные мысли.

«Джанет Райн. 10.11.1982. 7.5.2004». Вторая жена Джона. Вот этот выбор брата легко понять — даже теперь ее облик полон очарования. Нежное создание с черными кудрями, она и здесь слегка улыбалась пухлыми губками, словно сонные грезы лишь забавляли ее.

«Фредерик Мастерсон. 4.5.1950. 25.12.2003». Далеко не атлет — впалые щеки, худые плечи. Глубокая морщина между бровями придавала вытянутому лицу выражение озабоченности.

«Трейси Мастерсон. 29.10.1973. 9.10.2003». Жена Фредерика — милая и чуть глуповатая. Это видно с первого взгляда.

«Джеймс Генри. 4.3.1957. 29.10.2003». Мог бы претендовать на роль в фильме ужасов: вполне тянет на рыжеволосого утопленника с выпученными зелеными глазами.

До конца обхода еще два контейнера. Райн останавливается перед двенадцатым.

«Ида Генри. 3.3.1980. 1.2.2004». Худенькая шатенка. Тусклые волосы чуть прикрывают впалые щеки и опущенные уголки скорбного рта.

По существу, здесь спрятаны две жизни: первая жена Джеймса и их будущий ребенок. Что будет с ними, когда придет время — если придет — произвести на свет младенца?

«Фелисити Генри. 3.3.1980. 1.2.2004». Это вторая жена Джеймса Генри, они с Идой двойняшки. У нее, пожалуй, более здоровый вид, чем у сестры. Может быть, оттого, что она не беременна?

Остался тринадцатый контейнер. Пустой. При взгляде на него Райн испытал непреодолимое желание устроиться на его ослепительно белом дне — тогда, в окружении своих спутников, он избавился бы от давящего одиночества.

Преодолев искушение, Райн решительно расправил плечи и направился к выходу. Дверь, лязгнув, захлопнулась за его спиной. Он восстановил комбинацию запорного устройства контейнерного зала и вернулся в главный отсек. Вынув из нагрудного кармана небольшой блокнот, в который занес некоторые данные из показаний на индикаторных табло спящих, Райн ввел их в компьютер и проделал необходимые расчеты.

Эта работа не была вызвана необходимостью: при желании отслеживание за состоянием спящих можно было бы перевести на автоматический режим. Однако считалось, что в этом случае бодрствующая часть экипажа утратит психологический настрой, лишившись необходимости постоянного контроля за беспомощными пассажирами.

Просмотрев распечатку данных, Райн машинально кивнул и присоединил новые сведения к полученным ранее.

Раздавшийся в этот момент писк компьютера заставил Райна посмотреть на экран. Там высветился запрос: «Не введен отчет о состоянии пассажиров».

Мысленно отругав себя за промедление, Райн набрал на клавиатуре компьютера: «Джозефина Райн — состояние нормальное. Руперт Райн — состояние нормальное. Александр Райн — состояние нормальное. Сидней Райн — состояние нормальное. Джон Райн — состояние нормальное. Изабель Райн — состояние нормальное. Джанет Райн — состояние нормальное. Фред Мастерсон — состояние нормальное. Трейси Мастерсон — состояние нормальное. Джеймс Генри — состояние нормальное. Ида Генри — состояние нормальное. Фелисити Генри — состояние нормальное».

Вновь писк и новый запрос на экране: «Где данные о состоянии капитана?»

Усмехнувшись, Райн набрал сообщение: «Капитан страдает от одиночества».

Ответ не заставил себя ждать: «В память заложена программа досуга. Код указан в директории. Если болезненное состояние не исчезнет, вводите ежедневно 1 куб. см. продитола. Превышение дозы опасно. Прекратить прием через 14 суток».

Набрав «конец связи», Райн, пожав плечами, отходит от компьютера.

Теперь наступил заслуженный отдых. Райн вернулся в свою каюту и, не желая садиться на койку, надул легкое красное кресло. Удобно расположившись в нем, он взял пульт дистанционного управления и надавил на кнопку «Выбор». На экране поползли названия всевозможных программ: видеотека корабля предлагала на выбор художественные и научные фильмы, пьесы, музыку — серьезную и танцевальную, встречи с интересными людьми. Некогда Райн предполагал, что со временем займется сельскохозяйственными проблемами, но сейчас он остановил круговорот предложений на старом польском фильме.

На экране появились изображения людей. Они куда-то спешили, болтали, жевали, плакали, смеялись и ссорились. Странная жизнь навсегда утраченного мира…

На глаза Райна навернулись слезы, искажая изображение на экране. Однако сейчас у него часовой перерыв в работе, и нет никого, кто помешал бы ему отдыхать подобным — или любым другим — образом. Никого…

Он изо всех сил старался сосредоточиться на фильме, но в подсознании непрерывно работал телеграфный аппарат, выстукивая имена. «Джозефина Райн — состояние нормальное… Руперт Райн… Александр Райн… Сидней Райн… Джон Райн… Изабель Райн… Джанет Райн… Фред Мастерсон… Джеймс Генри… Ида Генри… Фелисити Генри…»

И на экране, вместо придуманного кем-то сюжета, сквозь пелену непролитых слез он видел вереницу людей, которых когда-то знал и любил. И это тоже был почти забытый старый фильм, финал которого находился в контейнерном зале звездолета.

Глава 4

Протянув в сторону Фреда Мастерсона дрожащие веснушчатые руки, Джеймс Генри подался вперед, с надеждой вглядываясь в его лицо.

— Надо немедленно что-то предпринять, Фред. Понимаешь? Немедленно! Сделай же что-нибудь.

Подчеркнуто удивленно приподняв одну бровь, Мастерсон взглянул на Фреда и, выдержав паузу, холодно поинтересовался:

— Что, например?

Судорожно стиснув ладони, Генри страстно заговорил:

— Не знаю. Но, согласись, мир загрязнен — и физически, и нравственно. Прежде всего, вокруг повышенная радиоактивность, а нас убаюкивают россказнями, что она на допустимом уровне. Но ведь это далеко от истины — примеров сколько угодно. Мы не можем позволить себе такую роскошь, как дети, хотя Ида и Фелисити мечтают о малышах. И это еще не все! Взгляни, что творится с человеком, — разврат и разложение сделали из людей чудовищ, кичащихся безмерностью своего падения. Посмотри, как поступают они с теми, кто придерживается норм морали, пытается соблюдать приличия. Они развращают их, а если не удается — применяют насилие. Мир катится в бездну безумия, а ты предлагаешь терпеть…

Бледно-голубые глаза обеих его жен, не отрываясь, смотрели в лицо оратора: казалось, он высказывал их сокровенные мысли. Но даже явная заинтересованность не вызвала на их исхудалых лицах хотя бы отблеск румянца: похоже, объема жизненных сил, заложенных при их рождении, не хватило на двух детей одновременно.

А вот на лице Мастерсона проглядывала лишь скука утомленного бессмысленным спором человека. Он смотрел по сторонам, не обращая внимания на Джеймса Генри.

Подобные дискуссии проходили в гостиной Райнов каждую неделю, и, готовясь к очередному сборищу, хозяева постарались переставить мебель таким образом, чтобы каждый мог найти местечко по вкусу.

Для создания более интимной обстановки они опустили шторы и включили свет.

Присутствующие разместились вдоль стен, и только дядя Райна, Сидней, словно стараясь подчеркнуть конфронтацию по отношению к другим, устроился возле окна. Это был худой жилистый старый упрямец, характер которого, казалось, подчеркивали остатки когда-то каштановой шевелюры, лихо торчащие вокруг лысины.

Возле левой — от двери — стены устроилось на софе семейство Мастерсонов: Фредерик и Трейси. Модница Трейси щеголяла в прекрасно сшитом черном платье до полу, мрачный шик которого подчеркивался черной же губной помадой.

В креслах возле софы разместились Джон Райн и обе его жены: по правую руку узколицая несимпатичная Изабель, по левую — очаровательная Джанет.

Напротив этой компании — у противоположной стены — как-то неловко примостились на стульях дамы Генри, робко жавшиеся друг к дружке. Их повелитель основательно расположился в кресле, готовый в любой момент продолжить словесный бой.

Словно подчеркивая свой нейтралитет, Райн и Джозефина заняли позицию между этими группировками: их кресла стояли у стены напротив окон.

Цветовая гамма одежды и женщин и мужчин ограничивалась черным и коричневым цветами, что не оживляло и без того мрачноватую гостиную.

Воспользовавшись паузой в дебатах, Райн — не очень-то внимательно слушавший их, поскольку его мысли занимали дела фирмы, — внес свою лепту в обсуждаемую проблему:

— У нас нет ни средств, ни сил, чтобы что-то изменить: ведь мы всего-навсего лишь дискуссионная группа.

Возмущенный такой позицией, Генри перевел взгляд зеленых глаз с Мастерсона на Райна.

— Неужели ты не понимаешь, что теперь уже не до дискуссий? Нас захлестывает хаос, а мы занимаемся болтовней! В программу на следующий месяц надо включить вопрос…

Его тираду перебил ледяной голос Мастерсона:

— Даже речи не было о следующем собрании.

— Значит, надо договориться о нем! — чуть ли не закричал Джеймс. — Мы должны постараться воздействовать …

Но теперь его перебила Трейси Мастерсон, проговорив тоном мученицы:

— Я хочу домой, Фред.

Несколько растерявшись от неожиданности, Мастерсон постарался успокоить ее:

— Да-да, скоро поедем.

Страдальчески сдвинув брови, Трейси продолжила:

— Здесь так много людей… Конечно, это друзья… Вряд ли они хотят причинить мне боль… Но…

— Ну потерпи еще немного, — попросил Фредерик. Но Трейси уже не могла остановиться:

— Мне душно! Не хватает воздуха! Крышка захлопнулась… — И ее голова без сил опустилась на грудь.

К ней поспешила Джозефина.

— Пойдем, милая, ты примешь лекарство, и все пройдет. — Она взяла Трейси за руку и бережно вывела беспомощную женщину из комнаты.

В глазах Генри сверкнула искорка торжества, когда он обратился к Мастерсону:

И что же ты теперь скажешь? Твоя жена не в себе с тех пор, как попала в давку на злополучной демонстрации против НЛО — той, что фанатики устроили в Пауэлл-сквере, верно? Никто из нас не защищен от чего-нибудь подобного.

В этот момент на улице раздалось нестройное пение, сопровождаемое звоном бьющегося стекла. Похоже, что неподалеку били окна.

Как отклик на наружный шум, из глубины квартиры послышался какой-то птичий вскрик Трейси. Фред Мастерсон тут же устремился прочь из гостиной.

Оставшиеся в комнате с замиранием сердца прислушивались к уличной кутерьме, а Трейси все громче и громче выкрикивала одно лишь слово — «Нет!».

Вернувшаяся в гостиную Джозефина в изнеможении оперлась о косяк и тихо проговорила:

— Не беспокойтесь о Трейси — как только таблетки подействуют, она заснет. А что творится на улице? — Она обвела всех взглядом и, поскольку никто не ответил, повторила вопрос — снова с тем же результатом.

Вскрикнув еще раз, Трейси затихла.

Оторвавшись от косяка, Джозефина прошла в комнату.

— Что надо этой толпе? Кто они? — Но в гостиной по-прежнему царило молчание.

А за окном между тем пение набирало силу, и вот уже мощный хор торжественно выводил устрашающие слова, напоминавшие гимн торжествующего зла:

«Землю хотят захватить чужаки.

Чувствуем хватку враждебной руки.

Небо закроем и Землю запрем,

Всех чужаков уничтожим, сотрем!

Так зажигайте же мщенья огни —

Нашей Землей мы владеем одни!

Слышите истины радостный глас:

Наша Земля — только для нас!»

Теперь Джозефина Райн ответила сама себе: — Это Патриоты. — И снова никто не сказал ни слова.

Оглушительное пение громыхало прямо под окнами.

Внезапно погасший свет погрузил гостиную в непроглядный мрак. И тем невыносимее были вновь возобновившиеся крики Трейси. Вскоре их сменили слабые всхлипы, а затем смолкли и они: похоже, несчастная все-таки уснула.

Молчание в комнате нарушил хриплый голос Сиднея Райна:

— Мерзкие вирши и омерзительное исполнение. Гадость какая. — Он прокашлялся, словно слова царапали горло.

Казалось, от рева множества глоток трясутся стены. И вдруг пение внезапно оборвалось, его сменил топот бегущих ног, какие-то выкрики — и душераздирающий вопль боли.

— Ну-ка, что это там? — невозмутимо проговорил дядя Сидней, вставая со своего места и протягивая руку к управляющей шторами кнопке.

— Нет! — в ужасе взвизгнул Джеймс Генри.

Желая остановить старика, Райн стремительно кинулся к окну.

Но их совместные старания не увенчались успехом: шторы уже разъехались в стороны.

Исчезла хрупкая преграда, создававшая иллюзию защищенности, и безумная ночь влилась в комнату.

Темную гостиную озарило мерцавшее пламя тысяч факелов. Оно выхватило из мрака привставшего с кресла Генри, замершего посреди комнаты Райна, темные фигуры неподвижно застывших у стены сестер и окаменевшую Джозефину.

Только дядя Сидней, продолжив начатое, выглянул наружу. Райн непроизвольно отметил, что дом напротив словно бы вымер: за стеклами окон — ни огонька.

А страшные вопли одинокого голоса становились все невыносимее.

И снова молчание людей в гостиной нарушил дядя Сидней, но на этот раз в его словах слышался неподдельный ужас:

— Господи, Боже мой! Святая Дева!

Вытянув шею, Джозефина Райан шепотом спросила:

— Дядя Сидней, что случилось? Тот молча смотрел вниз.

Тогда женщина шагнула к окну и, словно перед прыжком в воду, сделав глубокий вдох, тоже выглянула наружу.

Казалось, то, что она увидела, не раз происходило в фильмах ужасов. Но здесь действие разворачивалось по-настоящему. И в нем участвовали не актеры.

Беснующаяся толпа выволокла из дома напротив юношу никак не старше двадцати лет. Мерзавцы распяли его на деревянной двери, прислоненной к вышке линии электропередачи, облили бензином и подожгли.

И теперь, образовав кольцо вокруг испускавшего предсмертные вопли человека, толпа заворожено глядела на дергавшееся в муках тело. Задние, также жаждавшие насладиться небывалым зрелищем, напирали на передних, выталкивая их к самому огню, те сопротивлялись, упираясь ногами в мостовую, и на какое-то время замирали — опустившийся на корточки первый ряд зевак и привставшие на цыпочки остальные.

Толпу составляли сравнительно молодые — от тридцати до сорока лет — мужчины в длинных темных балахонах. Но кое-где мелькали и юные женские лица. И вот одна из них — с коротко остриженными белокурыми кудрями — завыла в исступлении:

— Пылай, чужак, пылай!

Толпа вокруг нее принялась притопывать, выкрикивая понравившиеся слова:

Пылай, чужак, пылай! Гори и догорай! Обуглившееся тело изогнулось в последний раз — страдания несчастного юноши окончились.

Неистовство толпы пошло на убыль. Похоже, чувство, испытанное этими подонками, было сродни вожделению: оно утомило их, лишило сил — и теперь они сидели возле кострища, тяжело дыша и отирая пот с покрытых жирной сажей лиц.

Снова пальцы Сиднея Райна коснулись кнопки, шторы сомкнулись, и старик грузно опустился на стул. Будто и не было ни дымного света факелов, ни чудовищного жертвоприношения на алтарь ненависти, ни жадной до порочных ощущений толпы.

Хотелось заткнуть уши, чтобы уж заодно и ничего не слышать — ни треска пламени там, внизу, ни говора взбудораженных нелюдей.

Так же внезапно, как и погас, включился свет — и Джозефина смутно порадовалась, что этого не произошло минуту назад. В горле пересохло от пережитого ужаса, и она отправилась на кухню, чтобы утолить жажду.

Бессильно уронив руки между колен, дядя Сидней молча смотрел в пол, вглядываясь в одну ему ведомую точку. Из состояния созерцательности его вывел недружелюбный вопрос Джеймса Генри:

— С какой стати ты вылез в окно? Чего хотел добиться этим? Говори, старый дуралей!

Не отрывая взгляд от пола, Сидней Райн слегка приподнял тощие плечи и медленно проговорил:

— Так уж случилось. Какой смысл выяснять это теперь?

Но как ты посмел рисковать присутствующими здесь, особенно спокойствием женщин? — не унимался Джеймс.

Только теперь Сидней поднял голову, его звенящий голос выдал всю глубину чувств, скрытых под маской спокойствия:

— Почему такой вызывающий тон, Генри? На твой вопрос пусть ответят они. — Он ткнул пальцем вниз. — То, что ты видел, было на самом деле, разве не так?

— Все это нас не касается! Незачем было ввязываться в чужие дела — от этого могут быть неприятности, и в первую очередь у Джозефины!

— Но ты же не будешь отрицать очевидное: то, что произошло, случилось именно под этими окнами, — возразил Сидней.

— Ничего не скажешь — зрелище не из приятных. Но Патриоты в чем-то правы, хотя их методы… Однако кое-кому нравятся подобные представления. Верно? Вот так-то, уважаемый Сидней Райн! — ядовито закончил Генри.

У Сиднея буквально отвисла челюсть.

— Да как ты можешь так говорить? — возмутился он.

— А иначе почему это ты полез в окно, а?

— Брось, я и не думал, что там такое творится.

— А-а, пустая болтовня…

Приход Мастерсона прервал бессмысленное препирательство. Он сообщил, что Трейси наконец заснула, и поинтересовался причиной суматохи на улице:

— Опять Патриоты?

— Они только что живьем сожгли человека, — бесцветным голосом ответил Райн.

— Идиоты. Если кто-то считает, что имярек нарушает установленные порядки, его следует привлечь к ответственности на основании существующих законов. — Холодный менторский тон не изменил Мастерсону даже сейчас.

Его с готовностью поддержал Генри:

— Разумеется, самосуд недопустим! Но Патриоты так агрессивны — особенно с этой своей теорией о нашествии инопланетян,

— Увы, даже несмотря на разъяснения об отсутствии в космическом пространстве враждебных сил, — со знанием дела заметил Мастерсон. — Они не верят никаким убедительным доводам и продолжают страшиться неких гипотетических пришельцев.

Тут неожиданно подала голос молчавшая до сих пор Джанет:

— Но должна же быть какая-то доля правды в их настроениях. Не из пальца же они все это высосали.

— Теоретически — да, возможно, но вероятность подобного весьма низка, — авторитетно проговорил Мастерсон.

Некое подобие научного обсуждения проблемы ослабило напряженность, и миссис Райн решила, что пора подать кофе. Она вызвала сервировочный столик, и все занялись угощением.

Лишь Изабель наотрез отказалась пить кофе и на повторное сдержанное предложение Джозефины ответила:

— Благодарю, Джозефина, мне не хочется… Оскорбленная хозяйка недовольно поморщилась, и Джон поспешил внести ясность:

— Извини, Джозефина, но Изабель что-то нездоровится.

Догадавшись, какая беда коснулась теперь и семьи Джона, Райн улыбнулся Изабель:

— Конечно, конечно — здоровье прежде всего. Дело в том, что время от времени на человека накатывал страх быть отравленным — почти все знакомые Райна прошли через это. Впоследствии все становилось на свои места, и для полного выздоровления от этого психоза требовалось лишь терпение окружающих.

Однако у кое-кого подобная мания закончилась необъяснимой смертью — но это, скорее, было исключением.

По-видимому, такой период наступил у Изабель, и она некоторое время будет питаться только тем, что приготовит собственными руками. Нужно просто не обращать внимания.

Постепенно разговор вернулся к пережитому кошмару. Райн отметил, что следует внимательно приглядеться к нарастающему движению.

— Придется посетить очередной митинг Патриотов, — сказал он. Отмахнувшись от предостережения Джона, что это опасный шаг, Райн пояснил свою точку зрения: — Чтобы противостоять какому-то явлению, необходимо изучить его. Простым теоретизированием мы ничего не добьемся.

— Тогда — для большей безопасности — следует пойти всем вместе, — предложил Джеймс Генри, вызвав своими словами смятение жен.

Мастерсон кивком подтвердил свое согласие со словами Генри и, решив, что инцидент исчерпан, предложил включить телевизор:

— Сейчас будет репортаж из Парламента о съезде правящей партии. Ручаюсь — нынче ночью их правительство падет.

Тем временем шум на улице все нарастал. Мимо окон непрерывным потоком проходили люди, иногда раздавался вой труб и грохот барабанов. Но собравшиеся в гостиной больше не реагировали на внешние раздражители — они увлеченно следили за трансляцией съезда. Передача завершилась появлением в Парламенте президента, объявившего о своей отставке.

Глава 5

В городе полыхали пожары. Пульсирующее зарево подсвечивало облака на ночном небе и лисьи хвосты дыма над охваченными огнем зданиями. Сидя за зашторенными окнами, собравшиеся в гостиной Райнов следили за обстановкой в городе по телевизору: там непрерывно транслировали сводки последних известий.

Попивая кофе, они поначалу довольно спокойно смотрели репортажи с мест событий, привычные к жареным новостям о пожарах и подавлении забастовок.

Однако на этот раз все было во сто крат ужаснее.

Город буквально утопал в крови. Полицейские собаки, вгрызаясь в плоть, рвали на куски несчастных юношей и девушек, дубинки стражей порядка забивали до смерти увернувшихся от овчарок; бандиты всех мастей, попав в родную стихию, расправлялись с обывателями, грабили и насиловали их; кое-где пожарные пытались противостоять огненной стихии, но подчас мощные водометы не столько сбивали пламя, сколько сметали людей, захлебывавшихся в потоках пенной жидкости.

Под впечатлением происходившего жизненные силы медленно оставляли миссис Райан — она автоматически выполняла обязанности хозяйки дома, двигаясь словно автомат, у которого почти разрядился аккумулятор.

Зрелище пожара в знакомом супермаркете доконало ее: женщина закрыла лицо руками и тихо заплакала.

Пожалуй, за все четырнадцать лет замужества она старалась держаться на высоте. Начав с преодоления своей боязни перед необходимостью контактировать с посторонними, она подчинила личные интересы амбициям мужа и заботам о детях.

Глядя на плачущую Джозефину, Райн растерялся. Он вспомнил их возвращение после медового месяца, ее безудержные слезы под оглушающую музыку и кинулся успокаивать жену.

Но та была не в силах взять себя в руки, рыдания душили ее.

Тем временем на экране появилась новая сцена: бесновавшаяся толпа крушила окна в зданиях, окружавших памятник, возведенный в память Большого пожара 1666 года, и в завершение подожгла его. Горестный вопль Джозефины потряс Райна. — Немедленно уведи ее отсюда, — почти приказал дядя Сидней.

— Пусть поспит, если сможет. Разве ты не видишь, что весь этот ужас убивает ее?

Обняв жену за талию, Райн помог ей подняться и повел в спальню, куда совсем недавно Джозефина увела Трейси. Оставшиеся молча проводили их взглядом. Даже на бесцветных личиках Иды и Фелисити появились признаки волнения.

Неприятно усмехнувшись, Фелисити поинтересовалась; Интересно, что за всем этим последует? Не ожидал от тебя такой черствости, — покачав головой, укоризненно заметил Сидней. На вопрос жены ответил Джеймс:

Если ничего не предпринять, всех ждет смерть. Смерть, понятно? Или вы можете предложить иной выход? — с издевкой кинул он в испуганные личики близняшек.

Злобная неприязнь, прозвучавшая в голосе Генри, заставила Фреда и Сиднея недоуменно переглянуться. Казалось, ничего не изменилось. Сидящий перед ними человек был по-прежнему энергичен, доволен собой и окружающими… Тогда откуда же этот тон, эта желчь?

Поза Джеймса Генри подчеркивала его силу и агрессивность: казалось, что, даже сидя, он словно коршун парил над слабыми птахами, готовый не только заклевать их, но и не дать им поймать ни единой мошки, чтобы утолить голод. Обреченные на медленное умирание, пичуги робко копошились возле самой земли, не в силах ни взлететь, ни спрятаться от зорких глаз.

Этот образ так развеселил Сиднея, что он громко рассмеялся.

— Что это ты так заливаешься, черт возьми? Нашел время! — вскинул на него зеленые глаза Генри.

Старик сдержал смех и слабо взмахнул рукой — не обращай, мол, внимания. Однако Генри не отставал:

— В чем ты обнаружил причину для веселья?

— Не имеет значения. Уж лучше смеяться, чем горевать, — как истинный философ ответил дядя Сидней.

— Тогда хихикай и дальше, да помни, что скоро заплачешь е… слезами.

Глаза Сиднея полезли на лоб.

— Ничего себе лексикончик. Ты, кажется, забыл, что здесь дамы.

— Интересно, что это тебе не понравилось? — угрожающим тоном проговорил Джеймс.

— Да просто мы в твоем возрасте не использовали подобные словесные перлы — особенно в женском обществе.

— Словесные перлы? Какие это?

— В разговоре ты применил неприличное прилагательное на букву «е». Ты понял меня, Джеймс? — подчеркнуто спокойным тоном проговорил дядя Сидней.

— Тебе примерещилось, старик! — возмущенно прорычал Генри. — Только недоразвитые кретины используют — из-за бедного словарного запаса — недозволенные в приличном обществе выражения. Или таким способом ты обвиняешь меня в скудоумии?

Во взгляде Сиднея появились недоумение и настороженность. Помолчав, старик произнес, словно обращаясь к больному ребенку:

— Все хорошо. Поговорили немного, и теперь забудем о подобной ерунде.

Но, похоже, Генри и не думал униматься. Все с тем же напором он продолжал допытываться, чего хотел добиться Сидней Райн. Тот слабо отбивался от словесных нападок своего молодого оппонента.

Между тем экран телевизора демонстрировал все новые и новые картины повального безумия — пожары, погромы, убийства…

Распаляясь все больше, Джеймс Генри обратился к своим молчаливым женам все с тем же сакраментальным вопросом:

— Неужели я мог сказать нечто неприличное? — и когда те дружно покачали головами, снова вцепился в Сиднея: — Видишь, эти женщины свидетельствуют, что ты неправ, приписывая мне какую-то гадость. Я доказал свою правоту, и теперь ты должен извиниться за возведенную на меня напраслину!

Вконец обессиленный идиотизмом ситуации, Сидней Райн был готов на все. Он кротко проговорил:

— Из-за шума телевизора я, по-видимому, ослышался. Вероятно, ты прав, и я прошу извинить меня.

Торжествующая усмешка искривила губы Джеймса, и он мстительно потребовал у старика попросить прощения у всех присутствующих.

Даже теперь кротость не изменила Сиднею Райну: скорее всего он понял, что в крови этого темпераментного человека бурлила отрава — а результат ее действия все они видели на экране. Поэтому его голос звучал ровно и спокойно, когда он снова заговорил:

— Простите меня и вы — все вы — за этот неприятный спор.

Вернувшийся из спальни в гостиную Райн стал невольным свидетелем разыгравшегося здесь скандала. Он обвел взглядом всех присутствующих — затем взглянул на экран телевизора.

Ему показалось чудовищным, что происходящее там уже больше не затрагивало его. Он перестал реально воспринимать действительность: возможно, что-то где-то и происходило, но не в этом мире, не с этими людьми… И были ли люди?..

Взяв пульт управления, Райн решил выключить докучную помеху, но ему внезапно показалось, что одним нажатием кнопки он выключит все — и останется единственным обитателем… чего?.. На это он не нашел ответа.

Его накрыла с головой — так, что даже померк свет, — волна отчаяния от собственного бессилия и никчемности. Бессмысленность, безнадежность и тщетность каких бы то ни было усилий сжали душу. Непривычный к молитвам, он воззвал к Всевышнему…

И тут пришло озарение. Он присутствовал при знаменательном событии в истории страны, даже скорее не страны, а всей Земли — истории, отраженной, словно в капле воды, в событиях этой ночи. Цикл замкнулся, цивилизация пала — и вновь воцарился первозданный хаос.

Сделав глубокий вдох, он нажал кнопку…

Глава 6

Откинувшись на спинку удобного надувного кресла, Райн смотрел фильм. Мерцание экрана, спокойное развитие сюжета и говор на незнакомом языке снимали напряжение и мягко убаюкивали. Выбирая среди множества программ иностранную киноленту, он, не отдавая себе отчета в этом, инстинктивно стремился именно к подобному эффекту.

Райн не получал удовольствия от положенных по графику часов отдыха — раздираемый кошмарами мозг напряженно работал и во время сна, не давая покоя истерзанным нервам. Часто даже не в силах вспомнить, что же ему пригрезилось, Райн поднимался в положенные часы измотанным до предела.

И теперь, забывшись в кресле, он — как ему казалось — обрел наконец желанную тишину; постепенно удары пульса перестали болезненно отдаваться в висках… человек погрузился в долгожданный сон…

Он опять в большом зале.

Тускло мерцает паркет.

Приглушенный свет — почти полумрак.

Это какое-то призрачное освещение — словно голубой лунный свет пронзает дымку тумана.

На стенах черные ленты.

И маски. В полутора метрах от пола.

Словно посмертные маски некогда живших… или живых? людей.

«Продолжаю полет…

Цель полета по-прежнему Мюнхен. Скорость чуть ниже скорости света.

Корабль летит на Мюнхен.

Я знаю, что я… наук — история наук — история наук…

Это правда.

Я хочу рассказать любому, кто захочет это узнать.

(Нет нужды говорить — некому говорить — это не имеет значения…) Продолжаем смотреть.

Вот только куда?»

Нет, это не посмертные маски — на тех если не умиротворение, то хотя бы примирение. Черты изображенных здесь людей искажены ненавистью, вожделением, жадностью.

С одной из масок на него глянуло лицо Джозефины — застывшее выражение безумия сделало его почти неузнаваемым. Здесь и Александр, его младший сын. Открытый рот со струйкой слюны и бессмысленные глаза говорят о слабоумии.

Какая-то замедленная музыка. Под нее невозможно танцевать — и пары просто топчутся на месте. Темп музыки постепенно стал еще медленнее — словно окончательно раскрутилась пружина граммофона, — танцующие почти остановились. Теперь видны их лица — лица весьма состоятельных людей, уверенных в себе и знающих цену всему на свете.

Выражение глаз не разглядеть — их скрывают круглые солнцезащитные очки. За высокими окнами притаилась ночь.

Музыка стихла окончательно.

Ее сменил барабанный бой. Сначала он едва слышен, однако грохот постепенно нарастает.

Но вот барабаны стихли. И вновь музыка — но это заупокойная служба.

Вновь возник приглушенный рокот барабанов. В какой-то момент к мелодии панихиды присоединился высокий, пронзительный крик. Возможно, это плакальщица голосит по усопшему…

Темп звуков резко ускорился, неистово гремят барабаны, им вторят какие-то нечеловеческие вопли.

Люди давно перестали танцевать: они сгрудились в центре зала, их лица обращены к мраку за окнами. Черные очки, шелест голосов, ночь…

«Ночью не слишком поздно случилась беда».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«В ночь обмана случилась беда».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Ночью в мае случилась беда».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«В мае еще и еще раз беда».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Одна майская беда».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Кто-то может принять».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Кто-то уничтожает это».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Превращенное в ничто».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Ничто».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Кто-то».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Победил».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Побеждает».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Заключение».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Н».

Запрос: «В чем точная природа катастрофы?»

«Ответ отсутствует».

«Ответ отсутствует».

«Ответ отсутствует».

«Конец связи. Произведите очистку памяти и обнулите, если требуется».

Люди в центре зала все еще смотрят в окна. Но теперь их лица слегка повернулись к Райну: он с Джозефиной и детьми почему-то стоит возле одного из окон.

Становится понятным, что люди в очках говорят о них. Райн обнимает одной рукой жену, другой притягивает к себе мальчиков: он ощущает опасность, исходящую от толпы.

Громыхание барабанов и звуки оркестра становятся невыносимо громкими, от пронзительного крика ломит уши, темп убыстряется — все сливается в одно оглушительное крещендо…

«Надежда Демпси» стремится к точке пространства, обозначенной как Мюнхен 15040.

Скорость звездолета чуть ниже скорости света. Только на Мюнхен.

Состояние нормальное.

Состояние нормальное.

Состояние нормальное.

На пульте замигал сигнал тревоги, освещая красным светом табло с каким-то сообщением. Райн попытался прочесть его, но буквы расплывались и не желали складываться в слова. Что же все-таки произошло? Нахмурив брови, он пытался сосредоточиться. Где-то вкралась ошибка, которую по-видимому не зарегистрировали приборы. Или он при расчетах пропустил нечто существенное. Тревожный сигнал свидетельствовал о том, что со спящими в контейнерном зале не все в порядке.

Усилием воли Райн заставил себя проснуться. Фильм все еще продолжался, и Райн удивился, как многое он успел пережить во сне за столь короткий промежуток времени.

Отзвуки кошмара продолжали напоминать о себе: потное тело ослабло, язык с трудом ворочался в пересохшем рту. Глубоко — до боли в груди — вздохнув, он выключил ненужный уже телевизор и вышел в коридор.

Громыхая башмаками по металлическому полу, одинокий космонавт устремился в массажный кабинет, расположенный на той же палубе, что и его каюта.

Рывком открыв дверь, он вошел в небольшое помещение с узкой медицинской койкой. Райн ложится навзничь и последовательно включает на панели команды «Пристегнуть ремни» и «Массаж».

Автоматически освобожденный от ремней после процедуры, Райн поднялся и вновь зашагал по коридору. Массаж лишь вызвал боль во всех мышцах, но не избавил от тумана в голове.

Теперь по расписанию следовал прием пищи. С трудом запихав в рот все, что появилось на выдвижном столике, Райн отодвинул шторку иллюминатора и выглянул в беспросветную космическую ночь.

Внезапно ему показалось, что снаружи что-то есть — какая-то неясная фигура на миг заслонила от него небольшую группу звезд. Отпрянув от иллюминатора, он на секунду закрыл глаза и вновь вгляделся в безмерное пространство. Ничего.

Как бы он хотел увидеть конечную цель своего путешествия! Но до нее оставались еще два года полета — из пяти расчетных лет. Он знал только ее название — Мюнхен 15040, одна из планет звездной системы Бернарда, наличие которой и приблизительные параметры определены астрофизиками Земли. Они уверяли Райна, что ее условия пригодны для поддержания жизни тринадцати землян, заключенных ныне в недрах звездолета, — тринадцати, из которых бодрствует лишь он.

На мгновение Райн испытал гордость за осуществленный им дерзкий побег с Земли. Но дела призывали его в главный отсек. Он вернул шторку на место и снова вышел из каюты.

Несмотря на потраченные усилия, он так и не смог избавиться от пришедшего во сне чувства опасности.

Для того чтобы еще раз перепроверить все свои действия, Райн, прежде всего, включает на компьютере программу внутреннего контроля. Получив ответ, что все системы в норме, он вводит снятые им в контейнерном зале параметры и вновь осуществляет необходимые расчеты.

Сравнив результаты с предыдущими вычислениями, Райн убедился в их полной идентичности.

Следовательно, он ничего не упустил.

Тревога, вызванная кошмарными сновидениями, постепенно утихла.

Глава 7

Райн ввел отчет в компьютер и еще раз перепроверил свои расчеты. Затем, удовлетворенный результатами вычислений, дал отбой и, тихо напевая какой-то бравурный мотивчик, вынул из ящика свой исповедальный журнал.

Оставшиеся до следующего сеанса связи пятнадцать минут Райн, как обычно, посвятил заполнению очередной чистой страницы красного фолианта. Повторив — теперь уже в письменном виде — традиционный восьмичасовой рапорт и отчеркнув его от неофициальных заметок красной чертой, он приступил к тому, что давало ему силы противостоять одиночеству, — к интимной беседе с неким молчаливым слушателем.

«Единственный действующий обитатель корабля, я переживаю всю глубину и высоту эмоций, не ослабевающих от сравнительно небольшой физической нагрузки и не прерываемых ничьим вмешательством».

Пожав плечами, Райн сдвинул брови и, не исправляя написанного, принялся торопливо строчить дальше.

«Конечно, это означает душевные страдания, поскольку я становлюсь жертвой собственных чувств. Но в то же время испытываю и ни с чем несравнимую радость. Выглянув недавно в иллюминатор и вновь поразившись необъятности Вселенной, я припомнил, что я — вернее, все мы — сотворил для того, чтобы спасти себя. Мысленно возвращаюсь к тому, что с нами было, и теряюсь в догадках, что будет дальше».

Оторвавшись от записи, Райн распрямил спину и неопределенно помахал ручкой в воздухе, не в состоянии короткой фразой сформулировать мелькнувшую мысль.

Так и не придумав ничего путного, он провел красную черту и убрал красный журнал в ящик. Встав с кресла командира корабля, Райн сделал несколько шагов по отсеку и вновь решительно вернулся к пульту. Секунда — и он вновь принялся заполнять убористым почерком листы увесистого фолианта.

«К сожалению, нам не удалось уберечься от безумия, охватившего мир. Пришлось пожертвовать кое-какими идеалами, но, в отличие от остальных — не осознающих, что творят, — мы понимали, чем жертвуем, и пошли на это сознательно.

Справедливости ради следует признать, что на какое-то время мы превратились в равнодушных зрителей — чудовищность происходящего больше не затрагивала душу. Возможно, это была защитная реакция организма на непрерывный ужас — и это спасло наш разум. Порой случалось принимать участие в вакханалиях безумцев, но и тогда мы не теряли из виду уготованное нам предназначение. Однако даже теперь, спустя несколько лет, я сожалею о некоторых поступках… И хотя не считаю, что цель оправдывает средства, мы, тем не менее, уцелели в этом аду.

Да, нам предназначено возродить нормальное человеческое сообщество в условиях не тронутой распадом новой планеты. Наш разум уцелел, и мы способны, надеюсь, достойно воплотить в жизнь поставленную задачу.

Мои оппоненты — если бы таковые нашлись — могут посчитать эту затею утопией. Я чувствую, как нечто подобное мелькает и в моем подсознании. Но будем оптимистами — потому что иначе мы не сможем уцелеть.

Что ни говори — идеальных людей не существует. И мы далеко не безупречны: это проявлялось и прежде, еще до всеобщего помешательства, и только усугубилось впоследствии. Но мы — единая семья, и поэтому общих качеств в нас гораздо больше, чем различий. В этом залог успеха нашего предприятия.

Я искренне верю в это».

Распрямив согнутую спину, Райн размял затекшую руку и взглянул на часы — до очередных замеров еще несколько минут. Поэтому он снова склоняется над журналом.

«Не представляю, как мы смогли выдержать напряжение последнего периода. Степень его я особенно остро почувствовал в сравнении с размеренной обстановкой звездолета: постепенно нервы успокоились, и я понял размеры разрушения своей сущности. Увы, общество безумцев наложило печать и на меня. Однако само осознание падения придает надежду на полное выздоровление, хотя я не сомневаюсь, что со временем мне еще не раз припомнят прежние грехи, — интеллект спящих, не видоизменяясь, дремлет вместе с ними.

Мы все восприняли случившееся как внезапную катастрофу — сродни стихийному бедствию. И наша психика тяжело прореагировала на фатальность изменений. Если бы дали себе труд время от времени оглядываться назад, то смогли бы заранее увидеть признаки надвигающегося кризиса, и травма оказалась бы не столь сильной. Увы, я сделал такой вывод не в условиях реалий Земли, а лишь в безмолвии космического пространства. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

Помнится, мы сетовали на то, что прежде было лучше: такое во все времена говаривали и до нас. Еще Иеремия ссылался на проблему роста населения и уменьшение производства. Как оказалось, то были вехи на пути к всеобщему краху. Их не замечали: людям свойственно прятать голову под крыло, действовать по принципу „моя хата с краю“. Даже наше поколение позволило себе роскошь не заметить прихода к власти сначала „красных“, потом „коричневых“».

Райн перестал писать и подумал, что, попадая в стрессовую ситуацию, люди обычно занимаются мелочами, поскольку те не требуют особой затраты сил. Человек по своей сути парадоксален. Райн вспомнил старую байку о чудаке, потерявшем в доме кольцо: он принялся искать его на улице, поскольку там светлее. Губы Райна искривила мрачная усмешка.

Он снова вернулся к журналу.

«Люди всегда стремятся отыскать того, кто будет решать за них все проблемы — и, в зависимости от результата, либо восхвалять его, либо забрасывать камнями. Всегда проще не полагаться на свой разум, а следовать за кем-то, наподобие крыс, бредущих под дудочку крысолова Геммелина».

Написанное развеселило Райна.

«Это стремление спрятаться за чью-то спину породило бесчисленных вождей, фюреров, дуче, пророков, провидцев, духовных наставников разного толка. Хороший профессионал-политик не пользуется спросом — он приземленный практик, занимающийся сиюминутными нуждами людей. А тех привлекают броские лозунги — поэтому с большей охотой они кидаются в объятия к плохим поэтам, плохим художниками и иже с ними: хорошие деятели в области искусств ведь тоже профессионалы и поэтому заняты своим делом, а не политикой. В результате миром правят непрофессионалы, пичкая своих адептов мало вразумительными идеями — простыми, как амеба, и бессмысленными, как мыльные пузыри. Вот под их руководством человечество и подошло к своему пределу. Может быть, всемирная встряска вправит им мозги, а может быть, они так и погибнут, не уразумев, что из века в век своими руками толкали тележку-жизнь к пропасти. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем об этом — связь с Землей потеряна уже сейчас, а впереди еще два года пути.

Не устаю радоваться, что мы вовремя унесли ноги, воспользовавшись сведениями астрофизиков и этим звездолетом!»

Расписанное по минутам время командира заставило его вернуться к рутинным делам. Сейчас, например, необходимо тщательно проверить двигатель. Со вздохом положив журнал в ящик и задвинув его, Райн занялся контрольным тестированием каждого узла.

Райн постиг азы управления космическим кораблем самоучкой, и в критический момент это увлечение пригодилось. И теперь, считывая показания компьютера, он погрузился в воспоминания о тех днях, когда даже в кошмарном сне не мог увидеть себя в капитанском кресле, за пультом звездолета.

Профессиональным делом Райна был бизнес. Перед его мысленным взором возник сорокалетний крепыш с крупным лицом и упрямым взглядом пристальных глаз — явно опасный для конкурентов представительный человек, знающий себе цену. Под стать солидному образу хозяина и его рабочий кабинет — просторное помещение с основательной деловой мебелью.

Всю свою жизнь Райн оставался бойцом. Это качество помогло ему и в космосе: не сдаться обстоятельствам, оказавшимся выше человеческих сил, помог именно бойцовский дух. Но здесь его конкурентом была беспредельность космоса, а ставкой — жизни двенадцати доверившихся ему людей.

Живи он десяток тысяч лет назад, он и там, вероятно, первым кидался бы в бой, подстрекая сородичей боевым кличем и размахивая зажатым в руке бивнем мамонта. В земных же реалиях современного мира он занимался производством игрушек.

Но не как старый крестьянин в маленьком красивом домике, вырезавший марионеток. Ему принадлежала фирма, приносившая миллион фунтов в год. Она выпускала детские видеотелефоны, пластиковые молотки, чудесные миниатюрные ракеты, говорящих кукол в человеческий рост, детские автомобили с автоматическим переключением передач, настоящие автоматические кухни, овец, которые блеяли как живые — и вообще все, что прыгало, ездило, шумело, ломалось и затем, тайком и с проклятьями, выкидывалось родителями в мусорные баки во всех городах западного мира.

Райн нажал кнопку, которая соединила его с кабинетом управляющего фирмы, Оуэном Пауэллом. Тот стоял на четвереньках, наблюдая за двумя шагавшими по ковру трехфутовыми куколками.

Пауэлл обернулся на зуммер видеотелефона и слегка запыхавшимся голосом произнес:

— Привет, Райн!

Райн кивнул, и в этот момент послышался отчетливый нежный голосок:

— Привет, Оуэн! — Это проговорила одна из кукол.

— В прошлый раз ты именно ее имел в виду? — поинтересовался Райн.

Кивнув головой, Пауэлл поднялся с пола и продолжил:

— Здорово получилось, не правда ли? Представляешь, как будут радоваться детишки: еще бы, купленная малышу кукла отвечают на его — и только его! — вопросы. Технология этого совсем простая. Надо, чтобы в магазине ребенок заговорил с ней. Запоминающее устройство куклы запечатлевает его голос в памяти — и вот, пожалуйста! Емкость памяти позволяет отвечать примерно на двадцать пять вопросов.

Райн несколько поубавил радость Оуэна, заметив:

— Чтобы был сбыт, необходимо установить разумную цену.

Фанатик игрушечного дела, Пауэлл великолепно смотрелся бы у окна деревенской хижины со стамеской в руках, вырезая из полена какого-нибудь Пиноккио. Но заработок в фирме Райна — примерно двадцать тысяч в год — сделал участь кустаря-одиночки мало привлекательной. Однако деятельность в бизнесе имела свои негативные стороны. Вот и теперь Пауэлла смутил вопрос о цене за новую разработку.

— А как вы смотрите, если снизить розничную цену до двадцати фунтов? Иначе затраты не окупятся…

Разумное предложение, но следует все обсчитать, — сдержанно произнес Райн. — Времени до Рождества у нас достаточно, чтобы определить приемлемую цену. Тогда, кстати, мы и проверим свои выводы, выпустив в продажу небольшую партию.

Пауэлл с готовностью кивнул.

В общении с Пауэллом Райн предпочитал подчеркнутую сдержанность: Оуэн относился к той породе подчиненных, которые — подчас даже в ущерб делу — готовы свернуть горы ради похвалы начальника. С такими надо держать ухо востро. Особенно если собираешься навязать им малоприятное поручение, что тут же и сделал Райн:

— А сейчас требуется вот что. Во-первых, надо сообщить на фабрику Эймсу о замене булавки для Королевы Кукол с прежней на IV модель. А во-вторых, предупредить Дэвиса о прекращении поставок до тех пор, пока он не погасит долг.

Пауэлл принялся возражать:

Без наших вливаний он не протянет и месяца, и тогда из его долга мы сможем вернуть лишь какие-то гроши! А так он, может быть, еще и встанет на ноги.

Райн недовольно отмахнулся:

Это означает снова потерять не менее десятка тысяч фунтов, притом без малейших гарантий. Нет, так не пойдет. Позвони и передай ему мое решение.

— Хорошо, обязательно распоряжусь, — капитулировал Пауэлл.

Райн удовлетворенно кивнул и выключил связь.

Чуть помедлив возле стола, Райн вынул из ящика флакончик с зелеными таблетками и, плеснув в резной хрустальный стакан немного воды из такого же раритетного графина, запил лекарство. Отойдя к окну, он полюбовался на отблеск хрустальных радуг в полированной глади стола, а затем замер неподвижной глыбой — руки за спиной, короткие крепкие пальцы сцеплены в замок, голова по-бычьи чуть наклонена вперед.

Обращенный внутрь взгляд говорил о напряженной деятельности мозга — решение, которое должен был принять Райн, было не из легких.

Надо признать, ему, наконец, повезло с управляющим.

Пауэлл не шел ни в какое сравнение ни с вечно недовольным Конроем, ни со сменившим его Эверсом. Если Конроя Райн раскусил сразу и постарался тут же избавиться от него, то в отношении Эверса он здорово ошибся.

Чуть надменный и неразговорчивый, Эверс сначала показался ему скромным и деликатным, склонным никого не тревожить понапрасну. Но когда выяснилась его почти патологическая боязнь общения, пришлось расстаться с ним. Подумать только! Управляющий не отвечал на телефонные звонки, постоянно давая отбой; отказывался встречаться не только с клиентами, но даже с руководителем! О каком процветании производства могла идти речь при подобных обстоятельствах!

Райн и сам с удовольствием прервал бы отношения с некоторыми клиентами, да и с кое-кем из работников фирмы. Но на первом месте у него всегда стояла польза, и при выборе между процветанием дела и дискомфортом общения он всегда выбирал первое.

Нынешний управляющий, Оуэн Пауэлл, хотя и отличался некоторой небрежностью, а подчас и забывчивостью, оказался весьма эффективным работником — умным и изобретательным. Он прекрасно разбирался в индустрии игрушек, чувствовал веяния моды и улавливал перспективы сбыта. Но Райна раздражало прилипшее, казалось, навечно к его физиономии выражение собачьей преданности и покорности, постоянное стремление «есть глазами начальство», ежесекундная готовность немедленно выполнить приказ — хоть за поноской сбегать, хоть тапочки принести.

Такая открытость чувств и непосредственность поведения, думалось Райну, сродни глупости: разумный человек должен быть более осторожным, сдержанным… А ведь Пауэлл далеко не дурак.

Возможно, правда, все объяснялось достаточно просто: Пауэлл, как и любой валлиец, легкий и дружелюбный в общении человек. Однако Райн знал, что каждый валлиец прежде всего защищает интересы своего клана.

Он тут же припомнил, что самыми опасными в городе считались именно валлийские банды. Откуда-то из подсознания выплыла мысль о том, что следовало бы приобрести автоматический пистолет и научить им пользоваться домашних, хотя бы старшего сына и жену.

Как-то Сондерс, бывалый репортер из «Счастливого голоса», вызвал у Райна некоторое недоумение своими рассуждениями о его управляющем. Помнится, он сказал:

— Твоему Пауэллу не мешало бы сменить фамилию: уж очень она смахивает на валлийскую. А с этими националистами из Уэльса и так хватает хлопот, возьми хотя бы недавние беспорядки. Предположим, конкурирующая с тобой фирма игрушек «Луч Луны» кое-кому намекнет о том, что твой ближайший помощник родом из Уэльса, и тогда тебя заклеймят в печати как покровителя валлийцев. Думаю, это доставит тебе массу хлопот, особенно если такой слушок появится во время очередной заварушки. Уверяю тебя, покупатели валом повалят к твоим конкурентам с фамилией, например, Джонс или что-то вроде этого, а ты останешься считать убытки. Пауэлл всегда так преданно ловит каждое твое словом — только намекни и охнуть не успеешь, как он станет ну хотя бы Смитом. Скромненько, но со вкусом.

Болтовня старого газетчика покоробила Райна, и он торопливо распрощался с ним. Но семена попали на благодатную почву, и теперь Райна терзали сомнения.

Безусловно, Пауэлл не согласился бы менять фамилию, да Райн и не предложил бы ничего подобного. С другой стороны, Сондерс, разумеется, не думал, что Пауэлл родом из Уэльса, — он только отметил его неподходящую фамилию — и все равно посчитал необходимым обратить внимание Райна на этот факт.

Дело всей жизни Райна оказалось висящим на волоске. Практически на всех предприятиях при найме на работу кадровики решительно отсеивали претендентов с подозрительными фамилиями, даже если их происхождение и рекомендации были выше всякой критики. А у Райна работал настоящий, живой валлиец, который мог оказаться националистом, трудящимся ради Дела Уэльса (довольно темного дела, как это представлялось Райну). Райн еще ни разу не попадал в такое двусмысленное положение.

В сущности, все эти подозрения не стоили и выеденного яйца. Во всяком случае, Пауэлл наверняка оказался бы последним, кого можно было бы заподозрить в каких-то темных делишках: слишком поглощенный своей работой, он вряд ли интересовался политикой.

С другой стороны, имя — это имя. В последнее время массу хлопот причиняли экстремисты разного толка, а после убийства короля дела обстояли совсем плохо. Националисты Уэльса заявили, что это их работа. Но и другие группы тоже утверждали это, стараясь любой ценой повысить свой престиж.

Что и говорить — с житейской точки зрения присутствие Пауэлла смущало Райна. Тут нет вопроса. Однако вы не можете расстрелять человека только по подозрению.

Лицо Райна потемнело, руки напряглись. Он понял, что почва уходит из-под ног, и еле слышно выругался. Потом снова шагнул к столу и потянулся к звонку, чтобы вызвать заведующего по кадрам.

Сгорбившись над столом, Фредерик Мастерсон заполнял какой-то график. В отличие от коренастого и румяного Райна он был высоким, худощавым и бледным. Когда в кабинете резко прозвучал сигнал вызова, Фредерик от неожиданности выронил карандаш и повернулся к экрану. Увидев нахмуренное лицо обычно жизнерадостного Райна, он непроизвольно улыбнулся и спросил:

— Что-то случилось?

Райн сразу приступил к делу.

— Составь, пожалуйста, список всех наших сотрудников с необычными фамилиями и заодно укажи некоторые сведения об их происхождении. — Увидев недоумение в глазах Мастерсона, Райн коротко хохотнул и добавил: — Я никого не собираюсь увольнять, просто необходимо иметь под рукой эти данные… на всякий случай.

Мастерсон усмехнулся.

— В таком случае я начну с тебя. Ведь у тебя ирландская фамилия, верно?

— Перестань насмешничать, Фред. Ты прекрасно знаешь, что я такой же ирландец, как и ты. Во всяком случае, за последнюю сотню лет никто из моих родственников не бывал в Ирландии, даже туристом.

— Ну да, почти по анекдоту — «Снова назовите меня ирландцем, и я приласкаю вас дубиной», — проговорил Фредерик, коверкая слова, как ему казалось, на ирландский манер.

Райн недовольно поморщился.

— К чему паясничать, Фред. Все гораздо серьезнее. Некоторые радетели за чистоту нации, которые плодятся сейчас как кролики, не прочь погреть руки на жареных фактах. Мы должны быть готовы к любым неожиданностям. Поэтому пусть твой отдел проверит досье на всех сотрудников фирмы. Необходимо проследить родственные связи, происхождение, места предыдущей работы. Короче, все, что может нам понадобиться, — ты лучше меня знаешь, где копать. Но я не собираюсь никем жертвовать, поэтому не предпринимай никаких шагов — только список, и все.

Скривив в иронической ухмылке губы, Мастерсон несколько раз кивнул.

— Конечно, конечно, сделаем в лучшем виде.

— Ну как ты не хочешь понять! Единственный путь оградить наших сотрудников от возможных сплетен — это знать о них все. Мы должны парировать любой ход конкурентов, не давая захватить нас врасплох. Разве это не ясно?

Мастерсон вздохнул.

— А как быть с теми, кто попал сюда из Вест-Индии? Их ведь тоже довольно много. Ты же знаешь, что лишь недавно появилось распоряжение не пускать их в страну.

Райн немного подумал, а затем сказал:

— Похоже, негры сейчас никого не интересуют, или я ошибаюсь?

— Пожалуй, нет.

— Вот и прекрасно. Хотя все может быть…

— И то верно.

— Пойми, Фред, я хочу защитить их.

— Само собой…

От разговора с Мастерсоном остался неприятный осадок.

А тут еще в памяти всплыл недавний сон. Казалось, Райн и не вспоминал о нем, но вот теперь — вызванный к жизни какими-то неясными ассоциациями — он вконец испортил настроение.

Во сне он, помнится, вернулся в детство — в старый дом с заброшенным садом, где обитали бродячие кошки. Сжимая в руках пневматическое ружье, он изображал охотника. Кто-то, сопровождавший его в этой игре, выстрелил в одну из кошек. Прежде в саду он ее не видел, иначе бы запомнил белую шкурку с ярко-желтыми пятнами. Вероятно, подобно всем остальным, это животное тоже облюбовало густые заросли сада. Судя по пластырю на боку, кошка уже бывала в переделках, и какой-то доброхот подлечил ее. Спутник Райна своим выстрелом буквально разворотил кошачий бок, но животное, похоже, не заметило чудовищной раны: несмотря на хлеставшую кровь, кошка, громко мурлыча, продолжала идти вдоль забора, направляясь к дому.

Она вошла в отворенную дверь и — словно прекрасно знала дорогу — отправилась на кухню, где обычно выставляли кошачьи плошки с какой-нибудь едой. Там она принялась с аппетитом утолять голод.

Глядя на это странное существо, истекавшее кровью и вроде бы не чувствовавшее боли, Райн испытывал замешательство, не понимая, как следует поступить: то ли избавить ее от страданий еще одним выстрелом, то ли оставить все как есть…

Чрезвычайно противный сон! Райн пожал плечами, удивляясь и прежнему сну, и нынешнему воспоминанию о нем. У него, кстати, никогда не было кошки подобной масти. Тряхнув головой, словно отбрасывая никчемные мысли, он вернулся к прежним размышлениям.

Райн не без основания гордился своим прагматизмом и деловой хваткой: это помогло ему создать надежную фирму с лучшим контингентом сотрудников. Он никогда не испытывал нехватки кадров: люди стремились работать в «Игрушках Райна», поскольку находили там не только хороший заработок и пристойные условия труда, но и человеческое отношение, что немаловажно.

А теперь предстояло — без ущерба для производства — предпринять какие-то, непонятные пока, меры, чтобы предотвратить надвигавшуюся катастрофу. Экспорт не волновал Райна: если не пошатнется положение фирмы внутри страны, то не пострадают и внешние поставки.

Однако некоторый застой в экспорте ощущался и сейчас: разгул национализма грозил заморозить торговлю.

Но если сделать экскурс в глубины истории, станет ясно, что такие болезненные периоды, сопровождаемые всплеском некой патриотической идеи, существовали во все времена. Это своего рода нравственная встряска, позволявшая точно установить, кто есть кто. В принципе Райн ощущал себя сторонником социализма — если, конечно, возможно его безболезненное внедрение в общество. Но и теперь он стремился поддерживать хорошие отношения с профсоюзами, давал рабочим справедливую оплату за труд, старался не подчеркивать свою избранность, пользуясь, к примеру, тем же медицинским учреждением, что и они. Даже предусмотрел — после своей смерти — передачу предприятия работникам фирмы в коллективное пользование, с обеспечением небольшой ренты наследникам. Не без основания он считал, что в фирме его если и не любят, то, во всяком случае, ценят, и полагал, что расистская вакханалия не затронет его любимое детище.

Райн подумал, что внезапный пессимизм его рассуждений напрямую связан с мыслями о Дэвисе. Нельзя мириться с постоянным оттоком средств в эту черную дыру. Потеря нескольких тысяч в данный момент избавит его от еще больших потерь в будущем.

Еще раз вздохнув, Райн снова связался с кабинетом Пауэлла. Там его ожидала все та же картина — Оуэн, стоящий на четвереньках перед парой кукол. Неожиданный звонок Райна заставил его, ойкнув, сесть на пол.

Сдержав невольный смех, Райн поинтересовался, выполнил ли Пауэлл его поручения. Тот с готовностью доложил:

— Я предупредил Эймса о замене украшения и получил от Дэвиса обещание, что он постарается покрыть дефицит.

— Очень хорошо, — проговорил Райн и поспешно отключился, чтобы не слушать восторженной благодарности обрадованного Пауэлла.

Глава 8

Райн решил выяснить, почему питьевая вода, поступавшая из системы регенерации, стала попахивать аммиаком. Похоже, вышел из строя прецизионный фильтр. Чтобы заменить поврежденный элемент, Райн ввел в память самодвижущегося электронного устройства соответствующую команду — и теперь только результат ремонта подтвердит правоту его выводов или опровергнет их.

Да, практичность всегда была сильной стороной Райна: она помогала ему в космосе, она спасла его на Земле. Прагматик Райн сумел сохранить способность трезвого анализа происходящего, тогда как безумные решения одних или бездействие других приводили к краху.

Что ж, он всегда был скор на решения. Хорошие или — с точки зрения обывателей — не очень, они всегда давали положительный результат. Тогда, среди всеобщего распада, именно быстрота реакций и интуиция позволили Райну продержаться чуть ли не дольше всех, а потом — практически без ущерба — выбраться из объявшего Землю хаоса.

Теперь ему несравненно труднее: он больше не чувствовал дружеской поддержки, оказавшись один на один с одолевавшими его недугами слабой плоти, депрессией, болезненным одиночеством. Но вопреки привычной формуле «один в поле не воин» он решил доказать — и прежде всего самому себе, — что способен преодолеть все. Сжав кулаки так, что побелели косточки, он прошипел прямо в мерцающий экран:

— Ни за что не сдамся, ни за что! Мои спутники доверились мне, и я дам им шанс увидеть новую жизнь.

Подавив судорожный зевок, Райн внезапно почувствовал резкую боль в шее. Он повертел головой и подвигал плечами, но болезненное ощущение не прошло. Это еще раз напомнило ему, как важно поддерживать физическую форму. Ну да, здоровый дух в здоровом теле, про себя усмехнулся он.

Он вновь вернулся к делам трехлетней давности. Конечно, не все его поступки заслуживали одобрения — и в других условиях он, может быть, поступил бы как-то иначе. Но самое главное — ему удалось сохранить разум.

Окунуться в море безумия и не утонуть в нем — это дорогого стоит! Ему удалось достичь берега, хотя в борьбе за выживание неизбежны утраты и ошибки. Но как бы то ни было, здравый смысл ни разу не подвел его. Страшно подумать, что могло бы произойти, если бы холодный расчет захлестнули эмоции.

Как там его обычно называли? А-а, вспомнил — везунчиком! Что ж, если просмотреть весь его жизненный путь, то так, в сущности, и оказалось.

Вот если бы и в конце нынешней дороги кто-то его так обозвал, он был бы счастлив.

Да, он остался в живых. Он уцелел. Уцелели все они, спящие сейчас в контейнерном зале.

Его звездолет устремлен к новому, первозданному миру, еще не изгаженному людьми. Человечество, дойдя до точки распада, осталось догнивать на старушке-Земле. И Бог с ним — мы-то выжили…

Райн прервал свои размышления: нельзя разрешить гордыне овладеть собой

— за этим гибель. Да и чем собственно гордиться. Если бы не элементарное везение, ничего бы стоящего и не произошло.

Райн усмехнулся. Было бы забавно проверить себя на соответствие пресловутым семи смертным грехам. Как сказано в этой религии старого времени? «Не убий. Не укради. Не…» Прогнать душу через тесты контроля так, как обычно он проверял корабль. В сущности, какая разница? Тело для души тоже своего рода корабль!

Райн пожалел, что до сих пор не придуман контроль психики. Он не исключал вероятности потерять рассудок: неизвестно, как он переживет многолетнее одиночество в космосе. Но Райн надеялся, что сумеет распознать признаки помешательства и своевременно принять меры.

Предугадать. Это его жизненный девиз.

Он выручал и на Земле, и в космосе.

От размышлений Райна отвлек писк компьютера, сообщившего, что ремонт закончен.

Чуть помедлив, Райн попробовал воду: никакого неприятного привкуса. Что ж, он сумел найти и устранить неисправность. Эта маленькая победа порадовала Райна и вернула ему веру в собственные силы.

Всю свою жизнь Райн полагался только на себя, отвергая помощь психологов, к которым — в отличие от него — обращались очень многие. Он сам следил за своей психикой, улавливая отклонения от нормы. К примеру, ненормально повышенный аппетит заставил его установить причину этого явления и устранить ее. Такой подход касался всех жизненных проявлений, в том числе и работы. Когда Райн не успевал справляться с делами и они буквально заваливали его, он — хотя бы на день — отвлекался от всех проблем и возвращался к ним, бодрый и здоровый, вновь способный все преодолеть. Это исключало неприятные конфликты с подчиненными, а, следовательно, обращалось на пользу делу.

Поэтому его так порадовал успех с ремонтом. Снова все пришло в норму, и тревожные предчувствия уступили место — пусть и хрупкому — ощущению благополучия.

Глава 9

В течение нескольких дней, прошедших с того памятного разговора с Мастерсоном, Райн пребывал в отличном настроении. Дэвис без истерики воспринял требование Райна, и тот — словно в награду за разумность — скостил долг до двух третей. Кроме того, Райн внес залог за квартиру для Дэвиса, обеспечив его жильем.

Но полоса благодушия на этом и закончилась. Как-то утром в кабинет Райна позвонил Мастерсон, и Райн не назвал бы выражение его лица счастливым. Чтобы облегчить заведующему по кадрам начало беседы, Райн заговорил первым:

— Привет, Фредерик. Есть что-нибудь интересное? Выполняю твое поручение, — мрачно ответил Мастерсон и замолчал.

— И что? — поторопил его Райн.

— Фактически я уже кончил и свел все данные в общую таблицу. — Он опять умолк.

Теряя терпение, Райн обеспокоено поинтересовался:

— И как же она выглядит?

В глазах Мастерсона появилось нечто напоминавшее отчаяние.

— Я даже не ожидал такого результата, Райн. Это что-то невероятное. Однако тема не для телефона: мне надо переговорить с тобой конфиденциально. Ты потом поймешь почему. Я могу зайти?

— Какое время тебя устроит, Фред?

— Хорошо бы прямо сейчас.

— Договорились, приходи через полчаса. Мастерсон кивнул и отключился.

Эти полчаса нужны были Райну для того, чтобы собраться с мыслями, внутренне подготовиться к ожидавшему его, как он догадался, потрясению. Автоматически убрав бумаги в ящики письменного стола, вернув на место передвинутые посетителями стулья, он встретил Мастерсона приветливой улыбкой.

Заведующий по кадрам развернул на столе свернутую трубочкой таблицу.

— Ничего себе! — взволнованно произнес Райн, с первого взгляда поняв, какая мина заложена в этой бумаге. — Ясно, почему ты не решился обсуждать подобное по телефону.

Мастерсон кивнул и приступил к пояснениям.

— Десять процентов работников фирмы — это касается в основном северных филиалов — преимущественно эмигранты из Австралии и Ирландской Республики. Еще у десяти процентов отцы или матери родились за пределами собственно Англии — в основном в Шотландии, Уэльсе, Ирландии. Три процента сотрудников фирмы — евреи, правда, родившиеся и получившие образование в Англии. И меньше процента имеют негритянскую и азиатскую кровь. Таков расклад.

Как всегда в минуты замешательства, Райн потер кончик носа.

— И что же с этим, черт возьми, прикажете делать? — И, поскольку в ответ Мастерсон лишь пожал плечами, продолжил рассуждать: — Есть несколько путей пустить нас под откос. Первое. Мы не получим налоговых льгот, потому что правительство — как поговаривают — предоставит их фирмам с полностью английским персоналом. Второе. Как только станут известны эти данные, — он ткнул пальцем в график, — мы тут же лишимся каналов реализации. А третье — это жесткие таможенные правила. Как ни крути, положение очень сложное.

Не только сложное: оно практически безвыходное, если только… — Фред не договорил, лишь исподлобья взглянул на Райна. Райн взъерошил волосы.

— Я пришел к тому же выводу, что и ты, Фред. Существует единственный путь, верно?

— Да, — согласился тот. — Если хочешь сохранить фирму…

— Обстоятельства требуют принести кого-то в жертву, чтобы защитить остальных, так ведь? Разумеется, мы не станем экономить на выходном пособии.

— Но имей в виду — это больше четверти всего списочного состава. Целая армия! — воскликнул Мастерсон.

— Ну мы же не выставим всех одновременно — это уж пахнет настоящим скандалом. Мы станем избавляться от них постепенно, благо время пока не поджимает… Да, и еще нужно поговорить с профсоюзными лидерами, — озабоченно добавил Райн. — Правда, мы всегда находили общий язык.

— Прежде всего, следует запастись их гарантиями, — с какой-то натужной деловитостью проговорил Мастерсон.

— Само собой. — Райн внимательно пригляделся к своему заведующему. — Что тебя так обеспокоило, Фредерик? На тебе лица нет.

— Я все время думаю о Пауэлле, — грустно признался Мастерсон. — Уж он-то вылетит отсюда первым.

— Я понимаю, тебе тяжело, потому что ты впервые столкнулся с необходимостью поступиться частью своих идеалов ради общего дела. Рано или поздно, но такое случается с каждым, поскольку это единственная возможность выжить в этом поганом мире. Уверяю тебя, что и наша фирма рухнула бы, даже не встав на ноги, если бы я не крутился, как флюгер, улавливая изменения ветра. А теперь налетел ураган, название которому национализм. И сейчас самой главной идеологией стала примитивная житейская мудрость: «с волками жить — по-волчьи выть». А за Пауэлла не волнуйся — я найду для него подходящее дело, и он даже не поймет, что попал под увольнение.

— Я все прекрасно понимаю, но от этого как-то не становится легче, — проговорил Мастерсон.

— Пауэлл — фанатик, он помешан на игрушках. Ему впору работать в какой-нибудь мастерской по ремонту кукол или стоять за прилавком игрушечного магазина. Вот я и куплю ему этот проклятый магазин! Он будет счастлив, вот увидишь.

И тут впервые Мастерсон улыбнулся.

— Превосходно. Теперь я пойду, ладно? Кажется, обо всем поговорили. Таблицу я оставлю — мало ли какая мысль еще появится. А у меня есть копия.

Райн кивнул и мягко проговорил в удаляющуюся спину:

— Спасибо, Фред. Я понимаю, как тебе далась эта работа.

— Не стоит благодарности — это мой долг, — раздался голос Мастерсона уже с порога.

Оставшись один, Райн почувствовал облегчение; подобно Джозефине, он тоже страдал от постороннего присутствия. И теперь, в уединении тихого кабинета, он принялся изучать оставленный Мастерсоном документ.

Любой ценой он должен опередить события.

Как бы Райн ни относился к Пауэллу, его увольнение больно ударит по фирме. Похоже, что Мастерсону Пауэлл нравился не только за свои деловые качества. Вероятно, его умилял этот так и не повзрослевший ребенок, подумал, усмехнувшись, Райн.

Мысленно перебирая кандидатов на место управляющего, Райн так и не нашел того, кто смог бы — хотя бы вполовину — заменить Пауэлла. Удивительно, как щедро одарила природа одного человека и творческими качествами, и способностями администратора, и человеческим дружелюбием, и огромным трудолюбием при абсолютной непритязательности, и оптимизмом.

Но даже такие качества не могли гарантировать ему рабочего места. Поэтому он был так безгранично благодарен Райну.

Но вряд ли безгранично предан.

Да и что можно ожидать от выходца из Уэлса? Услужливое воображение Райна тут же принялось рисовать одну картину ужаснее другой. Ему виделись сцены черного предательства, палящие ружья, стекающая с лезвия ножа кровь… и все это под сладкую улыбку не столько Пауэлла, сколько некого собирательного образа валлийца вообще.

Райн одернул себя. Безусловно, Пауэлл не таков. Незачем успокаивать совесть, наделяя хорошего человека чертами оголтелого националиста из Уэлса. Райн вздохнул. Он прекрасно понимал, что должен уволить отличного работника ради собственной безопасности. Одним своим присутствием Пауэлл наносил непоправимый вред фирме… и сотрудникам с безупречным происхождением, хотя далеко не таким талантливым, как предполагаемая жертва.

Заставив себя расставить все точки над i, Райн успокоился.

Он выдвинул ящик стола и вынул готовый завтрак. Сунув его в миниатюрную микроволновую печь, налил в чашку кофе из термоса и вновь порадовался, что освященный традицией обязательный коллективный завтрак приказал долго жить.

Еда — дело довольно интимное, а жующее и чавкающее стадо — зрелище мало эстетичное. И кроме того, в этом свинстве следовало принимать активное участие, передавая хлеб, предлагая напитки, да еще и вести беседу, не забывая, что полупережеванная пища может вывалиться из открытого рта! Очень хорошо, что общие столовые канули в вечность. Из этого, кстати, удалось извлечь пользу не только эстетического порядка: освобожденные площади существенно расширили производственные помещения.

Мелодичный сигнал сообщил, что завтрак готов.

После еды Райн позволил себе немного расслабиться. Он посчитал, что заслужил небольшой отдых, ибо только что принял правильное решение. Конечно, это обойдется в кругленькую сумму, но — принимая во внимание безработицу — убытки окупятся уже к концу года, поскольку новым работникам можно будет платить значительно меньше. Будем надеется, подумал Райн, что все останутся довольны. И он вновь склонился над трудом Мастерсона.

Глава 10

В сущности, все так и случилось. Явно недовольных, пожалуй, не было, потому что в финансовом отношении никто не пострадал — уж Райн постарался. Осталась зарубка в душе — но кто это видит? Главное — разумный подход.

Именно он спас четверых друзей, когда они попали в заварушку на митинге Патриотов. Помнится, это случилось в январе 2000 года. К этому времени на улицах все чаще и чаще стали появляться какие-то религиозные фанатики — толпами и поодиночке, — призывающие к покаянию и очищению от скверны. Райн не понял тогда, что это начало конца цивилизации, предвестники мучительной агонии мира.

Всеобщая сумятица и недовольство еще больше усугубились, когда в том же январе приняли неразумное решение о ликвидации лагерей для иностранцев. Вышвырнутые на улицу обездоленные люди усилили недовольство якобы имеющим место засильем чужаков.

Это, пожалуй, оказалось той последней каплей, что переполнила сосуд ненависти, выхлестнувшейся тогда на Трафальгарскую площадь. Пятидесятитысячное сборище безумцев заполнило не только прилегающие к площади улицы, но и ворвалось в Национальную галерею и собор Святого Мартина. Толпа напоминала голодных крыс, готовых сожрать не только все вокруг, но и друг дружку. Тошнотворное и омерзительное зрелище.

Райн упустил тот момент, когда еще можно было безболезненно выбраться из возбужденной толпы. Напряжение все возрастало. Эта картина вызвала у Райна ассоциацию с котлом, наполненным кипящей внутри сжиженной желчью. Его ядовитое содержимое едва сдерживали тонкие стенки из вооруженных солдат, время от времени стрелявших поверх голов.

На ступенях собора Святого Мартина, попирая их коваными сапогами, стояли вожди движения, озаренные светом прожекторов, в лучах которых кружились хлопья снега. Время от времени кто-нибудь из них подходил к усилителю, и тогда в копошащуюся возле их ног толпу падали, словно камни, трескучие лозунги.

Многократно усиленные, они — устремляясь вверх по главному проспекту Сент-Джеймского парка — долетали? до уединенной комнаты королевы Анны, которая внимала их речам по телевидению; скатываясь вниз — по Уайтхоллу, — этот бред добирался и до самого Парламента.

Но разве Парламент мог ему противостоять?..

Страсти постепенно накалялись — появились недовольные, готовые кулаками отстаивать свои идеалы.

Их пока еще неорганизованные попытки охлаждал не только валивший снег, но и вид оружия в руках солдат и личной охраны вождей.

Почувствовав нежелательное брожение, к микрофону вышел Колин Бисли — лидер Патриотов и член Парламента. Это был коренастый, внушительный человек, монументальность которого подчеркивали длинный черный плащ, перехваченный поясом, и широкополая шляпа, низко надвинутая на глаза. Профессиональный оратор, владевший приемами школы политиков времен Черчилля, он умел управлять толпой, подавляя ее своей мощью и напористой манерой речи. Он произносил слова медленно и четко, словно впечатывая их в каменные лбы слушателей.

Умелый политик, он — в отличие от выступавших — сразу выдал главную идею, не мусоля надоевшие уже лозунги Патриотов:

— Среди нас скрываются чужаки!

И стоило ему только открыть рот, как поднявшийся вихрь подхватил его слова и унес их, казалось, до самого Вестминстера, к Букингемскому дворцу и площади Пикадилли.

А Бисли между тем продолжал, слегка подавшись вперед и уперев подбородок в воротник плаща:

Мы не знаем, откуда они взялись. Мы не знаем, сколько их. Но мы ощущаем их зловещее присутствие. Я призываю народ Англии к бдительности!

Райн понял, что этот Бисли имеет в виду каких-то инопланетян, нечто из детских комиксов о космических войнах. Он удивился, как взрослый человек может произносить подобную чушь, если всем известно, что небо непрерывно обшаривают наблюдатели со специальных постов, построенных по всей стране. Он взглянул на прижатого к нему толпой Мастерсона и криво усмехнулся, но тот, похоже, слушал оратора без иронии.

Между тем Бисли продолжал упорно вколачивать в слушателей уже высказанную мысль:

— Внешне они ничем не отличаются от людей. Они изменили свой внешний вид, чтобы мы не узнали их. И все-таки они не люди. Это — биороботы, посланные из космоса, чтобы поработить нас.

Взглянув на обращенные к нему лица, он заговорил доверительным тоном отца, объясняющего несмышленышу, почему необходимо пользоваться носовым платком:

— Вам, конечно, любопытно узнать, как мы определили, что среди нас появились чужаки. Верно? Это подсказало нам наше зрение! До тех пор пока биороботы не внедрились в человеческое общество, как раковые клетки в здоровое тело, люди на Земле не ведали потрясений. А что теперь?

Сделав эффектную паузу, он вновь загрохотал в полную силу:

— Чем иначе можно объяснить потрясшие нас мятежи и революции? А жертвоприношение детей йоркширскими фанатиками? Или нескончаемые бесчинства и разбой на Западе? Наконец разгул сатанинских маньяков в Фене? Нет числа этим чудовищным фактам! Мне могут возразить, что и прежде случались крупные неприятности, и прежде грабили и убивали. Верно. Но я призываю вас обратиться к статистике. Цифры не лгут! Количество убийств за последние пять лет возросло втрое, а если сравнить с уровнем 1990 года — то в десять раз! Рождаемость упала — в стране почти нет детей! С каждым годом жизнь становится все страшнее. Мы — свидетели национальной катастрофы! А теперь ответьте мне, кто толкает страну к пропасти? Чьи руки обагрены кровью невинных? Кто провоцирует людей на бесчинства и разрушения? Ответьте!

Оглядываясь по сторонам — насколько позволяла дикая давка, — Райн пытался понять, неужели все столпившиеся здесь верят этой трескотне? Что мешает им освистать зарвавшегося крикуна — вера в его правоту или страх перед оружием в солдатских руках?

Он смотрел и ужасался — бред Бисли о притаившихся повсюду чужаках скопище внимавших ему людей воспринимало всерьез! В толпе стали раздаваться сначала одиночные одобрительные выкрики, а потом к ним присоединился многоголосый хор.

Теперь Бисли распространялся о потаенных убежищах пришельцев, призывал выявить и уничтожить их базы, растоптать ядовитую отраву…

И вновь одобрительный гул голосов — слитный, единый, чудовищный в этом своем единстве.

Но ведь не может же Бисли, думал Райн, ограничиться только общими фразами: если он не укажет конкретных методов уничтожения легко опознаваемых субъектов, слушатели просто плюнут на его рассуждения и разойдутся по домам. Если он…

Именно в этот момент вождь Патриотов приступил к практическим указаниям. Патетически-возвышенно он принялся проповедовать религию ненависти.

— Вы хотите знать, как обнаружить их? — и вновь услышав мычание многоголосого стада, продолжил: — Вы их знаете! Вы постоянно видите их, не отдавая себе в этом отчета. Среди них есть и мужчины и женщины, но они не такие, как мы. Приглядитесь внимательно и вы сразу поймете, кто перед вами. Их глаза полны насмешки. Их речи всегда выражают сомнение. Они смеются над нашими идеалами, побуждая нас к неверию. Они всегда стараются избавить от справедливой кары тех, кто поганит наше общество. Они защищают то, что мы порицаем, и хвалят заведомо неприемлемое для нас. Они вербуют себе союзников, не гнушаясь даже опустившихся пьяниц и отпетых мошенников. Я вижу по вашим глазам, что вы поняли, кто наш общий враг. Они явились сюда, чтобы уничтожить достижения цивилизации, растоптать честь и совесть и установить над нами власть беззакония! Так не медлите! Пора вырвать семена зла, не дать им пустить корни, поступить с ними так, как они того заслуживают!

Вскинув вверх руку, он замер в ожидании реакции — и дождался: толпа взревела, неистово потрясая кулаками.

Понимая, что надо уносить ноги, Райн подтолкнул Мастерсона плечом.

— Давай-ка поскорее выбираться отсюда. Да ты не слушаешь меня, Фред! Поторопись — тут сейчас такое начнется!

Словно очнувшись от сна, Мастерсон тряхнул головой. Но ответил Райну все-таки не он, а Джеймс Генри: Нас это не коснется, зря беспокоишься, Райн. Давай лучше вместе с ними устроим облаву на инопланетян! Вот будет потеха!

Глаза Джеймса сверкнули в предвкушении увлекательной охоты. Ну и ну, подумал Райн и перевел вопросительный взгляд на Джона. Тот, хотя и нерешительно, все-таки поддержал предложение Райна:

— Пожалуй, разумнее возвратиться домой. Боже мой, это какой-то массовый психоз!

На скулах Генри заходили желваки.

— Дело ваше. А я останусь.

Толпа между тем пришла в движение, стараясь засосать в свой водоворот и четырех приятелей. Райн продолжал настаивать:

— Образумься, Генри, мы… Но тот перебил его:

Ты разве не слышал, Райн, что наш долг рассчитаться с чужаками?

— Да откуда они возьмутся, остолоп ты этакий! — возмущенно завопил Райн.

— Господи! Мы же разумные люди!

— Вот именно, — тут же прореагировал Генри. — Потому и должны бороться со злом!

Невообразимый шум заставлял их до предела напрягать голос. Толпа наседала на спорящую четверку, и они с трудом удерживались на месте, цепляясь друг за друга.

— Джеймс, Фред! Ну скажи им хоть ты, Джон! Здесь не место для дискуссии! Поговорим дома… — Внезапно раздавшиеся выстрелы заставили толпу смолкнуть, и последняя реплика Райна отчетливо прозвучала в полной тишине: — Это же все чушь собачья, голая пропаганда!

Слова Райна тут же привлекли внимание одного из Патриотов, красная физиономия которого высунулась из-за плеча Генри.

— Ты что такое болтаешь, приятель? А? — вопросил он Райна.

— Вас это не касается, любезный. Ступайте своей дорогой! — отрезал тот.

— Ну это мы еще посмотрим — кого касается, а кого нет, — угрожающе прошипел красномордый. — Все слышали, что ты тут только что вопил! И вот что, приятель, думается — ты их прихвостень!

Надменно вскинув подбородок, Райн процедил сквозь зубы:

— Я не стану дискутировать с вами, уважаемый. И мое мнение вас не касается.

Мастерсон почувствовал, что если не вмешаться, живыми их не выпустят: невозмутимый Райн, кажется, тоже завелся.

— Заткнись! — крикнул он в мерзкую потную рожу Патриота и тут же затеребил за рукав Райна. — Замолчи, сейчас же замолчи! Немедленно отправляемся домой!

— Да тут их целая шайка! — заорал краснолицый. — Держите пришельцев! Вот они!

Люди повернулись на крик и угрожающе зашумели. Но оправившийся от приступа гнева Райн взял инициативу на себя.

— Слушайте все! — громко заговорил он. — Вы только что были свидетелями того, как действуют пришельцы. Они стремятся натравить нас друг на друга. Чтобы распознать врага, надо действовать умно, а не рубить с плеча. Подумайте сами. Разве чужаки стали бы лезть в самую свалку? Нет, они хоронились бы в сторонке, чтобы издали науськивать нас, а потом незаметно скрыться. Разве не так?

Краснорожий в некотором смущении почесал в затылке, а Джеймс Генри выразил общее мнение притихшей снова толпы, проговорив:

— Скорее всего именно так. Надо немедленно отыскать их!

Возбужденные предстоящей облавой люди единой массой шарахнулись к выходам с площади, подхлестывая свое рвение истошными воплями:

— На улицы! Остановить чужаков! Поймать! Уничтожить! С нами Бог и наши вожди! На улицы!

Людской поток подхватил четырех друзей и потащил их прочь от паперти собора. Теперь предстояло выбраться из толпы, что оказалось делом не только сложным, но и болезненным: в давке им основательно намяли бока и оторвали несколько пуговиц. Однако миновав Национальную галерею, они оказались наконец на Оксфорд-стрит. Здесь можно было немного передохнуть и оглядеться.

Все облегченно вздохнули, и только Джеймс Генри, видимо, не понял намерения остальных. Когда они продолжили путь и оказались возле Гайд-парка, Генри удивленно спросил:

— Куда это мы идем? Мы же хотели ловить космических бандитов.

Почти детская обида, прозвучавшая в словах Джеймса, заставила Райна улыбнуться: ну как же, у мальчика отобрали любимую игрушку! Но подавив неуместный смех, Райн внушительно ответил:

— Мы идем ко мне. Там я расскажу о пришельцах то, о чем умолчали ораторы.

Почти без сил, друзья наконец добрались до квартиры Райана.

Как только дверь за ними захлопнулась, Джеймс Генри потребовал, чтобы Райн рассказал, что же ему известно о пришельцах.

— Ты имеешь в виду тех, кого на митинге именовали нелюдями, да? — уточнил Райн. — Так вот. Самые настоящие нелюди — это Патриоты: им присущи все качества, которые перечислял их предводитель Бисли.

Озадачив своим ответом Генри, Райн направился к бару, чувствуя, что всем не мешает подкрепиться.

Генри между тем переварил полученную информацию и задумчиво, без недавнего запала, сказал:

— Что ж, это вполне возможно…

С сожалением покачав головой, Райн передал ему бокал.

— Ох, все не так просто. Это не детская игра, где точно установлено — здесь свои, там чужие. Господи! Я полагал, что освоение космоса даст нам простор для творчества, стимулирует взлет научной мысли. А вместо этого возрос только страх! Прежде люди боялись лишь себе подобных — придут, мол, и захватят наши угодья. Казалось, цивилизация избавила нас от страха. Ан нет! Теперь мы боимся инопланетян — прилетят, мол, и колонизируют Землю! Так невозможно жить, Генри. Это болезнь.

Зеленые глаза Генри выразили лишь недоумение.

— Я не понимаю, — произнес он.

— У нее существует даже название. Ты слышал о паранойе?

— Да, что-то вроде патологического страха: люди чего-то боятся, всех подозревают…

— Все значительно сложнее. Паранойя — это возникновение немотивированной идеи, подавляющей нормальное течение психической деятельности мозга. И одно из проявлений — необоснованный страх. Охваченный им человек противостоит любым посторонним доводам — он просто не воспринимает их, считая единственной истиной лишь свои представления. Как знать, может быть, толчком к болезни служит нечто настолько ужасное, что человек либо боится взглянуть в лицо действительности, либо инстинктивно пугается трудности в борьбе с этим. Вот что такое в действительности паранойя, Генри.

— И что из этого следует?

— Да только то, что уже больному обществу подбрасывают определенную идею, способную отвлечь его от истинного положения вещей. Вспомни, к примеру, Гитлера, который вызвал массовый психоз запугиванием немцев евреями и большевиками. А Маккарти? Тот оперировал коммунистическими заговорами. Да что далеко ходить — наш собственный Енох Пауэлл использовал в качестве козыря в своей игре массовую иммиграцию из Вест-Индии. Все дело в том, чтобы семена лжи попали на благодатную почву.

Нахмурив брови, Джеймс Генри возразил:

— Мне кажется, нельзя все валить в одну кучу, Райн. Была определенная польза, когда мы избавились от иммигрантов и стали нанимать на работу только англичан. Где-то ведь надо провести черту, Райн.

Райн махнул рукой.

— Ну хорошо. А как тогда быть с этими «пришельцами из космоса»? Разве они влияют на экономику? Пойми, Генри, это просто уловка Патриотов, чтобы чужими руками избавиться от инакомыслия, мешающего их безумным планам.

Вероятно, приготовленный хозяином напиток уже оказал на Генри благотворное влияние. Он слегка улыбнулся Райну и произнес чуть виноватым тоном:

— Пожалуй, я немного перестарался, старина.

Райн похлопал его по плечу.

— Все мы хороши… И все это от неопределенности: мы не знаем, куда катится мир. У нас нет опоры ни на правительство, ни на общество. Напряженность возрастает, и Патриоты предложили свой способ стравить излишки пара, открыв клапан «охотой на ведьм». Нам нужно найти свой путь. Не глобального спасения мира — с ним и так все ясно, — а только для нашего маленького сообщества.

Молчавший все это время Джон спросил брата:

Ты что-то задумал? Тот развел руками:

— Я пока только сформулировал цель найти выход из этого хаоса…

Оглядываясь назад, Райн еще раз убедился, что именно этот разговор после митинга Патриотов и привел всех на борт космического корабля под названием «Надежда Демпси», летевшего теперь к планете звездной системы Бернарда со скоростью чуть ниже скорости света.

Глава 11

Великая молчаливая чернота космоса равнодушна и безжизненна. Лишь призрачные отблески звезд на металлической обшивке корабля позволили бы увидеть слабое движение в безграничном просторе вселенной.

Эта невесомая хрупкая пылинка, подумал Райн, содержит в своих недрах все, что осталось после земной катастрофы. Работа на корабле, ставшая для Райна автоматически привычной, не занимала бездействующий мозг и поэтому его терзали воспоминания. Мысли Райна постоянно возвращались к прошлому, где — пусть и небезоблачно — протекала его жизнь в заботах о семье, работе, друзьях и близких.

Теперь она сжалась до размеров космического корабля, точнее — до контейнерного зала, где ныне покоятся и его семья, и его друзья… Когда-то там, на Земле, они были счастливы, но лишь до тех пор, пока не оказались в адской ловушке…

Записав в бортовом журнале традиционный рапорт, Райн отер тыльной стороной ладони лоб и проговорил написанное в микрофон. Затем провел красную черту и приступил к неофициальной части своих заметок.

«Закончился еще один день.

Боюсь, я сильно изменился и, увы, не только внешне: изменилось мое активное отношение к жизни. Хотя чему тут удивляться? Активность предполагает результат, а его-то и нет… Но после посадки на новую планету понадобится вся моя былая предприимчивость. Однако до этого еще так далеко, что мне трудно мобилизовать себя. И тем не менее мрачные предчувствия не дают мне покоя».

Предчувствия всегда были сильной стороной его натуры: он начинал действовать, руководствуясь едва уловимыми признаками грядущих событий или проблем. Пожалуй, он один из первых ощутил начало распада общества и всю свою энергию направил на решение задачи, как выжить в преддверии ядерной катастрофы. Выход — один: звезды. Удалось узнать, что автоматический исследовательский корабль открыл существование планетной системы, центром которой была звезда Бернарда, причем две из планет по своим параметрам напоминали Землю.

Экспедицию финансировало недавно образованное Межнациональное Объединение — и это был его первый крупный проект. Глобальная же цель Объединения заключалась в создании безрасового общества.

Что ж. Можно, конечно, оставаться романтиком и сидя на пороховой бочке, подумал тогда Райн.

Однако время утопий давно кануло в вечность.

И вновь на бумагу стали ложиться слова: «Уже не раз мой незагруженный мозг подбрасывал идею разбудить кого-нибудь из спящих. Например, Джона. Тогда легче станет следить за физической формой: совместные тренировки более продуктивны, чем одинокие занятия на тренажерах. Я просто заболел этим наваждением. А иногда меня посещают и вовсе игривые мысли: а что если разбудить одну из женщин? Эротические шалости взбадривают не хуже занятий спортом! Как хорошо, что никто не увидит мои откровения, — вот бы порадовался! Здесь, в космическом одиночестве, я понял, почему в прежние времена люди часто вели дневники, — в любых обстоятельствах они помогали и будут помогать избавляться от стрессов».

Под впечатлением написанного Райн хихикнул, подумав, как легко было бы надуть старину Джона…

Поймав себя на неуместном веселье, Райн вздрогнул, распустился вконец, отругал он себя, обман одного — это предательство всего замысла. К чему тогда жертвы…

Но мысленный суровый выговор не испортил хорошего настроения Райна, и в конце текста появилась жизнерадостная запись: «Надо принять холодный душ!».

Расписавшись в журнале и сунув его в ящик стола, Райн еще раз проверил приборы, сравнил данные компьютера со своими расчетами и покинул главный отсек.

Никогда не изменявший своих решений, Райн постоял под ледяными струями и действительно почувствовал себя гораздо бодрее. Растерев тело до красноты, он вернулся в каюту, облачился в свежее белье и выбрал диск с симфонией Мессиана. Зазвучала великолепная музыка «Турангалилы», в которой звуки рояля перемежались странными и прекрасным переливами электрооргана «Волны Мартено». На шестой части — «Сад сновидений любви» — Райн уснул…

В своем сновидении он оказался в обширном помещении, пол которого выстлан платиновой плиткой. Это капитанский мостик большого корабля, раздвигающего форштевнем не воду, а листву.

Она темная, взъерошенная, тревожная — словно под ней скрыта некая опасность. Такая тревога исходит, к примеру, от полотен постимпрессионистов, создаваемых рваным штрихом и неопределенным цветом фактуры.

Райн подумал, что такая — вся застланная листвой — река может протекать в неисследованных девственных лесах Новой Гвинеи, куда он еще мальчишкой мечтал отправиться.

На мостике больше никого нет. Слышен глухой перестук двигателя и резкие крики птиц в нависших над водой кронах деревьев. Почему-то ему хочется убедиться, что под толстым слоем листьев все-таки струится вода. Перевесившись через поручни, он старается разглядеть ее, но везде лишь зеленый шевелящийся покров. Внезапно корабль резко накренился, и Райн вылетел за борт. Падая с огромной высоты — как это обычно бывает во сне — он услышал чей-то жалостный вскрик, и сочувствие, прозвучавшее в нем, почему-то рассердило Райна.

Каким-то образом он не попал в воду, а оказался на берегу. Корабль между тем скрылся за поворотом странной реки.

За стеной леса Райн услышал странные звуки, словно там копошилось нечто живое. Раздвинув ветви, он попытался установить источник шумной возни, но безрезультатно.

Неожиданно возле него оказалась красивая смуглая женщина. Призывно приоткрыв чувственные губы, она увлекает его в лесной полумрак и щедро одаривает пылкими ласками. Он отвечает ей не менее страстно. Однако едва он касается обжигающего лона, она тут же ускользает от него — и любовная игра начинается снова… Затем они в изнеможении долго лежат в охлаждающей тени, но потом она берет его за руку и выводит на поляну…

Теперь он видит себя в каком-то увеселительном заведении, где много вызывающе одетых красоток. Кое-где возле стен расположились мужчины — то ли охрана, то ли хозяева девиц. Он чувствует здесь себя легко и свободно. Его руки обнимают прильнувших к нему блондинку и брюнетку… Внезапно он понимает, что лица всех персонажей сна ему странно знакомы. Он пытается припомнить, кто они. Кажется, что еще миг — и спадет пелена со смутных воспоминаний, но…

«После ярмарки все стали свинцовыми».

Запрос: «Уточните ситуацию».

«Чем больше старались, тем больше пели».

Запрос: «Уточните ситуацию».

«До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до».

Запрос: «Уточните ситуацию».

«Ария Армадна Аниара Леонора Кармен».

Ответ: «Аминь».

Аминь.

«Предлагаем держаться».

«Продолжать полет».

«Космический корабль „Надежда Демпси“ в пути на Мюнхен 15040».

«Космический корабль должен быть в безопасности».

«Сохранить в безопасности космический корабль». «Не допустить ненависть».

«Не верно».

Райн проснулся от собственного крика. Тишину каюты нарушал лишь слабый шелест работающей аппаратуры. От странного сна осталась невыносимая головная боль, першение в горле и резкое колотье в боку.

Внезапно его потряс судорожный озноб, и он почувствовал, что брюки комбинезона намокли: дикий сон вызвал эрекцию.

Пытаясь избавиться от наваждения, он потряс головой и тут же охнул — свело шею. Как все-таки понять, что произошло наяву, а что во сне? Симфония по-видимому давно закончилась. Он с трудом встал на дрожащие ноги и выключил аппаратуру.

Вспомнив томительный сон, корабль, полумрак леса и смуглую красотку, он — как ему показалось — понял, что его протестующий вопль в момент пробуждения был вызван обостренным чувством вины.

Ну конечно, источником сна послужили его порочные мысли: он же мечтал разбудить Джанет и тайком насладиться греховной страстью к жене брата!

Он порадовался, что преодолел этот соблазн, яростно отвергнув во сне свою похоть. Что ж, это доказывало, что совесть у него все еще есть. Улыбаясь и покачивая головой, он снова отправился принимать душ.

Стоя под струями воды, он порадовался тому, что завел этот исповедальный журнал. Значительно легче бороться со всеми проявлениями зла, если точно обозначить его природу. Нужно вскрыть нарыв и дать гною вытечь, а потом прижечь пораженное место. А вот если зараза уйдет внутрь, трудно будет проконтролировать тот момент, когда она станет смертельно опасной.

Но как невыносимо тяжела та ноша, которую он добровольно взвалил на себя. Ответственность и одиночество — вот его Сцилла и Харибда, между которыми он должен успешно провести свой корабль, чтобы успокоить свою совесть.

Забавно: совесть никогда не была для него таким бременем! Эта мысль позволила ему снова взять себя в руки. Необходимо не только упражнять тело: в тренировках прежде всего нуждался мозг. От его исправной работы зависел успех экспедиции.

Райн усмехнулся, представив, как было бы хорошо разобрать все по деталям, смазать, где требуется, заменить изношенную деталь.

О-о! Он придумал, что использовать вместо смазки. Ну конечно — со следующего дня он займется изучением сельскохозяйственной программы. Этот абсолютно незнакомый раздел знаний должен избавить его от депрессии и копания в собственной персоне.

Освеженный душем и довольный принятым решением, он возвратился в каюту и выбрал среди калейдоскопа программ аграрный блок. Записав в память номер файла, предназначенный для просмотра на следующий день, он наконец лег в постель и, впервые за много дней, уснул без снотворного.

Глава 12

Одинокий космонавт на затерянном в безмерном пространстве звездолете, Райн считал необходимым следовать всем установленным для капитана пассажирского корабля правилам, словно в его подчинении находился установленный теми же правилами экипаж.

Неожиданно он вспомнил, что всегда любил плавать в ледяной воде небольших речушек с вековыми соснами по берегам. Одинокий пловец, подумал он.

Каждый день он проводил в кают-компании предусмотренные графиком совещания, сидя во главе стола. Он отчитывался в проделанной за день работе и намечал задачи на следующие сутки, используя принятые на воздушном флоте обороты речи и термины.

В обозначенное расписанием время он принимал пищу, выполнял необходимые измерения, составлял рапорт и отправлял его в сторону Земли на предписанных для этого частотах. И лишь журнал в красной обложке не был предусмотрен официальной процедурой.

Каждый день он посещал контейнерный зал с боксами для анабиоза, прозванный экипажем звездолета — более трех лет назад — хранилищем команды.

Когда-то, еще зеленым юнцом, под впечатлением унылой природы севера — с ее завыванием ветра и свинцовым небом — я написал не менее унылые стихи. Беспомощное творение, до тошноты сентиментальное, попало на глаза моим однокашникам — и они так издевались над ним и его плаксивым автором, что навсегда отбили охоту рифмовать. Именно тогда я решил заняться бизнесом. Вот и все.

Он нажал на кнопку, и болты принялись автоматически вывинчиваться.

Забавно было бы узнать, как сложилась бы моя судьба, если бы я продолжал писать стихи? Однако как много этих «бы»… Во всяком случае, искусство — антипод бизнеса, оно питается хаосом, тогда как бизнес гибнет.

Задержавшись у первого контейнера, он пристально вгляделся в лицо Джозефины, сохранившее до сих пор выражение смирения и покорности.

Джозефина Райн мыла стены комнаты, старательно отворачиваясь от высокого окна в ее торце. В своей работе она пользовалась специальной жидкостью, которую принесла из кухни. Перестав тереть и без того чистые стены, она отнесла банку назад, поставив на предназначенное для нее место.

По-прежнему старательно поворачиваясь спиной к окну, она немного постояла посреди кухни, затем обреченно вздохнула и сняла с полки аэрозольную упаковку, на которой красовалась этикетка «Подкормка для растений».

Женщина негромко кашлянула, опасливо прикрыв свободной рукой рот, и направилась в прихожую.

Миссис Райн уже в прихожей. Она снова глубоко вздохнула и подошла к ухоженному апельсиновому деревцу, растущему в блестящей металлической кадке. Опрыскав его листья принесенной с собой подкормкой, она немного постояла возле растения и пошла в гостиную.

Устроившись — спиной к окну — в удобном мягком кресле, Джозефина включила телевизор. Огромный, чуть ли не во всю стену экран ожил, по нему в легком танце заскользили полувоздушные создания.

Похоже, танец немного успокоил женщину: она расслабленно откинулась на спинку кресла, но тут же поднялась и поставила подкормку на стол. Опять присев на край сиденья, она еще немного полюбовалась танцорами, и тут ее взгляд уперся в злополучный баллончик. Она вновь поднялась.

Недоумение и растерянность, отразившиеся на ее лице, подходили скорее обиженному ребенку, чем сорокалетней женщине.

Зажав в руке баллончик с подкормкой, Джозефина направилась к ближайшему окну. Она надавила на кнопку — и одновременно задвинувшиеся на обоих окнах шторы отгородили ее от внешнего мира и солнечного света. Неловко двигаясь в полумраке комнаты, миссис Райн методично опрыскала растения, расставленные на подоконниках.

Словно сомнамбула, она вернулась в кухню и убрала баллончик. Вновь оказавшись в коридоре, она задержалась на пороге гостиной, освещенной лишь мерцанием экрана. Это ей не понравилась — она подошла к окну и нащупала кнопку, но тут же отвернулась, привлеченная действием на экране.

Там что-то рассказывали о производстве, и миссис Райн замерла, пытаясь понять смысл передачи.

Непроизвольно она нажала кнопку и испуганно шарахнулась от окон, когда солнечный свет вновь ринулся в комнату.

Женщина торопливо прошла в кухню, выключив на ходу телевизор. Сварила себе кофе.

В квартире теперь царила мертвая тишина, не нарушаемая даже машинами — редкими гостьями на этой улице. В окнах дома на ее противоположной стороне также не было никаких признаков жизни. Застывшая возле стола фигура с кофейной чашечкой в полусогнутой руке могла с таким же успехом принадлежать заводной кукле, а не хозяйке дома.

Внезапно зазвонил телефон, но кукла даже не шелохнулась. Настойчивые сигналы продолжались. Тогда миссис Райн с тяжелым вздохом подошла к нему и, тяжело прислонившись к стене, подняла трубку.

Возникший на экране человек не проговорил приветствие, а прокричал его — как это свойственно всем пожилым людям.

— Доброе утро, дядя Сидней, — откликнулась Джозефина и опустилась на стул возле кухонного стола.

— Да не подходи ты так близко к экрану! — завопил старик.

Не слушая его и не меняя позы, Джозефина жалобно заговорила:

— Я столько раз просила тебя не звонить днем, когда дома только я одна. Ты же знаешь, что днем я не подхожу к телефону — мало ли на кого можно напороться!

— Уж ты извини меня, дорогая! Я просто хотел пригласить вас заглянуть ко мне сегодня — ближе к вечеру.

Миссис Райн недовольно поморщилась.

— У нас машина в ремонте, так что Райну пришлось отправиться на работу в городском транспорте. Я очень расстроена из-за этого…

И вновь на ее лицо вернулось выражение глубоко обиженного ребенка.

Возникла неловкая пауза, а затем оба собеседника разом заговорили.

Миссис Райн:

— Мне срочно нужно…

Сидней Райн:

— Но все-таки вы не могли бы…

Так же одновременно они умолкли, и затем первой высказалась Джозефина:

— Мне и в самом деле необходимо сегодня же вымыть снаружи входную дверь. И я уже сейчас крайне переживаю из-за этого! Ведь стоит только отворить дверь, как тут же появится эта особа из квартиры напротив. Ей, мол, требуется мусоропровод. Дядя Сидней, ты не представляешь, какая мука жить с такими людьми!

Сидней Райн обреченно вздохнул.

— Тебе, конечно, виднее. Но ты хоть помнишь, когда вы были у меня в последний раз? Три месяца назад,

— Прости, пожалуйста, дядя Сидней, — рассеянно проговорила миссис Райн: ее внимание приковали к себе пятнышки на кафельном полу. — А может быть, ты сам заглянешь к нам?..

— Ну да, пешочком! Благодарю! — Возмущение старика не знало границ, и он тут же дал отбой.

Казалось, Джозефина даже не заметила этого, но, неожиданно заметив в руках трубку, медленно поднялась со стула и положила ее на место.

Ею овладела апатия: вдруг почудилось, что она больше никогда ничего не сможет сделать — ни оттереть пол на кухне, ни выйти в коридор, ни открыть входную дверь… Но ей для чего-то обязательно надо открыть входную дверь… Однако она никак не могла вспомнить — зачем?

Мысли отказывались повиноваться. В голове вертелись только два слова: «одна» и «дверь». Что бы это значило? Сжав ладонями виски, женщина заставила себя поплестись в спальню, Она замерла на пороге, оглядывая комнату.

Спальня выглядела словно выставочный экспонат — все чрезвычайно чисто, красиво и… необитаемо. Взгляд Джозефины внезапно наткнулся на возмутительный беспорядок; на полу красовались уличные башмаки ее мужа. Яростно зашипев, она схватила их и запихнула в стенной шкаф. Потом стремительно метнулась к окну и, нажав на кнопку, задернула шторы. В наступившем полумраке стены спальни замерцали разноцветными огоньками. Это вызвало какую-то непонятную тревогу, и женщина направилась было к выходу, но потом передумала и вернулась к окну. Тут же она вновь устремилась к двери, но на полпути в нерешительности остановилась.

Поставив кассету с записью спокойной мелодичной музыки, она вышла из спальни и, подойдя к входной двери, проверила запоры. Затем вернулась назад и без сил опустилась на постель. Закрыв глаза, Джозефина попыталась сосредоточиться на музыкальной пьесе, но даже тихо звучавшие инструменты невыносимо терзали слух.

Тогда она достала из прикроватной тумбочки снотворное, проглотила — не запивая — одну таблетку и, нажав кнопку на встроенном в изголовье пульте, выключила воспроизводящее устройство. В наступившей тишине ее постепенно охватила приятная дремота.

Часы показывали 11.23 утра.

Глава 13

Джозефине Райн приснился сон.

Она увидела себя в поле неподалеку от дома, в котором жила, когда ей было всего восемь лет. Она двигалась прочь от него, слыша за спиной веселые возгласы игравших братьев. Если бы она обернулась, она увидела бы в окне кухни мать, склонившуюся над плитой.

Легко ступая по ослепительной зелени трав, Джозефина все больше удалялась от дома, радостная и счастливая от этого солнечного утра, звонкого пения птиц, свежего ароматного ветерка.

Внезапно небо начало хмуриться. Она уже не видела дома, и даже высокие деревья возле него превратились в неопределенные размытые штрихи. Оттуда, куда она направлялась, послышался гул голосов, и она увидела надвигающуюся на нее темную массу людей. Толпа подступала сплошной стеной — словно многоголовое чудовище с тысячей топочущих ног. Она не могла бы сказать, были ли там женщины, дети, мужчины, — она видела нечто безликое и зловещее.

Голоса между тем становились все громче и громче.

Странный паралич сковал все тело Джозефины — она не могла ни пошевелиться, ни закричать.

Теперь среди неясного гомона прорезались отчетливые выкрики:

— Эй, да вот же она! Смотрите, смотрите!

В настроении толпы явно наступил перелом, и миссис Райн охватил ужас.

В толпе по-прежнему вопили:

— Вы разве не видите? Это же она! Смотрите на нее! Хватайте!

И обезумевшая толпа ринулась на нее. Теперь из темной массы вытянулись руки с готовыми вцепиться в нее скрюченными пальцами.

— Хватайте! Держите! Это она! Вот она!

— Вот она. Вот она. Вот она… — вторило безумное эхо.

Визжа и гикая, толпа все приближалась — и вот она совсем рядом…

С криком ужаса женщина очнулась. Она по-прежнему лежала в тихой спальне. Стены переливались миллиардами огоньков. Все окутывал мягкий полумрак. Миссис Райн посмотрела на часы — они показывали 11.31 утра.

Она все еще видела перед собой жуткую толпу и никак не могла избавиться от сковавшего ее тело панического страха. Наконец ей удалось сесть, и, с трудом поднявшись с постели, она вышла из спальни, тяжело шаркая непослушными ногами.

Доковыляв до кухни, Джозефина приняла таблетку антидепрессанта и немного посидела у стола, опершись об него локтями и опустив на руки тяжелую голову. Когда ей показалось, что таблетка подействовала, она сняла с полки банку с патентованным моющим средством, прошла в прихожую и нерешительно взялась за ручку входной двери. Внимательно вслушиваясь в звуки извне, она заставила себя открыть дверь и, вытянув шею, оглядела коридор.

Длинный коридор уходил от квартиры Райнов в обе стороны. Его светлые почти белые стены прорезали свежевыкрашенные в темные тона двери.

Миссис Райн с опаской выбралась наружу и принялась наносить чистящее средство на поверхность двери и быстро растирать его. С каждым мазком ее движения становились все быстрее и быстрее.

Она подумала, что чем скорее закончит работу, тем лучше. Вот еще немного — и все.

Неожиданно синяя дверь квартиры напротив начала медленно приоткрываться. Миссис Райн заметила в щели любопытный блестящий глаз и немедленно юркнула за дверь, с треском захлопнув ее за собой. Она услышала, как тут же щелкнул дверной замок противоположной квартиры.

Джозефина прислонилась спиной к недомытой снаружи двери, затем прошла в кухню.

— Негодяйка! — громко сказала она. — Дрянь какая! Все время шпионит за мной, мерзавка. Чего она добивается? Гадина!

Исчерпав запас известных ей бранных слов, она приняла успокоительные таблетки — сразу две штуки — и, рухнув на диван в гостиной, включила телевизор.

На стене возникла сидевшая за праздничным столом семья — молодые красивые родители и троица подростков-сыновей. Судя по показанной крупным планом индейке, это был рождественский обед. Остроумные реплики вызвали на губах измученной женщины слабую улыбку.

Вскоре она вновь погрузилась в сон.

Было 11.48 утра.

На этот раз — вероятно, из-за двух таблеток — сон оказался продолжительным и без сновидении.

Разбудили ее сыновья, и она жаловалась им на неприятную соседку. Мальчики не стали делать из этого секрет и тут же все рассказали благополучно вернувшемуся с работы Райну.

Тот искренне посочувствовал жене:

— Ты переутомилась, дорогая. Надо сменить обстановку. Может быть, куда-нибудь съездишь отдохнуть?

Такая перспектива испугала ее, и она робко проговорила:

— Мне все-таки больше нравится быть дома — я так люблю наш дом! А это просто нервы шалят… из-за глупой гусыни напротив.

— Как хочешь, — ответил муж, — но я постараюсь что-нибудь придумать.

Часы показывали 7.46 вечера.

— Господи, как медленно тянется время, — посетовала Джозефина.

— Ну, это кому как, — засмеялся Райн.

«Ей туго пришлось, — глядя в лицо жены, подумал Райн. — Наверное, я мало уделял ей внимания».

Теперь бессмысленно думать об этом, да и вообще — прагматик не оперирует такими понятиями, как угрызения совести. Что было, то уже кануло в вечность, и дело только в том, стоит ли повторять подобные поступки в будущем.

Ласковая улыбка тронула губы Райна, когда он вспомнил, как расцвела она, услышав о поставленной цели. Она, как и любое слабое существо, просто нуждалась в твердой и надежной опоре и вряд ли стала бы счастливее, поселившись в каком-нибудь уединенном доме вдали от города. Скорее всего, нет. Излишняя изолированность тоже совершенно невыносима.

Райн вспомнил, что в детстве — по ее словам — она любила деревенскую жизнь. Но что-то отторгло ее, и тогда возник болезненно повторяющийся сон. Навязчивый, как и у него.

Проверка контейнеров давно стала привычной работой: со временем она перестала затрагивать душу.

«Что такое Время? — вдруг подумал он. — Где начинается и где кончается оно? Где сходятся все концы и все начала? Что такое сны и суждена ли нам встреча в них?»

Эти мысли не для делового ума, усмехнулся Райн.

На первый взгляд в контейнерном зале ничего не изменилось. Об этом свидетельствуют и показания приборов. Райн зевнул и потянулся, всем своим видом подчеркивая, что никогда и не думал будить кого-нибудь из спутников. Но себя не обманешь показной беспечностью! Однако он и сейчас не изменил своего убеждения в том, что преждевременное — до прибытия на место — пробуждение внесло бы лишнюю сумятицу. И далеко не на пользу делу.

Что ж, это его крест, его испытание, его награда… Его искупление.

Окинув взглядом зал и чуть задержав глаза на спящих сыновьях, Райн запер помещение и направился в главный отсек. Там он послал на Землю традиционный рапорт с привычным содержанием о том, что на борту космического корабля «Надежда Демпси» все благополучно.

В красном журнале — после отчеркнутого чертой официального послания — появилась еще одна краткая запись:

«Боже, как необъятно пространство по ту сторону тонких стенок корабля. На миллиарды миль вокруг — ни единой живой души. Помоги мне, Господи, все стерпеть, ибо никто доныне не был столь одинок».

На этот раз перед сном он принял три таблетки.

Но это не избавило его от предчувствия новых — или уже привычных — кошмаров, неизбывных в своей регулярности. Однако даже такой псевдосон необходим для сохранения работоспособности, пусть и относительной. Он должен заботиться о своем здоровье. Должен… Не додумав, в чем еще его долг, Райн заснул.

На этот раз он оказался в кабинете. Скорее всего, за окном поздний вечер. Он задернул шторы, чтобы отгородиться от всего мира, и теперь бездеятельно сидит за столом, сцепив в замок сильные короткие пальцы с обкусанными ногтями. Беспричинный страх заставляет его вглядываться в полутьму комнаты.

Джозефина скорчилась в кресле, стараясь занимать как можно меньше места. Она устроилась в гостиной, но даже не включила телевизор: ею тоже владеет страх.

В детской спят мальчики. Мать напичкала их снотворным, но, несмотря на лекарство, их сон неспокоен. Пятилетний Александр стонет во сне, выпростав из-под одеяла худенькие ручки. Двенадцати летний Руперт лежит на спине, его полуоткрытые глаза устремлены в потолок: таблетки не помогли даже плотно смежить веки.

Семья живет в постоянном ожидании несчастья: считается, что угроза исходит от каких-то посторонних людей, и беда может внезапно уничтожить хрупкий семейный уют.

Сидящий неподвижно Райн вздрагивает: ему послышался шорох со стороны окна. Чувствуя, как шевелятся волосы на затылке, он осторожно оборачивается. Замедленные движения подчеркивают охвативший Райна ужас — так едва двигается мелкое лесное существо, стараясь не привлечь к себе взгляд хищника. Шторы на окне прогибаются внутрь комнаты, натянутые каким-то усилием извне, — Райн видит очертания ладони с растопыренными пальцами. В следующий миг ладонь уже прошла сквозь ткань, даже не повредив ее. Райн видит костлявую руку с выступающими синими венами и изуродованными артритом пальцами. Она явно принадлежит древней старухе, сохранившей, однако, страсть к роскоши и кокетству. Об этом свидетельствуют кольца с драгоценными камнями — бриллиантами и аметистом — и ярко-красный лак на ногтях. Рука изогнулась и расширила просвет между шторами — оттуда выглянуло старушечье лицо.

Хозяйка хорошо поработала над ним: тени вокруг глаз, изысканная губная помада, припудренная кожа. Но макияж не в силах скрыть изрытые морщинами щеки и вялые веки старческого лица, на котором играет ласковая улыбка.

Райн не в силах отвести глаз от устремленного на него пристального взгляда. Внезапно в костлявых пальцах появились круглые черные очки. Медленным движением старуха насаживает их на нос, и рука тут же исчезает, словно растаяв.

Тем временем выражение лица начинает меняться: ласковой улыбки больше нет — ее сменяет хищный оскал, обнаживший желтые старческие зубы.

Райна охватывает паника. Он пытается выкрикнуть какие-то оправдательные слова, но горло сжимает судорога. Наконец ему удается просипеть: «Я не хотел!».

Страшное лицо приближается…

Вырвавшись из лап кошмара, Райн вскочил с постели и стремительно помчался в главный отсек — единственное место, где есть хоть какое-то подобие жизни. Он с облегчением увидел, что здесь, похоже, все по-прежнему: деловито шелестящий компьютер, дрожащие стрелки приборов, глухой гул двигателей звездолета.

Нет, не все: возле принтера он увидел распечатку какого-то сообщения. Запись, оставленная компьютером, гласила:

«Потеря памяти. 9876543210000000000000. Обеспечьте в будущем выдачу информации в правильной форме. Повторяю, в правильной форме. В чем точная природа? Ситуация повторяется. В чем точная природа? Ситуация повторяется. Ситуация».

Райн недоуменно прочел это еще раз.

Что же случилось? И когда?

Он не чувствовал за собой никакой вины: его действия соответствовали строгим правилам обслуживания полета, без каких бы то ни было отклонений.

И все же — что он сделал не так? Однако могло случиться и худшее — произошел сбой в работе компьютера. Это — катастрофа!

Он оторвал распечатку и, опустившись в кресло пилота, снова прочел невнятные строки, напомнившие ему послания на спиритическом сеансе.

Тем временем на экране появились слова:

«Не могу прочесть ваше последнее сообщение, пока информация не будет в правильной форме. Не могу помочь. Повторите ваше последнее сообщение в правильной форме. В правильной форме».

Недоумевающий Райн тут же сделал запрос. Появившийся ответ внес еще большую сумятицу. На экране высветилась какая-то абракадабра:

«Торжествующая в проклятом небе и человеческая форма больше не существует».

— Да что же это такое? — пробормотал Райн. — Я должен держать подобное под контролем.

Райн достал журнал, открыл его и записал, указав предварительно дату и время:

«Я должен лучше контролировать ситуацию».

Все еще полный растерянности, Райн уложил красную книгу в ящик стола, медленно задвинул его и, уставившись на экран, стер из рабочей памяти компьютера странные сообщения — пусть эта чушь сохранится лишь в так называемой корзине.

Он никогда не думал, что может отказать компьютер, абсолютная надежность которого считалась незыблемой истиной. Возникшая ситуация подорвала уверенность в этом и обрушилась на Райна невыносимой усталостью.

Он вышел из главного отсека и поплелся по бесконечному белому коридору в сторону своей каюты. В его мозгу пульсировала страшная мысль: «Мне конец!».

«Да, — подумал Райн, — так и будет, если я не смогу контролировать события и поддерживать порядок во всем. Исправный компьютер — моя единственная надежда».

«Торжествующая в проклятом небе и человеческая форма…»

По щекам Райна текут слезы.

Вернувшись к себе, Райн принимает три таблетки и погружается в забытье.

Он увидел во сне фабрику. Огромное, чуть темноватое помещение заполняли ряды гигантских автоматов. Судя по едва ощутимой вибрации пола, они работали. Каждый из механизмов был настроен на изготовление определенной детали, и те непрерывным потоком ссыпались в огромные ящики, подставленные под выходными желобами.

С первого взгляда стало понятно, что это полуфабрикаты игрушек фирмы «Игрушки Райна»

Здесь и лоснящиеся розовые детали кукол-голышей; и покрытые шерстью составные части ягнят, тигров и кроликов; и звонко ударяющиеся друг о друга металлические каркасы механических кукол. Одни автоматы выбрасывали из своих недр блоки питания для заводных игрушек, другие специализировались на элементах экскаваторов, нефтяных насосов, космических кораблей. Как большие мячи, скатывались по желобам изготовленные в натуральную величину головы кукол — мальчиков и девочек — с широко распахнутыми глазами и улыбкой от уха до уха. А вдали, словно огромные змеи, вползали в ящики длинные хоботы слонов.

Даже во сне Райн удовлетворенно отметил успешность своего бизнеса. Пользующаяся широким спросом продукция «Игрушек Райна» имела — в отличие от конкурирующих фирм — приставку «ИР» перед названием игрушки. И ежедневно вереница ИР-девочек, ИР-мальчиков, ИР-слонов заполняла полки магазинов и перекочевывала в детские комнаты состоятельных покупателей.

Райн наблюдал, как — по мере заполнения — один ящик сменялся другим. И не было конца этому процессу.

В цеху почти никого не было — лишь изредка появлялся служащий в белом халате и, оглядев ряд автоматов, исчезал в дальнем конце помещения. Возможно, это был один и тот же человек.

Заполненных деталями ящиков становилось все больше и больше.

Внезапно все детали взмыли вверх и разноцветным облаком зависли под потолком. Потом они пришли в движение, хаотически сталкиваясь в воздухе. Однако в этой толкотне постепенно выявился определенный смысл — детали перемещались в попытках отыскать недостающую часть того целого, которому они принадлежали. По мере завершения сборки игрушки плавно опускались на пол.

Постепенно игрушки заполнили все свободное от автоматов пространство. ИР-мальчики что-то пели тоненькими голосками, ИР-слоны мотали серыми хоботами, мохнатые ИР-ягнята путались у всех под ногами, прыгая и вскидывая головки.

На небольшой высоте, гудя двигателями и поблескивая бортовыми огнями, зависли космические ИР-корабли. А из-за пустых теперь ящиков появилась шеренга ИР-роботов.

Начали вызванивать свои буквы говорящие музыкальные кубики, стараясь перекричать друг друга: «Я буква „Р“, — верещал один из них; другой заявлял всем, что он „А“, третий — „З“»...

ИР-девочки образовали хоровод и, тоже что-то напевая, самозабвенно закружились среди всеобщей суетни. Шуму добавили залпы ракет эскадры военных кораблей.

Зрелище оживших игрушек взбодрило Райна, вызвав чувство удовлетворения: все, что он видел теперь, было плодом его неустанных забот — его творением и его гордостью.

И — что греха таить — его удовольствием. Словно подслушав мысли Райна, музыкальные кубики остановили свой перезвон и составили слово «забава».

Внезапно зрелище скрылось за завесой тьмы, и Райн погрузился в еще более глубокий сон без сновидений.

В офисе Райна — посетитель. Это чиновник из министерства промышленности. Согласно введенным отныне правилам, ни один государственный служащий — от простого клерка до члена правительства — не мог появляться в общественном месте без маски на лице. На угольно-черной ткани зияли лишь отверстия для глаз и рта. Жутковатое изобретение имело целью избавление от шантажа, попыток подкупа и прочих негативных явлений, бытовавших в чиновничьем мире.

Именно такое безликое существо и сидело теперь возле стола Райна.

Чтобы как-то снять возникшее с его приходом напряжение, Райн предложил чиновнику чашечку кофе. С отвращением сказанное «нет» показало Райну, что он совершил непростительный промах.

Райн предпринял еще одну попытку.

— Чем обязан?.. — почтительно спросил он.

Сверившись с какой-то бумажкой, человек в маске вопросил:

— Имею честь беседовать с мистером Райном?

Да, именно так, — с некоторым недоумением ответил Райн.

— Мне показалось, мистер Райн, что вам неизвестно положение в стране. В частности, что наша страна находится в состоянии войны.

— Уверяю вас, это ошибочное мнение, — запротестовал Райн.

— Считаю своим долгом довести до вашего сведения, что с того момента, как Бирмингем совершил ничем не спровоцированное нападение на Лондон и разбомбил нефтяные резервуары, официальное правительство Южной Англии издало постановление о национализации предприятий частного бизнеса, если они недостаточно эффективны… — Казалось, включили воспроизводящее устройство, способное не выключаться до тех пор, пока не кончится питание. Но Райн прервал словоизвержение резким вопросом:

— Вы мне угрожаете, мистер?.. Не знаю вашего имени…

— Это всего лишь предупреждение, мистер Райн.

— Мне кажется, мы не заслужили такого отношения. В свое время мы перестроили производство, перейдя — буквально за одну ночь — с выпуска игрушек на изготовление деталей как для оборудования связи, так и для различных видов вооружения. Конечно, мы не смогли мгновенно достичь плановых результатов, но и в бездействии нас нельзя обвинить…

— Качество вашей продукции заставляет желать лучшего, — вновь включилось воспроизводящее устройство. — Вы формально подошли к нуждам общества, в то время как каждый сознательный человек должен поддержать усилия патриотических сил, направленные на построение принципиально нового типа нации. Патриотам удалось удержать нашу землю от нашествия чуждых сил, банды пришельцев отброшены за Темзу, и теперь, несмотря на французские водородные бомбы, опустошившие часть районов, наступил решительный момент привлечения к плодотворному сотрудничеству бизнесменов вашего толка, мистер Райн. А вы позволяете себе роскошь манкировать интересами общества.

— К сожалению, сырье поставляется с перебоями, — сбавил тон Райн. — В этой неразберихе до нас доходит едва половина требуемого количества.

— Вы не находите, мистер Райн, что это звучит как критика правительства? — холодно осведомился чиновник.

— Вам прекрасно известно, что я сторонник Патриотов, о чем имеется регистрационное свидетельство, — с достоинством отмел подозрения Райн.

— Это ни о чем не говорит, уважаемый мистер Райн. Ценится лишь подлинная преданность!

— Моя лояльность проверена временем! — демонстративно возмутился Райн. Ни он сам, ни его друзья никогда не симпатизировали Патриотам: стать их сторонниками заставили друзей лишь соображения собственной безопасности. — Но дело вовсе не в этом, — продолжил он. — Просто наши производственные площади позволяют выпускать в день не более десятка ракет.

— Подумайте, мистер Райан, как выправить положение. Даю вам на это неделю, — Защелкнув замки портфеля, чиновник поднялся, вытянувшись, словно восклицательный знак. — А затем вступит в силу Закон о временной реквизиции. Его действие предусматривает государственное управление предприятием до победного окончания войны.

— Закон предусматривает и смену персонала? — поинтересовался Райн.

— Государству ни к чему лишние затраты, — снисходительно проговорил безликий. — Просто у всех будет статус гражданского служащего. У вас тоже, если подтвердите свою квалификацию.

— Понятно, — кивнул Райн. — А что говорится в законе о компенсации?

— Вам не кажется, мистер Райн, что это попахивает вымогательством? В прежние времена процветали именно такие нравы. Уже доказана коррумпированность чиновников прежнего Кабинета, санкционировавшего обогащение наглых промышленников за счет гражданского обнищания. Отныне этому положен конец. Вы получите расписку с гарантией возврата вашей собственности, когда обстановка нормализуется. Так что все в ваших руках, мистер Райн. До встречи через неделю.

Неприятный посетитель удалился. Райн проводил его взглядом и задумался. Все завертелось неожиданно быстро, словно снежный ком. Пожалуй, надо посоветоваться с друзьями.

Сведения о том, что происходит в мире, просачивались к заинтересованным лицам лишь в виде сплетен и слухов. Официальные сообщения почти полностью отсутствовали. Через «пятые руки» удалось узнать, что Соединенные Штаты раскололись на отдельные враждующие между собой провинции. Дробление Объединенной Европы привело к образованию множества крошечных княжеств. Англия превратилась в лоскутное одеяло. И везде все воевали со всеми. На Россию с Востока напали какие-то племена — нечто сродни кочевникам, только откуда бы им взяться? — которые превратили Сибирь в выжженную пустыню. Как знать, что здесь правда, а что явное преувеличение. Он молил Бога, чтобы все эти потрясения обошли стороной место в глубине России под названием Сургут. Там решение проблемы выживания.

Райн потер ладонями виски и поднялся — пора ехать домой.

Глава 14

Утром следующего условного дня Райн проснулся достаточно спокойным. Точно придерживаясь предписанного ритма жизни, он выполнил несколько упражнений, позавтракал и направился в главный отсек. Не обнаружив на этот раз нежелательных сюрпризов, Райн автоматически выполнил необходимые измерения, расчеты и проверки.

Съев второй завтрак, он посетил гимнастический зал. Занятия на тренажерах заполнило время до предусмотренного расписанием посещения контейнерного зала.

И снова почти автоматический осмотр и запись показаний приборов — словно дело касалось не заключенных в боксах людей, а, к примеру, измерения температуры воздуха. Кстати, он тут же отрегулировал систему управления скоростью подачи жидкости в боксе номер семь.

Затем плановое совещание в кают-компании.

Последовавшая за этим предписанная им самим «психотерапия» — в виде занятий по основам сельского хозяйства — оказалась неожиданно интересной, и он не пожалел о своем выборе.

Так — в трудах и заботах — подошло время заполнения бортового журнала и отправки на Землю очередного сообщения. Стандартный текст, как всегда, предельно краток:

«Тысяча четыреста шестьдесят шестой день полета. Борт „Надежды Демпси“. Курс — Мюнхен 15040. Скорость девять десятых „С“. Все системы функционируют без отклонений от расчетных параметров. Все показания в норме.

Командир корабля Райн».

После слов «конец связи» Райн достал красный бортовой журнал и, открыв его на отмеченной закладкой странице, нахмурился: наискось листа чья-то неуверенная рука вывела: «Я должен лучше контролировать ситуацию».

«Господи, да уж не мерещится ли мне?»— подумал Райн.

Почерк ничем не напоминал его собственный. Но на корабле больше никого нет. Следовательно, написал он. Но когда? Сегодня он вынул журнал в первый раз, Значит, накануне?

Память безнадежно молчала.

Глубоко вздохнув, Райн провел под загадочной строчкой красную черту, поставил дату и начал писать:

«Не могу сказать, что чем-то обеспокоен. Строго придерживаюсь распорядка и не теряю надежды. Вероятно, оттого, что отбросил ненужные переживания, я нынче меньше страдаю от одиночества — в конце концов больше половины пути уже позади. Это внушает оптимизм».

Райн перечитал вымученные фразы — что-то ничего не идет на ум. Да еще — словно обрывок анонимного послания — эта нелепая фраза: «Я должен лучше контролировать ситуацию».

Тем не менее он сделал еще одну попытку перенести на бумагу тот вязкий туман, что колыхался в голове вместо мыслей: «Мне, похоже, удалось восстановить контроль над собственными эмоциями, поэтому надеюсь, что…»

Глаза Райна то и дело возвращались к злополучной записи, и он подумал, что спокойнее было бы просто вырвать лист. Но ни одна инструкция не содержала и намека на возможность такого поступка, так что придется терпеть. Взъерошив волосы, он продолжил: «…кошмары оставили меня в покое. Меня беспокоит отчеркнутая мной фраза. Несомненно, написал ее я. Но память не сохранила и намека на какие-то конкретные обстоятельства. Это напоминает совершенно автоматическое действие — к примеру, запирание двери в собственную квартиру или, еще лучше, движение ног при ходьбе: мы просто не отдаем себе отчета, что происходит.

Однако совет, заключенный в ней, надо принять на вооружение! А ломать голову не стану — придет время, и причина появления послания всплывет сама собой. Обычно так и бывает!

Справедливости ради должен отметить, что мой ум спокоен и сосредоточен. И хотя общее настроение я не назвал бы безоблачным, это меня не волнует: наш полет — далеко не увеселительная прогулка».

Райн еще раз прочитал написанное, чуть поморщился, но тем не менее поставил росчерк с лихой закорючкой — знай, мол, наших! С шумом захлопнув ящик с уложенным туда журналом, он покинул пульт управления.

По дороге в жилой отсек он прихватил в видеотеке новые записи — уже более углубленные сведения по аграрной тематике — и перед сном проштудировал их.

Программа дня этим исчерпалась — теперь надлежит спать.

Спать так спать. Райн устроился поудобнее, и вскоре ему приснился сон.

Он уже на новой планете. Она и в самом деле похожа на Землю: прекрасный пейзаж, чем-то похожий на Среднюю Англию. Райн обрабатывает почву неким копательным инструментом: название не помнит, но точно видел это приспособление в сельскохозяйственной программе — на пути сюда. Он один. Нет никаких признаков других поселенцев или звездолета. Но это не волнует Райна: он спокоен — по-видимому все идет как надо.

Новый день ничем не отличался от предыдущего. Разве что удалось выкроить часок, чтобы изучить еще один аспект аграрной науки. Райн с удовольствием отметил, что вскоре станет чуть ли не специалистом в этой области знаний.

Выполнив все необходимые процедуры, Райн составляет и отправляет на Землю предусмотренный регламентом рапорт и принимается за свой неофициальный отчет.

«Этот день примечателен тем, что вовсе ничем не примечательный. Единственная новость для меня — мне нравится вновь оказаться „за партой“. В сущности, здесь не столько стремление учиться, сколько попытка выстроить барьер против одиночества. Когда я пытаюсь сосредоточиться на неких проблемах, диаметрально противоположных действительности, я полностью отвлекаюсь от тягостной реальности. Но безусловно, все, что старательно усваивается мною, пригодится в будущем, когда звездолет, наконец…»

Тревожный писк компьютера прервал Райна.

На экране появились слова: «Отсутствует сообщение о состоянии пассажиров».

«Что же это со мной? — в панике подумал Райн. — Я совершенно забыл о них! Какое счастье, что в программе компьютера предусмотрен контроль за всеми действиями капитана корабля!»

Он стремительно набирает ответ: «Сведения поступят несколько позже. Небольшое отклонение от регламента».

Выскочив из главного отсека, он быстрыми шагами устремился к контейнерному залу. Вот, наконец, и дверь, но открыть ее не удалось: несколько раз Райн нажимал на кнопку замка, но тот так и не сработал.

За несколько лет такой сбой произошел впервые. Райна охватила тревога. Он не может объяснить происшедшее… Промелькнула мысль о каких-то кознях — но от кого?..

Он вернулся в главный отсек и послал запрос: «Сообщите возможные причины несрабатывания замка контейнерного отсека».

Некоторое время экран оставался пустым. Затем на нем появился ответ: «Замок заблокирован. Откройте дверь сигналом с главного пульта».

До сих пор Райн пользовался лишь ограниченным количеством переключателей и кнопок — их вполне хватало для профилактического контроля и необходимых по программе процедур. Теперь пришлось тщательно разбираться в условных обозначениях непривычных ему зон огромного пульта. Наконец он обнаружил, что компьютер прав: возле мигающего красным светом глазка стояла надпись «Аварийный замок КЗ. Вкл.». Он нажал соседнюю кнопку «Выкл.» — красный сигнал сменился зеленым.

Облегченно переведя дух, он решил, что по-видимому включил эту кнопку тогда же, когда — в беспамятстве изобразил в журнале ту несуразную фразу.

Решив разобраться с этим чуть позже, он вернулся к спящим, на этот раз беспрепятственно открыв дверь.

Глава 15

Включившийся свет озарил мирный покой контейнерного зала.

Райн начал осмотр с первого бокса.

Джозефина Райн. 9.9.1960 –7.3.2004.

Светловолосая женщина — его жена — спокойно спала, погруженная в зеленоватую, едва струившуюся жидкость. Райн вспомнил, что прежде редко видел ее такой умиротворенной: атмосфера вражды и злобы, окружавшая их в последний период земной жизни, не давала передышки даже ночью, населяя кошмарами сны. Он вспомнил, как она была счастлива, узнав о предстоящей экспедиции в неведомое. И сейчас этот отзвук счастья по-прежнему светился на ее лице: казалось, еще секунда — и она одарит его радостным сиянием голубых глаз.

Райн непроизвольно ответил улыбкой на воображаемый взгляд и вздохнул: он был бы счастлив хоть немного побыть в ее обществе.

Руперт Райн. 13.7.1990 –6.3.2004.

Александр Райн. 25.12.1996 –6.3.2004.

Он поспешно минует боксы с сыновьями: их вид терзает душу — им бы бегать на воле, а не…

Сидней Райн. 2.2.1937 –25.12.2003.

Здесь Райн немного задержался, вглядываясь в мудрое лицо старика. Жаль, что нельзя почувствовать надежное плечо старейшины клана Райнов, но… без него спокойнее.

Джон Райн. 15.8.1963 –26.12.2003.

Изабель Райн. 22.6.1962 –13.2.2004.

Усталое, не ведающее покоя лицо.

Джанет Райн. 10.11.1982 –7.5.2004.

Нежность охватила Райна. Сердце дрогнуло совсем иначе, чем перед первым контейнером. Там, в сущности, главенствовала сила привычки, хотя он по-своему и любил Джозефину.

Здесь же — почти юношеская страсть.

Райн на мгновение нахмурил брови: как-то он выкрутится после посадки? Во всяком случае, все должно остаться в прошлом.

Фред Мастерсон. 4.5.1950 –25.12.2003.

Трейси Мастерсон. 29.10.1973 –9.10.2003.

Джеймс Генри. 4.3.1957 –29.10.2003.

Ида Генри. 3.3.1980 –1.2.2004.

Фелисити Генри. 3.3.1980 –1.2.2004.

На пороге Райн еще раз обводит взглядом зал — это уже вошло в привычку. Все без изменений — пассажиры мирно спят.

Да, это единственно правильное решение. Замкнутое пространство звездолета не способствовало бы мирному течению жизни.

С тяготами перелета легче справиться в одиночку, если у человека сильная воля и нерушимая целеустремленность.

С этой мыслью Райн захлопывает дверь «хранилища команды».

Вернувшись в главный отсек, Райн набирает сообщение:

«Джозефина Райн. Состояние нормальное. Руперт Райн. Состояние нормальное. Александр Райн. Состояние нормальное. Сидней Райн. Состояние нормальное. Джон Райн. Состояние нормальное. Изабель Райн. Состояние нормальное. Джанет Райн. Состояние нормальное. Фред Мастерсон. Состояние нормальное. Трейси Мастерсон. Состояние нормальное. Джеймс Генри. Состояние нормальное. Ида Генри. Состояние нормальное. Фелисити Генри. Состояние нормальное».

На экране появляется запрос: «Как состояние капитана? Были жалобы на одиночество».

Усмехнувшись, Райн набрал ставшее привычным: «состояние нормальное».

Судя по отсутствию новых слов на экране, компьютер удовлетворен полученной информацией, и Райн вновь принялся строчить в красном журнале, педантично отметив время вынужденного перерыва: …приземлится.

«Пришлось сделать перерыв в записях, поскольку компьютер напомнил мне о недопустимой оплошности: я забыл ввести данные о состоянии пассажиров. Надеюсь, такое больше не повторится. Случилась и еще одна неприятность — оказался заблокированным замок контейнерного зала. Вероятно, это еще одно проявление психической неуравновешенности прошлой ночи. Мне кажется, я преодолел кризис, поскольку чувствую себя сейчас спокойным и собранным».

Райн расписался и убрал журнал в ящик стола. Вернувшись к себе, он решил на этот раз не напрягать мозг, вколачивая в него все новые научные сведения, и выбрал, как ему показалось, развлекательный фильм, созданный незадолго до начала катастрофы.

Он задумал чередовать сложные занятия с просмотром вещей легкого жанра, чтобы не ставить под удар столь хрупкое равновесие.

Однако выбор пьесы оказался неудачным — в ней шла речь о раскрытии заговора против Патриотов — и Райн поспешно выключил телевизор.

В наступившей тишине ему почудился звук шагов в коридоре.

Вот уже больше года он не слышал ничьих шагов: его сопровождало лишь эхо собственного движения.

Но сейчас он не ошибся — там определенно кто-то шел!

Райн почувствовал, как поднялись дыбом волосы. Его сковал ужас: на корабле посторонний! Не может быть!

А шаги между тем раздавались все ближе и ближе. Они миновали дверь каюты и постепенно затихли вдали.

Заставив себя сбросить оцепенение, Райн, обливаясь потом, выглянул за дверь. Длинный, всегда освещенный коридор был пуст — от одного конца до другого.

И единственный звук — привычное гудение двигателей звездолета.

Затворив дверь каюты, Райн наполнил стакан водой и жадно выпил. Затем включил телевизор и выбрал какой-то музыкальный фильм. Но тревога не проходила, хотя он и старался убедить себя, что это всего лишь слуховая галлюцинация.

Чтобы как-то справиться с нарастающим беспокойством, он решил позаниматься на тренажерах.

Шагая по коридору, он вновь услышал звук шагов — на этот раз за спиной. Тело тут же покрылось мурашками.

Райн резко остановился и обернулся — никого. Собственно, так и должно быть, одернул он не в меру разыгравшееся воображение.

Однако, занимаясь в спортзале, Райн постоянно ловил себя на том, что непроизвольно озирается: ему казалось, что чей-то недоброжелательный взгляд неотрывно следит за ним.

Но время шло, и Райн успокоился. Прежде чем приступить к новой серии упражнений, он на несколько минут прилег на узкий диванчик и смежил веки.

И тотчас перед его мысленным взором появились картины далекого прошлого. Вот он и Джозефина на волшебном острове Скай — еще до того, как там воздвигли безобразные фабрики по переработке водорослей; теперь они в компании с Мастерсонами уютно устроились в гостиной; а вот он — вновь только с Джозефиной — в зарослях сада… Воспоминания унесли его в родные места, и он заново ощутил свежесть дождя, почувствовал праздничные предрождественские ароматы стряпни, увидел яркие краски зари… Но сцены детства сменились впечатлениями взрослой жизни — шумом цехов и запахами краски и древесины на фабрике «Игрушки Райна»… Перед глазами появилась мать… Странно, но он как-то не связывал ее с воспоминаниями детства, а лишь с кончиной в больнице, когда действовал закон о тихом, безболезненном умерщвлении стариков… конечно, с согласия родственников. Мимоходом он порадовался, что вскоре прогрессивное правительство — предшественник Патриотов — отменило этот закон. Единственное, пожалуй, разумное решение, которое им удалось провести в жизнь за время своего краткого правления. Калейдоскоп воспоминаний убаюкал Райна, и ему привиделся сон.

Он опять на новой планете, но спокойствие оставило его: друзья — вместе с Джозефиной и сыновьями — покинули его одного, захватив звездолет. Он метался в растерянности и почему-то сначала очутился в джунглях, откуда ему кивала смуглая красавица, а потом — в цехе своей фабрики.

Там по-прежнему царило веселье. Игрушки танцевали и пели, а на полу все так же красовалось слово «забава», выложенное музыкальными кубиками.

Внезапно в радостный гомон вторглись чуждые звуки: то раздался похоронный марш, который обычно прерывал унылое кружение танцоров с черными очками на глазах.

Похоронная мелодия постепенно нарастала, и, словно повинуясь некой чуждой воле, игрушки прекратили веселые игры и устремились к Райну. Они окружили его со всех сторон и начали карабкаться друг на друга, громоздясь шевелящейся стеной все выше и выше. Райну почему-то известно, что как только отзвучит последний аккорд, вся масса, рассыпаясь на детали, рухнет вниз, образуя над ним надгробный курган гигантских размеров.

Пока не поздно, он старался вырваться из ловушки, но лишь ободрал в кровь руки об эту преграду из металла, дерева и пластмассы…

Усилием воли ему вновь удалось сбросить сонную одурь, и он со стоном принял сидячее положение.

Господи, я так надеялся, что они оставили меня в покое! — хриплым голосом в отчаянии сказал Райн.

Озираясь по сторонам, он едва смог вспомнить, как оказался среди тренажеров. Постепенно мысли прояснились, и Райн, стиснув зубы, остервенело пробормотал:

— Ни за что не поддамся! Ни за что! Так и не закончив весь комплекс упражнений, он вернулся в главный отсек и ввел в компьютер крик души, преобразованный в холодную форму простого сообщения:

«Кошмары продолжаются».

Экран вновь ожил — казалось, в ответе компьютера сквозило некоторое злорадство:

«Симптомы уже зарегистрированы. Рекомендован прием продитола по 1 куб. см. в день не более 14 суток. При улучшении состояния до истечения максимального срока надлежит немедленно прекратить инъекции».

Райн провел ладонью по лицу, словно стирая паутину. Чего он ждал от машины? Сочувствия? Какая глупость!

Не в силах больше видеть пустой, мерцающий экран, Райн покинул главный отсек и торопливыми шагами принялся ходить по кораблю, мимоходом отворяя двери. Так он побывал везде — даже в машинном отделении и на складе, — но почему-то так и не решился пройти к спящим.

И где бы он ни оказался, позади него навязчиво звучали шаги чужих ног…

В отчаянии он готов был лупить кулаками по воздуху — но какой смысл? Они же не существуют…

Внезапно его слуха коснулся голос младшего сына — он окликал отца, словно играл с ним в жмурки. Затем послышался его смех и дробный топот убегающих ног. Вскоре заговорили и остальные обитатели контейнерного зала.

Ида жалобно сетовала:

— Я так скверно себя чувствую, а тебе и дела нет! Сестра называется!

Жалобу пресек резкий, сердитый голос Фелисити:

— Ты надоела мне до смерти своим нытьем. В конце концов, это твое дело!

Ответ Иды прозвучал еле слышно: скорее всего, она с трудом сдерживала слезы:

Тебе хорошо говорить! А вот попробовала бы сама.

— Я все прекрасно понимаю! Это ты — тупица! — еще яростнее закричала Фелисити.

Райн услышал звук пощечины, за ним последовал истерический вскрик Иды и треск захлопнувшейся двери.

Раздается громкий, раскатившийся, казалось, по всему кораблю голос Джеймса Генри:

— Не обращай внимания, Райн, я сейчас все улажу. — И снова лязг двери.

В наступившей краткой тишине Райну послышался накатывавшийся, как прибой, топот нескольких пар ног. Этот разнотемповый — словно в каноне — ритм наверняка создавали люди разного пола и возраста, и когда к звуку шагов присоединились голоса, Райн узнал Мастерсонов, Джозефину и обоих мальчиков.

Какое-то наваждение! Райн на миг подумал, что, может быть, это он ослеп, и его незрячие глаза видят оставшийся в памяти пустой белый коридор. Но такое предположение показалось ему столь нелепым, что он тут же отбросил его. И тем не менее кругом были люди.

Издалека донесся голос Джанет Райн: она пела о долгом пути домой, где над душистыми цветами жужжат пчелы…

В общем гомоне выделился вдруг старческий тенор дяди Сиднея. Он завел песенку о чудаке, который по ошибке сунул в яблочный пирог мышонка. Слов было не разобрать — отчетливо слышался лишь бравурный припевчик: «хи-дидл-ум-тум-ти-ду».

Райн едва не подпрыгнул, когда буквально возле его уха голос Изабель Райн с надрывом произнес: — Я не в силах больше выносить все это!

Приглушенный бас Джона Райна невнятно прогудел нечто утешительное, и звук удалявшихся шагов подсказал Райну, что парочка удалилась в сторону жилого отсека. Мимо Райна пробежали сыновья: похоже, мальчики решили поиграть в салки. Их звонкие голоса и топот ног многократно отразили металлические стены коридора.

А Джанет все пела и пела…

Райн почувствовал, что ноги больше не держат его: тело безвольно сползло по гладкой стене, и Райн понял, что сидит на полу. Новая позиция Райна имела свои преимущества. Теперь, когда отраженные звуки не хлестали со всех сторон, он смог определить, что голоса идут в основном из торца коридора.

Опираясь локтями и плечами о стену, Райн с трудом поднялся на ватные ноги и поплелся к контейнерному залу.

Голоса теперь стали громче, а фразы отчетливее. Джеймс Генри говорил жестко и напористо:

— Что за манера изображать из себя незаменимого! От этого один вред и нам, и делу!

Дядя Сидней по-видимому пытался цитировать Библию, но это получалось довольно беспомощно. Может быть, он молился:

— Господь Бог твой — это ревнивый бог, и у тебя не должно быть другого бога, кроме Него.

Кого-то ласково успокаивала Изабель Райн:

— Все образуется, милая моя, поверь. Раздавался приглушенный детский плач. А высокий и ясный голос Джанет Райан выводил романтическую балладу:

Мой милый, о счастье я песню пою,

которое ждет нас в далеком краю.

Все эти звуки накладывались на унылый фон бесконечных пререканий сестер-близняшек:

— Тебе обязательно надо проглотить эту таблетку.

— Это вредно. Я не стану принимать лекарство. Да пойми же, упрямица, это именно то, что тебе нужно.

— Мне самой решать — нужно или нет, и не приставай больше.

— Не будь дурочкой — прими!

Шум голосов давил на голову, словно каменная плита, и стал совершенно нестерпимым, когда Райн протянул руку к кнопке замка. Но как только дверь открылась, шум исчез. От внезапной тишины зазвенело в ушах.

Стоя в проеме двери контейнерного зала, ошеломленный Райн увидел, что в помещении все спокойно, все на своих местах. «Все» — это тринадцать боксов, из которых один пуст. На остальных, прикрытых на три четверти непрозрачными покрышками, светятся пульты, среди многочисленных строчек которых указаны имена и даты рождения и погружения в анабиоз. Указанные на табличках люди покоятся внутри боксов.

Потрясение от увиденного оказалось столь велико, что Райн на какое-то время лишился способности думать. Лишь спустя несколько минут он понял, что почти поверил в реальность происходящего. А теперь он снова один…

Его натренированный взгляд автоматически отметил характеристики сна — везде светилось одно и то же: «состояние нормальное». «Вот уж чего не скажешь обо мне», — подумал Райн, сглатывая ком в горле. Его взгляд задержался на пустом боксе — и он в ужасе отшатнулся. Выскочив из зала, Райн резким толчком захлопнул за собой дверь и побежал прочь от нее. Правда, трудно было бы назвать это бегом, настолько замедленными были его движения: так мог бы «бежать» человек по дну реки, да еще и против течения.

Он закончил путь возле двери в главный отсек. Прислонившись к косяку, немного выровнял дыхание и вошел внутрь: теперь предстояло отчитаться за разблокирование двери контейнерного зала в неположенное время.

Райн опустился в кресло пилота и вынул из ящика красный фолиант. Совсем недавно он убрал его в ящик, а такое впечатление, что с тех пор прошла вечность. Поставив под своей подписью все ту же дату, Райн продолжил запись:

«У меня навязчивые слуховые галлюцинации. Видимо, придется использовать продитол. Жаль. Мне казалось, что смогу обойтись без подобного средства. Буду надеяться, что одной дозы хватит: я никогда прежде не употреблял наркотиков, поэтому рассчитываю на сильное воздействие. Как бы то ни было, я боюсь, что отказаться от помощи этого средства — опасно».

И как свойственно каждому, он решил «начать новую жизнь» — то есть делать инъекции продитола — со следующего утра. «Удивительный препарат продитол! Он прогонит ночные кошмары и тревожные видения, он принесет покой и радость в ваш дом!..» — идиотская реклама, казалось, навечно отпечаталась в подкорке Райна. Продитол усиливал обмен веществ в клетках головного мозга: токсины, продукты жизнедеятельности, молекулы наркотических веществ, не успевая нарушить сложнейшие пути восприятия действительности, отправлялись на переваривание, и это «позволяло потребителю продитола сохранить душевное здоровье и ясность мысли на долгие годы». Тьфу!..

Райн всегда и во всем полагался только на собственные силы. Он считал, что и на этот раз выдержит испытание. Но космос оказался сильнее, и под натиском обстоятельств недовольный Райн вынужден был уступить.

Конечно, это удар по гордости сильного человека, каким он всегда считал себя, но даже в угоду самолюбию он не предал бы дела, ставшего отныне смыслом его жизни: спасение доверившихся ему людей.

Итак, он принял решение: сегодня перед сном — снотворное, продитол — завтра.

Перед тем как покинуть главный отсек, Райн решил уточнить подробности действия лекарства. Он сделал запрос, и тут же на экране высветились слова ответа:

«Продитол относится к быстродействующим средствам, подавляющим ферментацию. Начало действия — через 10 минут после инъекции. Максимальное воздействие — в пределах последующего часа. Продолжительность действия в случае тяжелого поражения мозга — 24 часа после инъекции. Если по истечении этого срока галлюцинации возвращаются, следует продолжить инъекции до полного исчезновения болезненных симптомов, но не более 14 суток».

Подтвердив получение информации, Райн включил экран наружного обзора.

В сущности, это был обычный иллюминатор, но с помощью специальной голографической установки он превращался в огромное окно, распахнутое во внешний мир. Перед Райном тотчас возникло объемное изображение бездонной черноты с искорками бесконечно далеких звездочек-солнц.

Райн прищурил глаза. Прежде ему не случалось видеть какое-либо движение в этих глубинах, но на этот раз свет звезд временами как бы дрожал, подобно мареву в нагретом воздухе пустыни.

Райн отвел глаза от экрана, потер их и затем снова взглянул: ничего не изменилось. Более того, эти непонятные струи стали значительно отчетливее.

Райн попытался вспомнить, не попадались ли ему какие-либо упоминания о подобном явлении в лоции или в научных трудах по космонавтике. Но в памяти возникли лишь какие-то образы из фантастических романов — наподобие эскадры космических пришельцев.

Что ж, такое может быть и в реальности, но то, что Райн видел снаружи, не напоминало дымные хвосты выхлопных газов.

Скорее их можно было бы сравнить с туманом — но о каком тумане могла идти речь в космосе?

А между тем извивавшиеся струи все ближе подбирались к кораблю. Их становилось все больше, и теперь к танцу странных потоков присоединился звук — нечто вроде назойливого звона в ушах.

Туманные полосы постепенно уплотнились, начали вырисовываться некие формы… Что-то знакомое проступило в этом космическом желе: Райн прикрыл глаза, стараясь сосредоточиться… вспомнить…

Когда же он вновь открыл их — перед ним скалилось злобное лицо старухи. Как и в прошлых кошмарах, ее глаза скрывали черные очки, пудра осыпалась с морщинистых щек, злобная ухмылка накрашенных губ открывала желтые клыки.

Костлявая рука со скрюченными пальцами резко ударила по стеклу. Райн отшатнулся и на миг прикрыл тыльной стороной ладони глаза, словно защищаясь от нападения. В следующее мгновение жуткий призрак растаял…

Райн перевел дыхание и решил было выключить «увеличительное стекло» иллюминатора, но внезапно замер: ему показалось, что там, в открытом космосе, появились безумные танцоры из сумрачного зала… Навязчивый кошмар ожил…

Пока они еще довольно далеко, но постепенно их танцующий круг начал приближаться к кораблю. Теперь Райн убедился, что не ошибся: это были именно они — молодящиеся дамы в бальных нарядах, упитанные кавалеры во фраках. И непременные черные очки…

Звон в ушах сменила знакомая танцевальная мелодия. Танцоры подплыли почти вплотную к звездолету — черные стекла очков на бесстрастных лицах сверкнули в луче света, падавшего из иллюминатора.

Теперь в мелодию ворвались барабаны — в ней отчетливо послышалась угроза.

Райн в оцепенении застыл возле иллюминатора. Внезапно он услышал зов Александра и встрепенулся. Почему мальчик не в постели в такое позднее время? И почему он плачет?

Но тут же сообразил, что такого не может быть, — Алекс, как и все остальные, спит в контейнерном зале. Эта мысль на время успокоила его: они в безопасности, а на корабле все нормально. «Состояние нормальное»… Он позволил себе даже улыбнуться.

Он снова выглянул в окно — танцоры все еще там, — и Райн пожал плечами. Это лишь игра воображения, сказал он себе, она кончится завтра, после продитола. И кроме того, они не могут проникнуть внутрь… оказаться в рубке… снять очки… Снять очки!..

Услышав, что музыка смолкла, Райн с замиранием сердца обернулся к окну. Так и есть — тесной толпой они сгрудились невдалеке от иллюминатора, обратив к Райну лица-маски…

Их около тридцати. Шаг за шагом, единой слитной массой, они продолжали надвигаться на Райна. Шаг… еще один… и еще… И внезапно он в ужасе понял, что они не снаружи, а внутри корабля, в рубке — за его спиной…

Все, что Райн видел до этого, приписывая странной прихоти космоса, оказалось подлинным: он все время принимал отражения в стекле за действительность и радовался своей защищенности. А на самом деле они толпились позади него, ожидая, когда он обернется…

Волосы на голове встали дыбом от нечеловеческого ужаса, но Райн продолжал смотреть за окно, надеясь… На что? Обмануть их? А потом?.. Он спиной ощутил их напряженное ожидание. Так что же потом?!

Внезапно позади сбившихся в кучу танцоров Райн заметил всех обитателей контейнеров: его друзья и родственники стояли молча, повернув в его сторону равнодушные лица.

Да, они все здесь. Вот Джозефина, с непривычным для нее выражением безразличия, сделавшим милое круглое лицо почти жестоким. Рядом дядя Сидней и мальчики — мордашки детей странно неподвижны, взгляд устремлен во что-то неведомое; они приникли к старику, и тот обнял их за худенькие плечи; на морщинистом лице Сиднея — неприятная гримаса.

Здесь же чета Мастерсонов: Фред — самый старый друг Райна и модница Трейси. Ее пустой взгляд не удивил Райна: она и прежде была пустышкой, а вот равнодушие Фреда потрясло его. Взгляд Джеймса Генри хоть и упирался прямо в Райна, но тот не разглядел в нем ни искры сочувствия — ни любого другого человеческого чувства. Возле Генри жались обе его жены, одна — здоровая, другая — изнуренная беременностью. Вот брат Джон. На его усталом лице сохранился отзвук какого-то удивления, не вызванный, однако, происходящим. Брови Изабель, как всегда, нахмурены.

Пока Райн вглядывался в знакомые лица, танцоры вплотную подошли к нему — еще немного, и они ткнутся в его спину. Не в силах больше выносить эту пытку, Райн стремительно обернулся…

В помещении главного отсека он не увидел ни единой живой души — никого! Ни-ко-го! Обычная рубка космического корабля, разве что приборов несколько больше — все-таки это исследовательский звездолет, с какой-то потусторонней гордостью отметил про себя Райн. Приглушенные серо-зеленые тона стен, пультов, панелей, мягкое свечение индикаторов…

Райн стремительно повернулся к иллюминатору, стараясь углядеть за ним хотя бы малейший признак панического бегства наглой своры. Но и там никого. Только равнодушная чернота.

Ему захотелось крушить все подряд — лишь бы дать выход тому ужасу, который он только что пережил. В бессильной ярости он замолотил кулаками по гулкой стене, и боль несколько отрезвила его. Тогда он понял, что все это время натужно вопил, извергая из глубин памяти когда-то запавшие туда чудовищные богохульства.

Внезапно он вновь уловил едва заметное движение там, в черноте безвоздушного пространства. Через несколько мгновений Райн распознал в стремительно приближавшихся к кораблю фигурах обитателей контейнеров. Он пытается привлечь внимание к себе, размахивая руками, но их по-прежнему равнодушные глаза не замечают сигналов.

Он в отчаянии. Что делать? Как помочь несчастным?

Они тем временем заметили Райна и принялись стучать в иллюминатор и по обшивке корабля, требуя, чтобы он впустил их внутрь. Райн услышал, как под их пальцами заскрежетал металлический корпус, и в ужасе закричал:

— Остановитесь! Несчастные безумцы! Вы же уничтожите корабль! Ступайте к шлюзовой камере. Я встречу вас там!

Но они уже проломили дыру и в облаке ледяных игл ввалились в рубку. Он успел лишь прохрипеть: «Вы сгубили экспедицию…» и упал замертво.

Глава 16

Он очнулся на полу рубки. Со стоном повернув голову, он увидел возле левой руки — с закатанным рукавом рубашки — пустую ампулу из-под продитола, а под щекой — сложенную куртку. Еще один взгляд — на хронометр — помог сориентироваться во времени. Утро. Постепенно он вспомнил, что случилось здесь накануне, и удивился собственному самообладанию: значит, все-таки успел сделать инъекцию, чтобы снять наваждение.

Внезапно он чуть не подпрыгнул от неожиданности — возле него раздался спокойный, ничуть не изменившийся за это время голос брата:

— Пришел в себя? Вот и хорошо. Как ты себя чувствуешь?

Райн поднял глаза в направлении голоса — так и есть, Джон. Брат ласково усмехнулся и протянул лежащему руку:

— Вставай, бедолага!

Райн все еще не может прийти в себя от удивления.

— Как тебе удалось проснуться, братишка? Вот это сюрприз!

— Скорее всего, это сделал компьютер. В его программе, вероятно, заложена такая возможность — на случай каких-нибудь непредвиденных обстоятельств. Современная техника все-таки! Ты не представляешь, как я рад! Только теперь я понял, насколько неразумно поступил, взвалив все на себя одного! Самонадеянный осел! Я даже не предполагал, насколько велико перенапряжение…

— Да не переживай ты так! Если хочешь, можешь даже отдохнуть в анабиозе. Я тут управлюсь…

Но Райн поспешно прервал его:

— Я не до такой степени плох, Джон. Поверь. Просто срыв от длительного одиночества. А теперь, когда ты рядом, есть с кем разделить его, да заодно и поделиться заботами. Никогда бы не подумал, что одиночество так чудовищно…

— Он слегка поежился и с трудом удержался от желания оглянуться.

— Безусловно, — кивнул Джон. Он произнес это слово с таким чувством, как будто сам пережил нечто подобное, а потом, желая по-видимому сгладить излишнюю серьезность, добавил: — Не мешало бы свечку поставить во здравие аварийной системы!

— Аминь, — рассмеялся Райн.

Ах, как было бы прекрасно, если бы вместо Джона проснулась Джанет, подумалось Райну. Он отогнал эту приятную мысль: конечно, Джон парень неразговорчивый, но пользы для дела от него значительно больше, хотя…

Стоя за спиной Джона, Райн понаблюдал, как тот умело провел контроль одного из датчиков. Джон полуобернулся к брату и мягко проговорил:

— Тебе, пожалуй, лучше прилечь. Не беспокойся — я управлюсь.

Предвкушая отдых, Райн взмахом руки попрощался со «сменщиком» и отправился в жилой отсек.

Он удобно устроился в постели и еще раз порадовался тому, что одна доза продитола надежно избавила его от галлюцинаций. Однако присутствие Джона вызывало некоторую тревогу.

Райн не знал, догадывался ли Джон о его связи с Джанет. Скупой на слова и несклонный к внешнему проявлению чувств, тот вполне мог затаить обиду, а потом неожиданно проявить ее. Следовало держать ухо востро.

Ему вдруг вспомнилась давняя история, связанная с дочерью Карсона, Сарой…

В свое время и Карсон, и Райн начали постигать азы бизнеса в компании «Игрушки Сондерса». Изучив тонкости профессии, они отделились от нее, образовав свои фирмы — «Игрушки Райна» и «Свет Луны» — и с тех пор стали конкурентами на рынке сбыта своей продукции. Сохранив прежние приятельские отношения, они часто встречались за совместными трапезами, пока этот обычай не канул в Лету. Позже они стали ограничиваться беседами по видеотелефону, но от этого их отношения не стали менее теплыми.

Когда на политической сцене появились Патриоты, Карсон превратился в ярого сторонника нового движения, и с тех пор их встречи приняли эпизодический характер. Однако со временем прагматизм Райна тоже привел его в стан Патриотов, и теперь он чаще виделся с товарищем по партии, хотя больше и не испытывал к нему истинно товарищеских чувств. Чаще всего эти встречи случались на каком-нибудь мероприятии, устроенном Патриотами. И однажды на одном из митингов Карсон появился вместе с дочерью.

За время знакомства с Карсоном маленькая Сара превратилась в яркую красавицу и к двадцати двум годам покорила уже не одно мужское сердце.

В тот период между Райном и Джозефиной «пробежала черная кошка»: нервы Джозефины не выдержали постоянной тревоги за детей и общей непредсказуемости жизни, и она постоянно находилась под воздействием успокоительных средств; а Райна доконали неприятности с фирмой, над которой — как дамоклов меч — повисла угроза экспроприации. Все это, конечно, не способствовало ладу в семье. Именно тогда и появилась Сара.

Однако инициатива более тесного знакомства принадлежала не Райну, а энергичной Саре: она постаралась очаровать старого знакомого отца с первой же встречи.

Местом их свиданий стала недостроенная гостиница, где за чисто номинальную стоимость Райн снимал многокомнатный номер: в то время гостиницы пустовали, поскольку далеко не каждый рисковал — без крайней необходимости — покидать родные стены.

С появлением Сары от депрессии не осталось и следа: в плотских утехах она оказалась пылкой и ненасытной партнершей. Теперь Райну было не до уныния — только бы удалось урвать днем часок-другой для сна.

Свое отсутствие дома он оправдывал необходимостью посещать все мероприятия Патриотов и иногда в самом деле появлялся там в обществе Сары и ее отца.

Через некоторое время Карсон расплевался с Патриотами и стал основателем собственной партии так называемых пустотников, основная идея которой заключалась в том, что Земля не шар, а воздушный пузырь внутри некой тверди. Человечество, по мнению Карсона, обитало не на поверхности сферы, а — напротив того — внутри нее.

Как ни забавно, но ему удалось завербовать порядочное число последователей, разделявших с ним веру в Пустотелую Землю. Сара по-прежнему сопровождала отца на сборища, ссылаясь, правда, не на его слабую голову, а на больное сердце.

Спустя некоторое время «пустотник» Карсон возненавидел Патриота Райна, увидев в нем врага прогрессивных идей новой партии. Это Сара — в перерывах между ласками — и сообщила Райну, добавив:

Теперь он и слышать не желает о тебе, дорогой, так что нам придется расстаться.

— Ты и в самом деле собираешься так поступить?

— Разумеется. Ты знаешь — у него такое больное сердце. Не могу же я лишний раз огорчать его.

— Но ты знаешь и то, что он просто старый дуралей, выживший из ума! Нельзя же всю жизнь потакать его фантазиям.

— Я люблю своего старенького папочку.

— То-то ты постоянно виснешь на нем!

— Я вообще предпочитаю пожилых мужчин, иначе, милый, ни за что не связалась бы с тобой!

От такой откровенности Райн онемел — он искренне любил Сару, а она так унизила его мужское достоинство! Взяв себя в руки, он резко проговорил:

— Язык у тебя как бритва — так и режет по живому.

— Да брось переживать, дорогой. В твоем возрасте ты и молодым можешь дать фору.

— Благодарю за комплимент, — угрюмо ответил Райн. Он налил в стакан воды, понюхал жидкость и с отвращением выплеснул в раковину. — Какая гадость. Наверняка что-то добавляют в воду.

Обнаженная красотка на постели с деланным сочувствием изрекла:

— Конечно, бедняжка. Там наркотики, цианид, что-то для оболванивания мозгов. Ты разве не знал?

— Скорее это напоминает дохлую крысу, — проворчал Райн и принялся одеваться. — Вставай, пора ехать. До комендантского часа всего ничего.

— Разве не хочешь в последний разок… а? Чтобы лучше запомнилось?

— Ты и в самом деле решила поставить крест на наших отношениях?

Как ты можешь так говорить, дорогой? Я ни за что не отказалась бы от тебя, но… Если папа узнает, это убьет его.

— Чтоб он сгинул, старый негодник, — проворчал Райн.

Может, ты и прав, — проговорила любящая дочь, спуская с постели длинные ноги. — Ты отвезешь меня домой?

Так и быть…

Обида на Сару вернула давно забытую подавленность. Только теперь стало ясно, как много места заняла она в его жизни, в поддержании его «эго». От нее он не ожидал подобного удара, особенно в такой неподходящий момент, когда дела фирмы покатились под гору. Но, надо сказать, у него не появилось и мысли о том, что это просто затеянная Сарой игра. В проявлении своих чувств она всегда была предельно честной, и, уж коли решила уйти, так это навсегда. Позднее раскаяние охватило Райна — нельзя было разрешать себе так сильно привязаться к этой девушке.

Они покинули столь памятную ему гостиницу. Закатное солнце освещало одинокую машину Райна и руины зданий на Оксфорд-стрит. Похоже, здесь теперь никто больше не жил, так что объявление комендантского часа выглядело пустой формальностью.

Немного задержавшись возле машины, Райн окинул взглядом печальную картину запустения — результат кровавых бунтов этой зимы.

Выглянувшая из окна машины Сара насмешливо протянула:

— О, да ты, я вижу, романтик?

— Не замечал прежде такого. Я, скорее, прагматик, — ответил Райн, включив двигатель.

— Да нет. Ты романтик, но очень уж эгоистичный, — рассмеялась в ответ Сара.

— Не стоит быть сверх меры жестокой, — процедил сквозь зубы Райн, выруливая на слегка расчищенную от завалов проезжую часть.

— Видишь ли, я не сентиментальна. Это нынче недопустимая роскошь.

— Ты рассчитываешь, что я довезу тебя до Кройдона?

— Само собой! Не заставишь же ты меня топать пешком через зону, облюбованную женоненавистниками?

— Это как понимать? Они захватили весь район?

— Считай, что так. Их мечта — создать в Бэлхэме крошечное государство со своими порядками. Поэтому они убивают любую женщину, которая попадется им в руки. Восхитительно, не правда ли?

Райн мрачно усмехнулся:

— Может быть, они и правы.

— Фу, как грубо! — скривила губы Сара. Помолчав немного, она спросила:

— А не могли бы мы как-нибудь объехать Бэлхэм?

— С тех пор как в Брикстоне размолотили Брайтонскую дорогу, это самый короткий маршрут.

— А если попробовать с другой стороны?

— Видно будет.

Разговор заглох сам собой — картина обугленного почерневшего Лондона не располагала к легкой беседе.

Когда они выехали на дорогу Вексхолл-Бридж и Райн убавил скорость, старательно объезжая ямы, Сара нарушила затянувшееся молчание:

— А ты не подумывал сбежать отсюда?

К горлу Райна подступила тошнота. Сначала он даже не понял причину этого: то ли от боязни открытого пространства, то ли из-за вопроса Сары. Тем не менее он спокойно ответил:

— Интересно — куда? Нигде не лучше, чем здесь. В ответ раздалось многозначительное:

— Конечно.

Райн удивленно покосился на спутницу и пояснил:

— С тех пор как повсюду перестали принимать иностранную валюту, жить за границей стало очень накладно. Да и нет лишних денег на поездку…

— А в это Рождество спрос на игрушки, думается, еще упадет, — проговорила Сара.

Мельком взглянув на разрушенные дома, Райн почувствовал, как в груди поднимается злость на бессердечную девчонку, тем более что она была совершенно права. А та между тем продолжала:

— Как погляжу, и ты, и мой старичок поставили не на ту лошадь. Игрушки! В наше-то время. У моего хотя бы эта его паршивая партия. Во всяком случае, занятия политикой позволят какое-то время продержаться на плаву.

— Возможно, — вынужден был согласиться Райн. Машина въехала на мост. Тот угрожающе заскрипел и зашатался под ее тяжестью. Сара хихикнула:

— И это тоже скоро свалит ветер.

Костяшки вцепившихся в руль пальцев побелели, и Райн проговорил сквозь зубы:

— Лучше помолчи.

— Не надо сцен, дорогой! Это пошло. Ты всегда старался казаться этаким расчетливым малым, который все предвидит и использует малейший шанс в свою пользу. Вот и дохорохорился!

— Да что ты понимаешь, девчонка? Я еще всем нос утру…

Звонко рассмеявшись, Сара спросила:

— Ты имеешь в виду затею с космическим кораблем?

От неожиданности он поперхнулся и невнятно просипел:

— Откуда?..

— Я не такая зеленая, как ты думаешь. Недавно я порылась в твоем кейсе — там много чего интересного! Неужели ты действительно хочешь захватить в Сибири экспедиционный звездолет и вывезти с Земли тринадцать человек? Да он там уже год гниет без дела!

— Корабль в рабочем состоянии полностью готов к полету.

— Они там все перецапаются, а ты — тут как тут, да?

Райн усмехнулся.

— Так вот! Ты, голубчик, еще безумнее, чем мой отец!

На щеках Райна заходили желваки, а Сара, видимо не принимая его всерьез, веселилась от души:

— Вот будет потеха, когда расскажу всю эту чушь приятелям! Они неделю будут меня бесплатно обедами кормить!

В голосе Райна послышалась угроза:

— Не советую тебе, дорогая, кому-нибудь проболтаться об этом!

Девушка повернулась к нему все с той же насмешливой улыбкой на губах:

— Я понимаю, каждый тешится, чем может. Но ты же не умеешь управлять космическим кораблем! Ты хоть подумал об этом?

Райн ответил, словно прочел отрывок из инструкции:

— Корабль имеет автоматическую систему управления. Это последняя разработка человеческой мысли.

— Неужели ты надеешься украсть такую махину?

— Да ничего красть и не потребуется, они сами согласны принять нас.

— Но ведь это так далеко! Разве можно договориться на таком расстоянии?

— Это вовсе не трудно, дорогуша. До сих пор существует такое древнее изобретение, как радиосвязь. Нам повезло. Да и что удивляться: сейчас многие изыскивают возможность сбежать из этого бедлама. Кажется, с человеческой расой покончено…

Потрясенная Сара заглянула в лицо Райна:

— А где были вы? Предыдущие поколения уже видели первые ростки паранойи и ксенофобии, но подлое осторожничанье и чудовищный эгоизм заставили их — и вас! — закрыть на это глаза. А тогда еще можно было как-то выправить положение, чтобы спасти Землю, и мы жили бы сейчас в счастливом обществе, в веке осуществленной Утопии. Но нет — вы и ваши пращуры безответственно создали на Земле ад, а не рай.

Он как-то нерешительно промямлил:

— Ну что теперь говорить: тогда никто не мог… Неожиданно успокоившись, Сара проговорила:

— Не стоит прятать голову под крыло, дорогой: все произошло именно так.

— В ее тоне появилась безнадежность. — А теперь удираете, оставляя нас пропадать в оставленном вами дерьме. Он пожал плечами.

— Ты даже худший дезертир, чем сошедший с ума старик, мой отец. Потому что еще можно что-то сделать. Всем вместе.

Машина ехала уже по Стоквеллу. Солнечный свет почти исчез, но фонари на улице так и не зажглись.

— Это ты так расшумелась потому, что решила бросить меня, верно? — неожиданно спросил Райн.

— Нет, просто к слову пришлось. Ты, конечно, хорош в постели, но твой внутренний мир никогда не интересовал меня.

— Что ж, хоть и за это спасибо. Правда, хорошие партнеры на дороге не валяются — придется тебе поискать.

Она опять усмехнулась:

— Какой ты циник, однако.

— Уж не хочет ли леди здесь выйти? — ледяным тоном проговорил Райн и остановил машину.

Девушка попыталась хоть что-то разглядеть во мраке, а затем повернулась к Райну:

— А где мы?

— Это Бэлхэм.

— Не стоит так шутить, дорогой. Ты же обещал отвезти меня в Кройдон.

— Меня утомила твоя болтовня, дорогуша. Вновь откинувшись на спинку сиденья, Сара улыбнулась:

— Ты больше не услышишь ни слова — только изъявление благодарности на прощанье. В Кройдоне, разумеется.

Но в его мозгу решение уже получило точную формулировку. В сущности, некое движение мысли началось с того самого момента, когда Сара мельком упомянула о его тайне. Он не считал то, что хотел выполнить, преступлением: это был единственно возможный выход из безвыходного положения.

— Выходи из машины, Сара.

— Нет! Ты отвезешь меня домой! Ты же обещал!

— Немедленно оставь машину.

Сара попыталась поймать его ускользавший взгляд.

— Райн, ты… Боже мой, Райн…

Чтобы не смотреть на девушку, он потянулся к дверце с ее стороны, повернув лицо в сторону ветрового стекла, и нажал на ручку.

— Поторопись, Сара. Скоро ночь. Выходи.

— Так это всерьез?.. Дева Мария! Ты хоть понимаешь, что творишь? — И, не получив ответа, взяла сумочку и вышла из машины. — Мне не выбраться отсюда живой, Райн. Здесь царит преступная секта… изверги…

— Это твоя проблема, — возразил Райн.

Она сделала еще одну попытку как-то задобрить этого человека, говорившего о ее смерти таким безразличным тоном:

— Клянусь, Райн, я никому не расскажу о космическом корабле. Я правильно поняла? Ты именно этого боишься?

Все тем же бесцветным голосом бывший любовник произнес:

— Моя семья и друзья верят мне, и я не имею права рисковать.

Сара отшатнулась от машины, словно ее ударили, а потом хрипло рассмеялась и проговорила:

— Арифметика ясная: тринадцать больше единицы. Будь ты проклят, подонок! — И шагнула в темноту.

По-видимому, за то время, пока пара в машине препиралась, ее окружили неразличимые во мраке ночи безмолвные черные фигуры, И стоило девушке сделать лишь шаг в сторону, как она оказалась во власти людей, сделавших ненависть к женщине своей религией.

Сара страшно закричала, но тут же крик прервался, сменившись душераздирающим хрипом. Не услышав больше ни единого звука, Райн захлопнул дверцу и запустил двигатель. Прорезавший тьму свет фар осветил лицо Сары…

Голова несчастной девушки была насажена на шест, словно бы выраставший из черного кургана, вершиной которого служили окровавленные руки, сжимавшие основание шеста. У подножия живого постамента лежало ее прекрасное тело. Мертвые руки в последнем усилии сжимали сумочку.

Глава 17

Уже минуло двое суток с тех пор, как Райн очнулся на полу главного отсека. С тех пор он, практически не вставая, лежал в постели. Единственной заботой Райна стали его записки: он либо что-то торопливо писал в красном фолианте, либо спал, засунув его под подушку. Временами в каюту заглядывал Джон, чтобы спросить, не нужно ли что-нибудь больному, не настаивая на соблюдении корабельного режима даже для приема пищи. Это послабление больше всего нравилось Райну, поскольку теперь он был спокоен за судьбу корабля.

Прежде чем начать новую запись, Райн перечитал то, что написал прежде — как только смог держать ручку.

«Случившееся с Сарой искупается тем обстоятельством, что наш полет стал свершившимся фактом. Моя неосторожность и ее патологическое любопытство чуть не сгубили наш план: стоило этой бесценной информации просочиться за круг заинтересованных лиц — и можно было бы ставить точку. Так что я не раскаиваюсь в содеянном. В затее и так участвовало излишне много людей — и у нас, и в России. Это был своего рода интеллектуальный мост между двумя островками разума среди океана безумия.

Я часто задавал себе вопрос, поступил бы я с ней подобным образом, если бы она не разорвала нашу связь, — и не находил ответа. Хотя именно благодаря скандалу я и узнал, что она овладела нашей тайной. Значит, нет худа без добра. И еще — меня утешает то, что и Джозефина, и дети, и все остальные оказались вне всей этой грязи».

И все же, несмотря на «оправдательный приговор», тяжесть не желала проходить, и Райн тяжело вздохнул. Вероятно, на этот вздох и прореагировал бесшумно вошедший Джон.

— С тобой все в порядке? — с тревогой в голосе спросил он.

Быстро захлопнув журнал, Райн бодро ответил:

— У меня-то все нормально, а вот ты выглядишь усталым. Достается с непривычки? Джон слабо улыбнулся:

— Слишком долго спал. А так справляюсь. Если что случится, немедленно сообщу.

— Уж постарайся, чтобы ничего не случилось, старина, — шутливо возразил Райн уже отворившему дверь брату. Тот в ответ что-то пробурчал и покинул каюту, а Райн вновь открыл журнал.

«Я понял, почему мне снились дурные сны — из-за того, что на моих руках кровь. Прежде я как-то не задумывался об этом, считая происходившее чем-то вроде неизбежных издержек производства. Однако последствия оказались весьма тяжким грузом. Утешает лишь то, что ни на ком нет клейма соучастника.

Это правило я соблюдал и при захвате транспортного самолета „Альбион“. Правда, изначально я считал, что все обойдется без эксцессов, но не сделал поправки на национальную принадлежность пилота. К сожалению, он оказался ирландцем, то есть весьма возбудимым субъектом. Поэтому пришлось принять меры, когда этот головорез попытался силой отобрать у меня оружие. Кстати, о национальности. Я не расист, но всему миру известно, что чистокровные англичане выгодно отличаются от представителей других наций. Осознание этого никак нельзя считать расизмом. Во всяком случае, я всегда остро переживал, когда слышал об умирающих от голода людях в этих многочисленных лагерях для иностранцев. Возможно, что был путь что-то изменить, здесь претензии Сары вполне уместны, — но, скорее всего, болезнь зашла слишком далеко. Может быть, виноват и мой эгоизм, а ведь я, по словам окружающих, довольно прогрессивно настроенный человек. Так что же говорить о других?»

Райн немного подумал, помассировал пальцами виски и вновь склонился над журналом.

«Я не могу вспомнить, как все началось. Если судить по сведениям, которые просачивались в прессу, микробы разложения проникли в общество задолго до моего рождения. Казалось бы не связанные между собой локальные явления — повышенная радиация в каком-то регионе, атомные бомбы где-то еще, демографический взрыв в малоразвитых странах, да вдобавок неумелое руководство, а подчас и преступная халатность — создали, объединившись, ту горючую смесь, которая взорвала общество.

И незачем теперь махать кулаками после драки. Дело сделано. Страусовая политика принесла свои плоды. Вместо того чтобы ждать некого избавителя — героя, мессию или просто чудо — необходимо было честно взглянуть правде в глаза. Для этого нужна добрая воля и отвага. А их-то и не хватило.

В результате — разрушение, неразбериха и, как следствие — хаос. На этот раз человечество раз и навсегда покончило с собой. А как известно: нет человека — нет проблемы.

Что ж, мы улетели вовремя: атомные бомбардировки приняли глобальный характер. Лично мне — землянину — жаль, что я никогда не узнаю, как завершилась трагедия планеты, а дети даже и не вспомнят об этом.

Да, я прекрасно рассчитал время и ни о чем не жалею».

Военный джип, в котором находилась группа Райна, въехал на взлетную полосу лондонского аэропорта, где большой транспортный самолет «Альбион» уже был готов вылететь на бомбежку Дублина.

Никто не рискнул задержать машину с людьми в камуфляжной униформе — военная истерия уже внесла свои коррективы в человеческое сознание, — и «джип» остановился возле самого трапа самолета.

Прежде чем экипаж самолета понял, что это захват, вся группа оказалась внутри «Альбиона».

Угрожая оружием, Райн приказал пилоту взлетать. И спустя считанные минуты «Альбион» уже повернул нос в сторону России…

Почти в самом конце пути, когда стали видны указатели посадочной полосы, взыграла ирландская кровь пилота «Альбиона». (В голове Райна неотвязно вертелся не находящий ответа вопрос: как случилось, что ирландец согласился нести смертоносный груз бомб, предназначенный для разрушения Дублина? Невероятно!) Райн рассчитал, что они должны оказаться на месте примерно через два часа, и все это время просидел в кресле второго пилота, направив на сидевшего за штурвалом человека свой автоматический пистолет. Он не боялся нападения из салона: за остальными членами экипажа надежно присматривали Генри и Мастерсон, а в обязанности Джона Райна и дяди Сиднея входила защита — от любых напастей — детей и женщин. Чуть ли не умиравший от чрезвычайного напряжения Райн испытывал и физические муки от невозможности вымыть хотя бы вспотевшие липкие руки, не говоря уже о теле. Приближаясь к цели полета, «Альбион» стал постепенно снижаться, и когда он пробил облачную пелену, Райн увидел под собой огромный космический корабль, возвышавшийся на стартовой площадке. Он напомнил Райну какое-то гигантское насекомое, готовое выбраться из кокона, образованного сверкающей паутиной металлических ферм.

Вот этим-то моментом и воспользовался пилот, резким броском прыгнув в сторону Райна, намереваясь завладеть его оружием.

Мягкий мощный прыжок ирландца едва не достиг цели, но Райн, откинувшись назад, успел нажать на спусковой крючок. Пули буквально изрешетили тело пилота, и мертвый ирландец всей тяжестью рухнул на Райна, заливая его своей кровью.

Устремленный к земле большой транспортный самолет оказался неуправляемым. Райн с трудом дотянулся до пульта и передвинул рычажок выбора в положение «Автоматический режим». Резкий толчок самолета подтвердил правильность операции: это включились резервные двигатели аварийной посадки.

Тогда Райн сбросил с себя труп пилота и привстал, чтобы посмотреть, что происходит снаружи. Взлетно-посадочная полоса виднелась несколько севернее стартовой площадки, к ней-то и устремился самолет, выполнив резкий вираж.

Дверь кабины приоткрылась, и в нее просунулась голова Джона.

— Что происходит? Я услышал выстрелы и… Райн устало махнул рукой в сторону тела.

— Этот безумец бросился на меня. Сейчас самолет на автопилоте. Проследи, чтобы все пристегнули ремни: возможны любые неожиданности…

Голова Джона мгновенно скрылась. Райн вжался в спинку кресла и защелкнул ремень безопасности. Внезапно наступила тишина — это выключились двигатели. Еще миг — и самолет тяжело ударил колесами шасси о бетонное покрытие полосы, пару раз подпрыгнул и наконец остановился.

С трудом выбравшись из кресла, Райн поплелся в салон. К счастью, Джон успел передать его инструкцию, и никто из пассажиров не пострадал. Правда, плакал Алекс — испугался, наверное, да с Трейси случилась небольшая истерика.

Понимая, что нельзя терять времени, Райн заторопил Джона:

— Немедленно выводи всех из самолета! Кажется, сели нормально, дыма нет, но лучше не мешкать!

Джон сверился с указателями на стене и устремился к аварийному трапу, а Райн, все еще сжимая в руках автоматический пистолет, направился в хвостовую часть салона, где Мастерсон и Генри сторожили остальных членов экипажа.

Джеймс Генри настороженно взглянул на него и с опаской спросил:

— Что значит весь этот цирк? Почему на тебе кровь? Что тебе взбрело в голову? Райн нехотя объяснил:

— Пришлось садиться с помощью автопилота, потому что летчик рехнулся.

Райн остановился напротив экипажа «Альбиона», за его спиной застыли Генри и Мастерсон. Перед ним стояли четверо молодых людей — почти мальчишек — и женщина-стюардесса примерно лет тридцати. Он обвел их взглядом и требовательно спросил:

— Вам были известны намерения вашего командира ирландца посадить самолет в Дублине? — не дождавшись ответа, Райн продолжил: — Он предатель и получил по заслугам. А вы его сообщники.

В ответ прозвучал голос стюардессы — не вопрос, а горестное понимание: — Вы убили его…

Взглянув через плечо на Мастерсона и Генри, Райн распорядился:

— Ступайте к Джону, помогите всем выбраться наружу. — Затем посмотрел на женщину и жестко сказал: — Вам должно быть известно, что самооборона — не убийство.

А женщина продолжала, словно не слыша его:

— …и он не был ирландцем, но, думаю, это не имело никакого значения…

Оскорбление, нанесенное ему этим явным нежеланием вступать в переговоры, предопределило участь экипажа «Альбиона»: когда в самолете никого не осталось, Райн расстрелял их — и юношей, и женщину.

Оставшись в живых, они несомненно могли бы причинить определенный вред, попытавшись, например, повредить ракету или настроить русских против англичан… Во всяком случае, так было гораздо безопаснее.

Возле трапа Райна ожидал мужчина лет пятидесяти. Это был Тищенко, познакомиться с которым Райну помог старый школьный товарищ, некто Оллард. Кстати, судьба самого Олларда оказалась довольно печальной: Патриоты бросили его в лагерь, а это означало лишь одно — смерть.

Тищенко крепко пожал руку Райну и повел прибывших к унылым зданиям неподалеку от стартовой площадки. Там размещались Центр управления полетами и жилые блоки. Ледяной пронизывающий ветер Сибири подгонял гостей, словно гигантской метлой отметая их от места недавней трагедии: за их спинами остался их «Альбион» — по сравнению с гигантским звездолетом он казался крошечной стрекозой.

Когда они наконец оказались в здании — холодном и неприветливом, как и все вокруг, — Тищенко заговорил: Вы даже не представляете, как радостно сознавать, что среди разгула мракобесия сохранился — пусть и небольшой — интернациональный контингент разумных людей, которые изъявили желание поработать над таким архиважным проектом, как наш. — Он сделал полупоклон в сторону женщин и, улыбнувшись, добавил: — Я счастлив, что и дамы не погнушались разделить с нами заботы.

Райн вспомнил, что Тищенко и прежде особенно настаивал на том, чтобы в экспедиции приняли участие женщины. Стараясь разогнать чудовищную усталость, он помассировал виски.

Заметив это, Тищенко повел их на второй этаж и показал, где находятся помещения для отдыха. Им отвели три комнаты с расставленными вдоль стен раскладушками. Понимая, что это далеко не отель-люкс, Тищенко объяснил вновь прибывшим, что все средства поглотило оборудование звездолета, и с гордостью приподнял край одеяла, заменявшего в комнате оконную штору.

Вот наш красавец, — торжественно сказал он.

Все невольно залюбовались гармоничной огромностью сверкающего корабля — под холодными порывами ветра им было не до красот.

Довольный произведенным эффектом, Тищенко продолжил:

— Два года ушло на оснащение его всем необходимым — от сложнейшего оборудования до продуктов питания, рассчитанных на очень длительный срок. И он уже тогда был полностью готов к своей миссии, но все застопорилось сначала из-за гражданской войны, а затем все планы спутало вторжение китайских войск.

— Здесь, в Центре управления, только русские? — поинтересовался Райн.

Нет, что вы. Я же говорил об интернациональном составе. Русских здесь только двое — я и Липшин. А кроме того, два американца, трое немцев, пара итальянцев и по одному представителю Франции и Китая.

Стараясь вникнуть в слова русского, Райн вдруг ощутил, что утратил чувство реальности — слушал, но не слышал, смотрел, но не видел. Словно все происходящее не имело к нему никакого отношения. Он подумал, что это результат потрясения после убийства экипажа «Альбиона».

А тем временем Тищенко все еще говорил:

— …и я отведу вас в столовую, чтобы вы могли пообедать.

Райн уловил последние слова и удивленно спросил:

— Куда?

— Я имею в виду столовую, ну-у… обеденный зал. Комната, где мы все собираемся для совместного приема пищи.

Райн кивнул, удовлетворенный объяснением слова «столовая», и только задумал отказаться, как это за него сделала Джозефина:

— Ни в коем случае! Я не смогу! Да растолкуйте же ему кто-нибудь…

Первым в неловкую ситуацию вмешался Генри, объяснив нежелание дамы проследовать в столовую обычаями английского образа жизни.

Растерявшийся Тищенко только кивал головой:

— Вам, конечно, виднее. Это не проблема — доставлять еду сюда. А встречаться мы сможем и после обеда. Я понимаю — вы многое пережили, а мы тут в глуши…

Райн порадовался, что конфликта не произошло, и незаметно для Тищенко подмигнул Джеймсу. Затем обратился к русскому:

— Вы извините нас, мы действительно вышли из ада. Со временем все наладится — просто люди придут в норму, привыкнут к новым условиям. Не беспокойтесь, пожалуйста.

Тищенко еще несколько раз сочувственно покивал и наконец оставил их.

Райна внезапно охватило сомнение. А вдруг это показное гостеприимство лишь скрывает коварный замысел? Судя по публикациям в прессе, русские не заслуживали полного доверия. Он опять вспомнил давний разговор об участии в полете женщин, и — словно получил удар в сердце. Его внутреннему взору явилась картина набега кочевников на чье-то поселение, причем самой ценной добычей там были угнанные в неволю женщины.

Это кровавое видение Райн тоже объяснил недавними неприятностями полета и решил, что с наступлением утра все исчезнет, как дым.

Спустя несколько дней группа, состоявшая из тринадцати англичан и одиннадцати местных ученых, обходила помещения корабля. В спокойной — без войны — обстановке англичане пришли в себя, отдохнули и выглядели если и не счастливыми, то вполне довольными. Нелюдимость исчезла без следа, и даже Джеймс Генри утратил свою агрессивность.

Рассказывая об управлении кораблем, немец Шонберг заметил:

— Управление корабля полностью автоматизировано. При желании с ним справится даже ребенок.

И он с улыбкой провел ладонью по голове Александра. — Вот ты, например.

Джеймс Генри обратился к Буле, единственному среди ученых французу:

— Вы говорили, что зонды обнаружили две планеты, пригодные для обеспечения жизни человека, так ведь?

Во всяком случае, одна из них вполне могла бы стать Землей, если бы наши эволюционные процессы начались там. Мы всегда надеялись, что Земля не уникальна, — где-то должны вращаться ее двойники, — но не рассчитывали найти один из них так быстро, — обстоятельно ответил француз.

А тем временем итальянец Бучелла что-то объяснял красавице Джанет, изо всех сил стараясь произвести на нее благоприятное впечатление.

«Что взять с итальянца — все они одинаковы», — подумал, глядя на темпераментного Бучеллу, Райн.

А Джон между тем старался вникнуть в тонкости устройства системы регенерации, о которой ему рассказывал китаец Шон, не очень свободно владеющий английским. Поглощенный техникой, муж Джанет не смотрел по сторонам.

Оставшись вдвоем, Райн спросил брата:

Ты обратил внимание, как этот Бучелла увивался вокруг Джанет? Они все время были вместе.

— «Вместе»? Да бог с тобой, Райн. Тебе вечно что-то мерещится, — усмехнулся Джон.

Что ж, тебе виднее… — задумчиво проговорил Райн.

Вся многонациональная команда дружно взялась за подготовку к старту. После того как стало известно, что воюющие стороны усилили применение ядерного оружия, они перешли на круглосуточную работу, сменяя друг друга после короткого отдыха.

И вот наконец предстартовая горячка закончилась. На общем совете участников был решено, что Бучелла, Шон и Буле отправятся в космос вместе с английскими колонистами, а оставшиеся обеспечат взлет космического корабля.

Наступил день старта.

Глава 18

Пользуясь часами отдыха, Райн заполнял в журнале одну страницу за другой.

«Сейчас такое время, что надо держать свои чувства в узде. Не знаю, сможем ли мы позволить себе роскошь расслабиться даже на новой планете. А как хотелось бы почувствовать себя такими же беззаботными, как в детстве».

Услышав рядом какое-то движение, Райн отрывается от письма.

— О, кого я вижу! Как ты здесь оказалась, Джанет?

Это и вправду она. Ее лицо сияет прежней улыбкой.

— Джон разбудил нас всех. Он решил, что так будет лучше.

Райн почувствовал досаду, сменившую короткую радость от появления Джанет.

— Вероятно, он понимает, что делает, но в первоначальный план это не входило.

— Мы же всегда успеем заснуть снова, если понадобится. А пока он хочет посмотреть, что из этого получится. Я могу чем-нибудь помочь тебе?

— Да вроде нет. Я успокаиваю нервы продитолом. И кажется, он прекрасно действует — я даже сейчас не расстроился, а надо бы… А вообще-то использую отдых для кое-каких размышлений.

— Джон сказал нам, ты несколько… расстроил свое здоровье…

— Можно сформулировать и так, не употребляя более конкретных обозначений моему нездоровью. Например, чуть не сошел с ума или еще как-то… Но теперь я в норме.

Тогда ты скоро снова возьмешь в руки вожжи! — засмеялась Джанет.

— Непременно!

После ухода Джанет Райн вновь открыл журнал.

«Ко мне сейчас заходила Джанет. Оказалось, что Джон разбудил всех пассажиров. Вероятно, после неприятности со мной он решил, что чем больше бодрствующих людей, тем лучше. С нетерпением жду, когда Джозефина приведет мальчиков. Джанет, как всегда, очаровательна. Неудивительно, что пылкий итальянец увлекся ею. Но все-таки не стоило ему заходить так далеко: наткнувшись на них в каюте Джона, я понял, что следует действовать без промедления. Кстати, я уже и прежде замечал повышенный интерес его товарищей к нашим дамам. И когда они даже не осудили Бучеллу, стало очевидным, что здесь пахнет заговором. Бунт в замкнутом пространстве звездолета невероятно страшен — любая конфронтация могла бы погубить всех, А когда они задумали разоружить меня, я убил их…

До сих пор помню, как они, плечом к плечу, надвигались на меня, сжимая кулаки. Их могли остановить только пули. Сначала я выстрелил в итальянца, а потом покончил и с остальными… Все согласились, что я поступил правильно. Мы избавились от тел, выкинув их через шлюзовую камеру… и иногда я с ужасом думаю, что они до сих пор неподалеку от корабля…»

Райн захлопнул журнал и судорожно вздохнул.

Очнувшись от тягостных воспоминаний, он подумал, что пора бы и Джозефине появиться здесь. Джон по-видимому не стал будить всех одновременно, опасаясь сбоев.

Райн спрятал журнал под подушку и снова лег. Он представил себе, как к нему врываются повзрослевшие сыновья, и незаметно для себя уснул, убаюканный радостной картиной.

Запрос: «Почему введены ложные сведения?»

«У меня были слуховые галлюцинации».

Райн увидел себя за пультом управления. Предусмотренные регламентом процедуры он уже провел, но его гложет мысль, что в своих действиях он допустил какую-то неточность. Он сделал запрос, но на экране компьютера стали появляться отрывочные фразы с неуклюжими потугами на юмор. Райн еще раз проверил показания приборов, чтобы выявить источник помех, затем повторил запрос. Бессмысленность ответов взбесила Райна, и, не сумев избавиться от кошмара даже обнулением, он принялся колотить по пульту чем-то тяжелым — кажется, он выломал спинку кресла.

На экране возникли слова:

«Это уничтожение».

В гневе Райн отвернулся от экрана. Его взгляд упал на иллюминатор — за ним опять маячили лица танцоров, плоские и круглые, как недопеченные лепешки.

Он в ярости повернулся к компьютеру и, ударив кулаком по наборной панели, проорал прямо в экран:

— Это ты, мерзкая железяка, позвал их, чтобы поиздеваться надо мной! Ты с ними заодно!

«Научный прибор не может быть на чьей-то стороне. Он объективен и прагматичен».

Ответ компьютера окончательно взбесил Райна.

— Ты нарочно тиранишь меня и намеренно выводишь из равновесия!

«Тонкая техника предусматривает автоматическую диагностику всех частей и обладает способностью к самовосстановлению. Люди на корабле — часть машины. Цель — сохранить все части целыми и невредимыми. Повтор сообщения: сохранить целыми и невредимыми».

— Ну, держись, поганец! Сейчас получишь! — зарычал Райн, вновь замахнувшись спинкой кресла.

Внезапно перед ним появилась приятная пожилая дама. Это его мать, Надежда Демпси. Именно в ее честь Райн и назвал звездолет. Она с осуждением покачала головой и недовольно проговорила:

— Откуда ты набрался таких словечек? И такой грубый тон! А манеры!

В ответ он совсем по-детски пожаловался на обидчика:

— Да-а, он дразнится! Скажи ему, чтобы не дразнился!

Она повернулась к экрану и строго сказала:

— Да как ты смеешь обижать ребенка, пустоголовый железный болван? Сейчас — же прекрати это безобразие!

Но тот в ответ исполосовал экран совершенно непотребными словосочетаниями.

Возмущенный Райн перенес гнев на мать:

— Ты даже этого не хочешь для меня сделать! Ты и прежде никогда не была милой и доброй!

И тут респектабельная дама внезапно превратилась в безобразную старуху из его кошмаров…

От невероятного ужаса он зашелся в крике…

Райн открыл глаза и увидел возле постели Джозефину с зажатой в руке пустой ампулой из-под продитола. Она ласково коснулась его плеча:

— Скоро полегчает, милый. Ты так кричал…

Услышав родной голос, Райн облегченно улыбнулся:

— Мне уже гораздо лучше, любимая, и думаю — не только от лекарства. А почему не пришли мальчики?

Она села на край постели и взяла Райна за руку:

— Дети еще не совсем проснулись: это довольно длительный процесс. Но скоро ты увидишь их. — Она немного помолчала, потом смущенно заметила: — Джон рассказал, каким он нашел тебя. В своем желании любой ценой оградить нас от тяжести полета ты несколько перестарался. Следовало раньше разбудить хоть кого-нибудь.

— Вот уж теперь-то я это понимаю, честное слово, — рассмеялся Райн.

Губы Джозефины сложились в знакомую слабую улыбку. Она поднялась, еще раз коснувшись его плеча, и заботливо напомнила Райну:

— Не спеши приниматься за работу. Иначе все лечение пойдет насмарку. — Джозефина сделала шаг к двери, и тут ей на глаза попался уголок красного фолианта, выглядывавший из-под подушки. — А это что там?

— Всего-навсего бортовой журнал. А ты подумала, что я развлекаюсь каким-нибудь старозаветным романом? — И когда она смущенно затрясла головой, добавил: — В нем, правда, больше личных записей, чем официальных. — О-о!..

— Видишь ли, все это время он был для меня единственным собеседником, и, пожалуй, в первую очередь именно ему я обязан тем, что не сошел с ума. Не знаю, оставлю ли я его в таком виде? Надо будет перечитать записи — вот только окрепну немного. — Поступай, как захочешь, милый.

Все еще лежа в постели, Райн продолжал свой дневник.

«Меня удивило, как изменились — по сравнению с прежним состоянием — все мои спутники. Я не говорю об Александре и Руперте: они, как все дети, и прежде были заметно веселее взрослых. Хотя и их коснулся некий дух возрождения. Остальные неузнаваемо преобразились! Кажется, от исчезновения связи с Землей лопнули оковы, тяготившие дух: вернулась былая предупредительность, забыты изматывающие ссоры, а от склок первых месяцев полета не осталось и следа. Помнится, даже дядя Сидней не остался в стороне от свар по поводу возможного кандидата на командира корабля. Да что говорить о нем, если даже Джеймс Генри ведет себя как истинный джентльмен! Эта легкая атмосфера дружественности повлияла и на меня: нет, например, и следа былого увлечения красоткой Джанет. Теперь я удивляюсь, как мог поддаться этому болезненному влечению к жене брата, что по существу явилось нравственной катастрофой. Скорее всего, мои греховные чувства были отражением общей агонии морали. Если все останутся такими, как сейчас, на новой планете поселится счастливое племя свободных людей!

И еще я бесконечно благодарен творцам этого корабля, предусмотревшим, кажется, все возможные ситуации — в частности, за продитол. Теперь я смотрю на свои поступки как бы со стороны — и мне не очень-то симпатичен господин Райн. Но, хвала Создателю, это все позади. Для нас, во всяком случае.

В отношении себя я могу точно назвать то событие, которое чуть не раздавило мой разум: это бомбежка Лондона по распоряжению нашего же командования. Гибель обезумевшего народа по воле безумного правителя. Эта трагедия отразила начало конца.

Однако хватит оглядываться назад — там смерть и тлен. Зато взгляд вперед предрекает удачу. Радостно, что после всех неприятностей наш полет начал напоминать увеселительную прогулку. Чем дольше сохранится радостный настрой, тем короче покажется путь к нашей планете».

Райн устал от длительного писания лежа и, поставив под последней строчкой росчерк, закрыл журнал и сунул его под подушку. С удовольствием вытянув поверх одеяла натруженные руки, Райн закрыл глаза и погрузился в легкий сон. Ему приснился волшебный остров Скай, куда приземлился их корабль. Путешественники покинули его металлическую капсулу и с радостными криками устремились к морю. Они поплыли прочь от берега — все дальше и дальше в лазурную даль, — и их радостные голоса постепенно замерли вдали. Это были Джеймс Генри, Джанет Райн, Джозефина Райн, Руперт Райн, Сидней Райн, Фред Мастерсон, Александр Райн, Ида и Фелисити Генри, Трейси Мастерсон, Изабель Райн…

Всю последующую неделю Райн почти не прикасался к красному фолианту, а большую часть суток спал. Этой расслабленности способствовало то, что Джон по-видимому хорошо справлялся с новыми для него обязанностями — во всяком случае, у него не возникало никаких вопросов.

Но как-то ночью Райн проснулся от голода: в животе урчало, внутренности скручивали спазмы. Он не мог припомнить, приходилось ли ему когда-либо испытывать подобные ощущения. В голову полезли мысли об обитателях лагерей для иностранцев: от них избавлялись самым примитивным и дешевым способом, просто не давая еды.

Немного поразмышляв, Райн понял, что днем его ни разу не разбудили, заставляя поесть — чем, к его неудовольствию, обычно досаждали, — и выбрался из постели.

Безлюдным коридором он поплелся в кладовую, вынул из морозильной камеры готовый завтрак и, вернувшись к себе, разогрел его в микроволновой печи и съел.

Урчание в животе исчезло, но головная боль не прошла. Райн решил, что это, по-видимому, результат действия лекарства, тем более что ближе к концу цикла доза постоянно увеличивалась. Он снова лег в постель и вскоре заснул.

Глава 19

В журнале появилась новая запись:

«Я бездельничаю уже две недели. Как ни странно, ухитрился довольно значительно похудеть, хотя вел себя как типичный лежебока — вероятно, это побочное действие лекарства. Оно же отлично прочистило мозги, и я смог трезво оценить свои поступки во время одинокой вахты. Результат удовлетворил меня. На днях смогу вернуться в главный отсек — за капитанский пульт».

Дверь каюты отворилась, и вошла Джозефина с ампулой продитола в руке. Она улыбнулась:

— Готовься, дорогой, сейчас тебе будет немного больно.

Райн удивленно взглянул на нее.

— Ты ошиблась в счете, женушка. Вчера минул четырнадцатый день, так что можешь унести эту гадость.

У нее даже вытянулось лицо, и она обиженно проговорила:

— Ты же так хорошо пошел на поправку, и, я думаю, еще один укол только улучшит самочувствие.

— Вот это номер! Не иначе, тут что-то кроется. Вероятно, кому-то нежелательно, чтобы я выходил из каюты. — Говоря это, Райн встал с постели и достал из шкафа рабочий комбинезон.

Джозефина молча следила за его приготовлениями. Райн, не дождавшись ответа, продолжил перечислять то, что собирался сделать:

— Вот только приму душ, а потом отправлюсь посмотреть, как там управляются без меня.

Джозефина наконец обрела дар речи:

— Как ты можешь так говорить? Я вижу, что ты еще недостаточно окреп, чтобы снова впрячься в работу. Отдыхай, дорогой, прошу тебя.

— Сыт по горло этим отдыхом, — хмуро возразил Райн. Позабытые было подозрения вновь овладели им: почему Джозефина хотела вколоть лишнюю дозу продитола, хотя прекрасно знала о предельном сроке лечения и последствиях передозировки?

Конечно, его состояние еще далеко от совершенства. Возможно, даже требуются дополнительные средства, чтобы поддерживать ясность восприятия. Но только не продитол.

Чтобы как-то смягчить свой резкий отказ, он улыбнулся жене и пояснил свои намерения:

Так долго валяться без дела тоже вредно. Хотя мне и в самом деле приятнее нежиться в постели, но пора приниматься за дело. Ты уж не обижайся на меня, ладно?

Когда, приняв душ, он вернулся в каюту, Джозефина уже ушла. Выйдя в коридор, чтобы направиться в главный отсек, он внезапно вспомнил, что оставил журнал по-прежнему под подушкой. Не дай бог, если кто-то заглянет в него: это чтение не для слабонервных. Райн поспешно вернулся назад и убрал красный фолиант в стенной шкаф — под замок.

Тело, отвыкшее от физических нагрузок, потребовало немедленного отдыха, и Райн опустился на край кровати, ощущая неприятный звон в ушах. Как все-таки он еще слаб!

Однако то, что он принял за звон в ушах, постепенно выросло до пронзительного воя сирены. Это же сигнал тревоги! Райн выскочил в коридор и помчался в рубку управления.

Когда он стремительно отворил дверь главного отсека, вой оглушил его. На экране компьютера мигали слова:

«Внимание! Тревога!»

Возле пульта управления стоял Джеймс Генри. Обернувшись на хлопок двери, он нажал кнопку сброса, чтобы прекратить завывания, и спросил Райна:

Что ты так всполошился? На тебе лица нет. Как ты себя чувствуешь?

Запыхавшийся Райн в изнеможении прислонился к стене.

— Я услышал сигнал тревоги. Что случилось?

— Небольшой сбой в системе контроля за температурным режимом питательной жидкости. Я уже нашел неисправность. Сейчас все отрегулирую.

Снова повернувшись к пульту, Генри некоторое время покопался в нем, затем вновь повернулся к Райну:

— Хорошо, что ты поправился, Райн. Однако и без тебя мы тут довольно сносно управлялись с делами. — Явно покровительственный и даже небрежный тон Джеймса рассердил Райна.

Внимательно оглядев рубку, он не нашел никаких явных изменений, но все-таки что-то чуждое словно витало в воздухе.

— А куда все подевались? По пути сюда я никого не увидел, — поинтересовался Райн.

Генри пожал плечами.

— Кто где. Обычные работы в соответствии с регламентом: учеба, отдых, кое-какой контроль…

— Даже удивительно, что нет никаких споров и выяснения отношений, — заметил Райн.

— Мы куда лучше ладим, чем прежде. Общность взглядов всегда способствует взаимопониманию.

Некая двусмысленность, прозвучавшая в словах Генри, ударила Райна словно разряд тока. Да еще этот снисходительный, почти насмешливый взгляд.

— О каком взаимопонимании ты говоришь? Генри снова пожал плечами.

— Просто все поняли, что важнее всего наша общая цель.

И опять двусмысленность. Что он имел в виду? То, что они наконец-то избавились от прежнего капитана и именно это их объединило? «Чем я им мешал?» — недоуменно спрашивал себя Райн.

Он с трудом сдержался, чтобы тут же не кинуть все эти вопросы прямо в самодовольное лицо Джеймса. Но не стоило выставлять себя недоумком: весьма вероятно, что его подозрения беспочвенны.

Скорее всего, Джозефина права — он просто еще слишком слаб, чтобы снова взять в руки бразды правления. Поэтому, прежде чем покинуть рубку, спокойно обратился к Генри:

— Пожелаю тебе удачи, Джеймс. Если нужно чем-нибудь помочь, я к твоим услугам.

Думаю, что стоило бы еще раз и более тщательно проверить эту систему, из-за которой сегодня загорелся сыр-бор, — ответил Генри.

— Хорошо. Это срочно?

— Не очень. Ты же видел, что я снова запустил ее. Так что просто для профилактики — тем более что сейчас в боксах никого нет.

Тогда я лучше сейчас прилягу — с непривычки как-то знобит.

Судя по твоему виду, весьма разумное решение. — Еще пара дней отдыха, и я приду в норму.

— Конечно, конечно, — согласился Генри, словно разговаривая с неразумным малышом. — Отдыхай. Если понадоблюсь, я здесь, капитан!

Кивнув на прощание, Райн вышел в коридор.

Последние реплики Генри показали, что тот действительно издевался над ним. Но Райн чувствовал себя опустошенным: у него, казалось, не осталось сил даже на то, чтобы добраться до постели, не говоря уж о том, чтобы указать наглецу его место.

Чуть не падая, Райн доплелся до каюты и немедленно лег. Закрыв глаза, он тут же погрузился в сон.

Райну приснилось, что он вновь очутился в рубке. Джеймс Генри по-прежнему копался в панели управления, стоя спиной к двери. К этому моменту Райн уже совершенно отчетливо понял — Генри хочет стать единовластным командиром корабля. Он знал его амбиции: они, к несчастью, значительно превышали действительные возможности этого человека. Райн ни минуты не сомневался в том, что в угоду своему самолюбию Генри способен погубить экспедицию. Единственный аргумент, которым можно было остановить упрямца, приятно холодил ладонь Райна.

Он поднял автоматический пистолет, — тот самый, что был у него еще в «Альбионе», — прицелился в спину Генри и сделал глубокий вдох, готовый нажать на спусковой крючок.

В этот момент завыл сигнал аварии, и на экране компьютера сполошно замигали слова: «Внимание! Тревога!»

Опасаясь появления нежелательных свидетелей, Райн торопливо спрятал пистолет — и как раз вовремя: человек у пульта обернулся к нему. Скривив презрительно губы, он жестом предложил Райну взглянуть на экран. Там стало появляться какое-то сообщение. Райн прочел:

«Состояние здоровья капитана ниже нормы. Необходимо провести курс лечения с одновременным отстранением от управления кораблем. Режим лечения: по одной дозе продитола в течение четырнадцати дней. Следует немедленно приступить к исполнению данной инструкции. Немедленно приступить к исполнению данной инструкции».

Райн перевел взгляд с экрана на лицо Генри и процедил сквозь зубы:

— Так вот значит как? Сумел даже вступить в сговор с компьютером?

— Ты бредишь, Райн, — спокойно ответил Генри. — Почему бы тебе и в самом деле…

Пуля Райна прервала его слова. Тело Генри медленно сползло на пол возле пульта: кровавое пятно на лбу свидетельствовало о том, что Райн не промахнулся и на этот раз.

Райн угрожающе повел дулом в сторону экрана:

— Учти, следующая пуля — тебе. Она сможет вышибить и твои электронные мозги.

А между тем, то пропадая, то появляясь снова, на экране компьютера пульсирует все тот же текст:

«Состояние здоровья капитана ниже нормы. Необходимо провести курс лечения с одновременным отстранением от управления кораблем. Режим лечения: по одной дозе продитола в течение четырнадцати дней. Следует немедленно приступить к исполнению данной инструкции… Данной инструкции»…

Райн чувствовал, как сполохи на экране, словно иглы, впивались в мозг, вызывая нестерпимую боль, и подумал, что по-видимому Генри в свой последний миг испытал нечто подобное.

Потом предписание о замене капитана сменили слова запроса:

«В чем точная природа катастрофы?»

Райн проснулся от холода: промокшая от пота одежда облепила тело ледяным компрессом. Он выбрался из постели и встал под горячие струи душа. Потом, когда омерзительная дрожь пошла на убыль, вернулся в каюту, сменил влажные простыни и надел свежее белье. Похоже, подумал он, одного курса продитола маловато, а продолжение инъекций — смертельно.

И снова тупик. Он так надеялся на помощь продитола! И первые часы после инъекции определенно дали положительный результат. Но почему же потом кошмары возобновились? А что, если…

Нет, этого не может быть! И все-таки… Если принять версию, что его намеренно отравляли чем-то под видом продитола, все становится на свои места. Но как поверить, что он стал жертвой друзей… семьи… Его семья!

Он подумал, что сейчас у него разорвется сердце, и невольно застонав, рухнул ничком на постель.

Сочувственный голос Джона оторвал его от тягостных размышлений:

— Тебе плохо, старина?

Райн сел, недовольный тем, что брат застал его в минуту слабости. Чтобы успокоиться, он глубоко вздохнул. Ему очень хотелось поделиться с этим бесхитростным человеком своей бедой, но останавливала мысль о возможном предательстве. Однако не в силах более в одиночку сражаться со своими галлюцинациями, он решился:

— Представляешь, Джон, даже продитол не избавил меня от кошмаров. Пожалуй, стало еще хуже.

Ладонь Джона рубанула воздух.

— Прежде всего, не нервничай. Я, правда, не знаю, как действует этот наркотик, но, возможно, ему свойственно последействие. Накопится в организме определенное количество — и лишь тогда появится результат. Подождем. Тем более что незачем торопиться: команда успешно втянулась в работу. Прав был покойный Шонберг — с управлением может справиться даже ребенок.

Райн вытер глаза.

— Это верно. И главное, вы все вместе. Я прежде думал, что для вас лучше, если вы спите. Я так старался, чтобы было лучше!

— Вот и поднадорвался.

— Ты осуждаешь меня?

— Нет, конечно, и мы очень благодарны тебе.

— Я стал убийцей, братишка… — продолжал истязать себя Райн.

— Вспомни свои же слова: самозащита — это не убийство. Просто ты берешь на себя слишком много, вот и мучаешься… Лекарство одно — отдых.

— Я так и сделаю. Спасибо, Джон.

Райн снова услышал протяжную мелодию. Потом ее несколько оживили удары барабанов. Однако на этот раз танцоры «веселились» в главном отсеке корабля. Все те же примелькавшиеся сытые буржуа. Но нет: среди них появился новенький. Это Джеймс Генри — ему даже нашлась пара. Но вместо непременных черных очков у него кровавая дыра в центре лба.

Вздрогнув, Райн проснулся.

Сказав Джону, что кошмары стали хуже, Райн ничуть не преувеличивал. Прежде вызывал страх лишь вид отвратительных или непонятных персонажей, их загадочные действия. Теперь же сны видоизменились: появились сцены убийства, и, самое главное, они словно стали эпизодом реальной жизни — и от этого еще ужаснее. Во всяком случае, он не дал бы голову на отсечение, утверждая, что не убивал Генри, настолько силен был эффект присутствия. Однако скорее всего с Джеймсом ничего не произошло, иначе об этом упомянул бы Джон.

Не в силах больше находиться в каюте, Райн снова направился в главный отсек. Он решил проверить свои подозрения.

В рубке никого нет. Нет и следов борьбы… нет трупа. Только тихое гудение приборов.

Райн успокоился, но, вернувшись к себе, подивился, странной пустоте главного отсека: казалось бы, там должен находиться дежурный.

Спустя мгновение он уже корил себя за неуместную подозрительность: он сам, в конце концов, не жил постоянно в главном отсеке!

Ну что ж. Похоже, психика приходит в норму. Он порадовался, но тут же отругал себя и за излишний оптимизм: все-таки нельзя излишне расслабляться. От новых волнений его опять клонит в сон. В этот раз обошлось без сновидений. Открыв глаза, он с удовольствием увидел улыбку на лице Джозефины

— последнее время она часто улыбалась. — Ну как самочувствие, дорогой?

— К сожалению, не могу похвастаться. Страшно надоело лежать, хочу работать, но — как говорится — рад бы в рай, да грехи не пускают. Ты оказалась права.

— О-о, всему свое время. Скоро опять станешь здоровым. — За показной бодростью ответа он уловил нотку сомнения. — Главное, не беспокойся…

Он заглянул ей в глаза и доверительно прошептал:

— Мне всюду видятся козни. Я подозреваю даже тебя. По-моему, это признак болезни, значит, они не оставят меня.

Повторив еще раз свое безликое «не беспокойся», она направилась к двери, но у порога остановилась: Тебя хочет навестить Мастерсон. Ты не возражаешь? Конечно нет. Передай ему, что всегда рад его видеть.

Похлопав ладонью по постели, Райн предложил Фреду присесть поближе. Тот примостился на краешке койки, в его глазах перемешались и радость, и жалость.

— Идешь на поправку? Говорят, правда, довольно медленно, к сожалению. Все еще мучает мания преследования?

Райн кивнул.

— Знаешь, это довольно неприятная штука. Однажды я слышал, как кто-то сказал, что если у вас ощущение, как будто вас преследуют, то это обычно означает, что вас преследуют. Хотя не тот, кого вы подозреваете. Я запомнил это высказывание из-за его парадоксальности.

Фред рассмеялся:

— Подобные экивоки не для простодушного Фреда. Один вид уравновешенного флегматика Фреда подействовал на Райна умиротворяюще. Легкая улыбка коснулась его губ. А Фред между тем продолжил:

— Я очень хорошо понимаю твое состояние, потому что сам однажды чуть не лишился разума. Помнишь тот ужас с Трейси?

Райн отрицательно покачал головой.

Вспомни! Это случилось через месяц после старта. Мне тогда показалась, что Трейси изменила мне с Джеймсом Генри.

— Ничего не помню. Абсолютно вылетело из памяти, — признался Райн. Брови на мгновение сошлись к переносице, глаза приняли отсутствующее выражение. Затем он потряс головой и решительно сказал: — Не помню, хоть убей!

Вот… ты сам сказал это слово… Значит, вспомнил… И как спас меня, тоже?

Райн по-прежнему удивленно таращился на друга. Ты тогда помог мне погрузить ее в анабиоз.

— Вот это я точно помню. Она к тому времени слишком чрезмерно устала, и это угрожало ее здоровью.

— Мы все к тому времени чрезвычайно устали. Не столько от работы, сколько друг от друга. Вот тогда и пришла мысль поместить ее в бокс несколько раньше намеченного, чтобы как-то разрядить обстановку.

Райн удивленно посмотрел на него.

И что в этом удивительного? Вполне естественное решение, — сказал он.

В том-то и дело, что все было неестественным. — Последнее слово Мастерсон произнес замедленно, словно по слогам.

В душе Райна поднялась тревога — что это с Фредом?

Ты так шутишь, да? — с опаской спросил он. — Почему ты так решил? — в свою очередь удивился Мастерсон.

— Знаешь, мне все время что-то мерещится, — поспешно принялся придумывать Райн, стараясь добиться ухода Мастерсона. — Вот и сейчас… Наверное, от того, что устал…

Прием сработал, Мастерсон поспешно начал прощаться:

— Извини, Райн, что утомил тебя. Как-нибудь заскочу еще.

Райн слабо взмахнул рукой, и Мастерсон скрылся за дверью.

Райн проводил его задумчивым взглядом. Он действительно не понял, на что намекал Мастерсон. Его взволновало другое. Где гарантия, что и все остальные — подобно ему самому — не вынуждены бороться с собственными галлюцинациями?

Может быть, из-за длительного одиночества он проявил свою болезнь в более острой, следовательно, более заметной для окружающих форме. Теперь же он достаточно спокоен, но ведь кошмары не прекратились. Значит, судить по внешнему виду о состоянии человека не следовало.

Он решил при случае внимательно присмотреться к Мастерсону. И как можно быстрее оказаться в гуще событий: не ведавшие о своей болезни пассажиры могли натворить бед.

Даже последствия кратковременного стресса предсказать было бы невозможно, а здесь… Похоже, Джеймс Генри уже отравлен паранойей.

Надо будет намекнуть Джону вернуть Джеймса в анабиоз: так будет безопаснее и кораблю, и окружающим, подумал Райн.

Глава 20

Теперь декорацией снам Райна чаще всего служил главный отсек. Вот и в этом видении он оказался там. Стоя возле огромного экрана-иллюминатора, он смотрел в черноту космоса, где появлялись то танцоры в черных очках, то пассажиры «Надежды Демпси», то размалеванная старуха.

В короткие минуты бодрствования он понимал, что буквально напичкан какими-то успокоительными препаратами, но никак не мог преодолеть их действия. Снадобье, скорее всего, вводили в минуты беспамятства.

В ушах постоянно звучала невыносимая музыка, та музыка, и она — даже более надежно, чем снотворное, — давила слабые ростки разумных мыслей. Однако теперь он знал точно, что стал жертвой некого плана, разработанного если не на Земле, то уж во всяком случае в самом начале полета.

Однако цель заговора оставалась для Райна тайной за семью печатями. Ему всегда казалась, что спасенные им люди были благодарны ему… Он смутно припомнил о каком-то событии в начале полета… Может быть, из-за него он настоял на анабиозе для всех. Но почему они согласились на это? Вероятно, это был один из пунктов плана. Они однако не могли предположить, что Райн заболеет, а аварийная система разбудит Джона. Но после того как Джон поднял их всех, они стали полными хозяевами корабля. Но, с другой стороны, они могли бодрствовать с самого начала!

В размышлениях Райна все как-то расползалось, не давая общей картины.

А может, чей-то злой умысел состоял в том, чтобы возбудить в нем ненависть к друзьям и родным? Поверить в их злодейские планы? Он припомнил давний митинг Патриотов с их бредовыми указаниями, как разоблачить пришельцев.

Этого еще не хватало!

Правда, если бы он поверил в козни пришельцев, это прояснило бы многое…

Он пытался рассмотреть все факты, поворачивая их так и сяк, принимая за истину то одно, то другое. Но в конечном результате убедился, что уверен лишь в одном — он до крайности вымотан нечеловеческим перенапряжением, одиночеством и чудовищной ответственностью.

В итоге он остановился на двух версиях: либо пассажиры звездолета сошли с ума, либо это не люди, а пришельцы. Его даже теперь воротило от мысли, что он в чем-то согласился с Патриотами, но и странности поведения окружающих нельзя было не принять во внимание…

Его терзали горькие мысли — он чувствовал на языке их обжигающий привкус…

«Нет, — думал он, — это не Джозефина и не дети! Их поведение для меня — открытая книга. И конечно же, не Фред, не дядя Сидней, не женщины… Больше всего подходил бы Джеймс Генри… А Джон?..»

От головной боли ломило виски, во рту пересохло, глаза слезились. Он попытался сменить положение и громко застонал.

Тут же послышался голос Джона:

— Тебе помочь, старина, или принести что-нибудь?

Почему он всегда появляется так неслышно? Райн пристально взглянул на брата, словно хотел пронзить его насквозь.

— Почему ты предал меня, Джон?

— В тебе говорит болезнь. Никто тебя не предавал, не морочь голову себе и другим подобной дребеденью! Перестань! Ты только вспомни, как мы — одни мы! — выстояли в этом хаосе. Даже среди повального безумия мы не потеряли разум и нашли способ сберечь его, покинув Землю накануне конца. И кто задумал и осуществил этот немыслимый план? Конечно, ты. Так о каком предательстве ты толкуешь?

Внезапно Райну почудились в голосе Джона насмешливые нотки. Выходит, его благородные слова — только ширма, хитрость? Но брат никогда не слыл хитрецом: он всегда отличался доверчивостью и откровенностью. Значит, это не Джон.

А тот между тем продолжал, улыбаясь своим воспоминаниям:

— Вспомни, какие планы мы строили в твоей гостиной на еженедельных собраниях. Даже искали пути спасения мира…

Но его прервал резкий, как удар хлыста, окрик:

— Хватит!

— Разве я в чем-то неправ? Я так хотел бы помочь тебе, братишка.

— Не смей называть меня братом. Ты — чужак! Мой брат не стал бы… не смог бы…

Не сомневайся, парень, я точно твой брат. Помнишь Восточную Вересковую дорогу? Там мы родились. Там тогда была настоящая пустошь. Хэмпстедская пустошь, где по праздничным дням обычно бывала ярмарка. Ты должен это помнить.

— Я-то помню, а вот ты? По-видимому ты оказался хорошим учеником, если так хорошо все вызубрил. Что скажешь на это?

Райан старается разглядеть реакцию посетителя, а тот только беспомощно развел руками: Господи, да что же это такое?..

— Немедленно убирайся! Чтобы и духа твоего здесь не было, мерзкий чужак!

— Да приди в себя наконец!..

— Если сейчас же не уйдешь, то…

— То — что?

— Сгинь!

«После ярмарки мы обманули ее…»

Запрос: «Уточните ситуацию».

«После пары мы мальчишки…»

Запрос: «Уточните ситуацию».

«После груши мы…»

Запрос: «Уточните ситуацию».

«После логова мы избавили…»

Запрос: «Уточните ситуацию».

«После дела мы убили ее».

«Благодарю вас».

Он увидел, как беспорядочно мечущиеся по экрану бесчисленные «НЕТ» постепенно замедлили ход и замерли наконец, сложив слово «УБИТЬ».

С трудом оторвав пудовую голову от подушки, Райн встал с постели. Перед глазами все поплыло, к горлу подступила тошнота. Он не в силах добраться до умывальника — и его вырвало тут же, в каюте. Стало чуть легче. В голове билась единственная мысль: «Мне срочно нужна помощь!».

Держась за стены и шаркая подошвами, Райн поплелся в главный отсек. Там никого нет, а на экране компьютера то высвечивались, то исчезали набранные необычно крупными буквами слова:

«Внимание! Срочное сообщение!»

Райн нажал кнопку ввода, и на экране появился текст:

«Отсутствует сообщение о состоянии пассажиров. Отсутствует сообщение о состоянии капитана. Нет связи в течение шестнадцати суток».

Райн не поверил собственным глазам и, стерев сообщение, снова нажал кнопку ввода. На экране появился тот же текст.

Недоумение Райна возросло: выходит, он не зря волновался за состояние корабля! Куда же смотрели Джон и Джеймс! На панели компьютера он поспешно набрал:

«Пассажиры разбужены. Состояние капитана значительно ниже нормы, поэтому шестнадцать суток не выходил на связь. Отчет будет введен после получения необходимых данных».

Почти мгновенно на экране вновь появились слова:

«Ошибка в данных. Пассажиры находятся в боксах. В связи с плохим состоянием капитана следует перейти на автоматический режим управления. Капитану рекомендован продитол. Способ приема указан в последнем перед перерывом сообщении. Надлежит вывести его из памяти».

Сначала Райн даже не понял, что это такое — словно получил письмо на неведомом языке. Но когда до него дошел смысл мерцающих букв, он торопливо отстукал: «Рекомендованный курс лечения проведен» и выскочил из главного отсека.

И куда только делась его немыслимая слабость? Он мгновенно оказался возле торцовой двери и нажал кнопку замка. Но тот опять оказался заблокированным. Что за ерунда? Вероятно, это проделка Джона… или того, кто выдает себя за него.

Еще две стремительные пробежки по коридору — в главный отсек и обратно, — и вот Райн уже оказался внутри контейнерного зала.

Спокойный свет ламп залил все пространство зала. Его обитатели по-прежнему лежали внутри боксов: их положение не изменилось с момента погружения в сон. Райн без сил опустился на пол тут же у входа и обхватил руками голову.

Что за наваждение?..

Заблокированный замок контейнерного зала явно свидетельствовал о том, что на борту звездолета оказался кто-то чужой. Это не мог быть Джон: он здесь — в пятом боксе. Значит, кто-то принял его облик.

Нечто, способное преодолевать пространство и материализоваться в любой точке… Нечто неземное…

Пришелец…

Так. Следовательно, из двух вариантов остался один. И он объяснял все!

Райн вспомнил, что за эти дни он видел своих спутников только поодиночке: даже дети заходили порознь, что было совершенно несвойственно им. Значит, это существо постоянно меняло облик.

С многоголосым гомоном Райн столкнулся уже в начале болезни. Слуховые галлюцинации с появлением якобы проснувшихся пассажиров сначала даже усилились. Но в последнее время Райн уже не слышал голосов — вероятно, сказалось действие продитола. На корабле царила тишина.

А вот чужак — это реальность.

Райн поднялся с пола и еще раз оглядел зал. В глаза ему бросился знакомый до боли автоматический пистолет, сиротливо повисший на крючке возле двери. Немного удивленный, он снял оружие и заглянул в магазин: патроны там еще были.

Заперев дверь контейнерного зала, Райн вернулся в главный отсек и ввел в компьютер данные о пассажирах. Сейчас, обретя наконец ясность в осознании происшедшего, Райн почувствовал себя гораздо спокойнее.

Он решил отыскать непрошеного гостя.

Словно проводя плановый осмотр корабля, Райн, с пистолетом в руках, обошел все уровни и отсеки звездолета, но нигде никого не обнаружил.

Вернувшись к главному пульту управления и устроившись в кресле пилота, он принялся размышлять, где стоило бы поискать еще. Если это пришелец, то какими бы сверхъестественными свойствами он ни обладал — ему все равно требовалось некое место обитания: трудно предположить, что перед каждым появлением здесь он преодолевал невероятные расстояния. Возможно, чужак прилетел на каком-нибудь межгалактическом снаряде, расположенном теперь неподалеку от «Надежды Демпси».

Сделав такой вывод, Райн включил большой телеэкран, укрепленный под потолком: он был предназначен для внешнего осмотра корпуса. Но и этот тщательный осмотр не дал результатов.

Райн почувствовал невероятный голод. Ну, конечно: все это время у него и крошки во рту не было, если не считать съеденного во время ночной вылазки. Ему давали только снотворное и, вероятно, в очень больших количествах… Он припомнил, что в руках приходившей чаще других Джозефины всегда были или таблетки, или шприц, но никогда никакой еды. Этим, кстати, и объяснялась его слабость.

Внезапно позади он услышал негромкое покашливание. Сильнее сжав рукоятку пистолета, он резко развернул кресло: перед ним оказался Фред Мастерсон.

Точнее, существо, принявшее его облик: настоящий Фред — в восьмом боксе.

Райн слегка приподнял дуло пистолета, но Мастер-сон даже не обратил на это внимание. Тихим голосом он сказал:

— Извини, Райн, что снова беспокою тебя. Но ты единственный, с кем я могу поговорить о Трейси.

Райн услышал свой бесцветный голос:

— О чем ты хотел поговорить?

— Ты уже догадался, что я убил ее. Ударил ножом в пылу ссоры…

— И что?..

— Мне нужна твоя помощь как командира корабля. Я отнес ее в контейнерный зал, положил в бокс и накрыл крышку покрывалом. Но только ты можешь дать команду, чтобы включить подачу питательного раствора. Я хотел бы, чтобы ты сказал всем, что она переутомлена и поэтому раньше остальных нуждается в анабиозе.

Не в силах выдержать жалобное бормотание этой фигуры, Райн закричал:

— Лжец! Да что ты можешь знать об этом, оборотень?

Но Мастерсон не унимался:

— Помоги мне, Райн! Помоги! Помоги, пожалуйста!

Райн прицелился и выстрелил прямо в его умоляющее лицо. Мастерсон упал.

Отдача рукоятки пистолета вызвала почему-то адскую головную боль. Райн на секунду зажмурился, а когда вновь поднял веки, обнаружил, что в рубке он по-прежнему один: от упавшего Мастерсона не осталось и следа.

«Пришельца нельзя убить», — подумал Райн.

Морщась от нового приступа головной боли, Райн снова повернул кресло к пульту и опустил лоб на ладони упертых о край стола рук. Что ж. Он проиграл. Против такой напасти ему не выстоять.

Когда наконец боль схлынула, он выпрямился и внезапно увидел на экране компьютера отражения танцоров, своих попутчиков и мерзкой старухи, столпившихся в рубке, за его спиной.

Обхватив руками голову, он вскочил на ноги и стремглав бросился в свою каюту. С треском захлопнув за собой дверь, он без сил рухнул на койку.

Глава 21

Райн не знал, насколько надежно его убежище: вряд ли запертая дверь способна защитить от пришельца, проходящего даже сквозь борта звездолета.

Райн попытался хладнокровно разобраться с происходящим. «Начну с того, — сказал он себе, — что все мне просто чудится, и на борту нет посторонних».

Однако эта здравая мысль многого не объясняла. Ну, хотя бы заблокированную дверь контейнерного зала. Кроме того, вновь задал себе вопрос Райн, почему после инъекции продитола наваждение не исчезло?

Внезапно Райна осенило:

«Глупец! Я же не принял продитол — хотел, но потерял сознание и не принял! Все это время я был в беспамятстве. Но даже и тогда продолжал беспокоиться о корабле — вот почему в моем воображении возник Джон.

Вряд ли я все это время пролежал на полу в рубке — скорее всего, лунатиком скитался по кораблю. Именно тогда я и мог включить аварийное запирание замка контейнерного зала.

По-видимому, в моем мозгу сработал инстинкт самосохранения, поскольку чрезмерное напряжение готово было разрушить весь организм. И чтобы я не сопротивлялся, заставил меня поверить в пришедшую на помощь смену проснувшихся людей».

Райн облегченно вздохнул — пока его рассуждения звучали весьма логично.

«Однако подсознание, регистрирующее реальность, подсказало мне, что я как бы бросил доверившихся мне людей на произвол судьбы. Отсюда — идея их предательства, уравновесившая мое предательство…»

Увлеченный своими рассуждениями, он только теперь заметил, что все еще держит в руках пистолет. Райн разжал пальцы, и тот со стуком упал на пол…

Неожиданно в дверном проеме он увидел дядю Сиднея. Тот, заметив взгляд Райна, спокойно поинтересовался:

— Тебе, кажется, уже лучше?

Райн в изнеможении откинулся на подушку и проговорил слабым голосом:

— Прошу тебя, дядя Сидней, исчезни. Ты всего лишь кажешься мне, а на самом деле — лежишь в боксе. Может быть, назвать номер твоего убежища? Не беспокойся, я разбужу тебя вовремя, а теперь — уходи.

Дядя Сидней усмехнулся:

— До чего ж ты все-таки глуп. Вот уж точно говорят: умный, а дурак! Неужели до сих пор не понял, что ты такой же безумец, как и все, оставшиеся на Земле. Просто поумнее их — вот и смог разобраться, что болен. А лотом водил всех за нос. Ты не заслуживаешь спасения. Да и мы все. Как мы можем создать разумное общество, если изначально неразумны. Жаль тебя, парень, — ты так одинок.

— Хотя бы ноги не оттопчут, — развеселился Райн. — А теперь уходи.

Но теперь на месте дяди Сиднея появилась Джозефина.

— Дядя Сидней прав, дорогой. Ты подавлял нас своим напором. Мне и детям было в сущности все равно, как покинуть Землю — то ли в звездолете, то ли в дыму ядерного взрыва. Думаю, все-таки предпочла бы второе. А так мы вынуждены были с утра до вечера слушать твой бред, пока…

Что же ты замолчала, Джо? Продолжай! Пока я не заснула в боксе, дорогой. Райн расхохотался:

— Какая ранимость! Какая чувствительность! Я сделал ошибку, что не женился на сильной женщине.

Джозефина одобрительно кивнула.

— Однако когда появилась такая, ты быстренько избавился от нее, — ввязался в разговор Мастерсон. — Разве не так?

— Немедленно замолчи!

— Ну да, и Джеймса Генри тоже убил, — подала голос Джанет Райн. — Застрелил его прямо в рубке.

Не из этого ли пистолета, что тут валяется? — Она показала пальцем на пол возле койки, а затем посчитала необходимым напомнить Райну еще некоторые подробности: — Это случилось после того, как ты помог Фреду скрыть убийство Трейси. Вспомнил?

— Умолкни, наконец!

Джон Райн с огорчением произнес:

— Я так хотел помочь тебе, но состояние все ухудшалось. Мы думали, что сможем убрать напряжение успокоительными таблетками, и старались не раздражать, во всем соглашаясь с тобой. Почему ты решил избавиться от меня?

— Избавиться? С чего ты взял?

— Но ты же вернул меня в анабиоз. — Ох, братец, ну и насмешил, — развеселился Райн. Его смех поддержало нервное хихиканье Иды и Фелисити Генри. Отсмеявшись, Фелисити внесла и свою лепту в общее осуждение:

— В то самое время, когда ты больше всего нуждался в поддержке, ты постарался избавиться от всех своих друзей. Даже вытянул на свет божий эту выдумку о пришельцах! Лишь бы утвердить свою непогрешимость! — Она отступила в сторону, ласково обняв за плечи беременную сестру.

— Немедленно все убирайтесь!

— Это тебе не поможет, Райн, — раздался голос Джеймса Генри. — Хоть ты, казалось, и избавился от нас, поместив всех в контейнерный зал, мы до сих пор можем беседовать с тобой. А когда проснемся, разговор будет особый.

В ответ на эту реплику снова прозвучал ненатуральный смех Райна.

Александр и Руперт тут же потребовали, чтобы отец объяснил им, над чем он смеется. Услышав детские голоса, Райн оборвал смех и велел им уйти.

— Здесь взрослый разговор, ребятки. Вам не стоит вмешиваться в наши дела.

— Но мы же с вами, так что — хотим или нет — все равно участвуем во всем, — рассудительно заметил старший сын. — И мы не виноваты, что наш отец — просто выживший из ума старикашка. — Во время этой тирады младший сынишка смотрел ему в рот и одобрительно кивал.

— Мать настроила вас против меня, — огорченно сказал Райн, — а я так старался делать для вас все, что в моих силах.

— Так уж и все, дорогой? — ехидно спросила Джозефина.

— Да, все, что в моих силах, — повторил Райн. — На новой планете я смогу уделять больше внимания и тебе, и детям. А пока у меня очень много работы, и, чтобы выполнить все намеченное, я должен ограничивать себя во многом, быть очень осторожным.

Изабель Райн тут же вцепилась в последнее слово:

— Вот именно — «осторожным». — Она насмешливо подмигнула ему.

— Не влезай там, где тебя не просят, Изабель, — оборвал ее Райн и украдкой взглянул на Джанет.

Та буквально зашлась от хохота:

— Ну о чем тут молчать — все и так знают, что я спала с тобой. Хочешь знать почему? Да потому что боялась.

— А ты-то чего боялась?

Она угрюмо уставилась в пол, а потом тихо проговорила:

— Что ты заставишь меня уснуть навеки… Райна снова одолел смех, и он говорит издевательским тоном:

— Посмотрите только на это скопище болванов! У вас — всех вместе! — не хватило сообразительности справиться со мной, хотя вы очень хотели от меня избавиться. Тупицы, вы забыли, что по уму я выше вас на голову. Я все сделал так, как решил сам. И во всех делах превзошел вас!

— Только не меня, — раздался голос Трейси Мастерсон.

Раздался душераздирающий вопль Райна.

Глава 22

Прошло некоторое время, и Райн почти полностью оправился. Исчезли галлюцинации, но вот с кошмарами несколько сложнее: они все еще посещали его сны, но не так уж часто. Его распорядок дня остался прежним: сон, еда, работа в главном отсеке, посещение контейнерного зала, совещания в кают-компании с несуществующими оппонентами, отдых…

Везде все на своих местах, кругом идеальный порядок.

Сейчас Райн расположился в кресле капитана, за большим полукруглым пультом управления. Мягко светившуюся гладь экрана не нарушал ни единый всплеск. Включив кнопку записи, он принялся читать стандартный рапорт, предназначенный для отправки на Землю. Его голос был под стать экрану: тоже ровный, без единого всплеска эмоций.

«Тысяча четыреста девяностый день полета. Борт „Надежды Демпси“. Курс — Мюнхен 15040. Скорость — девять десятых „С“. Все системы функционируют без отклонений от расчетных параметров. Показания в норме.

Командир корабля Райн.

Конец связи».

Выдвинув ящик стола, Райн достал из него бортовой журнал в красной обложке. В нем заполнена только одна страница. Проставив дату, он провел под ней красную черту и записал только что отправленное сообщение. Расписавшись под ним, Райн отчеркнул написанное красной линией и приступил к неофициальной части своих заметок:

«Самое лучшее событие для меня — это отсутствие событий. Поэтому считаю, что день прошел благополучно. Чувствую себя довольно гадко, но поскольку накануне было еще хуже, уверен, что дело идет на поправку. Очень страдаю от одиночества. Мне остро не хватает собеседника, поэтому хочется разбудить кого-нибудь. Однако это неразумно, поэтому ограничиваюсь беседой со своим несколько необычным дневником. Когда немного окрепну, увеличу физическую нагрузку и вновь вернусь к изучению какой-нибудь полезной для будущего переселенца отрасли знаний.

Бодрость духа поддерживает сознание, что в недалеком уже будущем мы дадим начало новому разумному человечеству. Новое общество будет свободно от пороков, уничтоживших цивилизацию оставленной в хаосе Земли».

Закончив росчерком и эту запись, Райн аккуратно уложил красный фолиант в ящик и задвинул его.

В этот момент послышался писк компьютера, и на экране появились слова:

«Нет отчета о пассажирах».

Стукнув себя по лбу ладонью, Райн тут же набрал требуемое:

«Джозефина Райн — состояние нормальное. Руперт Райн — состояние нормальное. Александр Райн — состояние нормальное. Сидней Райн — состояние нормальное. Джон Райн — состояние нормальное. Изабель Райн — состояние нормальное. Джанет Райн — состояние нормальное. Фред Мастерсон — состояние нормальное».

Он чуть помедлил перед следующей фамилией, но потом продолжил набор:

«Трейси Мастерсон — состояние нормальное. Джеймс Генри — состояние нормальное. Ида Генри — состояние нормальное. Фелисити Генри — состояние нормальное».

Кончив набор, Райн откинулся на спинку кресла, но тут на экране появились слова:

«Нет сообщения о состоянии капитана».

Райн досадливо поморщился и набрал тривиальное «состояние нормальное».

Райн уснул и во сне очутился в танцевальном зале.

За окнами, в свете легких сиреневых сумерек, виднелся тщательно подстриженный газон.

Под звуки негромкой грустной музыки по навощенному паркету скользили роскошно одетые кавалеры и дамы с круглыми черными очками-полумасками на лицах. Тусклый свет в зале делал неразличимыми их черты, и танцоры казались внезапно ожившими манекенами.

Проснувшийся Райн с улыбкой подивился странному сну: в жизни на Земле он никогда не видел этих людей.

Райн поднялся с постели… В этот момент ему почему-то вспомнился его бывший управляющий — Оуэн Пауэлл. В свое время Райн, вынуждаемый обстоятельствами, уволил его. Тот вскоре покончил жизнь самоубийством, что вызвало определенные осложнения в карьере Райна. Все еще…

Райн помотал головой, стараясь прогнать закопошившуюся было мысль, и та послушно исчезла в глубинах памяти. Взамен ее появились оптимистические мечты о будущем. Что ж, такова человеческая природа: людям свойственно зачеркивать все плохое…

Пересев в удобное красное кресло, Райн включил сельскохозяйственную программу… а мог бы изучать, к примеру, язык туарегов…

Его вялое сознание постепенно угасло, и Райн снова погрузился в сон.

Сторонний наблюдатель — если бы такой нашелся — заметил бы в устрашающе равнодушном пространстве Вселенной какое-то едва уловимое движение: это летел небольшой космический корабль.

Крохотная искорка жизни в безжизненном океане.

Космос безграничен.

Он неприветлив и угрюм.

Это необъятная пустота, пронизанная холодом.

Content

Муркок Майкл и др Черный коридор

Майкл Муркок, Хилари Бэйли Черный коридор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22