Китайская классика: новые переводы, новый взгляд

Афоризмы старого Китая

Составление, перевод, вступительная статья и комментарии

В. В. Малявина

Мудрое восточное изречение…

Что может быть более привычного, стереотипного, общепризнанного в наших представлениях о литературном наследии Востока? Что может быть в этом наследии более чаемого, более ожидаемого, даже если ожидания оправдываются далеко не так часто, как хотелось бы? Есть в восточных афоризмах, в нашем идеальном образе «восточного афоризма» особая, неотразимо-пленительная магия. Не оттого ли, зачарованные непритязательной убедительностью этих изречений, мы так редко задумываемся над природой афористической формы выражения мыслей, над местом и значением афористического слова в культурах стран Востока?

А между тем афоризм способен многое поведать о происхождении и призвании словесности, об отношении литературы к жизни. Ведь афористику по праву можно назвать искусством жизненной правды. В афоризмах жизнь еще не заслонена отвлеченными идеями, принципами или законами; в них она сверкает и переливается бесконечно разнообразной мозаикой лиц, ситуаций, точек зрения, в них находят подтверждение самые общие и самые непосредственные, неуловимые для логических формул ценности человеческого бытия. И афоризм так же убедителен, как может быть убедительно только приходящее внезапно, но извечно предвкушаемое и оттого даже не нуждающееся в доказательствах понимание того, что жизнь реальна и что в ней есть, как выразился китайский литератор, «нечто подлинное».

Быть может, в загадке афористической мудрости — всегда странно знакомой, хранящей в себе целостное видение мира, но никогда не повторяющейся — отображается загадка самой жизни: вечно новой и неизбывной, равно достижимой для всех и столь же для всех неуловимой, самодостаточной и безграничной в каждом мгновении своего бытия.

Афоризм, соединяя в себе воображение и рефлексию, сердечную искренность и творческую игру духа, возвращает нашу мысль к глубочайшим истокам выразительного акта, к непостижимому и все же доверительному переживанию подлинности нашего присутствия в мире.

Афористическая словесность имеет глубокие корни в классической культуре Китая. Примечательно, что наследие первого и наиболее чтимого китайского философа — Конфуция состоит из отдельных афористически сжатых высказываний. Заслуженной славой пользуются поэтически парадоксальные изречения древних даосских мыслителей — Лао-цзы и Чжуан-цзы. Но не менее примечателен и тот факт, что литературная и философская традиция Китая нашла в афоризме свое завершение: литература так называемых «малых форм» (сяо пинь) — разнообразные эссе, «заметки на полях», но в первую очередь все-таки отдельные изречения, сентенции и назидательные максимы, приобретшие необыкновенную популярность в Китае XVI–XVIII веков, — стала последним и самым зрелым словом китайской классической словесности.

Историческим фоном расцвета афористики в ту эпоху послужило все более углублявшееся отчуждение между государством и образованной верхушкой общества. Среди литераторов того времени было принято с нескрываемым презрением относиться к служебной карьере, многие из них даже не пытались держать экзамен на ученое звание, что было обязательным условием политического успеха в старом Китае. Завоевание Китая маньчжурами в середине XVII века еще более обострило конфликт между властью и обществом. Новые хозяева страны понимали, что не найдут в лице ее ученой элиты искренних друзей, и стремились упрочить свое положение репрессиями и насаждением самых рутинных и догматических форм учености и словесности. В результате закосневшие, иссушенные школярскими упражнениями традиционные жанры литературы утратили всякую привлекательность; новая словесность растеклась маленькими звонкими ручейками вокруг серой глыбы официальной книжности. Подлинной пищей литературного творчества стали тревоги и радости частной жизни во всем ее разнообразии. Естественно, что афоризму — форме очень свободной, гибкой, чутко откликающейся на жизненные перемены — было суждено занять в литературе того времени почетное место.

Надо было уметь отвернуться от официозных ценностей быта, надо было проникнуться стойким отвращением к пошлости казенных мнений и идеалов, чтобы в литературе позднесредневекового Китая вполне утвердился в своих правах афоризм. Ибо тайна афоризма — это тайна вольности духа. Афоризм возвещает о жизни сознания, ставшего свободным от соблазнов света, чтобы быть свободным для себя.

Итак, афористическую словесность с полным основанием можно назвать «альфой и омегой» китайской традиции. Но что такое традиция? По-видимому, мы спрашиваем о предмете, не столь уж легко поддающемся определению. Для характеристики его как нельзя лучше подходит суждение Аристотеля о том, что люди менее всего замечают как раз наиболее очевидное. Что может быть ближе и внятнее того, что нам передается, предается (памятуя о том, что слово «традиция» восходит к латинскому Хга Л Иго — передача, предание)? Традиция жива, когда она не видна. Вот почему в традиционных культурах живое предание всегда окружено ореолом священной тайны и остается чем-то наименее выявленным, выставленным напоказ, осознанным. Напротив: современные позитивистски настроенные исследователи, помещающие традицию в область не заданного человеку, а лишь пред-ставленного, доступного наблюдению, объективированного упускают из виду все, что есть в ней существенного.

Ниже мы попытаемся рассмотреть традицию как самостоятельную и в своем роде первичную реальность человека, имеющую свою логику развития и требующую особых методов изучения; как реальность по существу своему вне-образную и доступную только символическому выражению. Наши заметки, конечно, не претендуют на всестороннее объяснение феномена традиции. Они лишь намечают один из возможных путей осмысления памятников средневековой китайской афористики, публикуемых в этой книге.

Отобранные для перевода произведения принадлежат разным историческим эпохам и разным направлениям китайской мысли. Первыми помещены изречения из малоизвестной книги «Гуань Инь-цзы», сложившейся, вероятно, в X веке и представляющей собой характерный памятник философской и литературной традиции даосизма. «Гуань Инь-цзы» состоит из разрозненных суждений, лежащих в русле миросозерцания древних даосов. Как и в книгах даосских авторов древнего Китая, мы встречаем здесь органическое единство чувства и мысли: присутствующие в тексте образы зовут к размышлениям, а, казалось бы, сугубо умозрительные выводы будят фантазию. Творчество неизвестного автора этого глубоко созерцательного сочинения проистекает из чистого покоя внесубъективного сознания, которое не замыкается в себе, но чутко внемлет бытию, ищет живой и интимной связи с миром. В афоризмах «Гуань Инь-цзы» засвидетельствован опыт, говоря языком даосов, «самопомрачающегося» разума, который сознает свою несводимость к данным опыта или умозрения, но выявляет бесконечную перспективу по-средования того и другого. Это разум, удостоверяющий себя в акте самопреодоления и потому повинующийся властному требованию никогда не повторяться, всегда быть открытым новому. Поэтому верность философской позиции древних даосских мыслителей отнюдь не мешает автору «Гуань Инь-цзы» представлять ее в новом, зачастую неожиданном свете, вводить и обыгрывать новые образы, термины и сюжеты. Речь идет, в сущности, о верности не букве и даже не идеям, а исходным интуициям традиционной мысли или, точнее было бы сказать, мысли, питающейся традицией.

Следующие два публикуемых здесь произведения сложились в XI–XIII веках в русле традиции чань-буд-дизма — одного из наиболее популярных и самобытных направлений китайского буддизма. Основной текст «Скрижалей Лазурной скалы» был составлен в середине XI века монахом Сюэдоу, а спустя столетие дополнен комментариями. Автор сборника «Застава без ворот учения Чань» — монах Хуэйкай по прозвищу Умэнь (букв. Без-ворот), живший в XIII веке. В книгах Сюэдоу и Умэня собраны дидактические изречения и сюжеты, получившие среди приверженцев чань-буддизма статус так называемых «публичных дел», по-китайски гунъань (в европейской литературе они известны больше по их японскому наименованию коаны). Выражение «публичное дело» было заимствовано чаньскими проповедниками из судебного лексикона средневекового Китая, где оно означало приговор суда, судебный прецедент, устанавливавшие истину. Среди чань-буддистов эти сюжеты были названы так потому, что они служили образцовыми примерами, позволявшими последователям чань установить истину и достичь полной просветленности сознания — конечной цели чаньской аскезы. Согласно разъяснению чаньского наставника XIV века Чжунфэна, слово «публичный» в словосочетании «публичное дело» указывает на «единый путь всех мудрецов и достойных мужей мира», а слово «дело» означает «достоверные записи истины мудрецов и достойных мужей».

Таким образом, для приверженцев чань-буддизма, настаивавших на возможности внезапного просветления каждого в каждый момент жизни, гунъань были призваны засвидетельствовать, удостоверить присутствие истины и подвести к ней тех, кто еще не познал ее. Составление гунъань или, точнее, извлечение их из обширного наследия житийной литературы чань-буддизма и преобразование в самостоятельные сюжеты было вызвано мотивами, лежавшими за пределами собственно литературного творчества, и гунъань, строго говоря, нельзя считать литературным жанром. Тем не менее эти странные, словно бы пародийные диалоги имеют немало черт, сближающих их с афористикой. Их форма во многом определена стремлением высказать как можно больше, сказав как можно меньше. Обычно в гунъань имеется ключевая фраза или даже одно слово, так называемое «заглавное высказывание» (хуа шоу), в котором, как считалось, сходилась мудрость чань. Такие «заглавные высказывания», выступавшие своеобразным фокусом духовной практики чаньского подвижника, зачастую имели вид афористически сжатых суждений.

Тенденция чаньской литературы к максимальной экспрессии и сжатости слога привела к появлению специальных сборников изречений и крылатых слов, каждое из которых воспринималось как полновесное выражение чаньской истины «всепроницающего сознания» Будды. Образчики подобных сентенций, взятые из антологии «Собрание чаньских изречений», помещены вслед за переводом книги Умэня. Эти сентенции овеяны дыханием Неизбывного. Поставить под ними чье-то имя значило бы убить в них поэзию. Но почти в каждом звучит неповторимый, безошибочно правдивый голос человека, говорящего о лично пережитом и осмысленном. То же единение оригинального и традиционного можно наблюдать и в сборнике Умэня, который в своих комментариях к гунъань подчеркнуто, подчас даже вызывающе вольно обращается с заветами великих учителей чань. И это, конечно, не бравада легкомысленного школяра, но… тоже строгая традиция!

Предлагаемую читателю подборку публикаций завершают сборники изречений, принадлежащих светским авторам XVI–XVII веков. Наибольший интерес среди них представляет сборник «Вкус корней», составленный в начале XVII века почти безвестным литератором Хун Цзы-чэном. Афоризмы Хун Цзычэна и его современников — знамение новой эпохи истории китайской культуры. И не только потому, что жанр афоризма, получивший в ту эпоху название «чистых речений» (цинъянъ), именно в то время вошел в моду. Важнее отметить, что в Китае окончательное становление афоризма как литературной формы совпало с вызреванием нового, небывало широкого по своим масштабам и социальной значимости культурного синтеза. В рамках этого синтеза три традиционных учения Китая — конфуцианство, даосизм и буддизм — оказались частями некоего целостного миро-созерцания/разными моментами единой жизненной позиции и уже не могли претендовать на исключительный, уникальный характер своих ценностей.

Социальный фундамент нового культурного самосознания заложили расцветшие в ту пору города с их многолюдной, проникнутой духом демократизма уличной толпой, массовыми празднествами и увеселениями, открытостью самым разным идеям и традициям, относительной доступностью образования. Естественно, что вовлечение традиционных религий в городскую культуру сопровождалось их обмирщением. Соответственно изменилась значимость их канонического наследия, испытавшего воздействие двух разнонаправленных процессов. Основные идеи и символы этого наследия были усвоены светской культурой, тогда как его традиционные формы, напротив, все более теряли публичное звучание, превращались в формальность, ярлык школы или учреждения, приобретали сугубо инструментальное и служебное применение. Рядом с традиционной, канонизированной словесностью множились, затмевая их, новые литературные жанры, обращенные к широким слоям общества. Одним из результатов этого процесса обмирщения культуры и явилось распространение дидактических и вместе с тем ориентированных на повседневную жизнь и в этой повседневности черпавших для себя материал афоризмов.

В книге Хун Цзычэна мы встречаем очевидные приметы позднесредневекового этапа истории китайской культуры. Ее автор называл себя «монахом в миру» — весьма характерное прозвище для эпохи культурного синкретизма и секуляризации религиозных идеалов. В духе своего времени он с одинаковой симпатией и притом совершенно естественно, без всякого насилия над собой относится к традиционным «трем учениям» Китая — конфуцианству, буддизму и даосизму. Их союз кажется ему самоочевидным и вполне разумным. Но он имеет возможность свободно черпать из традиционных источников потому, что внутренне свободен от них. Для Хун Цзычэна — и в этом он тоже является достойным представителем своего времени — человек становится хозяином своей судьбы благодаря неутолимой жажде истины, способности самому судить себя, которые существуют в нем прежде всяких доктрин и останутся с ним, когда все доктрины прейдут. Как ни традиционен на первый взгляд Хун Цзычэн, он не так уж далек от своего современника, выдающегося вольнодумца Ли Чжи, который, по его собственным словам, не хотел подражать ни Конфуцию, ни Будде, ни Лао-цзы, а стремился только «стать самим собой — и никем больше». И как ни анонимен для нас автор сборника «Вкус корней», каждое его суждение создано несомненно личностью, то есть человеком, умеющим критически оценить свой жизненный опыт и преобразить его в личную убежденность.

Бесспорно, имеется тесная связь между усилением индивидуалистического элемента в культуре поздне-средневекового Китая и оформлением афоризма как эстетически значимого явления, как жанра изящной словесности. Почти музыкальная стройность китайских афоризмов того времени, к сожалению, с неизбежностью часто теряемая в переводе, проистекает из умения их авторов не просто писать, но и жить поэтически, видеть свою жизнь тем самым скоротечным мгновением, о котором говорится в первом же афоризме Хун Цзы-чэна. А что такое поэзия, как не опыт сознания бодрствующего, то есть сознания, внимающего потоку жизни и удостоверяющего свое бытие именно в неспособности ограничить себя какой бы то ни было «данностью»?

Так афоризмы Китая говорят о глубочайшей истине традиции: единстве единичного и единого. Это истина со-общительности — неотделимая от конкретного момента времени, но соединяющая людей безусловной и нерасторжимой связью. Она каждое мгновение соотносит нас с чем-то «вечно другим» и так оправдывает присутствие в нас Желания — этого вестника бесконечного в человеческой душе. Самое долговечное в человеке — не обязательно самое универсальное. Долговечна не абстрактная истина, а искренность чувства, не данная человеку как случайный подарок судьбы, а бесконечно долго предвосхищаемая, приуготовляемая и потому неизбывная. «№аз ЫеИэег аЬег, 51йеп сИе Б^ег», — говорил Гёльдерлин: «То, что остается, устанавливают поэты».

Что же остается? Очевидно, только неочевидное: то, что пребывает за рамками наличного, доступного, понятного и понятого. Знание «того, что остается», пожалуй, едва ли отличимо от незнания. Поэтому нельзя думать, что мы сообщаемся с другими вопреки разделяющему нас расстоянию. На самом деле коммуникация только и осуществляется через бесконечную даль пространства и безнадежную пропасть времени. И традиция всегда предстает перед нами как нечто «уже бывшее» лишь потому, что требует постижения безграничного поля опыта. Она дается прежде всего, а познается после всего. Это «вечно бывшее» лежит за гранью памятуемого и воображаемого, оно никогда никому не принадлежало. Одним словом, традиция — это связь времен, где незапамятное прошлое смыкается с невообразимым будущим; это нескончаемый путь сердца, а афоризмы — вехи, его отмечающие.

Афористическое слово есть язык сердца. Тем более примечательно, что в китайском философском лексиконе слово «сердце» означало также и сознание, и разум. Китайцы явно не хотели отделять размышление от переживания и вовсе не считали интеллект вершиной человеческого в человеке. По китайским представлениям, мысль и чувство сходятся (никогда, впрочем, не сливаясь в одно) в несотворенной, неизбывно длящейся жизни мирового сердца, «сердца Неба и Земли». В этой всебытиисгвенной жизни, символизирующей полноту каждого отдельного «жизненного мира», безмятежность рефлексии, не локализованной в пространстве и времени, соседствует с покоем чистого желания, так что мысль и чувство оказываются едины именно по своему внутреннему пределу, своему завершению. И сама природа мирового сердца есть согпсШепНо ор-розИогит, единение несоединяемого, в конце концов — неизбывное самоотличение, еще точнее: самопревращение. «Сердце Неба и Земли», по китайским понятиям, само себе не равно, оно всегда есть нечто «другое».

Нескончаем и неостановим поток внутренней, самоуглубленной жизни души: бесчисленными бликами этого потаенного, но светоносного потока предстает перед нами нестройная, как бы случайная россыпь афористических высказываний. Разгадка этого хаоса впечатлений — внутренняя полнота опыта, которая открывается только всецело освобожденному — даже от самого себя! — сознанию. Афоризм свершает свое предназначение, уводя мысль за пределы названного и известного к интимно-неизъяснимому.

Мы никогда не поймем пристрастия китайцев к «мудрости древних», если не примем во внимание, что милая их сердцу старина, зачастую вполне анонимная и даже неведомая, сведенная к неосязаемому «аромату древности», была для всех поколений китайских литераторов и художников прообразом того самого «вечно другого», которое является необходимым и вездесущим условием самопознания. Эта недосягаемая, неразгаданно-торжественная древность несводима к историческому факту. Она предстает, если воспользоваться выражением французского философа Э. Левинаса, «прошлым, которое никогда не было настоящим», но — по той же причине — пребудет вечно. Не ученического самоуподобления древним авторитетам искал китайский художник, обращаясь к «древности», но, напротив, приобщенности к всеединству жизни через осознание своего отличия от всего понятого и понятного, пусть даже древнего. А потому эстетический опыт был для него мерой этического, художественное совершенство — средством обучения и воспитания.

«Древнее» — это имя не устаревшего, не прошедшего, а всего «навеки установленного» и, следовательно, нескончаемо плодотворного. Э. Гуссерль, словно вторя Гёльдерлину, назвал этот подлинный исток традиции «установлением» (ЗсЬфшщ), отметив, что речь идет не о чем-то застывшем, устроенном, а об ускользающей «силе забвения истоков, которая дает прошлому новую жизнь…»

Правда со-общительности является законом творческой жизни и одновременно законом бытования традиции. Она дарует прозрение нового и позволяет сохранить преемственность даже в разрывах, формирующих человеческий опыт. Она побуждает к эксперименту, к выходу за горизонты настоящего, но открывает в настоящем нечто настоятельное, нечто, вовек остающееся с человеком. Пытаясь понять вечнотекучий мир создателей афоризмов, мы не вправе пренебрегать ни одним нюансом, ни одним штрихом их наследия. Вот почему полный перевод книг Умэня и Хун Цзычэна, в которых на первый взгляд не все так ново, остроумно и доходчиво, как, возможно, хотелось бы иному читателю, — это не только дань научной аккуратности, но еще и признание бесконечности творческого потенциала жизни, всегда неповторимой в своих проявлениях и потому не знающей разделения между «главным» и «второстепенным», не имеющей в себе ничего незначительного. Ибо, поистине, в жизни значительно только отсутствие нарочитой многозначительности.

Идеальное или универсальное остроумие — чистейшая химера. И даже если бы оно существовало, на него никто бы не покусился, ведь им без труда мог бы завладеть каждый. Но иметь ум «как у всех» — все равно что носить одежду «как у всех». Случись такое, остроумие потеряло бы всякую цену. В отличие от эклектических собраний «мудрых слов», где человеческие мысли предстают оторванными от индивидуального и культурного опыта, взрастившего их, и расставлены по отвлеченным рубрикам, словно засушенные цветы в гербарии, эта книга преследует цель показать не только цветы мысли, но и почву, на которой произрастает жизнеспособная мысль, то есть мысль, родившаяся в один неповторимый миг бытия и стремящаяся осмыслить уникальное в себе.

Что же это за почва? Китайская традиция дает краткий и точный ответ: такой почвой является дао, что значит буквально «путь». Любопытно, что в классическом китайском языке это слово обозначает одновременно пребывание в пути и словесное сообщение. Дао — это и движение человеческого духа, и его самосвиде-тельствование, возможное лишь там, где человек доверяет себе и, следовательно, требующее искренности. Дао есть сам акт произрастания и произречения человека, в котором человек сам себя превосходит и себя познает, сам живет и сам оценивает свою жизнь. Путь нельзя свести к отвлеченной идее, его нужно пройти воистину. И итог пути, каким бы он ни был, ничего не перечеркнет из пройденного.

Сейчас невозможно перечислить все следствия, вытекающие из уподобления жизни пути сердца. Достаточно сказать, что оно открывает перед нами перспективу размышления, где каждое понятие берет жизнь от своего предела, тезис оправдывается антитезисом, памятуемое укореняется в забытом. Если мы поймем, что эта перспектива делает возможной все метаморфозы смысла и в конечном счете саму работу мысли, не будучи сама ни идеей, ни фактом, ни сущностью, ни даже опытом и никак не определяя содержание мышления, мы поймем, почему реальность в традиционной китайской мысли именовалась «всеобъятной пустотой» и почему китайцы называли эту пустоту «бесполезной полезностью».

Мы заговорили о постижении предельности вещей, но предельность — существенное свойство афоризма. Недаром само слово «афоризм» по-гречески выражало идею «очерчивания границы», «установления предела». Афоризм отмечает рубежи нашего опыта; он говорит о том, что в любой момент является уже заданным нам, хранит в себе некий предваряющий наше понимание смысл. Он выражает движение мысли к своему внутреннему центру и обладает смысловой законченностью, которая воздействует не столько умственно, сколько эстетически. И в европейской, и в восточной афористике подобный импульс стяжения в точку обычно воспроизводится средствами синонимического параллелизма, как бы возвращающего мысль к одной неизреченной и непрерывно наследующей самой себе реальности. Афоризм не спорит, а утверждает. И вечно возвращает к предвечному.

Будучи наиболее экономным способом выражения мысли, афоризм не оставляет места для какой бы то ни было условности, манерности, нарочитой усложненности в языке. Эстетическое начало в афористике неотделимо от содержания мысли. Афоризм создается как бы без нашего усилия, повинуясь ритму и мере самих вещей, объективным законам пластических форм. Поистине, афористическое слово — это изваянная мысль. В ней оживает поэтическая стихия языка, о которой свидетельствует немецкое слово ШсЫеп, означающее одновременно «делать поэзию», «поэтизировать» и «уплотнять», «сжимать». Афоризм познается не просто умом, но всей полнотой телесной интуиции, почти наощупь.

По мнению испанского философа X. Мариаса, «афоризм — ложный путь философского высказывания; он искусственно самостоятелен и являет собой устранение реальных связей. Когда я изрекаю афоризм, я никогда не поясняю, почему я так говорю». Мышление, заключает X. Мариас, «не может продолжаться афоризмами». Сама по себе оппозиция истинности и ложности, как мы убедимся ниже, едва ли применима к афоризму. Но афоризм действительно знаменует конец размышления; он очерчивает границу познанного, ставит мысль перед бездной не-мыслимого, укореняет слово в неизреченном. Мышление афоризмами есть акт повторения неповторяемого, цепь уникально-законченных моментов, или, что то же самое, постижение безусловного единства бытия, предстающего пределом всех форм.

Афоризм завязывает «цепь мыслей» в узел. Не нуждающийся в доказательствах, он отсылает не к другому суждению, а к смыслу, схороненному в нем самом. Мы знаем уже, что этот смысл есть некое единение, смешение слова и молчания, мысли и немыслимого, наличного и отсутствующего. Другими словами, «смысл» афоризма есть именно сомыслие, встреча разных планов бытия, несовместимых значений. Смысл способен ускользнуть из того, что мнится нам совершенно ясным, но он манит к себе даже в бессмыслице. И чем меньше мы тратим слов, тем больше можем сказать. О неисповедимых путях смысла сообщают слова древнего даосского философа Чжуан-цзы:

Говоришь всю жизнь — и ничего не скажешь.

За всю жизнь не произнесешь ни слова — и все выскажешь.

Афоризм никогда не есть лишь данность. Он хранит в себе произрастание, самотрансформацию мысли, выявляющие границы понятий. Читая афоризмы, мы видим в тексте не идеи и сущности, а семена и силы. Афоризм всегда — Юиг йе /огсе. Но его энергетический импульс носит характер отклика на предвечное Присутствие бытия, возврата к тому, что всегда «уже есть», но неизменно предстает как «другое». Афоризм неизбежно иносказателен: в нем именуется нечто такое, что вовек отсутствует, и, однако, не является самостоятельной сущностью, которую можно назвать или определить. Китайская традиция исходила из отмеченной выше внутренней прерывности смысла и обращалась к некоему первичному пониманию, которое не может быть выражено в понятиях, но косвенно удостоверяется самим фактом нашего мышления и дает нам знать о сокровенной жизни «сердца Неба и Земли».

Понимание интуитивное, неформализуемое и понимание объективированное, логически упорядоченное, понимание предваряющее и понимание представленное едины и не едины, друг друга определяют и поддерживают. Их двуединство многое объясняет в совпадении краткости и полноты, присущем литературным средствам традиционных культур, в частности китайской. В его свете уже нетрудно понять, почему человеческий интеллект не считался в этих культурах суверенным творцом и распорядителем смысла, ведь, согласно законам традиции, любая попытка что-то обозначить предполагает существование чего-то необозначаемого. Назначение письменной традиции — устанавливать присутствие имплицитного, предваряющего субъективный опыт и потому необъективируемого понимания. В китайской традиции мы действительно находим оппозиции так называемого «первичного» (сянь цзюэ) и «вторичного» (хоу цзюэ) осознания. Не менее примечателен термин «старое сознание» (лао синь). О том же безусловном Понимании, объемлющем все смыслы, которые может зафиксировать человеческий разум, говорится в конце книги Умэня:

Прежде чем сделать первый шаг, ты уже у цели.

Прежде чем открыть рот, ты уже все сказал.

Прозрение приходит прежде, чем успеешь понять…

Традиция требует признать, что всякое непонимание есть в действительности не-допонимание. Если, согласно китайской традиции, мы в любой момент «уже знаем», то мыслить и обозначать значит всего лишь проводить межи в необозримом поле посредования смысла, то есть, по существу, проводить границы внутри предельности, ограничивать ограничение, если угодно, — писать «белым по белому». В таком письме все диктуется законом экономии выражения: чем меньше сфера условного, объективированного смысла, тем больше простора высвобождается для смысла как открытости бытия. Традиция — это строжайшая школа, которая служит высвобождению жизни. И чем менее традиционалистски художник стремится выразить себя, тем долговечнее его творения при условии, разумеется, сохранения памяти (то есть памяти не-памяти!) бытийственных корней искусства. Ибо в таких культурах, где предельность форм непосредственно запечатлена в каноне школы или даже общего стиля культуры и индивидуальное почти совпадает с родовым, все решает не личная оригинальность, а отношение к традиции, имеющее целью постижение или, лучше сказать, высвобождение общего для всех первичного понимания. Речь идет об опыте, который недоступен выражению, но лишь потому, что не может быть сокрыт, ведь он знаменует не что иное, как безусловную открытость зиянию бытия, не-мыслимую встречу отсутствующего с отсутствующим или, говоря словами чаньской сентенции, «выливание чистой воды в чистую воду». В конце концов говорить афористически — значит утаивать неутаимое.

Итак, экспрессивная сила афористического высказывания есть та искра, которая высекается напряжением между сказанным и подразумеваемым, означенным и необозначенным. Следовательно, поэтическое «уплотнение смысла», предлагаемое афоризмом, носит характер метафорического процесса. Метафора же, вскрывая не замечавшиеся ранее аналогии между вещами, служит не столько обозначению, сколько познанию. Она выступает, по классическому определению Аристотеля, вестницей нового. Но если метафора есть принцип связи, она не просто дает знание каких-то новых сущностей. Связывая то, что не связывается, метафора сообщает еще и о границах вещей — о том, чем вещи не являются. Она подтверждает подлинное бытие вещей там, где они претерпевают превращение. Метафорическая речь — это творческая стихия самообновления, свидетельствующая о себе, если воспользоваться выражением А. Бергсона, в «текучих понятиях».

Но в конце концов метафора отрицает сама себя и сама себя превосходит. В этом качестве она оказывается прообразом постоянно определяющего и не умеющего определить себя духа, прообразом бесконечности, которая присутствует воистину только в конечном. Если все в мире существует по своему пределу, не преходит в нем лишь сама предельность существования. Эта предельность и составляет действительное содержание таких понятий, как «полнота бытия», «мир в целом» или наше «я» в его конкретной целостности. О таких вещах можно сказать только метафорически. Но сама метафора в предельной точке своего развертывания, будучи соотнесенной с универсумом, уже перестает быть только метафорой, «иносказанием», перестает отличаться от не-метафоры. Она становится правдивым свидетельствованием бытия, даже если кажется «безумием мира сего». Оттого же в традиции все решает не сам текст, а отношение к тексту. Текст как памятник традиции требует молчаливо-понимающего читателя.

Изумление, рождаемое новаторством истинного мастера, проистекает в конечном счете не просто из парадоксального сопряжения образов, из чего-то нового лишь по видимости, но из некоей глубины смысла, которая раскрывается как отрицание исходных посылок творчества. Художник преодолевает себя в своем произведении. Чувство границы — вот что отличает его новаторство от новизны, скажем, бреда сумасшедшего. Перспектива взаимопереходов, извечного мерцания смысла и есть та неведомая форма, по отношению к которой только и имеет смысл новизна художественного творчества. В соотнесенности с этой всеобъятно-пустотной формой произведение искусства становится интимно понятным нам, даже если все в нем для нас незнакомо, и мы не можем выразить это интимное понимание в понятии.

Таким образом, афоризм, называя одно, говорит о другом и, указывая на частности, высвечивает целое. Поистине он учит, что, говоря словами Ницше, «каждая философия еще и скрывает в себе философию, каждое мнение еще и укрытие, каждое слово еще и маска». Поэтому усвоение традиции предполагает доверие, каковое является не иррациональной верой, а скорее доверительным вниманием к интимно-неведомой реальности, предваряющей и веру и знание. Не-пройденный и непроходимый, несказанный и несказанный Великий Путь был для наследников традиции в Китае в высшей степени надежным (если иметь в виду, что надежное происходит от надежды).

Попытка построить типологию афоризма должна была бы начаться с оценки способов соотношения сказанного и подразумеваемого в афористическом суждении. В истории европейской литературы мы наблюдаем как бы три метаморфозы афоризма. Эпоха классицизма породила афоризмы-максимы, где первичное, неизреченное понимание непосредственно вводится в структуру высказывания благодаря обыгрыванию семантики слов. В максиме значимо прежде всего расположение слов относительно друг друга. Романтической эстетике больше соответствуют афоризмы-фрагменты — лирические, прерывные и аморфные. Фрагменты укоренены в безмолвии, их обступающем, и в них значимо самое присутствие слова. Наконец, начиная с Ницше, появился модернистский тип афоризма, который утверждает не единство и не равновесие слова и безмолвия, а, скорее, их несогласие. Модернистский афоризм вскрывает несоответствие формы мысли и ее содержания, так что метафора осознается в нем как существенное свойство языка, и истинность высказывания оказывается неотделимой от его ложности. Модернистский афоризм сообщает о пределе сообщения; это слово язвительно, ибо оно обнажает пределы рациональности, но — по той же самой причине — само уязвимо.

В китайской афористике мы обнаружим и невозмутимые рефлексии, и словесные слепки чувства, и даже проповедь по-ницшевски беспощадного самоотречения. Но мы не найдем в ней исторической типологии афоризма, сходной с европейской. Афористика в Китае существовала по законам традиции, которая вмещала в себя все формы отношения мысли к немыслимому, прихотливой игры смысла, ибо основывалась на уже известном нам принципе экономии выражения: чем меньше область объективированной осмысленности, тем больше простора высвобождается для доконцептуального смысла бытийственной пустоты.

Этот принцип, кстати, характерен и для классической китайской живописи с ее тенденцией использовать в качестве выразительного средства самое отсутствие изображения и сводить образы к экспрессивной детали, в конечном же счете — номенклатуре типических форм, что также делало занятие живописью прежде всего школой. Э. Гомбрих говорил в этой связи о принципе «экрана». Надо помнить, однако, что в данном случае не просто экранируется та или иная вещь, но устанавливается самоустраняющееся присутствие Великой Пустоты.

Таким образом, все означенное в традиционном китайском афоризме (и, шире, во всей традиционной словесности и искусстве Китая) не имело статуса натуралистически-правдоподобного образа действительности. Оно выражало, по сути, тенденцию к сжатию, типизации реалистических образов и находило свое завершение (точнее было бы сказать, теряло себя) в ускользающем нюансе, в бесконечном богатстве разнообразия, чем и является на самом деле предельность бытия. Самопотеря образа в нюансе рассматривалась в китайской традиции как способ явления Великой Пустоты, как прообраз первозданного Хаоса, смешения всего и вся в «великом единстве» дао. Реальность, по китайским понятиям, всегда включает в себя «другое», она есть по существу со-бытие, или переход в инобытие. Это переход никуда не ведущий, но в действительности возврагцаю-щий к истоку всех событий. В его свете опытный и умопостигаемый мир предстает эхом звука, отблеском света, образом в зеркале. Или, если вновь воспользоваться образом Ницше, «копией утраченного оригинала». Так в китайской мысли обосновывалась не-двойственность явленного и скрытого, познанного и незнаемого, путей человеческих и Великого Пути мироздания.

Теперь мы можем оценить значение декоративных качеств, присущих афористическому высказыванию. Свести реальность к нюансу, к характерному штриху— значит вытеснить значимое сообщение в область орнаментации, эвфемизма или, по терминологии Шпенглера, табу. Но в универсальном нюансе, каковым является бытие дао, исчезает оппозиция внешнего и внутреннего, декора и содержания. Не оттого ли афоризм в старом Китае — это одновременно и жестко заданная форма, норма мышления и словесности, и вместе с тем откровение, ломающее все мыслительные привычки и правила, обнажающее Безусловное?

В китайской мысли это хаотическое всеединство Великого Пути относится одновременно к природе и культурному творчеству. Общей основой того и другого является конкретный и текучий характер бытия, бытие как событийность. См.: Малявин В. В. Сумерки дао: Китайская культура на пороге Нового времени. М., 2000.

Многозначительная недосказанность афористического высказывания не столько сообщает о чем-то, сколько сообщает с иным взглядом на вещи и в конечном счете — с чем-то «всегда другим». Как фрагмент, афоризм ценен и значим лишь в его соотнесенности с целым, со средой, его породившей. Мы не поймем значения категории предела в афористической словесности до тех пор, пока будем думать, что афоризм служит лишь самовыражению его автора. Действительная основа афоризма — сотворчество в обыгрывании неизреченной темы, что не только не исключает, но предполагает свободу проявлений индивидуальности. «Искусственная самостоятельность» афоризма имеет своей основой отклик мысли немыслимому, недоступному формализации условию диалога. Она подобна условно выбранной позиции собеседника в споре. Она сродни той необычайности, непохожести на нас, которую мы ценим в наших друзьях.

Один из самых полезных уроков, который можно извлечь из размышлений об афоризмах, состоит в признании невозможности существования некоего универсального афоризма, выражающего идеальную, общую для всего мира истину.

Анализ афористики в конечном счете способен выявить некую глобальную альтернативу той сугубо ин-теллектуалистской, замыкающейся от жизни в умозрительных схемах философии самотождественного субъекта, которая выражает себя в монологической форме дискурсии. В афористической философии реальность свободна от абстрактно-универсальных истин и (раскрывается как нескончаемое само-отличие, игра взаимоотражений бесчисленного множества самодостаточных, безусловных моментов существования, как неведомая, недостижимая перспектива, которая скрадывается всеми «точками зрения» и таким образом подсказывается ими. Отказываясь приписывать тем или иным образам реальности исключительный статус, эта философия свободна от догматизма. Тот, кто привержен ей, не станет, подобно Платону, изгонять поэтов из идеального общества из-за того, что поэты говорят «не так, как все». Он вступит с ними в диалог и будет постигать свое единение с ними там, где обнаруживается предел всех социальных ролей, всех литературных стилей и жанров. По этой же причине он является хранителем ничейной и каждому близкой мудрости традиции, восприемником, говоря языком чаньских учителей, ее «общего дела», обращенного ко всем, но никому не принадлежащего. Но главное, он будет неподдельно, неподражаемо индивидуален в каждом своем слове именно потому, что он оставляет за собой свободу быть кем угодно и даже свободу быть или не быть.

Философия афоризма разрывает кольцо самоизоляции «чистого субъекта». Она разоблачает претензии ин-теллектуалистских философов, ищущих основания мышления в нем самом. В двойственной миссии афоризма, обнаруживающего одновременно предел мысли и ее санкцию, отображена природа реальности как предыстории мысли, которая скрывается всякими формальными рассуждениями, но позволяет мышлению просто быть. Перед лицом истин дискурсии правда афоризма— правда самой жизни — предстает ложью, иллюзией, а точнее, образцом литературной и мыслительной мимикрии, которая сообщает о мире чистой, в телесном опыте схороненной жизненной интуиции, то есть о том, что всегда дано в знаке и мысли как отсутствие. Афоризм приходит из глубины сердца и к этой глубине взывает.

Остается отметить еще одно, теперь уже вполне очевидное свойство афористики: ее дидактическую природу. Поскольку афоризм выявляет присутствие «другого» и тем самым — этическую дистанцию между человеком и миром, изрекающий афоризм неизбежно встает в положение учителя, даже если он, как воплощение непрозрачности истины, сам «не знает», чему учит, и ничего не может передать другим. Напомним, что чаньские гунъань были принадлежностью школы, средством подведения послушника к просветлению. Среди даосов мудрость традиции еще и в наши дни преподается в виде афоризмов, не подлежащих разъяснению. Афоризм безраздельно господствует в китайских компендиумах искусств и наук, удобно соединяя практическое наставление с поэтической фигуративностью, вскрывающей незаметные для непосвященного связи между вещами. Он — эмблема традиционной китайской картины мира как непостижимо сложной сети соответствий, наложения бесчисленного множества перспектив созерцания на вечно отсутствующую матрицу всепроницающего видения, причем каждая ячейка сети и каждый взгляд на вещи самобытны и неповторимы. Аллегорический язык традиционной китайской науки обозначает не столько предметы и сущности, сколько энергии и отношения, будучи в этом качестве родным братом языка поэзии. Китайский афоризм никогда не был только плодом отстраненного размышления. Он всегда сохранял живую связь с практикой, сообщал о единстве опыта и воображения, художества и ремесла. Он был вестником самой жизни.

Не следует забывать, конечно, что обучение посредством афоризмов предъявляло высокие требования и к ученикам, от которых, как мы уже можем догадаться, первым делом ждали искреннего и вольного доверия к традиции. Ведь афоризм, как нам уже известно, не объясняет сам себя, его убедительность превосходит нормы логики. Присущая наставнику в старом Китае скрытность, нередко повергающая европейцев в недоумение, проистекала вовсе не из нежелания учить, а из необходимости тщательного отбора учеников. Афористическая словесность требует стойкого духом читателя. Как не вспомнить еще раз Ницше: «Афоризмы должны быть горными пиками, а те, к кому они обращены, — возвышенными людьми».

* * *

Итак, афоризм вводит нас в безбрежное пространство диалога, который начинается в тот момент, когда мы открываем присутствие недостижимого «другого» — вечного и вечно нового. Но это значит, что афоризм рожден опытом рефлективного сознания; в нем уже утрачена первобытная слитность слова и бытия. И в античной Европе, и в древнем Китае зачинателями афористики стали первые философы. Вместе со всей ранней философией афористическое слово принадлежит элитарной письменной традиции, она есть знак учительства и, следовательно, власти, точнее — самого источника авторитета, подчиняющего себе существующие институты власти (оттого же афоризмы, как мы уже могли заметить, содержат в себе условия для критического пересмотра официальных ценностей). Одновременно в результате разложения архаической культуры появляются и фольклорные параллели афористики — народные пословицы, поговорки, загадки и т. п.

В древнекитайской литературе различимы два стиля, два основных вида афористических высказываний. Один из них присущ конфуцианской литературе. Конфуцианство искало себе опору в морали, истории, политике и здравом смысле. Оно провозгласило своей целью «исправление имен», что означало (при всей потенциальной неоднозначности этого тезиса) употребление слов только в том значении, которое приписывается им традицией и требованиями нравственности. Соответственно, изречения Конфуция представляют собой безыскусные, лишенные эстетических претензий, нередко даже тривиальные высказывания, лишь имитирующие торжественную многозначительность слова, освященного традицией. Но только великим авторитетам позволено изрекать банальные истины. Что же касается последователей Конфуция, то они отказались от афористического стиля учителя ради системности и доказательности рассуждения.

Иной тип афористики сложился в русле даосской традиции. В отличие от прозрачных, безукоризненно-трезвых суждений конфуцианцев древние даосы прославились туманными иносказаниями, неожиданными парадоксами, вызывающе абсурдными сентенциями, в которых сообщается, например, что «великое мастерство подобно неумению», «умеющий ходить не оставляет следов», «великий квадрат не имеет углов» и т. д.

Писания даосских философов с их собственной легкой руки снискали репутацию «безумных речей». Они прослыли безумными потому, что противоречили здравому смыслу и словарным значениям слов. Тем не менее они заставляют задуматься, ибо кажутся неизъяснимо понятными в отмеченном выше смысле первичного, априорного понимания. При ближайшем рассмотрении выясняется, что в них запечатлен путь мысли, включающий в себя критику как «здравого смысла», так и самого критического суждения. Парадоксалистский стиль даосов основывается на уже известной нам посылке о том, что всякое понятие действительно по своему пределу и каждая вещь безусловна в предельности своего существования. Как заметил по этому поводу один из классических даосских авторов, Чжуан-цзы, «граница безграничного — это безграничность ограниченного». Но если каждая вещь находит себя в «другом», это другое также подлежит превращению. Истина не может не терять себя; правда жизни извечно «забывается». Безграничность высвобождается благодаря отрицанию отрицания. Отсюда своеобразие даосского лексикона, где реальность описывается в категориях двойного прекращения, двойного сокрытия, двойной утраты, ведь прекращение, чтобы воистину быть самим собой, должно само прекратиться, сокрытие — сокрыться, потеря — потеряться и т. д. Согласно даосам, Великий Путь — это «одно превращение», то есть именно одно сплошное превращение, которое, вечно уклоняясь от себя, никогда не перестает быть самим собой.

В даосских текстах терминология замещается семантикой слов. В них нет ни претензий на оригинальность, ни нарочитого остроумия. В них, по сути, нет ничего парадоксального. Они не столько безумны, сколько свободны от умничанья, именно: без-умственны. Речи даосов, по их собственному признанию, — это «ветер и волны», «переменчивые голоса» мира, непрестанное испытание и, следовательно, риск, встреча несходного, взвешивание несоизмеримого. Они являют образ вечного скольжения, ускользания от всего данного и установленного. Но они в действительности всегда отличаются уместностью, именно: у-местностью, способностью внушить читателю чувство близости истины.

Реальность, согласно даосам, постигается в два шага, которые представляют собой два момента единого процесса, две точки единого потока, два ракурса единой перспективы мерцания смысла. Подлинное бытие определяется ими как момент перехода в «другое», всегда тождественное себе отличие, акт превращения (рсуа), в котором ничего не превращается, но все обретает бытийственную полноту посредством установления границы. Следуя той же логике, даосы говорили о непроезжем пути и невыговариваемом слове, о косноязычном красноречии, всепобеждающей уступчивости и т. д.

Отказ древних даосских мыслителей от объективации языка в категориях логики, грамматики, синтаксиса и т. д., их отказ отказываться от многозначности и текучести слова, естественно, не мог не сопровождаться отказом от объективированного знания. Последнему они противопоставляли «знание незнания», предполагавшее осознание несоответствия логических суждений бытию. «Знающий не говорит, говорящий не знает», — гласит известный даосский афоризм. Автором такого изречения мог быть лишь тот, кто умел интересоваться не столько содержанием сознания, сколько тем, что происходит с сознанием, когда оно устремляется за свои пределы. А ведь это происходит с ним непрерывно. Даосский Великий Путь как «просветление» (мин) есть устремление или, можно сказать, выход сознания на свет открытости бытию, встреча пустоты с пустотой, — столь же непостижимая, сколь и непроизвольная.

В страстном молчании своего «незнающего знания» даосский мудрец постигает внутри, в «потаенном свете пустоты, схороненной в пустоте», предел существования и, следовательно, абсолютную ценность жизни. В нем, стоя один на один с «другим», он принимает на себя космическую ответственность, становится хозяином своей судьбы. Изъясняясь ложно, метафорически, сознавая двойное безумие своих речей — их безумие перед «здравым смыслом» и безумие стремления поведать о дао, — он изрекает безусловную правду. Творческую стихию такого рода нефиксированной, не ищущей «объективных» истин рефлективности, свободной разверстости в неведомое даосы называли «забытьём».

Чжуан-цзы объясняет смысл «забытья» иносказательно, как бы в шутку и все же ничуть не лукавя:

«Силками пользуются для ловли зайца.

Поймав зайца, забывают про силки.

Словами пользуются для выражения смысла.

Постигнув смысл, забывают слова.

Где же найти забывшего слова человека, чтобы перемолвиться с ним словом?»

Вы улыбнулись? Значит, вы поняли истинную цену всегда окольных и всегда прямых речей даоса. Будем помнить о техническом назначении слов Чжуан-цзы. Он говорит не о речи вообще, но только об «осмысленной» речи, то есть речи, направляющей к целостному постижению бытия. Не следует упускать из виду и то обстоятельство, что целью даосского «постижения смысла» объявляется со-общительность людей, опыт их неизреченного, но искреннего и непосредственного единения. Этот опыт открывается в тот момент, когда мы забываем об условных значениях слов, когда мысль перерастает свою концептуальную оболочку и вверяется бездне не-понятного. Даосское забытье соответствует разрыву в длительности сознания — непреходящему, но и неизменно отсутствующему мигу творческого поновления. Однако для того, чтобы «обрести себя», забытье само должно забыться. В забытье есть еще за-бытие — нечто, стоящее по ту сторону забытого и памятуемого. Ему можно только довериться, ибо оно присутствует в тот момент, когда его не видно. Но оно не может не внушать доверия к себе, поскольку им удостоверяется все наличное.

Для даосов забвение всех условных, фиксированных смыслов равнозначно постижению одного безусловного Смысла. Каков он? Даосский философ ничего не может о нем сказать. Но этот смысл совершенно непроизвольно и свободно выговаривается сам. Слова для даоса праздничны, ибо они праздны, то есть освобождены от необходимости что-то обозначать, и, следовательно, что-то сообщать, чему-то учить, о чем-то напоминать. Осмысленная речь только чревата смыслом. Она — как детский лепет (даосы говорили: «птичий щебет»), умудренный беспредельным опытом. Будучи образом силы бытия, она соединяет чистую экспрессию с безупречной выверенностью. Даосские тексты внушают идею письма, по отношению к которому полностью свободны и автор, и читатель: и тот, и другой равно вольны «не знать», о чем сообщается в тексте. Так художник, приступая к работе, не знает, что у него получится. Он даже никогда не узнает, закончен ли его труд. Ибо быть творцом — значит испытывать свою неопределенность.

Даосское забытье есть акт чистого творчества, который всегда интимно внятен, но устраняется даже прежде, чем о нем возникнет мысль. Реальность «одного превращения» изменяется раньше, чем проявится ее образ. Ее способ существования — «сокровенная метаморфоза», она пребывает по ту сторону памяти и воображения. В этом даосская концепция творчества отличается как от классической европейской эстетики, которая вслед за Платоном сводила творчество к воспоминанию, так и от порождения современной западной цивилизации — эстетики модернизма, которая ищет регулирующую инстанцию творчества в проектной деятельности человека.

Тотальность не-мыслимого — вот высший, без-умственный смысл философии Дао, который, однако, выявляется последовательной критикой всех попыток сознания рассмотреть самое себя и потому вовсе не отрицает работы мысли. Этот смысл есть условие всякой игры смыслов; выявляя границы нашего понимания, нас самих он заставляет преображаться, принимать новый взгляд на вещи. Крайне неопределенный сам по себе, он предельно определен в том, что позволяет всему быть тем, что оно есть. Автор «Гуань Инь-цзы» сравнивает его с пустотой небес, в которой плывут облака и вольно кружатся все птицы. Этот смысл все в себя вмещает, ибо он есть поистине только открытость необозримой перспективе бытийствования. И, как сказано в том же «Гуань Инь-цзы», пытаться уразуметь его — все равно что хвататься руками за обнаженный меч. Сильное и точное сравнение: ведь мыслить по предельности существования — значит рассекать все вещи, а жить открытостью зиянию бытия — значит непрерывно подвергать себя опасности.

Древние даосские мыслители сравнивали жизнь со сном. Знакомая и вечно загадочная метафора. Сон для даосов — прообраз непрозрачности бытия и недостижимого присутствия Дао, но он же — среда творческого обновления, предполагающего, как заметили в наше время сюрреалисты, необыкновенную чуткость духа. Во сне наш разум не властен над нами, и мы целиком отдаемся потоку перемен, не спрашивая о причинах вещей, не задумываясь над целями. Вот почему происходящее во сне кажется нам даже более реальным, чем явь. Не потому ли прозрение для даосских философов подобно пробуждению к Великому Сну, этому семени сновидений всех снов земли? И миг пробуждения удостоверяется для них вечностью снов. Даосский мудрец спит вещим сном — сном, проницающим вечность. Он «стоит одиноко», как может быть одинок только спящий. И, не умея отличить сон от яви, не имея трансцендентальных критериев различения истины и лжи, он «захвачен великим недоумением».

Дао — это пустота, предельная открытость, которая не есть ни действие, ни факт, ни сущность и потому не может быть предметом какого бы то ни было знания. Скорее, оно — присутствие пространства, которое делает возможным наличие всех вещей. Это — сознание, в котором опознаются и субъект, и объект; творчество, которым творится и художник, и произведение искусства. Даосская словесность как речь о дао есть, по сути, образ самотрансформации, испытание границ существования через выявление границ значений. Она знаменует разложение всех жанров и стилей, конец всякой литературности, отделенной от жизни.

Даосская словесность взывает к неизреченной и нескрываемой полноте существования. Следовательно, она всегда сообщает об опыте самопознания, хотя последнее в даосизме не имеет ничего общего с созерцательностью чистого субъекта. Речь идет об опыте самопревращающегося и потому никогда себе не тождественного, принципиально диалогического сознания. Подобная открытость бытию может показаться европейцу неожиданной и непривычной, поскольку идея самотождественного «я», реально продолжающегося во времени, с античных времен была краеугольным камнем западной философии. Однако границы самотождественного «я» могут быть установлены только догматически. Китайская традиция не знает подобного догматизма. Она говорит о самосознании без самоотождествления, о сознании, которому всякий опыт дан как «другое» и которое хоронит свой свет, пребывает в «помрачении». Традиционное китайское отношение к самопознанию выразительно сформулировано в словах ученого XI века Шао Юна, приводимых в книге Хун Цзычэна: «Тот, о ком прежде говорили, что это я, ныне уже другой. А нынешний я, о котором еще никто не знает, в будущем станет неизвестно кем». Это не отказ от ответственности за свои мысли и поступки, а, напротив, отказ отказываться от бытийственной полноты опыта. Здесь личность выступает как неразличение текучего многообразия социальных ролей и недостижимо-всеобъятной перспективы Великой Пустоты.

Позиция Шао Юна указывает на путь самовосполнения человека, в котором можно различить три стадии. Первая стадия — опыт эмпирического, или, по-китайски, «обыденного» сознания, вторая стадия соответствует данным рефлексирующего сознания, пробуждению мысли перед стеной не-мыслимого, третья стадия — это опыт «самопомрачающегося» сознания, которое постигает неуничтожимость бытия в его текучей предельности. Такой опыт, по китайским понятиям, знаменует «возвращение в мир обыденного», погружение в неисчерпаемую конкретность реального пере-живания жизни. В книге «Гуань Инь-цзы» три указанных этапа самовосполнения духа обозначены образами «обыкновенных людей» (фань жэнь), «достойных мужей» (сянь жэнь) и «высших мудрецов» (шэнь жэнь). Даосский мудрец не отличается от толпы, но и не уподобляется ей. Он идет «двумя путями»: действует и в то же время не действует, говорит не говоря, молчит — и все выскажет. Он не изменяется в переменах и хранит в себе музыкальную цельность бытия, высвобождающую все голоса мира. Он живет творческой силой жизни, в которой, по словам Чжуан-цзы, становится таким, каким «еще не бывал».

Реальность в даосизме — это Великий Хаос, объемлющий все порядки мира и подтверждающий самобытность каждого момента бытия; это забытье, куда уходят все понятия, когда они достигают своего предела и исчерпывают себя. Она есть, говоря словами «Гуань Инь-Цзы», неупорядоченный порядок, в котором находят завершение все ограниченные истины. Бесполезно спрашивать о цели и причине этого скольжения рациональности за пределы собственных норм. Оно взывает не к уверенности знания, а к искренности доверия.

Великий Путь в даосизме есть абсолютная, исчислимая дистанция, некий лишенный протяженности «промежуток» (цзянъ), обозначающий одновременно и пустоту как отсутствие, и ритмическую паузу, делающую возможной гармонию, и состояние предельной смешанности, пустотное средоточие сущего. Говорить о реальности дао — значит говорить о мозаике неуловимо тонких переходов, градаций, оттенков качествований бытия. Дао в любой момент не-есть, но потому-то одно оно остается вечно.

Даосский Путь — это непостижимый акт «забытья забытого», или «упокоения покойного», превращение всех перемен, со-бытийность всех событий. Даосская философия «двойного забытья» выявляет условие связи (точнее сказать, не-связи) чистого опыта и культуры и тем самым — действительное условие жизнеспособной традиции: недостижимую или, как говорили в Китае, «недостижимо-уединенную» (ю) предельность человеческого существования. Не удивительно, что позднее философия дао была привлечена для истолкования и даже апологии наставлений Конфуция.

Наследие древнего даосизма с новой силой зазвучало в проповеди чаньских учителей. Место чань-буддизма в истории буддийской традиции Китая неплохо иллюстрирует сказанное выше о стилизации как факторе творческого процесса культуры. Ибо оригинальность чань состоит не в идеях, а в самом способе отношения к идеям. Как известно, распространившийся в Китае буддизм махаяны основывался на тезисе о том, что реальность— это «ни нечто, ни ничто» и что она пребывает вне оппозиций и альтернатив. Отталкиваясь от идеи о несуществовании различий между мудростью и обыденным сознанием, несотворенным покоем нирваны и суетностью мира страстей, чаньские наставники отвергали всякое доктринерство и традиционные формы религиозной практики. Мудрость, утверждали они, нельзя достичь ни ученостью, ни благочестием, ни даже самой суровой аскезой. Она открывается вся целиком, без видимой подготовки, в момент «внезапного просветления» (дунь у), обнажающего пустотность всякого опыта. Словопрения о реальности бессмысленны. Литература чань есть как бы афористическое сокращение, обыгрывание необъятного канонического свода махаяны со всеми его трактатами, комментариями и субкомментариями. Она кажется изящным надгробием на могиле буддийской схоластики, которое, впрочем, задним числом оправдывает и все, что в этой могиле похоронено.

На первый взгляд, чаньский язык имеет много общего с даосскими текстами, но по существу он глубоко своеобразен. «Ветреные», парадоксальные в своей текучести речи даосов, как мы помним, удостоверяют самоустраняющееся присутствие Великой Пустоты Дао. Высказывания же чаньских учителей призваны лишь выявить иллюзорность всех людских мнений. Согласно популярной буддийской аналогии, они подобны воде, отчетливо отражающей луну. Буддизм придал слову всецело учительную функцию, но объявил его тенью призрака, эхом заблуждения. Отсюда пристрастие буддистов к разного рода дидактическим приемам, их стремление определять, классифицировать, составлять компендиумы и антологии. Отсюда же известная неорганичность, искусственность буддийской словесности. Ученые буддисты в Китае охотно пользовались как даосскими, так и конфуцианскими литературными формами, что и не кажется удивительным, ведь аутентичного, оправдываемого самим бытием буддийского языка просто не существует. Таким образом, чаньские наставники восприняли даосскую тему «безмолвного поучения», но нарочито заостряли и драматизировали коллизию мысли и немыслимого, слова и неизреченного. Оттого же чаньская литература позволяет тщательнее обозреть анатомию афоризма и внимательнее всмотреться в творческие импульсы афористической словесности.

Чаньские гунъань так или иначе сводятся к парадоксальному, точнее, абсурдному утверждению подобия заведомо неподобного. Современный исследователь чань-буддизма Г. Дюмулен назвал их «одной большой насмешкой над всеми правилами логики». Однако осмеиваются в гунъань правила не столько логики, сколько обыденного словоупотребления, и в особенности привычка принимать порядок слов за порядок реальности. Гунъань призваны не помочь решению вопросов о природе истинно сущего, а показать, подсказать, заставить пережить бессмысленность желания решать их. Подобно «безумным речам» даосов, они выявляют границы нашего понимания, которые нельзя преодолеть, не изменив способ своего существования. В них разыгрывается первозданная, недоступная концептуализации драма испытания человеком абсолютной неопределенности своего бытия, открытия им безграничного поля опыта. Чаньская (как и даосская) словесность — это стихия чистой игры, где неопределенность человеческого существования испытывается неопределенностью бытия «мира в целом». Такая игра, где каждое мгновение решается вопрос жизни и смерти, но не дано выбирать между бытием и небытием, где, в сущности, никто не играет и ничто не разыгрывается, осознавалась в китайской традиции как подлинный исток творчества.

Читая книгу Сюэдоу и Умэня, где тексты гунъань сопровождаются до странности вольным предуведомлением или комментарием, а последний, в свою очередь, сменяется столь же самостоятельным стихотворным кадансом, мы словно погружаемся в поток бытийствен-ной игры, подлинно творческого диалога — с его лирической прерывностью, с непредсказуемо-резкими, но повинующимися творческой игре со-мыслия переменами интонации. Среди последователей чань и вправду вошло в традицию обмениваться отрывистыми, экспрессивными фразами, когда каждое высказывание застает собеседника врасплох и требует от него не про^ извольной, лишь интуицией подсказываемой точности ответа. И каждый новый поворот в этом причудливом лабиринте фрагментов истины напоминает о том, что жить в пустоте и с пустотой — значит рисковать; каждое слово в нем встает перед нами как решающее испытание, именно «застава», через которую невозможно пробиться и нельзя не пробиваться. Недаром пояснения к текстам гунъань зачастую имеют форму священной загадки, решение которой объявляется делом жизни и смерти. Гунъань есть метафора инициацион-ного испытания — прохождения через лабиринт или подземелье, где человека на каждом шагу подстерегает смертельная опасность; испытания, воспроизводящего процесс человеческого филогенеза; появления человека, который не просто знает, но и сознаёт.

Со временем чань-буддисты стали осмыслять путь к прозрению в категориях прохождения через «три заставы» (сань гуанъ), весьма напоминающие три фазы самовосполнения человеческого сознания, о которых говорили древние даосы. Но еще привлекательнее для них была идея высказать мудрость «одной фразой» или, говоря их собственными словами, «одним ключом отомкнуть три заставы». Умение сказать как можно короче и выразительнее, «сказать, как отрезать», ценилось чрезвычайно высоко среди приверженцев чань и породило множество соответствующих литературных опытов. Известный наставник IX века Линьцзи довел до предела лаконизм и фрагментарность «живого слова» чань, сведя свою проповедь к одному-единственно-му возгласу: «Хэ!». А монаху, спросившему о смысле этого восклицания, он ответил:

«Иногда крик "Хэ!" подобен драгоценному мечу Алмазного Владыки (защитника истины Будды. — Я М). Иногда он подобен золотогривому льву, крадущемуся по земле. Иногда он подобен бамбуковому шесту с пучком травы на конце. Иногда он вообще не означает крика "Хэ!" Теперь ты понял?» Монах промолчал, и тогда Линьцзи крикнул: «Хэ!».

Линьцзи, конечно, пародировал классификатор-скую манию и дидактизм своих собратьев по вере, но все же, и притом именно с буддийской точки зрения, его абсурдистская пародия бессмыслицы — абсурдная вдвойне — совершенно серьезна!

Тот, кто говорит «одним словом», сообщает слову выразительность жеста. Уплотнять речь — значит превращать ее в плоть. Это значит открывать предысторию языка и мысли, кроющуюся в телесной практике и скрываемую интеллектуалистскими образами языка. Интеллект очерчивает сферу знания и выражения. Призвание же тела — поглощение, самосокрытие, предание тайне, отчего кожа, одежда, всяческий покров суть необходимейшие его атрибуты. Телесная интуиция предваряет рациональное мышление, и миссия мудрого, по словам даосов, состоит в том, чтобы «хранить», «оберегать» единство Дао, то есть изначальный, еще ничейный опыт целостности бытия до дуализма, вносимого в мир субъективистским сознанием. Вот и чаньские гунъань следовало, как советовал Умэнь, «восчувствовать всеми членами тела, всеми порами кожи».

В чаньской традиции слово ценится лишь за то, что его можно «проглотить». Чаньская словесность призвана превратить все образы и понятия в то, что хранится, хоронит себя в сердце, подобно тому, как пустота, опустошаясь, сама себя скрывает. Как сказал один чаньский наставник, мудрец в самом себе носит мощи святых. Слова, оторванные от жизненной интуиции, чаньцы считали безжизненными и даже вредными. Они в полной мере усвоили традиционную для Китая идею возвышенного безмолвия учителя, который не столько учит чему-то, сколько обнажает пределы опыта и понимания. В китайской традиции человеку нет нужды быть мерой всех вещей, но им устанавливается все сущее, он сам всему порука и опора. В руках хорошего человека, гласит известное, чаньское изречение, плохой метод становится хорошим, а в руках плохого человека хороший метод плох.

За вольностью обращения со словом в даосской и чаньской традиции стоит утверждение неподатливости понятийному мышлению несотворенного, бытийствен-ного Слова (не-слова). Это Слово есть творческая стихия языка, среда и сила самотрансформации, чем в действительности и является живое тело. Чаньский стиль в словесности и живописи есть искусство самоупраздняющегося штриха, нюанса, детали (ведь все свершается в паузе, в «промежутке»!). Но это сама сила творческой стилизации в ее единстве ограничения и собирания бытия; сила, которая побуждает нас выходить вовнутрь. Она воплощает головокружительное скольжение за пределы нашего опыта — к средоточию бытия, туда, где выразительные потенции слов и образов исчерпывают себя и начинается слово-плоть, невозможное слово.

Так из вихрей чаньского гротеска проступает незыблемый покой «мира, как он есть». Язык чань — это язык трюизмов, «общих мест» (но, как мы уже знаем, отнюдь не общих истин); в нем, как в лишенном глубины зеркале, все метафоры выведены на поверхность, все вещи таковы, какими они являются. Мастер чань, свершивший свое дело, спокоен за истину: он видит ее надежно схороненной в самом будничном и привычном. В нем есть что-то от Рембо зрелой поры его жизни, того Рембо, который забросил стихотворчество, а на расспросы любопытствующего друга отвечал: «Литература? Я больше не думаю об этом». Впрочем, если уж искать его действительный прототип, то таковым окажется бодхисаттва — святой мудрец в традиции махаяны, который, достигнув просветления, возвращается в мир, чтобы «скрытно помогать» людям и «стоять на страже истины». Миссия бодхисаттвы насквозь иронична, ведь он помогает тем, кто уже все имеет, а охраняет то, что нельзя утаить.

Телесность есть воистину воплощение предельности. Даосский и чаньский идеал эстетичен по своей природе. В опыте дао знание не отделено от переживания уникальности момента, от опознания неведомого. Пусть никто не знает, как выглядит «изначальный облик» человека (то есть сам Хаос), пусть Хаос даже не имеет лица — узревший его, говоря словами Умэня, будет подобен тому, кто «встретил своего отца на людном перекрестке: у него не возникнет сомнений, не обознался ли он». Но хотя дао — «само себе корень», его самотождественность есть его саморазличие, согласие несогласующегося, грань, отделяющая опыт нынешний от опыта прошлого. Недаром в «Гуань Инь-цзы» дао описывается словосочетанием «и си», означающим буквально «один перерыв». Мы в изобилии находим свидетельства этого ускользающего разрыва в чаньских изречениях (которые нередко изначально были строками стихотворений). Вот два примера:

Когда птицы не поют, гора еще покойнее.

Перед моим окном всегда одна и та же луна.

Но расцветут сливы — и луна уже другая.

Процитированные сентенции кажутся верхом абсурда: гора не может стать еще неподвижнее оттого, что перестали петь птицы, а луна не может обновиться из-за цветения сливы. И все же их ошеломляющая бессмысленность как будто заново открывает нам и покой, которому навечно принадлежит гора, и переменчивость сумрачного, неверного сияния луны. Их абсурдность говорит о бытии как вездесущем разрыве или, что то же самое, «утонченно-неуловимой» (мяо, вэй) встрече несоединимого, которая и влечет к себе мысль, и сама неотступно преследует ее.

Философия дао предполагает постижение самодостаточности вещи в ее само-отличии: она требует сполна испытать деятельный и текучий характер человеческого существования, что и засвидетельствовано самой бессмыслицей даосских и чаньских речей, обнажающей невозможность точного именования реальности. Однако эстетический опыт дао неотделим от рефлексии, и творческое событие Великого Пути равнозначно, как говорили в Китае, «недеянию». В необозримой перспективе ускользающего посредничества смысла реальность предстает «сетью вещей без начала» (выражение Чжуан-цзы), игрой взаимоотражений, которая хранит в себе нечто недостижимое: еще больший покой в полнейшей неподвижности, еще более быструю перемену в непрестанных превращениях, пробуждение в извечной череде снов, смерть в бескрайнем потоке жизни.

Выше было отмечено, что акт понимания означает соотнесение единичного явления с априорной «полнотой смысла» или, иначе, перспективой со-мыслия. Его трактовка в европейской и китайской традициях обнаруживает интересные различия и не менее примечательные совпадения.

В европейской философии с античных времен возобладала тенденция сводить изначальное знание к интуиции формы форм, представляющей высшее систематическое единство. Абсолютный принцип знания постигается здесь как бы в два шага, а предметная практика человека получает статус вторичного отражения, «тени теней». Подобный интеллектуалистский подход в конечном счете заставляет мысль замыкаться в самосозерцании и обрекает ее на догматизм, не будучи сам свободным от внутренней противоречивости. Требуя понять неизменную форму средствами изменчивого сознания, он ставит перед человеком непосильную задачу «быть богом» и уже вовсе ничего не говорит, как быть вместе с богом. История Запада дает предостаточно свидетельств стремления классического европейского идеализма мистифицировать свою иррациональность в категориях человеческого грехопадения. Но все тайное становится явным. Не примечательно ли, что эпоха Ренессанса, впервые возвестившая об исключительных прерогативах разума, стала временем необычайного духовного разлада и дисбаланса? В характерных для ренессансной культуры увлечении оккультизмом и демонологией, массовой паранойе «охоты за ведьмами», неизъяснимой муке телесной пластики, кошмарах на живописных полотнах и даже в знаменитом «раблезианском смехе» мы видим, как мстит за себя отвергнутый интеллектом мир телесной интуиции, мир конкретного и конечного.

Даосские и чаньские авторы откровенно принимают парадокс смысла, состоящий в том, что полнота понимания требует признать ограниченность знания, что знание конституируется… забытьём! Абсурд в даосизме и чань знаменует преодоление концептуальной формы и возвращение к Бесформенному, служащему средой выявления всех форм. В противоположность идее абсолютной единичности философия дао представляет реальность бесчисленным множеством единичных фактов, доступных только каталогизации и, по существу, неотличимых от внеконцептуальной, пустотной конкретности. Если интеллектуалистская философия является попыткой сказать прямо о неявленном, то мудрость дао выражает себя в иронии и смехе как способах сказать опосредованно о самоочевидном. И нет более неблагодарного занятия, чем разъяснять, где в словах присутствует ирония и что смешного в смешном.

Реальность в китайской традиции тоже постигается в два шага: забытье должно быть забыто, предельность должна быть ограничена. Но этот путь не знает грехопадения: абсолютное бытие и мир явленного едины по своему пределу. Предельный характер Хаоса непосредственно вкоренен предельному характеру человеческой практики. Правда дао — не идея, не опыт, не факт, не данность, а способ отношения к миру: предельная открытость предельной открытости бытия.

Дао — путь «тайного опознания» реальности, о которой никто не может помнить. В нем скрыта неистребимая ирония, указывающая по виду на самоофаничение реальности в актуальном бытии, а по существу — на интимное сродство Хаоса и человеческой практики. Безумно ироничная истина дао состоит в том, что бесконечность человека удостоверяется указанием на его конечность. За этой иронией стоит неформулируемый и, более того, не требующий выражения опыт реальности сугубо практического, можно даже сказать, операционального свойства, философия дао указывает на не-мыслимое средоточие человеческой жизнедеятельности, где труд перестает быть подчиненным интеллектуальным проектам, а мысль, слившаяся с телом, обретает бытийственную мощь; где сходится интимность дыхания и анонимность праха, декоративное и содержательное, игра и природная необходимость. То и другое находятся в отношениях нефиксированной, неопределенной связи, как бы «не-связи», засвидетельствованной, в частности, столь характерными для классического искусства Китая элементами гротеска. Не заходя далеко в слишком широких и рискованных сопоставлениях, отметим только, что гротеск в даосизме и чань лишен налета агрессивности и сенсационности, часто сопутствующего ему в европейской культуре. Ведь он есть знак самовосполнения и, следовательно, самовысвобождения, симптом абсолютной открытости полноте жизни, которая предполагает устранение любого привилегированного образа.

Литературная традиция чань-буддизма отчетливо обнажила структуру смысла и выделила в чистом виде одну из его главных составных частей — абсурд как способ осознания не-связи сказанного и неизреченного (имеющий своей основой радикальную критику всех самосвидетельств сознания). Но раскрытие условий порождения смысла еще не создает смысл. Чаньская формализация принципа (то есть не-принципа) не-связи заключала в себе явное внутреннее противоречие и, по признанию самих чаньских наставников, напоминала «совершение операции на здоровом теле». Довольно скоро традиция чань исчерпала себя и утратила внутреннюю цельность и последовательность. Примечательно, что в Китае XIV–XVII веков наследие чань питало одновременно и наиболее ортодоксальное направление в тогдашней эстетической мысли, и вспышки воинствующего нонконформизма.

Но самоупразднение чань означало в действительности его исход в мир. В светской афористике позднего Средневековья мы наблюдаем очередную метаморфозу «осмысленной речи», которой держалась классическая традиция. Исток творческой силы духа, который чань-буддисты несколько непоследовательно пытались ограничить рамками доктрины и монашеской аскезы, теперь стали искать в «жизни вообще» или, точнее, в опыте «подлинности» (чжэнь) жизни, доступном любому мирянину. Следуя традиции, ученые люди того времени считали эту «подлинность», или «внутренний импульс» (цзи), бытия условием всей культурной деятельности человека, которое, однако, не может быть уловлено объективированными смыслами культуры. По мнению Хун Цзычэна, например, истинный поэт — не тот, кто пишет стихи, а тот, кому ведомо поэтическое настроение. Более того, многим в то время не казалось странным полагать, что поэзия «родилась вместе с Небом и Землей» и что сочинение стихов по заданным правилам граничит с изменой поэтическому чувству.

В афористике позднего Средневековья принцип экономии выражения достиг своего предела и обрел новое качество. У Хун Цзычэна и его современников речь перестает быть метафорой, иносказанием и становится средством именования; иллюзия прочно утверждается в правах истины. Многие их высказывания читаются как миниатюрная повесть, итоги жизненных наблюдений. Проще всего было бы увидеть в этих скромных и трезвых заметках памятник житейской мудрости древнего народа. И такая оценка, безусловно, не была бы несправедливой. Но мы сильно ошибемся, если усмотрим в них только расхожую мудрость мира. Здесь внимание к обыденному и повседневному сопряжено, как ни странно, с силой и стойкостью духа, заставляющими презреть все обыденное и повседневное. Здесь жизнь внешняя и знакомая в соответствии с тем же принципом не-связи оказывается знаком чего-то совсем «другого» — жизни внутренней и неведомой. Пронизывающий позднюю китайскую афористику мотив постоянного самоконтроля, непрестанного усилия само-опознания навеян буддийской практикой медитации, но теперь это усилие служит не устранению своего «я», как требовал буддизм, а, напротив, утверждению внутренней субъективности, отождествляемой одновременно с творческим началом бытия и с общественной природой человека, его соотнесенностью с миром. В литературе позднесредневекового Китая новый взгляд на человека выразился в предельном размежевании, отчетливом противостоянии между предметным содержанием и порождающей формой произведения. Соответственно устойчивое стало в ней приметой изменчивого, и в результате метафорическое измерение языка вылилось в трюизмы прописной дидактики, глубина смысла преобразилась в актуальность присутствия слова как такового, в практику обыденной речи. В этом пункте новая афорисгика являла параллель возникшим в то время новым жанрам повествовательной литературы и крупнейшему из них — роману, который в различных своих видах, будь то роман авантюрный, бытовой или эротический, осмыслялся в тогдашнем Китае как метафора человеческого самопознания. То же и в живописи: китайские художники той эпохи создавали натуралистически достоверные образы реального мира, но предметом изображения для них были некие типовые формы вещей, которые указывали на внутреннюю глубину сознания и обозначались (а точнее, скрывались) более или менее условными подражаниями манере знаменитых мастеров прошлого.

Что же это за неведомая матрица речи, внутренний образ человека, о которых сообщают появившиеся с XVI века отдельные книги афоризмов? Она раскрывается перед нами в самом течении обособленных, самодостаточных, как бы случайно нанизанных изречений. Отношение этого вольного потока к отдельным афоризмам подобно отношению чистого динамизма воображения к его содержанию: этот динамизм не существует вне потока воображаемых образов, но и несводим к нему. В таком случае можно сказать, что смысл всеединства бытия находится в отношениях не-связи с бессмыслицей хаотической смены фрагментов, или, как сказал бы Чжуан-цзы, великое пробуждение присутствует в бесконечной череде снов. В потоке афоризмов Хун Цзычэна или Чжан Чао — бесконечно осмысленных в своей полной непритязательности — мы смутно угадываем (едва ли «наблюдаем») незыблемый покой сознания, бодрствующего среди всех сновидений мира, соединившего свою волю с забытьём. А что может быть свободнее воли к забытью?

Коллизия не-связи вещей определила присущее афоризмам новой эпохи деликатное взаимодействие эмпирического и воображаемого планов бытия. С одной стороны, новые афоризмы обращены к повседневной жизни и ее опыту, с другой — изобилуют отсылками на образы, термины, сюжеты, стилистические приемы древней литературы. В них книжные аллюзии и реминисценции создают элитарный художественный язык, сокрытый в общедоступной обыденности речи; здесь недостижимо-изысканное «древнее» начертано незримыми письменами на том, что известно и понятно каждому. Так в эстетике позднего Средневековья безыскусное и очевидное стали маской утонченно-художественного и сокровенного. Отныне искусство китайского литератора или художника заключалось в умении совместить крайности того и другого. Не случайно во многих афоризмах Хун Цзычэна мы встречаем непривычно смелые для европейца образы взаимопроникновения мира природы и мира человека, воображаемого и реального. Но даже такое взаимопроникновение, парадоксальное само по себе, оказывается лишь символом, то есть знаком недостижимого — интимно-неведомой «подлинности» бытия, бесконечной глубины жизни сердца…

В посредовании между зримым и сокровенным, реальным и фантастическим китайский художник открывал пространство своей творческой свободы, предотвратившей сползание словесности и искусства к традиционалистскому подражательству или натуралистической достоверности. Но эта свобода требовала от художника вновь и вновь определять свое отношение к миру и, будучи верным только себе, быть верным бытию.

Интерес литераторов XVII века к внутреннему опыту человека, к проблеме нравственного выбора — примета вновь открытой отъединенное™ человека от мира, возложившей на человека бремя опасной свободы и созидания собственной судьбы. Наступила эпоха демонстративной отстраненности от прежних святынь и даже бунта против них, отчасти напоминающая поворот к гуманитарному рационализму в Европе Нового времени. Не случайно в китайской афористике того времени имеется немало созвучного с наследием французских моралистов XVI–XVII веков — Монтеня, Паскаля, Ларошфукб. И там, и здесь мы встречаем обостренное внимание ко всему недоброму и зловещему, что есть в человеке, недоверие к притязаниям интеллекта и совет жить «искренностью сердца». Однако в Китае, в отличие от Европы, предметом объективизации стало не субъективное самосознание, а сама предельность человеческого бытия, «глубокое безмолвие» (сюань-мо) средоточия мирового круговорота, тайна соотнесенности человека с космосом. Китайским современникам Паскаля мир представал не ужасной бездной, а вездесущим экраном, по которому скользят все тени мира, высвеченные изнутри сиянием небес.

Природа самообъективации человека в китайской культуре наглядно запечатлелась в принципе миниатюрности, сформировавшем стереоскопическое, многоперспективное видение художника и давшем жизнь такому удивительному созданию китайского гения, как карликовые сады. Миниатюра предполагает способность охватить мир одним взором, вместить его в себя. Но она же требует необыкновенного внимания к нюансам и чуткого покоя духа, которые дают возможность постичь великое в малом. Тайна миниатюры — в способности одновременно ломать и подтверждать наши привычные ощущения, блистательно стирая границы между иллюзией и действительностью, игрой и правдой.

Хун Цзычэн и его современники говорят о пределе выразимого — о том, что остается «за кадром» всего пред-ставленного. Поэтому они не нуждаются в цветах красноречия и не страшатся простоты своих слов. Их безыскусные и сдержанные суждения, подобно миниатюрным копиям деревьев, озер и гор в карликовых садах, фантастически реальны и заставляют ощутить границу всякого опыта. Эти на редкость утонченные словесные образы безмолвия, маскирующиеся под проповедь общеизвестных истин, — знак эпохи, когда, например, ученый Цзяо Хун предлагал ограничить толкования древних книг составлением глоссов, чтобы предоставить каждому больше возможностей «молчаливо общаться с Небом».

Так, трюизмы афористики позднего Средневековья— дверь в иной, неизведанный мир, таящийся в каждой черточке бытия. Чтобы открыть эту дверь, нужно обладать невозмутимым покоем души, даруемым лишь той предельной полнотой созерцания, которая позволяет осознать «мир как он есть», во всем его многообразии и неизбежной обыденности, тенью и эхом в «пустом ущелье» бытия, каковым является Великая Пустота дао. Это полнота постижения, которая делает неразличимыми звук и эхо, свет и отблеск, конкретность человеческой практики и конкретность чистого опыта Хаоса.

Афоризмы новой эпохи — новый образ все той же ускользающей со-бытийности вещей. Вольное «перетекание» сознания, бытийственный диалог, каждое мгновение свершающийся в каждом из нас, устанавливает их глубинное стилистическое единство. Здесь кроется тот незримый стержень, который не только соединяет, но и приводит к равновесию внутренний опыт и жизненную позицию китайского подвижника Великого Пути. Внушаемое этим равновесием тонкое чувство меры начисто лишает китайские афоризмы претенциозности. Мы найдем среди них и ажурные максимы, и лирически аморфные фрагменты, но не встретим ни увлечения словесной игрой, ни культа анархического самовыражения. Свойственную им рефлексивность не следует путать с интроспекцией и самокопанием. Она означает скорее способность посмотреть на себя со стороны, вместить в себя разные перспективы созерцания, перерасти самого себя. Китайский моралист видит смысл жизни в неустанной внутренней работе над собой, совершенно неприметной со стороны, но оказывающей неотразимое воздействие на мир. Он не требует от человека многого, но беспощадно требователен в одном: не обманывать себя, не пытаться заполнить пустоту в себе суетными мыслями, словами и делами. Он знает, что страх несотворенного и, следовательно, непонятного зияния бытия — самый глубокий и все пытки ада в сравнении с ним не более чем наивная бутафория. Между тем эти в высшей степени серьезные мотивы в средневековой китайской словесности часто окрашиваются в комические тона, ведь речь идет о контрастном соположении разнородных явлений, где вещи сами по себе не так уж важны, но служат, скорее, лишь материалом для жизненных метаморфоз, целиком погружены в поток творческой жизни. Здесь вещи непрерывно отрицают самих себя, и потому способ их существования порождает смех. Уже чаньские гунъанъ не лишены комического эффекта. Традиционный китайский юмор, как всегда и везде, по-своему отражает самые существенные черты породившей его культуры: он питается мотивом серийности разнородных между собой явлений, как будто бы парадоксальным образом подведенных под одну общую рубрику (последняя в таком случае предстает аналогом типовой формы). Первый сборник такой юмористической смеси еще в К веке составил известный поэт Ли Шаньинь. Вот характерный отрывок из этой книги:

«Неприятно:

резать тупым ножом;

плыть на лодке с рваными парусами;

когда деревья заслоняют пейзаж;

когда забором заслонили горы;

остаться без вина, когда распускаются цветы;

пировать летом в душном закутке.

Глупо:

Иметь деньги и не отдавать долга;

Знать за собой недостаток и не исправлять его;

Постоянно перечить другим;

То и дело бранить чужое сочинение;

Винить других, не зная за собой вины;

Нарушив правило, отказываться от штрафной чарки

во время застольной игры;

Будучи бедным, лезть из кожи вон, чтобы выглядеть

богатым».

Китайские литераторы XVI–XVII веков до предела развили этот вкус к эстетическому, с явственным оттенком комизма, созерцанию «забавных мелочей жизни». Это внимание к бескрайней мозаике жизненных подробностей выдает их интерес к текучей природе Великого Пути. Ведь чем быстротечнее занимающее нас мгновение жизни, тем острее переживается неисчерпаемое изобилие творческого начала мира. И наше ничтожество перед «одним превращением» мира означает не что иное, как наше величие пребывания в этом едином движении бытия (вот еще один источник иронии и гротеска в китайской традиции). Ученые авторы того времени отличаются завидным умением находить нечто приятное в самой гуще обыденного и повседневного. Они охотно рассуждают о прелестях самых разных предметов — чтения, прогулок, погоды, старинных пейзажей, чайных ароматов, редких вин, женских ножек, цветочков, подушек и прочих милых пустяков. Их рассуждения как правило окрашены иронией и юмором, ведь речь идет о постижении великого в малом, об открытии недостижимого в близком и доступном.

Непроизвольно-затейливая россыпь моментов бытия, череда ускользающих нюансов, в сущности, ничего не сообщают о каком-либо предмете. Скорее, они сообщают с непостижимо-сложной геометрией Хаоса. В этой бездонной конкретности длящегося отсутствия, мире полутонов и бесконечно малых градаций эстетический опыт самодостаточности каждого момента бытия неотличим от незыблемого покоя созерцания «мира в целом». Здесь стремление к совершенству не имеет конечного результата. Оно напоминает путешествие, в котором созерцание открывающихся картин заставляет забыть о цели пути. В литературе, воссоздающей эту бесконечно дробящуюся мозаику Хаоса, мы словно натыкаемся, нападаем на слова, то есть именно падаем на слова, внезапно открывая их эстетическую самодостаточность, их прирожденную красоту. Такова чисто китайская любовь к совершенствованию ради самого совершенствования и превыше всего — к декоративной стороне дела, словно декорум оправдывает сам себя. В этом отсутствии целеполагания, кажется, нет особенного смысла. Однако, по китайским понятиям, оно как раз свидетельствует о той чистой свободе и высочайшем наслаждении духа, которые открываются только в игре — этой вестнице беспредельного в неизбывно-предельном.

Как бы мрачно ни оценивали литераторы XVI–XVII веков нравы своего времени, их творчество проникнуто оптимизмом, проистекающим из веры в способность человека к бесконечному совершенствованию, в неизбежность живого, деятельного единения человеческого сердца с творческим процессом бытия. Более того, потаенность присутствия дао в глазах китайского ученого способна укрепить доверие к нему. Вот почему он едва ли согласился бы с теми корифеями европейской афористики, которые полагали, что человек в его нынешнем «падшем» состоянии не в силах сбросить гнет себялюбивого «я», и потому были склонны считать альтруистические поступки и даже простое соблюдение правил вежливости только притворством, лживой маской, скрывающей истинное лицо. Немыслимо услышать от китайского автора что-нибудь подобное такому, например, изречению Ларошфуко, вполне обычному в устах европейского моралиста: «Мы легко забываем свою вину, если только она нам одним известна». Он скажет иначе: «Не обманывай в темноте, это пригодится, когда ты будешь на виду».

Честность, проповедуемая литераторами поздне-средневекового Китая, не имеет ничего общего с привязанностью к догматическим принципам. Будучи продолжением внутреннего диалога бодрствующего сознания, раскрываясь лишь в виде фрагментов неуловимо-вездесущей истины, она выглядит по-разному в разных жизненных ситуациях. Эта честность предполагает умение быть разным в разное время и с разными людьми и, главное, — быть непохожим на других. Искусство общения в китайской традиции состоит в безмолвной демонстрации ограниченности всех человеческих понятий и ценностей, в том числе даже добродетели и ума. Китайские моралисты — и тут они, пожалуй, нашли бы общий язык с Ларошфуко — не устают внушать мысль о том, что общество записных праведников и всезнаек невыносимо, а промахи открывают дорогу к успеху и мудрости; что несовершенное людьми неизмеримо величественнее того, что они уже сделали, а подлинное мастерство проявляется в ограничении. Их книги читаются как последовательное и беспощадное разоблачение людской гордыни и тщеславия, всяческой человеческой ограниченности, в каком бы виде они ни проявлялись.

Нерушимое уединение китайского мудреца, его непохожесть на других вовсе не означает, конечно, что он говорит и действует в пику другим. Эксцентризм поведения не менее далек от подлинной мудрости, чем бездумный конформизм. Свобода быть кем угодно предполагает свободу быть никем. Абсолютная непохожесть мудрого на других людей есть не что иное, как его абсолютная неприметность для мира. Но эта неприметность означает лишь, что мудрец без остатка принадлежит миру. Он уподобляется зеркалу, в котором люди опознают себя, и, не замечая присутствия зеркала, считают это собственной заслугой. Незаметно для других он способствует естественному и свободному произрастанию всего живого. Он не владеет ничем, но им держится весь мир.

Чему же учат моралисты старого Китая? Они учат тому, чему нельзя ни научить, ни научиться, и притом в двух смыслах: во-первых, потому, что говорят о чем-то «вечно другом», недостижимом, несбывающемся — о смерти в жизни, о пробуждении во сне; во-вторых, потому, что говорят о чем-то, имеющем чисто практическую ценность и сполна данном каждому, о здоровом чувствовании безмерной мощи вечно юной жизни — чувствовании радостном, поскольку в нем открывается неуничтожимость бытия, и печальном, ибо оно дается ценой познания неотвратимости собственного конца.

Единственная мораль, которую можно извлечь из чтения китайских моралистов, — это понимание ценности безмолвия, никогда не повторяющегося, но одного на все времена.

Ни о чем не нужно говорить,

Ничему не следует учить,

И печальна так и хороша

Темная звериная душа:

Ничему не хочет научить,

Не умеет вовсе говорить

И плывет дельфином молодым

По седым пучинам мировым.

В этом странном, но точном в своей странности прозрении поэта могут вызвать неверные ассоциации лишь слова о «звериной душе». Их нельзя считать даже невольной данью банальному мифу человека-зверя. Сдержанная, вдумчивая интонация этих строк внушена органическим чувством гармонии и меры. Перед нами метафорическое — по существу, единственно возможное — обозначение всеединства Хаоса, который существует прежде всего субъективистски-очеловеченного в человеке и к которому человек возвращается, когда перерастает сам себя.

Стихи Мандельштама неожиданно перекликаются с заключительным афоризмом Хун Цзычэна, где жизнь сравнивается с вольным и все же требующим упорства плаванием в океане жизни. Случайное совпадение? Может быть. И все-таки, думается, не совсем случайное. Привольное самопревращение, потаенное скольжение в пространстве граничности — вот окончательная и вечно незаконченная правда человеческого существования, которая говорит о себе поверх всех различий языков, культур и мировоззрений. Но эта правда всегда «другая», всегда открывающаяся неожиданно, сколько о ней ни думай.

Путь в водном просторе — это путь ниоткуда и никуда. Его начало и конец сходятся в каждом мгновении, ведь в океане нет ничего, что не присутствовало бы в каждой его капле. Идущий этим неведомым путем постигает беспредельность океана в изменчивой ряби его вод.

Вопрос коммуникации — это в конце концов вопрос о том, кем может стать человек. А он рано или поздно может вместить в себя все. Человек идет к Небу.

Из книги «Гуань Инь-Цзы»

Как уже отмечалось в предисловии к настоящему сборнику, это сочинение приписывается начальнику пограничной заставы, которому, согласно легенде, родоначальник даосизма Лао-цзы вручил свою книгу «Дао-Дэ цзин», покидая Китай и направляясь в Западные страны. Древние источники упоминают Гуань Инь-цзы в числе прочих даосских философов и даже приводят его отдельные высказывания. Но если трактат «Гуань Инь-цзы» действительно существовал в древности, он был впоследствии утерян. Нынешний текст «Гуань Инь-цзы» — по стилю и содержанию, несомненно, позднейшего происхождения — традиция относит к эпохе Тан и Пяти династий (VII–X вв.). Ссылки на эту книгу в китайской литературе появляются с XII века, а в XIII веке появились и первые комментарии на нее. По всей видимости, «Гуань Инь-цзы» в его дошедшем до нашего времени виде сложился в X веке.

Перевод избранных изречений осуществлен по тексту, изданному в серии «Сыбу бэйяо». Шанхай, 1936.

В отсутствие Дао нельзя говорить, но то, о чем нельзя поведать, — Дао. В отсутствие Дао нельзя размышлять, но то, о чем нельзя помыслить, — Дао.

В Дао нет ничего от человека. Мудрый не говорит: «Это Дао, а то — не Дао». В Дао нет ничего от своего «я». Мудрый не различает пребывание в Дао и уклонение от него. В том, что Дао нет, залог того, что оно есть. В том, что мудрый не держится за Дао, залог того, что он его не утратит.

Горшечник может создать десять тысяч горшков, но горшок не может ни создать горшечника, ни уничтожить его. Дао может создать десять тысяч вещей, но ни одна вещь не может ни создать Дао, ни его уничтожить.

Мудрому известно, что сознание едино, вещи едины, Дао едино, и все соединяется в одно. Он не меряет неизменным изменчивое и не ущемляет изменчивым неизменное.

Помраченность ума указывает на отсутствующее в наличном. Ее нельзя обнаружить[1]. Приятные и неприятные ощущения являют нечто, возникшее из ничего. Их нельзя сокрыть. От ощущений проистекает знание, но оно касается только пребывания вещей. От помраченности проистекает незнание, и благодаря ему постигаешь вездесущность Дао.

Одна искра может спалить десять тысяч вещей, но если исчезнут вещи, где пребывать огню? Одно мгновение[2] Дао может обратить в небытие[3] десять тысяч вещей, но если исчезнут вещи, где пребудет Дао?

Стрельба из лука, верховая езда, игра на цине[4] или игра в шашки — все эти искусства невозможно постичь в одно мгновение. Только Дао не имеет ни форм, ни правил, и его можно постичь в одно мгновение.

Мое Дао подобно пребыванию в темноте. Находясь на свету, в темноте ничего не различишь. Пребывая же во тьме, видишь все, что находится на свету.

Мое Дао подобно мечу. Обращая меч против других, извлечешь выгоду. Хватаясь за него руками, поранишься.

Смерть в утробе. Смерть в яйце. Хотя мир велик, непреложного знания о нем не добудешь. Мир и наше знание о нем — то же, что лезвие меча и рука: пока рука не дотронется до меча, она себя не поранит.

Во сне, в зеркале, в воде пребывает мир. Чтобы устранить мир, который снится, нужно бодрствовать. Чтобы устранить вещи, которые отражаются в зеркале, не следует в него смотреть. Чтобы устранить вещи, которые наполняют мир, следует опорожнить вмещающий их сосуд. Все, что есть и чего нет в нем, пребывает здесь, а не там. Вот почему мудрый устраняет не мир, а знание о мире.

Рыба, которая не хочет быть как все рыбы, выбрасывается на берег и погибает. Тигр, который не хочет быть как все тигры, спускается с гор и попадает в клетку. Мудрый не отличается от обыкновенных людей, поэтому для него невозможно воздвигнуть препоны.

«В самом себе не имей, где пребывать»[5]. Следуй формам вещей вокруг тебя. Будь текуч, как вода, покоен, как зеркало, отзывчив, как эхо, и невозмутим, как тишина. Соединяйся с несогласным, обретай потерянное. Не стремись опередить других, но неотступно следуй за ними.

Мудрый не отличается от других людей тем, что говорит, как действует и мыслит. Тем же, что не говорит, как не поступает и о чем не размышляет, он отличается от других.

Облака плывут и птицы кружат в пустоте небес. Благодаря пустоте превращения могут свершаться без конца. Таково Дао мудрого.

Мы сознаем себя живущими словно во сне. По воле воображения мы можем странствовать духом в чертогах Великой Чистоты[6]. Мы видим вещи как будто во сне. Отдаваясь переживаниям, мы можем улететь душой за пределы Восьми пустынь[7]. Уметь прозревать семена жизни и жить вечно. Уметь забывать семена жизни и оставлять жизнь. Вот что такое Дао.

Если в сознание закрались мысли об успехе и неудаче, демоны разума завладеют им. Если в сознание закралась похоть, демоны распутства завладеют им. Если в сознание закралась тревога, демоны отчаяния завладевают им. Если в сознание закралась распущенность, демоны одержимости завладевают им. Если в сознание закрались мечты о возвышенной дружбе, демоны гордыни завладевают им. Если в сознание закрались мечты о вкусной еде, демоны чревоугодия завладевают им. Все эти демоны — призраки, созданные из темноты и мрака, ветра и воздуха, земли и красок, дряхлых тел и бренных предметов. Эти призраки и наше сознание возбуждают друг друга, и дух человека откликается на их воздействие. Тот, кто подпал под власть демонов, одержим мыслями о выдающихся свершениях. Он не говорит, что служит демонам, но говорит лишь, что служит одному Дао. В конце концов в нем все мертвеет. Только мудрый может сделать дух одухотворенным, не ища в нем духовность. Он опирается на все десять тысяч вещей и не теряет силы, их рождающей. Он может все собрать, все рассеять, всему противостоять. Каждый день он откликается всему сущему, но сердце его пребывает в покое.

То, что плывет, — лодка. Но то, благодаря чему можно плыть, — вода, а не лодка. То, что движется, — повозка. Но то, благодаря чему можно двигаться, — вол, а не повозка. Размышление — это разум. Но то, благодаря чему можно размышлять, — воля, а не разум[8]. Нельзя знать, отчего все таково, каково оно есть. Только не зная, отчего все таково, каково оно есть, не идешь навстречу тому, что приходит, и не влечешься за тем, что уходит. Не стремясь навстречу приходящему и не устремляясь за уходящим, можешь жить одной жизнью с изначальным истоком Неба и Земли, в котором нет ни прошлого, ни настоящего.

Если знать, что сознание не является вещью, можно уразуметь, что и вещи не являются вещами. Если знать, что вещи не являются вещами, можно уразуметь, что Дао не является вещью. Тогда не приходится преклоняться перед великими свершениями и изумляться глубокомысленным речам.

Мои мысли меняются с каждым днем, движет же ими не мое «я», но судьба. Когда познаешь природу и судьбу, вовне не будешь видеть себя, внутри не будешь видеть свое сознание.

Сознание рождается от взаимного воздействия нашего «я» и вещей подобно тому, как огонь возникает от трения двух палочек. Нельзя сказать, пребывает оно во мне или в других. Нельзя сказать, что оно не пребывает во мне, и нельзя сказать, что его нет в других. Живи им, тогда «другие», равно как и «я» перестанут быть соблазном.

Мирские истины ограничены и противоречат друг другу. Они ведут к истинам всеобщим, но всеобщие истины не подчиняются порядку и ведут к тому, что не может быть упорядочено. Поэтому тот, кто сумеет подчинить порядку чувство[9], обретет естественную силу бытия. Тот, кто сумеет забыть чувство, соединится с Дао.

Глиняные куклы бывают мужчинами и женщинами, дорогими и дешевыми. Они сделаны из земли и, когда разобьются, снова уйдут в землю. Таков человек.

Глаз, всматривающийся в себя, не видит. Ухо, вслушивающееся в себя, не слышит. Язык, пробующий себя на вкус, не ощущает. Сознание, внимающее себе, не сознает. Обыкновенные люди привязаны к тому, что вовне. Достойные люди привержены тому, что внутри. Мудрому ведомо, что и то, и другое — неправда.

Ногти отрастают, волосы становятся длиннее. Естественный рост вещей нельзя остановить ни на миг. Обыкновенные люди видят то, что проявилось, и не могут заметить скрытого. Достойные люди видят сокрытое, но не умеют довериться переменам. Мудрый доверяет переменам, чтобы пребывать в неизменном.

Твари, обитающие в морской пучине, претерпевают бесчисленные превращения, но вода одна для всех. Мое «я» и вещи вокруг непрестанно меняются в великом превращении мира, но природа одна для всех. Зная, что природа одна для всех, поймешь, что нет ни других, ни моего «я», ни смерти, ни жизни.

Все в мире — одна вещь. Обыкновенные люди не знают ее истинного имени. Они видят вещи и не видят Дао. Достойные люди определяют принципы вещей. Они видят Дао и не видят вещи. Мудрый соединяется с небесным в себе. Он не доискивается до Дао и не привязан к вещам. Во всех путях — один и тот же путь. Не следовать Дао — вот Дао. Следовать ему — значит покоряться вещам.

Зная соблазн вещей, нет нужды их отвергать. Положим, мы видим перед собой землю или быка, дерево или лошадь: в нашем сознании есть их имена, а их бы-тийственность уже забыта.

Тот, кто достиг вершины мудрости, знает, что мудрость никогда не охватит собой весь мир. Поэтому он предпочитает простодушие. Тот, кто достиг вершины красноречия, знает, что красноречие никогда не раскроет сути всех вещей. Поэтому он говорит без прикрас. Тот, кто достиг вершины храбрости, знает, что храбростью всех людей не одолеешь. Поэтому он скромен.

Среди всех вещей мира нет ни одной, что принадлежит мне. Поскольку вещи мне не принадлежат, я не могу не следовать им. Поскольку я не принадлежу сам себе, я не могу не давать себе расти. Хотя я следую вещам, я не обладаю ими. Хотя я даю себе расти, я не обладаю собой. Нельзя говорить о «внешних вещах», если нет «внешнего я». Нельзя говорить о «внешних формах», если нет «внешнего сознания». Дао — это только одно. Его нельзя определить и в него нельзя войти.

Тот, кто вглядывается в кончик волоска, не заметит, как велик мир. Тот, кто вслушивается в шорохи, не услышит, как грохочет гром. Тот, кто видит большое, не увидит малого. Тот, кто ищет близкое, не заметит далекого. Тот, кто слушает гром, не услышит тишины. Тот, кто внимает близкому, не постигнет отдаленного. Мудрый ни на что не смотрит и потому все видит. Он ни к чему не прислушивается и потому все слышит.

На прочные доспехи непременно найдется острое оружие: так ломается твердое. На острый нож непременно найдется твердый предмет: так тупится острое.

Существуют связь в Дао, связь в добродетели и связь по случаю. Связь в Дао подобна отношениям отца и сына. Она вне противопоставлений истинного и ложного, умного и глупого. Поэтому она неизбывна. Связь в добродетели основана на противопоставлении истинного и ложного, умного и глупого. Поэтому она то объединяет, то разобщает. Связь по случаю соединяет, разобщая.

Суть событий в самих событиях, и слова о них имеют смысл. Суть Дао не в Дао, и слова о нем бессмысленны. Если знать, что слова бессмысленны, всякое слово будет приобщать к Дао. Если не знать, что слова бессмысленны, даже изысканные слова будут все равно что бельмо на глазу.

Говорить о Дао — все равно что говорить о сновидениях. Тот, кто рассказывает об увиденных им во сне драгоценностях, всевозможных предметах или зверях, может описать их, но не может передать другому. Слушатели же могут только услышать о них, но не могут ими завладеть. Только тот, кто умеет слушать, ничего не принимает на веру и ничего не оспаривает.

Из сборника «Скрижали Лазурной Скалы»

«Скрижали Лазурной скалы» (Би янь лу) — один из самых почитаемых в чаньской традиции сборников гунъань, включающий в себя сто сюжетов. Он был составлен монахом Сюэдоу Чунсянем (980—1052), жившим в эпоху царствования династии Сун. В ту пору чань-буддизм в Китае уже пережил свой наивысший расцвет и вступил в этап кодификации и сбережения достигнутого. Как раз с конца X века один за другим стали появляться сборники жизнеописаний чаньских учителей, чаньские хроники, всевозможные компендиумы чань и т. д. Создатель «Скрижалей Лазурной скалы» Сюэдоу смолоду прославился своей ученостью и заслужил среди монахов прозвище «сосуд истины». По преданию, он достиг просветления благодаря встрече с известным чаньским наставником Чжимэнем Гуанцзо, который принадлежал к школе чань, основанной в X веке проповедником Юньмэнем. Рассказывают, что, встретив Чжимэня, Сюэдоу спросил его: «Если никаких представлений не существует, откуда взяться иллюзии?» Чжимэнь попросил Сюэдоу подойти ближе и, когда тот повиновался, ударил его по губам. Сюэдоу захотел что-то сказать, и тогда Чжимэнь снова что было силы ударил его. В этот момент Сюэдоу прозрел.

Сюэдоу прославился и как удачливый учитель, имевший, согласно традиции, 84 просветленных ученика, и как ученый, обладавший незаурядным литературным даром. Сборник «Скрижали Лазурной скалы» явился венцом его проповеднической деятельности. Сам Сюэдоу снабдил отобранные им «образцовые примеры» пояснениями и своеобразными стихотворными резюме (в переводе опущенными). Спустя приблизительно 60 лет после смерти Сюэдоу монах Юаньу Кэцинь (1063–1135) снабдил большинство сюжетов сборника наставлениями и субкомментариями (также опущенными в переводе).

В те времена вольный дух творцов чаньской традиции еще не угас окончательно, и усиление книжности в чань породило и острую реакцию на него со стороны наиболее радикальных чаньцев. Так, влиятельный преемник Юаньу Кэциня, монах Дахуэй, предал огню доски, с которых печатали «Скрижали Лазурной скалы», опасаясь, что доступность чаньской мудрости каждому грамотному человеку обесценит ее. Дахуэй прославился тем, что никогда не высказывал суждений по поводу «образцовых примеров», что, впрочем, не мешало ему выступать с многочисленными письменными разоблачениями пороков в современной ему практике чань. Тем не менее «Скрижали Лазурной скалы» и в дальнейшем сохранили свое значение авторитетнейшего сборника гунъань.

Перевод избранных сюжетов сборника выполнен по тексту, изданному в серии «Чаньсюэ дачэн». Г. I. Тайбэй, 1968.

1. Наставление

Если из-за горы поднимается дым, значит там огонь. Если из-за забора высовываются рога, значит там буйвол. Понять три, когда называют одно, определить цену с одного взгляда — вот повседневная еда и питье монаха. Пребывает там, где обрываются все потоки, всплывает на востоке и погружается на западе, плывет по течению и идет потоку наперекор, по своей воле дает и отбирает — кто же это?

Пример. Император династии Лян У-ди спросил великого наставника Дамо: «В чем высший смысл святых истин?» Дамо ответил: «В беспредельно открытом нет святости». Государь спросил: «Кто говорит со мной?» Дамо ответил: «Неведомо»[10].

2. Наставление

Небо и земля тесны; солнце, луна и звезды помрачены. Даже если удары посоха наставника будут сыпаться, словно капли дождя, и крики наставника будут греметь, словно гром, высшая детина останется недосягаемой. Будды могут знать это только для себя, учителя всех времен не могли передать это знание целиком, все толкования канона не могут разъяснить его до конца, монахи-ясновидцы не могут этим спасти себя. Оказавшись здесь, как можно еще просить наставлений? Произнести слово «Будда» — значит вымазать себя грязью. Произнести слово «чань» — значит покрыть себя позором. Долго постигавшие истину возвышенные мужи не ждут, когда эти слова будут произнесены. Новички, приступившие к учению, должны сами в том разобраться.

Пример. Чжаочжоу наставлял собравшихся следующими словами: «Великий Путь лишен трудностей, избегайте лишь предпочтения и выбора[11]. Как только появляются слова, появляется "предпочтение и выбор". Вот что такое "ясность". Я, старый монах, не пребываю в ясности. Держитесь ли вы еще за что-нибудь или нет?»

Тут один монах спросил: «Коль скоро вы не пребываете в ясности, за что вы держитесь?» Чжаочжоу ответил: «Я и этого не знаю». Монах спросил: «Если вы, учитель, этого не знаете, почему вы все же говорите, что не пребываете в ясности?» Чжаочжоу сказал: «Ты получил ответ на свой вопрос, поклонись и выйди».

3. Наставление

Одна мысль, одна вещь, одно слово, одно речение — всюду есть во что вникнуть. Но это все равно что делать операцию на здоровом теле. Великая польза таится там, где не следуют установленным правилам, ибо всегда есть нечто, лежащее за пределами известного. Это нечто укрывает Небо и Землю, но его нельзя ухватить. «Так» правильно и «эдак» правильно: это слишком грубо. «Так» неправильно и «эдак» неправильно: это слишком резко. Если не идти ни тем, ни другим путем — что правильно? Приведу пример, чтобы стало понятно.

Пример.

Великий наставник Ма был нездоров. Настоятель монастыря спросил его:

— Как вы себя чувствовали в эти дни?

Великий наставник Ма ответил:

— Будда солнечного лика, Будда лунного лика[12].

4. Наставление

Воспринявший учение нашей школы должен быть смельчаком. Только тот, кто способен убить человека не моргнув глазом, может в одно мгновение стать Буддой. Он знает и действует в одно и то же время, прячется, будто стоит на виду, для него каждое событие — высшая истина. Оставив в покое главное, он учит пустякам. Если бы он устранил все трудности, молодым послушникам не на чем было бы сосредоточиться. Но коли человек обладает ясным зрением, его нельзя обмануть. А лишенный ясного зрения попадает в пасть тигра и погибает. Приведу пример, чтобы каждый мог сам убедиться.

Пример.

Сюэфэн наставляя собравшихся следующими словами:

— Поднимите всю землю на своей ладони, и она будет велика, как рисовое зернышко. Бросьте ее перед собой. Если вы все еще понимаете не больше, чем лакированная лохань[13], я ударю в барабан и созову всех поглазеть на вас!

5. Наставление

Тысячи мудрецов не изрекли единого слова прежде звуков речи. Если вам не доводилось натолкнуться на него, вас отделяет от него целый мир. Но если вы ухватите его прежде звуков и отрежете языки людям в целом свете, вы все еще не достигнете совершенства. Вот почему сказано: «Небо не может это укрыть, Земля не может это поддержать, пустота мирового пространства не может это вместить, солнце и луна не могут это осветить». Превзойти будд и быть совсем одиноким — вот истинное достоинство. Если ты еще не дошел до этой мудрости, постигай ее смысл, который тонок, словно кончик волоска, и распространяй светоч истины во все пределы — тогда ты всегда будешь сам себе господин и все в твоих руках будет подлинным. Но скажите мне, что здесь необычного?

Пример.

Монах по имени Хуэйчао спросил наставника Фаяня:

— Хуэйчао спрашивает учителя, что такое Будда?

Фаянь сказал:

— Ты — Хуэйчао.

б. Наставление

В светлом зеркале красота и уродство разделяются сами собой. Отточенный меч в руке казнит и дарит жизнь в зависимости от обстоятельств. Китаец приходит — чужеземец уйдет, чужеземец приходит — китаец уйдет. В смерти откроешь жизнь, в жизни отыщешь смерть. Но как быть, достигнув этого? Без глаза, проницающего все препоны, и не имея места, где повернуться, ты не будешь знать, что делать. Но что такое глаз, проницающий все препоны, и место, где можно повернуться? Чтобы это узнать, приведу поучительный пример.

Пример Монах спросил Чжаочжоу:

— Что такое Чжаочжоу?

Чжаочжоу ответил:

— Восточные ворота, Западные ворота, Южные ворота, Северные ворота[14].

7. Наставление

Сила будд и патриархов — в его руках. Судьбы всех людей и богов послушны его воле. Оброненным по случаю словом он повергает в изумление толпу и воодушевляет всех живущих. Одной мыслью он срывает замки и разбивает оковы. Перед лицом безупречной мудрости он совершает безупречные деяния. Но скажите мне, кто это такой? Известно ли кому, где он пребывает? Чтобы это проверить, приведу пример.

Пример.

Хуанпо наставлял собравшихся следующими словами:

— Вы горькие пьяницы, опившиеся винного отстоя. Если вы будете и дальше слоняться по земле, куда же вы пойдете? Разве вы не знаете, что по всему Китаю нет наставников чань?

Тут один монах вышел вперед и сказал:

— А что делают те, кто в разных местах ведут за собой учеников и наставляют общины?

Хуанпо ответил:

— Я не говорил, что нет чань, я сказал, что нет учителей.

8.

Пример.

Монах спросил Юньмэня:

— Что такое «учение всей жизни»[15]?

Юньмэнь ответил:

— Сказанное к месту слово.

9. Наставление

Нож, совершающий убийство, и меч, возвращающий к жизни, — вот высокий образец древности и сокровище наших времен. Но скажите не мешкая, где нож, убивающий человека, и где меч, возвращающий к жизни? Чтобы это проверить, приведу пример.

Пример.

Монах спросил Юньмэня:

— Если это не присутствующее в данный момент сознание и не присутствующее в данный момент явление, то что это?

Юньмэнь ответил:

— Суждение, поставленное с ног на голову.

10. Наставление

Если твое сознание не меняется, ты утонешь в океане дурмана. Если твои слова не повергают в изумление толпу, ты погрузишься в пучину обыденщины. Но если в свете искры, высеченной из камня, ты сможешь отличить посвященного от невежды и при вспышке молнии сможешь отличить смерть от жизни, тогда ты порвешь все путы и возвысишься, как заоблачная скала. Но знаешь ли ты, что такой момент наступит? Чтобы это проверить, приведу пример.

Пример.

Отшельник с Лотосового пика выставил свой посох и дал собравшимся следующее наставление:

— Когда древние попали сюда, почему они не захотели остаться здесь? — И сам же ответил: — Потому что не набрались сил в дороге.

И еще он говорил:

— Что же в конце концов? — И сам же отвечал: — С посохом на плече, не обращая внимания на людей, я ухожу за тысячу вершин и десять тысяч пиков.

11. Наставление

Когда нужно говорить, он говорит, и в целом мире ему нет равных. Когда нужно действовать, он действует, и в целом мире никто его не превзойдет. Он — как искра, высеченная из камня, или вспышка молнии, как пламя, раздуваемое ветром, или бурный поток, льющийся с лезвия меча. Когда он ударяет в гонг высшей мудрости, невольно смущаешься и не находишь слов. Он идет лишь прямым путем. Чтобы проверить это, приведу пример.

Пример.

Монах спросил Чжаочжоу:

— Все сущее возвращается к единому, но куда же возвращается единое?

Чжаочжоу ответил:

— Когда я был в Цинжоу, я сделал полотняную поддевку. Она весила семь цзиней.

12.

Пример.

Монах спросил Чжаочжоу:

— Я давно слыхал про каменный мост в Чжаочжоу, но, когда приехал, увидел деревянный мостик.

Чжаочжоу сказал:

— Ты видишь только деревянный мостик и не видишь каменный мост.

Монах спросил:

— Что же такое каменный мост?

Чжаочжоу ответил:

— Он позволяет переправиться ослам и позволяет переправиться лошадям[16].

13. Наставление

Весь мир не вместит его в себя: он один открыт для всех. Он ничем не связывает себя и всякий миг сам себя превозмогает. В речах он всегда беспристрастен — и всюду лишает людей жизни. Но скажите: куда уходили древние, дабы пребывать в покое? Чтобы узнать это, приведу пример.

Пример.

Однажды великий наставник Ма и Байчжан прогуливались вместе и увидели пролетающих в небе диких уток. Великий наставник спросил:

— Что это?

Байчжан ответил:

— Дикие утки.

Великий наставник спросил:

— Куда они делись?

Байчжан ответил:

— Они улетели.

Великий наставник схватил Байчжана за нос, и тот закричал от боли. Великий наставник сказал:

— Да когда же они улетели?

14. Наставление

Между буддами и живыми существами, по сути, нет разницы. Может ли быть различие между пейзажем и нашим «я»? Почему же мир делится на две стороны? Даже если узнать главное слово и занять главную переправу[17], это еще не значит предоставить всему быть таковым, каково оно есть. Если не предоставить всему быть таковым, каково оно есть, целый мир не будет стоить того, чтобы за него держаться. Но где же таится главное слово? Чтобы узнать это, приведу пример.

Пример.

Юньмэнь показал свой посох и дал собравшимся такое наставление:

— Этот посох превратился в дракона и проглотил вселенную. Горы, реки, вся огромная земля — где они теперь?

15. Наставление

Рыбацкие сети между шестами видят только обладающие острым зрением. Смысл образцовых суждений доступен только посвященным. Но скажите, что такое сети между шестами? Что такое смысл образцовых суждений? Чтобы узнать это, приведу пример.

Пример. Монах спросил Далуна:

— Физическое тело разрушается. А что такое неуничтожимое тело реальности?

Далун сказал:

— Горные цветы горят, как узор на парче. Потоки в долинах блещут голубизной, как индиго.

16.

Пример.

Юньмэнь дал монахам следующее наставление:

— Древние будды и основания колонн сливаются в одно. Какое это состояние сознания? — И сам же ответил: — На южных горах собираются облака, на северных горах идет дождь.

17. Наставление

Его объятия широки, как вселенная, — и из них ничего не ускользает[18]. Он разрезает все потоки — и не задерживает ни капли. Откроешь рот — и ты в заблуждении. Попытаешься подумать — и совершишь промах. Но скажите мне, что такое всепроницающий глаз мудрости? Чтобы это узнать, приведу пример.

Пример.

Юньмэнь однажды дал следующее наставление:

— В каждом есть свет. Когда же вы смотрите на него, он темен, и вы его не видите. Что такое свет в каждом?[19] — И сам ответил: — Кухонная полка и главные ворота.

Он также сказал:

— Хороший человек не сравнится с ничто.

18. Наставление

Ясновидец не имеет пристанища, порой он подобен буйной поросли на вершине одинокого пика, порой наг и празден среди городской суеты. Порой он является в облике шестирукого разгневанного демона с тремя головами. Порой излучает безмерное сострадание, как Будда солнечного лика и Будда лунного лика. Из одной пылинки он извлекает все формы мира. Он смешивается с водой и грязью, чтобы спасти все существа. Если он вдруг воспарит, даже око Будды его не узреет. И пусть явятся хоть тысячи мудрецов — они всегда будут от него за тысячи ли. Есть ли кто-нибудь, кто этого достиг? Чтобы это проверить, приведу пример.

Пример.

Юньмэнь дал следующее наставление:

— Лекарство и болезнь уничтожают друг друга. Вся земля — лекарство. А что такое ваше «я»?

19. Наставление

Будь безмятежен, ни за что не держись: на железном дереве распустятся цветы. Есть ли что-нибудь в том, что есть? Умного не тяготят заботы. Однако если он свободен на семь путей вверх и вниз и на восемь путей вправо и влево, найдется кто-нибудь, кто проткнет ему ноздри. Но скажите, в чем его ошибка? Приведу пример, чтобы каждый смог увидеть сам.

Пример.

Господин Лу Сюань, беседуя с Наньцюанем, сказал:

— Есть такое изречение: «У Неба-Земли и у нашего я — один корень, вся тьма вещей и наше я — одно тело». Какие прекрасные слова!

Наньцюань указал на цветок во дворе и сказал:

— В наше время этот цветок люди видят словно во сне.

«Застава без ворот»

Составитель сборника гунъань «Застава без ворот», а также автор комментариев и стихотворных кадансов к ним чаньский монах Умэнь Хуэйкай (1182–1260) был одной из самых примечательных фигур среди чань-буд-дистов своего времени — эпохи царствования династии Южная Сун.

Уроженец столицы Южносунского царства, города Ханчжоу, Умэнь, постригшись в монахи, несколько лет странствовал по окрестным монастырям, ища просветления. Оно пришло к нему при обстоятельствах весьма неожиданных, но именно поэтому в своем роде классических для чаньской традиции: в тот момент, когда до слуха Умэня донесся удар гонга, созывающего монахов к обеду. «Ясным днем, при свете солнца — громовой раскат. У всех существ на земле раскрываются глаза…» — говорилось в написанной Умэнем гатхе, которую полагалось сочинять монаху, пережившему просветление. Учитель Умэня, Юэлинь Шигуань, уверовал в подлинность просветления монаха из Ханчжоу и передал ему свою печать наставника. С тех пор Умэнь до конца жизни проповедовал в окрестностях своего родного города, кочуя по монастырям и даже бывая по приглашению в императорском дворе. Чаньский иконоклазм как-то ненасильственно, даже органически уживался в этом человеке с книжностью. Его слава проповедника росла с каждым годом. «Тело наставника словно ссохлось, а дух его был ясен, — пишет биограф Умэня. — Его слова были безыскусны, но таили в себе глубокий смысл…» По обычаю, сложившемуся в Китае (но противоречившему исконным правилам буддистов), император в знак официального признания заслуг Умэня пожаловал ему почетное одеяние и титул. Имея многочисленных учеников и могущественных покровителей, Умэнь до конца своих дней жил в уединенной горной обители.

Венцом проповеднической деятельности Умэня стал сборник «Застава без ворот» — одно из наиболее популярных и авторитетных произведений в обширной литературе чань. Собственноручное предисловие Умэня к этой книге помечено 1228 годом. В следующем году она была преподнесена императору Ли-цзуну и получила высочайшее одобрение, а еще спустя шестнадцать лет появилось первое ее печатное издание. Нормативным считается текст, включенный в буддийский канон.

Создавая свою книгу, Умэнь выступал в роли апологета «словесного» чань или, как говорили в Китае, «чань показа и разговора», противопоставляемого другой основной разновидности чаньской практики — «чань молчаливого созерцания». Комментарии и стихотворные резюме Умэня к отдельным гунъань являются данью уже устоявшейся к тому времени традиции. Сам же отбор «образцовых примеров», сделанный на основании широкого круга источников и в целом весьма придирчивый, позволяет судить о том, что чаньцы южносун-ской эпохи считали в своем традиционном наследии наиболее ценным и значительным. Главными героями книги Умэня являются великие танские наставники в линии Ма-цзу Даои: Байчжан, Наньцюань и Чжаочжоу (двум последним учителям посвящены 11 гунъань), а также Гуйшань и его последователи, в меньшей степени — ученики Дэшаня, в особенности Юньмэнь. Присутствие в сборнике четырех гунъань из жизни сравнительно малоизвестного наставника Уцзу Фаяня объясняется, вероятно, тем, что сам Умэнь был преемником Уцзу в пятом поколении. В сборнике нет ни одного сюжета из житийной литературы о Линьцзи, основателя наиболее популярного толка в чань, который исповедовал и Умэнь, но ссылки и аллюзии на высказывания Линьцзи часто попадаются в комментариях и стихах. Наконец, еще один примечательный факт: два сюжета в сборнике посвящены наставникам, жившим в одно время с Умэнем или несколько раньше. В позднейшей чаньской традиции подобные новшества уже не встречаются.

Перевод выполнен по изданию: Мумонкан (Застава без ворот) / Ред. Хираты Такаси //Дзэн-но гороку. Т. ШП. Токио, 1973.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

В словах Будды главное — опыт сердца. Отсутствие ворот — вот врата истины. Как же пройти через заставу, в которой нет ворот? Не говорят ли мужи, изведавшие истину, что входящее в ворота не есть наше достояние[20], а полученное от других непременно потеряется[21]? Но так рассуждать — все равно что мутить воду в безветренную погоду или делать операцию на здоровом теле. А тот, кто привязан к чужим словам и ищет ответ в толкованиях, подобен глупцу, который хочет палкой сбить луну с неба или почесать мозоль, не снимая туфли.

В лето года моуцзы эры правления Шаодин я наставлял послушников в монастыре Лунсян, что в Дунцзя, и по их просьбе пересказал образцовые суждения старых учителей. Мои рассказы были подобны черепкам, которыми стучат в ворота, а когда ворота открываются, выбрасывают. Так хотел я наставить тех, кто предан учению. Понемногу у меня собралось сорок восемь примеров, и я дал им название «Застава без ворот».

Если читающий мои записки не убоится опасностей и будет идти прямо, как по лезвию ножа, его не остановит даже восьмирукий ната[22], его будут молить о пощаде все патриархи Запада и Востока. Поддавшись же сомнениям, он уподобится человеку, который смотрит из узкого окошка на скачущего мимо всадника: не успеет он глазом моргнуть, а истины уж и след простынет.

Великий путь не имеет ворот, Тысячи дорог ведут к нему. Тот, кто пройдет через эту заставу, Будет жить вольно — один в целом мире.

1. Собака Чжаочжоу

Один монах спросил Чжаочжоу:

— Обладает ли собака природой Будды?

Чжаочжоу ответил:

— Нет![23]

Умэнь заметил: Тот, кто посвятил себя истине чань, должен миновать заставу патриархов. Прозрение приходит после того, как мысль исчерпает себя и дорога оборвется. Если через заставу патриархов не пройдешь и дорога мысли не оборвется, ты будешь томиться, как рыскающие в зарослях души мертвецов. Что же такое правда? Это застава патриархов. Одно-единственное слово: «Нет!» Вот что такое «застава без ворот учения чань». Тот, кто пройдет сквозь нее, не только встретится лицом к лицу с Чжаочжоу, но и сможет идти рука об руку с учителями всех времен. Он увидит то, что видели они, и услышит то, чему они внимали. Если ты хочешь пройти через их заставу, восчувствуй всеми членами, всеми порами тела одно слово «нет!» и неси его с собой день и ночь. Не думай, что это «пустотная полнота»[24], что это нечто или ничто. Думать о нем — все равно что держать во рту раскаленный железный шар, который нестерпимо хочется выплюнуть, да нельзя. Если ты решишься терпеть до конца, твое прежнее вредное знание и вредное сознание постепенно очистятся, внутреннее и внешнее сойдутся воедино. Это подобно тому, как немой видит сон. Он знает о нем, но не может рассказать. Тот, кто проникнется этим словом, возымеет силу потрясать Небо и двигать Землю. Он уподобится ратоборцу с отточенным мечом в руках. Если на пути его встанет Будда, он убьет Будду. Если дорогу ему преградит патриарх, он убьет патриарха[25]. Он выйдет из круга смертей и рождений. Он будет привольно скитаться в шести сферах мироздания[26] и освободится от четырех способов рождения[27]. Вложи всю силу духа в слово «нет!» и ни на миг не отступай от него. Тогда ты уподобишься светильнику, озаряющему целый мир.

В собаке природа Будды?

Ответ дан в самом вопросе.

Если ты скажешь «да» или «нет»,

Погубишь себя и лишишься жизни.

2. Байчжан и лиса

На проповедях Байчжана[28] стал появляться некий старик. Однажды, когда наставления были окончены, он не ушел из зала вместе с другими. Байчжан спросил его, что он за человек.

Ныне я не принадлежу к человеческому роду, — ответил старик. — Но когда-то, во времена будды Кашьяпы, я жил на этой горе и наставлял истине. Однажды меня спросили: «Подвластен ли прозревший истину человек закону причинности существования?»[29] Я ответил: «Не подвластен», — и за это был превращен в лису на пятьсот перерождений[30]. Прошу вас, о монах, своим мудрым словом помочь мне избавиться от лисьего облика. Осмелюсь спросить: «Подвластен ли прозревший истину человек закону причинности существования?»

— Прозревший истину человек не отличает себя от причинности существования, — ответил Байчжан.

Услыхав эти слова, старик достиг просветления. Он отвесил поклон и сказал:

— Теперь я освободился от лисьего облика и должен покинуть свое тело, которое находится на горе. Прошу вас похоронить меня по монашескому чину.

С этими словами он исчез.

На следующий день Байчжан велел изготовиться к похоронам.

— Вокруг все спокойно, и в монастыре нет больных. Что бы это значило? — недоумевали монахи.

После еды Байчжан повел монахов на гору. В пещере на склоне горы он нашел лисий труп[31] и распорядился предать его огню. Вечером он рассказал монахам о старике, превращенном в лису. Хуанпо спросил:

— Давным-давно некий человек был превращен в лису на пятьсот перерождений за то, что дал неверный ответ. Ну а если ответы наставника будут правильными, что тогда?

— Подойди поближе, и я поведаю тебе истину, — сказал Байчжан.

Хуанпо подошел к учителю и ударил его по лицу. Байчжан захлопал в ладоши и сказал со смехом:

— Я думал, ты — рыжая борода варвара, а теперь вижу, что ты рыжебородый варвар![32]

Умэнь заметил: «Мудрый не подвластен закону причинности». Как можно из-за этого превратиться в лису? «Мудрый не отличает себя от причинности». Как можно из-за этого освободиться от лисьего облика? Смотри на это «одним глазом»[33], и поймешь свободу пятисот перерождений на горе Байчжан.

«Не быть подвластным» и «не отличать себя»:

Две стороны одной монеты

«Не отличать себя» и «не быть подвластным»:

Тысяча промахов, десять тысяч ошибок.

3. Цзюйди выставляет палец

Всякий раз, когда наставника Цзюйди спрашивали, что такое чань, он в ответ поднимал палец. Один юный послушник в подражание ему тоже стал поднимать палец, когда его спрашивали, чему учит его учитель. Услыхав об этом, Цзюйди взял нож и отрубил послушнику палец. Тот закричал от боли и побежал прочь. Цзюйди окликнул его и, когда он обернулся, снова поднял палец. В этот миг послушник достиг просветления.

Когда Цзюйди покидал этот мир, он позвал учеников и сказал:

— Я получил «Чань одного пальца» от моего учителя Тяньлуна и за всю свою жизнь не смог исчерпать его смысл.

С этими словами он ушел из жизни.

Умэнь заметил: Просветление Цзюйди и послушника пребывает не на кончике пальца. Если кто-нибудь найдет его там, Тяньлун одним ударом отсечет и Цзюй-ди, и послушника, и себя самого!

Цзюйди унизил старого Тяньлуна,

Взмахом ножа заставив прозреть юношу.

Бог Цзюйлин, не мудрствуя, взмахнул рукой

И рассек надвое громаду горы Хуагианъ[34].

4. Безбородый варвар

Увидев портрет бородатого бодхисаттвы, Хоань спросил:

— Отчего этот парень из Западных краев такой безбородый?[35]

Умэнь заметил: Если вы что-то делаете, делайте по-настоящему. Просветление должно быть пережито воистину. Лик бодхисаттвы нужно прозреть в самом себе. Одного взгляда на него довольно для того, чтобы удостовериться в его подлинности. Но если станешь утверждать, что видел этот лик, тут же утратишь его.

Вступив в беседу с простаком,

Не расскажешь о заветных снах.

Бодхисаттва без бороды?

Навели тень в ясный день!

5. Сянъянь, висящий на дереве

Наставник Сянъянь говорил:

— Вообразите человека, который висит на дереве, уцепившись за ветку зубами. Он не может ухватиться за ветки руками, а под ногами его нет опоры. В это время внизу кто-нибудь спрашивает его: «Почему Бодхидхарма пришел с Запада?»[36] Если висящий на дереве человек промолчит, он обнаружит свою неспособность ответить на вопрос. Если откроет рот, он упадет и разобьется насмерть. Что ему делать?

Умэнь заметил: В такой момент самое изощренное красноречие оказывается бесполезным. Даже если выучить назубок все слова Канона, они тоже будут бесполезны. Когда сможешь ответить на этот вопрос, придешь к жизни, если прежде шел дорогой смерти, и придешь к смерти, идя дорогой жизни. Если не сможешь ответить, тебе остается дожидаться пришествия Майтрейи и спросить у него.

Сякьянь — воистину редкостный злодей.

Его яд отравляет весь мир.

Он запечатывает уста монахов

И заставляет их смотреть глазами мертвецов.

6. Будда, держащий цветок

Когда Будда проповедовал на Божественной горе[37], он взял в руку цветок и показал его собравшимся. Все промолчали, и только Махакашьяпа чуть заметно улыбнулся в ответ. Будда сказал: «Я обладаю глазом истинного учения, сознанием нирваны[38]. Все это нельзя выразить словами и передается вне поучений[39]. Отныне это принадлежит Махакашьяпе».

Умэнь заметил-. Золотоликий Гаутама бесстыдно солгал и опорочил добрых слушателей. Он «вывешивал баранью голову, а продавал собачье мясо»[40], да еще сам себя расхваливал. Если бы все вокруг рассмеялись, как смог бы он передать свою мудрость? И опять-таки: если бы Махакашьяпа не улыбнулся, как смог бы он передать свою мудрость? Этот золотоликий старец надувает простаков. Если мудрость не передается, то как мог завладеть ею Махакашьяпа?

Пока он держал в руке цветок,

Вся тайна вышла наружу.

О чем догадался Махакашьяпа,

Не разгадает никто ни на земле, ни на небе.

7. Чжаочжоу приказывает вымыть чашку

Некий монах обратился к Чжаочжоу с такими словами:

— Я только что пришел в эту обитель. Дайте мне наставление.

Чжаочжоу спросил:

— Ты уже ел сегодня похлебку?

Монах ответил:

— Да, ел.

Чжаочжоу сказал:

— Тогда пойди и вымой свою чашку.

В этот момент монах прозрел.

Умэнь заметил: Чжаочжоу из тех, кто, открыв рот, обнажает сердце. Сомнительно, чтобы монах правильно расслышал его наставление и не принял колокол за кувшин.

На свете нет ничего очевиднее,

И потому это очень трудно увидеть.

Если бы знать, что горящий фонарь и есть огонь,

Рис уж давно был бы сварен[41].

8. Повозка Цзичжуна

Наставник Юань однажды спросил монахов:

— Цзичжун построил повозку с двумя колесами и сотней спиц. Если из нее вынуть ось, что станет с колесами?

Умэнь заметил: У того, кто ответит на этот вопрос, глаз Дхармы будет подобен блеску падающей звезды, а свет разума[42] — вспышке молнии.

Там, где сходятся спицы колеса[43],

Мудреца уже не отличить от невежды.

Это точка охватывает Небо и Землю,

Юг и север, запад и восток.

9. Предвечный Будда

Один монах спросил наставника Синъян Цинжана:

— Будда Великого постижения и Всепобеждающей мудрости[44] пребывал в медитации в течение десяти кальп[45], но не смог претворить высшую истину и обрести истинное освобождение. Почему?

Цинжан ответил:

— Твой вопрос говорит сам за себя.

Монах спросил:

— Если Будда пребывал в медитации, почему же он не достиг освобождения?

Цинжан ответил:

— Он не был Буддой.

Умэнь заметил: Признавайте знание Старого Варвара[46], но не думайте, что он все знал. Простой человек, обретший знание, — это мудрец. Мудрец, решивший, что он знает, — это простой человек.

Чем владеть телом, лучше владейте сознанием.

Когда покойно сознание, тело не доставит хлопот.

Владея и телом, и сознанием,

Незачем мечтать о знатном титуле.

10. Циншуй гол и бос

Монах по имени Циншуй сказал Цаошаню:

— Циншуй гол и бос. Не соблаговолит ли учитель помочь ему?

Цаошань спросил:

— Циншуй?

— Он самый, — ответил Циншуй.

Тогда Цаошань сказал:

— Циншуй уже выпил три чары отборного вина и все еще не замочил губ!

Умэнь заметил: Циншуй проиграл единоборство, а почему? У Цаошаня был острый глаз, и он знал, с кем имеет дело. Но даже если это так, нельзя все же не спросить: «Когда Циншуй успел выпить три чары вина?»

Нищий, как Фань Чуань.

Храбрый, как Сян Юй.

Он не владеет даже собственной жизнью,

Но не уступит всем богачам мира.

11. Чжаочжоу испытывает затворника

Чжаочжоу пошел к некоему монаху, медитировавшему в затворничестве, и спросил его:

— Что есть то, что есть?

Монах поднял кулак.

Чжаочжоу сказал:

— На мелководье корабли не смогут причалить.

С этими словами он ушел. Позже он вновь посетил затворника и спросил его:

— Что есть то, что есть?

Монах поднял кулак.

Чжаочжоу сказал:

— Кто может отдать, может забрать. Кто может убить, может спасти жизнь.

С этими словами он поклонился монаху.

Умзнь заметил: Поднятый кулак был один и тот же. Почему Чжаочжоу не признал его в первый раз и признал во второй? Кто найдет ответ на этот вопрос, узнает, что у Чжаочжоу язык без костей и он молол им как попало. А может быть, неправ был Чжаочжоу, и он понял свою ошибку благодаря затворнику. Слеп тот, кто думает, что мудрость одного превосходит мудрость другого.

Блеск просветленного ока — как падающая звезда.

Светоч мудрости — как вспышка молнии.

Нож, свершающий убийство,

Это мен, возвращающий жизнь.

12. Жуйянь называет себя господином

Жуйянь каждый день обращался к самому себе, говоря: «Господин!» И сам отвечал: «Слушаю». После этого он говорил себе: «Протрезвись!» И опять отвечал: «Слушаю».

«А потом, — продолжал он, — не позволяй другим обманывать себя». «Слушаю, слушаю», — вновь отвечал он сам себе.

Умэнь заметил: Старина Жуйянь покупает то, что сам продает. Он устраивает представление в масках. Одна маска — тот, кто спрашивает. Другая — тот, кто отвечает. Одна говорит: «Протрезвись». Другая говорит: «Не позволяй другим обманывать себя». Ни одной из этих масок нельзя верить, а тот, кто вздумает подражать Жуйяню, уподобится лисе-оборотню[47].

Есть ищущие Путь, не ведающие подлинною лика,

Ведь они считают истинным лишь собственный ум

Это сознание — корень жизни и смерти в круговороте кальп,

А невежды называют его изначальным человеком.

13. Дэшань приносит чашку

Однажды Дэшань пришел на кухню с чашкой в руках. Сюэфэн, распоряжавшийся на кухне в тот день, сказал ему:

— Час обеда еще не настал. Куда это вы направились?

Дэшань вернулся в свою келью.

Сюэфэн рассказал о случившемся Яньтоу, и тот сказал:

— Видно, наш Дэшань не понимает истину последней строки[48].

Услыхав про это, Дэшань велел слуге привести к нему Яньтоу и спросил:

— Ты не одобряешь старого монаха?

Яньтоу дал ему понять, что это так.

На следующий день Дэшань вышел проповедовать и говорил совсем не то, что прежде. Яньтоу, пришедший послушать, захлопал в ладоши, рассмеялся и сказал:

— А все же наш старик понимает высшую истину. Во всей Поднебесной никто с ним не сравнится!

Умэнь заметил: Если говорить о высшей истине, то она и не снилась ни Яньтоу, ни Дэшаню. Если хорошенько поразмыслить, и тот, и другой — только куклы.

Тот, кто поймет истину первой строки,

Поймет истину последней строки.

Последняя строка, первая строка,

Не одно ли это и то же?

14. Наньцюань разрубает кошку

Наньцюань узнал, что монахи Западного и Восточного залов монастыря заспорили о том, кому принадлежит монастырская кошка. Он схватил кошку и сказал монахам:

— Тот из вас, кто скажет правду, спасет кошку.

Все промолчали, и тогда Наньцюань разрубил кошку пополам.

Вечером в монастырь вернулся Чжаочжоу. Наньцюань рассказал ему о случившемся и спросил его, что бы он сделал на месте монахов. Чжаочжоу снял сандалии, положил их себе на голову и пошел прочь.

— Если бы ты был там, кошка была бы спасена! — воскликнул Наньцюань.

Умэнь заметил: Зачем Чжаочжоу положил сандалии на голову? Если кто-то знает ответ, он поймет, что Наньцюань не впустую давал свое обещание. А тот, кто не знает, пусть поостережется.

Если бы Чжаочжоу был на месте,

Все вышло бы наоборот:

Чжаочжоу выхватил бы нож,

И Наньцюань молил бы о пощаде[49].

15. Три удара Дуншаня

Дуншань пришел к Юньмэню, и тот спросил его, откуда он.

— Я из Чаду[50], — ответил Дуншань.

— В каком храме вы останавливались на лето? — спросил Юньмэнь.

— В храме Баоцзы, что в Хунани[51], — ответил Дуншань.

— А когда вы покинули его? — продолжал Юньмэнь.

— В восьмую луну, 25-го числа, — последовал ответ.

Юаньмэнь сказал:

— Я должен дать тебе три удара палками, но я тебя прощаю.

На следующий день Дуншань поклонился Юньмэню и спросил его:

— Вчера вы освободили меня от трех ударов палками, но я даже не знаю, в чем моя вина.

— Да ты просто набитый рисом мешок, который таскается с места на место! — закричал Юньмэнь.

В это мгновение Дуншань прозрел.

Умэнь заметил: Юньмэнь задал Дуншаню много корма, так что тот смог скакать дальше, и дом Юнь-мэня не захирел. Вечером Дуншань скитался в море «истинного» и «ложного», но на рассвете он пробил свою скорлупу. Дуншань одним махом прозрел истину — ведь он не отличался щепетильностью. Но позволительно спросить: заслужил ли Дуншань три удара палками? Если да, то их заслуживает каждое дерево в лесу. Если нет, то Юньмэнь просто лжец. Тот, кто узнает ответ, будет дышать с Дуншанем одним воздухом.

Львица обучает детенышей без церемоний,

Львята прыгают, а львица сбивает их наземь.

Мудрый встретился с ограниченным человеком:

Первая стрела ударила вскользь, вторая стрела вошла глубоко.

16. Колокола и монашеская тога

Юньмэнь сказал:

— Мир так велик. Для чего же мы вслушиваемся в удары колокола и надеваем монашескую тогу?

Умэнь заметил: Тот, кто постигает истину чань, должен отрешиться от всех звуков и презреть все образы. Хотя случалось и так, что просветления достигали, внимая звукам и созерцая образы, это обычай невежд. Монах, искушенный в мудрости, держит в узде звуки, отстраняет от себя образы и охраняет сокровенную истину в том, что известно каждому. Звук воздействует на ухо, ухо откликается звуку. Но когда забыты и звук, и смысл, что мы понимаем? Слушая ушами, трудно постичь истину. Чтобы понять воистину, нужно научиться видеть звук глазами[52].

Когда понимаешь, ты живешь среди родни.

Когда не понимаешь, ты всем чужой.

Тот, кто не понимает, живет среди родни.

А тот, кто понимает, — всем чужой.

17. Три зова Учителя Государства

Хуэйчжун, носивший титул Учителя Государства, трижды звал своего слугу, и тот трижды откликался. Тогда Хрйчжун сказал:

— Я должен был бы просить у тебя прощения, но по правде ты должен просить прощения у меня.

Умэнь заметил: Когда Учитель Государства звал три раза, он косноязычно бормотал. А когда слуга трижды откликался, он невольно выдал потаенную мудрость. Учитель Государства был стар годами и в душе одинок. Он учил так, словно пригибал буйволу голову, чтобы заставить его щипать траву. Слуга же оказался ему не пара, ведь сытый равнодушен к угощениям. Но кто у кого должен был просить прощения? В процветающем государстве чиновники надменны. В богатой семье дети заносчивы.

Когда в канге нет отверстий, преступнику тяжело вдвойне

Когда взваливают бремя забот на детей, оно нестерпимо.

Кто хочет подпереть собою падающий дом,

Будет взбираться босиком на гору острых ножей[53].

18. Три цзиня Дуншаня

Один монах спросил Дуншаня:

— Что такое Будда?

Дуншань ответил:

— Три цзиня[54] льна.

Умэнь заметил: Чань старого Дуншаня напоминает раковину моллюска. Едва створки раскрываются, видишь все, что находится внутри. Но вот вопрос: как повидать Дуншаня?

Перед глазами три цзиня льна.

Кажется, они близко, а сознание еще ближе.

Кто говорит об «истинном» и «ложном»,

Сам сделан из «истины» и «лжи»[55].

19. Обыкновенное — вот Дао

Чжаочжоу спросил Наньцюаня:

— Что такое Дао?

Наньцюань ответил:

— Обыкновенное сознание и есть Дао.

Чжаочжоу спросил:

— Можно ли ему научиться?

Наньцюань ответил:

— Если будешь стремиться к нему, ты от него отойдешь.

Чжаочжоу спросил:

— Если не стремиться к Дао, то как его распознать?

Наньцюань ответил:

— Дао не принадлежит к вещам известным и не принадлежит к вещам незнаемым. Знание — это обманчивое представление. Незнаемое — это просто несуществующее. Если хочешь постичь истину, которая рассеивает все сомнения, будь безбрежен и всеобъятен, как Великая Пустота[56]. Тогда будешь вне «истинного» и «ложного».

Услыхав эти слова, Чжаочжоу достиг просветления.

Умэнь заметил: Когда Чжаочжоу задал вопрос, Наньцюань тут же сумел растопить лед в кувшине. Но все-таки Чжаочжоу понадобилось бы тридцать лет, чтобы достичь просветления[57].

Весной — сотни цветов, осенью — луна.

Летом прохладный ветер, зимой — снега.

Если не будешь зря утруждать ум пустяками,

Всякое время станет прекрасной порой.

20. Великий силач

Наставник Сунъюань говорил: «Великий силач не может оторвать ногу от земли». И еще он говорил: «Речь не находится на кончике языка».

Умэнь заметил: Сунъюань, можно сказать, выложил все без утайки, но не нашлось человека, который смог бы понять его. Тот, кто его поймет, пусть придет ко мне и отведает моего посоха. Для чего? Чтобы узнать, чистое ли нам дано золото, нужно пронести его через огонь.

Если сдвинется нога просветления, опрокинется великий океан.

Если склонится голова прозрения, обрушатся небеса.

Этому необозримому телу не в чем пребывать…

Пусть кто-нибудь допишет строку.

21. Палочка-подтирка Юньмэня

Один монах спросил Юньмэня:

— Что такое Будда?

Юньмэнь ответил:

— Палочка с засохшим дерьмом.

Умэнь заметил: О Юньмэне можно сказать: так голоден, что глотает еду, не замечая вкуса, и так торопится, что не успевает писать разборчиво. Он хотел подпереть свой дом палочкой-подтиркой. С таким же успехом можно пытаться предотвратить упадок закона Будды[58].

Вспышка молнии в небе,

Искра, высеченная из камня:

Не успеешь глазом моргнуть —

И они бесследно исчезли.

22. Флаг наставника у Кашьяпы

Ананда спросил Кашьяпу:

— Будда завещал тебе золототканое одеяние учителя. Что передал он тебе помимо этого?

Кашьяпа сказал:

— Ананда!

— Я здесь, — последовал ответ.

— Теперь ты можешь взять мой флаг наставника[59], — сказал Кашьяпа.

Умэнь заметил: Тот, кто уразумеет смысл этих слов, поймет, что братство Божественной горы[60] все еще живо. А тот, кто не уразумеет, не постигнет сокровенную мудрость, хотя бы он искал ее с незапамятных времен.

Вопрос прост, да ответ глубок.

Скольким людям он раскроет глаза?

Старший брат зовет, младший откликается:

Помимо всех времен года есть еще другая весна.

23. Не думай о добре, не думай о зле

Некий монах по имени Хуэймин преследовал Шестого патриарха с намерением отобрать у него одеяние и чашу учителя[61]. Увидев это, патриарх положил одеяние и чашу на камень и сказал Хуэймину:

— Эти вещи — только свидетельства веры. Разве можно завладеть ими силой? Возьми их, если можешь.

Хуэймин попытался поднять одеяние и чашу, но они были тяжелы, как гора. Сгорбившись от стыда, Хуэймин сказал:

— Я пришел за истиной, а не одеждой. Прошу вас, откройте мне ее.

Шестой патриарх сказал:

— Когда ты не думаешь о добре и не думаешь о зле — это и есть твой изначальный облик[62].

Услышав эти слова, Хуэймин достиг просветления. Тут его прошиб пот, из глаз полились слезы, и он сказал с поклоном:

— Вы открыли мне сокровенные слова и сокровенный смысл. Есть ли в учении что-нибудь более глубокое?

— То, что я поведал тебе, — ответил Шестой патриарх, — вовсе не тайна. Если ты постигнешь свой изначальный облик, тайна всегда будет с тобой.

Хуэймин сказал:

— Хотя я много лет учился у Хуанмэя, я не смог уразуметь свой облик. Ныне же, получив от вас наставление, я уподобился человеку, который пьет воду и сам знает, холодная она или теплая. Могу ли я назвать вас своим учителем?

— Мы оба ученики Хуанмэя, — ответил Шестой патриарх. — Но ты должен ценить то, чего достиг сам.

Умэнь заметил: Шестой патриарх, можно сказать, по-матерински заботился о семье, попавшей в беду. Он снял с плода кожуру, вынул из него косточку и положил ученику в рот. Тому оставалось только проглотить его.

Такое не опишешь, не нарисуешь,

Не восславишь и не сможешь испытать.

Изначальный облик ни в чем не прячется,

Даже если исчезнет весь мир, он не прейдет.

24. Бессловесный разговор

Один монах спросил наставника Фэнъаня:

— Ни словом, ни молчанием не выразить смысла бытия. Как же поведать истину?

Фэнъань ответил:

— Мне все видится весна на южном берегу Янцзы. Стайки птиц щебечут среди ароматных цветов[63].

Умэнь заметил: Поучения Фэнъаня подобны вспышкам молний, освещающим путнику дорогу. Зачем же прибег он к словам человека, жившего прежде него? Если поймешь их смысл, ты пойдешь собственным путем. Тогда, перестав говорить о самадхи[64], сумеешь выразить истину в одной фразе.

Не разглашая заветной строки,

Он высказал истину чужими словами.

Если бы он болтал и дальше,

Он бы вконец всех запутал.

25. Проповедь с третьего сиденья

Наставнику Яншаню приснилось, что он попал в царство Майтрейи и сидел там на третьем сиденье.

Вдруг один святой объявил: «Сегодня проповедь прочтет тот, кто сидит на третьем сиденье». Яншань выхватил у святого посох и сказал: «Истина Махаяны вне четырех тезисов и сотни отрицаний[65]. Внемлите же! Внемлите же!»

Умзнь заметил: Была ли это проповедь или нет? Если откроешь рот — солжешь. Если промолчишь, тоже погубишь истину. А тот, кто не говорит и не молчит, будет в тысячу раз дальше от правды.

Белым днем, под голубым небом

Он во сне ведет речь о сне.

Чудовище из чудовищ,

Он хотел обмануть всех вокруг.

26. Два монаха свертывают занавес

Фаянь, настоятель монастыря Цинлян, перед началом проповеди приказал поднять бамбуковый занавес у входа в зал. Два монаха принялись его сворачивать. Фаянь сказал, указав на монахов:

— Один из них прав, другой ошибается.

Умэнь заметил: Кто в постижении истины прав, а кто ошибается? Тот, кто может взглянуть на это одним глазом мудрости, поймет, где дал промах настоятель монастыря Цинлян. Но даже если это случится, не вздумайте искать меру правоты и заблуждения.

Когда поднят занавес, открывается чистое небо,

Но небеса не стремятся угодить нашей школе.

Не спорь с небесами и не пытайся им подражать,

Скройся там, куда не проникает ни одно веяние.

27. Это не сознание и не Будда

Один монах спросил Наньцюаня:

— Существует ли истина, которой никто прежде не учил?

— Да, существует, — сказал Наньцюань.

— Что это за истина? — вновь спросил монах.

Наньцюань ответил:

— Не это сознание, не этот Будда, не эти вещи[66].

Умэнь заметил: Отвечая на один вопрос, Наньцюань растратил все свое состояние. Какая непомерная расточительность!

Своей словоохотливостью Наньцюань все испортил.

В безмолвии скрывается подлинная заслуга.

Даже если высохнут все моря,

Слова не приведут к истинному пониманию.

28. Наставления Лунтаня

Когда Дэшань пришел за наставлениями к Лунтаню, они беседовали до глубокой ночи. Наконец Лунтань сказал:

— Уже поздно. Что ты не уходишь?

Приподняв полог, Дэшань выглянул наружу и увидел, что вокруг темным-темно.

— На улице совсем темно, — сказал он.

Лунтань зажег для него свечу, но едва Дэшань взял свечу в руки, Лунтань задул ее. В этот момент Дэшань постиг истину.

— Что же ты понял? — спросил Лунтань.

— Отныне я не буду сомневаться в правдивости слов старых учителей, — сказал Дэшань.

На следующий день, проповедуя, Лунтань сказал монахам:

— Среди вас есть один человек. Его зубы — как кончики мечей, торчащие из дерева. Его рот — как чаша, наполненная кровью. Если ударить его палкой, он даже не оглянется. Когда-нибудь он дойдет до вершины горы и вознесет туда светоч моего учения.

В тот день Дэшань бросил в огонь свои толкования на сутры, сказав:

— Как бы ни были глубоки записанные здесь мысли, перед истиной они точно кончик волоска под небом. Объяснять с их помощью мир — все равно что добавлять по капле воды в океан.

С этими словами Дэшань ушел из монастыря.

Умэнь заметил: Когда Дэшань еще жил в родных местах, он не скрывал недовольства. Он отправился на юг с намерением опровергнуть учение южных монахов о передаче истины помимо наставлений. По дороге он встретил старую женщину, которая спросила его: «Что за сочинения ты несешь с собой?» — «Я несу свои толкования на Алмазную сутру»[67],— ответил Дэшань. Женщина сказала: «Я слышала, что в этой сутре говорится: "Прошедшее сознание нельзя задержать. Будущее сознание нельзя задержать". Какое же сознание вы ищете?» Услыхав этот вопрос, Дэшань словно язык проглотил. Наконец он спросил у женщины, кто из наставников чань проповедует в ее округе. Женщина ответила, что в пяти ли от места их встречи живет учитель Лунтань. Вконец растерянный, позабыв и думать о своих прежних намерениях, Дэшань отправился к Лунтаню, а тот обласкал его, как увечного ребенка, который еще не знает о своем уродстве. А потом он словно вылил ушат грязной воды на разгоряченного юнца. Если хорошенько подумать, все это смахивает на балаган.

Лучше увидеть воочию, чем слышать о славе.

Но, раз увидев, вновь полагайся на слух.

Он задрал свой нос высоко,

Но глаза ею были слепы

29. Не ветер и не флаг

Шестой патриарх услыхал, как спорили два монаха. Один монах говорил:

— Движется флаг.

Другой говорил:

— Движется ветер.

Шестой патриарх подошел и сказал:

— Движется не флаг и не ветер, а сознание.

Монахи согласились.

Умэнь заметил: «Движется не ветер, не флаг, а сознание». Что хотел сказать патриарх? Вдумайтесь хорошенько, и вы поймете, что два монаха покупали железо, а хотели приобрести золото. Шестой патриарх не мог на это смотреть и сам устроил такую сделку.

Ветер, флаг и сознание движутся,

Повсюду — одно и то же.

Но стоит раскрыть рот —

И наши слова нам изменяют.

30. Это сознание и есть Будда

Дамэй спросил Ма-цзу:

— Что такое Будда?

Ма-цзу ответил:

— Это сознание и есть Будда.

Умэнь заметил: Тот, кто поймет эти слова, будет носить одежду Будды, есть пищу Будды, произносить слова Будды, совершать деяния Будды. Он будет Буддой. Все же Дамэй многих ввел в заблуждение. Воистину взыскующий истины, произнеся имя Будды, три дня полощет рот, а услыхав, как кто-нибудь говорит: «Это сознание и есть Будда», — убегает, заткнув уши.

31. Чжаочжоу испытывает женщину

Один монах попросил некую женщину, встретившуюся ему на дороге, указать ему путь на гору Утайшань[68].

— Иди прямо, — сказала женщина. Но едва монах сделал несколько шагов, она крикнула ему вслед: — Достопочтенный монах, зачем вы туда идете?

Монах рассказал об этой женщине Чжаочжоу, и тот решил испытать ее. На следующий день Чжаочжоу пошёл к той женщине, задал ей такой же вопрос и получил такой же ответ. Вернувшись в монастырь, Чжаочжоу сказал монахам:

— Теперь я раскусил эту женщину.

Умэнь заметил: Женщина умела только отсиживаться за стенами крепости и не знала, что старый Чжаочжоу ловко возвел таранные башни. Однако и тот не был великим стратегом, так что обе воюющие стороны имели свои недостатки. И потом, в чем же испытывал женщину Чжаочжоу?

Когда вопрос обыкновенный,

Ответ похож на вопрос

На горсть песка в рисе—

Палка, торчащая в грязи.

32. Неверующий спрашивает Будду

Один неверующий философ попросил Будду:

— Поведайте мне истину, не говоря и не безмолвствуя.

Будда сидел в молчании. Философ поклонился и сказал:

— Вы, Высокочтимый, своей любовью и состраданием развеяли мои заблуждения и наставили меня на путь истины.

Когда философ ушел, Ананда спросил Будду, что же тот постиг? Будда ответил:

— Добрый конь пускается вскачь, завидев тень от плетки.

Умэнь заметил: Ананда был учеником Будды, но понимал еще меньше, чем неверующий. Насколько же велико различие между неверующими и учениками Будды?

Тот, кто идет по лезвию мена

И ступает по гладкому льду,

Не ищет проторенных троп.

Он с пустыми руками шагает за гребни гор[69].

33. Нет сознания, нет Будды

Один монах спросил Ма-цзу:

— Что такое Будда?

Ма-цзу ответил:

— Нет сознания, нет Будды[70].

Умэнь заметил: Тот, кто поймет эти слова, может считать, что постиг нашу науку.

Повстречав фехтовальщика, дай ему меч.

Не встретив поэта, не дари стихов.

Кого ни встретишь, делись малой толикой.

Никогда не выкладывай разом всего.

34. Многознайство — не мудрость

Наньцюань сказал:

— Сознание — не Будда. Многознайство — не мудрость.

Умэнь заметил: Наньцюань, можно сказать, на старости лет потерял стыд. Он изрыгал хулу и выставлял напоказ свое уродство. Немногие, однако, оценят его щедрость.

Когда небо прояснится, ярко светит солнце.

После дождя земля залита водой.

Когда открываешь свои чувства,

Боишься только, что тебе не поверят.

35. Цинню и ее душа

Наставник Уцзу задал монахам вопрос:

— Душа Цинню жила отдельно от нее[71]. Какая из двух Цинню была настоящей?

Умэнь заметил: Тот, кто поймет, какая из двух Цинню была настоящей, узнает, что выходить из скорлупы и в скорлупу возвращаться — все равно что останавливаться на постоялом дворе. Но тот, кто не поймет этого, будет скитаться без руля и без ветрил. Когда же придет его смертный час, он будет подобен крабу, который, угодив в кипящую воду, отчаянно шевелит клешнями и лапами. Тогда-то он заговорит об истине, да будет поздно.

Луна за облаками — та же самая луна.

В горах каждый ручей непохож на другие.

Радость едина для всех, но у каждого своя.

Она и одна, она и не одна.

36. Встреча с прозревшим

Наставник Уцзу говорил:

— Когда вы встречаете на дороге человека, прозревшего истину, вы не можете с ним заговорить и не можете ответить ему молчанием. Что вам делать?

Умэнь заметил: Если поймете скрытый смысл этих слов, никто не сможет помешать вашему счастью. А если не поймете его, будете лишь зыркать по сторонам.

Встретив прозревшего на дороге,

Не говорите с ним и не молчите,

Не раздумывая, ударьте его посильней,

И то, что нужно понять, будет понято.

37. Кипарис во дворе

Один монах спросил Чжаочжоу:

— Что означал приход Бодхидхармы с Запада?

Чжаочжоу ответил:

— Кипарис во дворе.

Умэнь заметил: Тот, кто поймет ответ Чжаочжоу, узнает, что прежде не было Шакьямуни, в будущем не будет Майтрейи.

В словах не опишешь все разнообразие мира.

В речах не выскажешь всей глубины мудрости.

Тот, кто судит по словам, погубит себя.

Тот, кто привязан к словам, собьется с пути.

38. Буйвол, рвущийся из ограды

Наставник Уцзу сказал:

— Когда буйвол рвется из ограды, его голова и копыта вылезают наружу. Но почему не вылезает и его хвост?[72]

Умэнь заметил: Если кто-нибудь, услыхав эти слова, откроет один глаз истины и скажет одно слово истины, он сможет воздать по справедливости всем святым и спасти все существа. В противном случае пусть смотрит на свой хвост.

Выйдешь за ограду — свалишься в канаву.

Вернешься в загон — попадешь под нож.

Этот тонкий хвостик —

Самое удивительное, что есть в мире.

39. Завравшийся монах

Один монах заговорил с Юньмэнем и сказал:

— Сиятельная пустота озаряет целый мир.

Тут Юньмэнь прервал его, спросив:

— А не повторяешь ли ты чужие слова?

Монах подтвердил, что он действительно произнес слова сюцая Чжан Чжо[73].

— Ты заврался, — сказал Юньмэнь.

Умэнь заметил: Юньмэнь знал, в чем заврался монах. Тот, кто сумеет оценить его проницательность, станет наставником людей и небожителей. А тот, кто не сможет этого понять, не спасет даже себя.

Приготовь для рыб крючок —

И поймаешь самых жадных из них.

Стоит раскрыть рот,

И жизнь уже погублена.

40. Опрокинутый кувшин

Наставник Гуйшань поначалу был главным по хозяйству при Байчжане. Однажды Байчжан решил выбрать настоятеля для нового монастыря и объявил, что им станет тот, кто сможет ответить на его вопрос. Затем он поставил на землю кувшин с водой и сказал:

— Кто может сказать, что это такое, не называя это кувшином?

Старший монах монастыря сказал:

— Это, что ни говори, нельзя назвать деревянными сандалиями.

Тогда Байчжан спросил Гуйшаня. Тот сшиб ногой кувшин и пошел прочь. Байчжан рассмеялся и сказал:

— Старший монах проиграл.

И Гуйшань был назначен настоятелем нового монастыря.

Умэнь заметил: Гуйшань был очень смел, но не сумел обойти западню, устроенную Байчжаном. Он отказался от легкого дела и взялся за тяжелую работу. Зачем же он снял удобную шапку и надел на себя железную кангу?

Отбросив прочь шумовку и половник,

Он одним ударом сокрушил все препоны

Хоть он не одолел преграды, воздвигнутой Байчжаном,

Он отшвырнет ногой все на пути — даже Будду.

41. Дамо успокаивает сознание

Дамо сидел лицом к стене. Второй патриарх, стоя в снегу, протягивал ему свою отрубленную руку[74] и молил:

— В моем сознании все еще нет покоя. Прошу вас, наставник, успокойте мое сознание!

Дамо сказал:

— Дай мне твое сознание, и я успокою его.

— Всякий раз, когда пытаюсь, — ответил Второй патриарх, — я не могу изловить его.

— Значит, твое сознание уже покойно, — сказал Дамо.

Умэнъ заметил: Этот беззубый варвар по имени Дамо проделал путь в сотню тысяч ли, словно намеревался сообщить что-то очень важное. Он уподобился волне в безветренную погоду. В конце концов он приобрел лишь одного ученика, да и тот был калека. А прочие продолжатели его дела и вовсе ни бельмеса не смыслили.

Он пришел с Запада, чтобы «указывать прямо»[75],

С этого началась вся путаница.

Дремучий лес ученых толкований

Вырос от встречи Дамо с Вторым патриархом.

42. Девушка выходит из состояния медитации

Во времена Будды Шакьямуни Манджушри отправился на собрание всех будд. Однако ко времени его прибытия все будды уже разошлись. Только одна девушка все еще находилась в состоянии самадхи. Манджушри спросил у Будды, как смогла девушка достичь такой просветленности, которая даже ему была недоступна.

— А ты верни девушку в чувство и спроси сам, — ответил Будда.

Манджушри трижды обошел вокруг девушки и щелкнул пальцами, но безрезультатно. Он вознес ее на вершину небес и употребил все свои божественные силы, но так ничего и не добился. Шакьямуни сказал:

— Даже сто тысяч Манджушри не смогли бы вывести девушку из медитации. Но внизу, за пределами двенадцати сотен миллионов миров, находится бодхисаттва Неведения[76]. Он может сделать это.

В тот же миг бодхисатгва Неведения вырос из-под земли и отвесил поклон Шакьямуни, а тот велел ему пробудить девушку. Бодхисатгва Неведения подошел к девушке, щелкнул пальцами, и девушка тотчас очнулась.

Умэнь заметил: Старик Шакьямуни разыграл плутовскую сцену и был не слишком разборчив в средствах. Спрошу вас: если Манджушри, наставник семи будд, не смог вывести девушку из состояния самадхи, как удалось это сделать бодхисатгве Неведения, самому низкому из бодхисаттв? Тот, кто поймет скрытый смысл этого рассказа, сможет войти в царство великого сосредоточения духа, живя в мире суетного.

Один пробудил, другой не смог пробудить:

Ни один не изведал истинной воли.

Божественный лик рядом с гримасой демона:

Оба осрамились — и это в правилах игры[77].

43. Палка Шоушаня

Однажды наставник Шоушань выставил перед монахами свою палку-указку и дал им такое наставление:

— Если назовете это палкой, вы обнаружите свою привязанность к иллюзии. Если не назовете это палкой, вы отвернетесь от действительности. Как вы теперь назовете это?

Умэнь заметил: Если назовете это палкой, вы обнаружите свою привязанность к иллюзии. Если не назовете это палкой, вы отвернетесь от действительности. Вы не можете сказать и не можете не сказать. Говорите не мешкая! Говорите!

Выставив напоказ свою палку,

Он предавал смерти и спасал жизнь.

Иллюзия и действительность сплетены воедино,

Будды и патриархи молят о пощаде.

44. Посох Бацзяо

Бацзяо дал ученикам такое наставление:

— Если у вас есть посох, я дам вам его. Если у вас нет посоха, я отниму его у вас.

Умэнь заметил: Это помогает «перейти поток, когда нет моста», «вернуться домой в безлунную ночь»[78]. Но если назовете это посохом, вы стрелой полетите в ад.

То, чем можно измерить глубину всех вещей,

Мы держим в наших руках.

Мы подпираем этим небеса и опираемся на землю

И всюду возвещаем об истинном учении.

45. Кто это такой?

Наставник Уцзу сказал:

— Будда минувшего и Будда будущего — его слуги. Кто это такой?

Умэнь заметил: Опознать его — все равно что повстречать отца на людном перекрестке. Тебе не понадобится спрашивать других, не обознался ли ты.

Из чужого лука не стреляй.

На чужую лошадь не садись.

Не суди проступков других.

Не допытывайся о чужих делах.

46. Иди за вершину

Наставник Шисян спросил:

— Как может идти дальше тот, кто добрался до вершины шеста высотой в сотню локтей?

Другой старый учитель говорил:

— Тот, кто сидит на вершине шеста высотой в сотню локтей, кое-чего достиг в учении, но все-таки не понял главного. От вершины шеста нужно идти дальше и быть самим собой во всех десяти пределах света[79].

Умэнь заметил: Идти дальше за вершину шеста и притом вернуться к самому себе: тогда не будет места, где ты не был бы в чести. Но позволительно спросить: как же идти дальше вершины? Берегись!

Тот, у кого слеп глаз мудрости,

Мнит, что прочно сидит на вершине шеста.

Он свалится вниз и убьется насмерть —

Ведь он слепец, ведущий толпу слепцов.

47. Три испытания Доушо

Наставник Доушо, испытывая учеников, задавал им три вопроса[80]. Первый был таков: «Взявшись искать сокровенную истину, вы хотите лишь увидеть свою природу. Где же ваша природа?»

Второе испытание было таким: «Когда вы постигли вашу природу, вы становитесь свободны от жизни и смерти. Но если вы держите глаза закрытыми, как можете вы освободиться?»

Третье испытание было таким: «Если вы освободились от жизни и смерти, вы знаете, куда попали. Но если все четыре элемента[81] вашего тела распались, куда вы можете попасть?»

Умэнь заметил: Тот, кто ответит на эти три вопроса, будет повелителем всего мира. А тот, кто не ответит, пусть глотает поскорее, чтобы наесться досыта, и жует помедленнее, чтобы побороть голод.

В одном мгновении прозреваешь вечность всех кальп,

Вечность всех кальп — как одно мгновение.

Если прозреешь бездну одного мгновения,

Постигнешь и того, кто видит ее.

48. Единый путь Ганьфэна

Один монах спросил Ганьфэна:

— Будды всех десяти пределов света идут единым путем нирваны. Где начало этого пути?

Ганьфэн поднял свой посох, прочертил им в воздухе знак «один» и сказал:

— Вот оно.

Монах пошел к Юньмэню и задал ему тот же вопрос. Юньмэнь поднял над головой свой веер и сказал:

— Этот веер достигает тридцать третьего неба[82] и бьет по носу бога Диши. Он подобен карпу в Восточном море, который бьет хвостом по радуге, раскинувшейся в поднебесье.

Умэнь заметил: Один учитель опускается на дно моря и там вытирает грязь и подметает пыль. Другой учитель восходит на вершину горы и там поднимает волны до самого неба. Один хватает, другой отбрасывает, но оба поддерживают истинное учение одной рукой. Они подобны наездникам, которые стараются выбросить друг друга из седла. Но найти в мире достойного соперника для них нелегко. Если взглянуть на этих старцев оком истины, можно понять, что они так и не знали, где начало пути.

Прежде чем сделать первый шаг, ты уже у цели.

Прежде чем открыть рот, ты уже все сказал.

Прозрение приходит прежде, чем успеешь понять.

Так ты узнаешь, что всему есть исток.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АНЬВАНЯ

Почтенный наставник Чань Умэнь составил сорок восемь рассказов и высказал свои суждения об образцовых примерах древних мудрецов. Он уподобился торговцу лепешками, который силком запихивает свои изделия в рот прохожим, а те не могут ни проглотить их, ни выплюнуть. И хотя занятие это докучливое, Аньвань хотел бы бросить на раскаленную жаровню еще одну лепешку, доведя их число до «великого изобилия»[83], а потом, подобно всем прочим, предложить ее свету. Не знаю, окажется ли она по зубам почтенному наставнику. Если он сможет разжевать ее, свет сойдет с небес и земля содрогнется[84]. А если нет, пусть он положит ее к остальным сорока восьми и поджаривает до тех пор, пока она обуглится. Пусть говорит скорей! Пусть говорит скорей!

Сорок девятый рассказ

В сутре[85] сказано: «Прекрати, прекрати — об этом не скажешь. О моей утонченной истине нельзя даже помыслить».

Аньвань заметил: Откуда берется истина? Где скрывается утонченность? И если кто-нибудь назовет их, что случится? Разве один Фэнгань[86] распускал свой язык? Ведь и сам Будда был болтлив. Проделки этого старика сбили с толку не одну сотню поколений его потомков. Истину его причудливых речей ни ложкой не выловишь, ни в котелке не сваришь. Как ни старайся их понять, ошибки не избежишь. Люди вокруг спрашивают, как же нам быть в конце концов? Аньвань, смиренно сложив ладони, отвечает: «Прекрати, прекрати — об этом не скажешь. О моей утонченной истине нельзя даже помыслить». А теперь я выделю кружками[87] слова «нельзя помыслить» и покажу их каждому. Все пять тысяч свитков канона и врата недвойственности Вималакирти[88] сходятся в них.

Если тебе скажут, что огонь в фонаре,

Отвернись и не соглашайся.

Только вор сразу узнает вора:

Он все поймет с одного вопроса.

«Книга изречений»

Первоначальный вариант данной антологии был составлен в XV веке японским наставником чань Тоё Эйтё и носил название «Книга изречений» (Кю дзо си). Он включал в себя около пяти тысяч сентенций, извлеченных из буддийских сутр, наследия китайских учителей чань, а также конфуцианских и даосских книг и стихов китайских поэтов. Эти сентенции были сгруппированы по числу составлявших их иероглифов, начиная с односложных слов. Антология Тоё Эйтё в несколько расширенном виде была впервые напечатана в 1688 году под ее современным названием «Лес чаньских изречений» (Дзэнрин кюсю). С тех пор она стала одним из самых популярных в Японии компендиумов чань.

Перевод осуществлен по изданию: Дзэнрин кюсю/ Ред. и ком. Сибаямы Дзэнкэйя. Киото, 1952.

Изречения в одно слово

А!

Хэ!

Есть!

Оставь! Хватит!

Нет! Вышло!

Иди! Вернись!

Изречения в два слова

Как это?

Смотришь ли?

Нет меня.

Все забыто.

Изречения в три слова

Один, два, три!

Вор знает вора.

Одна пара глаз.

Один аромат чань.

Иди выпей чаю.

Смотри под ноги.

Не думай попусту.

Большая куча земли.

Вот это человек!

Раз взглянул и увидел.

Изречения в четыре слова

Отец и сын одной семьи.

Покоен сердцем, претворяет судьбу.

В словах есть эхо.

Дождь моет, ветер полирует.

Настоящий человек без положения.

Много лекарств — болезнь обострится,

Глупо упрямый — упрямо глуп.

Раздувай огонь по ветру.

Увидел зайца, пускай сокола.

Сиди спокойно, пей чай.

Всякое место достойно уважения.

У разбойника пустое сердце.

Многословные изречения

Один нож с двух краев режет.

Где рыба проплывет, там вода мутнеет.

Сидя в колодце, глядеть на небо.

Кто ищет человека, тот нарушает запрет на передви жение по ночам.

Когда приходит вода, появляются дамбы.

Прячься сам, но показывай свою тень.

Большая яшма не поддается обработке.

Разводить руками воду, чтобы найти волну. *

Один слепец соберет вокруг себя множество слепых.

Одно тело занимает весь мир.

Чистая луна не отбрасывает тени.

Слова правды проникновенны и холодны, как вода.

Горсть снега в раскаленной печи.

Когда в горах холодает, цветы расцветают.

В мертвой воде не прячутся драконы.

Тот, кто грустит, знает, как длинны ночи.

Настоящая яшма очень заметна в грязи.

Каменные истуканы друг другу шепчут на ухо.

В котле с кипящей водой нет холодного места.

Лягушка хоть и прыгуча, а из корзины не выпрыгнет.

В хорошем разговоре не все говорится.

Искусный мастер не оставляет следов.

Что невыразимо в словах, неистощимо в действии.

Зачерпни воду, и луна будет в твоей руке. Прикоснись к цветам, и их аромат пропитает твою одежду.

Когда ищешь огонь, находишь его вместе с дымом. Когда зачерпываешь воду из колодца, уносишь с собой луну.

Кто знает о том, что далеко за туманными волнами есть прекрасный мир мечты?

Десять лет я не мог найти дорогу назад, а теперь позабыл, откуда пришел.

Журчанье ручья слышнее в ночи. Краски гор ярче на закате.

Там, куда не проникают ни свет, ни мрак, повсюду один прекрасный вид.

Я полностью сбросил свою кожу. Осталось одно подлинное естество.

Встречаюсь с ним, но не знаю, кто он. Говорю с ним, но не знаю его имени.

Прямые речи лучше покрасневшего лица.

Сердитый кулак не бьет по улыбающемуся лицу.

На флейте, не имеющей отверстий, играть всего труднее.

Три человека удостоверяют, что черепаха — это черепаха[89].

Густой туман не скроет благоухания цветов.

Хороший торговец прячет свои богатства и кажется нищим.

Тот, кто думает, что обладает сиятельной мудростью, едет впереди осла и позади лошади.

Сверху — ни куска черепицы, чтобы прикрыть голову. Снизу — ни вершка земли, чтобы поставить ногу.

Стоит устам разомкнуться — и речь погибает. Стоит разуму устремиться к пониманию — и мысль умирает.

Если добрый человек проповедует ложное учение, оно становится истинным. Если дурной человек проповедует истинное учение, оно становится ложным.

Солнце и луна не могут осветить это полностью. Небо и земля не могут покрыть это целиком.

Охотящийся за оленем не видит горы. Охочий до золота не видит людей.

Небожителям, разбрасывающим цветы[90], некуда идти. Неверующим, собирающимся потешить свое любопытство, не на что смотреть.

Слива в прошлом году, ива в нынешнем: их краски и ароматы все те же, что и в старину.

У края небес встает солнце и заходит луна. За перилами террасы горы глубоки и воды холодны.

Он видит, как петляет река и вьется тропинка, но ему не ведомо, что он уже в стране Персикового источника[91].

Дикий гусь не имеет намерения оставить след на воде. Вода не имеет желания удержать отражение гуся.

Когда птицы не поют, гора еще покойнее.

Высохшее дерево, распустившийся цветок: такова весна за пределами этого мира.

Вторая попытка не стоит и половины медяка.

Когда чистое золото объято огнем, оно блестит еще ярче.

Раскаты моего смеха сотрясают Небо и Землю.

Мышь, забравшаяся в трубку для денег[92], не найдет выхода.

Вечность безбрежных просторов: один день ветра и луны.

С незапамятной древности и во веки веков оно выставляет себя на обозрение всех.

Когда откупоривают кувшин с соленой рыбой, вокруг с жужжанием роятся мухи. Когда кувшин опорожнен и вымыт, он тихо лежит в холодке.

Есть такие, кто и в пути не покидает дома. И есть такие, кто, покинув дом, не пребывают в пути.

Уток, вышитых на ковре, можно показать другим. Но игла, которой их вышивали, бесследно ушла из вышивки.

Перед моим окном всегда одна и та же луна. Но расцветают сливы — и луна уже другая.

Для покоя и сосредоточенности не нужны горы и воды. Когда сознание умерло, даже огонь приносит прохладу.

Когда ты воодушевлен, воодушевляйся. Там, где нет одухотворенности, — одухотворенность есть.

В корзине Бездонного покоится ясная луна. В чаше Безмыслия собирается чистый ветер.

Не ищи волос на панцире черепахи и рогов на голове зайца.

Правда не сокроет лжи. Кривое не заслонит прямое.

Простаки и мудрецы живут вместе. Драконы и змеи обитают вперемешку.

По закону не дозволяется пронести иголку. Частным образом проедет целый экипаж.

Не завидуй мудрецам. Не гордись своим умом.

Чтобы написать такие стихи, нужно прежде иметь такое сердце. Чтобы нарисовать такой портрет, нужно прежде постичь такой облик.

Великий муж мечтает подняться выше неба. Он не станет следовать путем Будды.

Не взять то, что даровано Небом, значит наказать себя. Не действовать, когда приходит время, значит себя погубить.

Речь — клевета. Молчание — ложь. За пределами речи и молчания есть выход.

В гуще белых облаков не видно белых облаков. В журчанье ручья не слышно, как журчит ручей.

Слепота — ясность зрения, глухота — чуткость слуха, опасность — это покой, удача — это несчастье.

В весенний день и лунную ночь кваканье лягушки оглашает целый мир и объединяет всех в одну семью.

Есть нечто, существующее прежде Неба и Земли, не имеющее формы, погребенное в безмолвии. Оно — господин всех явлений и не подвластно смене времен года.

Когда наступит великая смерть, осуществится великая жизнь.

Где много глины, будды велики. На большой воде корабли высоки.

Чтобы пересечь этот суетный мир, нужно знать дорогу. Чтобы прописать лекарство, нужно знать причину болезни.

Без угломера и циркуля не установишь квадратное и круглое. Без отвеса не определишь прямое и кривое.

Над ветками, не имеющими почек, кружат золотые фениксы. Под деревом, не отбрасывающим тени, бродят яшмовые слоны.

Одна стрела сбивает одного орла. Две стрелы — это уже слишком много.

На Пути нет хоженых троп. Тот, кто им следует, одинок и в опасности.

Когда поднимается одна пылинка, в ней содержится вся земля. Когда распускается один цветок, раскрывается целый мир.

Когда дерево сохнет, листья опадают.

Принимая наставления, ты должен постигать их исток. Не меряй их собственными мерками.

Когда проплывает рыба, вода мутнеет. Когда пролетают птицы, падают перья.

Пошевелись — и появится тень. Осознай — и родится лед. Но если не двигаться и не сознавать, неминуемо окажешься в норе дикой лисы.

Тот, кто, сидя у тигра на шее, хватается за тигриный хвост, не годится даже в ученики. Когда голова буйвола исчезает и показывается голова лошади — это не удивительно.

Где кончаются дороги мысли — там начинай внимать. Где слова перестают выражать — там начинай созерцать.

Утверждением ничего нельзя утвердить. Отрицанием ничего нельзя отвергнуть.

Одну фразу, существующую до слов, не передадут и тысячи мудрецов. Одна нить перед нашими глазами не прервется целую вечность.

Золотой Будда не переправится через плавильный котел. Деревянный Будда не переправится через огонь. Глиняный Будда не переправится через реку.

Весь мир не спрячешь, близкое и далекое друг друга выявляют, прошлое и настоящее меж собой разнятся.

В одной фразе — жизнь и погибель, в одном поступке— свобода и рабство.

На вершине священной горы травы растут без корней. Не ведая о весеннем ветре, цветы цветут сами по себе.

В десяти пределах света нет стен. В четырех стенах крепости нет ворот.

Вдыхая, он не пребывает в мире теней. Выдыхая, не касается мира вещей.

Каждый голос — голос Будды. Каждая форма — форма Будды.

В сухом дереве рев дракона. В древнем черепе ясный зрачок.

Мой путь лежит за краем голубых небес, — там, где белые облака плывут неостановимо.

Когда курам холодно, они взлетают на дерево. Когда уткам холодно, они бросаются в воду.

У хорошего кузнеца скапливаются горы необработанного железа. У дверей искусного лекаря собирается толпа больных.

На вершине одинокой скалы он свистит при луне и грезит среди облаков. В пучине великого океана он вздымает бурю и скользит по волнам.

Прими слепоту за ясность зрения, а глухоту за острый слух. Восприми опасность как обетование покоя, а удачу — как вестницу несчастья.

Искать мудрость вне себя — верх глупости.

Хун Цзычэн «Вкус корней»

Вот книга, которая способна дать, пожалуй, самое верное и в своем роде даже полное представление о тысячелетней мудрости Китая — о традиционных жизненных идеалах, представлениях о добре и красоте, о темах размышлений и чувстве юмора, о самом способе мировосприятия. Глубина и строгость мысли автора, свежесть его наблюдений и, главное, безупречная искренность суждений заслуженно принесли ей славу лучшего сборника афоризмов в Китае. Впрочем, о личности автора, которого звали Хун Инмин (литературное имя Хун Цзычэн), сохранились весьма скудные и по большей части лишь косвенные сведения в аннотированном указателе к крупнейшему книжному своду старого Китая, «Полному собранию книг по четырем разделам» (XVIII в.)

Хун Цзычэн упоминается как автор сборника жизнеописаний буддийских и даосских святых под названием «Чудесные деяния бессмертных и будд». Там же сообщается, что Хун Цзычэн жил во времена правления императора Ваньли (1573–1619) и что он носил прозвище «Человек Дао, вернувшийся к Изначальному». Такое прозвище свидетельствует о принадлежности Хун Цзы-чэна к даосской школе или, по крайней мере, о его симпатиях к даосизму. Впрочем, словосочетание «человек Дао» было традиционным самоназванием буддийских монахов Китая, а во времена Хун Цзычэна оно вошло в обиход народных сект, приверженцы которых, не принимая формально монашеского сана, придерживались правил монашеской жизни в миру.

Уже составители «Полного собрания книг по четырем разделам» не знали в точности, откуда был родом Хун Цзычэн. Некоторые косвенные свидетельства позволяют предположить, что он родился в провинции Сычуань, а впоследствии поселился в низовьях Янцзы — центре культурной жизни тогдашнего Китая. Известно также, что его учителем был авторитетный ученый и писатель Юань Хуань (1533–1606), автор ряда нравоучительных книг. Юань Хуань был большим поклонником даосизма, носил прозвище «Человек Дао, постигший Обыкновенное», но, подобно многим современникам, полагал, что «три учения» Китая — конфуцианство, буддизм и даосизм — по-разному выражают общую для всего мира истину. По-видимому, в молодости Хун Цзычэн пытался сделать карьеру конфуцианского ученого и лишь в зрелую пору жизни обратился к даосизму и буддизму.

Во всяком случае, в аннотации к буддийскому разделу «Чудесных деяний бессмертных и будд» некий почитатель буддизма по имени Фэн Мэнчжэнь сообщает: «Господин Хун Цзычэн в юные годы мечтал о суетной славе, а на склоне лет занялся созерцанием пустоты». Разочарованность миром официозной конфуцианской учености, который издалека кажется возвышенным и блестящим, а вблизи оказывается нестерпимо пошлым и косным, прорывается во многих изречениях «Вкуса корней». Таким образом, в творчестве Хун Цзычэна отразилась весьма типичная для литераторов старого Китая судьба: быть конфуцианцем по образованию, но буддистом и даосом по мировоззрению.

Книга Хун Цзычэна создавалась, по-видимому, в первое десятилетие XVII века и была закончена не позднее 1612 года, когда умер Юй Кунцзянь, автор предисловия к ней. Название сборника навеяно, скорее всего, сентенцией ученого Ван Сяньминя, гласящей: «Тому, кто разжевывает корни овощей, любое дело по плечу». Слышится в ней и призыв к познанию радостей безыскусной, чуждой роскоши и фальши высшего света жизни, ведь овощи — пища бедняков. Русское название книги, надеемся, достаточно ясно выражает главный пафос заметок китайского моралиста и созерцателя. В англоязычной литературе сборник Хун Цзычэна обычно именуется как Сга$$-КоогЛа11<. Французская переводчица книги М. Валетт-Эмери, предпочла сохранить ее оригинальный, но, к сожалению, несколько неуклюже звучащий для современного уха заголовок «Ргоро$ $иг 1а гаапе с!е$ 1едите$», «Касательно корней овощей» (см. библиографию в конце предисловия).

Впервые афоризмы Хун Цзычэна были изданы с предисловием Юй Кунцзяня в 1624 году в качестве приложения к даосской энциклопедии «Восемь книг об укреплении жизни».

Изречения разделены на две части. Согласно общепринятому мнению (в известной мере условному), сюжеты первой части касаются в основном правил жизни в миру, тогда как вторая часть книги посвящена внутренней жизни. Издание 1624 года в Китае больше не воспроизводилось и спустя некоторое время стало большой редкостью. Однако оно попало в Японию и там приобрело необыкновенную популярность. Еще и сегодня оно считается там одной из лучших нравоучительных книг и, между прочим, превосходным пособием для деловых людей. Именно это первоначальное издание послужило основой для публикаций книги Хун Цзычэна в современной Японии и на Тайване. Заметим, что в КНР афоризмы Хун Цзычэна стали публиковать лишь с конца 80-х годов — прежде их числили по разряду «религиозной пропаганды».

Существует еще одно издание «Вкуса корней», которое появилось в 1786 году. В этом издании автор назван Хун Инмином, оно включает в себя 386 высказываний, разбитых по пяти рубрикам, и содержит предисловие, написанное неким Больным мужем с Трех гор. Последний характеризует книгу Хун Цзычэна как собрание поучительных суждений о «жизни в свете и в уединении, повседневной добродетели и сострадании, прозрении чань и красоте вещей, мудрости буддизма и конфуцианства…». Автор предисловия, по его словам, не видел первоначального издания и основывался на издании времен цинского императора Канси, где суждения тоже были сгруппированы по пяти темам (всего их насчитывалось 235). Этой версии следует большинство современных китайских издателей книги Хун Цзычэна. Нередко в этих изданиях содержатся дополнительные подборки изречений, так что общее число сюжетов в них достигает 575.

Настоящий перевод основан на сохранившемся в Японии тексте первоначального издания книги Хун Цзычэна — бесспорно, наиболее аутентичном из всех доступных сегодня. Переводчик пользовался следующими изданиями книги Хун Цзычэна:

Сайкотан (Вкус корней) / Ред. и ком. Имаи Усабуро. Токио, 1975.

Синь и цай гэнь тань (Новое толкование «Цай гэнь тань») / Ком. УЦзягоу. Тайбэй, 1998.

Цай гэнь тань хоу цзи синь чжу (Новые комментарии ко второму собранию изречений «Цай гэнь тань») / Ком. Ван Цзиньсян. Тайбэй, 1985.

Предисловие автора

Тому, кто порвал узы света и избрал стезю одиноких, кто живет затворником в камышовой хижине, радостна встреча с понимающим мужем и не доставит радости общение с чуждыми людьми.

Он не станет попусту спорить о книгах древних мудрецов, но не сочтет пустой жизнь в обществе простых людей среди волшебных красот заоблачных гор. На лоне вод и посреди зеленых долин он будет внимать напевам пахарей и рыбаков и не допустит в сердце алчность и гордыню, не попадет в тенеты пагубных страстей. Так, держась вдали от многословных речей и изощренных рассуждений, он проживет свой век в довольстве.

Мой друг Хун Цзычэн принес мне свою книгу «Вкус корней» и попросил сделать к ней надпись. Поначалу у меня не было желания ее читать. Но вот когда мне удалось отрешиться от суетных забот, я взял ее в руки и понял, что она прямо указывает на сокровенную истину жизни, раскрывает тайну человеческих чувств и уносит в заоблачные выси. В этом огромном мире между Небом и Землей она заставляет задуматься о том, что пребывает в нас самих. А среди суетных страстей света она воспитывает самые возвышенные помыслы. Столь тверд и продуман слог автора, подобный зеленой роще и синим горам. Столь непринужденна и изящна его речь, подобная полету коршуна в небе и скольжению рыб в воде.

Поистине, слова этой книги не из тех досужих суждений, что влетают в ухо, чтобы тут же слететь с языка. Для мира они подобны целительному уколу лекарской иглы. Поистине, они заставляют людей очнуться от сна. Название же книге дано: «Корни овощей». Видно, писана она так же усердно и заботливо, как растят овощи в огороде. Можно представить, сколько труда и вдохновения в нее вложено!

Почтенный Хун говорил: «Небо обременило меня немощью тела, а я поборю ее вольностью сердца.

Небо послало мне тяжкие испытания, а я преодолею их, храня верность возвышенной правде». Он черпал силы в невзгодах: вот о чем нужно долго думать. И я без лишних слов хочу во всеуслышание объявить: в корнях овощей таится истинный вкус!

Писал Господин Трех Пиков Юй Кунцзянь

Собрание первое

1

Тот, кто живет по правде, будет отвергнут светом разве что на короткое мгновение.

Тот, кто упивается властью, будет проклят людьми навеки. Постигший истину муж взыскует вещи, которых нет в мире вещей, и думает о том, что с ним станет, когда его не станет. Он предпочтет мимолетную неприязнь света при жизни вечному проклятию после смерти[93].

2

Если не привязываться к миру, то и мирская грязь к тебе не пристанет. Если глубоко вникать в дела мира, тогда и механический ум[94] глубоко проникнет в тебя. Поэтому благородный муж в своих устремлениях более всего привержен безыскусному, а в деяниях своих превыше всего ценит непосредственность.

3

Помыслы благородного мужа — как голубизна небес и сияние солнца: не заметить их невозможно. Талант благородного мужа — как яшма в скале и жемчужина в морской пучине[95]: разглядеть его непросто.

4

Власть и выгода, блеск и слава: кто не касается их, тот воистину чист. Но тот, кто касается, а не запятнан ими, чист вдвойне. Многознайство и хитроумие, сметливость и проницательность: кто лишен их, воистину возвышен. Но тот, кто ими наделен, а не пользуется, возвышен вдвойне.

5

В жизни часто приходится слышать неугодные речи[96] и заниматься делами, которые доставляют неудовольствие. Но только так мы найдем оселок, на котором отточится наша добродетель. А если слушать лишь то, что угодно слышать, и думать лишь о том, о чем приятно думать, всю жизнь проживешь, словно одурманенный ядовитым зельем[97].

б

Когда дует свирепый ветер и льет проливной дождь, неуютно даже зверям и птицам. Когда ярко светит солнце и веет ласковый ветерок, даже деревья и травы дышат бодростью.

Отсюда можно понять: мир природы не может прожить и дня без согласия, а сердце человека не может прожить и дня без радости[98].

7

Ни в кислом, ни в соленом, ни в горьком, ни в сладком нет настоящего вкуса.

Настоящий же вкус неощутим[99]. Ни незаурядный ум, ни поразительный талант не есть достоинства настоящего человека. Достоинства настоящего человека неприметны.

8

Небо и Земля вовек недвижимы, а эфир[100] меж ними ни на миг не приходит к покою. Солнце и луна днем и ночью бегут друг за другом, а в бездне времен ничто не меняется.

Поэтому благородный муж в час досуга должен думать о том, что не терпит промедления, а в минуту решительных действий должен быть празден.

9

Когда в ночной тишине покойно сидишь в одиночестве и внимаешь своему сердцу[101], постигаешь тщету всех мыслей, и тебе открывается твоя подлинная природа. В такие моменты прозреваешь в себе великую силу бытия[102] и вдруг понимаешь, что, даже обретя в себе правду, трудно избавиться от суетных мыслей. И тогда тебя охватывает великий стыд.

10

Добротой часто можно причинить вред, поэтому, желая сделать добро, тщательно все обдумай. Из неудачи нередко можно извлечь полезный урок, поэтому промахи — лучшее подспорье делу.

11

Среди тех, кто питается отрубями, много людей чистых, как лед, и благородных, как яшма. Среди тех, кто носит платье, расшитое драконами, и ест из яшмовой посуды[103], много таких, которые готовы рабски гнуть спину и угождать другим. Тот, кто хранит чистоту помыслов, должен уметь отказаться от заманчивого куска.

12

Если поля перед нашим взором расстилаются широко, вид их не забудется. Если добро, которое мы оставим после себя, распространится далеко, память о нем не оскудеет.

13

На узкой тропе придержи шаг и дай пройти путнику, идущему навстречу. За едой возьми себе третью часть, а остальное отдай ближнему. Вот секрет того, как всегда быть счастливым в этом мире.

14

Совсем необязательно заниматься великими делами: если ты прогнал суетные мысли, — значит, ты достиг величия. Совсем не обязательно изумлять мир своей ученостью: если ты освободился от власти вещей, — значит, ты познал, что такое мудрость.

15

Имея друга, дай ему втрое больше, чем себе. Живя в одиночестве, сохрани в себе хотя бы крупицу первозданной чистоты сердца.

16

В получении наград не будь впереди других. В совершении добрых дел не будь позади других.

Получая от других, не бери больше того, что тебе положено. В добрых делах не делай меньше того, что тебе доступно.

17

В круговороте мирской жизни отступить на шаг не зазорно. Отступление — залог продвижения вперед[104]. Позволить другому взять твою долю — вот счастье. Помощью другим держится подлинная помощь себе.

18

Величайшее достижение в этом мире перечеркивается одним словом: гордыня. Величайшее преступление в этом мире перечеркивается одним словом: раскаяние.

19

Громким именем и доброй славой не следует пользоваться одному. Поделившись ими с другими людьми, можно избежать многих неприятностей и сполна прожить свою жизнь.

Постыдные поступки и дурную репутацию не следует целиком приписывать другим. Взяв их часть на себя, можно, сокрыв свет собственных добродетелей, взращивать в себе правду[105].

20

Если в каждом деле прозревать нечто вовек неосуществимое, то и сам Творец всего сущего[106] не сможет тебя покарать, а боги и духи не смогут ничего отнять[107]. Если же стараться каждое дело непременно доводить до совершенства и во всем добиваться полного удовлетворения, душа зачерствеет, и все вокруг будет нагонять на тебя тоску.

21

В каждой семье есть истинный Будда. В сутолоке каждого дня есть праведный Путь.

Когда люди могут, не кривя душой, жить в согласии и с радостью говорить друг другу приветливые слова, когда родители и дети любят друг друга и живут душа в душу, это в тысячу раз выше «регулирования дыхания» и «созерцания сердца»[108].

22

Есть люди с рождения живые и деятельные. Они — как молния в тучах или пламя свечи на ветру. Есть люди, от природы пребывающие в покое. Они — как «мертвый пепел и высохшее дерево»[109]. Но лучше всего быть подобным неподвижным облакам в поднебесье и покойной глади вод на земле, и пусть в облаках парят коршуны, а в воде резвятся рыбы[110]. Вот образ сознания, претворившего в себе Путь[111].

23

Не следует слишком горячо укорять других за их недостатки. Думай о том, чему хорошему эти люди могут научиться.

Воспитывая других на добром примере, не стремись непременно проявлять чудеса добродетели. Делай лишь то, чему и другие могут последовать.

24

Навозные личинки утопают в нечистотах, но, превратившись в цикад, пьют росу под осенним ветром. Гнилушка не испускает света, но, превратившись в светляка[112], сияет под осенней луной. Не следует забывать, что чистое всегда выходит из грязи, светлое всякий раз рождается из тьмы.

25

Честолюбие и гордыня — обманчивое возбуждение духа. Стоит это возбуждение унять, как проступают истинные свойства натуры.

Страсти и заботы проистекают из суетности сознания. Побори суетное сознание, и в тебе проявится сознание истинное.

26

Если, наевшись, думать о пище, даже самые изысканные яства не пробудят аппетита. Если, удовлетворив похоть, думать о любовных утехах, не возникнет охоты им предаваться.

Вот почему, раскаиваясь в содеянном прежде, можно сбросить с себя наваждение наших страстей, Тогда характер станет незыблем, а поступки — безупречными.

27

Сидя в коляске вельможи, нельзя не мечтать о покое лесов на горных вершинах.

Живя у лесного ручья, нельзя не думать о заботах мужей, ведающих управлением государством.

28

Живя в свете, не стремись к успеху. Не совершить ошибки — уже успех.

Поддерживая отношения с людьми, не ищи их милости. Не заслужить их ненависти — уже милость.

29

Трудиться, не страшась лишений, — великая доблесть. Но если чрезмерно истязать себя, не будешь знать ни истинного отдохновения, ни истинной радости

Хранить целомудрие — великая добродетель. Но ее ли слишком заботиться о своей репутации, не сможешь помочь людям и быть полезным другим.

30

Оценивая тех, кто попал в затруднительные обстоятельства, примечай, о чем они мечтают.

Оценивая тех, кто добился почета и славы, примечай, как они проводят остаток своих дней.

31

Людям богатым и знатным следует быть великодушными и милостивыми, а они, напротив, завистливы и бессердечны. Выходит, хоть они богаты и знатны, а поведением своим обкрадывают и унижают себя. Как им не быть счастливыми?

Просвещенные люди должны скрывать свою мудрость, а они, напротив, выставляют ее напоказ всему

свету. Выходит, хоть они просвещенны, а страдают скудоумием и тупостью. Как им не выглядеть дураками?

32

Лишь пожив внизу, узнаешь, как опасно взбираться наверх. Лишь побывав в темноте, узнаешь, как ярок солнечный свет. Лишь храня покой[113], узнаешь, как много сил тратят те, кто пребывает в движении. Лишь пестуя молчание, понимаешь, сколь суетно многословие.

33

Лишь отрешившись от мыслей о славе, богатстве и власти, можешь освободиться от пошлости. Лишь отрешившись от мыслей о праведной жизни, человечности и долге[114], можешь приобщиться к мудрости.

34

Жажда приобретений не безнадежно ранит разум. Наши замыслы и воображение — вот главные враги разума. Звук и цвет не обязательно скрывают правду. Наш рассудок — вот что наглухо загораживает ее от нас.

35

Людям свойственно колебаться и менять решения. Мирские пути запутанны и опасны. Там, где нельзя пройти, нужно уметь отступить на шаг. Там, где можно пройти, будь учтив с другими[115].

36

При встрече с низким человеком нетрудно быть резким, но трудно не питать отвращения. При встрече с благородным мужем нетрудно быть почтительным, но трудно быть безупречно вежливым.

37

Лучше сохранять младенческое целомудрие духа и гнать прочь хитроумие: тогда после смерти возвратишь Небу и Земле частицу неиспорченной жизненной силы[116].

Лучше отречься от роскоши и находить удовольствие в малом: тогда после смерти оставишь миру свое чистое имя.

38

Тот, кто покоряется демонам, прежде пасует перед собственным сердцем. Обуздай свое сердце, и все демоны твоей души рассеются[117].

Тот, кто увлечен соблазнами мира, прежде дает увлечь себя своим страстям. Когда страсти подвластны человеку, соблазны мира не тронут его сердце.

39

Круг учеников должно отбирать с тем же тщанием, что и круг знакомств благонравных девиц. Один беспутный человек в нем подобен сорной траве, проросшей посреди ухоженных всходов: с такого поля уже никогда не соберешь отборное зерно.

40

Давая волю желаниям[118], не радуйся красивым вещам и не позволяй себе увлечься ими. Стоит хотя бы раз возжелать их, и ты увязнешь в трясине на тысячу сажен.

Предаваясь думам о правде, не страшись трудностей и не отступай перед ними. Стоит отступить хотя бы на шаг, и ты будешь отброшен назад за тысячу гор.

41

Хлопотливый человек заботится и о себе, и о других, никогда не оставаясь безучастным. Равнодушный чело-

век не заботится ни о себе, ни о других, будучи ко всему безразличен. Благородный муж умеет соблюдать меру. Он не слишком хлопотлив и не слишком безучастен.

42

Он богат, а я возвышен духом[119]. У него высокий чин, а я следую долгу[120]. Благородный муж никогда не позволит сильным мира сего связать себя.

Человеческое упорство одержит верх даже над Небом. Постоянство помыслов перевернет целый мир. Благородный муж от самого Творца сущего не примет обличья помимо своей воли.

43

Если не стремишься хотя бы немного возвыситься над собой, всю жизнь будешь чистить одежду в пыли и мыть ноги в грязи. Как же тут очиститься?

Если хотя бы немного не отстранишься от мира, будешь подобен мотыльку, летящему в огонь, и барану, бодающему плетень[121]. Как же тут обрести покой и счастье?

44

В учении главное — хранить постоянство помыслов и идти прямо, никуда не сворачивая. Если, взращивая в себе добродетель, не отказываться от мыслей о заслугах и славе, никогда не достигнешь цели. Если, читая книги, думать о том, как лучше выказать свою ученость, в душе не будет покоя.

45

В каждом человеке живут великая любовь и великое милосердие. Нет разницы между сердцем Вэймо[122] и сердцем мясника. Любое место может внушить нам подлинное чувство. Нет разницы между дворцом из золота и камышовой хижиной. Но стоит стеснить свои чувства и отвернуться от своего сердца, как промах на вершок уведет от истины на тысячу ли[123].

46

Чтобы продвигаться по стезе добродетели и взращивать в себе правду, нужно быть бесстрастным, как дерево или камень. Стоит лишь единожды что-либо возжелать, и ты окажешься в плену страстей.

Чтобы приносить пользу миру и водворять порядок в государстве, нужно быть безучастным, как плывущее облако и водная гладь. Стоит лишь единожды увлечься чем-либо, и ты погрязнешь в пустых тревогах.

47

Удачливые люди не рассуждают о том, как быть спокойным и счастливым. Даже видя во сне духов, они не теряют самообладания. Неудачники не замечают, как у них все валится из рук. Даже в веселой шутке они усматривают козни.

48

Если заболит печень, испортится зрение. Если заболят почки, ослабнет слух[124]. Болезнь гнездится там, где она не видна, а проявляется в том, что всем заметно. Благородный муж, стремясь не иметь видимых прегрешений, прежде не совершает прегрешений там, где их никто не может заметить[125].

49

Среди приятных вещей нет ничего приятнее пренебрежения делами. Среди неприятных вещей нет ничего неприятнее отягощенности заботами. Только тот, кто изнемогает от забот, знает, что праздность — счастье. Только тот, кто не ведает волнений, знает, что отягощенность заботами — горе.

50

В просвещенный век следует быть прямым. В смутный век следует быть искривленным. А в наше время можно быть и прямым, и искривленным.

С хорошими людьми следует быть радушным, с дурными — строгим. С обыкновенными людьми можно быть и радушным, и строгим.

51

О своих заслугах перед другими не следует помнить, но о своих прегрешениях перед другими не помнить нельзя.

О милости других к себе нельзя забывать, но нанесенные другими обиды нужно уметь забыть.

52

Когда, делая добро, не думаешь о себе и других, одна горсть зерна одарит милостью как тысяча пудов хлеба. Когда, помогая другим, бахвалишься своей щедростью и требуешь благодарности, сотня золотых не принесет пользы даже на полмедяка.

53

Люди между собой то ладят, то не ладят, но можно ли сделать так, чтобы все вокруг соглашались только с тобой?

Каждому что-то нравится, а что-то не нравится, но может ли быть так, чтобы всем нравилось то, что нравится тебе?

Сравнивай свои желания с желаниями других и делай для себя выводы — вот простой способ учиться мудрости в этом мире.

54

Только когда сердце очищено от скверны, можно браться за чтение книг и изучение древности. Иначе, узнав про один добрый поступок, захочешь извлечь из него пользу для себя, а услыхав одно умное слово, захочешь оправдать им свои пороки. Учиться с такими мыслями в голове — все равно что «дарить оружие врагу и посылать провиант разбойникам»[126].

55

Скряги, даже если богаты, полагают, что живут в нужде. Им не понять, отчего бессребреники, хоть и бедны, а всего имеют в избытке.

Люди честолюбивые упорно трудятся, но труд им не в радость. Им не понять, отчего те, кто не хвастает способностями, беззаботны и хранят в себе «полноту подлинности»[127].

56

В учении не равняться на великих мудрецов — значит быть рабом грифеля и доски для письма. На государственной службе не любить простых людей — значит украсть платье и шапку чиновника. Вести ученые разговоры и не заботиться о своем поведении — значит предаваться пустословию. Ведать важным делом и не думать об упрочении добродетели — значит пускать пыль в глаза[128].

57

В сердце каждого человека хранится одно правдивое послание, но оно погребено под обрывками обветшалых книг. В сердце каждого человека звучит один правдивый напев, но его заглушают распутные песенки и буйные крики. Тот, кто предан учению, должен отмести все внешнее и напрямую постичь изначальное. Только тогда он поймет, что есть подлинного в жизни.

58

В страдании часто находишь утешение. А когда тебе вдруг открывается истина, тотчас становится горько, что не смог ее удержать.

59

Когда богатство, знатность и слава приобретаются добродетелью, они подобны лесным цветам, пышно цветущим на воле.

Когда они приобретаются заслугами, они подобны цветам, выращенным на клумбе.

Когда они приобретаются властью, они подобны цветам в вазе, отрезанным от корня и обреченным на увядание.

60

Когда весной наступают ясные и теплые дни, цветы расцветают многокрасочным ковром и птицы поют сладкие песни. Добродетельный муж дорожит тем, что принадлежит к кругу избранных и живет в тепле и сытости. Он не стремится щегольнуть красивым словом и блеснуть красивым поступком. Даже если он прожил в мире сто лет, кажется, будто он не пробыл в нем и дня.

61

В учении важно быть сосредоточенным и строгим, но иной раз необходимо быть беспечным. Если вечно отказывать себе в радостях и утехах, утратишь в себе животворный дух весны и уподобишься мертвящему дыханию осени. Как же тогда помогать жизни вещей?

62

Подлинное бескорыстие не выставляется напоказ. Тот, кто хочет прослыть бескорыстным, делает это из жадности.

Великое мастерство кажется безыскусностью. Тот, кто щеголяет своим искусством, выказывает свое неумение.

63

Когда жертвенный сосуд полон, он опрокидывается. Копилка цела, когда пуста. Благородный муж предпочтет отсутствующее наличному. Он примет то, в чем чего-то недостает, и отвергнет то, что наполнено[129].

64

Покуда не вырвешь из сердца ростки тщеславия, даже презирая богатства удельного владыки и довольствуясь тыквой-горлянкой[130], не сможешь избавиться от пошлых мыслей.

Покуда не приведешь к покою свой дух, даже ратуя за счастье всей земли и творя благо для всех времен, не будешь счастлив.

65

Когда на сердце светло, в темном подземелье блещут небеса. Когда в мыслях мрак, при свете солнца плодятся демоны.

66

Люди считают, что обладать славой и высоким положением — великая радость. Им невдомек, что радость отсутствия славы и высокого положения — самая искренняя.

Люди считают, что терпеть голод и холод прискорбно, а не знают, что скорбеть, не страдая от голода и холода, горше всего.

67

Когда, содеяв зло, человек боится, что о том узнают, путь к добру ему еще не заказан.

Когда, сделав добро, человек радеет, чтобы о том узнали, он будет творить только зло.

68

Движущая сила Небес непостижима. Она сгибает и расправляет, расправляет и сгибает. Она играет героями и ломает богатырей. Благородный муж покорен даже невзгодам. Он живет в покое и готов к превратностям судьбы. И Небо ничего не может с ним поделать.

69

Мучимые страстями души пышут огнем. Такие испепелят любого на своем пути.

Лишенные милосердия холодны, как лед. Такие заморозят каждого, кого повстречают.

Те, кто привязан к вещам, подобны тухлой воде и гнилому дереву: жизнь уже ушла от них. Такие никогда не смогут сотворить добро или сделать кого-то счастливым.

70

Счастья никакими ухищрениями не добьешься. Учись радоваться жизни — вот лучший способ привлечь счастье.

Беды никакими стараниями не избегнешь. Гони от себя злобу — вот лучший способ держаться подальше от беды.

71

Если из десяти слов девять истинны, не считай это достижением. Достаточно одному слову не быть истинным, и оно соберет вокруг себя тучу лжи. Если из десяти замыслов девять удались, не считай это успехом. Достаточно одному замыслу остаться неосуществленным, как вокруг вырастет лес укоров.

Вот почему благородный муж ценит молчание и отвергает суетность. Он ценит безыскусность и отвергает хитроумие.

72

В теплую погоду все живое растет, в холодную — умирает. Те, кто холоден душой, не смогут познать радость, даже если их осенит милость Небес. Только те, у кого горячее сердце, могут изведать вечное счастье и неизбывную любовь.

73

Путь небесной истины необозримо широк: стоит лишь немного помечтать о нем, и на сердце становится легко и привольно.

Путь людских страстей поразительно узок: стоит вступить на него, и вокруг будут только колючие травы да грязные лужи.

74

Беды и радости притираются друг к другу. Когда они притрутся без остатка, родится счастье, и такое счастье будет нерушимым.

Сомнение и вера друг друга поправляют. Когда они полностью поправят друг друга, появится знание, и такое знание будет полным.

75

Сознание не может не быть пустым. Когда оно пусто, в нем поселяется истина. Сознание не может не быть наполненным. Когда оно полно, в нем нет места для желания обладать вещами[131].

76

Там, где грязь, кишит жизнь. Где вода чиста, не бывает рыбы[132]. Благородный муж не должен чураться мирской грязи и не должен слепо подражать образцам непорочного поведения.

77

Необъезженную лошадь можно приучить к упряжке. Металлу, плавящемуся в тигле, можно придать нужную форму. Только из скучающего бездельника до конца жизни ничего не выйдет.

Байша[133] говорил: «Иметь много болезней не зазорно. А вот если за всю жизнь ничем не переболел, — это беда». Вот истинно мудрое суждение.

78

Если у человека появится хотя бы одна корыстная мысль, его твердость обернется малодушием, знание — безрассудством, милосердие — жестокостью, а чистота — пороком. Вся жизнь его будет загублена.

Вот почему древние считали бескорыстие величайшим достоянием. Тот, кто обладает им, вознесется над целым миром.

79

Зрение и слух — внешние разбойники. Желания и замыслы — разбойники внутренние.

Нужно, чтобы Хозяин[134], не позволив себя усыпить, покойно восседал в главном зале дома[135]. Тогда разбойники превратятся в слуг.

80

Лучше оберегать достигнутое, чем мечтать о несвершенном. Лучше предотвратить будущую ошибку, чем сожалеть о прошлом прегрешении.

81

Поведение должно быть возвышенным, но не причудливым. Мысли должны быть тонкими, но не мелочными. Характер должен быть уравновешенным, но не безвольным. Манеры должны быть благопристойными, но не жеманными.

82

Налетит ветер — и бамбук зашумит. Умчится ветер, и бамбук умолкнет. Летящий гусь отразится на поверхности замерзшего пруда. Улетит гусь — и на льду не останется его тени.

Благородный муж занимается делами постольку, поскольку в этом есть нужда. Дело кончится — и сознание его вновь становится пустым[136].

83

Целомудренный человек всем приятен. Добрый человек мудро уладит спор. Разумный человек не станет докучать своим любопытством. Честный человек не возгордится.

Такие люди подобны меду, который не приторен, и соли, которая в меру положена в пищу. Вот это и есть высшая добродетель.

84

В бедном доме чисто метут пол. Женщина, познавшая нужду, тщательно укладывает волосы. Где красота не порождена роскошью, прекрасно целомудрие духа. Так может ли благородный муж, коли доведется ему изведать печали и тяготы, впасть в отчаяние и изменить своим идеалам?

85

Будь сосредоточен в час досуга — это тебе пригодится, когда будешь спешить. Не расслабляйся в час покоя — это пригодится, когда будешь действовать. Не обманывай в темноте[137] — это пригодится, когда будешь на виду.

86

Следи за тем, как в тебе рождаются мысли: так ты сможешь перевести низменное желание на праведный путь. Вот так порочная мысль способна привести к духовному просветлению пробуждаясь, обретаешь подлинное сознание[138]. Обретя же истинное сознание, весь меняешься.

Здесь кроется загадка[139] того, как в беде приходишь к счастью, а в смерти возвращаешься к жизни. Разрешить ее нелегко,

87

В покое очищаются мысли, и ты видишь истинную суть сердца. В праздности дух становится легким, и ты прозреваешь истинный исток сердца. В безмятежности помыслы становятся глубокими, и ты постигаешь истинную основу сердца. Для того чтобы узреть свое сердце и прикоснуться к подлинному, нет ничего лучше этих трех состояний.

88

Покой среди покоя — не истинный покой. Лишь когда обретешь покой в движении, воистину постигнешь небесную природу[140]. Веселье среди веселья — не истинная радость. Лишь когда обретешь радость в печали, поймешь, чем живет сердце.

89

Отказываясь жить для себя, не поддавайся сомнениям. Если позволишь сомнениям завладеть тобой, будешь стыдиться своих возвышенных намерений.

Делая добро, не требуй от людей благодарности. Если будешь требовать благодарности, твое желание сделать добро причинит вред.

90

Если Небо обделит меня счастьем, я восполню это силой своей добродетели. Если Небо заставит меня до изнеможения трудиться, я противопоставлю этому возвышенность своего сердца. Если Небо не даст мне удачи, я пробьюсь к ней, идя своим путем. Что может Небо поделать со мной?

91

Благонравный человек не мечтает о лучшей доле. И Небо в благодарность за бескорыстие одаривает его счастьем. Низкий человек стремится избежать беды. И Небо в отместку за суетность лишает его разума.

Нельзя не видеть: разум Неба божествен в своей непостижимости. Что может против него человеческое разумение?

92

Певичка из веселого дома на склоне лет обращается к добродетели. И то, что она целый век распутничала, тому не помеха. Женщина из благочестивой семьи, поседев, забывает о приличиях. И то, что она всю жизнь жила в строгости, оказывается напрасным. В народе говорят: «Суди о человеке по тому, как он оканчивает свои дни».

Вот поистине замечательные слова.

93

Когда простолюдин пестует добродетель и оказывает благодеяния, он — канцлер, не имеющий титула.

Когда вельможа пользуется властью в корыстных целях и торгует милостями, он превращается в нищего, наделенного высоким рангом.

94

Благая сила[141] предков — это то, что ты получил в наследство. Надо помнить о том, как трудно было ее накопить. Благополучие потомков — это то, что зачинается тобой. Надо помнить о том, как легко его растерять.

95

Благородный муж, который делает добро неискренне, не отличается от низкого человека, творящего зло.

Благородный муж, который изменил своим принципам, хуже низкого человека, решившего измениться к лучшему.

96

Когда кто-либо из домашних совершает проступок, не следует осыпать его попреками, но не стоит и делать вид, будто ничего не произошло. Если об этом проступке неудобно говорить напрямик, скажите намеком, приведя подходящий к случаю пример. Если вас не поймут сразу, повторяйте свои наставления день за днем, и они возымеют действие подобно тому, как весенний ветер разгоняет холод и теплый воздух топит лед. Вот как следует поступать в семейной жизни,

97

Если это сердце все имеет сполна, в Поднебесном мире не окажется ничего, в чем имелся бы недостаток.

Если в душе царит безмятежность, в Поднебесном мире ничто не покажется враждебным.

98

Скромный муж непременно подвергнется оскорблениям честолюбца. Благочестивый муж непременно навлечет на себя ненависть распутника. Благородный муж, оказавшись в таком положении, ни в коем случае не должен изменять своим правилам или выказывать свое огорчение.

99

Когда жизнь складывается наперекор нашим желаниям, мир вокруг подобен лечебным иглам и целебным снадобьям: он незаметно нас врачует.

Когда мы не встречаем сопротивления, мир вокруг подобен наточенным топорам и острым пикам: он исподволь ранит и убивает.

100

В тех, кто вырос в богатстве и почете, страсти полыхают, как огнь пожирающий, а жажда власти жжет их, подобно раскаленной печи. Если таких не остудить воздухом чистоты, они сожгут других или сгорят сами.

101

От одного искреннего движения сердца летом выпадает иней[142], рушатся стены города[143], плавятся металл и камень.

У человека с лживым сердцем, даже если он телом здоров, разум все равно погиб. В обществе один вид его всем отвратителен. Наедине с собой он сам себе противен.

102

Когда литературное произведение совершенно, оно красиво и без прикрас, ибо в нем воплощена правда самой жизни.

Когда человек совершенен, он велик и без выдающихся достоинств, ибо в нем действует свободно его изначальная природа.

103

В мире обманчивой видимости не только заслуги и слава, богатство и знатность, но и всякое тело — это форма, на время полученная взаймы[144]. В мире подлинного не только родители и братья, но и все десять тысяч вещей составляют со мной одно тело[145].

Лишь рассеяв обман и познав подлинное, можно вынести бремя жизни в этом мире и освободиться от пут света.

104

Яства, приятные на вкус, — это отрава, от которой портится желудок и размягчаются кости. Откажись от них — и избегнешь многих тягот.

Пустые развлечения вредны для здоровья и губительны для добродетели. Покончи с ними — и тебе не о чем будет сожалеть.

105

Не пеняй другим за мелкие проступки. Не уличай других в злом умысле. Не припоминай старых обид. Если следовать этим трем правилам, можно взрастить в себе добродетель и избежать неприятностей.

106

Благородный муж не может поступать легкомысленно. Если я буду легкомыслен в поступках, мир опутает меня, и во мне не будет ни стойкости, ни постоянства.

В помыслах своих нельзя идти слишком далеко. Если в своих помыслах я зайду слишком далеко, вещи замарают меня, и во мне не будет ни мужества, ни свежести духа.

107

Небо и Земля пребудут вечно, а мое тело второй раз не родится. Человеческий век не превышает сотни лет, а мой день промелькнет в мгновение ока. Те, кому посчастливилось придти в этот мир, не могут не знать радости обладания жизнью и не ведать печали ее быстротечности.

108

Злоба крадется за добротой, как тень за телом. Поэтому вместо того чтобы заботиться о своей доброй славе, забудь и о доброте, и о злобе.

Ненависть появляется там, где есть милосердие. Поэтому вместо того чтобы стараться прослыть милосердным, отринь и ненависть, и милосердие.

109

Болезни старости закрадываются в нас в пору молодости. Пороки закатной поры жизни рождаются в пору расцвета сил. Поэтому благородный муж особенно осмотрителен тогда, когда все имеет в достатке.

110

Лучше заботиться об общем благе, чем добиваться милостей для одного себя.

Лучше хранить верность старым друзьям, чем завязывать новые знакомства.

Лучше тайно творить добро, чем стремиться прославить свое имя.

Лучше ничем не выделяться, чем стараться поразить мир своими добродетелями.

111

Справедливому мнению нельзя идти наперекор. Стоит один раз воспротивиться ему, и будешь опозорен навеки.

Не следует служить корыстным интересам властей предержащих. Стоит один раз послужить им, и ты до конца жизни покроешь себя грязью.

112

Лучше упорствовать в своих заблуждениях и заслужить всеобщую неприязнь, чем изменить своим идеалам и угодить всему свету.

Лучше, не сделав зла, подвергнуться осуждению, чем, не сделав добра, удостоиться похвалы.

113

Если родственники сделают что-то неугодное вам, следует мириться с этим, не выказав своего недовольства.

Если друзья поступят с вами нехорошо, следует строго судить их, нельзя отнестись к этому беспечно.

114

Кто и в мелочах не допустит небрежности, кто не станет обманывать и в темноте, кто не падает духом даже в безнадежном положении — тот и есть настоящий герой.

115

За тысячу золотых трудно купить даже минутную радость. За одно угощение можно снискать благодарность на всю жизнь.

Поистине, когда любовь выставляют напоказ, она порождает в ответ лишь неприязнь.

Когда любовь не выпячивают, на душе легко.

116

Спрячь свое искусство под покровом неумения[146]; используй его тайно, но делай явным.

Сокрой свою чистоту в мирской грязи; умей поступаться истиной для того, чтобы распространить ее широко. Тогда этот хрупкий сосуд, в котором нам суждено плыть по океану жизни, станет твоим надежным убежищем.

117

Расцвет и изобилие предвещают упадок и гибель. Семена новой жизни таятся в увядании и смерти. Благородный муж, наслаждаясь покоем, должен готовиться к заботам и лишениям, а терпя невзгоды, должен хранить стойкость и твердо верить в то, что успех придет к нему.

118

Тот, кто стремится прослыть оригинальным и любит все необычное, не увидит отдаленное и истинно великое.

Тот, кто изнуряет себя благочестием, стараясь превзойти всех в добродетели, не будет иметь подлинного постоянства в мыслях и поступках.

119

Когда в груди у нас бушует жаркое пламя страстей и бурлит кипящая лава желаний, мы ясно сознаем, что с нами происходит, и с таким же ясным сознанием поступаем нехорошо.

Кто же в нас сознает свою неправоту и кто поступает нехорошо[147]? У того, кто станет неотступно об этом размышлять, бес в душе превратится в Истинного господина[148].

120

Если тебе доверяют, не обманывай даже злодея. Если ты наделен силой, не кичись своим превосходством. Если у тебя есть достоинства, не обнажай чужих недостатков. А если у тебя нет способностей, не завидуй способностям других.

121

Чужие пороки следует исправлять, не обнажая их перед людьми. Выставляя их напоказ, ты будешь порок изгонять пороком.

Человеческое упрямство следует побеждать наставлениями. Если нападать на него открыто, ты станешь упрямство исправлять упрямством.

122

С человеком скрытным и молчаливым нельзя быть откровенным.

С человеком злым и самовлюбленным нужно держать язык за зубами.

123

Когда мысли разбросаны, надо знать, как их собрать. Когда мысли сошлись в одной точке, надо знать, как их рассеять. Если не уметь этого, то, даже одолев помраченность, тебе не удастся изгнать из сердца беспокойство.

124

Голубое небо внезапно скрывают грозовые тучи. Пронзительный ветер и яростный ливень вдруг уступают место светлой луне и прозрачным небесам. Дух-движитель[149] не знает преград и не останавливается ни на мгновение. Разве возможно хотя бы малейшее препятствие для Великой Пустоты[150]?

Вот таким должно быть человеческое сердце.

125

Когда заходит речь о победе над собой и обуздании страстей, одни говорят: «Если прежде не будет должного знания, никакое подвижничество не поможет». Другие же говорят: «Когда перестанешь беспокоиться о знании, твоя воля сама собой станет безупречной».

В действительности знание — это светлая жемчужина, сиянием своим рассеивающая мрак соблазнов. Воля — это меч мудрости, рассекающий пелены соблазнов. Ни то, ни другое нельзя недооценивать.

126

Если тебя обманывают, не подавай вида, что догадался об этом. Если тебя унижают, не выказывай своего гнева.

В таком поведении есть неисчерпаемый смысл и беспредельная польза.

127

Невзгоды и тяготы — это горнило, в котором закаляется выдающийся человек. У того, кто получил такую закалку, душа и тело живут в согласии. У того, кто не выдержал такой закалки, душа и тело будут друг другу помехой.

128

Тело каждого из нас — маленькие Небо и Земля. Когда радость и гнев в нем не нарушают меры, а пристрастия и неприязнь не отклоняются от должного, во мне приходит к завершению вселенское согласие.

Небо и Земля — наши великие отец-мать. Когда люди не ведают недовольства и ничто из вещей не терпит нужды, мир наполняется родственной любовью.

129

Нельзя желать зла другому, но нужно уметь распознавать козни других. Вот полезный совет для человека доверчивого.

Лучше стать жертвой людских наветов, чем бояться совершить добрый поступок. Вот хороший совет для человека подозрительного.

130

Нельзя в угоду всеобщему заблуждению отрекаться от своей правды. Нельзя, полагаясь на личное мнение, опровергать слова других. Нельзя ради собственной корысти наносить урон общему благу. Нельзя, ссылаясь на общее мнение, искать для себя личных преимуществ.

131

Даже если у человека хорошая репутация, не следует его хвалить, покуда судьба не сведет тебя с ним.

Он может оказаться скрывающим свое истинное лицо негодяем.

Даже если у человека дурная репутация, не следует его бранить, пока судьба не сведет тебя с ним. Может статься, что на него возводят напраслину.

132

Благородство, подобное сверкающему небосводу и яркому солнцу, взращивается в темном углу дома.

Могущество, движущее небесами и землей[151], доступно лишь тому, кто живет так, словно всегда стоит над пропастью и ступает по тонкому льду.

133

Когда любовь отца, почтительность сыновей и взаимное уважение братьев достигают совершенства, они воспринимаются как нечто вполне естественное, и о них даже никто не задумывается.

Когда человек, сделавший добро, бескорыстен, а тот, кто удостоился его милости, испытывает искреннюю благодарность, они подобны двум незнакомцам, которые случайно сторговались на дороге и разошлись.

134

Не бывает красоты, которой не противостояло бы уродство. Если я не стремлюсь казаться красавцем, кто сможет приписать мне уродство? Не бывает чистоты, которой не противостояла бы грязь. Если я не стремлюсь казаться чистым, кто сможет вымазать меня грязью?

135

У богатых и знатных людей смятения в душе больше, чем у людей бедных и презренных. Родственникам завидуют больше, чем чужим.

Если не противопоставишь этому умиротворенность сердца и равновесие духа, ни единого дня не проживешь без душевных мук.

136

Заслуги и прегрешения людей нельзя смешивать. Если их смешать, в сердцах людей начнется разброд.

Свою любовь и неприязнь нельзя выказывать слишком откровенно. Если они будут очевидны, люди начнут хитрить.

137

Чинами и званиями не следует чересчур выделяться. Если будешь слишком выделяться своим положением, подвергнешь себя опасности.

В искусстве не следует добиваться полного совершенства. Если искусство будет столь совершенно, неизбежно его растеряешь.

Поведение не должно быть чрезмерно возвышенным. Если оно будет слишком возвышенным, навлечешь на себя хулу и погибнешь.

138

В зле страшна скрытность. В добре страшно стремление быть на виду. Поэтому вред, причиненный видимым злом, поверхностен, а причиненный злом скрытым — глубок. Когда добро очевидно, польза от него мала, а когда сокрыто — велика.

139

Добродетель — госпожа таланта, а талант — слуга добродетели.

Если в доме нет хозяина и всем распоряжается слуга, разве не воцарятся в нем бесовщина и помрачение?

140

Воюя с негодяями, оставляй им путь к отступлению. Быть к ним беспощадным — все равно что наглухо закупоривать мышиную нору: тогда мыши, сдохшие в норе, отравят все вокруг.

141

Вину за промахи следует брать на себя наравне с другими, но не стоит претендовать на равные с другими заслуги. Когда у людей заслуги равны, между ними вспыхивает вражда.

Можно разделять с другими их тяготы, но не следует делить с ними их радости. Тот, кто хочет соучаствовать чужой радости, возбуждает ненависть к себе.

142

Добродетельный муж может по бедности быть не в состоянии помочь другим, но, встретив заблудившегося человека, одним словом откроет ему глаза, а встретив человека в затруднительном положении, одним словом избавит его от трудностей. Вот что такое «бескрайняя добродетель»[152].

143

Когда люди голодны, они льнут друг к другу, а когда сыты — поворачиваются друг к другу спиной. Когда человек знатен, с ним ищут знакомства, а когда беден — избегают.

Таковы повсеместные пороки человеческих отношений. Благородный муж должен быть всегда хладнокровен и не выказывать опрометчиво твердость характера[153].

144

Добродетель зависит от широты кругозора, а кругозор растет благодаря знанию[154]. Поэтому тот, кто хочет упрочить свою добродетель, не может не расширять свой кругозор. А чтобы расширять свой кругозор, нужно увеличивать свое знание.

145

Когда во тьме загорается одинокий огонек и для нас умолкают звуки флейты, поющей на десять тысяч ладов[155], нам открывается незыблемый покой бытия.

Когда мы пробуждаемся от снов наяву и для нас замирают все движения мира, нам открывается первозданный Хаос бытия[156].

Если в такие мгновения, обретя девственную ясность мысли, «пролить свет на себя самого»[157], становится понятным, что слух и зрение, вкус и обоняние — путы духа, а желания и страсти — сплошное наваждение.

146

Того, кто требователен к себе, всякое дело излечивает, как целебное снадобье. Того, кто ищет недостатки в других, всякая мысль ранит, как острие копья. Первый открывает всем путь к добру. Второй тянет всех в пучину зла. Они далеки друг от друга, как облака в небе и грязь на земле.

147

Наши деяния и ученость уйдут вместе с нами, а дух целую вечность юн. Заслуги и слава, богатство и знатность меняются вместе с веком, а в океане жизни тысяча лет — как один день.

Поистине, благородный муж не променяет вечное на бренное.

148

Ставят невод на рыб, а попадает в него дикий гусь. Богомол, хватая добычу, не замечает, как сзади к нему подкрадывается воробей.

На каждую хитрость найдется другая хитрость. Всякое происшествие ведет к еще неведомым событиям. Как же можно полагаться на свое знание и разумение?

149

Если в человеке нет ни одной искренней мысли, он подобен нищему, который отовсюду уходит с пустыми руками.

Если у человека нет ни одного подлинного увлечения, он подобен деревянному истукану, который стоит там, где его поставили.

150

Если воду не мутить, она сама по себе отстоится. Если зеркало не пачкать, оно само по себе будет отражать свет.

Человеческое сердце невозможно сделать чистым усилием воли. Устраните то, что его загрязняет, и его чистота проявится сама собой.

Радость незачем искать вовне себя. Устраните то, что доставляет вам беспокойство, и радость сама собой воцарится в вашей душе.

151

Одной мыслью можно преступить законы богов. Одним словом можно разрушить согласие Неба и Земли. Одним поступком можно навлечь беду на потомков.

Вот о чем следует особенно крепко помнить.

152

Человека, бездействующего в решительный момент, лучше оставить в покое, и тогда он сам соберется с мыслями. Не следует его торопить, вызывая в нем раздражение. Человека, не следующего доброму примеру, лучше предоставить самому себе, и тогда он исправится сам. Не следует попрекать его, порождая в нем упрямство.

153

Усердие в благочестии внушает презрение даже к знатнейшим людям государства. Занятие литературой побуждает презирать даже песню «Белый снег»[158]. Если то и другое не закалить в горниле добродетели, первое в конце концов станет средством потешить тщеславие, а второе — ничтожным ремесленничеством.

154

Уходить со службы надо тогда, когда находишься в зените славы.

Жить на покое надо там, где не придется соперничать с другими.

Взращивая в себе добродетель, будь добродетелен в мелочах.

Оказывая милость, делай добро тому, кто не сможет тебя отблагодарить.

155

Лучше быть другом старца, живущего в горах, чем приятелем рыночного торговца.

Лучше быть хозяином в тростниковой хижине, чем гостем в доме с красными воротами[159].

Лучше слушать песни дровосеков и пастухов, чем прислушиваться к уличным сплетням.

Лучше напоминать миру о великих словах и славных делах древних, чем сокрушаться об испорченности современных нравов.

156

Добродетель — фундамент всякого дела. Не бывает, чтобы фундамент был неустойчив, а здание простояло долго.

Сердце — корень всего совершенного нами. Не бывает, чтобы корень был непрочен, а ветви выросли могучими.

157

Когда-то один человек сказал: «Есть люди, которые просят по домам подаяние, не замечая неисчислимых богатств в собственном доме». Говорят и так: «Внезапно разбогатевший бедняк бахвалится своим богатством. В каком доме огонь горит без дыма?»

Первое изречение говорит о неспособности увидеть то, чем обладаешь, второе — об ослепленности тем, чем владеешь. И того и другого следует остерегаться.

158

Праведный путь — это общее достояние. Он расстилается перед каждым из нас. Учение — это наш хлеб насущный. Никто не может им пренебречь.

159

Если мы доверяем другому, то, даже если он не вполне доверяет нам, мы сами всегда относимся к нему с полной искренностью.

Если мы не доверяем кому-то, то, даже если он никогда не обманывает нас, мы сами готовы его обмануть.

160

Великодушные мысли подобны благотворному весеннему ветру: когда он веет, все в природе оживает.

Злобные мысли подобны морозному инею: когда он выпадает, все живое гибнет.

161

Содеянное человеком добро не обязательно можно увидеть сразу. Часто оно подобно тыкве, зреющей под листвой незаметно для постороннего взгляда.

Причиненное человеком зло тоже не обязательно можно увидеть сразу. Часто оно подобно земле, которая весной мало-помалу выступает из-под снега.

162

Когда встречаешь старого друга, чувства переживаются с особенной силой.

Когда делают что-то скрытно, намерения становятся особенно явными.

Когда встречаются с благородным мужем, правила вежливости соблюдают особенно строго.

163

Подвижник трудится ради истины и добра, а люди в миру смотрят на труд как на способ разбогатеть. Бескорыстный человек равнодушен к приобретениям, а люди в миру считают бескорыстие средством заработать почет.

То, что для благородного мужа — святой долг, для низкого человека — средство удовлетворения своих корыстных желаний. Как это прискорбно!

164

Тот, кто живет, повинуясь настроению, то берется за дело, то забрасывает его. Может ли он править «колесницей, не поворачивающей вспять»[160]?

Для того, кто ищет просветление, повинуясь своим чувствам, прозрение неотделимо от заблуждения. У такого в душе никогда не загорится «вечно сияющий светильник»[161].

165

Ошибки других нужно уметь прощать, а собственные промахи непростительны.

Собственные лишения можно стерпеть, но вид чужих страданий невыносим.

166

Преодоление пошлости — вот в чем величие человека. Но нарочитое стремление к величию делает человека не великим, а вздорным.

Не быть запачканным грязью пошлого света — вот в чем чистота души. Но тот, кто добивается чистоты, отворачиваясь от мира, станет не чистым, а суетным.

167

Милость должна проистекать из безучастия, но быть щедрой. Если вы сначала щедры, а потом становитесь безучастными, люди забудут добро, которое им сделали.

Власть должна проистекать из строгости, но быть великодушной. Если она сначала великодушна, а потом строга, люди будут недовольны ее притеснениями.

168

Только когда сердце пусто, природа человека проявляется воочию. Пытаться узреть природу, не успокоив сердце, — все равно что ловить отражение луны в ряби вод.

Только когда помыслы чисты, сердце наполняется духовным светом. Пытаться раскрыть светоч сердца, не овладев своими помыслами, — все равно что чистить зеркало, покрывая его пылью.

169

Я знатен — и люди чтут меня. Правда, то, что они чтут, — это высокая шапка и широкий пояс[162]. Я унижен — и люди презирают меня. Но то, что они презирают, — это холщовый халат и соломенные сандалии.

На самом деле люди почитают не меня — чему же мне радоваться? Они презирают не меня — чему же мне огорчаться?

170

«Когда ем, всякий раз оставляю еду для мышей. Из жалости к мотылькам не жгу ночами лучину»[163]. Такие мысли древних поддерживают в нас источник нашей жизни[164]. Без них мы будем тем, что зовут «истуканами из дерева и глины», только и всего.

171

Жизнь сердца — это жизнь самого Неба.

Радость в сердце — веселый блеск звезд и ликующее сияние облачных высей. Гнев в сердце — ярость грозы и неистовство ливня. Любовь в сердце — ласковый ветер и сладкая роса. Одержимость в сердце — палящее солнце и морозный иней.

Как же можно жить без сердца? Следуй всем превращениям, происходящим в нем, будь безмятежен, ничему не препятствуй, и тогда будешь жить одной жизнью с Великой Пустотой.

172

В часы безделья ум тупеет. Используй покой для того, чтобы поддерживать бодрость духа.

В часы поглощенности делами ум теряется. Используй бодрствование духа для того, чтобы обрести душевный покой.

173

О чужих поступках судят по их последствиям; и здесь следует учитывать прежде всего то, насколько они полезны или вредны.

Занимаясь собственными делами, нужно посвящать им себя целиком, отбросив мысли о пользе и вреде своих поступков.

174

Благородный муж, занимая высокий пост, в поступках должен блюсти приличия, а в мыслях должен быть невозмутим. Он не должен никому потворствовать и приближать к себе корыстолюбцев. Но он также не должен быть резок и не должен жалить, подобно пчелам и скорпионам.

175

Тот, кто старается показать пример благопристойного поведения, в своем усердии непременно станет жертвой злословия.

Тот, кто более других преуспел в учении, из-за своей учености неизбежно попадет в беду.

Поэтому благородный муж сторонится дурных дел, но и не стремится к славе. Без усилий всегда быть безмятежным — вот истинное сокровище в этой жизни.

176

Встретив лжеца, попробуй тронуть его сердце искренностью.

Встретив человека жестокосердного, попробуй смягчить его добротой. Встретив скаредного человека, попробуй исправить его бескорыстием.

В целом мире ничто не может избежать «плавильного котла» добродетели[165].

177

Одна добрая мысль водворит согласие в целом мире. Одна крупица чистоты сердца будет источать благоухание целую сотню веков.

178

Хитроумие и вычурные манеры, дерзкие поступки и необычное умение — все это источник несчастий на свете. Только обыкновенные добродетели и скромное поведение могут возвратить нас к первозданной полноте бытия и водворить мир в нашей душе.

179

Есть одно изречение, гласящее: «Поднимаясь в гору, имей мужество пройти по обрывистой тропе. Идя по снегу, имей мужество пройти по скользкому мосту».

В слове «мужество» заключен глубочайший смысл. Если на опасных поворотах жизни и на ухабах мирских путей тебе не достает мужества, непременно застрянешь в какой-нибудь заросшей бурьяном яме.

180

Те, кто гордится своими заслугами и бахвалится своей ученостью, живут, ища опору вовне себя. Они не знают, что сердце само по себе сияет, словно драгоценная яшма.

Тот, кто сохранил в себе первозданный свет сердца, воистину велик и праведен, даже если не имеет никаких заслуг и не прочел ни одного иероглифа.

181

Если хочешь быть безмятежным в минуту волнений, прежде научись владеть собой в час покоя.

Если хочешь быть невозмутимым среди суеты, прежде научись воздавать должное Истинному господину[166] в минуты праздности.

В противном случае будешь испытывать затруднения в любых обстоятельствах и ни одного дела толком не сможешь сделать.

182

Не затемняй своего сердца. Не обнажай чувств других. Не растрачивай понапрасну силу вещей.

Следуя трем этим правилам, можно жить одной жизнью с Небом и Землей[167], дать отдохновение людям, принести счастье потомкам.

183

Находясь на службе, помни две истины: «Только беспристрастность излучает свет мудрости. Только бескорыстие рождает авторитет».

Когда же выйдешь в отставку и вернешься в родной дом, следует помнить тоже о двух истинах: «Только радушие приносит покой. Только от бережливости бывает достаток».

184

Живя в богатстве и почете, помни о тяготах бедных и униженных.

Будучи молодым и сильным, помни о горестях немощных стариков.

185

Когда живешь в миру, нет необходимости чересчур заботиться о своей репутации. Грязь оскорбления можно с себя стряхнуть.

В отношениях с людьми не следует быть слишком педантичным. Добро и зло, ученость и невежество надо принимать равнодушно.

186

Не враждуй с низким человеком. Низкий человек имеет врагов лишь среди себе подобных.

Не старайся угодить благородному мужу. Благородный муж не оказывает услуг из корысти.

187

Несдержанность в чувствах устранить легко, а вот упрямство и предубеждение искоренить трудно.

Бедность в жизни устранить нетрудно, а вот от скудости ума избавиться нелегко.

188

Наш дух должен быть прочным, как металл, закаленный сотню раз. Не имеющие терпения этого не добьются.

Наша доброта должна быть полновесной, как самострел весом в тысячу цзюней[168].

Привыкшие стрелять, не прилагая усилий, не смогут воспользоваться таким оружием.

189

От низких людей лучше слышать брань, чем похвалу. Лучше заслужить упрек благородного мужа, чем видеть его безразличие.

190

Человек корыстный далеко отстоит от правды. Вред от него очевиден и поверхностен.

Человек тщеславный прикрывается правдой. Вред от него неприметен и глубок.

191

Не отблагодарить человека за оказанную им большую милость, но отомстить за нанесенную им маленькую обиду; прослышав о чьих-то пороках, не сомневаться в их существовании, даже если они не видны; но не верить в доброту человека, даже если она очевидна, — вот предел бездушия и вершина черствости. Тех, кто так поступает, следует остерегаться пуще всего на свете!

192

Злопыхатели и клеветники — словно облачко, набежавшее на солнце: надолго затмить добродетель они не могут.

Льстецы и подхалимы — словно дуновение легкого ветерка: не замечаешь, как они проносятся мимо.

193

Высоко в горах нет деревьев, а на дне ущелий растет пышная поросль. В стремнине реки не бывает рыбы, а в глубоких омутах рыба водится в изобилии.

Благородный муж должен помнить о том, что безупречное поведение и самозабвенная устремленность имеют свои изъяны.

194

Среди обладателей почетных наград и знатных титулов много пустозвонов и приспособленцев. А среди людей неудачливых и нерасторопных много твердолобых упрямцев.

195

Живя среди людей, не обязательно все делать так, как требуют правила хорошего тона, но и не следует совершенно пренебрегать приличиями. Лучше вести себя так, чтобы не возбуждать в людях неприязнь и не вызывать их восхищения.

196

В лучах закатного солнца небосклон горит особенно ярко. На исходе года мандариновое дерево благоухает особенно сильно.

В конце жизненного пути, на склоне лет дух благородного мужа во сто крат прекраснее.

197

Ястреб сидит так, словно спит. Тигр ходит так, словно болен[169]. Именно поэтому они могут схватить и растерзать человека.

Благородный муж не должен раскрывать свою мудрость и показывать свой талант. Только так он возымеет силу свершить великое дело.

198

Бережливость — великая добродетель. Но если не знать в ней меры, она превратится в обыкновенную скаредность и станет пороком.

Уступчивость — превосходная черта характера. Но если не знать в ней меры, она превратится в угодничество и робость и сделает человека льстецом.

199

Не злись на то, что противоречит твоим намерениям. Не радуйся тому, что тешит твою душу. Не старайся оградить себя от беспокойства. Не сдавайся при первой неудаче.

200

Если в доме проводят много времени за пиршествами и развлечениями, значит, это нехорошая семья.

Если изо всех сил добиваются славы, значит, это нехорошие юноши.

Если много думают о почестях и заслугах, значит, это нехорошие подданные.

201

Люди в миру хотят жить весело, но из-за желания веселиться попадают в беду.

Постигший истину не ищет радости, но в конце концов обретает ее в невзгодах.

202

Тот, кто живет в полном достатке, подобен наполненной до краев чаше, из которой вот-вот прольется вода. Такой страшится и одной лишней капли.

Тот, кто погряз в суете, подобен сгнившему дереву, которое вот-вот рухнет. Такой боится даже малейшего толчка.

203

Хладнокровно смотри на других. Хладнокровно слушай других. Хладнокровно размышляй. Хладнокровно переживай.

204

Честный[170] человек душой возвышен, поэтому его радость глубока и неизбывна. На всем, что он совершил, лежит печать свободы.

Подлый человек душой низок, поэтому радость его мелка и скоротечна. Все содеянное им выдает ущербность.

205

Услыхав о чьем-то дурном поступке, не спеши осуждать этого человека. Может статься, это порядочный человек, который пал жертвой клеветы.

Услыхав о чьем-то хорошем поступке, не ищи поспешно дружбы с этим человеком. Может статься, это негодяй, который желает обзавестись доброй репутацией.

206

Если душа черства, а сердце загрубело, ни в одном деле не добьешься удачи.

Если сердце покойно, а дух уравновешен, счастье само найдет тебя.

207

Нельзя быть слишком требовательным к подчиненным, ибо так можно отдалить от себя преданных людей.

Нельзя быть слишком терпимым к друзьям, иначе в друзьях у тебя окажутся одни ничтожества.

208

Под свирепым ветром и проливным дождем нужно уметь прочно стоять на ногах.

Там, где цветут пышные цветы и красуются ивы, нужно уметь обращать свой взор в небеса.

Вступив на гибельный путь, опасную тропу, нужно уметь вовремя повернуть назад.

209

Истинно благочестивые люди умеют ладить с другими и не позволяют вспыхнуть вражде.

Люди, заслуженно почитаемые, умеют создать впечатление, что их заслуги принадлежат всем. Они не позволят зависти завладеть чьим-либо сердцем.

210

Великий человек на службе не должен быть бесцеремонен и давать повод для легкомысленных поступков.

Выйдя в отставку и вернувшись на родину, он не должен быть слишком церемонен. Ему следует проявлять радушие и не чураться старых друзей.

211

Великих людей нельзя не страшиться. Если их страшиться, не будешь развязен.

Низких людей тоже нельзя не страшиться. Если их страшиться, не прослывешь заносчивым.

212

Если тебя преследуют неудачи, подумай о тех, кто неудачливее тебя, и твои обиды рассеются.

Если в твое сердце закрадется нерадивость, подумай о тех, кто преуспел больше тебя, и ты воспрянешь духом.

213

Не давай обещаний сгоряча. Не сердись во хмелю.

Не строй планы в радостном возбуждении. Не откладывай незаконченного дела под предлогом того, что ты устал.

214

Тот, кто искусен в чтении, вкушает радость познания, не отбрасывая «верши и силков»[171].

Тот, кто искусен в созерцании, прозревает тайны сердца и духа, не привязываясь к явленному.

215

Небо одаривает мудростью одного человека, чтобы рассеять невежество толпы. А такие люди, напротив, используют свои достоинства для того, чтобы пенять другим за их недостатки.

Небо одаривает богатством одного человека, чтобы вызволить из нищеты множество людей. А такие люди, напротив, держатся за то, что имеют, и заставляют бедных терпеть лишения.

Вот, поистине, «семя, заслужившее проклятие Неба»[172]!

216

Прозревший человек «ни о чем не размышляет, ни о чем не беспокоится»[173]. Темный человек ничего не знает, ни о чем не ведает. Эти двое могут сговориться и действовать сообща.

Посредственность много рассуждает и много хлопочет, о многом любопытствует и строит много планов. Оттого она относится к другой посредственности с подозрением, и заставить их действовать сообща нелегко.

217

Уста — ворота ума. Если держать их открытыми, ум ускользнет наружу.

Воображение — ноги ума. Если его не обуздать, оно уведет ум с правильного пути.

218

Когда судишь других, ищи в их вине отсутствие вины. Тогда в людях будет согласие.

Когда судишь себя, ищи вину там, где вины не видно. Тогда твои добродетели еще более упрочатся.

219

Наши потомки — это взрослые люди в утробе. Сю-цай[174] — это царедворец в яйце. Если в юную пору не очистить и не закалить их души, то в будущем, когда они выйдут в мир и поступят на службу, из них уже не получится добротный материал.

220

Благородный муж, попав в беду, не горюет, а веселясь с друзьями, не теряет головы. Он не робеет перед сильными мира сего и сострадает убогим и сирым.

221

Персик и слива красивы на вид, но их красоте не дано обладать долговечностью сосны и кипариса[175]. Груши и абрикосы сладки на вкус, но их сладость не обладает стойкостью аромата апельсинов и мандаринов.

Можно ли сомневаться в том, что пышная, но быстротечная красота не сравнится с красотой скромной, но долговременной и что ранние цветы не сравнятся с поздними плодами?

222

В безмятежности и покое обыденного существования прозреваешь правду жизни.

В тишине и бесцветности повседневного бытия постигаешь истинную природу сердца.

Собрание второе

1

Тот, кто рассуждает о прелестях жизни в горах и лесах, не обязательно жаждет уединения в горах и лесах.

Тот, кто не терпит разговоров о славе и удаче, не обязательно перестал о них мечтать.

2

Рыбная ловля — беспечное занятие. Но в руках вы держите орудие, могущее лишить жизни. Игра в шахматы — безобидное развлечение. Но оно внушает мысль о смертельном поединке[176].

Нельзя не видеть: из всех дел самое приятное — безделье, а великая правда[177] безыскусной жизни превыше самой тонкой изощренности.

3

Пора цветения трав, когда поет иволга и склоны гор одеваются в зеленый наряд, — это обманчивая видимость нашего мира.

Когда ручьи пересохнут, деревья сбросят листву и скалы оголятся, взору воистину явится доподлинное естество Неба и Земли[178].

4

Годы и месяцы тянутся долго, а суетливый человек сам себя торопит. Небо и Земля простираются широко, а низкий человек сам себя стесняет.

Времена года повинуются непреложному закону, а человек докучливый не перестает сомневаться и всю жизнь пребывает в суете.

5

Чтобы доставить человеку удовольствие, не требуется многого. Сад на подносе[179] может подарить нам истинное наслаждение.

Чтобы любоваться пейзажем, не обязательно отправляться далеко. Луна, глядящая в окно, может повергнуть нас в восхищение.

б

Услышав удар колокола в ночной тишине, пробуждаешься ото сна, в котором видишь сны[180].

Созерцая отражение луны на глади вод, прозреваешь сущность помимо всех сущностей[181].

7

В щебете птиц и жужжании насекомых хранится тайна послания от сердца к сердцу[182]. В красках цветов и узорах трав проступают письмена святой правды.

Тот, кто предан учению, должен в самом себе постичь движущую силу Неба и душою стать, как чистая яшма. Тогда в каждом соприкосновении с вещами он будет постигать правду жизни.

8

Люди умеют читать книги, состоящие из письмен, но не умеют читать книгу, не имеющую письмен. Им ведомы звуки цитры, имеющей струны, но не ведомы звуки цитры без струн[183].

Если жить мертвой видимостью вещей и не внимать жизни духа, поймешь ли, что такое книга без письмен и цитра без струн?

9

Сердце, в котором исчезло желание обладать чем-либо, — все равно что осеннее небо, прояснившееся после ненастья, и океан, успокоившийся после бури.

Если рядом оказываются цитра или книга, ты попадаешь в Каменные палаты Киноварной горы[184].

10

Приятели и незнакомцы сходятся на пир и без удержу предаются веселью. Но вдруг иссякает вода в часах, гаснут светильники, рассеиваются благовония и остывает чай, разлитый в чашки. Тогда в душу закрадывается грусть и пропадает охота веселиться.

Вот так мы живем в этом мире. Почему люди не могут оглянуться на свою жизнь пораньше?

11

У того, кто постигнет суть вещей, в одном вершке сердца сойдется лунная дымка Пяти озер[185].

Тот, кто прозреет предвечный импульс[186] всех превращений, заключит в объятия великие свершения всех времен.

12

Даже горы, реки и вся земля обратятся в прах. Что же говорить о прахе, рожденном от праха[187]?

Даже тело во плоти и крови — это тень. Что же говорить о тени, отбрасываемой тенью[188]?

Если не стяжать высшего знания, не наступит и просветления в сердце.

13

Жизнь человека — что искра, высеченная из кремня. Как бы ни старался он светить ярче других, мрака ему все равно не рассеять.

Мир людей — что рожки улитки[189]. Как бы ни боролись между собой его обитатели за верховенство, разве дано им обладать вселенной?

14

Выгоревшая лампада не осветит тьму. Ветхая одежда не согреет. И то и другое — только видимость.

Но тот, кто «телом подобен высохшему дереву, а сердцем — мертвому пеплу», поневоле оказывается в плену пристрастия к пустоте[190].

15

Решившись остановиться, остановись не медля. Ведь если ждать благоприятного часа, и женитьба не уменьшит забот, и уход в монахи не прибавит мудрости.

Когда-то один человек сказал: «Хочешь уйти — уходи, не мешкая. Если дожидаться удобного случая, он никогда не придет*. Вот воистину замечательное суждение!

16

Если хладнокровно смотреть на горячность, поймешь, что лихорадочная поспешность бесполезна.

Если от суеты обратиться к праздности, узнаешь, что удовольствие праздной жизни самое прочное.

17

Тому, кто смотрит на богатого и знатность как на плывущие облака[191], нет нужды скрываться в горных ущельях.

Тот, кто не питает слабости к красивым пейзажам, часто во хмелю слагает стихи.

18

Тот, кто соперничает с другими и полагается на мнение других, не замечает всеобщего опьянения.

Тот, кто дорожит бесстрастием и думает только о себе, не сможет стать одиноким трезвенником[192].

Говоря о таких людях, Будда учил не связывать себя вещами и не связывать себя пустотой. И тело, и сознание должны быть предоставлены самим себе.

19

Продолжительность времени определяется нашим восприятием. Размеры пространства обусловлены нашим сознанием. Поэтому, коли дух покоен, один день сравнится с тысячей веков, а коли помыслы широки, крохотная хижина вместит в себя целый мир[193].

20

Потеряй, а потом потеряй желание терять[194]. Тогда, выращивая цветы и сажая бамбук, станешь другом Небывалого учителя[195].

Забудь то, что уже не забывается. Тогда, возжигая благовония и заваривая чай, не будешь ждать юношу в белых одеждах[196].

21

Неисчерпаемы явления мира. Тот, кто умеет быть довольным малым, живет в мире блаженных, а тот, кто не умеет, — живет в мире обыкновенных людей.

У каждого явления есть причина. Тот, кто постиг исток всего сущего, несет в мир жизнь, а тот, кому он неведом, несет в мир смерть.

22

Если тянуться к сильным мира сего и искать покровительства власть имущих, несчастье навлечешь на себя немалое, и грянет оно скоро.

Если хранить свой покой и оберегать свою свободу, наслаждение получишь самое чистое и продлится оно долго.

23

Вдоль горного ручья, поросшего соснами, пройдись в одиночестве с посохом в руке.

Замри и почувствуешь: облака наполнили складки ветхого халата.

Подремли с книгой у окна, заросшего бамбуком. Проснешься и увидишь: луна забралась в истертое одеяло.

24

Страсти обжигают, подобно пламени. Но стоит мелькнуть мысли о болезни, и душа становится подобной хладному пеплу.

Мечты о славе и наградах сладки, как мед. Но стоит подумать о смерти, и они покажутся безвкусными, как воск.

Поэтому тот, кто всегда печалится о смерти и помнит о болезнях, сможет отринуть иллюзии и сердцем пребывать на праведном пути.

25

Дорога, на которой люди соперничают друг с другом, узка. Отступить на ней один шаг — значит на шаг дать себе больше простора.

Сильный аромат недолговечен. Если слегка разбавить его, он будет устойчивее.

26

Тот, кто в минуту волнения не поддается суете, несомненно, взрастил чистоту духа в часы покоя.

Тот, кто в свой смертный час не теряет самообладания, несомненно, при жизни постиг суть вещей.

27

Наслаждаясь уединенной жизнью в лесу, не ведаешь ни славы, ни позора.

Идя стезею истины, не ведаешь ни пристрастий, ни отвращения.

28

Жару в доме нет нужды устранять. Устраните раздраженность жарой, и ваше тело всегда будет пребывать в прохладных покоях.

Бедность нет нужды гнать прочь. Прогоните обеспокоенность бедностью, и ваше сердце всегда будет пребывать в чертогах радости и довольства[197].

29

Сделав шаг вперед, подумай, сможешь ли отступить. Тогда избежишь участи бодливого барана, чьи рога застряли в стене[198].

Прежде чем начать какое-либо дело, прикинь, сможешь ли завершить его. Тогда не уподобишься тому, кто взялся ехать верхом на тигре.

30

Когда жадному человеку преподносят золото, он не доволен тем, что ему не поднесли яшму, а когда его производят в гуны, негодует на то, что ему не пожаловали титул хоу[199]. Хотя он могуществен и богат, ему нравится казаться нищим.

Тому, кто знает, каково жить в довольстве, похлебка из лебеды покажется слаще отборного риса, холщовый халат — теплее лисьей шубы, удел податного человека — завиднее судьбы царедворца.

31

Кто умеет держаться вдали от славы, могущественнее того, кто славы домогается.

Кто умеет пренебрегать делами, имеет больше воли, чем тот, кто жаждет успеха в делах.

32

Те, кто жаждет покоя и уединения, созерцают «белые облака над далекими вершинами»[200] и проникают в сокровенное[201].

Те, кто увлечен блеском жизни, любят чарующие песни и соблазнительные танцы и забывают об усталости.

Но только мужи, познавшие себя, не жаждут уединения и не увлечены блеском жизни. Они не делают ничего, что вносило бы в душу разлад.

33

Взгляни на одинокое облако, вырастающее из горы: что ни предпринимай, невозможно преградить ему путь.

Взгляни на светлое зеркало, висящее в небе[202]: как ни старайся, с места его не сдвинуть.

34

Непреходящий вкус таится не в душистых винах, а в горохе и воде. Печальные думы рождаются не в мертвой тишине, а среди звуков свирели и струн.

Надобно знать: густой аромат не продержится долго. Благоухание того, что лишено аромата, — единственно подлинное.

35

Чаньские наставники учили: «Если тебе хочется есть— ешь. Если тебе хочется спать — спи»[203]. О высшем смысле поэзии говорят: «Описывая то, что видишь перед собой, говори обычными словами».

Поистине, самое возвышенное пребывает в самом обыденном, а самое сложное кроется в самом простом. Тот, кто одержим идеями, далек от истины, а тот, кто не умствует, близок к ней.

36

Воды реки бегут, не останавливаясь ни на миг, а на берегу не слышно ни звука. Так постигаешь безмолвие среди шума.

Горы высоки, а облака минуют их, не встречая преград. Так открываешь тайну[204] погружения в беспредельное.

37

Горные леса — место возвышенного уединения, но стоит принести туда страсти, и оно уподобится базарной площади или царскому двору. Каллиграфия и живопись — изысканные занятия, но стоит заразиться алчностью, и они уподобятся рыночному товару.

Когда сердце не запачкано, мир желаний — царство блаженных. Когда сердце опутано страстями, обитель радости превратится в океан страданий.

38

Когда живешь в шуме и суете, забываешь даже о том, о чем нетрудно помнить. Когда погружаешься в тишину и покой, вспоминаешь даже то, что забыто за давностью лет.

Нельзя не видеть: покой и суетность далеко отстоят друг от друга; помраченность и ясность ума ни в чем друг с другом не сходятся.

39

Завернувшись в рогожу, спать в горной хижине среди облаков и снегов: так можно сберечь бодрость духа.

Осушая чашу вина с листочком бамбука, слушать шум ветра и любоваться луной: так можно отряхнуть с себя прах этого мира.

40

Знатного вельможу встреча со старцем, живущим в горах, сделает возвышеннее. Рыбаков или дровосеков встреча с именитым царедворцем сделает суетнее.

Надобно знать: пышное не одолеет скромное; низменное не поднимется до возвышенного.

41

Мудрость отрешенности от мира заключена в умении жить в гуще этого мира. Чтобы уйти от света, не нужно рвать с людьми.

Правда сердца в том, чтобы предоставить ему свободу. Не нужно «устранять желания» и делать сердце подобным «мертвому пеплу».

42

Это тело всегда находит отдохновение в праздности. Кто может обременить нас почетом или позором, приобретениями или утратами?

Это сердце всегда находит удовольствие в покое. Кто может смутить нас истиной или ложью, выгодой или ущербом?

43

Когда слышишь за бамбуковым пологом лай собак и крики петухов, чувствуешь себя в заоблачной стране[205].

Когда слышишь за окном кабинета стрекот цикад и карканье ворон, познаешь мир безмолвия.

44

Если я не хочу славы, зачем мне отказываться от высоких чинов и наград?

Если я не думаю о карьере, для чего мне страшиться превратностей службы?

45

Когда созерцаешь горные леса и бегущие по камням ручьи, сердце, замутненное мирской грязью, постепенно очищается.

Когда вчитываешься в древние каноны и разглядываешь картины старинных мастеров, дух мирской пошлости мало-помалу рассеивается.

Поэтому благородный муж, хотя и не предается легкомысленному любованию вещами, смотрится в мир, как в зеркало, и так приводит к согласию свое сердце.

46

Весеннее цветение природы слишком волнует душу. Лучше внимать прохладному ветру и белым облакам осеннего дня, когда в воздухе носится аромат орхидей, а вода прозрачна и светла, как небосвод. В такую пору и душа, и тело становятся чище.

47

Тот, кто, не зная ни одного иероглифа, изведал поэтическое настроение, постиг истинный смысл поэзии.

Тот, кто не выучил ни одной гатхи[206], но проникся духом чань, познал суть чаньского учения.

48

Когда сознание деятельно, оно может принять тень от лука за змею, а камень в траве за лежащего тифа[207]. Все, воспринятое таким образом, не несет в себе жизни.

Когда сознание покойно, каменный тигр может преобразиться в морскую чайку[208], а кваканье лягушек — в прекрасную музыку. Вот здесь и заключен подлинный исток всех явлений мира.

49

Пусть тело будет подобным отпущенной с привязи лодке, которая то плывет по течению, то застревает в затонах.

Пусть сердце будет подобным засохшему дереву, которому не грозят ни острый нож резчика, ни пахучий лак.

50

Услышав пение соловья, люди улыбаются, а, услышав кваканье лягушки, морщатся. Когда они видят цветок, им хочется ухаживать за ним, а когда видят чертополох, им хочется его вырвать.

Так получается потому, что людям свойственно судить о вещах по их видимому облику.

Но если смотреть на все в свете Небесной природы, какое существо не будет возвещать своим голосом о правде жизни в себе и не будет являть своим обликом красоту жизни?

51

Горевать о том, что выпадают волосы и редеют зубы, — значит верить умиранию обманчивой видимости.

Слышать, как поют птицы, и видеть, как распускаются цветы, значит постичь истинную природу всего сущего.

52

Если ты захвачен страстями, будешь видеть волны даже на поверхности замерзшего пруда и не обретешь покоя даже в тишине горного леса.

Если ты взрастил в себе пустоту, удушливая жара будет веять тебе прохладой, и ты не будешь слышать шума, даже стоя посреди оживленного рынка.

53

Тот, кто много накопил, многого лишится. Поэтому умудренность богача не сравнится с неведением бедняка.

Тому, кто взобрался высоко, будет больно падать. Поэтому опытность знатного человека не сравнится с невозмутимостью простолюдина.

54

Когда вчитываешься в «Книгу Перемен»[209] у окна в рассветный час, видишь, как роса на соснах вспыхивает каплями киновари[210].

Когда беседуешь о канонах за столиком в полдень, слышишь, как звуки каменных пластин[211] откликаются шороху ветра в зарослях бамбука.

55

Цветок, поставленный в вазу, уже не будет жить. Птица, посаженная в клетку, уже не насладится волей. А вот в горах цветы, как попало растущие на лугу, пленяют своей красотой, и птицы, привольно кружа в небесах, находят в этом неизбывную радость.

56

Люди в мире не сомневаются в том, что их «я» — это и есть они сами, а потому одержимы страстями и заботами.

Когда-то один человек спросил: «Я больше не знаю себя самого. Откуда ж мне знать, в чем ценность вещей?»[212]. Говорят и так: «Если знать, что это тело — не я, как смогут заботы мной завладеть?» Вот слова, прямо указывающие на истину.

57

Взгляни на молодость глазами старика, и в тебе поубавится жажда приобретений и побед.

Взгляни на сияние славы глазами человека, разбитого болезнью, и тебя оставят мысли о роскошной жизни.

58

Превратности судьбы не следует принимать слишком близко к сердцу. Яофу[213] говорил: «Тот, о ком прежде говорили, что это я, ныне уже другой. А я, о котором еще не знают сегодня, станет неизвестно кем в будущем».

Тот, кто будет всегда помнить эти слова, сможет освободить свое сердце от всех пут и оков.

59

Если хотя бы раз оглядеться хладнокровно посреди горячности и суеты, можно избавить себя от многих горьких сожалений.

Если посреди безразличия и разочарования появится хотя бы одно увлечение, можно познать истинный вкус многих вещей.

60

Если где-то есть счастливая страна, наперекор ей туг же появится страна несчастий. Если есть красивый вид, против него непременно возникнет уродливый пейзаж.

Только довольствуясь обычной пищей и любуясь неброскими красотами, можно жить в покое и радости.

61

Из высокого окна можно видеть, как облачная дымка окутывает голубые горы и изумрудные потоки; так постигаешь совершенство мира.

В бамбуковой роще можно слышать, как пение птиц приветствует и провожает времена года; так познаешь взаимное забытье себя и мира[214].

62

Если знать, что успех сулит поражение, жажда успеха не будет слишком сильной.

Если помнить, что все живое бренно, потребность беречь себя не отнимет слишком много сил.

63

В старину один подвижник сказал: «Тень от бамбука подметает ступени, не сдвигая с места ни пылинки. Лунный свет достигает дна пруда, не оставляя в воде и следа»[215].

Конфуцианский ученый говорил: «Вода течет стремительно, а поток вечно покоен. Цветы опадают так быстро, а в помыслах нет смущения»[216].

Если люди будут всегда помнить об истине, заключенной в этих словах, ничто не сможет смутить их покой.

64

Когда в тишине до слуха доносится шум сосен в лесу и журчание ручья среди камней, постигаешь безыскусную музыку Неба и Земли.

Когда видишь луг, утопающий в тумане, и облака, плывущие в воде, словно развертываешь перед собой живописный свиток природы.

65

Когда видишь бурьян на руинах цзиньской столицы[217], все еще мнится слава, добытая в битвах. Если тебя зарыли в северном предместье[218] на съедение лисам, жалко денег, потраченных на похороны.

В народе говорят: «Диких зверей можно укротить, а человеческое сердце укротить трудно. Глубокое ущелье можно наполнить, а человеческое сердце насытить трудно». Этим словам надо верить.

66

Если в сердце не гуляют ветер и волны, где бы ты ни был, тебя будут окружать голубые горы и зеленые рощи.

Если ты поймешь, что небесная природа все поддерживает и вскармливает, всюду вокруг тебя будут резвиться рыбы и парить коршуны.

67

Если чиновник в высокой шапке и с широким поясом однажды увидит, что простолюдин в соломенной накидке и бамбуковой шляпе живет счастливо, он, верно, ему позавидует.

Если богач, восседающий на мягких коврах и широких подушках, однажды увидит, что ученый, сидящий за грубым столиком под бамбуковым навесом, живет в покое, он, наверное, захочет быть таким же.

Так почему люди все хотят «гнать огнем быков и пускать лошадей по воздуху»[219].

68

Рыбы резвятся в воде и там забывают друг о друге[220]. Птицы парят на ветру, но не знают, что такое ветер.

Поняв это, можно сбросить с себя бремя вещей и до конца дней наслаждаться безыскусностью жизни.

69

Лиса спит в разбитом кувшине, зайцы бегают среди развалин: таким в конце концов станет место, где сегодня поют и пляшут. Роса блестит на пожухлых цветах, туман кутает увядшую траву: так выглядит ныне поле древней битвы.

В расцвете и упадке нет постоянства, сила и слабость уходят без следа. Думы об этом могут сделать сердце человека подобным хладному пеплу.

70

Пусть тебя не смущают награды и унижения. Со спокойным сердцем смотри, как распускаются и опадают цветы в саду.

Пусть успехи и неудачи не пробуждают в тебе дум. Безмятежно смотри, как плывут в небе облака.

71

В ясную погоду при светлой луне всякой твари небесной вольно летать где угодно, но мотыльки бросаются в огонь свечи.

У чистого родника среди зеленой травы вольно есть и пить всякому зверю, но совы кормятся тухлыми мышами.

Увы! Много ли в мире людей, которые не уподобляются мотылькам и совам?

72

Тот, кто, вступив на плот, думает о том, как сойти с него, — прирожденный мудрец[221].

Тот, кто, сидя верхом на осле, ищет осла, подобен чаньскому наставнику, не познавшему просветления[222].

73

Могущественные люди горделивы, как драконы. Честолюбивые люди воинственны, как тигры. Если хладнокровно взглянуть на них, они предстанут муравьями, суетящимися вокруг падали, или мухами, слетевшимися на запах крови.

Суждения о правде и неправде густеют, как пчелиный рой. Мнения о приобретениях и утратах топорщатся, словно иглы ежа. Хладнокровно отнесшись к ним, их можно соединить подобно тому, как металлы сплавляются в плавильном котле или снег тает в горячей воде.

74

Обуздывая желания, познаешь страдания жизни. Давая претвориться своему естеству, познаешь радость жизни.

Когда узнаешь, что в жизни можно страдать, разбиваешь оковы грязных страстей. Когда узнаешь, что в жизни можно радоваться, зеркало мудрости само предстанет воочию. Так познается истинная ценность всех вещей в этом мире.

75

Да не останется в нашем сердце ни малейшей увлеченности вещами: пусть оно будет подобно огню, растопившему снег, и солнцу, растопившему лед.

Да будет простираться перед нашим взором залитый светом необъятный простор: пусть он будет подобен сиянию луны в чистом небе, и волны будут хранить ее отражение.

76

Поэтическое настроение всего сильнее на мосту Балинцяо[223]. Едва начнешь там декламировать стихи, как лес и горы подхватывают напев.

Дикая природа сильнее всего чарует на берегах озера Цзинху[224]. Стоит прийти туда в одиночестве, как горы и потоки в дружеском согласии развертываются перед путником, словно свиток с прекрасными видами.

77

Птица, которая долго томилась на земле, непременно взлетит высоко. Цветок, который распустился первым, непременно рано отцветет.

Поняв это, можно не переживать из-за неудач и не стараться быть впереди всех.

78

Когда от дерева остается только корень, видишь, что красота его кроны — бренная слава.

Когда человек лежит в гробу, понимаешь, что потомки и богатство — сущие пустяки.

79

Истинная пустота не пуста. Тот, кто доверяется видимым образам, не имеет в себе правды.

Но и тот, кто отвергает видимые образы, тоже не имеет в себе правды.

Как же, спрашивается, Учитель мира[225] поведал истину? «Будучи в мире, будь вне его. Потворствовать желаниям — страдание. Пресекать желания — тоже страдание». Эти наставления каждый из нас должен претворить в своей жизни.

80

Человек, жаждущий прослыть бескорыстным, окажется от владения царством с тысячью колесниц, а скряга будет биться за один медяк. Эти двое далеки друг от друга, как звезды от земных глубин, но страсть первого к славе не отличается от любви второго к богатству.

Сын Неба погружен в заботы о государстве, нищий вымаливает чашку похлебки. По своему положению они далеки друг от друга, как облака в небе и грязь на земле, но чем отличается волнение в мыслях от волнения в голосе?

81

Если сполна изведать сладость и горечь этого мира, то, какие бы бури ни бушевали вокруг, ты и бровью не поведешь.

Если до конца проникнуть в человеческое сердце, то, даже если тебя назовут быком или лошадью[226], ты будешь в ответ кивать головой.

82

В наше время люди пытаются устранить поток мыслей. Но в конце концов их устранить невозможно. Нужно лишь не держаться за прежние мысли, не стремиться навстречу мыслям приходящим, а постепенно продлевать свое настоящее. Тогда сам собою войдешь в царство Вечного Отсутствия[227].

83

То, что дух внезапно схватывает сам собою, доставляет нам самую большую радость.

Только та вещь подлинна, которая дружна со своим естеством. Стоит попытаться хотя бы немного улучшить то, что нас восхищает, и все очарование погибнет.

Недаром почтенный Бо[228] говорил: «Мысли доставляют удовольствие, когда приходят внезапно. Ветер чист, когда вольно гуляет на просторе».

84

Возвращать своей природе изначальную чистоту — все равно что есть, когда голоден, и пить, когда тебя мучает жажда. Так ты укрепишь и тело, и разум.

Если же сердце погрязло в заблуждениях, то, даже рассуждая о сосредоточении и распевая гатхи, будешь понапрасну расточать силы.

85

В сердце человека есть мир подлинного. В нем не слышно звуков свирелей и струн, но всегда царит радость. В нем не обоняешь ароматы чая или курительных свеч, но всегда разлито чистое благоухание.

Очисти разум и отрешись от вещей, забудь о мыслях и предоставь телу свободу — тогда сможешь туда проникнуть.

86

Золото добывают из руды. Яшму извлекают из обыкновенных камней. Не будь обманчивой видимости, было бы невозможно искать правду.

Истину можно найти в кувшине с вином. Блаженных небожителей можно встретить в обществе публичных женщин. Даже самое возвышенное нельзя отделить от вещей обыденных.

87

В мире десять тысяч вещей, в человеческой жизни десять тысяч истин[229], на земле десять тысяч дел. Если смотреть на них с обыденной точки зрения, они предстанут бессмысленной путаницей. А если смотреть на них с точки зрения праведного Пути, во всем обнаружится незыблемый порядок. К чему беспокоиться о различиях? К чему что-то выбирать да выгадывать?

88

Когда в душе царит безмятежность, даже кутаясь в рогожу, вбираешь в себя дух гармонии Неба и Земли.

Когда в сердце царит довольство, даже питаясь отрубями, знаешь подлинный вкус жизни.

89

Обремененность вещами и свобода от вещей коренятся в нашем сердце. Для прозревшего правду даже лавка мясника и придорожная харчевня — все равно что царство Чистой Земли[230]. Не изведавший прозрения, даже окружая себя цитрами и журавлями, цветами и травами, не вырвет демонов из своего сердца.

Одно изречение гласит: «Для того, кто прозрел истину, мир пыли — все равно что мир воистину сущего. Тот, кто не прозрел истину, даже уйдя в монахи ничем не отличается от самого пошлого мирянина». Верьте этим словам.

90

Если отрешишься от всех забот, в убогой келье словно появятся расписные потолки с плывущими облаками и протянутся жемчужные занавеси, точно струи дождя.

Если после третьей чары постигнешь смысл этой жизни, то только и будешь знать, что перебирать струны, осязая лунный свет, да пением свирели вторить шепоту ветра.

91

Когда постигаешь безмолвие всех голосов, донесшийся до слуха щебет птицы рождает в душе ощущение недостижимой глубины.

Когда мыслями пребываешь в пустыне, попавшийся на глаза свежий стебель заставляет поверить в беспредельную силу жизни.

Нельзя не видеть: природа, данная нам небесами, не выносит оцепенения; нечаянная встреча более всего взбадривает дух.

92

Почтенный Бо говорил: «Лучше вольно доверяться созидательной силе Небес, чем уповать на собственное разумение»[231]. Почтенный Чао[232] говорил: «Лучше держаться постоянства пустоты, чем связывать свои тело и разум».

Тот, кто распущен, скатится к сумасбродству. Тот, кто пытается сдержать себя, закоснеет.

Только тот, кто умеет воспитывать и тело, и дух, может по своей воле быть в меру стесненным и в меру свободным.

93

В снежную ночь при ясной луне сердце становится чистым. С весенним ветром под теплым солнцем в душе воцаряется мир.

Жизнь природы и человеческий дух слиты неразделимо.

94

В словесности преуспеваешь благодаря безыскусности. В служении правде делаешь успехи благодаря безыскусности. В слове «безыскусность» заключен глубочайший смысл.

«В деревне Персикового источника лаяли собаки, и среди тутовых деревьев кричали петухи»[233]. Что может быть прелестнее этой картины? А когда мы доходим до изощренных фраз вроде «лунный свет в замерзшем пруду» или «вороны приютились на засохшем дереве», мы словно наталкиваемся на безжизненную пустоту.

95

Когда вещи служат нам, мы равнодушны к приобретениям, не огорчаемся из-за потерь и всегда свободны душой.

Когда мы сами служим вещам, мы гневаемся из-за неурядиц, любим, когда нам угождают, и связаны путами с ног до головы.

96

Если понять, что высшая истина пуста, все явления окажутся пустыми. Отвергать явления и держаться за «истинно-сущее» — все равно что отворачиваться от тени и признавать телесную форму.

Когда сознание пусто, внешний мир тоже пуст. Отвергать мир, но признавать образы, существующие в сознании, — все равно что собирать падаль и отгонять мух.

97

Отшельник в горах чист душой и все делает в свое удовольствие. Поэтому за вином он без усилия весел, в шахматной партии без борьбы побеждает. Он исполнит чарующую мелодию на флейте без знания музыкальных ладов и исторгнет из цитры трогательный аккорд, не зная порядка струн. Не уславливаясь о встрече заранее, он радушно встретит и проводит гостя.

Стараясь соблюсти в его обществе правила хорошего тона, чувствуешь себя погрязшим в мирской суете.

98

Если обратиться мыслью к тому, что есть до рождения, о чем мы можем думать? Если устремиться мыслью к тому, что есть после смерти, что мы сможем себе представить?

В таком случае наши мысли рассеются, а наш дух станет пуст. Тогда мы сможем вознестись над вещами и пребывать в том, что предшествует всем образам.

99

Заболеть и лишь после этого счесть здоровье сокровищем, окунуться в хлопоты и лишь после этого счесть покой счастьем, — все это не назовешь проницательностью.

Жить в счастье и знать, что оно корень несчастья, любить жизнь и знать, что в ней причина смерти, — вот дальновидное мнение.

100

Актеры покрывают лица пудрой и раскрашивают их красками, изображая красавцев и уродов. Но когда представление окончено и сцена пустеет, где пребывать красоте и уродству?

Игроки в шахматы стремятся к победе, разменивая одну за другой свои фигуры. Но когда все фигуры разменены, где будут победитель и побежденный?

101

Очарование цветов, раскачиваемых ветром, и чистота снегов, озаряемых луной, понятны только тем, кто отрешен от мирской суеты.

Прелесть свежей листвы и обнаженных ветвей над ручьем, красоту молодых побегов из старых стволов бамбука среди камней могут оценить лишь те, кому не ведома суетность.

102

Если с простым крестьянином заговорить о курятине и непроцеженном вине, он радостно подхватит разговор. Если его спросить об изысканных яствах, он ничего не поймет.

Если спросить его о халате, подбитом ватой, и грубой поддевке, он с готовностью ответит.

А спросишь об одеянии вельможи — он о том не ведает. Его натура целостна, поэтому желания его не идут далеко. Вот что самое возвышенное в человеческой жизни.

103

Сердце не есть то, чем оно предстает нам[234]. Что же в нем созерцать? Будда говорил, что тот, кто занимается созерцанием своего сердца, воздвигает себе лишние преграды.

Все вещи, по сути, — одна вещь. Зачем же доказывать их равенство? Чжуан-цзы говорил, что тот, кто рассуждает о равенстве вещей, разбивает их единство[235].

104

Заслышав громкие звуки музыки и разгульные песни, бегу от них прочь, прикрываясь рукавом. Завидую прозревшему человеку, которому нипочем страсти мира.

На исходе суток в полночный час брожу без устали в темноте, сокрушаясь о том, что род людской ввергают в океан страданий.

105

Когда в душе нет твердости, отвернись от красок и звуков мира, дабы мирские соблазны не смущали сердце. Так можно прозреть свою подлинную природу.

Когда в душе появится стойкость, окунись в скверну мира, дабы сердце знало мирские соблазны и не смущалось ими. Так можно придти к духовному совершенству.

106

Тот, кто привержен молчанию и не выносит шума, избегает людей и стремится к покою.

Он не понимает, что желание не быть с людьми создает обманчивую идею подлинности своего «я», а стремление к покою лишь рождает душевное волнение. Разве дано ему постичь мир подлинного, где «другие» и «я» суть одно, а движение и покой давно забыты?

107

Жизнь в горах наполняет нас чистой радостью, и каждая вещь вокруг рождает возвышенные думы. Вид одинокого облака и дикого журавля заставляет задуматься о недостижимом и беспредельном. Встретив камень, омываемый быстрым потоком, мечтаешь о белоснежной чистоте. Прикасаясь к старому можжевельнику или замерзшей сливе, думаешь о несокрушимой стойкости. Дружа с чайками и оленями, невольно освобождаешься от себялюбия.

Но стоит только войти в суетный мир, и все вокруг будет увлекать в пучину опасностей и тревог.

108

Когда чувства созвучны природе, гуляешь босиком по душистой траве, и дикие птицы, забыв об осторожности, составляют тебе дружескую компанию.

Когда сердце откликается пейзажу, сидишь в распахнутом халате среди опадающих цветов, и белые облака, проплывая мимо, ведут с тобой безмолвный разговор.

109

Все радости и несчастья людей порождены их собственными мыслями. Поэтому Будда говорил: «Страсти горят в душе, как печь огненная».

Трясина алчности и вожделения — океан страданий. Одна мысль о чистоте превращает пылающий костер в прохладный пруд. Одна мысль о прозрении — это лодка, переправляющая нас на «другой берег».

К расхождению в помыслах, различию состояний духа, разнице в понимании вещей никак нельзя относиться небрежно и легкомысленно.

110

Веревка, которой тянут ведро из колодца, перетрет колодезный сруб. Вода по капле точит камень. Тот, кто хочет познать истину, должен быть упорным. Вода сама находит себе дорогу. Созревший плод сам падает наземь. Тот, кто обрел истину, следует лишь влечению естества[236].

111

Когда разум приходит к покою, начинаешь ценить свет луны и дуновение ветра и понимаешь, что в заботах мирской жизни нет необходимости.

Когда в сердце своем ты далек от мирской суеты и не испытываешь потребности красоваться перед людьми, зачем тосковать по безлюдным горам?

112

Когда цветы опадают, обнажаются скрытые в них семена. В самую морозную пору года ветер, сдувающий золу[237], предвещает возвращение теплых дней.

Сила животворения живого всегда одолеет увядание и смерть. Кто это поймет, постигнет душу Неба и Земли.

113

После дождя в горном пейзаже открываешь новую красоту. В ночной тишине звук колокола особенно чист.

114

Когда восходишь на вершину, на сердце становится легко.

Когда стоишь над рекой, мысли уносятся далеко.

Когда читаешь книгу в снежную ночь, душа очищается.

Когда напеваешь мелодию на вершине холма, чувствуешь прилив сил.

115

Если в сердце просторно, то и на груду золотых будешь смотреть, как на глиняный кувшин.

Если в сердце тесно, каждый волосок будет давить на тебя, как как тележная ось.

116

Вне ветра и луны, ив и цветов нет созидательной силы природы. Вне чувств и желаний нет жизни сердца.

Если только мы сможем добиться того, чтобы вещи служили нам, а не мы вещам, всякое желание будет исходить от нашего естества, и всякое чувство будет созвучно истине.

117

Только тот, кто постиг в себе самого себя, может предоставить всем вещам быть тем, что они есть.

Только тот, кто возвратил Поднебесную Поднебесной[238], может пребывать вне мира, находясь в мире.

118

У человека праздного досужие мысли воруют жизнь. В человеке суетливом истинная природа не в силах себя проявить.

Поэтому добродетельный муж не может не ведать тягот непрестанного бодрствования и не может не быть вольным, как ветер и луна.

119

Среди суеты человеческое сердце часто теряет свою непосредственность. Отрешись от мыслей, обрети покой — и ты будешь плыть вместе с облаками в небе, очищаться от пыли под струями дождя, радоваться, слушая пение птиц, и прозревать свое естество, созерцая опадающие цветы. Тогда для тебя не останется места, где бы ты ни обретал праведный Путь, и не будет вещи, в которой не проявлялась бы сила подлинности жизни.

120

Когда рождается ребенок, жизнь матери в опасности. Если ты скопил много денег, к тебе залезут воры. Нет радости, которая не сулила бы огорчений.

Бедность научит воздержанию, болезнь — заботе о здоровье. Нет несчастья, которое не предвещало бы радости.

Поэтому постигший истину человек не отделяет радость от огорчения, но забывает и о том, и о другом.

121

Если твой слух уподобится ущелью, которое вбирает в себя ветер и ничего не удерживает, «истинное» и «ложное» перестанут для тебя существовать.

Если твое сознание уподобится озаренному лунным светом пруду, который отражает все образы и ничего в себе не таит, ты забудешь и о других, и о себе.

122

Те, кто погряз в мирской суете, опутаны мыслями о славе и выгоде, но в один голос клянут этот мир, называя его «грязным светом» и «океаном страданий». Им не ведомы ни белизна облаков, ни синева гор, ни проворство ручья, ни твердость камня. Они не знают, что цветы улыбаются птичьему щебету, а долины подхватывают песни дровосеков. Они не знают, что мир не грязен и что в океане жизни нет страданий, и лишь их собственное сердце покрыто грязью и отягощено заботами.

123

Созерцать наполовину раскрывшиеся цветы, а за чашей вина лишь слегка захмелеть доставляет удовольствие. Вид осыпающихся цветов и разнузданного пьянства неприятен.

Ко всему законченному и доведенному до крайности следует относиться с большой осторожностью.

124

Горные травы никто нарочно не' поливает. Диких птиц никто не кормит. Но на вкус они душисты и нежны.

Когда мы научимся не связывать себя условностями светской жизни, разве не очистимся мы и от ее зловония?

125

Прежде чем растить цветы и сажать бамбук, любоваться журавлями и наблюдать за рыбами, обрети в себе покой.

Если же просто переселиться в красивую местность, окружить себя прелестными вещами, судить понаслышке о конфуцианской мудрости и твердить со слов Будды о пустоте всего сущего, что же тут изысканного?

126

Мужи горных лесов терпят лишения, но без усилий предаются возвышенным думам.

Крестьяне, работающие в поле, грубы и неотесанны, но не теряют природной непосредственности.

Лучше умереть в глуши, сохранив чистоту духа и тела, чем потерять себя в обществе рыночных торговцев.

127

Не предназначенное тебе счастье, неправедное приобретение, не уготованная творцом всего сущего удача — это все западни, расставленные миром для людей. Если, натыкаясь на них, не задирать кверху нос, непременно их обойдешь.

128

Наша жизнь, по сути, — кукольное представление. Нужно лишь держать нити в своих руках, не спутывать их, двигать ими по своей воле и самому решать, когда идти, а когда стоять, не позволять дергать за них другим, и тогда вознесешься над сценой.

129

Каждое совершенное дело наносит нам ущерб, оттого в Поднебесной бездеятельность всегда почиталось за счастье.

Когда-то один человек сказал в своих стихах: «Дав совет государю, не проси себе знатный титул. Победа в одном сражении дается ценою гибели тысяч людей»[239]. Сказано и так: «Если в Поднебесной царит вечный мир, не жаль, коли в ножнах заржавеют мечи».

Помните об этих словах, и тогда воинственные настроения в мире сами собой растают, как лед на солнце.

130

Похотливая женщина из-за любви к мужчинам становится монахиней. Пылкий человек из-за своей запальчивости уходит в монастырь. В благопристойном доме часто гнездятся блуд и распутство. Так уж устроен мир.

131

Если среди вздымающихся до небес волн люди, сидящие в лодке, сохраняют спокойствие, то и те, кто оказался за бортом, не потеряют самообладания. Если среди веселья и довольства люди, сидящие за одним столом, кричат и бранятся, все вокруг потеряют стыд.

Хотя благородный муж не чурается обыденных дел, сердцем он странствует вне людских путей.

132

Немного сократить человеческую жизнь — значит немного стать свободней от мира. К примеру, сократив свои визиты, сможешь избавиться от лишних волнений. Если будешь реже говорить, будешь реже ошибаться. Если будешь меньше размышлять, меньше будешь тратить душевных сил. Если обуздаешь свой рассудок, сможешь вернуться к первозданной полноте жизни. Тот, кто хочет, чтобы дни были не короче, а длиннее, поистине навлекает на себя лишнюю обузу.

133

Морозу и жаре в природе противостоять легко, а горячность и холодность в человеке искоренить трудно.

Даже если искоренить горячность и холодность в человеке легко, трудно устранить лед и пламя в собственном сердце.

Когда устранишь лед и пламя внутри себя, не будешь знать недовольства, и весна станет твоей вечной спутницей.

134

Не обязательно держать в доме лучший чай, но чайник не должен стоять без дела. Не обязательно искать свежее вино, но кувшин не должен быть пуст.

Неукрашенная цитра, даже не имея струн, рождает гармонию[240]. Пастушья дудка, даже не имея отверстий, исторгает сладостный напев.

Если тебе трудно превзойти Фу Си[241], ты можешь по крайней мере стать товарищем Цзи Кана и Жуань Цзи[242].

135

Буддисты говорят о зависимом характере существования[243]. Конфуцианцы толкуют об удовлетворенности тем, что имеешь[244]. Эти принципы есть тот челн, на котором мы переправляемся через океан жизни.

Путь наш необозрим. Если мы захотим заранее его просчитать, мы ввергнем себя в бесконечный хаос мыслей. Если будем спокойно принимать все, что с нами происходит, мы непременно достигнем берега.

Прозрачные тени снов

Автор этого, пожалуй, самого чарующего собрания изречений — малоизвестный литератор Чжан Чао, имевший литературное имя Синьчжай. По всей видимости, этот человек никогда не состоял на государственной службе и прожил всю жизнь как вольный ученый и литератор в своем домике на Желтой горе в окрестностях Янчжоу, что в нижнем течении Янцзы — города богатых купцов, красивых женщин и артистической богемы. Кажется, Чжан Чао был большим любителем путешествий и имел много друзей в литературных кругах того времени. Во время веселых встреч с друзьями рождались и обсуждались изречения, которые составили впоследствии эту книгу. Кстати сказать, вошедшие в сборник отзывы друзей Чжан Чао о его суждениях — тоже, как мы уже знаем, часть давней литературной традиции, примета определенной духовной школы.

Судя по некоторым высказываниям друзей Чжан Чао, собрание его заметок было в основном завершено к 1698 году, а создавалось оно в течение десяти лет. В этой книге, по отзыву друга автора, «говорится о том, о чем другие не могут говорить, и рассказывается о том, о чем еще никто не рассказывал».

Оригинальный текст книги содержит в общей сложности 219 сюжетов. В русском переводе опубликованы 180 из них, то есть опущена примерно пятая часть суждений, содержание которых слишком специфично.

Как легко убедится читатель, темы сюжетов очень разнообразны: здесь и заметки о литературе, и назидательные сентенции, и всевозможные жизненные наблюдения — о людских нравах и мире природы, развлечениях и занятиях на досуге, дружбе и женщинах. Вся книга проникнута эстетическим пафосом: она написана человеком, который умеет находить и ценить удовольствия в жизни. Впрочем, поклоняясь всему прекрасному в окружающем мире, Чжан Чао и его друзья при каждом удобном случае с удовольствием отмечают неразрывное единство красоты и добродетели. Они настолько же эстеты, насколько и моралисты. И это единство эстетики и морали — очень характерная особенность всей афористической словесности Китая.

Несколько слов о заголовке книги. Из составляющих его трех слов наибольшие трудности для перевода представляет первое. По-китайски оно звучит ю и обычно имеет значение «далекий», «недостижимый», «уединенный». Все эти прилагательные мало годятся для того, чтобы быть эпитетом к слову «сон». Вместе с тем это понятие с древности указывало и на некое сокровенное, неизъяснимое качество опыта, которое сопутствует духовному прозрению. В этом качестве оно входило в словосочетание ю сюань («недостижимо-сокровенный»), которое со временем стало ключевой категорией японского эстетического идеала (по-японски оно звучит как югэн). Китайский писатель Линь Юйтан, впервые издавший частичный английский перевод книги Чжан Чао, а в отечественном китаеведении 0. Фишман перевели заглавие книги как «Тени тихих снов», что далеко не передает истинной глубины оригинального названия. Авторы современного тайваньского издания книги, следуя традиции (см. ниже предисловие Сунь Чжими к книге Чжан Чао), объясняют присутствие слова ю и смысл всего заголовка иначе: речь идет о сновидениях «сокровенного», или «уединенного» человека, который, возносясь над материальным миром, сознает, что созерцает только «обманчивые образы». Собранные в книге суждения как будто призваны пробудить читателя от снов его повседневного бытия или, говоря резче, вырвать сознание из оцепенения, в которое его ввергает сила привычки и людского мнения. Несомненно, Чжан Чао и его друзья более всего ценят свежесть и искренность чувства, всегда ищут новый и необычный взгляд на вещи. Но чаемое ими «прозрение» не связано доктриной и не имеет формальных критериев. Легкой тенью скользит оно за стихийным, совершенно безыскусным потоком жизни, воспитывая утонченную чувствительность духа, эстетически переживаемый покой души, мудрость здорового и радостного самочувствия жизни, которые проявляются, помимо прочего, в неистребимом вкусе к курьезам, мягкой иронии и чувстве юмора. Мы привычно говорим о «воспитании чувств» посредством серьезной и ответственной мысли. Но и чувство способно само воспитывать мысль. Чуткая душа воспитывает сознание, заставляя его открывать и расширять нравственное измерение жизненного опыта. Это совпадение эстетического и этического, чувства прекрасного и чувства долга, совпадение неизменно неожиданное и потому радостное, всегда было предметом особой гордости старых китайских писателей. Вот как писал о книге Чжан Чао автор одного из предисловий к ней:

«Читая эту книгу, я, поистине, то и дело не мог удержаться оттого, чтобы пуститься в пляс. Сердце мое ликовало, а дух радостно воспарял. В ней говорится о том, что по отношению к себе человек должен быть прохладным, как осень, а по отношению к другим — теплым, как весна. Благодаря ей мы можем понять, что в одном цветке и в одной травинке заключена вся правда мироздания и что, странствуя среди гор и вод, мы можем пестовать неизъяснимо-сокровенные думы и уноситься душой за пределы мира вещей… Так мы можем понять, что вольные странствия духа и есть истина конфуцианского учения, а неизменные устои жизни могут быть выражены в суждениях нелепых и причудливых. Пусть всякий образ есть только пустота — мы знаем, что в жизни есть нечто сущее. Пусть все вокруг кажется только сном и тенями — в самом нашем взоре сокрыта правда».

В нашем взгляде, на что бы он ни был направлен, истинна сама способность видеть; в видениях жизни ценно самое видение. Моменты непроизвольного открытия жизненной правды не раскрывают нам какой-то иной и новый мир. Они в действительности возвращают к непреходящей повседневности, к сну бытия, вновь и вновь пробуждая нас к тому, что вечно жительствует в жизни. В таком случае нам становится доступной и утонченная двусмысленность того понятия, которое Чжан Чао прилагает к своим литературным «снам»: мир его книги — это мир упоительных грез, в которых стирается сама грань между сном и явью, возвышенным и обыденным. Подлинная глубина переживания всегда оказывается потерянной в нашем опыте, как теряется ощущение пространства, когда мы смотрим на далекие вершины или на дно пруда с кристально чистой водой. Воспринять образы как тени — значит внезапно открыть для себя внутреннюю глубину опыта, ежемгновенно скрывающуюся при свете дня, затмеваемую «здравым умом и трезвой памятью». Мы должны заключить, что истина открывается нам в прозрачных тенях снов; что правда выговаривается в обманчивых словах. И это, если угодно, — главная истина афористического слова.

Понятно теперь, почему Чжан Чао называет свой литературный мир «тенями сна». Сон и есть стихия творческих метаморфоз жизни, вестник грядущего, обещание неисповедимой полноты пережитого. Во сне открывается наивысшая, недостижимая наяву ясность внутреннего зрения. И только забытье бесчисленных снов жизни погружает нас в бездонную глубину деятельного духа, в нескончаемость творческой воли. В этой бесконечно сложной завязи жизни отношения между вещами реальнее самих вещей, метафоры истины важнее отвлеченных идей.

В безыскусных, без претензий выговариваемых изречениях Чжан Чао и шуточных откликах его друзей нет ничего вызывающего, ничего навязчивого. Прозрения китайского автора «падают» в мир самых обыкновенных, мимолетных ощущений. Ирония, сопутствующая рефлексивности пробудившегося сознания, в конце концов затвердевает в трюизмах книжного слова. Метафоры умудренной речи сами ведут себя метафорически и изливаются в чистую экспрессию естественного языка. Так в китайских афоризмах творческая жизнь возвращается в лоно культурной традиции, а культура примиряется с жизнью. Глубина «просветленного сна» китайского литератора — это расстояние (ежемгновен-но теряемое, извечно скрадывающее самое себя) от поверхности к глубине вещей и от глубины к поверхности.

Священное безмолвие Неба звучит немолчной мно-гоголосицей Земли. Будем же внимать глубинам человеческого духа, о которых сообщают одним своим присутствием, непроизвольной игрой образов легкие, как дыхание, и стройные, как гармоничный аккорд, изречения старого китайского писателя. Вслушаемся смиренно и радостно в мировой хор голосов, в котором человек и природа, земля и небеса поверяют друг другу свои самые затаенные чувства.

Перевод осуществлен по следующим изданиям: Ю мэн ин/ Ком. Тояма Кинаму. Токио, 1966. Чжан Чао. Юмэн ин/Ком. Се Чжэнти. Тайбэй, 1994. ОшеГ Огеат 5Нас!от/ Тг. Ву Ип Уи^апд. Татреъ 1988.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Синьчжай написал полный дом книг, и все они касаются тем из канонов и истории. В сочинениях его много оригинального и глубокого, так что они заслуживают того, чтобы быть известными в мире. Вот одно из них: читая его, можно постичь истину Трех начал[245] мироздания, сущность всей тьмы вещей и свойства всех явлений в свете.

В заглавии же книги говорится о сне и тенях. Мне доводилось слышать, что далеко за морем есть страна, где дни короткие, а ночи длинные, и тамошние жители считают то, что случается с ними днем, наваждением, а то, что они видят во сне, — правдой. Еще я слышал о человеке, который боялся собственной тени и все пытался убежать от нее. Выходит, что сон дает нам возможность пробудиться, а тень позволяет нам осознать себя. Иносказания и намеки не содержат в себе ничего предосудительного, но помогают нам уберечься от многих ошибок — вот так Синьчжаи раскрывает перед читателем тайны человеческого сердца.

Поистине, читая эту книгу, можно услышать звук колокола, пробуждающего от сна, и можно погрузиться в мрак, в котором исчезают тени!

Писал соученик из Цзяндуна Сунь Чжими

1

Канонические книги следует читать зимой, ибо в это время года дух сосредоточен.

Исторические сочинения следует читать летом, когда много свободного времени.

Философов нужно читать осенью, ибо воззрения их разнятся меж собой.

Произведения изящной словесности лучше читать весной, ибо в это время дух окрылен[246].

Цао Цюцю: «Видно, что автор знает толк во всяких книгах».

Пан Вину: «А эти "Прозрачные тени снов" можно читать во всякое время года».

г

Классические книги следует читать в одиночестве. Исторические сочинения следует читать вместе с друзьями.

Сунь Кайсы: «Тому, кто постигнет истинный смысл этих слов, будет трудно не познать Путь».

Ван Цзинчжоу: «Если нет хорошего друга, читать можно в обнимку с винной бутылью».

3

Пребывающий вне добра и зла: таков мудрец. Творящий много добра и мало зла: таков достойный муж. Творящий мало добра и много зла: таков обыкновенный человек. Творящий только зло и не делающий ничего доброго: таков низкий человек.

Творящий только добро и не делающий ничего злого: таковы будды и святые даосы.

Инь Жицзе: «Внешне добр, а в сердце зол: таков негодяй. Его следует упомянуть отдельно».

Мао Цинжо: «В старину один человек сказал, что нужно, конечно, делать добро, но бывает и так, что сделать добро невозможно».

4

Если у вас есть хотя бы один близкий друг, вам негоже роптать на судьбу. А коли вы не одиноки, это означает, что в мире помимо вас стало одной одинокой вещью меньше. Так хризантема стала лучшей подругой Тао Юаньмина[247], слива стала лучшей подругой Линь Пу[248], бамбук стал лучшим другом Ван Хуэйчжи[249], лотос стал лучшим другом Чжоу Дуньи[250], персик стал лучшим другом людей, убежавших от властителя Цинь[251], абрикос стал лучшим другом Дун Фэна[252], камень стал лучшим другом Ми Фэя[253], чай стал лучшим другом Лу Ю[254], ароматные травы стали лучшими друзьями Лунцзюя[255], петух стал лучшим другом императора Чу-цзуна[256], журавль стал лучшим другом Ван Сичжи[257]. Такая дружба не померкнет и за тысячу лет. Поистине, такие друзья посылаются самой судьбой!

Чжан Сунпо: «Не иметь близкого друга среди людей и найти его среди вещей — это счастье для вещи и несчастье для человека. Вещь не ищет себе друга, а человек находит ей применение: это, можно сказать, радость для человека, но горе для вещи». Так можно познать тяготы положения, свойственного близкому другу. Кто знает чужие тяготы, знает и чужие радости».

5

Печалиться о том, что луну скрывают облака, черви поедают книги, цветы страдают от ветра и дождя, а красивые женщины и гениальные поэты не имеют счастья в жизни, — для этого, поистине, нужно обладать сердцем бодхисаттвы[258].

Ю Даньсинь: «Если пребывать в таком состоянии, не будешь знать ни мгновения покоя».

Сунь Сунпин: «У благородного мужа, как говорится, есть более серьезные заботы».

Хуан Цзяосань: «Сострадание несчастной судьбе красавицы и гениального поэта, поистине, разрывает сердце».

Чжан Чжупо: «От красавиц и поэтов благодарности не дождешься».

ЦзянХаньчжэн: «Прочитав это высказывание, я начал беспокоиться о том, что крабам порой приходится ползать в тумане».

Еще раз Чжупо: «Ханьчжэн в действительности беспокоится о том, что ему не достанется крабов».

ЮХуэйанъ: «Все это смахивает на переживания того человека из царства Ци, который все боялся, что небо упадет на землю».

б

Не бывает цветов без бабочек. Не бывает горы без ручья. Не бывает камня без мха. Не бывает пруда без тины. Не бывает дерева без травы. Не бывает человека без недостатков.

Хуан Шилюй: «Отсюда можно заключить, что все сущее в мире действительно существует благодаря личному пристрастию».

7

Тот, кто слышал щебет птиц весной, звон цикад летом, стрекотанье кузнечиков осенью и хруст снега зимой, кто слышал стук шашек в ясный день, пение флейты при луне, шорох ветра в соснах и журчанье вод в ручье, прожил жизнь не напрасно. А если слышать только крики дерущихся юнцов и брань сварливых жен, уж лучше вовсе не рождаться.

Чжан Чжупо: «Тот, кто долго жил вдали от родного дома, тоскует по голосам своих детей, заучивающих урок».

Чжан Юйань: «Прочитав это суждение, узнаешь, что у автора на редкость чуткий слух».

8

В Праздник фонарей[259] подобает пить вино с благородными друзьями. В Праздник двойной пятерки[260] подобает пить с красивыми друзьями. В Праздник Седьмицы[261] подобает пить с самыми приятными друзьями, в Праздник середины осени[262] подобает пить с самыми утонченными друзьями, а в Праздник двойной девятки[263] подобает пить вино с самыми возвышенными друзьями.

Чжу Цзюйшань: «К какой категории следует причислить меня?»

Ван Учжэн: «Твое место — между благородными и приятными друзьями».

Ван Минъю: «В Янчжоу есть мною красивых друзей, меньше друзей благородных и еще меньше приятных. А друзей утонченных и возвышенных вовсе не сыскать».

Чжан Чжупо: «Таких друзей можно найти повсюду. Меня больше всего трогает то, что автор желает угощать друзей вином по всем праздникам».

Гу Тяньши: «На Новый год подобает угощать вином наших менее удачливых друзей».

Сюй Яньгу: «Меня можно угогцать в любое время года».

9

Золотая рыбка среди рыб и ласточка среди пернатых — это, можно сказать, даосские небожители в животном царстве. Они живут в мире, словно мудрый Дунфан Шо[264]: сильные мира сего не могут причинить им вред.

Цзян Ханьчжэн: «Золотая рыбка может сберечь себя потому, что плоть ее горька на вкус. Однажды некий человек послал в подарок местному правителю одну особо красивую рыбку, а потом чиновник сказал ему: "Вата рыбка оказалась на редкость невкусной". Значит, он сварил и съел ее. Вот какие люди бывают в мире!»

10

Любоваться цветами подобает в обществе красавицы. Пить вино при луне подобает в обществе приятных друзей. Гулять по снегу подобает с возвышенным человеком.

Ю Даньсинь: «Цветок — сам по себе красавица, луна — сама по себе приятный друг, а снег — это воплощение возвышенного мужа. Поэтому любоваться цветком, пить вино при луне и гулять по снегу — все равно что быть в обществе красавицы, приятного друга и возвышенного мужа».

Цзян Ханьчжэн: «В таких случаях воспитанному человеку претит наедаться до отвала. Нельзя гулять по Янчжоу верхом на журавле[265]».

Чжан Чжупо: «Тот, кто располагает одновременно цветком, луной и снегом и находится в обществе красавицы, приятного друга и возвышенного мужа, будет пьян от счастья».

11

Говорить с образованным другом — все равно что читать ученую книгу. Говорить с возвышенным другом — все равно что читать стихи. Говорить с прямодушным другом — все равно что читать канон. Говорить с остроумным другом — все равно что читать роман.

Ли Шэнсюй: «А читать эти разные виды книг — все равно что говорить с разными видами друзей».

Чжан Чжупо: Эти слова принадлежат тому, кто знает толк и в чтении, и в дружбе».

12

Живи так, чтобы жизнь твоя была поэмой. Подбирай свои вещи так, чтобы они были словно выписаны на картине.

Гун Баньцянь: «Есть вещи, которые никогда не будут выглядеть так, словно они нарисованы на картине. Таковы свиньи, бумажные деньги и задиристые юнцы».

Чжан Чжупо: «Можно сказать и по-другому: "Живи так, словно ты нарисован на картине, и обставляй свою комнату, словно пишешь поэму"».

13

О, если бы молодые люди обладали пониманием стариков, а старики обладали чувствами молодых!

Цзян Ханьчжэн: «Я видел дряхлых стариков, стоящих одной ногой в могиле, которые брали себе молоденьких наложниц. Разве они не обладали чувствами молодых? Но молодые люди, обладающие мудростью стариков, воистину редки».

Чжан Чжупо: «Есть молодые люди, которые берут наложниц, будучи семнадцати-восемнадцати лет отроду. Вот они обладают мудростью стариков».

Ли Жоцзинь: «Тот, кто ощущает себя старой развалиной, не может быть великим мужем».

Ван Сычжи: «Кто умеет так жить, не будет простой игрушкой времени».

14

Весна — это главная тема в музыке Неба, а осень — ее вариация.

Ши Тяньвай: «Эти слова прямо указывают на сущность жизни».

Юань Цзянчжун: «Дух весны — это изначальное чувство человека, а дух осени — это вариация главного чувства».

Лу Юныии: «Согласие в душе — это весна, целомудренная сдержанность — это осень. Небесное пребывает в человеческом».

15

В старину один человек сказал: «Если бы на свете не было цветов, луны и красивых женщин, не стоило бы и рождаться». Добавлю от себя: «Если бы на свете не было туши, шашек и вина, не стоило бы и жить».

Инь Жицзе: «Живя в этом мире, более всего берегитесь суеты!»

Гу Тяньши: «В заморских странах наверняка нет писчих кистей и бумаги, шашек и вина, а если есть, то они совсем другие. Зачем же там тоже живут люди?»

ХуХуэйлай: «Если бы в мире не было героев и писателей, жить в нем тоже не стоило бы».

16

Среди деревьев я хотел бы быть деревом шу[266] среди трав — тысячелистником[267], среди птиц — чайкой[268], среди животных — зверем чжи[269] среди насекомых — бабочкой, а среди водяных тварей — рыбой кунь[270]

Чжэн Погиуй: «Я хотел бы быть камнем, который из века в век остается неизменным».

Ю Хуэйань: «Я хочу быть сном!»

Ю Хуэйчжу: «У меня тоже есть своя мечта: быть тенью сна!»

17

Древние считали зиму «излишком»[271] трех других времен года. Я бы назвал таким «излишком» еще и лето: летнее утро — это «излишек» ночи, ночной отдых — «излишек» дневной праздности, а послеобеденный сон — «излишек» от всего прочего времени, когда прячешься от людских взоров.

18

Для Чжуан-цзы было большой удачей увидеть себя во сне бабочкой, а вот для бабочки увидеть себя во сне Чжуан-цзы вовсе не было удачей[272].

Хуан Цзююань: «Только Чжуан Чжоу могло присниться, что он — бабочка, и только бабочке могло присниться, что она — Чжуан Чжоу. Разве могут те, кто погряз в мирской суете, увидеть себя во сне бабочкой?»

Сунь Кайсы: «Не снится ли тебе, что ты умеешь толковать сны?»

Цзян Ханьчжэн: «Чжуан Чжоу приснился такой сон потому, что в глубине души сам он был цветком.

Другие могут только начать видеть такой сон. Это все равно что увидеть во сне, что ты пришел на званый обед, и в этот момент жена разбудит тебя грубым окриком».

19

Искусно нарисованный цветок может привлечь к себе бабочку. Искусно выложенная горка из камней может привлечь к себе туман. Искусно изображенная сосна может привлечь к себе ветер. И еще: вырыв водоем, привлечешь ряску, построив террасу, привлечешь луну, посадив банан, привлечешь дождь, посадив иву, привлечешь цикад.

Цао Цюцю: «Кто держит в доме книги, может привлечь друзей».

Цуй Ляньфэн: «Кто держит в доме вино, может привлечь меня».

Ю Гэньцай: «Где же найти такого хозяина?»

Ю Хуэйчжу: «Если это не Синьчжай, то больше быть таковым некому».

УЮньши: «Тот, кто накапливает добродетель, может привлечь Небо. Тот, кто возделывает поле, может привлечь Землю. Те, кто привлекает что-то, сами того не желая, совсем не похожи на тех, кто старается привлечь к себе славу и выгоду».

Гу Тяньчи: «Скряга может привлечь богатство».

20

Пейзаж, слывущий величественным, а в жизни неприятный: туман и дождь. Картина, слывущая поэтической, а в жизни невыносимая: бедный и больной человек. Звуки, кажущиеся мелодичными, а на деле пошлые: выкрики торговцев цветами.

СеХайвэнь: «Вещь, считающаяся вульгарной, а в жизни всеми любимая: деньги».

Чжан Чжупо: «Выходит, я пребываю в состоянии, которое считается "поэтическим"».

21

Талантливый писатель и притом богат и знатен! Это можно назвать «счастьем в мудрости»[273]. Вот всестороннее совершенство!

22

Молодая луна не нравится нам за то, что слишком быстро пропадает, а луна на ущербе — за то, что слишком поздно появляется.

Кун Дунтан: «А я соотношу часы моего сна с приходом и уходом луны».

Сунь Сунпин: «Большее недовольство доставляют облака, которые скрывают луну».

Мао Цинжо: «В природе все движется по кругу, и нет смысла сердиться на то, что в ней что-то происходит слишком быстро или слишком медленно».

23

Мне не под силу вспахать целое поле — ограничусь тем, что взращу сад у дома. Мне не под силу собрать весь хворост в лесу — ограничусь тем, что выполю траву у крыльца.

Монах Цзюньжэнь: «Поливка поля и прополка двора— не такое уж плохое занятие, и оно учит полагаться на себя. Такое впечатление, однако, что автор хочет вырвать и отбросить многое в своей жизни».

Ван Сычжи: «Ямогу назвать себя пахарем-грамотеем. Надеюсь, это не слишком претенциозно?»

24

Десять вещей составляют неудовольствие: черви в связках книг, комары в летнюю ночь, худая крыша на террасе, увядшие хризантемы, большие муравьи под соснами, слишком много опавших листьев бамбука, слишком быстрое увядание цветов лотоса, змеи в пышной траве, колючки среди распустившихся цветов, отравление вкусной рыбой.

Цзян Диань: «На Желтой горе под соснами нет больших муравьев».

Чжан Чжупо: «Для меня в жизни есть две неприятности: когда талантливые люди поступают дурно и когда с красивой женщиной случается несчастье».

25

Взойдя на башню, приятно смотреть на горы. Взойдя на крепостную стену, приятно смотреть на снег. Сидя с зажженной лампой, приятно смотреть на луну. Плывя в лодке, приятно смотреть на туман. При луне приятно любоваться красавицей.

Цзян Юньин: «Еще приятнее созерцать облака с вершины Желтой горы».

Би Ювань: «Я часто смотрю на ивы после дождя. Их вид освежает мой дух».

Ю Цзиньюн: «Можно также любоваться снегом с вершины горы, любоваться цветами, гуляя по снегу, и любоваться женщиной в саду среди цветов».

26

Сияние гор, журчанье вод, свет луны, аромат цветов, ум и такт образованного человека, внешность и манеры красивой женщины — все это нельзя выразить в словах, нельзя явить взору, но такие вещи воистину покоряют наши сердца и навсегда сохраняются в нашей памяти.

У Цзенань: «Представьте себе, что величайший поэт при свете луны встретился с прекраснейшей женщиной среди гор, вод и цветов — какой это будет чудный сон, какое неизъяснимое чувство!»

27

О, если бы мы могли управлять своими снами! Тогда бы мы могли отправляться туда, куда захотим, встречаться с теми из людей прошлых веков, с кем пожелаем, и гулять по миру, не дожидаясь, пока женятся дети.

Хуан Цзюянь: «Я иногда думаю, что духи имеют это преимущество над людьми, ведь они могут скитаться, где хотят».

Цзян Ханьчжэн: «Но может статься, что духи витают и вверху, и внизу, но ничего не видят».

28

Чжаоцзюнь[274] отдали варварам из-за ее красоты. Лю Цзэ[275] оставил о себе память благодаря его честности. Можно сказать, что судьба этих людей была несчастливой, но нельзя сказать, что они заслуживают жалости.

Цзян Ханьчжэн: «Во всяком случае, не следует сначала сломать лапу воробью, а потом заботливо лечить ее».

29

Тот, кто любит женщину так, как любят цветы, будет воспарять в своих чувствах все выше и выше. Тот, кто любит цветы так, как любят женщин, будет открывать в своем чувстве все новые и новые глубины.

Мао Пицзян: «Только так можно явить истинное благочестие и истинную заботу».

Чжан Чжупо: «Какая удача и для женщины, и для цветов встретить такого поклонника!»

30

Красавица лучше цветка тем, что понимает смысл слов. Цветок лучше красавицы тем, что источает благоухание. Одно нельзя соединить с другим, поэтому лучше пожертвовать благоуханием ради понимающей собеседницы.

Ван Уцзянь: «Между тем дыхание Фэйянь[276] было благоуханным, как орхидея, а тело Чжаои[277] распространяло аромат. Выходит, красавицы тоже могут благоухать, как цветы».

31

Всего удивительнее, стоя на улице, смотреть, как человек в доме пишет иероглифы на оконной бумаге.

32

Юноша читает книги, словно смотрит на луну из глубокой ямы. Человек средних лет читает книги, словно смотрит на луну, сидя во дворе. Старец читает книги, словно любуется луной с высокой террасы. Глубина их понимания зависит от высоты положения.

Чжан Чжупо: «Мой дядя судил о жизни так, словно сам сидел в хрустальном дворце на луне и смотрел на земной мир, как на дно чистого озера».

Би Ювань: «Я полагаю, что такие же различия есть и в постижении Пути».

33

Лучше быть чистым в бедности, чем замарать себя нечестно нажитым богатством.

Лучше спокойно принять смерть, чем жить в волнениях суеты.

Ли Шэнсюй: «Если жить по правде, даже печали не будут печальными. Если умирать наперекор правде, даже радости не будут радостными».

УЕжэнь: «Я бы предпочел замарать себя богатствам».

Чжан Чжупо: «Я бы хотел быть чистым и бедным, но это желание трудно осуществить. Неужели я хочу слишком многого?»

34

В мире легче всего разбогатеть душам умерших. Даже если при жизни у них не было ни гроша, после смерти для них сжигают горы денег[278]. В мире легче всего заслужить уважение опять-таки душам умерших: даже если при жизни их презирали, после смерти им бьют поклоны, преклонив колена.

У Ежэнь: «Почему же в таком случае люди зовут бедного ученого "нищим демоном"?»

Чэнь Канчжоу: «Когда нищий демон умрет, ему тоже будут оказывать почести».

35

Бабочка — это перевоплощение талантливого ученого. Цветок — это поэтическое имя красивой женщины.

Чжан Чжупо: «Бабочка садится на цветы и пропитывается их ароматом, вот почему ее стали считать воплощением талантливого ученого».

36

Снег навевает мысли о возвышенном муже, цветы навевают мысли о красивой женщине, вино навевает мысли о бесстрашном воине, луна навевает мысли о добром друге, а горы и воды навевают мысли о гениальных стихах.

Чжан Чжупо: «Как много чувства в этих словах! Невольно слезы навертываются на глаза».

Ли Цзицзы: «Эти слова возбуждают воображение».

Лу Юныии: «Есть похожее изречение, оно гласит: "Думай о внутреннем свершении; следуй взгляду, устремленному к сокровенной срединности"»

37

Крик дикого гуся пробуждает воспоминания о Нанкине. Всплеск весла напоминает об озерном крае в Цзяннани[279]. Журчание быстрого ручья заставляет вспомнить о горах Чжэцзяна. Звон колокольчика на шее лошади навевает мысли о дороге на Чанъань[280].

Не Цзиньжэнь: «Наньу Гуаньшиинь пуса мааса!»[281].

Ни Шуйцин: «Но как мы будем говорить, когда все звуки в мире умолкнут?»

38

Дождь — это такая вещь, которая может сделать день коротким, а ночь длинной.

Чжан Чжупо: «Дождь — это такая вещь, которая может заставить небеса сомкнуть очи, дать земле силу родить посевы и раздвинуть рубежи водного царства».

39

Будь полевой лилией среди трав. Не будь кукушкой среди птиц[282].

40

Детеныши всех животных очень милы, и только потомство осла не вызывает симпатии.

Хуан Люэсы: «Все, что состарилось, не радует взор, только старые сливы и сосны не таковы».

Ни Юнцин: «Только любитель ослов не сочтет их некрасивыми».

41

Все девушки от четырнадцати до двадцати пяти лет обладают очаровательным голосом, но стоит взглянуть на них, и сразу увидишь, кто из них красавица, а кто дурнушка.

Отсюда следует заключить, что слух все-таки не сравнится со зрением.

Цзян Ханьчжэн: «Не зря говорят, что ширма — приманка красавицы».

Чжан Чжупо: «Когда в доме есть некрасивая молодая служанка, есть смысл разговаривать с ней через дверь, а если служанок несколько — слушать, как они шепчутся между собой».

Ни Юнцин: «А если прелестная девушка наделена грубым голосом, что делать тогда?»

42

Лучше быть бедным и жить в покое и праздности, чем быть богатым и всю жизнь изнемогать в трудах. Лучше стыдиться своего богатства, чем гордиться своей бедностью.

Цао Шиань: «Если богатый и знатный может жить в покое и праздности, он, можно сказать, умеет стыдиться».

Сюй Шилю: «Если богатый и знатный стыдится себя, он может жить в покое и праздности».

Чжан Чжупо: «Кто стыдится покоя и праздности, будет богатым и знатным».

Чжан Юйань: «Кто покоен и празден, может гордиться собой, а кто изнемогает в трудах, должен стыдиться себя».

43

Глаз не может видеть себя, нос не может обонять себя, язык не может попробовать себя на вкус, палец не может дотронуться до самого себя, и только ухо может слышать себя.

Младший брат Мушань: «Но разве не сказано, что "сознание ни в чем не пребывает", и оно "слушает и не слышит"?»

Чжан Чжупо: «Сознание может доверять себе».

Монах Шиэнь: «Старинная поговорка гласит: "Око и бровь друг друга не узнают, потому что они слишком близки друг к другу"».

44

Звуки вообще лучше слушать издали, и только звуки цитры хорошо слушать и издали, и вблизи.

Ван Минъю: «Шум соснового бора и водопада, звуки флейты и свирели? чтение нараспев, звон колокола и декламацию сутр следует слушать издали. Но тонкости звучания цитры, пение и шорохи снегопада надо слушать вблизи».

Пан Тяньчи: «Все цвета лучше разглядывать вблизи, но краски горных склонов прекрасны, когда созерцаешь их и издали, и вблизи».

45

Цветы, которые приятно одновременно созерцать и обонять, это слива, хризантема, орхидея, нарцисс, роза и фиалка. На все прочие можно только смотреть. Среди тех, у которых прекрасны и цветы, и листья, на первом месте стоит бегония, на втором — лотос, а за ними следуют яблоня, красный мак и нарцисс. У бананового дерева листья красивее цветов. А у магнолии и мирта некрасивы и цветы, и листья.

Чжан Чжупо: «Растение, которое прекраснее всех только благодаря его листьям, — это бамбук».

46

Возвышенные отшельники не любят говорить о делах государева двора, но в исторических книгах только о том и говорится. Неужто наши мудрецы хотели, чтобы мы не читали исторических книг?

Чжан Чжупо: «Те, кто рассуждает о возвышенных предметах, только хотят прослыть людьми, живущими в уединении. Настоящий отшельник вполне может заниматься государственными делами».

47

Облака в небесах вечно изменчивы. Иногда они наслаиваются уступами, словно горные пики, иногда они прозрачны, как вода, иногда своими очертаниями напоминают зверей и птиц, рыб и людей. Вот почему из всех вещей в мире облака рисовать труднее всего. А изображения облаков, которые мне доводилось видеть, — это просто одно название.

Чжан Чжупо: «В облаках есть передняя и задняя стороны, внутренность и внешность. Одна сторона может быть ярко освещена солнцем, а другая может находиться в тени.

Верно сказано, что доселе не было живописца, который умел рисовать облака. Это не значит, что в "Прозрачных тенях снов" все сказано верно».

48

Полнота счастья: жить в мирные времена среди гор и вод под управлением бескорыстного начальника, иметь достаток в доме, умную жену и талантливых детей.

Сюй Шаолинь: «Жаль, если всем этим будет наслаждаться пошлый и глупый человек».

Цзян Ханьчжэн: «Вот так чернолицый Лао-цзы[283] мечтал бы о том, чтобы сотворить ад».

У Дайгуань: «Это все равно что облизываться на хороший кусок мяса в лавке мясника».

Ли Лиюань: «Умная жена — это хорошо. Но нужна еще и долгая жизнь, иначе счастье не будет полным».

49

Качество изделий в последнее время становится все лучше, а их цена все время снижается. Должно быть, жить мастерам становится все хуже.

Чжан Чжупо: «Причина этому, наверное, бедность, которая заставляет работников трудиться больше, а продавать свой товар дешевле. Если бы люди не были бедны, разве стали бы они продавать так дешево?»

50

Когда мы ставим цветы в вазу, ее размеры должны соответствовать букету, а вот цвет не должен быть таким же, как у цветов.

Чжан Чжупо: «При такой заботе о красоте цветы должны бы без сожаления расставаться со своим стеблем. Им следовало бы радоваться своему новому жилищу».

Ван Мицао: «Надобно знать, что благодаря контрастам рождается ощущение цельности».

51

Весенний дождь — словно государев указ о награде. Летний дождь — словно государев указ о помиловании. Осенний дождь — словно погребальная песнь.

Чжан Кайши: «Я вечно живу в нужде и не ем досыта, и летний дождь для меня — как добрая пампушка».

Чжан Чжупо: «Когда слишком много остроумных суждений, это выглядит не очень утонченно».

52

Тот, кто в десять лет необыкновенный мальчик, в Двадцать с лишним — талантливый юноша, в сорок с лишним — государственный муж, а в шестьдесят — святой небожитель, прожил свою жизнь сполна.

Чжан Чжупо: «Необыкновенным мальчиком и талантливым юношей бывают благодаря собственной природе. Государственным мужем становятся благодаря правителю, а святым — благодаря Небу. Случается такое редко».

Гу Тянъю: «Стать святым небожителем в шестьдесят лет как будто еще рано».

53

Воин, который не судит легкомысленно о войне, — ученый человек среди военных. Ученый человек, который не следует господствующим мнениям, — воин среди ученых.

Мэй Динцзю: «В последнее время вокруг стало много ученых людей, которые не следуют принятым мнениям. Среди них есть даже те, кто предан духовному совершенствованию».

Гу Тяньши: «В таком случае и нашего автора можно назвать воином? Да это курам на смех!»

54

Ученый человек, рассуждающий о военных делах, — кабинетный стратег. Полководец, рассуждающий о словесности, — уличный грамотей,

УЦзенань: «В наше время полководец, рассуждающий о военном искусстве, — это только кабинетный стратег. А ученый, рассуждающий о словесности, слишком часто похож на уличного грамотея».

55

Чувство должно соприкоснуться с отчаянием, и тогда оно будет подлинным. Талант должен закалиться переживаниями, и тогда он будет безупречен.

Лу Юныии: «Такое мог сказать только человек, наделенный подлинными чувствами, и прирожденный писатель».

Гу Тяныии: «Не предаваясь целиком "воздержанию сердца", невозможно соединить талант с чувством».

Барышня Хуэйчжу: «Мне знаком жар страсти, но мне недоступны переживания, рождаемые талантом».

56

Цветы, прекрасные на вид, обычно не источают аромата, а те, которые имеют пышные бутоны, не приносят плода. Как же редок в мире всесторонний талант! Впрочем, лотос обладает всеми этими свойствами.

Инь Жицзе: «От корня до верхушки и от цветов до семян — все в лотосе пусто и все имеет применение. Поистине, лотос — это само воплощение совершенства![284]»

Гуаньюй: «Лотос цветет очень короткое время, так что он, можно сказать, являет собой "полноту совершенства", но "неполноту счастья"».

Ван Даньлу: «Я бы хотел, чтобы у плодов личжи были красивые цветы, а пионы давали прекрасные плоды».

Ю Цзиньюн: «Совершенный талант всегда возбуждает зависть. Вот почему лотос называют благородным мужем в царстве цветов».

57

Сочинить новую книгу — это достижение, которое будут помнить тысячу осеней.

Растолковать старинную книгу — это заслуга, которую не забудут десять тысяч лет.

Хуан Цзяосань: «Среди трудных дел в этом мире написание комментариев стоит на первом месте. В каждой фразе нужно раскрывать заветные мысли автора».

Чжан Чжупо: «Составление комментариев вовсе не трудно — тут требуется только покой души. Трудно лишь найти для этого подходящие время и место».

58

Просить известного ученого быть учителем твоих детей, удаляться на знаменитую гору для того, чтобы готовиться к экзаменам на ученое звание, и просить именитого ученого править твои сочинения — вот три вещи, которые не подобает делать.

Чэнь Канчжоу: «Так поступают из тщеславия, не думая о том, прилично ли это делать».

Инь Жицзе: «Вы только подумайте, что такое слава в наши дни!»

59

Облако становится радужным, когда отражает солнечные лучи. Поток становится водопадом, когда наталкивается на скалу. Вещи приобретают новые свойства в зависимости от того, с чем они вступают в отношения. Вот почему в нашей жизни так много значит дружба.

Чжан Чжупо: «Без солнца облако не будет светлым, без скалы поток не станет бурным. Вот почему мы должны очень тщательно выбирать друзей».

60

Произведения выдающегося писателя можно любить и чтить, и я стараюсь подражать им. Произведения прославленного писателя[285] можно любить и чтить, но подражать им нельзя. Если не удается освоить стиль выдающегося писателя, это будет лишь, так сказать, творческая неудача — ошибка невеликая. Но если не удастся перенять стиль прославленного писателя, это будет полный провал.

Хуан Цзюцзяо: «Яне согласен. Более всего мне неприятны те, что тщатся прослыть великими писателями».

Инь Жицзе: «Он говорит так потому, что не постиг дух великих писателей, а судит только по поверхности вещей».

Чжан Чжупо: «В нагие время немало таких, которые прочли несколько книг и думают, что ни в чем не уступают великим писателям».

61

Север, юг, запад, восток: всегда можно точно определить место. Спереди, сзади, справа, слева: никогда нельзя точно определить место.

Чжан Чжупо: «Я полагаю, что в круговороте Неба и Земли, смене дня и ночи тоже нет определенного места для востока и запада, севера и юга. А если выйти за пределы Неба и Земли, Небо и Земля будут иметь определенное место».

62

Я всегда говорил, что и учение буддистов, и учение даосов не следует запрещать, а те правители, которые в прошлом так поступали, совершали ошибку. Ведь, когда мы восходим на священную гору, найти место для отдыха, чтобы выпить и перекусить или укрыться от грозы, как правило, можно только в каком-нибудь храме. Иногда путешествие занимает не один день, и ночью на тебя может напасть тигр или леопард, так что нет возможности устроить ночлег прямо на дороге. Но даже и в городах храмы нужны, во-первых, как постоялые дворы для проезжающих и, во-вторых, как места отдыха для носильщиков, а в-третьих, — как трактиры, где можно отдохнуть и выпить чаю в жаркий летний день или съесть горячий суп в зимнюю пору. Все это основывается на практических соображениях и никак не связано с учением о воздаянии за добро и зло.

Чжан Чжупо: «Было бы неплохо приспособить все храмы для этих целей и освободить их прислужников от исполнения обрядов, чтения сутр, отбивания поклонов статуям божеств и проповедей о воздаянии за содеянные добро или зло. Пусть себе пьют вино, едят мясо, женятся и рожают детей».

63

Пусть даже ты неискусен в письме, все же писчие кисти и тушечницу надобно выбирать самые лучшие. Пусть даже ты неискусен во врачевании, все же лекарства дома держать надобно. Пусть даже ты неискусен в игре в шашки, все же шашечную доску следует держать наготове.

Цзян Ханьчжэн: «Пусть даже ты не любитель вина, а винный погребок в доме надобно завести».

Гу Тянью: «Пусть даже ты не охотник до женщин, а красивую служанку в доме надобно держать».

Би Ювань: «Пусть даже ты неискусен в военном деле, а без лука и стрел в доме никак нельзя».

64

Монахи не обязательно должны воздерживаться от вина, но они должны воздерживаться от суетности. Женщины не обязательно должны быть сведущи в литературе, но они должны обладать хорошим вкусом.

Чжу Цигун: «Вообразите, что будет, когда монах-пьяница встретится с неграмотной красоткой!»

Монах Фуцунь: «Последователям Будды в миру это суждение дает право пьянствовать с легким сердцем».

Ди Дунъю: «Было бы хорошо, если бы монахам запретили просить милостыню».

65

В саду камни под сливой должны быть «древними», камни под сосной должны быть «неуклюжими», камни в зарослях бамбука должны быть «худыми», а камни в миниатюрном саду на подносе должны быть «изящными».

Чжоу Синъань: «Читая эти суждения о камнях, понимаешь ценность всех девяти разрядов людей»[286].

66

По отношению к себе будь прохладен, как осень. По отношению к другим будь теплым, как весна.

Сунь Сунцю: «Благородный муж выделяется среди других тем, что никогда не склочничает».

Чи Хуэйань: «Таи в себе свою весну и свою осень».

67

Есть немалое различие в том, когда слушаешь звуки лютни под сосной, пение свирели под луной, журчанье вод на берегу ручья или чтение нараспев священных книг в горной обители.

Чжан Чжупо: «Различие это трудно объяснить непосвященным».

Ни Юнцин: «Но тот, кто поймет его, сможет наслаждаться всяким чистым звучанием».

68

При лунном свете наставления истине чань кажутся еще более проникновенными, рассказы о героях — еще более волнующими, беседы о стихах — еще более задушевными, а встреча с красавицей делает чувства еще более возвышенными.

Юань Шидань: «А теперь вообразите официальный банкет в жаркий день, сдачу экзамена в зимнюю пору, когда вокруг лежит снег и лед, и беседу сученым педантом в дождливый день. Как вы будете себя чувствовать?»

69

Есть горы и воды, которые существуют на земле, в картине, во сне и воображении.

Красота гор и вод на земле состоит в величии и разнообразии. Красота гор и вод в картине состоит в богатстве оттенков туши и свободе движения кисти. Красота гор и вод во сне состоит в их непрерывной переменчивости. А прелесть гор и вод в воображении состоит в том, что они соответствуют нашим мечтам.

Чжоу Синъюань: «В книге "Прозрачные тени снов" тоже есть своя красота постоянно меняющихся видов».

ИньЖицзе: «В литературе изящество и переменчивость пейзажей передать еще труднее».

Цзян Ханьчжэн: «Но эта переменчивость неприятна, когда она нарочита».

Ю Сянцзу: «Порою, когда мы попадаем в трудное положение, воды иссякают, а горы пропадают».

70

Если, устраивая свой сад, ты хочешь получить результат через день, сажай банановое дерево. Если рассчитываешь на год, сажай бамбук. Если рассчитываешь на десять лет, сажай ивы. А если смотришь вперед на сотню лет, сажай сосны.

Чжоу Синъюань: «А тому, кто смотрит вперед на тысячу лет, не лучше ли писать книги?»

Чжан Чжупо: «Если смотришь вперед на сто поколений, сажай добродетель».

71

Дождливый день весной хорош для чтения. Дождливый день летом хорош для игры в шашки. Дождливый день осенью хорош для размышлений о пережитом. А в дождливый день зимой хорошо пить вино.

Чжоу Синъюань: «Среди дождей всех времен года, шум осеннего дождя — самый неприятный. Но в любую пору под шум дождя хорошо пить вино».

72

Стихи в старинном вкусе хороши, когда дышат осенью. Арии для опер хороши, когда дышат весной.

Цзян Ханьчжэн: «Осень — это пора печали, но и скорбь должна выражаться естественно».

73

Нет необходимости пользоваться лучшей кистью и тушью, когда переписываешь что-то для себя, но, делая надпись кому-нибудь в подарок, нужно непременно выбирать и лучшую кисть, и лучшую тушь. Точно так же не обязательно держать в доме превосходное собрание книг, но издания, которые используются для справок, должны быть лучшими.

Гуляя среди гор и вод, не обязательно искать лучший вид, но пейзаж в том месте, где ты намерен построить себе уединенную хижину, должен быть изысканным.

Мао Пицзян: «Женщины, с которыми имеешь мимолетную связь, не обязательно должны выделяться красотой, но любовница, которую собираешься взять к себе в дом, должна быть красива».

Ни Юнцин: «Эти суждения о неодинаковой ценности вещей учат тому, как управляться с миром».

74

Если человек не великий мудрец и не достойнейший из мужей, разве может он все знать?

Выше всех те, кто, зная что-нибудь, знают, что их познания ограничены и хотят знать еще больше. За ними идут те, кто знают что-то одно, но соглашаются и с другой точкой зрения, когда узнают ее. За ними идут те, кто не отвергает другие точки зрения. Ниже всех стоят те, кто знает что-то одно и ненавидит тех, кто указывает им на что-то другое.

Чжоу Синъюань: «Только умный человек умеет слушать других».

Ни Юнцин: «Это воистину великая истина всех мудрецов, высказанная простыми словами».

75

Записанное в летописях — это мир, длящийся во времени. Нанесенное на карты — это мир, развертывающийся в пространстве[287].

Ю Хуэйань: «Все происходящее в мире — это пространство первозданного хаоса».

Гу Тянью: «Меня всегда занимало, где в мире находится Небесный дворец и откуда в мир исходит дыхание ада. Все-таки в мире есть вещи, которые невозможно уразуметь».

76

Восемь триграмм Прежденебесного порядка располагаются по вертикальной оси. Восемь триграмм Посленебесного бытия располагаются по горизонтальной оси[288].

У Цзенань: «Смотри хоть по вертикали, хоть по горизонтали, а все равно ничего не разглядишь».

Цянь Мутянь: «Зачем же быть таким безучастным к делам?»

77

Держать книги дома нетрудно, а трудно заглядывать в них. Заглядывать в книги нетрудно, а трудно вчитываться в них. Вчитываться в книги нетрудно, а трудно приложить их мудрость к делу. Приложить книжную мудрость к делу нетрудно, а трудно ее запомнить.

Ван Жуйжэнь: «Кто умеет запоминать книжную мудрость и пользоваться ею, тот и умеет держать у себя книги».

Чжан Чжупо: «Запоминать мудрость, конечно, трудно, а применять ее к делу еще труднее».

78

Легко найти понимание среди своих друзей, трудно найти понимание среди своих женщин. А сделать так, чтобы правитель и его подданные понимали друг друга, еще труднее.

Ван Минъю: «Труднее найти понимание у жены, нежели у наложницы, и вдвойне труднее добиться понимания между женой и наложницей».

Чжан Чжупо: «Трудно найти понимание также среди братьев».

Цзян Ханьчжэн: «А вот боги и духи, кажется, понимают нас неплохо».

79

Что такое добрый человек? Кто не причиняет вреда людям, тот и есть добрый человек.

Что такое злой человек? Кто вредит людям, тот и есть злой человек.

Цзян Ханьчжэн: «Но есть и такие, кто вредят людям, но пользуются доброй репутацией, и такие, кто извлекают выгоду, стараясь выглядеть бескорыстными».

80

Полнота счастья: иметь время читать книги; иметь время помогать людям; обладать достаточной ученостью, чтобы писать книги; быть избавленным от обязанности выслушивать споры; иметь знающих и верных друзей.

Инь Жицзе: «Я — человек не очень везучий, должен искать свое счастье, стараюсь всегда быть осмотрительным — и не более того».

Ян Шэнцао: «Будет жаль, если все это счастье достанется какому-нибудь пошляку».

Ван Данлу: «Такая полнота счастья доступна только нашему автору».

81

В жизни нет ничего приятнее праздности, но не потому, что ты можешь бездельничать. Когда празден, ты можешь в свое удовольствие читать книги, осматривать достопримечательности, встречаться с друзьями, пить вино, писать. Что в мире может принести больше радости?

Чэнь Хэшань: «В таком случае ты всегда будешь очень занят».

Ю Хуэиань: «Древние говорили: "Укради праздность у занятости". Такая "кража праздности" тоже в своем роде искусство[289]».

Ли Жоцзинь: «Настояшей праздности достичь нелегко. Когда имеешь эти пять удовольствий, и мечтать о праздности нет нужды».

82

Литературное сочинение — это пейзаж на столе. Пейзаж — это литературное сочинение на земле.

Ли Шэнсюй: «Однако же сочинение должно обладать блистательным изяществом, и только тогда его можно уподоблять пейзажу. А пейзаж должен обладать необыкновенными красотами, и только тогда его можно уподоблять литературному произведению».

83

Среди знаменитых романов «Речные заводи» — книга гнева, «Путешествие на Запад» — книга прозрения, «Цзинь, Пин, Мэй» — книга печали.

Цзян Ханьчжэн: «Некоторые говорят, что "Цзинь, Пин, Мэй" — распутная книга. Они напоминают мне тех, которые едят "свинину от Дунпо"[290] и думают, что они уже могут судить о поэзии Дунпо».

Инь Жицзе: «А "Прозрачные тени снов" — это книга отдохновения».

Чжу Цигун: «Я бы сказал, что это книга настроений».

Пан Тяньчи: «"Прозрачные тени снов" — это книга ненависти и книга медитации».

84

Вообще говоря, чтение доставляет удовольствие. Но, читая исторические книги, мы редко радуемся и часто впадаем в гнев. И все же в конце концов даже этот гнев оказывается источником радости.

Чжан Чжупо: «Вместо того чтобы гневаться или радоваться, лучше забыть обо всем и войти в царство Великого Наслаждения».

85

Тот, кто откроет в старых книгах смысл, не высказанный древними, прослывет гением среди пишущих людей. Тот, кто сможет выразить заветные чаяния твоих домочадцев, станет твоим самым близким другом.

Сунь Кайсы: «В этом суждении выражен весь смысл книги нашего автора».

Би Ювань: «У меня найдется несколько гениальных книг. И почему только люди не хотят их читать?»

Лу Юньши: «Книга "Прозрачные тени снов" раскрывает смысл, остававшийся скрытым прежде, говорит о том, о чем нелегко поведать, и, подобно раскатам грома, возвещает великую истину. Она заслуживает славы».

86

У достойного человека непременно должен быть близкий друг. Близкий друг — это не обязательно тот, кто поклялся быть вместе с тобой и в жизни, и в смерти, а тот, кто, даже находясь за тысячи верст, хранит тебе верность, невзирая на порочащие слухи, и старается оправдывать тебя перед теми, кто разносит ту хулу; кто сам уладит твои денежные дела, ничего тебе не сообщая и не страшась уронить свою репутацию. Вот что такое близкий друг.

Ши Тянъвай: «Я бы хотел, чтобы наш автор был мне таким другом».

87

Тот, кто душой раскован и сам собой восхищен, выбирает себе в друзья лишь цветы да птиц. Тот, кто душой честен и не ищет признания, заключает в свои объятья небесную дымку.

Цзян Ханъчжэн: «Су Дунпо говорил: "В таком состоянии как будто есть мысли и как будто их нет"».

88

Можно забыть обо всем на свете, но трудно забыть о мирской славе. Можно быть равнодушным ко всему на свете, но только не к трем чаркам вина.

Чжан Чжупо: «Я слышу здесь крик неугомонного петуха, которому не терпится найти счастье на дне кувшина с вином».

Ван Даньлу: «Я по натуре своей не переношу вина, а вот о мирской славе забыть не могу».

Лу Юньши: «Мечтать о славе — не такое уж плохое занятие. Даньлу сказал верно».

89

Листья водяного каштана можно есть и можно носить на себе[291]. Из металла и камня можно делать предметы, и их тоже можно принимать вовнутрь.

Чжан Чжупо: «Понятно, почему Чжоу Дуньи[292] беспокоился только о еде и одежде».

Ван Сычжи: «А похожи ли на Чжоу Дуньи те, кто беспокоится о еде и одежде в наши дни?»

90

Приятно слуху и в то же время приятно зрению: игра на цитре и на свирели. Приятно слуху, но неприятно зрению: игра на флейте и на трубе.

Ли Шэнсюй: «Приятно зрению, но неприятно слуху: красавица с голосом, напоминающим львиный рык. Неприятно зрению и одновременно неприятно слуху: заносчивый юнец с уродливым лицом, который мелет чушь».

Пан Тяньчи: «Приятно слуху и одновременно приятно зрению: человек с приятной внешностью, умеющий хорошо говорить».

91

Любоваться красавицей за утренним туалетом лучше после того, как она напудрит лицо.

Ю Даньсинь: «Знает ли наш автор, когда лучше любоваться красавицей во время ее вечернею туалета?»

Чжоу Пинчи: «Молчите! Молчите!»

Пан Тяньчи: «Для вечернею туалета лучшее время— когда красавица слегка захмелела. Но в такое время все плывет и перед собственными глазами».

92

Я не знаю, что было на свете до того, как я родился. Действительно ли в эпоху Чуньцю[293] была такая красавица, как Сиши[294]? Вправду ли при династии Цзинь[295] жил такой красавец, как Вэй Цзе? Жил ли во времена цзиньского императора Ань-ди[296] такой любитель вина, как Тао Юаньмин? Была ли в годы царствования Тяньбао такая женщина, как Ян Гуйфэй[297]? Жил ли в годы царствования Юаньфэн[298] такой поэт, как Су Дунпо[299]? В истории было гораздо больше людей, достойных упоминания. Я привожу эти имена потому, что они известнее других.

Цзи Боцзы. «О тех, кто жил прежде нас, даже если это такие известные люди, как Тао Юаньмин и Су Дунпо, мы ничего не можем знать доподлинно».

Ван Минъю: «Дело не в этом. Наш автор сам сказал, что хочет жить в одно время с самыми красивыми людьми. Быть может, Сиши и Вэй Цзе и в самом деле жили не прежде него?»

Чжэн Пошуй: «Восторг и скорбь, любовь и ревность во все времена одни и те же. Красавица не должна быть женой, великий ученый не должен иметь друзей. Зачем же интересоваться тем, как они жили? Наш автор — поистине страстный любитель чувств».

93

Литературное сочинение — это узор из слов, а узор — это литературное сочинение без слов. И то и другое имеет общий исток.

94

Нестерпимо больно видеть, как опадают цветы, как заходит луна, как прежде времени умирает красивая женщина.

Чжу Цигун: «Я не уверен, что это суждение истинно. Неужно вы хотите, чтобы красавица дожила до такого возраста, когда ее лицо сплошь покроют морщины, а во рту не останется зубов?»

95

Выращивая цветы, нужно любоваться ими, когда они распускаются. Созерцать луну надо в тот момент, когда она становится полной. На красавицу лучше смотреть, когда она весела и довольна собой. Иначе все наши труды и терпение окажутся напрасными.

Ван Пуань: «Это суждение развивает предыдущее. Если сказано, что невыносимо смотреть, как опадают цветы, это значит, что любоваться ими нужно тогда, когда они распускаются»[300].

96

Цветы сосны годятся для замера емкостей, семена сосны годятся для изготовления благовоний, из веток сосны хорошо делать мухогонки, в тени сосны приятно отдыхать, а шум ветра в соснах — все равно что пение флейты. Отшельник, живущий в сосновой роще, будет иметь всего в избытке.

Ши Юйшаны «Не забудь, что ты жаловался на обилие больших муравьев под соснами».

Цзян Ханьчжэн: «Если под соснами много больших муравьев, почему бы не стать их царем?»

Ши Тяньвай: «В таком случае можно, лежа под соснами, вообразить, что ты находишься в хрустальном дворце на дне моря, а над тобой бегают толпы твоих слуг».

97

На ясную луну лучше смотреть снизу вверх, а на луну в облачной дымке лучше смотреть с высоты.

Кун Дунтан: «Вот суждение, сполна раскрывающее секрет любования луной».

98

У младенца нет своего разумения. Его глаза не умеют отличить красивое от безобразного, его уши не отличают звучание стройное от нестройного, нос не различает запахов приятных и неприятных, а вот пищу приятную или неприятную на вкус он, даже еще ничего не соображая, различает очень хорошо. Видно, не зря Гао-цзы[301] утверждал, что удовольствие от вкусной пищи и плотские желания более всего свойственны человеческой природе.

Ван Цзычжи: «То, чего не может человек, берет на себя Небо. А то, что человек может, дарует ему Небо. Отсюда можно видеть, что Небо устанавливает все полезное в нашей жизни. А слова Гао-цзы о вкусной пище и плотских желаниях, по-моему, не имеют к этому отношения. Удовольствия, вызываемые всеми пятью органами чувств, как раз и составляют человеческую природу».

99

В повседневной жизни нет нужды делать заметки, а читая книгу, нельзя не делать заметок. В повседневной жизни нехорошо быть жадным, а вот в покупке книг нельзя не быть жадным. В повседневной жизни негоже быть безрассудным, а делая добро, нельзя быть рассудительным.

Чжан Чжупо: «Мне обычно лень делать пометки, так что я пишу одно слово: "нет"».

Ян Шэнцао: «Тот, кто без устали творит добро, слишком печется о своей репутации».

100

Пей вино, но не буйствуй во хмелю. Люби женщин, но не истощай своих сил. Трудись ради денег, но не позволяй им владеть твоим сердцем. Живи неистово, но не теряй головы.

Юань Чжунцзян: «Есть и такие, которые ни в чем не знают меры и благодаря этому приобретают славу выдающихся людей».

Ван Бицао: «Вот так можно явить образец благочестия, укрепить свои жизненные силы и упокоить свой дух».

101

Литературная слава может заменить собой карьеру ученого. Бескорыстие и скромность могут заменить несметные богатства. Непорочное поведение может заменить долгую жизнь.

Не Цзинжэнь: «Но если известный ученый выдерживает экзамен на высшее ученое звание, а кроме того, богат, может вести безыскусный образ жизни, не превращаясь в раба своего богатства, и получает чистое наслаждение от своей праздности — разве не следует причислить такого человека к сонму бессмертных небожителей?»

Фань Жушоу: «Боюсь, что такими мыслями любят утешать себя бедные ученые, а проку от них нет никакого».

Цзэн Цинли: «Говорят, что если человек сидит без дела целый день, этот день будет для него длиной, как два и, стало быть, семьдесят лет его жизни превратятся в сто сорок».

Ши Тяньвай: «Постигните истину отступления на шаг, которой учил Лао-цзы».

102

Мы можем сдружиться с древними людьми, не только читая их книги. Древние становятся нашими друзьями, даже когда мы только созерцаем начертанные ими письмена.

Чжан Чжупо: «Кто сможет стать другом древних, созерцая начертанные ими письмена, сможет сопереживать всему, что случается в пределах Девяти Равнин[302]».

103

Самая бесполезная трата денег: подносить угощение монаху. Самая бесполезная трата литературного таланта: сочинять молитву о долгой жизни.

Чжан Чжупо: «Самые бесполезные раздумья: печалиться о своей бедности. Самое бесполезное учение, учиться с мечтой о славе».

Инь Цзяньтан: «Если пишешь в благодарность кому-нибудь, то можно написать и молитву».

Пан Тяньчжи. «Самое полезное благодеяние: прислать мне несколько экземпляров "Прозрачных теней"».

104

Лучше иметь умную жену, чем красивую наложницу, и лучше иметь душевный покой, чем горы золота.

Чжан Чжупо: «Поистине, нет предела нашим желаниям! Как можно заполучить красивую наложницу, не имея прежде умной жены? И как можно иметь душевный покой, не имея денег?»

Чжан Юйаны «Речь идет о том, что то и другое нельзя получить одновременно. И действительно: есть много богачей, которые не могут обрести душевный покой».

105

Лучше восстановить старый храм, чем построить новую обитель. Лучше вдумываться в произведения древних, чем читать новые книги.

Чжан Чжупо: «Эти слова принадлежат тому, кто в самом деле умеет читать, кто прочел много книг и некоторые книги перечитал несколько раз».

106

Письмена и картины имеют общий исток. Это можно видеть из того, что среди шести составных частей письменных знаков образ стоит на первом месте[303].

Чжан Чжупо: «За все прошедшие века никто не смог так точно выразить эту истину в одной фразе».

107

У человека, загруженного делами, садик должен находиться рядом с домом. Человек, живущий в праздности, может позволить себе иметь сад вдали от дома.

Чжан Чжупо: «Человек по-настоящему праздный сделает своим домом сад».

108

Вино может заменить чай, а чай не заменит вина. Стихи могут заменить прозу, а проза не заменит стихов. Оперная ария может заменить песню, а песня не заменит арии. Луна может заменить лампу, а лампа не заменит луны. Письмо может заменить устное слово, а устное слово не заменит письма. Служанка может заменить слугу, а слуга не заменит служанку.

Цзян Ханьчжэн: «Если служанка будет как слуга, она станет слишком близка хозяину Как бы тогда не пришлось услышать ильтныйрык к востоку отрет"»[304].

Младший брат Мушань: «Мой старший брат на пирушках больше всего боится, что луна не сможет заменить фонарь».

Юй Сянкэ: «Если слуга заменяет служанку, это означает конец женской власти».

Суп Цзыфа: «Только во дворце императора слугам не возбраняется выполнять роль служанок, поскольку там прислуживают скопцы. Когда оскопленный слуга входит в покои государыни, тут есть о чем задуматься».

109

Небольшое возмущение в душе можно устранить вином. Большое возмущение в мире иначе как мечом не устранишь.

Чжоу Синъюанъ: «Так утопите свои печали в чаше с вином, глядя на меч!»

Чжан Чжупо: «Секрет умиротворения мира с помощью меча недоступен даже Иньлян[305]».

Чжан Юйань: «Не думаю, что Небо с готовностью вручит такой меч людям. Подобное оружие может породить еще большую смуту».

ЮХуэйань: «О, Лунцюань[306] и Тайэ[307]! Вы знаете меня! Я знаю, как употребить вас в деле».

110

Когда обстоятельства вынуждают нас льстить, это лучше делать не письменно, а устно.

Когда мы не можем удержаться от брани, это тоже лучше делать не письменно, а устно.

Сунь Баоэнь: «Боюсь, порою мы и вправду не можем себя сдержать».

Чжан Чжупо: «Первая фраза в этом суждении помогает нам хранить благочестие, а вторая помогает хранить добродетель».

Чжан Юйань: «Она не только позволяет сберечь добродетель, но и дает возможность избежать беды».

Гу Тяньши: «В наши дни есть писатели, которые употребляют свой талант только на сочинение панегириков. Наш автор не догадывается об обстоятельствах, которые побуждают их к этому. Сердцем он пребывает в обществе возвышенных мужей эпох Тан и Сун».

Лу Юньши: «В старину на писчих кистях писали: "Любезная кисточка, ты можешь выйти невредимой из воды, но можешь погибнуть, когда начнешь писать". Конечно, есть панегирики, в которых можно разглядеть критические выпады, но было бы лучше вовсе не изливать их на бумаге».

111

Страстный человек обязательно любит женщин, но любитель женщин не обязательно страстный человек. У красивой женщины обязательно несчастливая судьба, но женщина, у которой много несчастий в жизни, не обязательно красива. Талантливый поэт всегда любит вино, но любитель выпить не обязательно талантливый поэт.

Чжан Чжупо: «Следовало бы отличать любовную страсть от настоящей любви. Несчастья могут быть следствием необычайной красоты, но могут быть и не связаны с нею. Часто это бывает только судьба».

Хун Цюши: «На свете есть поэты, которые не любят пить».

112

Цветы сливы делают нас возвышенными духом, орхидеи погружают в глубокую задумчивость, хризантемы возвращают к жизни дикой природы, лотос побуждает отрешиться от чувственных удовольствий, вишневый цвет вселяет в душу ликование, пион пробуждает дремлющие силы, банан и бамбук настраивают на поэтический лад, цветы бегонии делают игривыми, сосна отвращает от мирской суеты, тунговое дерево очищает нашу душу, а ива вселяет в сердце волнение.

Чжан Чжупо: «Красавица придает всем цветам их аромат. Возвышенный муж побуждает все цветы раскачиваться, словно они танцуют».

Ю Цзиньюн: «Ибо у каждого цветка есть свой талант и своя красота».

УБаоцзя: «А книга "Прозрачные тени снов" пробуждает в читателе желание петь».

113

Вещи, более всего способные тронуть наше сердце: на небе — луна, среди музыкальных инструментов — цитра, среди живых существ — кукушка, среди растений — ива.

Ван Бицао: «Когда под ивой играешь на цитре при луне, а издалека доносится голос кукушки, тогда все переживания жизни сходятся в одном чувстве».

114

Начитанность хотя и не приносит в жизни выгод, а все же лучше невежества.

Возвышенность духа заслуживает восхищения, но она не должна означать незнания жизни как она есть.

Чжан Чжупо: «Можно не соглашаться с тенденциями времени, но можно ли не понимать, чего требует время?»

Ю Хуэйань: «Прекрасные слова! Прекрасные слова!»

115

Настоящая красавица лицом подобна цветку, голосом — птичьему пению, духом — прохладной луне, станом — гибкой иве, ее кости — что белая яшма, кожа — как свежий снег, она выступает, словно речка струится, а сердце ее — вдохновенная песнь. Перед такой я не могу не склониться.

Хуан Цзяосань: «Чтобы сердце красавицы уподобляли вдохновенной песне — я такого еще не слыхивал».

116

Мухи садятся на человеческое лицо, комары терзают человеческую плоть. За кого же они принимают человека?

Чэнь Канчжоу: «Они — как бродячие монахи, которые только просят милостыню».

Монах Цзюньжэнь: «Что они думают о человеке — это секрет».

Чжан Чжупо: «Вот чему учил Чжуан-цзы»[308].

Ю Хуэйань: «Они думают просто: вот вкусная плоть и кровь, которые будут для нас прекрасным угощением. Быть может, мы даже пахнем для них, как лучшая баранина!»

Лу Юньши: «Вокруг нас собираются существа, которые ведут себя как кровососы, хотя они и не комары Хотя они выглядят точь-в-точь как люди, но сосут нашу кровь, словно комары. За кого же они нас принимают?»

117

Есть люди, живущие уединенно среди красот гор и вод и не понимающие прелестей своей жизни. Таковы рыбаки, дровосеки, крестьяне, монахи буддийские и даосские. И есть люди, владеющие садами, павильонами и красивыми женщинами и не умеющие пользоваться прелестями того, чем обладают. Таковы богатые купцы и знатные вельможи.

Младший брат Мушань: «Есть люди, которым попадаются самородки с гор и жемчужины со дна моря, а они не могут ими воспользоваться, — таковы повара. Есть люди, которые имеют книги с застежками из слоновой кости, а они не могут их прочитать, — таковы книжные торговцы.

118

Любой цвет может быть слишком ярким и слишком тусклым. Только черное и белое не могут быть чересчур яркими.

Ду Чацунь: «Неужели ты не слышал, что во времена Танской династии жил человек по имени Ли Тайбо[309]?»

Цзян Ханъчжж «И разве не слышал слова: "Темное и еще более темное[310]?»

Ю Хуэйань: «Об этой истине давно известью. Вот и Лао-цзы сказал: "Знай свое белое, храни свое черное"[311]».

119

Когда, читая «Речные заводи», доходишь до рассказа о том, как Луда побеждает Чжэньуаньси или как У Сун раздирает тигра голыми руками, невольно радуешься.

Если человеку доводится пережить такие минуты радости, можно считать, что он прожил свою жизнь не напрасно. А если он не переживал ничего подобного, он может написать прекрасную книгу.

Чжан Чжупо: «Такие мгновения радости могут придти только нечаянно. Нельзя пережить их нарочно».

Младший брат Мушань: «Если бы старший брат мог убить Чжунгианьского волка[312], он бы пережил такую чистую радость».

120

Весенний ветер подобен вину, летний ветер подобен чаю, осенний ветер подобен дыму, а зимний ветер — все равно что горчица.

Чжан Чжупо: «Как бы сделать так, чтобы к нам каждую ночь прилетал восточный[313] ветер?»

121

Решетки на окнах должны быть изящными. Это значит, что они должны быть тонкими, а не толстыми. Грубо исполненный узор на окнах отвратителен.

Цзян Ханьчжэн: «Узор должен быть таким, как на фарфоре сунского времени».

122

Среди певчих птиц всех приятнее поет серый дрозд, после него идут иволга и черный дрозд. Однако же иволгу и черного дрозда нельзя держать в клетке. Видно, у них душа возвышенного мужа: их можно слушать, но нельзя заставить служить.

Лу Юньши: «В одном стихотворении говорится: "Иволга уже привыкла к нам, и когда она улетает, она кричит четыре-пять раз". Из этих слов можно понять душу птички. Конечно, никак нельзя сажать ее в клетку».

123

Тот, кто не обременяет себя заботами о хозяйстве, в конце концов станет обузой для других. Тот, кто не желает быть щепетильным в своих связях, в конце концов причинит себе лишние хлопоты.

Ян Шэнцао: «Это предостережение заставляет глубоко задуматься».

Мао Цзаоминь: «Что касается меня, я бы не сожалел, если бы со мной приключилось такое».

Цзун Цзыфа: «Вредить другим или вредить только себе — это все-таки не одно и то же».

Цзян Ханьчжэн: «Нынче люди не любят, когда им доставляют хлопоты Поэтому надо быть осмотрительным».

124

Древние говорили, что чтение развращает женщин. По-моему, дело здесь не в чтении, а в том, что грамотный человек у всех на виду, и его пороки тут же становятся всем известны.

Чжан Чжупо: «Вот о чем должен всегда помнить возвышенный муж».

Ли Жоцзюнь: «Целомудренного человека грамотность делает еще целомудреннее. Распутника грамотность делает еще распутнее».

125

Тот, кто знает толк в чтении, видит книги даже там, где их нет. Для него и пейзаж, и партия в шашки, и веселое застолье, и цветы, и луна — все это книги, которые он читает. Тот, кто знает толк в путешествиях, видит прекрасные пейзажи даже там, где их нет. Для него и исторические книги, и пирушка с сочинением стихов, и цветы, и луна — все это пейзажи, которыми он любуется.

Чэнь Хэгиань: «Здесь хорошо сказано о сущности и хорошего читателя, и хорошего путешественника».

Хуан Цзяосань: «Тот, кто хочет осмысленно прожить свою жизнь, должен руководствоваться этими словами».

Цзян Ханьчжэн: «Лежа в постели ночью, можно мысленным взором узреть все прекрасные пейзажи, которые есть в жизни и в литературе».

Ю Хуэйаны «Горы, воды, книги составляют одно, и это одно есть в то же время каждое из них».

126

Красота садов и павильонов заключается в их расположении и облике, а не в пышности убранства. Часто приходится видеть, как домики в садах, выстроенные с большим искусством и превосходно украшенные, за короткое время приходят в ветхость и восстановлению почти не поддаются. Не потому ли в строительстве особенно ценится безыскусность?

Цзян Ханьчжэн: «То, что более всего очаровывает людей на свете, — это знаменитые сады и изящные павильоны, но дорожки в саду быстро приходят в негодность, павильоны проседают и зарастают бурьяном. Поэтому достойные мужи былых времен ни о чем другом и не заботились».

Младший брат Мугиань: «Мне как-то пришла мысль, что сады и мошенники имеют кое-что общее между собой: сады становятся прекрасными благодаря их извивающимся дорожкам, а мошенники добиваются своего благодаря тому, что вертятся так и эдак, обделывая свои делишки».

127

Тихой ночью сидеть в одиночестве и поверять луне свои печали. Теплой ночью дремать в одиночестве и рассказывать сверчкам о своих горестях.

Юань Шидань: «От этих слов все сто чувств начинают тесниться у меня в груди».

Хуан Кунчжи: «Наш автор отлично знает, что на душе у одинокою странника».

Цикада — это перевоплощение талантливого поэта. Цветок — это литературный псевдоним красавицы.

128

Репутация чиновника зависит от мнения людей, но ведь и суждения влиятельных особ, и суждения простолюдинов не выражают всей истины. Решение тяжбы о распутном поведении зависит от способности взглянуть на него беспристрастно, но ведь и свидетельства красавицы, и свидетельства дурнушки не могут быть совершенно достоверны.

Хуан Цзюянь: «Конфуций уже говорил как раз по этому поводу: "Лучше снискать любовь добрых людей в округе, чем ненависть негодяев"».

Ли Жоцзинь: «Сказанное не всегда верно. Когда влиятельные люди не пытаются выгородить своих людей, а простолюдины не ищут милостей, их суждения тоже могут быть справедливы».

Ни Юнцин: «Я думаю, что, когда чиновник навлекает на себя всеобщее осуждение, в этом есть что-то заслуживающее внимания».

129

Для того, кто в сердце своем носит холмы и долины, городская площадь не отличается от лесной чащи. Для того, кто в чувствах своих неизменно возвышен, мир людей не отличается от мира небожителей.

130

Человек страсти ни в жизни, ни в смерти не изменяет себе. Любитель выпить ни в жару, ни в холод не изменяет своим привычкам. Любителя чтения ни дела, ни отдых не отвлекают от любимого занятия.

Чжу Цигун: «Эти три типа людей наш автор списал с самого себя».

Ван Сычжи: «Я хочу до самой смерти только пить вино и читать "Скорбь изгнанника"[314]. Что вы скажете на это?»

131

Воспитывай свой характер на заветах людей Сун. Живи в этом мире, вдохновляясь чувствами людей эпохи Цзинь[315].

Фан Баочэнь: «Не бывало еще истинного последователя ученых мужей Сун, который не вдохновлялся бы идеалом духовной свободы людей Цзинь».

Чжан Чжупо: «Сам Конфуций был таким».

Ни Юнцзин: «Вот так получается "двойной мудрец"».

Лу Юньши: «Одни приверженцы учения сущее не любят раскованность духа, а другие преклоняются перед ней. Одни приверженцы раскованности духа в душе чтут учение сущее, а другие нет. Здесь есть свои тонкие различия».

132

Древние говорили, что зверям и птицам ведомы законы людей. Я же говорю, что человеческие законы ведомы не только зверям и птицам, но даже деревьям и травам.

Пион — царь среди цветов, а гортензия — его советник. Вот вам отношения правителя и подданного. Исполинские деревья Южных гор и катальпа Северных гор — все равно что отцы и сыновья. Побеги кустарника засыхают, когда их сажают врозь, и живут, когда сплетаются воедино: они подобны братьям. Растущие парами стебли лотоса — это муж и жена. Орхидеи, в согласии источающие аромат, — все равно что друзья.

Цзян Ханьчжэн: «Нравственные устои человеческой жизни нынче — все равно что мусор. Вот и приходится разыскивать их среди цветов и деревьев, птиц и зверей».

133

Легче быть героем, чем мудрецом. Литераторы встречаются чаще, чем талантливые писатели.

Чжан Чжупо: «Герой не может быть мудрым, но мудрый не может не быть героем».

134

Буйвол и конь: один служит, а другой на покое. Олень и свинья: один небожитель, а другой обыватель.

Ду Чацунь: «Известно, что Тянь Дянь[316] в одной из битв поджег хвосты быкам, чтобы те смяли позиции противника, но я никогда не слышал о лошади, которая находилась бы на покое. Когда царь У[317] отпустил коней пастись, это была, что называется, "принудительная отставка"».

135

Лучшие книги всех времен писаны кровью и слезами.

У Цзинъань: «Даже эта книга досужих заметок, писаная горным старцем, содержит в себе слезы. А если приглядеться, то эти слезы нередко оказываются кровавыми».

Цзян Ханьчжэн: «В дурной литературе всех времен есть только кровь и никаких слез».

136

Одним словом «чувство» держится весь мир. Одно слово «талант» украшает мир.

У Юйжо: «Вся жизнь человека проистекает из любовного чувства: сначала есть муж и жена, а потом появляются отец и сын. Если есть отец и сын, появляются отношения между братьями, а за ними появляются отношения между друзьями».

Монах Чжунчжоу: «Чувство и талант не могут друг без друга».

137

Конфуций жил в восточном царстве Лу, а восток — это область жизни. Поэтому путь ритуала, музыки и словесности — это рождение чего-то сущего из ничего. Будда жил в Западном краю, а запад — это область смерти. Поэтому учение Будды о восприятии, мышлении, суждении и сознании[318] — это переход чего-то сущего в ничто.

У Цзенань: «Будда ходил в Восточные земли, и буддизм пришел в край жизни, а наши люди устремлялись на Запад[319] — неужели только для того, чтобы попасть в царство смерти? Увы! Люди на Западе умирают так же, как и здесь».

Ни Юнцин: «У Паньгу[320] было Небесное сердце, поэтому он пребывал между тем, что есть, и тем, чего нет[321]».

138

Если есть зеленая гора, на ней появится зеленый ручей: вода лишь отразит цвет горы.

Если есть доброе вино, появятся чудесные стихи: поэзия лишь вберет в себя духовную силу вина.

Ли Шэнсюй: «Когда есть зеленые горы и голубые воды, можно наслаждаться добрым вином и декламировать прекрасные стихи. А вино и стихи в свою очередь воплощаются в горах и водах».

139

Среди людей женщины превосходят красотой мужчин. Среди птиц самцы превосходят красотой самок. А среди зверей между самцами и самками нет больших различий.

Ду Юхуан: «Среди людей тоже есть мужчины, которые красотой превосходят женщин. Это суждение нельзя считать истинным».

Сюй Сунчжи: «Это высказывание — из разряда досужих домыслов, и оно не соответствует действительности».

140

Несчастье зеркала — встретить уродливую старуху. Несчастье тушечницы — стоять на столе безграмотного писаря. Несчастье меча — висеть на поясе трусливого воеводы.

Поистине, все это безнадежные случаи.

Цао Чунгу: «Всего тягостнее видеть красавицу в обществе тупицы».

141

Если бы в мире не стало книг, не было бы нужды толковать о них, но, поскольку они есть, их нужно читать. Если бы не было вина, и говорить о нем не стоило бы, но, поскольку оно есть, его нужно пить. Если бы не было знаменитых гор, то и речи о них не стоило бы вести, но, поскольку они есть, их нужно осматривать. Если бы не было цветов и луны, тут и спорить было бы не о чем, но, поскольку они есть, ими нужно любоваться.

А поскольку в мире есть еще поэты и красавицы, их нужно любить и беречь.

Младший брат Мугиань: «Это легче сказать, чем сделать. В нашей округе есть знаменитая Желтая гора, но многие ли из нас посетили ее?»

142

Стрекот цикад осенью и птичий гомон весной сливаются в сладостный напев, который ласкает слух. А мы, люди, проделывая отверстия в трубках и натягивая струны на доски, производим звуки, сравнимые разве что с криком петуха и ревом быка.

Ни Юнцин: «Между тем в мире крик петуха и рев быка нередко считают очень поэтичными».

143

Уродина потому не злится на зеркало, что перед ней ничего не понимающий, мертвый предмет. А если бы зеркало обладало разумом, уродливая хозяйка, наверное, разбила бы его.

Цзян Ханьчжэн: «Если бы зеркало обладало разумом, от нынешних людей оно бы убежало без оглядки».

Чжан Чжупо: «Если бы зеркало обладало сознанием, оно бы постаралось преобразить уродину в красавицу».

144

Секрет писательского мастерства состоит в том, чтобы как можно проще и яснее высказать самые сложные мысли, а истины простые и ясные изложить изысканным слогом. Тема всем известная должна быть подана по-новому, а в идее, лежащей на поверхности, должна быть открыта новая глубина. А что касается расстановки акцентов, сокращений и устранения стертых слов и фраз, что делает сочинение более возвышенным и непринужденным, то это достигается позднейшей правкой.

Чжан Чжупо: «Наш автор, можно сказать, мастер словесности».

Ван Даньлу: «Секрет литературы заключается в умении выразить смысл произведения, оставив его сокровенным».

145

Среди съедобных растений лучшее — побеги бамбука, среди фруктов — плоды личжи, среди морских тварей — крабы, среди яств — вино, среди небесных светил — луна, среди пейзажей — озеро Сиху[322], а среди литературных произведений — песни и оперные арии.

Чжан Наньцунь: «А из книг лучшей можно считать "Прозрачные тени снов"».

Чэнь Хэгиань: «А это высказывание — лучшее в "Прозрачных тенях снов"»

146

Глядя, как человек держит веер, можно определить, хорошо ли он воспитан и в каком обществе вращается.

147

Вода скапливается в самом грязном месте. Огонь грязных мест сторонится. Но и вода, и огонь помогают нам очиститься от грязи.

Цзян Ханьчжэн: «В мире есть немало вещей, которые нужно бросать в воду или огонь, и их превращения приятны нам».

148

Паук — заклятый враг бабочек, а осел — вечный слуга лошади.

Чжоу Синъюань: «Это тонкое суждение. Оно достойно лучших умов из числа поклонников духовной свободы времен династии Цзинь».

Хуан Цзяосань: «От сотворения мира не бывало столь причудливого суждения».

149

Есть лица вроде бы некрасивые, а привлекающие к себе взор, и есть лица, казалось бы, миловидные, и все же неинтересные. Вот и среди книг есть такие, которые, будучи по видимости неумело написанными, нравятся нам, и есть книги, написанные гладко, но не вызывающие в читателе ничего, кроме раздражения. Это трудно объяснить людям, мыслящим поверхностно.

Ли Жоцзинь: «В конце концов в гладко написанных книгах тоже должно быть что-то интересное, а книги, которые нам нравятся, не могут быть написаны уж слишком неуклюже».

Мэй Сюэпин: «Но если книга "гладко написана", но скучна, значит, она написана плохо».

150

Древние славили тех, кто в бедности не терял достоинства, и тех, кто, разбогатев, не впадал в гордыню. Нынче же нелегко найти того, кто, будучи бедным, не впадает в гордыню, а будучи богатым, лишен высокомерия. Отсюда можно видеть, как низко пали мирские нравы.

Сюй Лайань: «Можно заметить, что уже во времена Борющихся Царств[323] были люди, которые гордились своей бедностью».

Чжан Чжупо: «Более всех несносны те, кто заискивает перед одними и понукает другими».

151

В старину люди мечтали о том, чтобы десять лет читать книги, десять лет странствовать в горах и десять лет размышлять о пережитом. Я думаю, что не обязательно тратить на размышления о пережитом десять лет, достаточно двух или трех. Что же касается чтения книг и странствий в горах, то для этого и двадцати лет не хватило бы. Как сказал когда-то Хуан Цзюянь[324], «человеку, чтобы все взять от жизни, нужно прожить триста лет».

Чжан Чжупо: «Те, кто сегодня хочет уподобиться Пэнцзу[325], не могут сравниться даже с Сыма Цянь[326]».

152

Лучше услышать брань от низкого человека, чем столкнуться с презрением благородного мужа. Лучше провалиться на экзаменах при государевом дворе, чем не получить признания среди знаменитых ученых.

Чэнь Канчжоу: «Отныне люди должны быть осмотрительны и больше не бранить нашего автора».

Ли Жоцзинь: «Если низкие люди не бранят меня, значит, я — один из них. А тот, кого презирает благородный муж, не может быть "превосходным ученым"».

153

Нельзя не гордиться собой[327], но нельзя гордиться своим умом. Не гордиться собой — значит затеряться среди заурядных людей. А гордиться своим умом — значит не быть в числе благородных мужей.

У Цзенань: «Благородный муж не должен предаваться гордыне, но при встрече с заурядным человеком он не может не чувствовать гордости в душе».

Ши Тяньвай: «Вот слова об истине и суждение талантливого человека».

154

Цикада — это Бои и Шуци[328] среди насекомых, а пчела — это Гуань Чжун и Янь Ин[329] среди насекомых.

УЦзинцю: «Комар — это тюремщик, а муха — это бродяга среди насекомых».

155

Чудаковатый, несмышленый, неуклюжий, сумасбродный: все это слова с плохим смыслом, но людям нравится, когда их так называют. Хитрый, смекалистый, сильный, ловкий: все это как будто лестные слова, но людям не нравится, когда их так называют. Почему это так?

Цзян Ханьчжэн: «Потому что в них называется одно, а подразумевается другое или же их истинный смысл вообще нельзя обозначить».

156

Говорят, во времена Яо и Шуня[330] музыка могла взволновать птиц и зверей. Такое, верно, могло случиться только с птицами и зверями Яо и Шуня. А что до живности позднейших времен, то ее растрогать музыкой было бы нелегко.

Хун Цюу: «Неужели нравы зверей и птиц тоже могут быть добрыми и дурными в зависимости от времен?»

Чэнь Канчжоу: «В зверях и птицах позднейших времен живут души ученых позднейших времен, а потому и нравы их соответствующие».

Бы Ювань: «Птицы и звери позднейших времен такие же, какими были Яо и Шунь, а вот люди позднейших времен уже далеко не таковы».

157

Боль можно стерпеть, а зуд стерпеть нельзя. Горькое можно жевать, а кислое жевать невозможно.

Монах Мутан: «Кто знает разницу между болью и зудом, разбирается в горьком и солёном, тот понимает, что значит быть последователем Будды в миру».

158

Образы в зеркале — цветные картины, а люди при лунном свете — это картины, написанные только тушью. Образы в зеркале — это картины с отчетливыми контурами предметов, а пейзажи при лунном свете — картины с размытыми образами. Горы и реки на луне— это пейзажи в небесах, а отражения звезд и луны в воде — это небесный узор на земле.

Юнь Шуцзы: «Это суждение само напоминает картины с размытыми образами».

Ши Тяньвай: «Живописцы, рисующие и красками, и тушью должны хорошенько вдуматься в сказанное».

Шэнь Цичжан: «Наш автор хорошо уловил и выразил в словах сущность зримых образов?[331]».

159

Кто умеет читать бессловесную книгу природы, напишет самые волнующие слова. Кто проникнет в неизъяснимый смысл жизни, лучше всех выразит истину Чань.

Монах Мутан: «Самые волнующие слова входят в человека извне. Прозрение истины чань приходит к человеку изнутри. У горного старца внутреннее и внешнее сливаются воедино».

Ху Хуэйяай: «Книга без слов способна более всего взволновать человека. Постижение самого трудного в жизни открывает человеку высшую истину. Не таковы ли "Прозрачные тени снов"?»

160

Если бы не было стихов и вина, горы и воды были бы безжизненным сочинением. Если бы не было красивых женщин, цветы и луна были бы пустой видимостью.

Чжо Цзычэнь: «Поэт с кувшином вина и в обществе красавицы: так можно взрастить в себе тончайшую энергию гор и вод».

161

Поэт, который наделен талантом да к тому же хорош собой, и женщина необыкновенной красоты, к тому же обладающая литературным даром, редко доживают до преклонных лет, чему виной, вероятно, ревность Творца. Ведь такие люди — это сокровище не только своего времени, но и всех времен, прошлых и будущих. Вот почему Творец не позволяет им долго оставаться среди живых.

Ван Сычжи: «Вот печаль, которая не утихнет целую вечность. Можно ли не расплакаться, читая эти строки?»

162

Человек праздный, конечно, хочет держать в доме лучшие принадлежности для письма, а человек, поглощенный делами, тем более хочет того же. Пылкая наложница, конечно, хочет быть красивой, но и наложница, уже народившая детей, хочет того же.

Чжан Ханьчжэн: «Хорошая тушечница дает отличную тушь — и только. Но пылкая наложница возбуждает ревность. Как быть с этим?»

Чжан Чжупо: «Ревность пребывает в женщинах и не имеет отношения к красоте».

163

Что такое музыка, доставляющая радость в одиночестве? Пение цитры. Что такое музыка, доставляющая радость двоим? Стук шашек. Что такое музыка, доставляющая радость многим? Звуки карт, бросаемых на стол.

Цай Сюаньшэн: «Какая радость лучше: когда радуешься один или когда радуешься вместе с другими? Конечно, когда радуешься вместе с другими. Какая радость лучше: когда радуешься с несколькими людьми или с множеством людей? Конечно, когда радуешься с множеством людей».

Ван Даньлу: «Яне согласен с господином Цаем. Когда человек долго живет в одиночестве, он приучается иметь свои собственные радости, а встреча с другими людьми только смутит его».

164

Все вещи полезны своей формой. А вот вещи, которые полезны благодаря человеческому разумению: зеркало, печать, солнечные часы и компас.

Юань Чжунцзян: «Польза всех людей тоже определяется их формой, а люди полезные их разумением — это мудрецы, небожители и будды».

Хуан Увай: «В вещах полезна форма, но то, что делает их полезными, — это дух».

165

Когда встречаются ученые мужи, они обычно относятся друг к другу дружески. Когда встречаются красавицы, ни одна из них не хочет отдать должное красоте другой. Я хотел бы в следующей жизни родиться писаной красавицей и покончить с этим!

Чэнь Хэшань: «Есть поговорка, которая гласит: "Почтенный Бао смеется над господином Го, потому что тот в танце неуклюже машет руками. А когда самого Бао просят станцевать, он машет руками еще смешнее". Ну и что из этого следует?»

Чжэн Фаньсю: «Подождем, когда наш автор родится женщиной, и посмотрим, что из этого получится».

Ю Сянуэ: «Но и в древности одна женщина сказала о другой: "Даже я влюбилась в нее"».

Ни Юнцин: «Пусть наш автор не забудет о своем обещании, когда вернется к нам в другом обличье!»

166

Я хочу устроить Всеобщее великое собрание[332], чтобы почтить всех поэтов и всех красавиц былых времен.

Если найду истинно возвышенного монаха, я непременно это сделаю.

Гу Тяньши: «Если ты в самом деле хочешь заказать такой молебен, подожди еще лет двадцать или тридцать, чтобы я смог попасть в число чествуемых душ».

Монах Чжунчжоу: «Я и есть такой истинно возвышенный монах. Поторопись же избавить эти души от их печалей».

Цзян Ханьчжэн: «Кажется, приглашение на молебен уже есть, но неизвестно, когда он состоится. Души поэтов и красавиц могут потерять терпение. К тому же я боюсь, многие души сочтут себя душами красавиц и поэтов и придут на молебен без приглашения. Повар при храме не сможет заготовить еды для всех желающих. Что думает об этом наш автор?»

Монах Юаньфэн: «Наш автор на самом деле — мой клиент, а брат Чжунчжоу хочет отбить его у меня».

167

Мудрецы и достойные люди представляют в своем лице Небо и Землю.

Чжан Чжупо: «Мудрецы и достойные люди соработ-ничают с творческой силой мироздания».

168

Небесам нетрудно водворить порядок на этом свете. Им нужно только послать в мир два-три десятка добродетельных людей: одного правителя, одного советника[333], одного наследника престола и по одному управляющему на каждую провинцию.

Хуан Цзюянь: «В народной песенке говорится: "Не старайся быть Небом в четвертый месяц года". Отсюда можно видеть, что Небу трудно навести порядок сразу повсюду».

Ю Цзиньюн: «Если Небо не ведет себя как Небо, значит, оно просто грезит. Почему так? Почему так?»

Ни Юнцин: «Если бы Небо рождало только добрых людей, правитель и ею советники могли бы "спрятать руки в рукавах" и управлять посредством недеяния».

Лу Юаньши: «Сказано очень странно, но сказано очень верно!»

169

Среди животных тоже есть представители Трех учений. Дракон и феникс — это конфуцианцы. Лисы и журавли[334] — даосские святые. Львы и быки — представители буддизма. Более того, Три учения есть и среди растений. Бамбук и орхидея — это конфуцианцы. Персик и коричное дерево — даосские святые. Лотос и гардения — это представители буддизма.

Ши Тяньвай: «Толпа заурядных людей — это все равно что мошки в животном царстве. А так называемые выдающиеся люди — это не более чем высокий кустарник».

170

Отражение в зеркале и воде — это то, что принимается. Тени, появляющиеся при свете солнца и лампы, — это то, что отбрасывается. Тень же от луны принимается на небесах и отбрасывается на землю.

Чжэн Пошуй: «Слова "принимается" и "отбрасывается" выражают сущность отношений сил Инь и Ян[335]».

Гу Тяньчи: «"Прозрачные тени снов" — это то, что отбрасывается нашим автором и принимается переписчиком».

171

Существует четыре вида звуков, производимых водой: звук воды, вырывающейся наружу, звук струящейся воды, звук воды в водоворотах и журчание воды в канаве.

Существует три вида звуков, производимых ветром: звук ветра в соснах, звук ветра, срывающего листья осенью, и звук ветра, гонящего волны.

Существует два вида звуков, производимых дождем: звук дождя, падающего на листья, и звук дождя, стекающего по желобам в бамбуковые ведра.

Младший брат Мушань: «Среди всех природных звуков звук воды более прочих ввергает человека в горестные раздумья».

172

Ученые люди часто презирают богачей, однако, хваля литературные сочинения, сравнивают их то с золотом, то с яшмой, то с жемчугом. С чего бы это?

Цзян Ханьчжэн: «Богачи заслуживают презрения только если они скупы и неотесаны. А против их жемчуга и драгоценных камней мы ничего не имеем».

Чжан Чжупо: «Если человек не сведущ в словесности, то, даже если он беден, он заслуживает презрения. А если человек разбирается в словесности, то, даже если он богат, он заслуживает уважения».

Лу Юньши: «Суждение Чжупо вполне справедливо».

Ли Жоцзины «В богачах вызывает отвращение ограниченность их кругозора. Одни из них не любят словесности, другие боятся путешествовать, третьи мечтают только о знатных, титулах и презирают бедных ученых. Если они лишены этих недостатков, они могут сделать много полезного для людей».

173

Только те, кто безучастен к делам обыкновенных людей, могут заниматься делами, к которым безучастны обыкновенные люди.

174

Сначала читай канонические книги, а потом — исторические сочинения. Тогда, толкуя о мирских событиях, будешь к месту ссылаться на древних мудрецов и достойных мужей.

Прочитав книги по истории, возвратись к канонам. Тогда не будешь прельщаться красотами слога.

Хуан Цзяосань: «В записанных речах[336] конфуцианских ученых эпохи Сун мало истинно глубоких суждений».

Лу Юныии: «Конфуцианцы прежних времен писали очень многословно — не чета нашему автору, который может полностью выразить Путь в нескольких словах».

175

Когда живешь в городе, пейзажными свитками возмещай отсутствие вокруг гор и вод, садиками на подносе возмещай отсутствие сада, а друзьями своими сделай книги.

Чжоу Синъюань: «Вот теперь можно догадаться, что наш автор более всего любит радости, обретаемые в уединении».

Ван Сычжи: «Наш автор поместил всего себя в книги».

176

Когда живешь в деревенской глуши, нужно иметь хороших друзей, ибо общение с пахарями и дровосеками, у которых на уме только погода и урожай, быстро наскучит.

Среди друзей лучшие — это те, кто пишет стихи; за ними идут те, кто рисует; далее идут те, кто поет; а ниже всех находятся те, кто умеет придумывать игры за чаркой вина.

Цзян Ханьчжэн: «А те, кто любит рассказы о привидениях, стоят еще ниже».

Инь Жицзе: «А среди тех, кто ходит в гости к богачам, рассказчики историй о привидениях обычно ценятся больше всех».

Ни Юнцин: «Кто умеет слагать стихи, обязательно умеет рассказывать и всякую небывальщину».

Лу Юньши: «А я люблю подобные рассказы. В последнее время они становятся все более интересными».

177

Гнилое превращается в нечто, наделенное духовной силой: таковы уксус, простокваша, соевый соус. А что касается превращения одухотворенного в гнилое[337], то таковы все вещи.

Юань Чжунцзян: «Вот примеры, когда одухотворенное не подвержено тлению: червонное золото и поэзия».

Ван Сычжи: «В литературе бывало, когда одухотворенные произведения создавались гнилыми людьми».

178

Черное может запачкать белое, а белое не может высветлить черное. Дурной запах мигом вытеснит благоухание, а благоухание не может побороть дурной запах. Вот что получается, когда низкий человек сталкивается с благородным мужем.

Младший брат Мугиань: «Люди всегда предпочитают белое черному и благоухание — дурному запаху. Поэтому в конечном счете благородный муж одержит верх над низким человеком. Все дело в том, как пользоваться наличными обстоятельствами».

Ни Юнцин: «В наше время нередко можно также видеть, как одна вонючка воюет против другой».

179

Благородного мужа исправляет только стыд. Низкого человека исправляет только боль наказания.

Чжан Чжупо: «Бывает и так, что благородный муж может исправить низкого человека, пристыдив его, а низкий человек, принимая боль, способен явить образец преданности родине».

180

Зеркало не может само себя осветить. Весы не могут сами себя взвесить. Меч не может сам себя перерубить.

Ни Юнцин: «Стихи не могут сами себя передать будущим поколениям, словесность не может сама себя хвалить».

Пан Тяньчжи: «Красота не может сама себя видеть. Уродство не может скрыться от себя самого».

181

Древние говорили: «Человек становится хорошим поэтом, познав бедность». Так получается потому, что бедность заставляет нас многое пережить. Люди же богатые и знатные, не ведающие невзгод бедняков, способны писать лишь о ветре и облаках, луне и росе. Единственный способ для них набраться мудрости — это пуститься в странствия.

Повидав разные края и пейзажи, нужду и муки людей во времена войн и бедствий, они потом вложат пережитое в свои стихи и превратят горести чужих людей в собственное вдохновение. Вот почему, чтобы стать хорошим поэтом, не обязательно самому жить в бедности и лишениях.

Чжан Чжупо: «Вот почему "Скитальцы" Чжэн Цзефу[338] — лучшая картина всех времен».

Ни Юнцин: «Во время приятного путешествия некогда писать стихи. Во время неприятного путешествия невозможно писать стихи. Только если путешествовать, не имея никаких намерений, наш взор и сознание действуют заодно».

Ю Хуэйань: «В мире бедных людей много, а хороших поэтов мало. Выходит, творчество не так уж и зависит от обстоятельств».

Что приличествует любованию луной

Люди:. Любитель поэзии. Возвышенный монах. Даосский мудрец. Красивая женщина. Мужественный воин. Искусный певец.

Место: Высокая терраса. Петляющая галерея. Вершина башни. Лодка. Горный приют. Величественный храм. Обитель даосов. Равнинное место.

Предметы: Винные чарки. Чайные чашки. Бамбуковый столик. Теплая одежда. Теплый кан. Монашеское облачение. Курильница. Стихи. Кисть и тушечница. Подголовник. Подлокотник. Молитвенный коврик из тростника. Свирель. Дощечки из сандалового дерева. Цитра. Сачок для светлячков.

Действия: Петь хором. Играть в угадывание предметов. Размышлять над прочитанным. Слушать оперную арию. Играть на свирели. Перебирать струны цитры. Медитировать. Говорить о воинской удали. Беседовать о природе сознания. Исполнять танец с мечом.

Афоризмы Сюй Сюэмо и Чэнь Цзижу

Сюй Сюэмо (1522–1594) с молодости выделялся литературными способностями и в двадцать с лишним лет уже приобрел высшее ученое звание «цзиньши». С 1551 года он занимал различные посты в провинциальных и столичных ведомствах, изведал горечь несправедливого увольнения, впоследствии вернулся на службу и поднялся до должности главы ведомства обрядов. Тем более примечательно, что этот человек, прославившийся своей принципиальностью на службе, отнюдь не был апологетом ортодоксальной линии в конфуцианской учености и, как показывают его афоризмы, прекрасно видел подлинную цену показной добродетели. Язвительное остроумие этого главного распорядителя церемоний в империи — характерная примета того времени сомнений, неудовлетворенности и переоценки ценностей. Сборник «Назидательные речи из сада Возвращения к Сущему» был издан вместе с другими сочинениями Сюй Сюэмо в 1593 году.

Чэнь Цзижу (1558–1639) также являет в своем роде типичный для китайского общества XVI–XVII веков пример ученого богача, предпочитающего привилегиям и превратностям чиновничьей службы праздность и занятия свободными искусствами. Чэнь Цзижу почти безвыездно жил в своей усадьбе, расположенной в живописных окрестностях городка Сунцзян, что в низовьях Янцзы. Он прославился в особенности как издатель редких сочинений, но и сам был удивительно плодовитым писателем, оставившим, помимо прочего, несколько сборников коротких заметок и афоризмов.

Переводы афоризмов Сюй Сюэмо и Чэнь Цзижу осуществлены по текстам, изданным в Шанхае в 1936 г.

Сюй Сюэмо

Избранные афоризмы из книги «Назидательные речи из сада возвращения к сущему»

Несчастья, причиняемые наводнениями, пожарами и разбойниками, обрушиваются первым делом на бедных. Беды, навлекаемые суетностью и тщеславием, обычно преследуют знатных и богатых.

Даже знатнейший из мужей государства раз в жизни получает унизительное извещение — когда его отсылают в родную деревню[339]. Даже не достойнейший из простолюдинов раз в жизни удостаивается похвального слова — когда возвращается в землю.

Если человек не умеет размышлять, даже прочти он гору книг, заслужит лишь, чтобы его назвали книжным шкафом. Если человек не очистился душой, даже заучи он весь буддийский канон, он уподобится деревянному идолу.

Человеку скрытному и молчаливому нельзя поверять заветные мысли. С человеком злым и самовлюбленным нужно держать язык за зубами.

В загробном царстве не нуждаются в одежде и пище, но человек, лежащий на смертном одре, все еще обуреваем заботами. В глухой деревне чины и титулы не имеют значения, но чиновники, уволенные со службы, все еще толкуют о государственных делах.

Мужчина сильнее женщины, но перед сварливой женой у него опускаются руки. Родители внушают большее уважение, чем их дети, но перед непослушными детьми они теряют достоинство.

Бессребреников повсюду считают глупцами — вот отчего в мире так много мошенников. Неуступчивых людей повсюду считают тупицами — вот отчего при дворе так много льстецов.

Безыскусное сочинение подобно изделию из полированного сандала, подчеркивающему естественные свойства дерева. Высокопарные подражания в литературе подобны лакированной посуде, которая ярко блестит, но дурно пахнет.

Упражняться в совершении добрых дел нужно одному. Вот почему люди сами становятся добрыми. Чтобы творить зло, нужно находиться в сговоре. Вот почему грабитель всегда берет себе сообщника.

Бывает, что голод и нужда заставят возвышенного мужа просить помощи, но он делает это с достоинством. В безвыходном положении погибали даже мудрейшие из мужей, но оставляли о себе вечную память.

Когда жена печалится о муже и муж печалится вместе с ней, ее печаль развеется. Когда жена гневается на своего мужа и тот отвечает ей тем же, ее гнев разгорится еще пуще.

Тот, кто напускает на себя грозный вид, похож на взрослого, который пугает ребенка маской демона: стоит ему отвернуться, и он будет нестрашен. Тот, кто разыгрывает скромность, похож на певичку, которая отказывается от угощения на людях, а придя домой, с жадностью набрасывается на еду.

Одни отказываются от крупных даров, но с радостью принимают ничтожные подачки: полевая мышь ворует сообразно своим аппетитам. Другие поначалу все отвергают, а потом забирают сразу много: старый тигр настигает добычу с одного прыжка.

Если одной рукой казнить преступника, а другой его укрывать, на месте казненного злодея появится еще один. Если сегодня карать блуд, а завтра подглядывать за блудливой женой, одна блудница понесет кару, а другая будет сеять разврат.

Слишком строгие законы напоминают перетянутые струны, на которых еще можно играть. Слишком мягкие законы напоминают вконец распущенные струны, из которых уже невозможно извлечь звук.

Мужчина любит женщин, как путник, мучимый жаждой, тянется к воде. Оттого, удовлетворив страсть, он теряет интерес к предмету своих вожделений. Женщина любит мужчину, как путник, томимый жарой, стремится к прохладе. Оттого, даже достигнув желаемого, она не пресыщается любовью.

Глупый сын хуже, чем сын-гуляка, потому что никогда не изменится к лучшему. Посредственность на государственной службе хуже плута, потому что тянет вниз и других.

Слишком начитанный человек дуреет от книг. Стоит спросить его совета, и он ответит заемными словами.

Тот, кто изменяется в лице при виде десяти золотых, не может управлять даже маленьким городком. Тот, кто изменяется в лице при виде сотни золотых, не может вести за собой войско.

Скряга может скопить огромное богатство. Но случись с ним несчастье — и он будет как мышь, раздавленная на улице. Человек с широкой душой может разориться. Но даже если с ним случится несчастье, он будет похож на сороконожку, лишившуюся лишь нескольких ног.

Тот, кто учится с мыслью о карьере и славе, может провести невежду, но не сумеет обмануть ученое общество. Тот, кто пишет стихи из тщеславия, может вызвать восхищение юнца, но не удостоится похвалы умудренного старца.

Если вы встретите человека, который смотрит в одну точку, значит, он повредился в уме. Если вы встретите человека, одержимого одной идеей, значит, он способен на подлость.

Буйный нрав может скрывать алчность. Уступчивость в обращении может скрывать безнравственность.

Богач, поддерживая знакомство с бедняком, может прославиться. Бедняк, поддерживая знакомство с богачом, может разбогатеть.

Скромность — большая добродетель, но чрезмерная скромность превращается в хитрость. Молчаливость — прекрасная черта характера. Но чрезмерная молчаливость выдает коварство.

Зависть страшнее среди богатых, чем среди бедных. Ненависть порой бывает сильнее среди братьев, чем среди посторонних людей.

Лучше хвалить человека не в его присутствии — такая похвала для каждого всего дороже.

Богатство и знатность не бегут за возвышенным мужем, потому что сам он не бежит за ними. Удача и слава непременно придут к людям целеустремленным, потому что они бьются за них, словно воины, прижатые к реке.

Лучше кормить людей зерном, чем потчевать их словами.

Чэнь Цзижу

Избранные афоризмы из книги «Скажу ли, как подобает старшему?»

Посиди покойно, и ты поймешь, сколь суетны повседневные заботы. Помолчи немного, и ты поймешь, сколь пусты повседневные речи. Откажись от обыденных хлопот, и ты поймешь, как много сил люди растрачива ют зря. Затвори ворота, и ты поймешь, как обременительны узы знакомств. Имей мало желаний, и ты поймешь, почему столь многочисленны болезни рода людского. Будь человечнее, и ты поймешь, как бездушны обыкновенные люди.

Добродетель мужчины — его талант. Бесталанность женщины — ее добродетель.

Государственный муж должен печалиться о государстве в мыслях, но не должен изрекать слов, рождающих печаль в государстве.

Оценивая заурядного человека, смотри, как он справляется с большими делами. Оценивая выдающегося человека, смотри, насколько внимателен он к мелочам.

В управлении государством есть два правила: в моменты опасности будь невозмутим, в спокойное время будь осмотрителен.

Тот, кто, услышав доброе о человеке, не верит, а услышав дурное, подхватывает сказанное, весь пропитан ядом.

Я не знаю, что такое добро. То, что люди ценят во мне, и есть мои достоинства. Я не знаю, что такое зло. То, что люди не любят во мне, — и есть мои пороки.

В ясный день люди чувствуют прилив бодрости и птицы весело поют в небесах. В ненастную пору птицы прячутся на деревьях, а люди сидят взаперти и тоскуют. Благородный же муж внемлет лишь великому согласию изначальной жизненной силы[340].

Человек покорит даже небо. Если его воля сосредоточена, а дух деятелен, ни судьба, ни знамения не имеют над ним власти.

Низкий человек домогается милостей других, а добившись желаемого, не испытывает благодарности. Благородный муж не принимает легкомысленно милостей от других, а приняв их, всегда помнит об оказанной ему услуге.

Когда вода прибывает, появляются дамбы. Когда тыква созревает, опадают листья. В этих словах — весь смысл жизни.

Медицина спасает человеческие жизни, но в руках невежды губит людей. Воины лишают людей жизни, но в руках мудрого возвращают людям жизнь.

Слова одухотворенных людей утонченны[341]. Слова мудрых людей просты. Слова достойных людей ясны. Речи заурядных людей многословны. Речи низких людей суетны.

Люди строят высокие залы и носят роскошные одежды, полагая, что они прибавляют нечто к тому, чем являются. Но чем выше кровля, тем дальше отстоит она от наших голов, и чем богаче одежда, тем дальше она от наших тел. Для кого же мы живем: для других или для себя?

Юноши, непочтительные к старшим, часто умирают преждевременно. Коль скоро они не ценят старость, зачем Небу давать им долгую жизнь?

Если человек в течение дня услышит одно доброе слово, увидит один добрый поступок и сделает одно доброе дело, он проживет этот день не напрасно.

Тот, кто в покое созерцает течение мыслей, подобен хозяину, принимающему в главной зале дома гостей: он лишь непроизвольно откликается на воздействие извне.

У того, кто всегда утверждает, что прав, сердце зачерствело, а дух размягчился.

Не прощайте вашим слугам, если они обидели чужого человека. Прощайте вашим слугам, если они обидели вас.

Человека узнать нелегко. Но тот, кого легко узнать, не стоит того, чтобы с ним знаться.

Тот, кто собирает добрые наставления, подобен торговцу, который откладывает каждый медяк и в конце концов становится богачом.

Когда сознание влечется за вещами, это называется помрачением. Когда сознание следует должному, это называется просветлением.

Человек не должен быть снисходительным к себе и не должен требовать от других, чтобы они были снисходительны к нему.

Нельзя не искать правду, но нельзя действовать именем правды. Нельзя жить законами этого мира, но нельзя отворачиваться от жизни в этом мире.

Встречаясь с человеком богатым и знатным, нетрудно быть вежливым, а трудно быть радушным. Встречаясь с человеком бедным и сирым, нетрудно быть милостивым, а трудно быть вежливым.

Читая книги, приходится терпеть ошибки печатников, подобно тому как, поднимаясь в гору, приходится терпеть крутую тропинку, идя по снегу, приходится терпеть скользкий мостик, а живя в праздности, приходится терпеть пошлые речи.

Весёлая смесь, или все радости жизни

Хорошо радоваться жизни во всех ее проявлениях. Но лучше всех радуется тот, кто умеет радоваться своим радостям.

Откуда же берется эта подлинная радость жизни — неиссякаемая, беспредельная, неизмеримая, совершенно безусловная? Где лежит та высшая, предельная целостность опыта, которая заключает в себе все, даже невозможное и неприемлемое? Предельно полон тот, кто сумел вобрать в себя все иное и недостижимое и, следовательно, «опустошить» себя, и притом в двух смыслах: только тот, кто пуст, умеет все вместить в себя, и надо стать пустым, умалить себя до самого конца, чтобы сойтись с несходным, найти согласие с несогласующимся. Поэтому истинная радость проистекает в конечном счете из самого способа отношения Пустоты к вещам, отношения не тождества и не различия, но «чудесного совпадения» крайности, не-двойственности тела и тени, не-связи слова и молчания. В мире этого хаотического всеединства реальность исчезает, чтобы претвориться в «другом». Реальность Великого Пути удостоверяется ее отсутствием.

В пространстве всеобщего взаимозамещения, неисчерпаемой игры бытия человек обретает себя как раз там, где кончаются все его зримые и мыслимые образы; он находит мужество вместить в себя мир после того, как потеряет все основания, все резоны своего

существования. Чтобы довериться непостижимому, найти опору в темной бездне пустоты, нужно уметь смотреть на вещи под знаком иронии. Да, жизнь оправдывается иронией. Это значит — оправдывается тайно и путями неисповедимыми. И ирония, этот сокровенный сосуд душевной радости, оказывается высшей санкцией человеческого творчества, превосходящей даже богов, ведь она предполагает принятие абсолютно всех возможностей, хранимых жизнью. Не исключая, разумеется, и неизбежной ограниченности всякого бытия. Ибо полнота бытия всегда и во всем ограничивает индивидуальное существование. Вот почему в творчестве, разверзающем перед человеком эту необозримую полноту опыта, в конце концов не человек «сочиняет» что-то, но самое творческое вдохновение подчиняет себе человека. Писатель XVII века Ли Юй говорил об этом так:

"Куда мысль устремляется, туда и кисть спешит", — такое еще подвластно пишущему человеку, А если "куда кисть устремляется, туда и мысль спешит", с этим уже не совладать. Когда начинаешь писать, кисть сама летит куда-то, слова неудержимо изливаются на бумагу, и ты совсем не думаешь о том, что можешь натолкнуться на преграду…»

Ли Юй был готов признать, что кистью вдохновенного писателя водят сами боги. Но в душе его не было благоговейного трепета. В миге творческого наития он чувствовал себя по меньшей мере равным богам и потому мог с чистой совестью и восхвалять себя, и иронизировать над собой, размышляя над тем, отчего столь могучие духовные силы вручены столь слабому существу.

Впрочем, тот же мотив «божественной иронии» ярко выразился в традиционной фигуре «низвергнутого на землю небожителя» (ди сянь) — бессмертного святого, который по собственной воле предпочел жить земными радостями и воочию являет собой присутствие вечно-живого в гуще повседневного и будничного.

Чтобы стать великим, нужно себя умалить. Чтобы стяжать жизнь вечную, надо принять смерть — самый великий и устойчивый предел нашей жизни. Истинно радуется тот, кто сознает пределы своей радости. Воистину примирится с жизнью и с собой тот, кто примет свою смерть.

Стать равным богам — не значит занять место на Олимпе. Истинное величие человека состоит в том, чтобы, даже став бессмертным, найти свою смерть. И сделать это с легкой, ироничной улыбкой на уаах. Как нашел свою смерть чаньский монах, который, почувствовав ее приближение, созвал своих товарищей по монастырю и спросил их: «Бывали ли в нашем монастыре случаи, когда монахи умирали сидя?» — «Такое бывало», — отвечали ему монахи. — «Ну а были у нас монахи, умершие стоя?» — «Были и такие», — ответили ему. — «Ну а умирал ли кто-нибудь, стоя на голове?» Никто из монахов не смог припомнить такого случая, тогда умирающий встал на голову и… испустил дух.

Еще Чжуан-цзы учил, что высшая радость открывается в некоем неисповедимом посмертном видении. А первые буддисты учили, что достигший совершенства в духовной медитации в самой смерти обретает блаженство.

Самая чистая радость: сотворить этот мир и подарить его людям, самому оставшись незамеченным. И только радость конца дает возможность и способность узнать, что каждое мимолетное впечатление может быть поводом для радости. Поистине, есть глубокая правда в старинной чаньской сентенции:

Чтобы жизнь сохранить,

нужно жизнь уничтожить…

Имеющий уши да услышит.

Юань Чжунлан

Пять радостей жизни (ок. 1600 г.)

В жизни есть пять истинных радостей, о которых следует знать.

Когда глаза видят прелестнейшую в миру красу, уши слышат самые дивные в мире звуки, тело вкушает покойнейшее в мире отдохновение, уста изрекают мудрейшие в мире речи — вот первая радость!

Когда перед залом расставлены старинные сосуды, а позади зала играет музыка и двор полон гостей, мужчины и женщины весело переговариваются, ароматный дым свечей поднимается к небесам, узорчатые ковры расстелены на земле, лунный свет играет на занавесках и тени от цветов колышутся на одеждах — вот вторая радость!

Когда в комоде лежат тысячи свитков драгоценных книг, а рядом с домом есть харчевня, где собирается дюжина верных друзей, и среди них есть муж великого таланта, пишущий, как древние, просто и величественно, — вот третья радость!

Купить за тысячу золотых лодку, посадить в нее музыкантов, певичек и любителей путешествий, сделать эту лодку плавучим домом и скитаться на ней беззаботно, не замечая надвигающейся старости, — вот четвертая радость! Правда, при такой жизни за несколько лет спустишь все семейные богатства. Вот тогда заживешь, как зверь лесной, утром не будешь знать, что станется с тобой вечером, скарб домашний отдашь певичкам, еду раздашь сирым и старым, сам же поселишься где-нибудь у родичей, не зная ни забот, ни стыда, — вот пятая радость!

Дин Сюнфэй

Ложе девяти радостей

С тех пор как я покинул службу и ушел от мира, я часто «сижу в покое», предоставленный сам себе. И я подумал, что мне следовало бы обзавестись хорошим ложем, на котором я мог бы сидеть, скрестив ноги, как буддийский монах, а больше мне ничего не надо. Однажды в доме друга я увидел хорошее, прочное ложе, и мне оно очень понравилось. Тогда мой друг подарил его мне. Обрадованный столь приятным приобретением, я поставил это ложе посреди Зала Покойного Сердца. Когда я зажигаю перед ним старинную курильницу и опускаю на окнах занавеси, в зале становится так покойно и уютно, что я забываю обо всем на свете. И я вспоминаю про достойного мужа древности Лай Чжудана, котрый после многих лет, отданных постижению Великого Пути, смог изгнать из своего сердца все заботы и волнения. С таким безмятежным сердцем он не знал, что такое тревожные сны. Он сосчитал свои радости, коих оказалось девять, и дал такое имя своему ложу. Сегодня, сидя в моем ложе, я тоже сосчитал свои радости, и их тоже оказалось девять. Вот они:

У меня хорошее собрание книг — такова первая радость;

У меня жена любит читать и сама пишет — такова вторая радость;

Я совсем не пью вина — такова третья радость;

Я не умею играть в шашки — такова четвертая радость;

Никто меня не беспокоит — такова пятая радость;

У меня есть знаменитый учитель — такова шестая радость;

Я живу со своей семьей в прекрасном месте — такова седьмая радость;

Я ничем не болею — такова восьмая радость;

Мне нет еще пятидесяти, а я уже смог передать все дела сыну и живу беспечно, как птица, — такова девятая радость.

Вот так я смог уподобиться мудрому господину Лаю, а потому я завещаю потомкам мое ложе под именем «Ложе Девяти Радостей».

А радости господина Лая были вот какими:

Он родился в Срединном царстве — это первая радость;

Он жил в мирное время — это вторая радость;

Он был ученый человек, знавший про праведный Путь, — это третья радость;

Его родители прожили долгую жизнь — это четвертая радость;

Его дети вовремя женились — это пятая радость;

У него не было наложниц — это шестая радость;

Он уже прожил на свете больше шестидесяти — это седьмая радость.

У него был мягкий и добрый нрав — это восьмая радость;

Он не страдал от уродливых недугов — это девятая радость.

Даосский наставник Чжан Сингун присовокупил к сему перечень своих девяти радостей:

У меня почти нет книг — вот первая радость;

У меня нет жены, которая утомляет себя чтением и письмом, — вот вторая радость;

Я пью, когда хочу, и вольно беседую за вином — вот третья радость;

Я люблю играть в шашки и смотреть, как играют другие, — вот четвертая радость;

Я смог побороть свою неприязнь к простым людям — вот пятая радость;

У меня есть учитель, но я могу обходиться и без учителя — вот шестая радость;

Я путешествую без семьи — вот седьмая радость;

Я люблю болеть, ибо это дает мне время для глубоких размышлений, — вот восьмая радость;

У моих детей семьи и они счастливы в семейной жизни — вот девятая радость.

Ли Миань(ХVI в.)

Песня о середине-наполовину

Уж больше половины утекло моей быстротекучей жизни,

Есть одно слово, раскрывающее ее таинственный смысл,

И это слово — «половина».

В нем сокрыта вся бездна радостей:

Полжизни — лучший срок для человека.

Он позволяет Умерить жизни бег, познать отдохновенье.

Весь мир лежит посередине Неба и Земли,

Живи посередине шума города и тишины деревни,

На полпути между рекой и горною грядою.

Наполовину будь ученым, земледельцем и купцом,

Живи наполовину как чиновник, наполовину — как простолюдин.

Наполовину как богач, наполовину — как бедняк

В доме наполовину роскошном и наполовину безыскусном

Носи одежду наполовину новую и старую наполовину.

Пищу ешь наполовину изысканную, наполовину простую,

Слуг имей наполовину умных и наполовину глупых,

А жену — не слишком красивую, но и не дурнушку.

Себя же ощущай наполовину Буддой, наполовину небожителем.

Половина тебя вернется на Небо, половина перейдет в детей.

Тот мудро пьян, кто пьян наполовину,

Наполовину распустившись, цветы чаруют взор,

Корабль с половиной паруса плывет всего устойчивей,

И лошадь, взнузданная наполовину, бежит всего резвей.

Кто наполовину больше обладает, живет в заботах,

А кто наполовину меньше — страдает от тревог.

Жизнь наша — это смесь и сладости, и горечи,

Кто пробует ее лишь вполовину — тот мудрее всех.

Сюй Цзэшу (XIV в.)

Время, подходящее для чаепития

Чай можно пить в такое время:

когда ты празден;

когда слушаешь скучные стихи;

когда мысли спутаны;

когда отбиваешь такт, слушая песню;

когда музыка умолкает;

когда живешь в уединении;

когда живешь жизнью ученого мужа;

когда беседуешь поздно ночью;

когда занимаешься учеными изысканиями днем;

в брачных покоях;

принимая у себя ученого мужа или воспитанных певичек;

когда посещаешь друга, возвратившегося из дальних странствий;

в хорошую погоду;

в сумерки дня;

когда созерцаешь лодки, скользящие по каналу;

среди раскидистых деревьев и бамбука;

когда распускаются цветы;

в жаркий день, у зарослей лотоса;

возжигая благовония во дворе;

когда младшие покинули комнату;

когда посещаешь уединенный храм;

когда созерцаешь потоки и камни, составляющие живописную картину.

Ян Баочжэн (XV в.)

Обстоятельства, при которых приятно играть на цитре

При встрече с знатоком музыки;

для подходящего человека;

для даосского отшельника;

поднявшись на башню;

в даосской обители;

сидя на камне;

на вершине горы;

отдыхая в долине;

прогуливаясь вдоль реки;

взойдя в лодку;

в тени деревьев;

когда небеса и земля чисты и светлы;

при прохладном ветерке и ясной луне.

Юань Чжунлан

Предметы, благоприятствующие любованию цветами

Светлое окно.

Подходящая комната.

Древний треножник.

Пейзаж, написанный тушью.

Шум ветра в соснах.

Журчание ручья.

Вдохновенный поэт.

Монах, сведующий в искусстве чаепития.

Слуга из столицы, умеющий подавать вино.

Гости, которые ценят живопись.

Хорошо подобранный букет распустившихся цветов.

Каллиграфическая надпись, напоминающая о визите друга.

Жаровня, шипящая в ночи.

Изящные сравнения дам с цветами.

Чэнь Цзижу

Вещи, доставляющие удовольствие

Общество знатоков.

Изящный домик.

Светлая луна на безоблачном небе.

Ваза с цветами.

Время сбора чая, побегов бамбука и мандаринов.

Дымка в пейзаже.

Не хвастливый и не слишком строгий хозяин.

Просушка книг на солнце.

Запах благовоний.

Хорошие манеры.

Старинные картины.

Отсутствие забот.

Подвижник среди снегов.

Диковинные камни и древние сосуды.

Пробуждение.

Выздоровление.

Неспешное развертывание пейзажного свитка.

Цзинь Шэнтань

Двадцать одна радость жизни

В разгар лета, когда нещадно палит солнце и нет ни облачка, ни дуновения, когда дворик у дома превратился в раскаленную сковородку и в него даже птицы не залетают, когда по телу ручьями струится пот, когда нет сил даже поесть и ты валяешься, словно мешок, изнывая от жары, а маслянистая земля пропитана испарениями и мухи кружат у самого носа, надоедая своим жужжанием… Вот если в такое-то время вдруг почернеет небо и хлынет ливень, словно разом застучит миллион железных гонгов, и благодатный дождь вмиг смоет пот, напоит иссушенную землю, прогонит мух и позволит наконец с аппетитом подкрепиться — вот радость!

Сидеть ночью в кабинете, думая свою думу, и слушать возню мышей у изголовья постели, пытаясь угадать, что они тащат и какую книгу грызут, и чувствовать, как в сердце закрадывается беспокойство… И вдруг увидеть, как кошка, помахивая хвостом, замирает на мгновение, а потом бросается куда-то с криком, и суетливые твари вмиг пропадают — вот радость!

Во дворике перед кабинетом вырвать заросли лопухов и бурьяна и насадить десяток-другой банановых деревьев — вот радость!

Проходя по улице, увидать двух грамотеев, о чем-то яростно спорящих с выпученными глазами и раскрасневшимися лицами, уже держащих друг друга за грудки и захлебывающихся словами… и вдруг какой-нибудь рослый детина вмиг растаскивает их в стороны и одним грозным окриком прекращает спор — вот радость!

Когда ученики без запинки декламируют наизусть древние книги, словно вода, журча, льется из кувшина, — вот радость!

После еды от безделья перебирать свой сундучок с бумагами и вдруг наткнуться на долговые расписки числом эдак в несколько десятков и чтобы расписки эти были выданы давным-давно и деньги получить по ним уже нет возможности… Сложить все расписки в кучу и поджечь их, глядя, как серый дымок тает в небесах, — вот радость!

Проснувшись поутру, услыхать, как домашние со вздохом говорят друг другу, что ночью кто-то умер, а потом узнать, что эта участь постигла первого мошенника в городе, — вот радость!

Темной ночью лечь спать, чувствуя себя больным и разбитым, тоскливо дремать до утра, а потом вдруг услышать веселый щебет птиц, отдернуть занавес и, выглянув в окно, увидеть яркое солнышко и умытую дождем рощу — вот радость!

Услыхать вечером, что по соседству поселился добропорядочный муж, на следующий день отправиться к нему в гости и застать его читающим книгу, а потом выслушать учтивое предложение сесть и вопрос: «Не соблаговолите ли ознакомиться с этой книгой?» — и вести с хозяином приятную беседу до самой темноты, а потом, когда проснется голод, услышать: «Вы не проголодались?» — вот радость!

Даже не мечтать о новом доме, а потом, нечаянно раздобыв денег, все-таки затеять строительство и с утра до ночи слышать только разговоры о досках и камне, черепице и кирпичах, угле и гвоздях, думать о том, как устроить свое будущее жилище, и не иметь возможности в нем поселиться… И вдруг в один прекрасный день строительство закончено, полы в доме чисто выметены, на окнах натянута бумага, на стенах висят картины, и в доме больше не толпятся рабочие, а вокруг тебя сидят верные друзья, — вот радость!

Зимней ночью потягивать вино, а потом отворить окно и увидеть двор, запорошенный снегом, — вот радость!

С давних пор мечтать стать монахом и страдать от того, что при людях не можешь есть мясо, а потом принять постриг и у всех на виду вкушать скоромное, а еще в жаркий день помыться и хорошенько выбрить голову — вот радость!

Натерев мозоли, долго их отпаривать, а потом, закрывшись у себя в комнате, вырезать их — вот радость!

Неожиданно обнаружить в своих бумагах послание от старого друга — вот радость!

Прожив долго на чужбине, возвратиться на родину и увидеть издалека ворота родного дома, услышать знакомые голоса женщин и детей — вот радость!

Видеть, как человек пишет большими иероглифами вывеску, — вот радость!

Раскрыть окно и выгнать вон всех мух — вот радость!

Служить в уездной управе и каждый день входить во двор канцелярии под бой барабанов — вот радость!

Отдать все свои долги — вот радость!

Смотреть на далекие костры в полях — и это тоже радость!

Чэнь Гаомо (XVII в.)

Смешное[342]

Вызывает добрую улыбку:

тот, у кого острый язык;

тот, кто мастер изображать других;

кто, попав в компанию, сразу становится своим человеком;

кто умеет удачно ответить;

кто понимает без слов;

кто умеет подать рассказ в новом свете;

кто одним невзначай сказанным словом заставляет умолкнуть спорящих.

Смешные положения:

пережидать дождь, когда торопишься;

в знойные дни не вылезать из джонки;

коротать ночь без ночлега.

Смешон человек:

во время приятной прогулки под луной, когда ему пора возвращаться;

в момент внезапного разочарования;

когда его одолевает лень.

Смешно выглядит:

разрядившийся сельчанин, который приехал в город поздравить родню с Новым годом;

пьяный, когда он разглагольствует;

человек, пускающий слезу, слушая рассказ о воздаянии за добро;

деревенщина, пересыпающий свою речь цитатами из книг;

разгневанный монах;

бездельник нахлебник, старательно изображающий почтение перед хозяином;

человек, которому борода мешает есть.

Собеседники, с которыми можно посмеяться:

красивая певичка;

близкий друг;

человек, который молод душой;

бродячий монах-пьяница;

тот, кто тебе приятен;

наставник, отбросивший избитую мораль;

талантливый актер;

отшельник.

Остерегайся в своих шутках:

задевать чужие интимные дела;

таить кинжал издевки;

смеяться над тем, кто чего-то не понимает;

касаться семейных дел;

глумиться над мудрецами древности;

поддерживать одну из спорящих сторон;

ставить человека в глупое положение;

заставлять себя смеяться, когда не смешно;

смеяться шутке прежде других;

выражать свою неприязнь;

быть многословным.

Афоризмы разных авторов о радостях жизни

Если поднимешься высоко в горы, войдешь в густой лес, станешь брести вдоль ручья, то, заметив уединенный ключ и причудливый камень, непременно доберешься до них, сядешь на траву и начнешь пить вино, а, захмелев, вытянешься на одеяле и заснешь счастливым сном. Вот радость души!

У окна хорошо слушать шум дождя в бамбуковой роще. Сидя в беседке, хорошо слушать шорох ветра в соснах. В кабинете хорошо слушать, как растирают тушь. Сидя в кресле, хорошо слушать шелест книжных страниц. При луне хорошо слушать звуки цитры. Среди снегов хорошо слушать, как заваривают чай. Весной хорошо слушать звуки свирели. Осенью хорошо слушать звуки рожка. Ночью хорошо слушать, как выбивают белье.

Лу Шаоянь

В воде хорошо созерцать отражение цветов. Среди бамбука хорошо созерцать тени, отбрасываемые луной. На занавеске хорошо смотреть на тень красавицы.

В жизни не перестаешь любить четыре вещи: голубые горы, старых друзей, книги в библиотеке и красивые цветы.

Покойный день в горах — все равно что глухая ночь. Робкая весна в горах — все равно что осень. Нагретый воздух в горах — все равно что прохладный ветерок. Ясное утро в горах — все равно что пасмурный день.

Бесстрастный камень, величественно вздымающийся перед окном, может заменить самого верного друга. Яркие цветы, расстилающиеся ковром за дверью, все же не заменят ароматов красавицы.

У Цунсянь

Тот, кто, не ведая сомнений, утверждает, что знает, наверняка не обладает истинным знанием. Тому, кто радуется, не испытав страданий, наверняка неведома истинная радость.

Чжоу Лянгун

Примечания

1

Термин «помраченность» (мин) имеет отношение к самоскрывающейся природе просветленного сознания, которое интимно удостоверяет свою подлинность в акте самопреодоления. «Помраченность» в даосской литературе обозначает творческое начало мироздания как разрыв в длительности сознания, который не имеет опытного содержания, но делает возможным всякий опыт. Она соответствует первичному, имплицитному пониманию, «не-знанию» дао, которое не требует выражения и заявляет о себе в аномальной или, по-китайски, без-умственно безумной «осмысленной речи», в псевдовыразительных фигурах иронии и смеха.

2

В оригинале употреблено словосочетание и си, означающее буквально «один перерыв». Речь идет о реальности как длящемся отсутствии — безусловном, не подготавливаемом прошлым опытом и отрицающем актуальное состояние момента чистого творчества. Отметим, что знак си означает также дыхание, веяние.

3

В оригинале употреблен знак мин, переведенный выше словом «помраченность». Небытие в данном случае не имеет ничего общего с ничто как антитезой сущему. Оно представляет собой скорее вездесущую ускользаемость, которая отличается эстетическим и рефлективным характером.

4

Цина — один из древних струнных инструментов в Китае.

5

В книге древнего даосского философа Чжуан-цзы данная фраза приводится в качестве характеристики учения Лао-цзы, считающегося родоначальником даосской традиции.

6

Великая Чистота — одна из распространенных в древней китайской литературе даосских метафор дао как единения сознания и бытия в акте самовосполнения природы.

7

Восемь пустынь — весь земной мир.

8

Словом «воля» передан здесь термин и, имеющий широкий спектр значений: «смысл», «намерение», «ум» и т. д. В даосской традиции данный термин является распространенным обозначением природы дао как единения мышления и бытия, свободы и судьбы; жизненного импульса, динамизма бытия, выявляемого в «помраченности» дао-сознания. Примечательны часто встречающиеся в китайских текстах на эстетические и религиозно-философские темы словосочетания шэн и — «жизненная устремленность», юи — «недостижимо-уединенная» воля. Даосская «воля» знаменует высвобождение бытия и, как таковая, равнозначна отказу от воздействия на вещи извне, от насилия. В даосских текстах можно прочитать о том, что «высшая воля — это отсутствие воли» (ср. совпадение предполагающего рефлексию долженствования и жизненной свободы в русском слове «воля»). Речь идет, по существу, о безусловной открытости полноте бытийствования как Великой Пустоте, об открытости зиянию бытия, встрече «отсутствующего с отсутствующим», что и составляет действительное содержание со-бытийности дао. Эта «воля» напоминает «нулевую интенциональность», которая, по мнению французского философа Ж. Дювино, лежит в основе игрового начала в человеческом существовании. Ж. Дювино пишет в этой связи об интуиции, которая «предстает провалом в нашем опыте» и «бросает нас на один ускользающий миг вовне всякого устремления, всякой традиции и всякой упорядоченности».

9

Философская и литературная традиция Китая нацеливала на соединение разумного и чувственного в человеке и, по сути дела, исключала противостояние того и другого. Идея приведения чувственной жизни человека в согласие с порядком мироздания (который является в конце концов Хаосом как бесконечным множеством порядков) свойственна всем направлениям традиционной китайской мысли.

10

Ответы «патриарха Дамо» отмечают разные грани основной темы китайской традиции — темы самоскрывающегося «истинного владыки» мира, который, являя предел всех перспектив созерцания, пред-оставляет всему место быть. В китайской мысли эта символическая глубина всех фактов сознания осмыслялась одновременно как бесконечно-сложная сеть космических соответствий и как ускользающее присутствие реальности, говоря по-китайски, — «дракон в облаках». Тема сверхчеловеческого в человеке введена в китайскую традицию Чжуан-цзы, который говорил о «Великом Предке» каждого человека или о «подлинном облике» человека, который существует «прежде нашего рождения» (позднее эти слова Чжуан-цзы были подхвачены чаньскими наставниками). Вопрос о том, кто «присутствует в присутствии», «сознает в сознании», «прозревает в прозрении» и т. д., выдвинут на первый план во многих «Наставлениях», составленных Юаньу.

11

Чжаочжоу процитировал две начальные строки из раннего произведения чаньской словесности — «Надписи о вере в сознание», приписываемой Третьему патриарху чань.

12

В мифологии буддизма считалось, что «Будда солнечного лика» живет в мире восемнадцать сотен лет, а «Будда лунного лика» — один день и одну ночь.

13

Лакированная лохань — одно из традиционных в чаньской литературе обозначений непросветленного, пребывающего в неведении сознания. Соответственно «выбить дно» или «сломать» лакированную посуду на языке чаньских наставников означало достичь внезапного просветления.

14

В своем ответе Чжаочжоу обыграл то обстоятельство, что его прозвищем стало название города, где он проповедовал. Слова чаньского наставника, очевидно, намекают на абсолютную свободу духа в чаньском идеале «просветленности».

15

Имеется в виду высший, подлинно всеобъемлющий смысл буддийской доктрины, который, согласно представлениям буддистов Китая, Будда излагал в последний период своей жизни.

16

В этом сюжете вновь обыгрывается тот факт, что прозвище наставника Чжаочжоу произошло от названия города, в котором находился монастырь Чжаочжоу. Кроме того, в нем содержится намек на традиционное в буддийской литературе сравнение освобождения или спасения всех существ с «переправой на другой берег».

17

То есть постичь высший смысл учения Будды.

18

Эти слова напоминают изречение Лао-цзы: «Небесная сеть неощутимо-редка, но из нее ничто не ускользает».

19

Высказывание Юньмэня напоминает стихотворное по учение наставника Шитоу:

В глубине света есть мрак,

Но не ищите в нем мрак.

В глубине мрака есть свет,

Но не сильтесь увидеть в нем свет.

20

Здесь приводятся слова чаньского наставника IX века Яньтоу. Под «входящим в ворота» подразумеваются данные чувственного восприятия.

21

Согласно закону кармы, все, что имеет причину (то есть получено от другого), неизбежно придет и к своему разрушению.

22

Наша — в индийской мифологии четырехголовые и восьмирукие драконы, вооруженные мечами.

23

К загадке о том, имеется ли у собаки природа Будды, Умэнь питал особую симпатию. Недаром этот гунъанъ помещен в сборнике первым и сопровождается необычайно пространным комментарием, где он именуется «заставой всех патриархов», то есть средоточием учения чань.

Именно над ним медитировал Умэнь прежде чем достичь просветления, и им навеян принадлежащий Умэню экстравагантный стих, состоящий из одного слова:

Нет, нет, нет, нет, нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Первоначальная запись беседы Чжаочжоу включает в себя возражение его собеседника, который заметил: «Но ведь природа Будды проницает все существа, от будд до муравьев. Как же можно сказать, что у собаки ее нет?» Чжаочжоу ответил: «Собаке свойственно проводить различия». В другой раз Чжаочжоу дал утвердительный ответ на тот же вопрос о том, есть ли у собаки природа Будды. «Отчего же существо, обладающее природой Будды, родилось в столь неприглядном обличье?» — спросил собеседник Чжаочжоу. «Оно приняло заблуждение за истину», — последовал ответ.

24

Пустотная полнота (сюйу) — даосский термин, обозначающий всеобъемлющую целостность бытия, несводимую к тому или иному актуальному состоянию, но делающую возможным существование каждой вещи. В древней даосской литературе такая «пустотная полнота» уподоблялась, в частности, материнской утробе, порождающей все сущее.

25

Суждение Умэня навеяно знаменитым высказыванием Линь-цзи, с которым тот обращался к ученикам: «Если вы натолкнетесь на кого-нибудь, кто мешает вашему прозрению, быстрее освободитесь от него. Если вы встретите Будду, убейте Будду. Если вы встретите патриарха, убейте патриарха. Если вы встретите святого, убейте святого. Если вы натолкнетесь на отца и мать, убейте и их. Если вы натолкнетесь на других родичей, убейте тех родичей. Только так вы можете достичь полного освобождения». Нет нужды пояснять, что наставление Линь-цзи не имеет ничего общего с нигилистическим бунтом.

26

Шесть сфер мироздания, различаемые буддийской традицией, суть следующие: ад, соответствующий опыту страдания; мир голодных духов, соответствующий низменным желаниям в человеке; животное состояние; мир демона Асуры, соответствующий агрессивному началу в человеке; человеческое состояние как таковое; мир небожителей.

27

Четыре способа рождения включают в себя рождение из яйца, из утробы, из влаги и посредством метаморфозы.

28

В буддийском мире средневекового Китая была широко распространена практика произнесения публичных проповедей. Эпоха Тан стала временем расцвета искусства буддийской проповеди.

29

Закон причинности существования, определяющий судьбу всех живых существ, является одним из фундаментальных постулатов доктрины буддизма. Достижение же блаженства трактовалось буддистами как выход из цепи перерождений, круговорота причин и следствий.

30

Ошибка собеседника Байчжана состояла в том, что он противопоставил состояние просветленности профаническому существованию и тем самым субстантивировал его.

31

Следует заметить, что обожествление лисы и культ лисьих нор на горе были характерной чертой китайских народных верований вплоть до XX века. В отношениях между Байчжаном и стариком, обращенным в лиса, в какой-то мере отобразилось стремление буддизма доминировать над локальными культами в Китае.

32

Среди чань-буддистов рыжебородым варваром было принято называть полулегендарного основателя чаньской традиции, индийского проповедника Бодхидхарму или самого Будду. В целом данный гунъань является иллюстрацией к основополагающей для буддизма махаяны теме недуальности истины и заблуждения, нирваны и сансары, просветления и обыденного сознания.

Поскольку реальность, по буддийским представлениям, лишена атрибутов, ее невозможно отличить от иллюзии. Говоря словами Байчжана, различие между неведением и просветленностью подобно различию между знанием факта наличия «рыжей бороды» у варвара и бытием «рыжего варвара» как таковым.

33

Имеется в виду «глаз мудрости», который позволяет узреть подлинную реальность.

34

Выставленный палец (а также посох или палка) стал популярным в чань символом реальности как верховного единства. Рассказ «Цзюйди выставляет палец» в разных его версиях встречается в нескольких сборниках гунъань. В сборнике «Скрижали Лазурной скалы» он сопровождается следующими стихами:

За мудрый наказ глубоко чту старою Цзюйди.

Коли опустела вселенная — кто будет владеть ею?

По бурным волнам скитается легкая щепка.

В ночной мгле мы вместе встречаем слепых черепах.

35

Как уже говорилось выше, под «бородатым варваром» чань-буддисты обычно понимали Бодхидхарму или других индийских святых.

36

Традиционный в литературе чань вопрос, означающий: «В чем смысл чань?»

37

Божественная гора — китайское название горы Град-храку-та, на которой, по преданию, Будда перед смертью объявил своим преемником Махакашьяпу. Наставники чань в Китае считали это событие началом чаньской традиции «безмолвной передачи истины».

38

Нирвана — состояние полного покоя, соответствующее абсолютной реальности и высшему блаженству.

39

Одна из четырех заповедей чань гласит: «Передавать истину вне поучений».

40

Здесь цитируется распространенная в чаньской литературе поговорка. В старом Китае мясники вывешивали в своих лавках голову того животного, чьим мясом торговали.

41

Данный сюжет помещен в нескольких классических собраниях гунъань. В сборнике «Записи мудрых деяний» (XII в.) он сопровождается следующим наставлением: «Когда вам дают есть, открывайте рот. Когда к вам приходит сон, закрывайте глаза. Когда вы умываете лицо, зажимайте нос. Когда перед вами сандалии, вдевайте в них ноги». Можно вспомнить и известную чаньскую сентенцию, гласящую: «Идти — это чань, сидеть — это тоже чань. Говоря или безмолвствуя, двигаясь или оставаясь неподвижным — пребывай в покое».

42

В оригинале употреблен термин «цзи», означающий не только разумение, сообразительность, способность к пониманию, но и жизненный импульс, динамизм жизни в широком смысле.

43

Данная фраза напоминает изречение Лао-цзы: «Тридцать спиц сходятся в ступе, образуя колесо, но полезно колесо пустотой в ступице» («Дао-Дэ цзин», XI).

44

Будда Беликого постижения и Всепобеждающей мудрости — одно из проявлений Будды, продолжавшееся бесконечно долгий период времени до появления Будды Гаутамы.

45

Кальпа — в буддийской космологии — мировая эра.

46

Имеется в виду Будда Гаутама.

47

В китайском фольклоре лисе приписывалась способность превращаться в человека.

48

Имеется в виду высшая, «окончательная» истина чань. Данное выражение рождено обычаем чаньских монахов сочинять дидактические строфы, так называемые гатей, состоящие из четырех строк.

49

Данный гунъанъ приводится во всех важнейших собраниях коанов. В сборнике «Скрижали Лазурной скалы» он помещен в виде двух самостоятельных сюжетов: «Наныдюань убивает кошку» и «Чжаочжоу надевает на голову сандалии».

50

Чаду — родина Дуншаня.

51

Хунань — провинция в Центральном Китае.

52

Отождествление просветленности с состоянием, предшествующим функциональному разделению между органами чувств и равнозначным способности «внимать всем телом», восходит в Китае к древним даосам и было широко распространено среди последователей чань. В данном случае Умэнь повторяет слова известного наставника чань IX века Дуншань Лянцзе.

53

По китайским представлениям, гора, усеянная торчащими кверху острыми ножами, находилась в аду.

54

Цзинь — китайская мера веса, равная приблизительно 0,6 кг. Предполагается, что Дуншань был занят взвешиванием льна в тот момент, когда к нему обратились за наставлением.

55

В стихах, посвященных данному сюжету в «Скрижалях Лазурной скалы», говорится:

Солнечный ворон мчится, лунный заяц бежит.

В мудром ответе откуда быть легкомыслию?

Счесть, что Дунгиань отвечает по обстоятельствам, —

Словно слепой черепахе вползти в пустое ущелье.

56

Великая Пустота — идущее от древних даосов традиционное в китайской мысли обозначение «мира в целом».

57

Умэнь подчеркивает, что постижение истины, о которой вел речь Наньцюань, не может быть лишь результатом беседы и требует долгих лет практики. Надо заметить, что формула «обыкновенное сознание — вот Дао» встречается уже в записях бесед Ма-цзу, учителя Наньцюаня.

58

Традиция махаянистского буддизма различает в истории учения Будды три стадии, последняя из которых, продолжающаяся поныне, именуется эрой «конца закона» (мо фа) и характеризуется прогрессирующим упадком дела Будды.

59

Специальный флаг был одной из принадлежностей буддийского проповедника в древней Индии. Обычно его вывешивали у ворот монашеской обители.

60

Имеется в виду собрание учеников Будды, на котором тот объявил своим преемником Махакашьяпу.

61

Специальная чаша и тога были знаками патриаршего достоинства в ранней истории чань, от Бодхидхармы до Хуэйнэна, и передавались патриархами своим преемникам как знак «передачи истины помимо наставлений».

62

Распространенный в литературе чань мотив неявленного и немыслимого «изначального облика» человека, встречавшийся в четвертом гунъань сборника Умэня, имел прецеденты в китайской традиции, в частности — в древних даосских текстах. Так, один из персонажей книги древнего даосского философа Чжуан-цзы говорит, что «показал свой изначальный образ — каким я был до своего рождения». Тот же Хуэйнэн, по преданию, обратился к ученику с таким требованием: «Покажи мне свой изначальный облик, каким ты был до появления твоих родителей!»

63

В жизнеописании наставника Фэнъаня последний произносит эти стихи в ответ на вопрос: «Что означает состояние, когда и человек, и окружение не устраняются?» Данный вопрос навеян словами Линьцзи, так разъяснившего путь к духовному просветлению: «Иногда я устраняю человека и оставляю окружение. Иногда я устраняю окружение и оставляю человека. Иногда я устраняю и человека, и окружение. И, наконец, иногда я оставляю на месте и человека, и окружение».

64

Самадхи — состояние духовной сосредоточенности и вместе с тем освобожденности, являющееся целью буддийской медитации.

65

Четыре тезиса — принятые в махаянистской доктрине четыре основные отрицательные суждения, которые разворачиваются в 96 отрицаний.

66

Следует учесть, что Ма-цзу, учителю Наньцюаня, принадлежали высказывания: «Это сознание и есть Будда», «Обыкновенное сознание — вот Дао». Более пространная версия данного сюжета помещена в «Скрижалях Лазурной скалы», где она сопровождается следующими стихами:

Патриархи и Будды ничего не принесли людям,

Монахи древние и нынешние бегут наравне.

В ясном зеркале все образы различаются,

Каждый смотрит на юг, а видит Полярную звезду.

67

Алмазная сутра—один из основополагающих трактатов буддизма махаяны.

68

Утайгиань — одна из священных гор китайского буддизма.

69

Данный сюжет помещен в нескольких классических собраниях гунъань. Для сравнения приведем стихи, которыми он сопровождается в «Скрижалях Лазурной скалы»:

Колесо истины никогда не вращалось,

А если бы повернулось, непременно пошло бы двумя путями.

Ясное зеркало вдруг появляется на подставке,

И возникает различие между уродством и красотой.

Когда уродство и красота разделены,

Собираются облака заблуждений.

Откуда быть пыли на вратах сострадания?

Помысли о лошади, видящей тень кнута:

Она пройдет за ветром тысячу ли

И с первого окрика возвратится назад.

Когда ж она вернется, щелкни пальцами трижды.

70

Данное высказывание можно прочитать и следующим образом: «Нет сознания — нет Будды». В любом случае оно является как бы негативным слепком другой известной формулы Ма-цзу: «Это сознание и есть Будда».

71

Здесь имеется в виду легенда о девушке но имени Цинню, чья душа отделилась от тела, стала жить самостоятельной жизнью, вышла замуж и т. д., в то время как сама Цинню лежала без чувств в постели.

72

Данное высказывание, вероятно, имеет своим истоком сходную индийскую притчу о слоне.

73

Известно приписываемое Чжан Чжо стихотворное изречение: «Сиятельная пустота озаряет целый мир. Мудрецы и невежды единую правду хранят».

Сюцай — низшее ученое звание в старом Китае.

74

По преданию, Бодхидхарма, придя в монастырь Шаолинь, целыми днями сидел в медитации перед стеной. Однажды в снежную ночь монах Хуэйкэ молил Бодхидарму открыть ему истину, но тот не отвечал. Тогда Хуэйкэ в знак своей преданности учителю отсек себе левую руку.

75

Имеется в виду одна из четырех заповедей чань, гласящих: «Не воздвигать слова», «Передавать истину вне поучений», «Прямо указывать на человеческое сердце», «Прозревать свою природу и становиться Буддой».

76

Бодхисаттва Неведения (Ванмин пуса) — бодхисаттва нижнего ранга, принадлежащий миру неведения (авидьи).

77

Словом «игра» в данном случае переведен термин «фэн-лю» (букв.: «ветер и поток»), который обозначает в литературе средневекового Китая состояние раскованности и свободы духа, постигаемое в чистом динамизме бытия.

78

Здесь цитируются слова наставника чань Цзыцзюэ.

79

Десять пределов света включают в себя восемь направлений компаса, надир и зенит. Данный гунъань — еще одно напоминание о том, что реальность в чань пребывает по ту сторону интеллектуально постигаемого единства формы форм.

80

В чань-буддизме было принято описывать продвижение к истине в категориях трех «преград» или «застав» (гуань). В литературе чань существует до десятка вариаций этой темы.

81

Имеются в виду различаемые в индийской мысли четыре элемента мироздания: земля, вода, огонь, ветер.

82

Тридцать третье небо — высшее небо в буддийской мифологии. Его правителем считалось божество Диши.

83

«Великим изобилием» названо в древнекитайском каноне «Книга Перемен» число 49.

84

Здесь содержится намек на проповедь Будды, которая сопровождалась сошествием света с небес и содроганием земли.

85

Имеется в виду «Лотосовая сутра», одна из популярнейших сутр китайских буддистов.

86

Фэнгань, или Тяныпай Фэнгань — чаньский наставник эпохи Тан, обитавший на горе Тяньтай и снискавший репутацию «премудрого безумца».

87

В Китае было принято выделять особо значимые иероглифы в тексте, проставляя рядом с ними маленькие кружки.

88

Недвойственность нирваны и сансары, просветления и заблуждения является главной темой «Сутры, поведанной Вималакирти». Обратившись к разным бодхисатт-вам с вопросом о том, как войти во врата недвойственности, Вималакирти сам отвечает на него «великим молчанием».

89

То есть если два человека спорят, только третий может разрешить их спор.

90

Подношение цветов — широко известный обряд в буддизме, символизирующий распространение благодати Будды.

91

Имеется в виду блаженная страна, о которой рассказывается в классической литературной утопии Китая — «Балладе о Персиковом источнике» поэта Тао Юаньмина.

92

В старом Китае деньги хранили в специальных бамбуковых пеналах, запечатанных с одного конца.

93

Первое высказывание в литературных произведениях Китая, тем более классических, всегда имело особенное значение. Оно играло роль — прибегая к музыкальной терминологии — своеобразной увертюры, в которой должны прозвучать основные темы традиционного наследия. Так, в данном афоризме Хун Цзычэна праведный Путь человеческой жизни фактически определяется как длящееся отсутствие и символическая глубина образов, сообщающая о «Великом Предке» каждого из нас, который опознается как «тело после тела» (так буквально сказано в оригинале) и «вещь за пределами вещей». Тут же указывается, что постижение Пути равнозначно «сохранению», «схоронению» изначально-неопределенной цельности бытия и что оно даруется не безличным, объективированным знанием, а максимально чутким отношением — следовательно, отношением одновременно волевым и вольным — к миру. Одним словом, китайский автор идет от априорной полноты понимания, открываемой доверительным вниманием к доопытной и домыслимой «подлинности» бытия. Поэтому отмеченная выше смысловая универсальность первого афоризма кажется не просто дидактическим примером, но и внутренней потребностью творчества. Здесь афоризм приобретает права высказывания, призванного возвращать к неизреченной первичной правде человека и предлагающего своего рода обратное, возвратное движение мысли: то, что сказано прежде всего, должно быть понято в последнюю очередь (ведь и сама традиция опознается как нечто «уже бывшее» лишь потому, что подразумевает открытие бесконечного поля опыта). Подобное, так сказать, инверсивное изложение воспроизводит круговорот Пути, в котором свершение есть «возвращение», или «перевертывание» (фанъ, дянь-дао). В перспективе этого вечного (невозвращения самое близкое предстает самым далеким и наоборот. Реальность раскрывается здесь как абсолютное Присутствие, лишенная протяженности символическая дистанция. В переводе М. Вилетг-Эмери представленная в данном высказывании оппозиция сводится к противопоставлению «времени безмолвия» (?) и «отсутствию одиночества».

94

Выражение «механический ум» восходит к Чжуан-цзы, который утверждал, что у тех, кто пользуется машинами, ум становится механическим. Подчеркнем, что корнем зла для Чжуан-цзы являются не механизмы сами по себе, а механически мыслящие люди. Более того, в китайской традиции вообще не проводилось различия между механическим и органическим. Тот же термин «механизм» (цзи) употреблялся для обозначения импульса жизненного роста. Говоря о пороках «механического сознания», Чжуан-цзы на редкость прозорливо для древнего философа разглядел опасности подчинения человеческого духа субъективной интенциональности, что ведет к строгой фиксированности отношений человека в мире и, как следствие, к обессмысливанию бытия, к индифферентности и отвращению человека к им же созданному предметному миру. Заметим, что китайская традиционная мысль вообще не отождествляла сознание с его содержанием — интеллектуальным или чувственным.

95

Тема сокровенности талантов благородного мужа занимает видное место уже в наследии Конфуция. Последний сам сравнивал свой талант с прекрасной яшмой, хранящейся в шкатулке.

96

Термин ци обозначал всеобщую энергетическую субстанцию мира, иногда уподобляемую эфиру или пневме. В Китае ци считалась субстратом всех вещей, но вместе с тем пустотой, объемлющей все сущее, а также истоком и внутренней формой жизни. Здесь содержится намек на изречение, приписываемое Конфуцию: «Хорошее лекарство горько на вкус, но излечивает болезнь. Искренние речи неприятны для слуха, но исцеляют поведение».

97

Имеется в виду ядовитый отвар, который в древнем Китае якобы приготавливали из перьев мифической птицы чжэнь.

98

Радость (лэ) — традиционная, еще Конфуцием и древними даосами возвещенная спутница мудрости в китайской культуре. В конфуцианстве радость идеального человека проистекает из осознания им своей безупречной, встроенной в общественный и природный порядок, деятельной причастности к мировой гармонии. Итог радости даосского мудреца — переживание полноты бытийствования, предшествующее рациональному пониманию и равнозначное незаинтересованному, истинно царственному наслаждению чистой игры. И в конфуцианстве, и в даосизме радость мудрого удостоверяет бесконечность человека, сокрытую в его конечности.

99

Термин дань обычно переводится на русский язык словами «безвкусный», «пресный». В китайской традиции он указывает на состояние отсутствия качеств, неизменной «срединности», которые делают возможным всякую сущность, предваряют все сущее. Еще в «Дао-Дэ-цзине» Лао-цзы «пресно-безвкусная» реальность отождествляется с Великим Путем.

100

Если говорить точнее, имеется в виду космическая энергия ци, некая квазиматериальная субстанция, иногда уподобляемая эфиру или пневме. В Китае ци считалась субстратом всех вещей, но вместе с тем пустотой, объемлющей все сущее, и энергией самой жизни.

101

Выражение «сидеть в одиночестве и созерцать сердце» может обозначать медитацию. Последняя, впрочем, в минскую эпоху далеко не всегда проводилась по каким-либо техническим правилам.

102

В оригинале говорится о «великой пружине», или «великой движущей силе» (да цзи). Термин «цзи», введенный в китайскую традицию Чжуан-цзы, часто употребляется в афоризмах Хун Цзычэна и выступает одним из обозначений реальности Дао. В этом качестве он стоит в одном ряду с понятиями «подлинность», «небо», «метаморфоза», «внутреннее», «полнота природы» и др. Отсюда широко употребительные в даосских текстах словосочетания: «подлинная движущая сила» (чжэнь цзи), «сокровенная движущая сила» (сюань цзи), «небесная движущая сила» (гпянь цзи) и т. д. Знак «цзи» имеет также значение «пружина», «механизм», и его превращение в философское понятие отобразило нежелание традиционной китайской мысли различать между организмической целостностью и механистической слаженностью. В философии Дао «движущая сила небес» — это бытийственная полнота сущего, предоставляющая каждой вещи место быть тем, что она есть. В западной философии ее аналогами до некоторой степени являются понятия энтелехии в метафизике Аристотеля или «внутренней формы» в символической философии Э. Кассирера.

103

Имеются в виду высокопоставленные чиновники.

104

Таково одно из главных, с древности известных, правил жизненной стратегии китайцев. См., в частности, гл. IХ «Дао-Дэ цзина».

105

В оригинале букв.: «взращивать внутреннее совершенство» (дэ). Совет «бережливостью взращивать внутреннее совершенство» содержится в наставлениях сыновьям знаменитого полководца древности Чжугэ Ляна.

106

Творец всего сущего — идущее от Чжуан-цзы метафорическое наименование предельной реальности, то есть Пути. Следует подчеркнуть, что Великий Путь в даосизме превосходит личностный абсолют. Дао в китайской мысли воплощает предел уступчивости и поэтому «сам себе не принадлежит».

107

Наставление не стремиться к «полноте свершений» содержится в даосском каноне «Дао-Дэ цзин».

108

«Регулирование дыхания», «созерцание сердца» — названия распространенных форм йогической практики в даосизме и буддизме.

109

Мертвый пепел и высохшее дерево — традиционное в Китае обозначение душевного состояния подвижника, который, говоря языком даосов, «сам себя похоронил». Эти образы употреблялись также для обозначения творческого наития художника. В китайскую традицию они перешли из сочинений Чжуан-цзы.

110

Парящие в облаках коршуны и снующие в воде рыбы — аллегория жизненной свободы, восходящая к древнему канону «Книга Песен».

111

В китайской традиции просветленное сознание есть само воплощение предельной реальности, или Великого Пути. Оно покойно, проникнуто светом, пустотно и все вмещает в себе, как само небо; оно прозрачно, податливо и чисто, как недвижная вода. Эта бесконечная пустота как бы преломляется в бесчисленное множество жизненных превращений и не существует вне них. Мудрый не пытается переделать мир, он предоставляет всему свободу быть и, следовательно, свободу жизненных превращений.

112

В старину китайцы верили, что некоторые насекомые рождаются из нечистот, а гнилушка способна превратиться в светлячка.

113

Совет «хранить покой» восходит к главе XVI «Дао-Дэ цзина». Отметим, что «сохранение» изначальной органической цельности, которая дается в телесной интуиции (вспомним также даосский идеал «схоронения себя»), неизменно противопоставляется в даосских текстах объективному, предметному «знанию».

114

Выражением «праведная жизнь» передано здесь слово сочетание дао-дэ (букв, «праведный путь и совершенство»), которое в современном китайском языке обозначает мораль, нравственность. «Человечность» и «долг» — две главные добродетели в конфуцианстве. В целом данное высказывание выдержано в духе даосской критики этического формализма, свойственного конфуцианству.

115

Букв.: «оставь другим третью часть».

116

В традиционной китайской науке, исходившей из идеи органического, жизненного единства человека и мира, жизнь рассматривалась как гармонически организованное скопление ци, а смерть — как рассеивание жизненной энергии в «плавильном котле» мирового круговорота.

117

Данное изречение отчасти напоминает высказывание известного конфуцианского философа Ван Янмина (начало XVI в.), гласящее: «Рассеять разбойников, прячущихся в горах, легко. Рассеять разбойников, скрывающихся в сердце, трудно».

118

В данном афоризме отобразилась традиционная даосская идея неразличения свободы желания и отсутствия желаний — одно из преломлений даосской темы «утонченного совпадения» противоположностей в бытии Дао. Даосский мудрец «сводит на нет желания», но в то же время, говоря словами Чжуан-цзы, «дает претвориться одухотворенному желанию». Таким образом, в жизненном идеале даосов чистое желание, не направленное на объекты, смыкается с освобожденностью сознания от страстей, подобно тому, как невозмутимый покой гносиса совпадает с конкретностью предметной практики. Как заметил по поводу даосской традиции К. Юнг, «китайцы не имеют импульса к насильственному подавлению инстинктов, который истерически раздувает и отравляет нашу духовность. Человек, живущий инстинктами, способен освободиться от них и притом так же естественно, как жил ими».

119

Букв.: «обладаю человечностью».

120

Здесь в несколько измененном виде воспроизводятся слова древнего конфуцианского философа Мэн-цзы (IV–III вв. до н. э.).

121

В древней «Книге Перемен» есть упоминание о баране, который вонзил свои рога в плетень и потому не может ни двинуться вперед, ни отступить.

122

Имеется в виду, в сущности, постижение «подлинности» жизни, превосходящее все доктрины и формальные определения, которое в эпоху Хун Цзычэна было осознано как жизненный идеал традиции.

123

Ли — китайская мера длины, равная примерно 600 м.

124

Согласно представлениям традиционной китайской медицины о связях между органами чувств и внутренними органами, в человеческом организме глаза соотносятся с печенью, а уши — с почками.

125

Здесь развивается традиционная для конфуцианства тема моральной самооценки и, как следствие, полной внутренней самодостаточности «мужа, преданного учению». Еще в древности она породила известный принцип: «Не обманывать в темноте».

126

Цитируемые слова принадлежат ученому II в. до н. э. Ли Сы.

127

«Полнота подлинности» (цюанъ чжэнь) — традиционный идеал духовного совершенства в даосизме. Это словосочетание дало название самой распространенной даосской секте Северного Китая — Цюанъчжэнь цзяо.

128

В тексте сказано буквально «выставлять перед глазами цветы», то есть, по-русски, «втирать очки».

129

В китайской традиции апология пустоты и незавершенности восходит к «Дао-Дэ цзину».

130

Тыква-горлянка — восходящий к даосской традиции символ всеобъятно-пустотной реальности Дао и жизненной мудрости. Она слыла традиционным атрибутом бедного ученого, живущего уединенной и скромной жизнью.

131

Еще одна попытка объяснить соотношение обыденного и просветленного сознания, которое уподоблялось (в даосской мысли) отношению зеркала к отражаемым в нем вещам. Просветленное сознание, согласно традиционной мысли Китая, — это не сущность, не опыт, не идея, не факт, но и не ничто. Его природа воплощена в самом потоке образов, возникающих в абсолютном пространстве воображения — этой пустотной среды выявления всего сущего.

132

Данная фраза представляет собой несколько видоизмененную цитату из древнего сочинения «Домашние поучения Конфуция».

133

Байгиа — литературный псевдоним известного конфуцианского ученого Чэнь Сяньчжана (1428–1499).

134

Имеется в виду как бы постоянно бодрствующее состояние сознания, которое достигается познанием предельности всякого опыта и потому позволяет человеку всегда помнить о своем состоянии и вместе с тем быть доверительно открытым «полноте бытия», освобождаясь таким образом от пут страстей.

135

Имеется в виду центральная, не предназначенная для жилья комната в китайском доме, где стоял семейный алтарь и принимали гостей.

136

Сравнение сознания мудреца с зеркалом традиционно для китайской мысли и восходит к Чжуан-цзы, который говорил: «Сознание мудреца подобно зеркалу: оно не влечется за вещами и не стремится им навстречу, отражает — и не удерживает их». Метафора зеркала, как уже отмечалось выше, иллюстрирует идею недвойственности просветленного и обыденного сознания, которые не имеют между собой ничего общего, но и не отличаются друг от друга.

137

«Не обманывать в темноте», то есть не совершать обман даже в тех случаях, когда его никто не заметит, — один из традиционных девизов китайской морали. Как таковой он вошел в китайскую традицию в течение первых столетий н. э. и дал жизнь ряду назидательных анекдотов. Рассказывают, например, что чиновник Жуань Чан ши, живший в V веке, однажды отправился в ночной дозор в домашних туфлях и наутро сам же настоял на том, чтобы его строго наказали за нарушение приличий. Впрочем, еще в I веке ученый Чжан Чжань, по преданию, бдительно следил за выверенностью каждого своего жеста, даже находясь один в темной комнате. Однако действительным истоком этой поговорки явился, по-видимому, древний обычай, по которому глава семьи приносил жертвы предкам один в затемненной комнате. В такие минуты, даже будучи недосягаем для посторонних взоров, он должен был держаться тем более почтительно перед лицом невидимых духов.

138

В оригинале говорится буквально о «пробуждении», или «осознании» (цзюэ), которое китайские комментаторы единодушно отождествляют с духовным «просветлением» чань-буддизма. М. Вилетт-Эмери, вольно или невольно делая уступку западному интеллектуализму, передает эту строку словосочетаниями: «рождение мысли, овладение сознанием».

139

В тексте употреблен термин гуань шоу, родственный чаньскому понятию «заставы» {гуань). Термин гуань шоу часто употребляется в текстах позднего Средневековья, где он обозначает некое затруднительное положение, духовное испытание, удостоверяющее подлинность постижения истины.

140

Небесная природа, по китайским представлениям, — подлинная природа каждого существа, равнозначная полноте бытийствования всего сущего. Современный публикатор книги Хун Цзычэна У Цзягоу комментирует это изречение популярными строками из стихотворения древнего поэта Ван Цзи: «Когда стрекочут цикады, в лесу еще тише. Когда поют птицы, гора еще покойнее».

141

В оригинале употреблен термин дэ, который здесь чаще всего переводится как «внутреннее совершенство», иногда — «добродетель».

142

В данной фразе содержится аллюзия на легенду о древнем философе Цзоу Яне. Преданно служивший своему государю Цзоу Янь однажды был брошен в тюрьму по клеветническому доносу, и тогда с возмущенных небес вдруг посыпался снег, хотя дело было в начале лета.

143

Аллюзия на легенду о жене некоего древнего полководца, погибшего в сражении. Вдова десять лет безутешно рыдала над телом мужа, и тогда крепостная стена будто бы сама собой рухнула.

144

Суждение о «теле, полученном взаймы», восходит к Чжуан-цзы, как и следующий далее призыв искать опору не в отдельных вещах, а в тотальности бытия. Следует помнить, что тезис о «единотелесности» бытия в традиционной китайской мысли сопряжен с признанием множественности перспектив созерцания и их полной равноценности. Эта единотелесность дана лишь как ускользающая пустотность предела всех «жизненных миров», зияние перспективы всех перспектив. Тело Дао — поистине пусто-телое.

145

Как только что было сказано, выражение «одно тело», «единотелесность» (и ти) служило в китайской мысли традиционным именованием предельной реальности как «мира в целом».

146

Данная фраза навеяна сентенцией Лао-цзы: «Великое искусство подобно неумению».

147

М. Вилетт-Эмери в этом месте неправомерно объединяет два вопроса в один: «Кто сознает, что мы поступаем нехорошо?»

148

Истинный Господин — идущее от Чжуан-цзы определение бодрствующего, просветленного сознания — сознания, открывшегося своей открытости бытию.

149

В оригинале говорится об «импульсе», или «источнике движения мировой энергии», «движущей силе мировой пневмы» (ци цзи).

150

Великая Пустота (тай сюй) — традиционное наименование самоскрывающегося зияния бытия, которое предоставляет всему место быть и, вмещая в себя все перспективы созерцания, воплощает собой полноту бытийствования.

151

У М. Вилетг-Эвери: «Политика, вдохновленная Небом. Этот вариант не соответствует ни общему смыслу изречения, ни духу китайской культуры.

152

«Бескрайняя добродетель» (улян гундэ) — выражение из буддийской литературы.

153

В некоторых изданиях книги Хун Цзычэна последняя фраза выделена в отдельное изречение.

154

М. Вилетт-Эмери предпочитает говорить не просто о знании (как, собственно, и значится в оригинале), а о «силе суждения», что в очередной раз придает китайскому суждению неоправданный интеллектуальный крен. У Цзяогоу поясняет этот знак словосочетанием «видеть-знать», что можно перевести как «понимание».

155

Данный образ восходит к Чжуан-цзы, уподоблявшему бытие «флейте с десятью тысячами отверстий». Заметим, что Чжуан-цзы намекал на полную преемственность между пустотой полой трубки, именуемой флейтой, пустотой мировой пещеры, каковой считалась Земля во многих архаических традициях, в том числе в Китае, и, наконец, Великой Пустотой Дао. Так, согласно даосскому философу, флейта и другие творения рук человеческих выявляют или, лучше сказать, устанавливают присутствие нерукотворной пустоты Хаоса. Другими словами, техническая деятельность человека, по представлениям даосов, призвана оберегать зияние «небесной пустоты», равнозначной «полноте природы».

Притча Чжуан-цзы о «флейте Человека» и «флейте Неба» — еще одно напоминание о том, что предметная практика человека становится возможной благодаря абсолютной дистанции пустоты как «небесного простора» и не отличается от бытия Хаоса.

156

Хаос, предстающий бесконечным богатством разнообразия мира, но всегда тождественный себе, — традиционный образ реальности в даосизме. По определению американского философа В. Холла, даосский Хаос являет собой, скорее, неопределенное множество порядков.

157

«Пролить свет на себя самого» — традиционная формула, заимствованная из литературы чань-буддизма. Речь идет о том, чтобы «осветить светом высшей мудрости свое индивидуальное сознание».

158

Белый снег — название песни древнего царства Чу, которая традиционно считалась одним из лучших образцов изящной словесности.

159

Дома с красными воротами имели в старом Китае высокопоставленные чиновники.

160

«Колесница, не поворачивающая вспять», — принятый в буддийской литературе образ религиозного подвижничества.

161

«Вечно сияющий светильник» — еще один распространенный в буддийской литературе образ просветленного сознания.

162

Высокая шапка и широкий пояс — традиционные метонимические наименования знатного ранга.

163

Цитата из стихотворения известного ученого и поэта XI века Су Дунпо.

164

В оригинале букв.: «источник животворения жизни». Выражение «животворение живого» (шэн шэн) восходит к «Книге Перемен» и, по мнению древнего комментатора Кун Инда, означает «непрерывность круговращения Инь и Ян, благодаря чему живущие позже наследуют живущим ранее».

165

Уподобление Великого Пути мироздания плавильному котлу, в котором все сущее переплавляется, непрерывно приобретая новые формы, принадлежит древнему даосскому философу Чжуан-цзы. В данной фразе речь идет о традиционном для китайской культуры идеале соучастия творческому потоку перемен, дарующего способность преображать мир силой сокрытого нравственного воздействия. Напомним, что китайское понятие добродетели (дэ) предполагает причастность к творческой мощи бытия.

166

Истинный господин — метафорическое наименование просветленного духа. Выражение восходит к Чжуан-цзы.

167

Букв.: «возыметь сердце, охватывающее Небо и Землю». Перевод М. Вилетт-Эмери: «водворить нравственное чувство в мироздании».

168

Цзюнъ — китайская мера веса, равная приблизительно 18 кг.

169

Мотив «благотворной болезни» — даосского происхождения. Он занимает достойное место в ряду вызывающе-парадоксальных образов и тем «безумных речей» Чжуан-цзы. В сочинениях древнедаосского философа болезнь выступает метафорой «особливости» даосского мудреца, его готовности и способности к самотрансформации, его открытости потоку перемен (в этом качестве болезнь оказывается синонимом сна).

170

В оригинале речь идет о конфуцианском моральном идеале «человечности», или «гуманности» (жэнь).

171

Данный образ восходит к Чжуан-цзы. О смысле его лучше сказать словами самого Чжуан-цзы: «Вершей пользуются для ловли рыбы. Поймав рыбу, отбрасывают вершу. Силками пользуются для ловли зайца. Поймав зайца, забывают про силки. Словами пользуются для выражения смысла. Постигнув смысл, забывают слова. Где же найти мне забывшего слова человека, чтобы перекинуться с ним словом?» У Чжуан-цзы речь идет, в сущности, о восприятии слова во всей полноте его смысловых потенций, превосходящей любое его условное значение.

172

Выражение «кара Неба» принадлежит Чжуан-цзы, у которого оно относится, по-видимому, к предметной практике человека, выделяющей его из животного мира. В данном случае понятие «небесной кары» выступает синонимом ослепленности людей, которые «не веда ют, что творят».

173

Цитата из приписываемого Конфуцию толкования на древний канон «Книга Перемен».

174

Сюцай — обладатель низшего ученого звания в старом Китае. Считалось, что он еще не закончил своего образования.

175

Сосна и кипарис — традиционные в Китае аллегории душевной стойкости благородного мужа.

176

В этом суждении содержится аллюзия на строку стихотворения ученого XI века Чэн И.

177

В тексте букв.: «полнота подлинности» (цюанъ чжэнь). Так традиционно обозначался жизненный идеал даосизма.

178

Китайские комментаторы находят в данном изречении почти дословное повторение строк поэта сунской эпохи Вэнь Линя: «Деревья опали, высохли воды, голы тысячи скал. //В этом я вдруг прозреваю доподлинное естество».

179

Искусство создания карликовых садов пользовалось огромной популярностью в средневековом Китае и стало одним из высших воплощений традиционных принципов китайской эстетики.

180

Простейшее объяснение этого образа состоит в том, чтобы отождествить наш обыденный опыт со сном (популярный мотив в китайской литературе). В таком случае наши желания и мечты окажутся не чем иным, как «снами во сне». Уподобление духовного просветления «великому пробуждению от великого сна» введено в китайскую традицию Чжуан-цзы. Отметим, что опыт просветления не устраняет обыденный опыт, так что «великое пробуждение» в известном смысле означает пробуждение ко сну. Отсюда свойственная китайской мысли апология «обыкновенного сознания» как вершины духовной просветленности.

181

Букв.: «тело вне тела». Само выражение (встречающееся уже в начальном изречении книги) взято из буддийской литературы, где «тело вне тела» обозначает нирвану.

182

Здесь содержится намек на традиционный в китайской мысли и развитый в особенности чань-буддизмом принцип передачи истины «от сердца к сердцу», вне слов. В чаньской традиции имеются предания о наставниках, которые пережили просветление, созерцая лунный свет или слушая шорох бамбука. В свете этого принципа видимые образы трактовались как мертвые, отчужденные «следы» реальности, что отчасти объясняет пристрастие китайцев к букве текста, к формалистике архивистского знания.

183

Образ «цитры без струн» встречается в жизнеописании древнего поэта Тао Юаньмина, где сказано, что Тао Юаньмин «мечтал о цитре без струн».

184

Каменные палаты и Киноварная гора — обители бессмертных небожителей в даосизме, даосский «рай».

185

Пять озер—пять крупнейших озер Китая, здесь: весь мир.

186

Выражение «предвечный импульс» (цянь цзи) хорошо определяет природу символической реальности Великого Пути, который предваряет, предвосхищает все сущее.

187

Прах, рожденный от праха, — одно из названий живых существ, принятое в буддийской литературе.

188

Тень, отбрасываемая тенью — популярный в китайской литературе образ славы и богатства.

189

Сравнение борьбы правителей государств за господство над миром с войнами между царствами, расположенными на рожках улитки, принадлежит Чжуан-цзы.

190

«Упрямое пристрастие к пустоте» осуждается в буддийской литературе как один из самых распространенных пороков медитативной практики. «Тело как высохшее дерево, сердце как остывший пепел» — метафорическое обозначение медитативного состояния, восходящее к книге Чжуан-цзы, где оно имеет положительный смысл.

191

Совет «смотреть на славу и богатство, добытые нечестным путем, как на плывущие облака» содержится уже в высказываниях Конфуция.

192

Сравнение мудрого с «одиноким трезвенником» в обществе пьяных содержится в «Чуских строфах», по традиции приписываемых древнему поэту Цюй Юаню.

193

Одним из важных следствий философии пустоты и предельности в китайской мысли является представление о прерывности («помраченности») просветленного сознания и восприятие жизни не столько как данности, сколько как среды опыта, бесконечно сложной сети отношений между вещами. Бытие в таком случае оказывалось неисчерпаемой конкретностью и чистой качественностью, определявшихся положением в пространственно-временном континууме. Соответственно, взаимопревращение вещей приравнивалось к смене перспективы созерцания и в китайской традиции имело статус не пустой фантазии, а принципа научного знания. Средневековый китайский ученый охотно согласился бы с таким представителем европейской герметической традиции, как Парацельс, который утверждал, что «мысль можно передать с одного берега океана на другой, а работу, требующую месяца труда, можно сделать за день». В традиционных китайских представлениях о пространстве и времени чрезвычайно рельефно отобразилась органическая связь науки и искусства, рефлексии и творческого изображения в старом Китае.

194

Здесь цитируется ХIII изречение «Дао-Дэ цзина».

195

Небывалый учитель — герой одного из произведений древнего поэта Сыма Сянжу.

196

По преданию, однажды поэту Тао Юаньмину в день осеннего праздника принес вино юноша в белых одеждах.

197

«Чертоги радости и довольства» — название дома ученого XI века Шао Юна, где собирались многие прославленные ученые и литераторы.

198

Этот образ (уже встречавшийся выше) заимствован из древних толкований на «Книгу Перемен».

199

Гун и хоу — высокие титулы в старом Китае.

200

Этот образ, весьма популярный в китайской словесности, восходит к стихотворению поэта V века Се Миньюня.

201

«Сокровенное» (сюань) — одно из традиционных наименований реальности Дао. Оно указывает на природу Великой Пустоты Дао как самосокрытия, ведущего к очевидности.

202

Зеркало, висящее в небе, — луна.

203

Цитируется одна из популярнейших сентенций в литературе чань-буддизма.

204

В тексте употреблен знак цзи, переводимый в других местах как «импульс» или «исток» мировых превращений.

205

Заоблачная страна—образное наименование обители блаженных небожителей. Упоминание о «лае собак и крике петухов» является аллюзией на традиционную картину сельской идиллии в древнекитайской литературе.

206

Гатха (кит. цзи) — принятое в традиции чань-буддизма дидактическое стихотворное произведение из четырех строк.

207

В данной фразе содержатся аллюзии на такого рода случаи, описанные в древней литературе.

208

Слова о превращении каменного тигра в морскую чайку, возможно, намекают на некоторые обстоятельства жизни Ши Ху, одного из правителей Китая в VI веке. Ши Ху прославился своей жестокостью, но под влиянием буддийского проповедника Фотугэна его нрав смягчился.

209

«Книга Перемен» — древняя гадательная книга, глубоко почитавшаяся как даосами, так и конфуцианцами.

210

Киноварь являлась важнейшим компонентом эликсира бессмертия в даосской алхимии, материальным прообразом «чистого Ян».

211

Имеется в виду древний музыкальный инструмент, представлявший собой ряд каменных пластин, подвешенных к специальной подставке. В старом Китае его звучание считалось прообразом вселенской гармонии.

212

Цитируется в слегка измененном виде строка стихотворения Тао Юаньмина из цикла «За вином».

213

Яофу — второе имя ученого сунской эпохи Шао Юна (1011–1077). Цитируемые здесь слова Шао Юна как нельзя лучше обнажают контраст между характерной для европейской традиции идеалистической догмой сознания, каким-то образом реально продолжающегося во времени, и китайской концепцией «самопомрачающегося», внутренне неоднородного, внесубъективного и потому сводящегося к межличностным отношениям сознания.

214

«Взаимное забытье себя и мира» — идущий от Чжуан-цзы традиционный жизненный идеал даосизма как «чудесной встречи» отсутствующего с отсутствующим.

215

Цитируется изречение чаньского наставника эпохи Тан Чжисюаня.

216

Цитируется строка из стихотворения Шао Юна.

217

Имеется в виду столица династии Западная Цзинь город Лоян, захваченный и разграбленный кочевниками в 311 году. Короткое царствование этой династии было отмечено необыкновенной роскошью дворцовой жизни.

218

В северном предместье древнего Лояна находились кладбища для высокопоставленных особ.

219

В данной фразе содержатся аллюзии на два эпизода древней истории Китая. В первом случае имеется в виду сражение между армиями царств Янь и Ци, в ходе которого предводитель циского войска приказал пустить против неприятеля тысячу быков, привязав к их хвостам горящие факелы. Во втором случае подразумевается послание правителя южнокитайского царства Чу, который обратился к вторгшейся в пределы Чу армии северокитайских государств с такими словами: «Вы обитаете у северного моря, мы живем у южного моря, у наших коней и быков не хватит сил, чтобы добежать друг до друга. Зачем же вы вторглись в наши владения?»

220

Данная фраза отсылает к суждению Чжуан-цзы, уподоблявшего жизнь людей в миру положению рыб, которые выброшены на берег и, чтобы выжить, прижимаются друг к другу, а пребывание в Дао — положению рыб, которые вольно резвятся в воде, забывая друг о друге.

221

Возможно, здесь имеется в виду принесенное буддизмом представление о жизненном подвижничестве как мудрости «переплытия на другой берег»

222

«Внезапное просветление» (дунь у, яп. сатори) являлось целью и оправданием подвижничества в традиции чань-буддизма. Это просветление означало, собственно, самораскрытие подлинной самости человеческого существования.

223

Балинцяо — мост на восточной окраине Чаньаня, место расставаний, воспетое многими поэтами средневекового Китая.

224

Цзинху — озеро в провинции Цжэцзян, издавна славившееся своей красотой.

225

Учитель мира — одно из прозваний Будды в буддийской литературе.

226

Имеются в виду слова одного из персонажей книги Чжуан-цзы, Лао-цзы, который говорил своему собеседнику: «Нынче я странствую у истока вещей. Если бы ты назвал меня быком, я звался бы быком, а если бы ты назвал меня конем, я звался бы конем».

227

«Вечное отсутствие», или Не-бытие (у) в даосской традиции означает в действительности бытийственную полноту всего сущего, объемлющую как явленные, так и неявленные аспекты вещей.

228

Судя по некоторым другим изречениям данного сборника, имеется в виду известный поэт Бо Цзюйи (772–846). Однако в сохранившихся сочинениях Бо Цзюйи этих строк нет.

229

В тексте говорится буквально о «бытующих среди людей истинах» (жэнъ лунь). Древний конфуцианский мыслитель Сюнь-цзы разъяснял это понятие следующим образом: «Человеческие истины существуют совместно, они имеют одинаковую цель, но выражаются по-разному, стремятся к одному и тому же, но имеют разное понимание. Такова жизнь». Слово «истина» (цин) означает в китайском языке также «чувство», то есть речь идет о некоей личной, субъективно переживаемой истине.

230

Чистая Земля — царство вечного блаженства в буддизме.

231

Цитируются строки из стихотворения Бо Цзюйи.

232

Имеется в виду поэт сунской эпохи Чао Бучжи (1053–1110), ученик Су Дунпо.

233

Здесь цитируется утопия Тао Юаньмина «Персиковый источник».

234

В оригинале букв.: «В сердце нет своего сердца». В первом случае слово «сердце» обозначает подлинное существо, глубинную реальность сознания, во втором — идеальную со-бытийность, или эмпирическое содержание сознания, то есть мысли и переживания. Фундаментальный тезис традиционной критики сознания в Китае гласит, что самосознание не дает очевидных свидетельств того, что оно не мистифицирует свое реальное содержание. Следствием такого подхода являлось сведение сознания к моменту самотрансформации, экстатической со-бытийности или, по-китайски, к «метаморфозе», «промежутку» и «забытью». М. Вилетт-Эмери предлагает иной вариант перевода, на мой взгляд, явно ошибочный: «Если в сердце нет ничего, кроме самого сердца, для чего вглядываться в него?»

235

Одна из глав книги Чжуан-цзы носит название «Как все в мире уравнивается»; она посвящена разъяснению даосского перспективизма, идеи абсолютной относительности всех «жизненных миров», что предполагало постижение всеединства бытия в его бесконечном разнообразии, неисчерпаемой конкретности. «Равенство вещей», по Чжуан-цзы, — это мир, свободный от абстрактных истин, в том числе и от принципа «равенства вещей». В нем каждая вещь «поет по своей воле», храня в себе полноту существования.

236

Букв.: действию «небесного импульса» (тянь цзи).

237

Здесь содержится намек на древний обычай в день зимнего солнцестояния класть золу на бамбуковые трубки, которые служили образцами для определения высоты музыкальных тонов. Дуновение ветра из трубки в этот день считалось первым признаком проявления силы Ян — воплощения тепла и активности.

238

Мотив «возвращения Поднебесной Поднебесной» восходит к Чжуан-цзы, говорившему об умении мудреца «схоронить Поднебесную в Поднебесной», что избавляет от беспокойства о возможных потерях. Данная формула Чжуан-цзы — одно из лучших выражений даосской идеи недвойственности противоположностей.

239

Цитата из стихотворения поэта IX в. Цао Суна.

240

О «цитре без струн» см. прим. 183.

241

Фу Си — легендарный основоположник китайской цивилизации.

242

Цзи Кап, Жуань Цзи — поэты и философы, предводители знаменитого кружка «семи мудрецов из бамбуковой рощи» (середина III в.), талантливые проповедники даосского идеала «естественности».

243

Тезис о зависимом характере всякого существования является в буддизме теоретическим основанием учения об освобождении человека от бремени бытия.

244

Доктрина «соответствия своему положению» (су вэй) изложена в конфуцианском трактате «Чжун юн», где сказано: «Благородный муж блюдет свое место и не смотрит по сторонам».

245

Три начала (сань цай): Небо, Земля, Человек.

246

Деление литературных произведений по четырем рубрикам (каноны, исторические сочинения, труды философов, изящная словесность) традиционно для Китая.

247

Тао Юаньмин — поэт V века, прославившийся своей любовью к хризантемам.

248

Линь Пу — поэт XI века, всю жизнь проживший в уединении среди гор.

249

Ван Хуэйчжи (IV в.) — сын знаменитого каллиграфа Ван Сичжи, прославившийся своей любовью к бамбуку.

250

Чжоу Дуньи (XI в.) — известный ученый, один из основоположников неоконфуцианства.

251

Имеются в виду жители блаженной страны, описанной в утопии Тао Юаньмина «Записки о Персиковом источнике»».

252

Дун Фэн — ученый южнокитайского царства У (III в.).

253

Ми Фэй — знаменитый художник XII века, поклонявшийся одному прекрасному камню.

254

Лу Ю — поэт XI века, большой поклонник чая и автор «Книги чая».

255

Имеется в виду древний поэт Цюй Юань (III в. до н. э.), который, согласно преданию, питал пристрастие к орхидее и ароматным травам.

256

По преданию, император древней династии Сун (V в.) Чу-цзун имел говорящего петуха, с которым любил подолгу беседовать.

257

Ван Сичжи (IV в.) — лучший в китайской истории каллиграф.

258

Бодхисаттва (кит. пуса) — буддийский святой, сострадающий всему живому.

259

Праздник фонарей — самая веселая часть празднования Нового года в Китае, проходившая в середине (то есть в полнолуние) первого месяца по китайскому календарю.

260

Праздник двойной пятерки, или Праздник драконьих лодок — главный летний праздник в Китае, отмечавшийся в 5-й день 5-го месяца.

261

Праздник Седьмицы — один из осенних праздников, отмечавшийся в ночь 7-го числа 7-го месяца.

262

Праздник середины осени — главный осенний праздник, отмечавшийся в середине 8-го месяца.

263

Праздник двойной девятки — последний осенний праздник, отмечавшийся 9-го числа 9-го месяца.

264

Дунфан Шо — сановник при дворе императора Ханьской династии У-ди (П-1 вв. до н. э.), прославившийся своим умением избегать превратности придворной карьеры и жить в свое удовольствие.

265

Журавль считался спутником даосских небожителей. Смысл этой поговорки таков: нельзя одновременно предаваться земным утехам и быть блаженным небожителем.

266

Дерево шу упоминается в книге древнего даосского философа Чжуан-цзы. Оно было таким искривленным и твердым, что не годилось ни для плотницких работ, ни на топливо, и потому смогло «сполна прожить свою жизнь».

267

Стебли тысячелистника с древности служили в Китае инструментом гадания.

268

Чайка — символ свободы.

269

Имеется в виду мифический зверь, который на суде безошибочно определял правого и виноватого.

270

Гигантская рыба кунь, упомянутая в самом начале даосского канона «Чжуан-цзы», тоже слыла символом духовной освобожденности.

271

Имеется в виду, что зимняя пора — это время, свободное от земледельческих работ и, следовательно, время праздности, досуга.

272

Здесь содержится аллюзия на знаменитый рассказ о «сне Чжуан-цзы», в котором говорится: «Однажды Чжуан Чжоу увидел себя во сне бабочкой — беспечной бабочкой, которая порхала среди цветов в свое удовольствие и знать не знала, что она — Чжуан Чжоу. Внезапно он проснулся и увидел, что он — Чжуан Чжоу. И он никак не мог понять, то ли он — Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он — бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она — Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой должно быть различие. Вот что такое превращение вещей!» Отметим, что в существующих переводах этого сюжета, включая перевод автора этих строк, изложение необоснованно ведется от первого лица. (См.: «Чжуан-цзы». Пер. В. В. Малявина, М., 2002, С. 71).

273

«Счастливая мудрость» — буддийское понятие, обозначающее полноту духовного достижения.

274

Чжаоцзюнь — наложница императора Ханьской династии Юань-ди, которую вследствие ее необыкновенной красоты выдали замуж за предводителя племени сюнну.

275

Лю Цзэ — сановник императора Танской династии Вэнь-цзуна, который пострадал за смелую критику власти дворцовых временщиков.

276

Имеется в виду Чжао Фэйянь, наложница, а затем супруга императора Ханьской династии Чэн-ди.

277

Чжаои — младшая сестра Чжао Фэйянь, тоже ставшая позднее фавориткой Чэн-ди.

278

В Китае существовал обычай сжигать в жертву душам умерших особые бумажные деньги, которым приписывали, естественно, большую номинальную стоимость.

279

Имеется в виду район в пров. Цзянсу от Усина до Шанхая, где много озер и протоков.

280

Чанъань (ныне Сиань) — название столицы империй Суй и Тан, расположенной в северо-западной части Китая.

281

Букв.: «Великая бодхисаттва Гуаньшиинь». Буддийская ритуальная формула, соответствующая восклицанию «Аллилуйя!»

282

В Китае полевая лилия называлась в просторечии «забудь печали», голос же кукушки, напротив, считался воплощением печали.

283

Вероятно, имеется в виду владыка ада. Имя Лао-цзы можно понять и как Почтенный ученый.

284

В оригинале употреблен термин дэ, который переводят также как «благая сила», «добродетель» и даже «благодать».

285

В оригинале говорится буквально о «великих авторах» (да цзя) и «прославленных авторах» (мин цзя). Это противопоставление кажется несколько искусственным. В переводе Линь Юйтана говорится соответственно о «великих мыслителях» и «великом писателе».

286

Имеется в виду порядок оценки личных качеств чиновников, существовавший в эпоху поздней древности. Разделение вещей на девять категорий по их качеству традиционно для Китая.

287

В оригинале упоминаются придворные летописцы и картографы, то есть речь здесь идет не просто о хрониках и картах, но, в сущности, о мироустроительной миссии государства. Тем примечательнее, что в реплике ЮХуэйаня подчеркивается преемственность между официально санкционированным порядком мироздания и несотворенным хаосом.

288

В китайской традиции были приняты два порядка расположения триграмм, Прежденебесный и Посленебесный. Первый означал первозданное, «хаотически-смутное» состояние бытия, второй относился к миру явленных форм.

289

Букв.: «путь» (дао).

290

Знаменитый поэт сунской эпохи Су Дунпо прославился и как изобретатель особого блюда из свинины.

291

В старину в Китае изготовляли одежду из листьев и стеблей водяного каштана.

292

Чжоу Дуньи — знаменитый ученый сунского времени, который прославился также своей любовью к лотосам.

293

Эпоха Чуньцю соответствует VIII–V вв. до н. э.

294

Сиши — знаменитая красавица древности.

295

Царствование династии Цзинь приходится на III–IV вв.

296

Император династии Цзинь Ань-ди правил в 405–418 гг.

297

Ян Гуйфэй — любимая наложница императора Танской династии Сюань-цзуна (713–755), прославившаяся своей красотой и коварством.

298

Годы правления Юаньфэн династии Сун —1078–1085.

299

Су Дунпо (1036–1101) — знаменитый ученый, поэт и живописец эпохи Сун, образец «человека культуры» для современников и позднейших поколений.

300

В переводе Линь Юйтана два предыдущих изречения действительно объединены в одно.

301

Гао-цзы — философ древности, который известен как оппонент конфуцианского ученого Мэн-цзы в вопросе о сущности человеческой природы.

302

Девять Равнин — весь обитаемый мир.

303

В Китае традиционно различали следующие шесть аспектов иероглифики: графический образ, предметное значение, звучание, смысл, истолкование, переносное значение.

304

Здесь имеется в виду гнев законной супруги.

305

Иньлян — знаменитая женщина-воительница, жившая в VIII веке, при династии Тан.

306

Лунцюань—знаменитый сорт вина.

307

Тайэ — знаменитый меч.

308

Чжуан-цзы — древний философ, один из основоположников даосизма, развивавший идею об относительности всякого восприятия и мнения.

309

Ли Тайбо или Ли Бо—знаменитый поэт танской эпохи. Его имя означает буквально «великая белизна».

310

Цитируется фраза из первого изречения даосского канона «Дао-Дэ цзин». Обычно она переводится как «сокровенное в сокровенном», «сокрой и еще сокрой».

311

«Дао-Дэ цзин», гл. XXVIII.

312

Чжунгианьский волк — персонаж старинного предания. Преследуемый охотником, волк уговорил доброго ученого Дун Го-цзы спрятать его, а потом съел своего спасителя.

313

В Китае восток ассоциировался с весной.

314

«Скорбь изгнанника» — поэма древнего поэта Цюй Юаня (III в. до н. э.), отправленного в ссылку по навету придворных недругов и там покончившего с собой.

315

Эпоха Сун (X–XIII вв.) в истории Китая отмечена новым расцветом конфуцианской мысли, именуемой в европейской литературе неоконфуцианством. В эпоху Цзинь (III–IV вв.) был распространен культ внутренней освобожденности от «пошлых правил света».

316

Тянь Дянь — полководец из древнего царства Ци эпохи Борющихся Царств.

317

Имеется в виду основатель царства Чжоу У-ван (XI в. до н. э.), который, по преданию, после свержения им династии Шан демонстративно распустил войска, показывая, что мир более не нуждается в военной силе.

318

Имеется в виду буддийское учение о четырех нематериальных состояниях бытия (санскр. скандха).

319

Достаточно вспомнить легенду о том, что основоположник даосизма Лао-цзы ушел на Запад, или классический роман «Путешествие на Запад».

320

В древних китайских мифах Паньгу — первочеловек и творец мироздания.

321

«Быть между тем, что есть, и тем, чего нет», — традиционное описание реальности в китайской мысли. Эта формула, как можно видеть, охватывает как «движение от ничто к сущему», так и движение «от сущего к ничто».

322

Сиху — озеро в городе Ханчжоу, славящееся своей красотой.

323

Эпоха Борющихся Царств приходится на V–III вв. до н. э.

324

Хуан Цзюянь (настоящее имя Хуан Чжоусин) — малоизвестный литератор, старший друг Чжан Чао.

325

Пэнцзу — легендарный долгожитель в китайской традиции.

326

Сыма Цянь — историк древнего Китая, автор труда «Исторические записки».

327

В тексте букв.: «костями», что в китайском языке означало не только и не столько телосложение, сколько характер, «душевную закваску».

328

Согласно легенде, братья Бои и Шуци, отличавшиеся выдающимися добродетелями, отказались покориться власти чжоуского У-вана и удалились на гору Шоуян, где уморили себя голодом.

329

Гуань Чжун и Янь Ин — два знаменитых государственных мужа древности.

330

Яо, Шунь — добродетельные правители, жившие в глубокой древности.

331

В оригинале букв.: «теней», «отражений».

332

Имеется в виду самый торжественный молебен, принятый в буддизме.

333

Отметим, что автор употребляет здесь термин, который имел хождение только в древние времена.

334

В Китае бытовало поверье, что лисы и журавли могут быть воплощениями бессмертных небожителей.

335

В китайской космологии силы Инь и Ян обозначают соответственно пассивное, женское, темное и активное, мужское, светлое начала, которые не являются антагонистическими, но всегда дополняют друг друга.

336

Записанные речи (юту) — особый жанр нравоучительной и философской литературы, представляющий собой запись бесед учителя с учениками. Подобные произведения фактически восходят к «Беседам и суждениям» Конфуция, а позднейшее свое название получили в традиции чань-буддизма. Жанр «записанных речей» пользовался особой популярностью среди конфуцианских ученых эпох Сун и Мин.

337

Тема этого сюжета, по-видимому, подсказана пассажем из гл. XXII «Чжуан-цзы», где сказано: «Все вещи в мире суть одно. Те из них, что нравятся нам, мы считаем прекрасными, а те, что нам не нравятся — отвратительными. Однако же отвратительное может обернуться прекрасным, а прекрасное — отвратительным…». См.: «Чжуан-цзы». Пер. В. В. Малявина. С. 214.

338

Чжэн Цзефу—художник XII века, создавший портреты голодающих и преподнесший их императору.

339

В старом Китае чиновникам было запрещено служить в тех местах, откуда они были родом, поэтому увольнение со службы обычно означало для них возвращение на родину.

340

В оригинале употреблено словосочетание юань ци, то есть «изначальное ци», встречающееся и в афоризмах Хун Цзычэна.

341

В оригинале употреблен термин вэй — «неуловимо-утонченный». Так еще в древних конфуцианских канонах определяется реальность дао.

342

Перевод И. Э. Циперович.

Content

Китайская классика: новые переводы, новый взгляд
Афоризмы старого Китая
Составление, перевод, вступительная статья и комментарии
В. В. Малявина

Из книги «Гуань Инь-Цзы»

Из сборника «Скрижали Лазурной Скалы»

«Застава без ворот»

«Книга изречений»

Хун Цзычэн «Вкус корней»

Предисловие автора

Собрание первое

Собрание второе

Прозрачные тени снов

Афоризмы Сюй Сюэмо и Чэнь Цзижу

Весёлая смесь, или все радости жизни

Юань Чжунлан Пять радостей жизни (ок. 1600 г.)

Дин Сюнфэй Ложе девяти радостей

Ли Миань(ХVI в.) Песня о середине-наполовину

Сюй Цзэшу (XIV в.) Время, подходящее для чаепития

Ян Баочжэн (XV в.) Обстоятельства, при которых приятно играть на цитре

Юань Чжунлан Предметы, благоприятствующие любованию цветами

Чэнь Цзижу Вещи, доставляющие удовольствие

Цзинь Шэнтань Двадцать одна радость жизни

Чэнь Гаомо (XVII в.) Смешное

Афоризмы разных авторов о радостях жизни

Примечания