Деймон Найт

Анахрон[1]

Тело так и не обнаружили, причем по той простой причине, что никакого тела там не было.

Казалось бы, логическая несуразица — что в определенном смысле соответствует истине, — но все же никакого парадокса тут нет. Случившееся было вполне закономерным и объяснимым, даже хотя это и могло произойти только с братьями Кастельяри.

Чудаки они, эти братья Кастельяри. Сыновья шотландки и итальянского эмигранта, родившиеся в Англии и получившие образование на материке, они повсюду были в своей тарелке, но нигде не чувствовали себя дома.

Тем не менее в зрелом возрасте стали вполне обустроенными людьми. Эмигранты, подобно отцу Кастельяри, жили на острове Искья, неподалеку от неаполитанских берегов, во дворце — «кватроченто», роскошный фасад, облупленные купидоны на стенах, множество крыс, никакого центрального отопления и никаких соседей.

Братья никуда не выезжали; никто их не навещал, кроме их же агентов и адвокатов. Никто из них так и не женился. Оба лет в тридцать отринули мир людей ради внутреннего мира, полного более утонченных и более долговечных услад. Оба были любителями — фанатичными и заядлыми.

Родились они как бы вне своего времени.

Страсть Питера составляли художественные редкости. Он коллекционировал неустанно; не будет преувеличением даже сказать — истово. Коллекционировал так, как другие мужчины охотятся на крупного зверя. Интересы у Питера были самые разносторонние, и со временем его приобретения заполнили громадные залы дворца и половину всех подвалов: картины, статуэтки, эмали, фарфор, стекло, хрусталь, работы по металлу. Сам он в свои пятьдесят лет был круглым человечком с насмешливыми глазами и небрежным клочком белесой козлиной бородки.

Гарольд Кастельяри, одаренный брат Питера, был ученым. Ученым-любителем. Он принадлежал девятнадцатому столетию — подобно тому как Питер был атавизмом какой-то еще более ранней эпохи. Современная наука представляет собой дело коллективной работы, причем работы нудной, — а и то и другое совершенно немыслимо для Кастельяри. Но разум Гарольда был в своем роде столь же оригинален и остер, что и разум Ньютона или Франклина. Он выполнил заслужившие уважение работы по физике и электронике и даже, по настоянию адвоката, оформил несколько патентов. Вырученные деньги, когда их не поглощали закупки необходимых инструментов и оборудования, он отдавал брату, который принимал их как само собой разумеющееся.

В свои пятьдесят три года Гарольд был худощавым пожилым мужчиной, вялым и меланхоличным по натуре; на верхней губе у него рос аккуратный заборчик белесых усиков — своеобразная антитеза и частичка сходства, если вспомнить козлиную бородку его брата.

В одно прекрасное майское утро с Гарольдом произошло вот какое происшествие.

Гудьир уронил кусок резины на горячую печь; Архимед улегся в ванну; Кюри оставила образчик урановой руды в выдвижном ящичке стола вместе с фотографической пластинкой. Гарольд же Кастельяри, работая с неким прибором, который до той поры потреблял изрядное количество энергии, не производя при этом ничего особенно впечатляющего, судорожно чихнул и уронил обычный стержневой магнит на пару заряженных электродов.

После чего над прибором возник громадный мутный пузырь.

Распрямившись после непроизвольного наклона, Гарольд в глубоком изумлении заморгал и уставился на пузырь. Прямо у него на глазах мутность внезапно исчезла, и сквозь пузырь он увидел участок мозаичного пола, казавшийся на три фута выше пола в лаборатории. Он также разглядел угол резной деревянной скамьи — небольшой струнный инструмент необычной формы.

Гарольд яростно выругался, поахал, поохал, а затем принялся экспериментировать. Он осторожно обследовал сферу с помощью электроскопа и счетчика Гейгера. Никакого результата. Тогда ученый вырвал из блокнота листочек бумаги и бросил его на сферу. Бумажка исчезла — и он не мог понять куда.

Онемев от изумления, Гарольд взял метровую линейку и осторожно ткнул ею сферу. Никакого ощущения контакта — линейка просто вошла внутрь пузыря, будто его там и не было. Затем с ощутимым щелчком коснулась струнного инструмента. Гарольд нажал сильнее. Инструмент соскользнул с края скамейки и с глухим стуком и звоном ударился об пол.

Вглядевшись повнимательнее, Гарольд вдруг узнал эти мучительно знакомые очертания.

Не долго думая, он отложил в сторону линейку, сунул руку в пузырь и вытащил оттуда хрупкий предмет. Тот оказался твердым и прохладным на ощупь. Древесина так и сияла под светлым лаком. Инструмент выглядел так, будто его сработали еще вчера.

У Питера был еще один в точности такой же — если не считать сохранности — виоль д'амур семнадцатого столетия.

Гарольд наклонился, чтобы заглянуть в пузырь дальше. В четырех с половиной футах от него висели золотистые гобелены, прятавшие всю стену за исключением изысканно украшенной двери посередине. Дверь стала приоткрываться; Гарольд заметил, как там мелькнуло что-то коричневатое.

Затем сфера снова помутнела. В руках у ученого было пусто — виоль д'амур исчезла. А линейка, оставленная внутри сферы, лежала на полу у его ног.

— Вот взгляни, — сказал Гарольд брату. Брови Питера удивленно выгнулись.

— Это что, какое-нибудь новое телевидение?

— Нет-нет. Вот смотри. — Виоль д'амур лежала на скамье — в точности где и раньше. Гарольд протянул руку внутрь сферы и вынул оттуда инструмент.

Питер вздрогнул.

— Дай мне. — Он взял в руки инструмент, потер гладко отполированную древесину. Затем внимательно посмотрел на брата. — Боже милостивый! — произнес коллекционер. — Путешествие во времени.

Гарольд раздраженно фыркнул:

— «Время», мой дорогой Питер, понятие столь же бессмысленное, что и «пространство».

— Ну, если без таких подробностей, то все-таки путешествие во времени.

— Если угодно, да.

— Ты станешь жутко знаменит.

— Надо думать.

Питер опустил взгляд на инструмент, который все еще держал в руках.

— Я бы хотел оставить виолу, если можно.

— Ничего не имею против, но не получится.

Не успел Гарольд договорить, как пузырь снова помутнел; виоль д'амур исчезла как дым.

— Вот видишь?

— Как, что за черт?

— Она возвращается обратно… Потом увидишь. Я уже раз вынимал эту штуковину, и получилось то же самое. Когда сфера снова стала прозрачной, виола оказалась там, где я ее нашел.

— И как ты это объяснишь? Гарольд заколебался.

— Никак. Пока я не смогу разработать соответствующий математический…

— На что еще потребуется время. А пока что, если сказать проще?..

Гарольд наморщил лоб в поисках верной трактовки:

— Ну, если очень приблизительно… это означает, что события сохраняются. Два-три столетия назад…

— Три. Обрати внимание на отверстия резонаторов.

— Значит, три столетия назад в это конкретное время дня кто-то был в комнате. Если бы виола исчезла, он или она отметили бы этот факт. Так образовалось бы нарушение уже зафиксированной последовательности событий; следовательно, этого произойти не должно. По аналогичной причине, полагаю, мы не можем заглянуть в сферу или… — Он потыкал пузырь авторучкой. — Так я и думал — не можем проникнуть в нее; иначе также образовалось бы нарушение. И все, что мы кладем в сферу, пока она прозрачна, выходит обратно, когда она мутнеет. Выражаясь совсем приблизительно, мы не можем изменить прошлое.

— Но мне кажется, мы все же меняем его. Мы изменили его только что, когда ты вынул оттуда виолу — даже пусть никто в том времени этого и не видел.

— Вот тут, — заметил Гарольд, — и обнаруживается сложность применения языка для точной передачи информации. Если ты еще не забыл свои выкладки… Впрочем, можно сформулировать такой постулат: помни только, что все сказанное мной — ложь, что событие, которое не влияет на другие события, не есть событие. Другими словами…

— Значит, если никто не видел, как ты берешь виолу, то не важно, брал ты ее или нет. Довольно рискованное правило: в свое время за него сожгли бы на костре.

— Весьма возможно. Но то же самое можно установить и другим способом или, вернее, бесконечным числом способов, которые только представляются различными. Если кому-то — скажем, самому Творцу — захотелось бы удалить Луну, пока мы тут с тобой разговариваем, и за нулевой отрезок времени заменить ее точной копией, сделанной из бетона и гипса — причем с той же массой, альбедо и всем прочим, что у настоящей Луны, — то это не внесло бы никаких измеримых различий во вселенную, как мы ее воспринимаем, а следовательно, мы не можем с уверенностью сказать, что этого не произошло. Кроме того, позволю себе добавить, нет никакой разницы, произошло это или нет.

— «Когда никого на дворе…» — процитировал Питер.

— Да. Вообще говоря, это основная и, конечно же, бессмысленная философская проблема. Если не считать, — добавил Гарольд, — данного конкретного проявления. — Он воззрился на мутную сферу. — Извини, пожалуйста, Питер. Мне тут надо поработать.

— Когда ты думаешь объявить об открытии?

— Немедленно. В смысле, через неделю-другую.

— Ничего не предпринимай, пока не посоветуешься со мной, ладно? Есть одна идея.

Гарольд бросил на брата быстрый взгляд:

— Коммерция?

— В каком-то смысле.

— Забудь, — сказал Гарольд. — Тут не тот случай, когда можно что-то патентовать или держать в тайне.

— Конечно. Надеюсь, увидимся за обедом?

— Думаю, да. Если забуду, постучи в дверь, ладно?

— Хорошо. До встречи.

— До встречи.

За обедом Питер задал Гарольду лишь два вопроса:

— А ты можешь как-нибудь менять время, в котором работает аппарат, чтобы попасть, скажем, из семнадцатого столетия в восемнадцатое или из понедельника во вторник?

— Да, между прочим. Поразительно. Какое счастье, что у меня в той схеме уже был реостат; я не рискнул бы отключить питание. Изменение силы тока дает изменение установки времени. Я добрался, как мне кажется, до прошлой среды. Во всяком случае, мой рабочий халат лежал на верстаке — там, где я его оставил, помнится, в среду под вечер. Я его вытащил. Любопытное ощущение, Питер, ведь на мне в то же самое время был тот же самый рабочий халат. А затем сфера помутнела, и халат, разумеется, исчез. Должно быть, тогда я сам заходил в комнату.

— А как насчет будущего?

— Вот. Еще одна странность. Я настраивал прибор на различные времена в ближайшем будущем, и аппарат по-прежнему на месте, но с ним ничего не случилось. Хотя я уже сейчас собираюсь с ним кое-что проделать. Возможно, это опять-таки из-за сохранения событий, но я склонен думать, что нет. А дальше идут мутные периоды, пробелы; очевидно, я не могу увидеть ничего, не существующего ныне. Но в ближайшие несколько дней картина совсем иная. Такое впечатление, что я куда-то пропал. Как думаешь, куда это я могу подеваться?

Внезапный отъезд Гарольда произошел между полуночью и утренними часами. Все выглядело так, будто он сам упаковал свои вещи, ушел без провожатых, и больше его не видели. Необычен был, разумеется, сам факт его исчезновения, но подробности отъезда никаких подозрений не вызывали. Гарольд всегда ненавидел то, что сам он называл «тиранией лакея». Все знали его как необычайно независимого человека.

На следующий день Питер проделал с новооткрытой сферой времени некоторые несложные эксперименты. Из шестнадцатого столетия он забрал флакончик духов венецианского стекла; из восемнадцатого — резное палисандровое распятие; из девятнадцатого, когда дворец был резиденцией некоего австрийского графа и его возлюбленной-итальянки, — иллюстрированный вручную экземпляр «La Nouvelle Justine» де Сада, прелюбопытный переплет которого был изготовлен из человеческой кожи.

Все это, разумеется, очень скоро исчезло — все, кроме флакончика духов. Питер, таким образом, получил повод к размышлениям. В ближайшем будущем флакончика после его реквизиции в сфере было с полдюжины мутных наплывов; раритет должен был исчезнуть, но не исчез. Однако Питер нашел его на полу, рядом с немалых размеров крысиной дырой…

Не потому ли, задался вопросом Питер, предметы исчезают необъяснимым образом, что закатываются в крысиные дыры? А может, потому, что некий ловец во времени изымает их, когда они вот-вот готовы туда закатиться?

Никаких попыток исследовать будущее Питер не предпринял. Тем же вечером он позвонил в Неаполь своим адвокатам и сообщил им инструкции по поводу своего нового завещания. Имущество Питера Кастельяри, включая его половину находившейся в совместном владении Искьи, теперь отходило итальянскому правительству при двух условиях: первое, что Гарольд Кастельяри сделает аналогичный посмертный дар оставшейся половины собственности, и второе — что итальянское правительство возьмет на себя обязательства превратить дворец в национальный музей, где будет размещена коллекция Питера. Доходы от имущества при этом должны были использоваться для управления музеем и дальнейших приобретений. Своих единственных родственников — двух кузенов в Шотландии — он лишил всякого наследства.

Питер не предпринимал ничего, пока ему не принесли подписанный и засвидетельствованный документ. Только тогда отважился он заглянуть в собственное будущее.

Гарольд говорил, что события сохраняются, подразумевая при этом, как хорошо понимал Питер, события, настоящего и будущего в той же мере, что и прошлого. Но только ли в одном виде могло быть зафиксировано будущее? Мог ли существовать результат прежде повлекшей его причины?

Девизом рода Кастельяри служила крылатая фраза: «Audentes fortuna juvat», к которой Питер в возрасте четырнадцати лет прибавил слово «prudentesque»: «Судьба помогает смелому — и благоразумному».

Назавтра никаких изменений: комната, которую он разглядывал, была похожа на сегодняшнюю, сфера времени, казалось, исчезла. На следующий день: мутный наплыв. И дальше, и еще дальше…

Непрерывная мутность, заключил Питер, судя по тому, насколько продвинулась ручка реостата, должна была продлиться лет десять. А затем комната внезапно превратилась в длинный мраморный зал, заполненный демонстрационными ящиками.

Питер криво усмехнулся. Если ты Гарольд, то, очевидно, не можешь заглянуть вперед и увидеть Питера работающим в твоей лаборатории. А если ты Питер, ты, что в равной степени очевидно, тоже не можешь заглянуть вперед и узнать, является ли комната, которую ты увидел, доказательством, самим же тобою и состряпанным: или она часть музея, учрежденного после твоей смерти, последовавшей лет через восемь — десять, или…

Проклятье. Восемь лет — не так уж много, но он на них не мог положиться. В конце концов, это же на семь лет раньше, чем Гарольда официально объявят умершим…

Питер медленно двинул вперёд ручку верньера. Промельк, другой — долгими сериями. Быстрее вперед. Теперь мелькание стало непрерывным; предметы исчезали из демонстрационных ящиков и заменялись там другими; мрамор все темнел и свет-лед, темнел и светлел — пока наконец не потемнел и остался темным. Питер понял, что теперь зал оказался перед ним таким, каким он будет столетий через пять. На всех поверхностях экспозиции лежал толстый слой пыли; в углу валялась неопрятная куча мусора и трупик какого-то грызуна.

Сфера помутнела.

Когда она прояснилась, в пыли был виден путаный след шагов, а два демонстрационных ящика опустели.

Отпечатки ступней были тридцать дюймов в длину и yапоминали птичью лапку.

После недолгого размышления Питер обошел верстак и наклонился, чтобы заглянуть в сферу с другой стороны. Ближайшее из четырех высоких окон открывало банальную, как на почтовой открытке, сцену: залитый солнцем залив и видимая в перспективе полуокружность города со смутно дымящим на заднем плане Везувием. Но что-то не то было с красками в этом пейзаже — даже учитывая расстояние, они казались какими-то слишком блеклыми.

Питер сходил за биноклем.

Тревогу, конечно, вызывало то, что весь Неаполь затянуло зеленью. Город буквально утопал в буйной растительности. Среди зарослей и листвы Питеру время от времени удавалось разглядеть серые пятна, которые вполне могли быть валунами или руинами зданий. Никакого движения не просматривалось. А в бухте совсем не было судов.

Только нечто весьма странное ползло по склону вулкана. Напоминало оно ржаво-оранжевую трубу на тоненьких подпорках — вроде как у многоножки. Обрывалась штуковина совсем невдалеке от вершины.

Прямо на глазах у Питера труба медленно наливалась синевой.

Еще на день вперед: теперь все демонстрационные ящики разграблены; музей, судя по всему, опустел.

Итак, через пять столетий весь мир, или, по крайней мере, область Кампанию, захватила раса Неких Существ; при этом все человеческое население было истреблено или постепенно вывезено: захватчики также проявили интерес к содержимому музея, которое они, видимо, забрали с собой.

Куда и зачем?

Этот вопрос, по мнению Питера, мог иметь тысячу ответов, девятьсот девяносто девять из которых означали бы, что его афера потерпела крах. Последний оставшийся ответ гласил: в погреба — к безопасности.

Питер собственноручно соорудил чехол, чтобы скрыть прибор на верстаке и сферу над ним. Непривычное занятие — на него ушло добрых двое суток. Затем Питер позвал рабочих, чтобы пробить дыру в каменном полу рядом с перегородкой, оборудовать подъемник и открепить силовой кабель, обеспечивающий питанием сферу времени, до самой панели с предохранителями. Таким образом, кабель освободился еще не менее чем на сотню футов. Рабочие отвинтили от пола верстак, снабдили его колесиками, опустили в пустой погреб и удалились.

Питер развинтил болты и снял чехол. Затем заглянул в сферу.

Сокровища.

Ряды ящиков, больших и малых, терялись во мгле.

Пальцы аристократа ничуть не дрожали, когда Питер двинул вперед ручку реостата. Мутный наплыв — другой — затем движение, когда он двинул верньер быстрее, а затем просвет — до самых пределов охвата сферы времени.

Двести лет, догадался Питер, примерно от 2700-го до 2900 года, в течение которых в погреб никто не входил. Двести лет «неликвидного» времени.

Питер вернул реостат на начало просвета. Вытащив небольшой ящик, он его вскрыл.

Шахматные фигурки из слоновой кости с золотой инкрустацией. Флорентийские, четырнадцатого столетия. Роскошные.

Затем другой, из противоположного ряда.

Танские статуэтки, кони и воины, от десяти до четырнадцати дюймов высотой. Бесценные.

Томазо сообщил ему, что ящики не горят. Питер сам отправился на кухню посмотреть — и действительно. Куски лежали в ревущей печи целыми и невредимыми. Он вытащил один кочергой — на необтесанной древесине не обгорели даже мельчайшие щепочки.

Тут определенно был некий исключительный смысл. Поскольку ящикам предстояло отправиться обратно, никакое физическое воздействие в промежутке не могло дать эффекта; когда подошло бы время, они просто сложились бы в прежнем виде, подобно козлам Тора. Но горение — дело другое; горение высвобождало энергию, которую нечем было бы заменить.

По крайней мере, так объяснялся один парадокс. Но был и другой, временами изводивший дисциплинированный ум Питера. Если предметы, которые он доставал из погреба через семь сотен с чем-то лет в будущем, должны стать частью завещанной музею коллекции, хранимой Питером и в конце концов помещенной в тайник, чтобы там быть найденной им самим, — то откуда они взялись с самого начала?

Вопрос тревожил его. Питер так же хорошо знал из жизни, как его брат из физики, что даром никто ничего не получает.

Более того, загадка эта составляла лишь одно из его затруднений, и даже не самое серьезное. Другой пример — упорная мутность сферы времени в ближайшем будущем. Сколько он ни пробовал, результат неизменно был один и тот же: мутный наплыв на всем протяжении до внезапного выхода на свет мраморной галереи.

Следовало ожидать, что сфера не должна ничего показывать все то время, пока сам Питер находился в тайнике, но это покрывало лишь пять-шесть часов из каждых двадцати четырех. Опять-таки предположительно — прибор не стал бы показывать Питеру никаких изменений, произведенных им самим, иначе предвидение дало бы ему возможность поступить иначе. Но он тщательно очистил один угол погреба, установил там экран и дал обет, который держал неделю: не трогать чистое пространство и не сдвигать экран. Затем попробовал снова, с прежним результатом.

Оставалось единственное объяснение: в течение следующих десяти лет с ним должно произойти нечто, что следовало бы предотвратить, но ключ к этому был погребен в удручающем неразрывном пробеле.

И как окончательный вывод: это безусловно нечто такое, что он мог бы предотвратить, знай он, что это… или хотя бы когда это должно случиться.

По всей вероятности, этим событием должна была стать его смерть. Питер нанял девять охранников — по три на смену, так как одному нельзя доверять, двое могут сговориться против него, а троих легко можно поддерживать в состоянии взаимного подозрения. Он также прошел медицинское обследование, проследил, чтобы на каждой двери и каждом окне были поставлены новые замки и задвижки, и принял прочие меры предосторожности, какие только могла подсказать ему его изобретательность. Но даже после всего этого следующие десять лет остались тем же пробелом, что и раньше.

Отчасти Питер этого ожидал. Он еще раз проверил состав своих телохранителей, нашел его вполне подходящим, а посему оставил дело на произвол судьбы. Он сделал все, что от него зависело; оставалось только уповать на будущее. В любом случае события сохранялись; никакого предупреждения сфера времени дать ему не могла.

У другого в схожей ситуации любая радость оказалась бы отравлена страхом и чувством вины; но Питер был просто из другого материала. Если раньше он оставался лишь одиночкой, то теперь сделался отшельником; ему жаль было каждого часа, который не уходил на работу. Утро он проводил в погребе, распаковывая добычу; днем и вечером сортировал ее, вносил в каталог, изучал и — даже это выражение не слишком сильное — буквально пожирал глазами. Когда в такой работе прошли три недели, полки опустели настолько, что силовой кабель уже не доставал до ящиков, не считая тех, что были слишком велики и явно не пролезли бы в сферу. Их, ценой героических волевых усилий, Питер оставил нетронутыми.

И все же он выгреб лишь сотую часть необъятной сокровищницы. С помощью дреков удалось бы расширить поле деятельности, быть может, ярда на три-четыре, но при этом возникал риск повредить добычу; да и в любом случае это не решило бы задачи. Не оставалось ничего другого, как лезть самому в сферу и распаковывать ящики там, — с другой ее «стороны».

Весь оставшийся день Питер ожесточенно и сосредоточенно размышлял. По его мнению, вопрос состоял не в риске — игра стоила свеч; проблема заключалась лишь в том, как этот риск рассчитать и как его по возможности уменьшить.

Кроме того, Питер ощущал определенную тревогу при мысли о том, чтобы проникнуть сквозь этот невещественный пузырь. Интуиция здесь подкреплялась если не логикой, то по крайней мере чувством более чем определенным. Ведь именно теперь — или никогда — должно было наступить время того кризиса.

Кроме того, здравый смысл здесь не помогал. Тревога выражалась в двух символах. Первый — лицо брата Гарольда перед тем, как вода сомкнулась над ним; другой же фантазм — порожденный гигантскими отпечатками трехпалых ступней в пыли галереи. Питер частенько ловил себя на том, что, сам того не желая, пытается представить себе, как выглядят оставившие их существа, пока зрительный образ не стал отчетлив настолько, что он мог чуть ли не поклясться, что в самом деле их видел.

Это были жуткие чудовища со змеевидными головами, с увенчанными гребнями и громадными немигающими глазищами; а двигались они важной плавной походкой, кивая, будто фантастические индюки.

Однако если разбирать предостерегающие образы по порядку, то, во-первых, не было оснований чувствовать хоть малейшую неловкость в связи с гибелью Гарольда. Никаких свидетелей — тут Питер не сомневался; удар он нанес камнем; камни же оказались тем грузом, что потянул тело вниз, а веревка, подобранная на берегу, длину имела более чем достаточную. Во-вторых, трехпалые Незнакомцы вполне могли быть куда страшнее всех чудищ мира вместе взятых, а ему-то какое дело? Питер может с ними и не встретиться.

Тем не менее тревога не исчезала. Питер беспокоился, ему требовалась какая-то страховка. Когда он ее нашел, то сам удивился, как он сразу не догадался.

Он установит сферу времени как раз на один из периодически возникавших просветов. Таким образом будут исключены несчастные случаи, внезапные заболевания и другие непредсказуемые случайности. Так Питер застрахуется от одного вполне реального и вовсе не иррационального страха — что пока он будет на той стороне, механизм, генерирующий сферу времени, может отключиться, — ибо сохранение событии создавалось вовсе не сферой, а лишь ограничивало ее действие. Что бы ни случилось, двоим невозможно занимать одно и то же время-и-место в качестве наблюдателей в любой точке прошлого или будущего. Следовательно, когда монстр войдет в погреб, Питера там уже не окажется.

Нужно, разумеется, помнить и о флакончике духов. У каждого правила есть исключение; но в данном случае, решил Питер, этот закон не действует. Флакончик духов мог закатиться в крысиную дыру, но человек — никогда.

Он аккуратно вернул реостат к началу наплыва серой мглы; затем к концу следующего — еще осторожнее. Интервал, по его прикидке, составил чуть меньше часа — лучше не придумаешь.

Пульс его, казалось, несколько ускорился, но рассудок остался чист и холоден. Питер сунул нос в сферу и опасливо принюхался. Воздух был спертый, с едва заметным каким-то неприятным запахом — но для дыхания вполне пригодным.

Используя ящик в качестве приступка, он забрался на верстак. Затем поставил второй ящик вплотную к сфере — ступень в будущее. Третий ящик стоял уже на полу прямо под сферой — через семь с половиной столетий в будущем.

Питер ступил в сферу, прыгнул и легко приземлился, слегка присев.

Он очутился в погребе будущего. Сфера теперь казалась ярко освещенным шаром, висевшим в воздухе позади Питера, а центр ее находился вровень с его головой. Тени лежали вокруг темными клиньями, перетекая во мрак.

Сердце Питера бешено колотилось. Возникло гнетущее иллюзорное ощущение, как будто — смешно сказать — на его голове надет водолазный шлем. Тишина казалась паузой перед истошным воплем.

Зато вдоль прохода сотнями выстроились ящики с сокровищами.

Питер принялся за работу. Тяжелый, изнурительный труд — открывать ящики, вынимать содержимое и снова их сколачивать, но такую цену Питер должен был заплатить за свою страховку, ибо каждый ящик был в каком-то смысле микрокосмом, подобно самому погребу — капсуле неликвидного времени. Но срок погреба выйдет через каких-нибудь пятьдесят минут, когда головы с гребнями покажутся в этих проходах; что же касается содержимого ящиков, то с ним, по мнению Питера, было по-другому — срок сокровищ был вечностью.

Первый ящик содержал узорный фарфор; второй — рукоятки мечей шакудо; третий — изысканный греческий орнамент четырнадцатого столетия на бронзе «repousse», ни в чем не уступающей сирийским бронзам.

Питер вдруг обнаружил, что физически не может отпустить вещицу, но все же пересилил себя; стоя на ящике-платформе в будущем и высовывая голову в настоящее — подобно (снова дурацкая мысль!) всплывающему из океана водолазу, — он аккуратно разместил вещицу на верстаке рядом с остальными.

Потом снова вниз, в неверную тишину и мрак. Следующие ящики были слишком велики, а те, что сразу за ними, даже как-то подозрительны. Питер последовал за своей тенью дальше по проходу. У него оставалось еще двадцать — почти — минут, хватит для одного ящика, выбранного без спешки, а потом вполне достанет времени, чтобы вернуться.

Взглянув направо, в конце ряда ящиков он увидел дверь — тяжелую дверь, усеянную заклепками, с железной ступенькой внизу. Во времена Питера никакой двери там не было, видно, вся планировка здания претерпела изменения. Еще бы! — вдруг понял он. Если бы от дворца, каким он его знал, осталась хоть одна кафельная плитка или оконная перемычка, сфера ни за что не позволила бы ему увидеть это конкретное здесь-и-сейчас, войти в эту — как ее называл Гарольд — пространственно-временную структуру.

Ибо если ты увидел любую из ныне существующих вещей такой, какой она должна появиться в будущем, ты мог изменить ее в настоящем — вырезать на ней нецензурное слово, разломать ее, распилить — что было в принципе невозможно, а следовательно…

А следовательно, первые десять лет по необходимости должны были стать для Питера сплошным пробелом. И не потому, что его ждало что-то скверное, а просто потому, что в том времени еще не успели стереться последние следы старого дворца.

Так что не будет никакого кризиса!

Впрочем, минутку! Ведь Гарольду удалось заглянуть в ближайшее будущее… Но конечно же — Гарольду вскоре предстояло погибнуть.

Во мгле неподалеку от двери Питер заметил несколько ящиков, выглядевших весьма многообещающе. Путь был неровным; одна из неопрятных куч мусора, уже ставших фирменным знаком Незнакомцев, лежала на полу, будто полоса скошенной травы. Питер осторожно ступил вперед — но все же недостаточно осторожно.

А с Гарольдом Кастельяри произошла еще одна случайность, и опять-таки, если рассматривать с такой точки зрения, счастливая. Удар лишь оглушил его; ветхая веревка соскользнула с камней — и, беспомощный, он выплыл там, где сражавшийся за свою жизнь наверняка бы утонул. Рыбацкая лодка чуть не проехалась по нему днищем, но вместо этого его туда подняли. Ученый пострадал от удара, шока, удушья и мало чем отличался от мертвого. Но Гарольд был все еще жив, когда час спустя его доставили в больницу в Неаполе.

Разумеется, при нем не нашли никакого удостоверения личности; на его одежде не было ни нашивок, ни вензелей — об этом позаботился Питер; а первую неделю после своего спасения Гарольд физически не мог дать никаких объяснений о том, кто он и что с ним случилось. На вторую неделю он пошел на поправку, но продолжал отмалчиваться, а под конец третьей, понимая, что, несмотря на явное выздоровление, ему предстоят определенные сложности с выпиской, Гарольд притворился, что вдруг обрел память, и сообщил обстоятельные, но полностью фиктивные сведения о себе, после чего был выписан.

Чтобы понять его поведение, как и все последующие его действия, следует помнить, что Гарольд носил фамилию Кастельяри; в Неаполе, не желая давать Питеру повод для ненужного беспокойства, он не обращался в банк за своими средствами, а подучил деньги по чеку с помощью случайного знакомого, датировав документ неделями раньше. Частью полученных денег Гарольд оплатил больничные счета и вознаградил своих спасителей. Другая часть ушла на новую одежду и на оплату четырехдневного проживания в дешевом неприметном отеле, когда он снова привыкал сам заботиться о себе. Остальное, в самый последний день, он потратил на приобретение небольшого, как подсказало ему благоразумие, револьвера и пачки патронов.

Гарольд сел на последний пароход до Искьи и прибыл к парадной двери собственного дома без пяти одиннадцать. Был холодный вечер, и в камине центральной залы пылал веселый огонь.

— Надеюсь, синьор Питер в добром здравии? — осведомился Гарольд, снимая пальто:

— О да, синьор Гарольд. Он чувствует себя превосходно, но очень занят коллекцией.

— Где же он? Мне бы очень хотелось с ним поговорить.

— Он в погребах, синьор Гарольд. Только вот…

— Что же?

— Синьор Питер никого не принимает, когда работает в погребах. Он дал строжайшее распоряжение, синьор Гарольд, чтобы в это время его никто не тревожил.

— Что ж, хорошо, — сказал Гарольд. — Полагаю, мы с ним еще увидимся.

Проклятая штуковина оказалась чем-то вроде медвежьего капкана, только вместо двух полукруглых челюстей там было четыре сегмента, которые сходились в центре — каждый с острым зубчиком. Боль была просто невыносимая.

Все сегменты двигались на концах тонких рычагов, предусмотрительно посаженных на шарниры так, что ужасный механизм защелкивался, стоило наступить на любую из четырех частей. Каждый рычаг имел пружину — слишком мощную для мышц Питера. Вся конструкция соединялась цепочкой с надежно вмонтированным в бетонный пол крюком. Питеру этот крюк позволял двигаться в радиусе одного фута. Еще бы чуть-чуть — и можно было бы перегрызть собственную ногу, тоскливо подумал Питер, но ничего не мог поделать.

Грозная загадка состояла в том, зачем здесь вообще оказалось адское приспособление. Разумеется, как и в родном времени Гарольда, здесь в погребах водились крысы. Но можно ли себе представить, что трехпалые Незнакомцы установили такую махину для поимки крыс?

И тут Питер вспомнил, что забытые изобретения временами изобретаются вновь. Даже если бы он припрятал сферу времени на всю оставшуюся жизнь и ей не суждено было пережить его, то в отдаленном будущем все равно могли оказаться другие ловцы во времени — если и не здесь, то в других сокровищницах. Вот как могло объясняться присутствие этого воплощенного ужаса — механизма с металлическими челюстями. Подобным образом можно было объяснить и существование самого погреба — лучшей ловушки для человека. Да только все это полная чепуха — добыча могла оставаться в ловушке только до тех пор, пока ловец не явится заглянуть в нее. События, как и жизни осмотрительных путешественников во времени, сохранялись.

А в подвале Питер находился уже почти сорок минут. Еще минут двадцать — двадцать пять, в крайнем случае тридцать, а потом войдут Некие Существа, и он окажется на свободе. У него есть страховка — только эта мысль и позволяла Питеру как-то мириться с болью, ставшей для него теперь центром мироздания. Сейчас он переживал ощущения, родственные тем, что случались во время визита к дантисту в жуткие старые времена до изобретения новокаина; временами боль казалась просто невыносимой, но утешало сознание того, что это должно когда-нибудь кончиться.

Склонив голову, он задержал дыхание. Глухой отдаленный стук, еще один, затем отвратительный скрип, затем — тишина.

Но он уже слышал их. Он знал — они там. Теперь уже скоро.

Трое мужчин — двое коренастых, один худощавый — играли в карты перед закрытой дверью, которая вела к лестнице в погреб. Нехотя они встали.

— Кто он? — спросил тот, что с виду казался покрепче. Томазо что-то затрещал ему на бешеном сицилийском, охранник помрачнел, но взглянул на Гарольда с уважением.

— А теперь, — заявил Гарольд, — я иду увидеться с братом.

— Нет, синьор, — уверенно возразил крепыш.

— Ваше поведение вызывающе, — сказал ему Гарольд.

— Да, синьор. Гарольд нахмурился:

— Вы дадите мне пройти?

— Нет, синьор.

— Тогда пойдите и скажите моему брату, что я здесь.

Оправдывающимся тоном, но твердо крепыш пояснил, что этого также не дозволяют строжайшие инструкции; впрочем, Гарольд сильно бы удивился, скажи охранник что-то другое.

— Хорошо, но я полагаю, вы по крайней мере можете мне сказать, когда он выйдет оттуда?

— Скоро, синьор. Через час, не больше.

— Ну что ж, очень хорошо, — раздраженно проговорил Гарольд, разворачиваясь вполоборота. — А теперь, — заявил он, поворачиваясь обратно и вынимая из кармана револьвер, — поднимите-ка руки и встаньте там, у стены, ясно?

Первые двое нехотя подчинились. Третий, худощавый, выстрелил сквозь карман плаща — прямо как гангстеры в американских фильмах.

Ощущение совсем не такое острое, с удивлением обнаружил Гарольд, скорее похоже на увесистый удар в бок крикетной битой. Грохот выстрела, казалось, бесконечно рикошетировал от стен. Гарольд почувствовал, как револьвер подпрыгнул в руке, когда он выстрелил в ответ, но так и не смог разобрать, попал он в кого-нибудь или нет. Казалось, все происходит очень медленно — и в то же время страшно тяжело было сохранять равновесие. Разворачиваясь, он успел заметить, что двое коренастых парней уже запустили руки под куртки и что у худого до отказа распахнут рот, а у Томазо точно так же — глаза. Затем стена полетела ему навстречу, и Гарольд поплыл вдоль нее, стараясь не выронить зачем-то оказавшийся у него в руке револьвер.

Только он обогнул первый поворот, как грохот раздался снова. Фонтан штукатурки брызнул в глаза; затем Гарольд неловко побежал, а позади него послышался хор диких выкриков.

Поначалу ученый избрал местом назначения лабораторию — чисто инстинктивный выбор, никак не подкрепленный логикой. Но на полпути через главную залу он понял, что туда ему не добраться.

Гарольд обернулся и метнул взгляд искоса в направлении коридора; там он увидел движущееся пятно и выстрелил. Пятно исчезло. Затем ученый неуклюже повернулся обратно и успел сделать пару шагов к креслу — ближайшему своему убежищу, когда что-то с силой врезалось ему между лопаток. Еще шаг — колени подогнулись — и стена нанесла ему второй удар, помягче. Гарольд упал навзничь, сжимая окостеневшими руками гобелен, висевший рядом с камином.

Когда три охранника, которых звали Энрико, Альберто и Лука, опасливо появились из коридора и приблизились к телу Гарольда, оно уже, подобно трупам викингов, пылало в своем импровизированном саване — мутные кони, охотники и соколы корчились на гобелене и рассыпались сверкающим великолепием. Мгновение спустя неровное кольцо огня поплыло по ковру под ноги ошарашенным зрителям.

Хотя слуги прибежали с кухни с огнетушителями и ведрами, пожарные были вызваны незамедлительно, — все было бесполезно. Через пять минут зала пылала в огне; через десять, когда в окнах лопнули стекла, а стены покосились, пламя охватило второй этаж. Через двадцать минут груда пылающих бревен рухнула в погреб через дыру, проделанную Питером в полу лаборатории, уничтожив прибор со сферой времени и создав в погребе, как впоследствии записали в протоколе соответствующие должностные лица, температуру, вполне достаточную для того, чтобы начисто уничтожить человеческое тело без каких-либо следов. И уже по одной только этой причине никаких следов тела Питера обнаружено не было.

Звуки снова раздались в тот момент, когда Питер увидел, как свет сферы времени подрумянился, а затем вдруг погас — будто задутая свеча.

И тут, в кромешной тьме, он услышал, как открывается дверь.

Примечания

1

Anachron, опубликован в журнале «If Science Fiction», © 1953

Content

Деймон Найт
Анахрон

Примечания