Данил Корецкий

Отдаленные последствия.

Иракская сага

Вместо пролога

1) …Не все Христовы воины стойко и самоотверженно переносили ниспосланные Богом испытания на нелегком пути насаждения Огнем и Мечом Христианской Веры. Рыцарь Томас Арчибальд Йорк дрогнул сердцем в трудный момент похода, продал душу дьяволу и со своим отрядом отделился от основных сил посланцев Креста, погнавшись за мифическими сокровищами Альбагара. С помощью нечистого он собрал большую армию и разорил немало сарацинских городов, чиня грабеж и насилие вместо обращения жителей в истинную Веру. Но избранный Томасом путь вел в преисподнюю, и вскоре вся его армия бесславно и бесследно исчезла…

Из летописи времен Пятого крестового похода

2) …Вчера в Ираке, под городом Басра, группа террористов напала из засады на походную колонну военнослужащих США. В результате скоротечного боя был сожжен бронетранспортер, и погибли четверо военнослужащих 4-го моторизованного взвода бригады морской пехоты.

…По сообщениям военной разведки вооруженных сил США, в иракском селении Аль-Баар обнаружены металлические бочки, в которых, предположительно, могут находиться боевые отравляющие вещества. Для проверки этого сообщения направлена группа экспертов по оружию массового уничтожения…

Современная хроника войны в Ираке

3) Марбек, марбех (араб.) — буйство стихийных сил, светопреставление, гнев богов, огненный смерч (миф., поэт.)

Глава 1

Рядовое задание

Май 2003 года. Ирак. Походный штаб бригады морской пехоты

— Примите соболезнование, капитан! — скорбным тоном произнес полковник Джордан. — Мне крайне неприятно. Особенно после того, как президент Буш произнес речь о победе в иракской войне… Этот инцидент будет иметь политический резонанс…

Капитан Джон Маккойн молчал и, с высоты ста восьмидесяти пяти сантиметров своего роста, сероголубыми глазами рассматривал бритую голову начальника штаба бригады. Он думал, что дело вовсе не в речи Буша и не в политическом резонансе, а в том, что четыре молодых парня вернутся домой в цинковых ящиках. И особенно неприятно будет тем четверым матросам, которые сопровождают погибших сослуживцев и вынужденно несут огромное горе в их дома…

Молчание капитана было явным нарушением субординации, полковник поднял голову, и их взгляды встретились. Но Маккойн продолжал молчать, только выдвинул квадратную челюсть, как непроизвольно делал в рукопашном бою. От этого его волевое лицо со шрамом на подбородке не стало мягче и добрее.

— Вы не хотите ничего сказать, капитан? — прищурился начальник штаба. В палатке было душно, и по его лицу катились капельки пота.

— Хочу, сэр. Позволительно спросить, когда я могу получить новый БТР и доукомплектоваться личным составом?

Полковник покачал своей бритой головой:

— Сейчас речь не об этом. Вам ставится задача доставить в Аль-Баар группу экспертов по химическому и атомному оружию. Четыре человека, ученые. Обеспечить их безопасность и оказать необходимое содействие. Вопросы?

— Почему бы не перебросить их вертолетом, сэр? — Квадратная челюсть выдвинулась еще сильнее. — Это гораздо безопасней, чем преодолевать 320 миль[1] по пустынной местности, которую контролируют повстанцы.

— Верно, капитан, — начальник штаба встал из-за походного столика и, разминая короткие ноги, подошел к окну. — Но все вылеты запрещены по метеоусловиям. Поднялся сильный ветер, ожидается песчаная буря. Вот видите!

Он показал на квадрат из прозрачного пластика, за которым пока ярко светило солнце.

— Ваш взвод будет усилен танковым отделением!

Последние слова прозвучали весьма внушительно.

— Одним танком, — конкретизировал Маккойн. Другие офицеры называли его Мако. И сержанты тоже, но за глаза. И в бою.

— Танк «Абрамс» под командованием лейтенанта Палмана. А на месте вас ждет отряд десантников. Думаю, осложнений не возникнет.

— Я тоже так думаю, сэр! — Челюсть Мако стала на место. В конце концов, это задание нравилось ему куда больше, чем подавление беспорядков в городе. А ведь именно этим предстоит заниматься их бригаде.

— Ну и отлично, — привычно улыбнулся полковник Джордан. — Получите все, что вам нужно для выполнения задания. И помните — эксперты люди штатские, но они связаны с НАТО и ООН, постарайтесь обеспечить им возможный комфорт…

— Комфорт, сэр?!

Губы Маккойна скривились в едва заметной улыбке.

— Ну или, по крайней мере, удобства…

Джордан подошел, выбросил вперед руку и сильно стиснул ладонь капитана. Тот сдержал силу ответного пожатия и вышел из штабной палатки.

Ирак. Привал в Эль-Куфе

— Ну и жара! — сказал Макфлай.

Выглядел он, как и положено профессору: среднего роста, грузный — за центнер весом, бейсболка с длинным козырьком, клетчатая красно-сине-зеленая рубашка с засученными рукавами, легкие широкие штаны и растоптанные сандалии на босу ногу. Три его штатских коллеги из группы поиска ОМУ[2] не захотели покидать кондиционированный «Хаммер» и остались на площади. Они вообще держались как-то отстраненно и немного подозрительно.

Макфлай остановился посреди огороженного низкими глинобитными строениями двора, вытер платком шею и улыбнулся хозяину. Сопровождающий его Ахмед вежливо пробормотал «салям алейкум». Староста искривил губы в ответной улыбке, пытаясь скопировать выражение лица профессора, и даже погладил длинную седую бороду, как бы подчеркивая их общность, хотя узкая щеткообразная бороденка пришельца никак не годилась в качестве общепризнанного на Востоке символа возрастной зрелости и душевной мудрости. Но и с такой ничтожной растительностью, незваный гость являлся частицей вполне реальной военной силы, поэтому ссориться с ним не следовало.

Технику оставили на площади, у колодца. За дувалом царили обычные для облавы шум и суматоха: морские пехотинцы быстро рассредоточивались по узким деревенским улочкам, а айраки в панике разбегались впереди них и прятались по своим хижинам, уверенные, что американцы будут варить из них плов. Морпехи же, всего-навсего хотели убедиться, что в Эль-Куфе нет террористов. Подобные акции проводятся перед привалом в любой иракской деревушке. На фоне средневековых декораций и нищих одежд жителей солдаты казались инопланетными пришельцами.

Хотя слово «солдаты» для морских пехотинцев оскорбительно, но сейчас их экипировка практически не отличалась от снаряжения сухопутных вооруженных сил. Каски, пылезащитные очки с солнечными фильтрами, бронежилеты, винтовки «М-16» наперевес, подсумки, фляги, пистолеты у сержантов и офицеров, ножи или штыки на поясе, бело-желтый, в пятнах неправильной формы камуфляж, высокие ботинки на толстой ребристой подошве, которые поднимали облака сухой выжженной солнцем пыли… Они быстро двигались по узким улочкам, страхуя друг друга, заглядывали в глинобитные домишки, осматривали тесные комнатки, ворошили винтовочными стволами подозрительное тряпье, под которым могло быть оружие.

Но это там, снаружи. А здесь, во владениях старосты, тихо. Жгучий пятак в небе, так не похожий на то, что в родном Массачусетсе ласково зовут «солнышком», наполнял зноем каждый атом пространства. Единственный худосочный островок тени образовывала фигура хозяина, однако лукавый старик каждый раз специально становился так, чтобы не находиться между гостями и солнцем. Правда, скорей всего, это не лукавство, а почтительность. Заслонять солнце или бросать свою тень на гостя — значит, по местным меркам, проявлять неучтивость.

Под ногами с хрустом раскалывались похожие на пепел белесые катышки, происхождение которых Теодор Макфлай, доктор истории и археологии, профессор Массачусетского университета, весьма известный и уважаемый в научных кругах человек, — определить не мог. И это ему даже нравилось, как нравится любая еще неразгаданная загадка тому, кто привык разгадывать. Плоские крыши покрывало нечто, на первый взгляд похожее на хворост, хотя это могли быть и кости животных. По крайней мере — вот два овечьих черепа. А вот явно собачий… Пожалуй, смахивает на жилище первобытного человека. И хозяин — в потертом, неопределенного цвета халате, торчащими из-под него засаленными шароварами и чувяками без задника с узкими, задранными вверх носами, будто выскочил из немыслимой древности, которую привык раскапывать профессор…

За границей двора виднеется огород, утыканный шестами с подвешенными на них сорочьими трупами. Одна сорока, еще живая, время от времени встряхивается на веревке и издает хриплые протяжные звуки, призванные, видимо, уберечь насаждения от посягательства других пернатых.

— Поразительно! Такое впечатление, что время в этом городке остановилось еще в пятнадцатом веке! — довольно объявил Макфлай. — И не нужно изобретать никакую машину времени, достаточно просто прилететь на самолете…

Старик-хозяин ничего не понял и посмотрел на Ахмеда. Ахмед издал короткий мычащий звук, в переводе с арабского означающий, видно, «угу».

Макфлай подошел к висящему над ведром тусклому медному колоколу, который наверняка был не колоколом, а чем-то другим, более прозаическим и утилитарным. Благоговейно дотронулся до покрытого зеленой окисью бока, уставился на свои испачканные пальцы, вытер их о брюки.

— У моей бабушки под Ворчестером был похожий рукомойник, — сказал он. — Только им никто не пользовался.

Ахмед бегло перевел. Старик-хозяин опять сморщил лицо в улыбке, — то ли издевательской, то ли подобострастной, леший его поймет, — и что-то пролопотал в ответ.

— Карим аль-Басри желает ваш бабушка долгих лет, — перевел Ахмед.

Макфлай усмехнулся. На самом деле кроме долгих лет старый хрен, кажется, присовокупил еще что-то про бабушкиных потомков, которых бабушка, по идее, должна пережить… что-то в этом роде. Макфлай не был уверен, что понял все правильно. Он неплохо знал староарабский — во всяком случае, настолько, насколько необходимо для работы с архивными документами, рукописями и старинными летописями. На научных конференциях узкие специалисты даже разговаривали на языке, давным-давно канувшем в Лету, неплохо понимая друг друга. Читал он вполне прилично и писать худо-бедно мог, благо со времен написания Корана литературный «араби» практически не изменился. А вот современную разговорную речь на слух воспринимал плохо, да и ленился, честно говоря. С переводчиком он чувствовал себя гораздо комфортнее.

— Моя бабушка умерла в 89-м, — сказал Макфлай. — Это можешь не переводить.

Ахмед все равно перевел. Смерть бабушки Макфлая привела старика в состояние ребячьего восторга. Раздвинув беззубый рот до ушей, он принялся мелко трясти головой.

— Я сказать ему, что ваш бабушка будет рада видеть Карим аль-Басри и его семейство у себя в Ворчестер. Это такой форма вежливости, — пояснил Ахмед. — Если ваша желают здоровья, ваша должен пригласить его в гости.

— А я подумал, он желает всем нам подохнуть, — хохотнул Макфлай.

Ахмед вытаращил на него свои газельи глаза.

— Нет-нет, подохнуть нельзя!

— Вот и хорошо, — Макфлай помотал головой, передразнивая старика, и рассмеялся. — Нет, но как все это сложно! Реликтовые фигуры общения! Единый устав обращения к гостю! Какая прелесть! В Европе уже во времена Реформации в ответ на пожелание здоровья могли послать подальше… А здесь — здесь ничего не меняется со времен Арабского халифата!

— Да-да! — засуетился Ахмед. — Я быть в Европе, видеть это близко. Европа — очень прогрессивный страна. Ирак — страна отсталый, страна дикий традиций.

Макфлаю почудился в его словах скрытый сарказм, ирония… хотя — с какой бы это стати? Школьный учитель из шиитской общины, что в местной табели о рангах означает «лентяй» и «неудачник», мелкий активист проамериканской партии «Зарааль», кормящейся из рук ЦРУ и тихо презираемой каждым уважающим себя мусульманином — Ахмед вдобавок ко всему еще подрабатывает переводчиком у морских пехотинцев, значит, он ничтожество, пес бездомный, изгой. Высокий, худой, с изможденным лицом, и хотя на нем иракский халат и тюрбан, но ботинки американские, с высокой шнуровкой. И, главное, он по-настоящему предан так называемым западным ценностям, более предан, чем многие коллеги и друзья Макфлая, более предан, чем сам Макфлай, — иначе не пошел бы на все эти жертвы.

— Бывать, что река течет быстро, там все меняется-меняется. А в какой-то место, за большой коряга, вода стоит, только слегка кружится, — частил Ахмед. — Но там, где тихий вода, живет самый крупный рыба, хищник.

— Понимаю. У русских говорят: «В тихом омуте черти водятся», — рассеянно кивнул Макфлай. — Я несколько раз бывал в Москве на конференциях.

— Да. Там опасный место. Воду брать нельзя.

— Где, в Москве? — сострил профессор.

— Нет, там где омут…

Профессор не спорил.

— Нельзя-нельзя! — повторил Ахмед.

— И что? — буркнул Макфлай.

Ахмед вздохнул.

— Ничего, — сказал он покорно, словно слуга, который не хочет докучать туповатому хозяину. — Вы говорить, здесь медленный время. Я с вами соглашаться.

— Тогда в какой же век мы с вами попали? — спросил профессор. — Десятый? Двенадцатый? Может, в эпоху Аббасидов? Или Сасанидов?

Ахмед пожал плечами. Из дома вышла укрытая чадрой женщина, сказала что-то хозяину и скрылась. Хозяин, делая суетливые приглашающие жесты, повел гостей в глинобитный сарай, который оказался гостиной, где их ждал обязательный кофе.

— Думать, это все-таки середина-конец тринадцатый век, — неожиданно изрек Ахмед, когда они уже уселись на ковриках перед низким столиком с ароматно пахнущим кофейником и свежими лепешками. — Время великий монгольский нашествие.

Макфлай сперва не понял, а потом расхохотался.

— Неужели мы так похожи на монголов, Ахмед?

Ахмед робко, по-девичьи, взглянул на Макфлая, на его большое безгубое лицо, будто вдавленное с размаху в мощное основание из жира. Место, где заканчивалась шея и начиналась голова, было обозначено у профессора (видно, специально, чтобы не перепутать) черной щеточкой бороды.

— Нет, не похожи. Не очень, — сказал Ахмед.

Макфлай отхлебнул обжигающий, горький кофе, прищурил глаза и блаженно улыбнулся. Сквозь неплотно прикрытые веки он видел, что хозяин внимательно следит за его реакцией. Потом откусил свежую лепешку и опять изобразил наслаждение. Староста удовлетворенно отвел взгляд. Ритуал был выдержан. Можно было переходить к делу.

— Спроси его, какие древности есть поблизости, — сказал он Ахмеду. — Какие старинные легенды он знает? — И зачем-то пояснил: — Старые сказки часто помогают выбрать места раскопок…

Старик заговорил. Макфлай понял, что никаких достопримечательностей поблизости нет. Потом речь пошла о каком-то чудовище, пожирающем всех подряд. Он вопросительно посмотрел на переводчика.

— Железный Змей прилетел с неба и сожрал целое войско, — начал Ахмед, но тут раздался резкий сигнал штабного «Хаммера».

Почти одновременно со двора послышался топот шагов, и в гостиную вбежал рядовой Прикквистер. У него был вид студента или даже аспиранта, не хватало только круглых очков в стальной оправе. А винтовка в руках явно не подходила к его облику.

— Капитан Маккойн дал команду «по машинам»! — выдохнул он, запыхавшись. — Вроде бы есть связь с десантниками! Взвод отправляется ровно через минуту!

Макфлай беззвучно выругался, положил очередную надкусанную лепешку и встал. Он знал, что капитан Маккойн не мыслит отвлеченными категориями: минута для него — это ровно шестьдесят секунд. С сожалением посмотрел он на полочку с глиняной посудой ручной лепки, изготовленной никак не позже середины прошлого века, на низкий ящик в углу, где по восточной традиции наверняка бережно хранится какая-нибудь прадедовская пищаль времен османского сопротивления с перламутровой инкрустацией на тяжелом прикладе или кремневый пистоль с медным набалдашником на рукоятке… Для него, археолога, любая хижина здесь является островом сокровищ, пещерой чудес, страной Оз, Эльдорадо, Лас-Вегасом, всеми борделями Роттердама… О-хо-хо, чем только не является! Только разве объяснишь это им, воякам? Не объяснишь. Легче Ахмеда выучить кембриджскому произношению… Ну и ладно. Остается надеяться, что впереди ожидает множество других пещер.

Бозонель, Франция. Научный центр

Человек может играть в футбол, ничего не зная о законе всемирного тяготения и свойствах скелетных мышц. Может петь, не ведая о частоте колебаний голосовых связок. Может водить машину, не понимая принципов действия двигателя внутреннего сгорания. Может прожить долгую и счастливую жизнь, не задумавшись ни разу о теории относительности и квантовой механике. Человек устроен хорошо. Если он нормальный человек, хомо сапиенс, большинство населения планеты Земля, ее соль.

Но есть люди, устроенные иначе. Их не так уж и много, всего несколько тысяч. Они разбросаны небольшими горстками по университетским городкам, исследовательским институтам, научным центрам — это своего рода особый этнос, нация физиков-экспериментаторов, физиков-фундаментальщиков, лучших из лучших в своей области знания. Они говорят на разных языках, живут в разных странах, обладают чувством юмора и независимым характером. Да, еще по статистике у них высок процент разводов и бездетных пар. Они не могут прожить долгую и счастливую жизнь хотя бы потому, что окружены загадками, как параноик окружен призраками и чудовищами. Ну да и ладно, дело не в этом.

Похоже, в последние годы у этого рассеянного по всей планете этноса появилась своя столица. Место, куда физики тянутся всей душой, как мусульмане в Мекку, как евреи в Израиль. И многим из них удается туда попасть. Это расположенный в западной части Европы научный центр, однажды прозванный неким злобным околонаучным журналистом «Witch Copper» — «Ведьмин Котел». Сокращенно — WC, то есть ватерклозет, или по-простому — уборная. Что только в этом котле (или в уборной) не варилось! Здесь ловили и сортировали нейтрино, создавали антиматерию, здесь в конце ХХ века изобрели всемирную сеть — Интернет… Каждый из проектов центра вызывал бурю дискуссий, скандалов и даже что-то вроде истерий планетарного масштаба. Что неудивительно, поскольку люди, работающие здесь, мало похожи на обычных хомо сапиенс, и задачи они перед собой ставят самые смелые и — лучше слова не подберешь — фундаментальные.

Ирак. Усиленный взвод на марше

Колонна, подобно гусенице, растянулась на дороге, ведущей на запад. Впереди двигался бронетранспортер «Лейви», за ним, как привязанный, шел штабной «Хаммер», потом грузовик песочного цвета с грязно-серыми разводами камуфляжа, белой армейской звездой на дверцах и брезентовым верхом, потом еще один «Лейви», тупорылая массивная туша топливозаправщика и, наконец, покачивающий на рытвинах вверх-вниз стопятимиллиметровой пушкой танк «Абрамс». И бронетранспортеры, и огромный джип, и автоцистерна, и танк были, как и грузовик, раскрашены серо-желто-белыми пятнами пустынного камуфляжа, поэтому гусеница хорошо сливалась с местностью.

В передвижном штабе Салливан вел переговоры с конечным пунктом их маршрута:

— «Балтимор» на связи! Как слышите?

— Я «Хьюстон», слышу вас хорошо.

— В десять ноль-ноль прошли отметку 40. У нас без происшествий. Что у вас?

— Тихо пока. Общаемся с местными. Требуем у начальства «ночь победителей»… (Смех.)

Короткая пауза. Что хотел сказать незнакомый «Хьюстон»? Напомнить, что победу в Ираке одержала 82-я воздушно-десантная дивизия, а бригаду морской пехоты перебросили уже потом, когда все было кончено, для выполнения полицейских функций — подавления вспыхнувших в Фаллудже волнений? Или он ни на что не намекает, а просто шутит? Радист решил, что лучше выбрать второй вариант объяснения.

— С погодой что? На базе всю авиацию зачехлили, обещают сильную бурю.

— Нет, у нас пока еще не завертелось. Но на западе вполнеба черный столб стоит, к полудню здесь будет. А вечером и вас накроет.

— Никак сам старина Саддам на нас проклятия шлет, а?

— Хорошо, что проклятия, а не штурмовики. Но, кроме проклятий, у него ничего не осталось! (Смех.)

— Объект осматривали?

— Да тут все на виду. Одни руины… Может, скрытый вход где-то есть, подземелья — не знаем. Пока не нашли ни атомной бомбы, ни фосгена с ипритом…[3] Но взяли все под охрану, как положено…

— Ничего, с нами как раз несколько специалистов, которым за эти поиски немалые деньги платят.

— Вот и хорошо. Когда вас ждать?

— Завтра после полудня, если все нормально пойдет.

— Удачи вам, «Балтимор».

— И вам удачи. Следующая связь после отметки 55.

— Вас понял, «Балтимор». Связь после 55. Кстати: лейтенант Морган распорядился насчет праздничного обеда в честь победы. И в честь вашего прибытия тоже. Срубите нам по паре пива, морпехи. За десантом не заржавеет.

— Пива нет, остался чистый бурбон.

— Сойдет и бурбон. (Смех.)

— О’кей. До связи, «Хьюстон».

— До связи, «Балтимор».

Салливан переключил диапазон выйдя на связь с капитаном Маккойном.

— У десантников все спокойно, сэр, они не обнаружили ОМУ и ждут нас! — доложил он. Потом обернулся к международной группе поиска, которая расположилась в просторном, кондиционированном чреве «Хаммера» вполне комфортно, как в купе вагона первого класса.

Грох и Макфлай вольготно развалились на заднем сиденье, а Кенборо и Чжоу — на среднем, лицом к ним.

— А что там за руины…

Из-под «Лейви», что идет впереди, вылетел здоровенный камень, водителю пришлось нажать на тормоз и резко принять влево. Эммануил Грох, эксперт по химическому оружию, кувыркнулся вперед и упал головой на колени австралийцу Томасу Кенборо, которого за глаза называли Кенгуру. Тот охнул и раздраженно зашипел.

— Извините, — буркнул Грох, задом заползая на свое место. Сейчас «Хаммер» уже не казался ему первым классом.

Теодор Макфлай усмехнулся. Он крепко держался за ручку над окном своей бревноподобной лапищей, а потому остался на месте.

— Хорошо, что я не упал на Люка! — пошутил он.

— Да, очень хорошо, большое спасибо! — вежливо разулыбался Люк Чжоу, который весил втрое меньше, чем Макфлай. Он уже двадцать лет жил в Штатах, но так и не избавился от восточных привычек. — Вы бы меня раздавили!

— А вам, Эммануил, спасибо, что не разбили мне головой яйца! — явно передразнивая китайского коллегу, сказал Томас Кенборо — эксперт по атомному оружию.

— Что за руины в Аль-Бааре? — закончил свой вопрос Салливан.

— Крепость 12 века, — добродушно пояснил Макфлай.

— А-а, — сказал радист. Подумал и спросил: — Но это ведь древняя крепость, верно?

— Да, — сказал Макфлай.

— А ведь тогда, в древности, химического оружия еще не было, верно?

— Верно.

Салливан подумал еще.

— А при чем тут тогда эта крепость?

Кенборо и Грох захохотали. Макфлай что-то ответил, что-то наверняка язвительное, — но его никто не услышал, потому что как раз в эту секунду загудела земля, оглушительно загрохотало железо и «Хаммер» подбросило вверх, словно игрушку.

Бозонель. Научный центр

Последнему проекту «Ведьминого Котла» по части скандалов, видимо, предстоит переплюнуть все предыдущие. На стометровой глубине под комплексом зданий центра свернулся кольцом самый большой в мире протонный ускоритель протяженностью в 27 километров. Некоторые из хомо сапиенс убеждены, что это и есть тот самый зверь Апокалипсиса, лютый многоголовый змей, коему суждено положить конец истории человечества. Восемь голов зверя — это восемь малых ускорителей, которые разгоняют частицы, прежде чем запустить их в главную магистраль; четыре всадника Апокалипсиса — это четыре многоцелевых детектора, которые будут отслеживать процессы, происходящие с протонами во время столкновения…

Выражаясь обычным языком, существует опасение, что некие неконтролируемые физические процессы, происходящие в ускорителе, могут спровоцировать цепную реакцию, которая при определенном стечении обстоятельств уничтожит нашу планету. Какие процессы? Выработка антивещества, например, или образование «черной дыры», или возникновение так называемых «монополей Дирака», способных к поглощению окружающей материи… Некоторые ученые пророчат даже появление пространственно-временных «крысиных нор», в которые вслед за отважными исследователями может провалиться немало и куда более ценных вещей, например Эйфелева башня вместе с Парижем, а может, и с Европой, или даже со всей планетой Земля… Некоторые не дают конкретных прогнозов, но пугают некими непредсказуемыми «отдаленными последствиями».

Теоретическая и экспериментальная физика частенько входили в антагонизм, и это был как раз такой случай. Экспериментаторам из «Ведьминого Котла» волей-неволей приходилось создавать специальные комиссии, демонстрировать расчеты и писать отчеты о несостоятельности той или иной катастрофической теории. Теоретики же в ответ извлекали на свет божий свои формулы, опровергали доводы оппонентов и находили новые подтверждения своим опасениям… Как в тренировочном фехтовании: укол — защита, ответный выпад — уход, контратака — блок, встречный выпад…

Дискуссия тянулась долго, шумно выплескиваясь на страницы газет и в псевдоинтеллектуальные телевизионные ток-шоу, где номинированные красавицы демонстрируют ноги, бюсты и свое видение проблем физики высоких энергий. Угроза человечеству была даже неоднократно воплощена в постановках высокобюджетных блокбастеров, приносящих немалый доход своим создателям.

Но в отличие от тренировочного поединка, настоящая дуэль гораздо убедительней расставляет все по местам: вот победитель — он стоит со шпагой в руках, вот побежденный — он лежит убитый или раненый, все ясно, понятно, и судейские оценки выпадов и защит уже никому не нужны.

Ускоритель строился, отлаживался, и вот время дискуссий закончилось. Сегодня особенный день — проводится первый пуск гигантской установки.

В Бозонель съехались журналисты и ученые, политики, любопытствующие светские бездельники, околонаучные шарлатаны и аферисты… Узкая двухрядная дорога, ведущая в Центр, впервые оказалась запруженной машинами, среди которых выделяются, увенчанные тарелками спутниковых антенн, фургоны с логотипами известных телекомпаний.

Операторы снимают пока общие виды. Живописная равнина в альпийском предгорье, аккуратно подстриженные газоны, ухоженные деревья. Добротный трехметровый забор из дюралевого профиля окружает территорию в 76 квадратных километров. Кое-где из-за верхнего среза невзначай выглядывает виток режущей колючей проволоки, тянущейся вдоль всего периметра. Но это так, для порядка. «Ведьмин Котел» — не какой-нибудь военный полигон, он устраивает экскурсии для посетителей, и будьте уверены — очередь выстраивается на несколько месяцев… И сейчас аккредитованные журналисты получат доступ на территорию, чтобы развеять досужие домыслы об опасности предстоящих экспериментов.

Те, кто не получили аккредитацию, пытаются поймать хоть какую-то сенсацию снаружи:

«Взгляните-ка: к стальной полусфере контрольно-пропускного пункта торопится, чуть ли не вприпрыжку бежит высокий, всклокоченный мужчина. Он одет в хороший костюм, чисто выбрит, но при этом явно забыл причесаться. Типичный физик. Ба, да это сам Жан-Жак Плюи, научный руководитель проекта „Большой Протонный Ускоритель“! Он очень торопится, он нервничает, ведь сегодня главный день в его жизни. Ему то и дело звонят на мобильный телефон, Плюи раздраженно отвечает и жмет „отбой“, но тут же раздается новый звонок… Что ж, не будем ему мешать…»

В основном, поток проходящих через КПП людей имеет нарядный и официальный вид — ведь сегодня торжественный день. А смуглого черноволосого юноши эта торжественность вроде бы не касается: он как всегда в желтой маечке, узких джинсах, с наушниками в ушах буднично ныряет в приземистый блок КПП. Над входом красуется серебристая эмблема, чем-то напоминающая китайский иероглиф, — это эмблема научного центра. Ходили слухи, что художник пытался изобразить здесь два встречных потока протонов, удерживаемых магнитными полями. Правда, юноша, как ни пытался, ничего такого разглядеть ни разу не смог. Да и не разбирался он в тонкостях физики высоких энергий…

Он предъявляет охраннику пропуск третьей категории, где на пластике, рядом с цветной фотографией выбито: «Клод Фара, 28-й уровень, сектор 3–2, блок очистки». Это означает, что он работает на Ускорителе обычным уборщиком. Ведь и на самой крупной экспериментальной установке мира нужно время от времени вытирать пыль и делать влажную уборку. В ушах у юноши крохотные наушники, на лице отсутствующее выражение — для него сегодня обычная рабочая смена.

Вдоль ореховой аллеи, по которой идет уборщик, тянется причудливый бетонный нарост, под которым прячется Малый Линейный Ускоритель. Он что-то вроде первой передачи в автомобиле, с которой начинают свой разгон заряженные протоны. А вот еще один КПП и еще один охранник. Юноша снова предъявляет свой пропуск и проходит в просторную лифтовую с шестью порталами. Здесь в ожидании кабины собралось несколько человек, среди них и профессор Плюи. Рядом с ним задумчиво перекатывается с пятки на носок белый как лунь человек, очень строгий на вид — это мсье Фурналь, шеф отдела младшего обслуживающего персонала. Он тоже нервничает. Юноша-уборщик, предварительно достав из ушей наушники, почтительно здоровается. Мсье Фурналь отвечает легким кивком головы. Звучит мелодичный джингл — прибыла кабина лифта. Все заходят внутрь, нажимают кнопки своих уровней. Лифт летит вниз стремительно и бесшумно. Трое парней-электриков в комбинезонах с желтыми молниями выходят на восьмом подземном уровне, где сейчас разгоняется протонный бустер. Вслед за ними, на четырнадцатом уровне, кабину покидает миловидная брюнетка из команды техников, обслуживающих один из многоцелевых детекторов.

— Удачи вам, мсье Плюи, — говорит она на прощание.

Плюи любезно улыбается в ответ, но едва двери лифта закрываются, как на его лицо возвращается озабоченное выражение.

Лифт летит еще ниже. На 26-м уровне находится главный пульт управления Большого Ускорителя. Здесь выходят Плюи и Фурналь. Клоду Фара предстоит опуститься еще на два этажа. Секунда, вторая — и он на месте. Опять вставляет капсулы наушников в уши, выходит. Перед ним — огромный, набитый железом и пластиком зал, где снуют техники вспомогательной службы: здесь генераторы, электрощиты, отопление, циклопические турбины вентиляции.

Клод пересекает зал, проходит в дальний конец, и заходит в отгороженный угол, это его «рабочий кабинет»: небольшой, оклеенный постерами французских и арабских поп-музыкантов закуток, где стоит уборочная машина-пылесос, напоминающая миниавтомобиль с открытым верхом, а также стеллаж со всевозможными мастиками, пластиковый резервуар с жидким мылом, допотопный шкаф, где хранятся ведра, швабры и прочие орудия труда. Хотя это и «блок очистки», здесь не очень уютно и не очень опрятно. Вон, валяется на полу открытая туба, откуда рассыпался по комнате белой поземкой чистящий порошок — юноша не торопится его убирать.

А сверху, сквозь толстые бетонные перекрытия, доносится неприятное жужжание, поднимающееся временами до дикого разбойничьего посвиста. Это работают электромагниты в Большом Ускорителе. Кольцо Ускорителя проходит как раз над этим участком вспомогательной службы, и с этим юноша-уборщик уж точно ничего поделать не может. Даже при всем желании. Этот шум и оправдывает его привычку не расставаться со своими наушниками.

Он не спеша переодевается, берет пачку сигарет и идет в курительную комнату, снабженную мощной «вытяжкой», кондиционером и огнеупорными стенами. Эта курилка — единственная на шесть или семь уровней, вообще-то с курением в «Ведьмином Котле» строго.

На стене рядом с обычными часами висит электронное табло, отсчитывающее в убывающем порядке время, оставшееся до пуска Большого Ускорителя. Когда его три с лишним месяца повесили сюда, оно показывало где-то в районе 2300 часов. Сейчас на нем мигают цифры 1:56. Почти два часа до пуска. Клода Фара это не очень волнует. Он докурит свою сигарету, выкатит моечную машину из каморки и начнет работу. Работа тут непростая. Например, его машину специально сконструировали где-то в Японии. В тоннеле ускорителя должна царить идеальная чистота, что-то в районе одного миллиграмма пыли на кубический метр. Этот аккуратный миниавтомобиль одновременно и пылесосит, и моет, и сушит, и обрабатывает антистатиком, и сам себя проверяет — у него спереди и сзади стоят электронные анализаторы, которые каждую пылинку в радиусе десяти метров чуют и даже точно знают, где она находится… И это только — вы вдумайтесь, вдумайтесь — только машина для уборки!..

А сам ускоритель! Двадцать семь километров первоклассной стали и самой совершенной электроники, какая только существует в мире… Говорят, тут несколько тонн золота и платины. И какой-то ультрапластик, над созданием которого бились несколько лабораторий и который по стоимости вышел все равно что золотой. Говорят, если нарезать эту трубу на кружочки толщиной в сантиметр, как колбасу, то даже один-единственный такой кружок потянет на тридцать тысяч долларов! Как новенькая «Ауди» в хорошей комплектации…

Да, повезло ему с этой работой, что и говорить. Во всем Флердюви — арабском районе Бозонеля, где Фара родился и прожил без малого двадцать шесть лет, никто не работает в научных институтах — устроиться туда непросто даже белым, не говоря уже о марокканцах, пусть даже натурализованных. Но одна из тетушек Клода служит прислугой у мсье Плюи, причем очень давно, еще с 80-х, вот она и замолвила словечко за племянника, а Главный ученый в нужный момент поставил свой росчерк на нужной анкете…

Да, вот так все оно и вышло. И Клод, конечно, старается не ударить лицом в грязь — во всех смыслах. Старается, видит Аллах. Единственное, что он себе позволяет «не по уставу», так это слушать музыку во время работы. Наушники здесь запрещены, как и синтетическая одежда, и металлические пуговицы, и даже почему-то контактные линзы. Но восемь часов тишины — а тишина здесь, в тоннеле, просто мертвая — это для Клода слишком. Да и ничего тут такого нет, ну наушники, и что? Вон, Люси, уборщица из соседнего сектора, она постоянно в линзах ходит, только никому не говорит об этом. Прячет их в кармане, а когда идет в тоннель, тогда и надевает. Клод тоже старается не попадаться начальству на глаза в наушниках, и все друг другом довольны. А мсье Плюи он очень благодарен и даже каждый день обещает себе за него молиться, но потом забывает…

…Ну а что касается Жан-Жака Плюи, то он сейчас обуреваем совсем другими чувствами. Нервы напряжены до предела, по спине стекают капли пота, его сжигает нетерпение и желание поскорей приступить к эксперименту. Когда начнется работа, нервничать некогда. Семь из восьми предварительных ускорителей уже запущены, на восьмом — двухкилометровом суперсинхротроне, — заканчиваются последние проверки, через несколько минут можно будет начать разгон.

Плюи даже не сел за пульт управления, на который каждые полминуты поступают сведения о результатах тестирования сверхпроводящих магнитов, он обходит его нервно-задумчивыми кругами и грызет ногти.

Все идет хорошо. И все получится. Плюи никогда не относился всерьез к истеричным выдумкам о «черных дырах», взрыве сверхновой и конце света. Детский лепет. А что касается отдаленных последствий, то тут никто и никогда не сможет все предугадать заранее. Откуда знают первопроходцы, что откроется за очередной горной грядой?

Заботили его другие вещи, куда более приземленные: модернизированная в марте электросеть на одном из детекторов, а также капризная криогенная система Большого Ускорителя… и удача, конечно. Без удачи проект стоимостью в несколько десятков миллиардов долларов, даже выверенный до последнего знака после запятой, может… Впрочем, нет, не может! Все будет нормально, он даже вчера сходил в костел и зажег лампадку…

Ирак. Усиленный взвод на марше

Снаружи потемнело, поднялся горячий ветер, бросающий пригорошни песка в пулестойкое стекло, значит, ничего хорошего — скоро разыграется настоящая буря… Ну а внутри пятитонного «Лейви» и так сущий ад. И получаса никто не высидит в этой раскаленной стальной коробке. Никто, кроме рядового первого класса Шона Смита-младшего, прирожденного водилы, парня на все руки из штата Кентукки. Капитан Маккойн, и Санчес, и Фолз, и Прикквистер, все давно ушли — кто на броню, под не приносящий прохлады ветерок, кто в грузовик, а Смиту хоть бы хны: сидит потный, лоснится, скворчит, как бостонский окорок с фасолью на сковородке, и только знай себе рычаги двигает да жрет свое печенье. В таком же положении еще Барт, который двигает рычаги в раскаленном нутре «Абрамса», да Джелли, который ведет второй БТР. Они водители, им так положено, да и деваться, в общем, некуда. Ничего, скоро ветер усилится, закрутятся колеса жесткой, как наждак, пыли, и все остальные перцы полезут обратно внутрь, еще и люки задрают…

Чем дальше они забираются на запад, тем хуже дороги. Если приглядеться, то видно, что когда-то здесь был хороший бетон на гравийной подушке, еще при короле Фейсале укладывали, наверное. Сейчас просто яма на яме, уж лучше бы обычная грунтовка. Сразу видно, что западное направление в этих краях, мягко говоря, не востребовано. Если в Европе запад ассоциируется с пятизвездными гостиницами, хорошими автомобилями и автобанами, то здесь, в арабском мире, это всегда глушь и пустыня, задворки мира, и в общем, понятно становится, почему они нас так терпеть не могут… Хотя, может, вся штука в том, что они идут не точно на запад, а на северо-запад! Это меняет дело…

Шон усмехнулся.

Теоретически Смит, конечно, мог бы стараться объезжать ямы и рытвины, но на практике это нереально: невозможно крутить руль каждую минуту и ехать не по прямой, а «змейкой». Иногда сверху стучат прикладами: ты совсем охренел, что ли, нельзя полегче? А Смит знай себе жрет печенье и улыбается. Да и «Лейви» любые ямы нипочем, у него независимая подвеска, конечно, не для удобства экипажа, а для точности стрельбы на ходу.

Справа показалась раскачиваемая ветром финиковая роща, за ней — назидательно поднятый белый перст минарета, как предостережение: сидели бы вы, янки, у себя дома!

«Броник» аппетитно хрустит остатками дорожного полотна, дрыщет из-под колес бетонной крошкой прямо в морду штабному «Хаммеру» и знай мчит вперед. Ну чисто коняка… Заметив впереди подходящий булыжник, Смит спецом наехал на него правыми колесами, прогнал через весь ряд, а потом увидел в заднюю камеру, как суетливо дернулась в сторону лупатая морда «Хаммера».

— Не будешь под ногами путаться, крысиный хвост, — сказал Смит, хотя это он «путался под ногами» у «Хаммера», и это показалось ему настолько смешно, что он захохотал, точнее, раскрыл рот, но тут же подавился смехом…

Бозонель. Научный центр. Большой адронный коллайдер

«Что-то сегодня они суетятся, как муравьи, эти лысоголовые», — думал Клод Фара, проезжая на своей моечной машине вдоль огромной серебристо-синей трубы ускорителя. Потолочные светильники отражались в хроме и полированной стали, бросали пульсирующие блики на стены изогнутого бетонного тоннеля, уходящего в ослепительную бесконечность. В ушах звучал сладчайший голос Зуйры Айяль, поющей о дождях любви, что омывают сады вечности. Глаза у Клода Фара слезились — то ли от резкого света, то ли от восхищения.

Он работает здесь полгода, время вполне достаточное, чтобы привыкнуть к чему угодно. Но каждое утро он замирает, пораженный размерами этого чудовища. Чтобы обойти его — просто обойти быстрым шагом, ничего больше не делая, — ему понадобился бы весь рабочий день, а то и два. Если не три…

Доехав до шестого стыка на трубе, где он развернулся в прошлый раз, Фара включил вакуумную установку. Никакого гула он не услышал — во-первых, он был в наушниках, а во-вторых, вакуум работал практически бесшумно, и его можно заметить только по трепетанию резиновых полосок внизу кожуха.

На табло анализатора светилась литера «D» — это означает, что еще грязно. Когда загорится «C», можно будет переходить к следующему участку. Всего он должен убрать тысячу двести квадратных метров площади — это сектор «3–4», его зона ответственности, как выражается мсье Плюи, начальник по науке, один из этих лысоголовых. Фара уже успел раз пройтись с машиной по всей площади, но пыль собирается быстро, и, чтобы не дать ей расплодиться, приходится делать, как минимум, четыре рейса в день.

Фара развернул машину, включил режим мойки и направился обратно к шестому стыку, откуда недавно начал свой маршрут.

Сидя в открытой кабине машины, он передвигался по бетонной дорожке, ограниченной со стороны трубы ускорителя предупреждающей желтой линией (Зуйра поет о маленьком доме на восточном склоне горы), а с другой стороны узкоколейкой, по которой разъезжают техники. Здесь много закоулков, где любит собираться пыль и всякий мусор, но для этой машины нет ничего невозможного, она, если надо, высосет сигарету изо рта у дежурного, который сидит по ту сторону бетонной стены. Техника космического уровня, ничего не скажешь… Да. Как и все здесь. Загвоздка лишь в том, что назначение всех этих технических чудес остается для Клода Фара загадкой. Ну, понятно, например, если это «Ауди» — сел и поехал. Понятно, если это ракета, на которой можно куда-то улететь или, что еще лучше, обрушить ее на голову каким-нибудь отморозкам вроде американского президента. А это многокилометровое чудище, свернувшееся кольцом на стометровой глубине, словно стальной змей, кусающий себя за хвост, — оно зачем?

Мсье Плюи говорит о каких-то протонах, которые будут разгоняться и сталкиваться внутри ускорителя. Разгоняться и сталкиваться. Да. Не смейтесь, он именно так и сказал. И больше ничего этот змей делать не будет — вообще. Обычный человек до такого не додумается, это уж точно. Это надо быть лысоголовым, окончить два университета и, в конце концов, свихнуться на своей науке, чтобы потратить сотни миллиардов долларов на такую игрушку. Разгоняются, понимаете ли, и сталкиваются… Видно, ученые, которые строили эту штуку, были парнями чудаковатыми, «с ромашкой в ухе», как выражается тетушка Эйнаб, — только на самом деле не в ухе, конечно, а сами понимаете где. Попробовали бы лучше помыть столько метров, сколько он моет! Нет, только языками горазды чесать!

За тридцать минут до старта — контрольная видеоконференция всех подразделений, участвующих в испытаниях. Все на местах, все готовы. Плюи пригладил рукой растрепанные волосы, улыбнулся в экран команде Малого линейного ускорителя:

— Загоняйте шары в лузу, ребята. Поехали!

Все время, пока шел предварительный разгон частиц, он провел в дальнем углу операторской, у кофейного автомата, что-то тихо обсуждая с Главным конструктором и вливая в себя чашку за чашкой крепкий эспрессо. Иногда от пульта доносился голос дежурного инженера:

— …Пошла инжекция в синхротрон!

— …Пошла инжекция в бустер!

— …Инжекция в суперсинхротрон!..

Он вернулся к пульту за три минуты до старта. Дежурный молча кивнул: все идет как надо.

— Обратный отсчет, — объявил Плюи в микрофон.

Стало тихо. Только механический голос синтезатора, с преувеличенной четкостью отмеряющий оставшиеся секунды, прыгал в тишине, словно мячик.

— …два… один… ноль.

Началось. Открылись невидимые шлюзы инжекторов, поток частиц ворвался в левый контур кольца Большого Ускорителя, постепенно разгоняясь до околосветовой скорости. Через двадцать секунд открылся второй шлюз, наполняя правый контур, где частицы неслись в противоположном направлении. Пол под ногами загудел. Плюи увидел, как волосы на затылке дежурного инженера зашевелились и встали дыбом. Это не страх, не ужас, это поле сверхпроводящих магнитов, которые яростно ревут сейчас за бетонными стенами тоннеля. На шкалах энергодатчиков начинается свистопляска цифр: значения вырастают на целый порядок каждые четверть минуты.

Но еще рано.

— Ноль восемьдесят четыре ускорения, — объявляет дежурный.

Главный конструктор мсье Жераль вдруг поднимает указательный палец: что-то не так. Скачок температуры в системе охлаждения. Плюи, сложив руки на груди, мрачно наблюдает за показаниями приборов. Нет, кажется, температура опять вошла в норму…

— Ноль девяносто восемь ускорения.

Плюи командует в микрофон:

— Всем детекторам приготовиться… Первый, ваш выход.

— О’кей, — ответили на первом детекторе.

— Есть единица, — произносит дежурный внезапно севшим голосом.

Есть.

Частицы на противонаправленных контурах разогнались до проектной скорости, приближающейся к скорости света. В напряженной тишине истекают последние секунды, возможно разделяющие две эпохи в истории человечества. Плюи морщится, словно тяготясь невольной торжественностью момента, и голосом спокойным и твердым говорит:

— Открыть контуры в зоне первого детектора. Пошел контакт. С Богом, дети мои…

На восточной стене зала вспыхнула панель, где дублируются показания приборов первого детектора. Побежали цифры. Зал взорвался криками и аплодисментами: есть! Мы смогли! Мы сделали это! Кто-то из женщин восторженно завизжал, словно это поп-концерт… Потом все взгляды как-то сами собой устремились на Жан-Жака Плюи. В этот исторический момент, момент своего триумфа, он стоял у пульта, сунув руки в карманы брюк и угрюмо… нет, даже мрачно, убийственно-мрачно смотрел поверх голов на восточную стену, где сияла панель первого детектора. Кто-то обернулся, следуя за взглядом Плюи. Последовал удивленный возглас. Обернулись еще несколько человек. Аплодисменты постепенно стихли. Вся научная и техническая обслуга Большого Ускорителя вперилась взглядами в приборы детектора. Там творится что-то непонятное. Страшное…

— Куда? Куда оно ползет? — воскликнул кто-то.

Литера «D» на дисплее замигала, оповещая Клода о том, что анализаторы готовы принять его работу. Спустя секунду, ясным мусульманским полумесяцем загорелась литера «С». Клод развернулся у шестого стыка и поехал к себе. В конце концов, никто не может запретить ему выпить чашечку кофе. Времена рабского труда на плантациях давно ушли в прошлое!

Когда он подъезжал к своему закутку, потолочные светильники вдруг погасли и тут же снова зажглись, но уже вполсилы.

«Опять сбой в электросети, — подумал он. — Или перегрузка…»

Светильники мигнули снова.

Он не успел додумать, потому что через наушники, заглушая нежный голос Зуйры Айяль, прорвался нарастающий вой. Он поднимался выше и выше, переворачивая внутренности и выталкивая глаза из орбит. Весь тоннель, сверху донизу, сотрясли одна за другой несколько волн мелкой дрожи. Клод увидел, как заходили ходуном на бетонных основаниях опоры трубы ускорителя.

«Может, землетрясение?!..»

Но землетрясений в этой части земного шара не бывает.

Он сорвал наушники и непроизвольно открыл рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки. Машина наехала на стеллаж, покорежив анализатор. Клод затормозил. В тревожно мигающем свете его лицо с широко открытым ртом и выпученными глазами казалось лицом безумца. Он мертвой хваткой вцепился в руль.

Далеко позади тоннель прорезала долгая синяя вспышка. В ее свете Клод увидел, как из трубы ускорителя пополз тяжелый, тянущийся к полу дым. Надо бежать! Но он не мог оторвать руки от руля. Вой достиг, казалось, высшей своей точки, и в этот момент тоннель тряхнуло так, что моечная машина ударилась о бетонную стену.

Застряв между машиной и стеной, он лихорадочно пытался выбраться, и в то же время отчетливо видел, как провисает и надламывается участок трубы между двумя стыками, расположенный прямо перед ним. Истончившаяся от нагрузки сталь словно набухает внутренним светом, выпячивается вперед тонким пузырем… и с невероятным грохотом лопается. Оттуда под давлением прет густой и блестящий, как брюхо сардины, кисель.

«Гелий», — проносится в мозгу у Клода.

Он инстинктивно вжимается в бетонную стену и вдруг видит рядом, на расстоянии вытянутой руки, разлом, ощеренный разорванными прутьями арматуры. Из разлома бьет яркий белый свет, и кажется…

Нестерпимый вой стал тише и словно прозрачнее. Клоду показалось, что за ним, словно в другом — звуковом — разломе он услышал знакомый шелест жестких пальмовых листьев.

Женский голос в дальнем конце зала тихо выдохнул: «Боже мой!..»

— Не понимаю, — произнес над самым ухом Плюи главный конструктор, с близоруким прищуром вглядываясь в панель. — Так не бывает. Шестьсот тераэлектронвольт!..

— А мы рассчитывали всего на сто шестьдесят, — кивнул Плюи.

— Но это же…

— Уже семьсот восемьдесят тэв, — сказал Плюи, с убийственным спокойствием следя за показаниями приборов. — И значение непрерывно растет. Очень быстро.

— Может, эти ваши протоны, вместо того чтобы столкнуться и разлететься подобру-поздорову, решили в звездные войны поиграть? — резко спросил Жераль. Он заметно побледнел. — Вы понимаете, что это жесткое излучение? Что мы с вами практически в открытом космосе — только без скафандров?

— Будь это так, при таких значениях мы с вами уже успели бы лишиться всей слизистой и кожных покровов, — ответил Плюи. — Да и кровяных телец, пожалуй, тоже… Следовательно, мы не могли бы с вами разговаривать.

— Но что тогда?.. Приборы врут?!

— Потрудитесь взглянуть на наши энергодатчики. Те же значения. Приборы в порядке.

— Так в чем же дело? — воскликнул мсье Жераль. — Куда уходит энергия?

— Не знаю, — отрывисто сказал Плюи. — Восемьсот сорок тэв. Нет, уже восемьсот пятьдесят… Отключайте магниты. Ускоритель на холостой ход. — Он сглотнул и добавил: — Эксперимент закончен.

В операторской началась сосредоточенная работа: бесшумно нажимались кнопки, щелкали тумблеры, отдавались короткие команды и поступали столь же короткие доклады, гасли дисплеи, с тяжелым вздохом умолкали отключаемые приборы. Все шло четко — действия персонала во время срочной остановки ускорителя были хорошо отрепетированы.

Научный руководитель проекта похлопал себя по карманам, потом посмотрел на пульт, где оставил записную книжку. Книжки на месте не было.

— Эй, кто взял мою книжку? — крикнул Плюи.

Ирак. Усиленный взвод на марше

В штабном «Хаммере» кроме кондиционера есть также холодильник с содовой и бурбоном, а в перчаточном ящике лежат две или три сигары, оставшиеся от полковника Гамильтона, большого любителя красивой жизни. Заманчиво, ничего не скажешь. Командир взвода капитан Маккойн мог бы сидеть здесь, в прохладном салоне, даже должен был сидеть, поскольку там рация, местная связь, да и новое предписание вышло в апреле, запретившее офицерам передвигаться в составе колонны на виду у возможных снайперов.

Но капитан любил сидеть на броне или в продуваемом кузове грузовика, как сейчас, под защищающим от солнца тентом, так он чувствовал себя привычней: обзор лучше, к тому же личный состав под рукой, а значит, и за дисциплиной следить сподручнее. Мако — бывалый морпех, морской дьявол с перепонками между пальцев, как здесь говорят, и плевать ему на это предписание. Две военные кампании, больше полусотни боевых операций на выезде, в большинстве из которых он командовал группой и, кстати, ни разу не облажался. В обычном армейском подразделении этого послужного списка ему, пожалуй, хватило бы, чтобы именоваться полковником Маккойном и даже, возможно, командовать бригадой. Но в морской пехоте сделать карьеру гораздо сложнее… Потому что здесь постоянно смотришь в лицо врагу и, без всякой там дипломатии и хитроумного политеса, надираешь ему задницу, чем Маккойн и занимался последние восемнадцать лет. И, надо признаться, ему эта работа нравилась.

— Матрос Прикквистер! Сержант Санчес! — гаркнул Мако так, что грузовик тряхнуло. — Что там у вас опять такое?

Из угла, где сидит сержант, давно уже доносится характерный тонкий реготок, на который в общем-то можно и не обращать внимание. Как говорится, пока солдат смеется — враги плачут. Но смех Санчеса раздражает капитана. Мако никак не может взять в толк, откуда у этого грубоватого парня шести с половиной футов росту, абсолютно здорового и нормального, без всяких модных отклонений, к тому же одного из лучших снайперов в дивизии, — откуда у него такой визгливый бабий смех. Когда сержант Санчес не смеется, он говорит обычным голосом, как все мужики, басит даже. А стоит его рассмешить… ну, будто в животе пищалка какая-то дурацкая включается. Очень раздражает.

— Что там у вас? — повторяет Мако.

— Прикквистер опять травит свои байки, сэр! — чеканит с места Санчес обычным голосом. — Разлагает боевой дух в отделении и спорит со старшим по званию!

— Какие еще байки?

— Будто бы айраки лучше американцев!

— Матрос Прикквистер!

— Да, сэр! — отзывается Карл Прикквистер, худощавый яйцеголовый новобранец, неведомо как ухитрившийся пройти жесткий отсев в калифорнийском лагере подготовки. В отделении у него кличка Студент или Умник.

— О чем вы говорили с сержантом Санчесом?

— Я сказал, что на территории Междуречья зародилась человеческая цивилизация, сэр, — в своей тихой неторопливой манере объясняет Прикквистер, так что невольно поворачиваешься к нему в профиль, чтобы расслышать. — И первые города появились именно здесь, сэр. Когда наши предки еще жили в пещерах, здесь уже торговали на бирже, сэр. И здесь были очень сильные и смелые воины — марбеки, они могли биться один против ста врагов…

— Какое еще Междуречье, матрос Прикквистер? Какие марбеки? Может, еще Персию вспомните? Самураев? Или сказки тысячи и одной ночи? — недовольно сказал капитан Мако.

— Персия — это Иран, сэр, — робко поправил Умник. — А самураи жили в Японии…

— Отставить разговоры! — рявкнул Маккойн. — При чем здесь Иран и Япония? Мы находимся в Ираке! Запомнили? Повторить!

— Так точно, сэр! Ирак, сэр! — выкрикнул Прикквистер.

— Еще раз!

— Ирак, сэр!

— Когда мы в Штатах тратим миллиарды долларов, чтобы спасти людей на другом конце земного шара, в Ираке травят и губят собственный народ! Вам понятно, матрос Прикквистер? Повторить!

— Так точно, сэр! Травят и губят собственный народ!

— И хотя мы пришли к ним на помощь, три дня назад они убили четверых наших парней и чуть не переколошматили всех остальных!

— Так точно, сэр! Они убили наших ребят и должны за это ответить!

— Вот так-то. А когда вы еще сосали мамкину грудь, матрос Прикквистер, сержант Санчес уже стрелял окурки в школьной уборной и носил кличку Бульдог, — сказал Маккойн, уже мягче. — Вспомните это, когда в следующий раз захотите с ним поспорить, хотя, возможно, он и не очень силен во всяких книжках…

Морпехи с готовностью заржали.

Санчес по кличке Бульдог, оскалившись, в упор рассматривал худосочного Прикквистера, словно прикидывая, с какого края его начать есть. Маккойн знал, что тот у сержанта в «черном списке», и совет, который он только что дал, на самом деле был добрым советом, его следовало принять всерьез. Только Прикквистер, к сожалению, не хочет это понимать…

Впереди взвизгнули тормоза. Маккойн увидел, как штабной «Хаммер» вильнул в сторону, чтобы не угодить под камень, вылетевший из-под бронетраспортера. Он успел подумать что-то о местных дорогах и об уровне местной цивилизации… а потом внизу, под самым грузовиком, с ревом и гулом вздыбилась земля.

«Фугас», — молнией промелькнуло в голове капитана Маккойна.

Бозонель. Научный центр. Большой адронный коллайдер

Такой выдалась для «Ведьмина Котла» и его Большого Ускорителя минута славы, а может, и позора. Сейчас здесь воцарилась неразбериха: физики лихорадочно обсчитывают полученные данные, технари проверяют оборудование, Главный конструктор пытается найти причину утечки энергии. Плюи до трех пополудни держал ответ перед советом директоров, потом убил час с лишним, обтекаемо выступая перед прессой в конференц-зале.

— Да, можно считать, что эксперимент приостановлен, но это не означает неудачи…

Только после этого он, совершенно вымотанный, смог вернуться в свой кабинет, куда уже были доставлены все готовые к этому времени результаты расчетов и проверок. Он запер на ключ дубовую дверь, отключил все телефоны, кроме телефона секретаря, и воткнулся в бумаги.

Рабочий день для большей части персонала закончен, люди переодеваются, созваниваются с детьми, спрашивают об оценках в школе и спешат, спешат домой.

— …До сих пор не могу прийти в себя. Люк сказал: еще секунда-другая, и мы все взлетели бы на воздух…

— И я тогда подумала, что все-таки правы были, видно, эти сумасшедшие, которым мерещился конец света.

— Вот едва и не накликали на нашу голову… Кстати, чуть не забыла: у моей младшей послезавтра день рождения, она просила пригласить твою Софи. И ты бы заодно заглянула в кои-то веки… Ты как?

В половине девятого вечера к Плюи зашла секретарь:

— Со мной разговаривал начальник отдела охраны, мсье. Один из наших работников не вышел из корпуса после окончания рабочего дня. Какой-то уборщик, Клод Фара…

— И что? — буркнул Плюи. — Я должен заниматься этим вашим уборщиком?

— Конечно, нет. Я уже поставила в известность мсье Фурналя.

— Вот и прекрасно.

— Он вернулся сюда вместе с несколькими своими служащими и обыскал все уровни с 26-го по 28-й. Его нигде нет. Вдобавок пропало кое-что из его инвентаря.

Плюи внимательно осмотрел девушку, заглянул в ее стального цвета глаза, затем громко выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Я не понимаю, — сказал он, сдерживаясь. — Какое отношение все это имеет ко мне? Именно ко мне, и именно сегодня?

— Мсье Фурналь просит вас спуститься к нему на 28-й. Он говорит, это очень важно. — Секретарь помолчала и повторила: — Мсье Жераль уже там…

— Вот даже как!

Через четверть часа Плюи нашел Фурналя в каморке уборщика. Рядом с ним находились Главный конструктор мсье Жераль и двое сотрудников охраны.

— Осторожнее, пожалуйста, — предупредил Фурналь. В его обычно безукоризненном белом проборе сейчас имелись кое-какие нарушения. — Не наступите.

Плюи посмотрел себе под ноги. На полу каморки когда-то, видно, был рассыпан моющий порошок или что-то в этом роде. Сейчас эта россыпь прерывалась широкой дугой, словно порошок сгребли какой-то длинной рейкой или очистили пылесосом.

— Здесь даже пылинки не осталось, мсье, — сказал Фурналь, подсвечивая пол фонариком.

— Что за глупости… — начал было Плюи.

И осекся.

У правой стены, там, где заканчивалась дуга, стояла уборочная машина. Плюи видел ее раньше: похожий на футуристический автомобильчик агрегат лимонно-желтого цвета, партия которых была заказана в Японии несколько лет назад специально для нужд Центра. Корпус машины пересекался с траекторией дуги, и… собственно говоря, там, где прошла дуга, от машины не осталось ничего. Ровным счетом. Корпус оказался аккуратно располовинен плавной вогнутой линией.

— А где вторая половина? — спросил Плюи. И тут же понял, насколько глупо прозвучал вопрос.

Второй половины не было. Нигде. На срезах не осталось ни малейшей заусеницы, словно здесь хорошо поработали напильником, на пластмассовых деталях — ни трещины. Даже колесо, попавшее под обрез, выглядело так, словно его специально готовили для изучения внутреннего устройства. Черенок швабры, тоже оказавшийся в зоне дуги, был срезан так же плавно и безукоризненно.

И, главное — нигде никаких следов уборщика. Охрана успела обзвонить всех его домашних и друзей. Уборщик как сквозь землю провалился.

— Чертовщина какая-то, — сказал Фурналь, словно оправдываясь перед начальством.

Плюи обессиленно присел на корточки, провел рукой вдоль вогнутой границы исчезнувшего порошка и зачем-то понюхал испачканный белым палец.

— «Дуга исчезновения», — негромко произнес он.

Он любил придумывать новые термины. И тут же уточнил:

— «Окружность исчезновения»…

— Я попытался вычислить центр этой окружности, — сказал месье Жераль. — Правда, размер дуги очень мал, погрешность велика, но предварительный вывод сделать можно… Она находится в зоне Ускорителя, проецируемой, конечно. Кольцо проходит как раз над нами, и центр окружности почти совпадает с его осью…

— Что ж, — проговорил Плюи. — Вот и фундамент под еще одну бредовую теорию конца света…

— Вообще-то, все это очень странно, — задумчиво сказал Главный конструктор. — Эта бесконечная череда препятствий и неполадок… Иногда я думаю, что, может быть, Ниномия и Нильсен не так уж и неправы…

Японец Масао Ниномия из института Юкавы в Киото и датчанин Хольгер Нильсен из института Нильса Бора пару лет назад написали статью «Законы природы препятствуют опасным открытиям». И всерьез предположили, что во Вселенной существуют некие силы, которые не дают происходить чудесам — тем явлениям, которые противоречат законам природы или представляют опасность для всего человечества. В первую очередь они имели в виду БАК[4]. Тогда научный мир отнесся к экстравагантной выдумке как к очередному курьезу, но постоянные погрешности, мешающие запустить БАК, укрепили эту идею. В газетах появились заметки «Бог против БАКа», а теперь и сам Главный конструктор Ускорителя задумался над обозначенной проблемой.

Жан-Жак Плюи пожал плечами:

— Жаль, что эти ребята не подсказали, под каким предлогом закрыть эксперимент, и как списать чертову уйму денег, которые на него затрачены! Мы же не может теперь просто закопать нашу трубу!

— Да-а-а, — неопределенно протянул мсье Жераль, почесывая затылок. — Какие у нас еще имеются потери?

Потери имелись. У самого Главного конструктора, большого любителя сладкого, куда-то задевались несколько коробок с монпасье — весь его запас на текущую неделю. У Научного руководителя проекта пропала записная книжка. Но это мелочи.

В нескольких местах — причем не только в секторе «3–4», но и в находящемся на противоположной стороне Ускорителя секторе «11–12» — исчезли, соответственно, пять и восемь метров многожильного кабеля. На отдельных участках ускорителя и в прилегающем к нему тоннеле отмечено незначительное повышение радиационного фона, в связи с чем были приняты меры по дезактивации помещений.

Необъяснимым образом оказался поврежден электронный блок стабилизации поля сектора «3–4», который находится в техническом отсеке. Сразу после аварии один из сотрудников обратил внимание, что в центральной консоли блока зияет сквозная круглая дыра размером с футбольный мяч. Отсутствующий фрагмент со всей начинкой найти не удалось.

И так далее и тому подобное…

Совещание у мсье Жераля продолжалось два часа. Были созданы две комиссии — одна для расследования причин аварии, вторая для устранения ее последствий. Совместными усилиями участники заседания составили текст заявления для прессы, где выражалось сожаление по поводу переноса официального пуска ускорителя, связанного с дополнительной — во избежание некоторых отдаленных последствий — отладкой оборудования.

Сразу после заседания мсье Жераль отправил секретаря в буфет, где тот пополнил запасы своего шефа, купив несколько коробок с монпасье и две плитки шоколада в придачу. О судьбе коробок, исчезнувших из ящика стола, мсье Жермаль никогда больше не задумывался, у него хватало других забот.

Так же, как Научный руководитель проекта, у которого тоже забот хватало и который в тот же вечер обзавелся новой записной книжкой.

Так же, как и одна молодая сотрудница сектора «3–4», у которой из гардероба исчезли начатый тюбик помады, неполный флакончик духов, пакетик с прокладками, запасные колготки и несколько мелких монет, оставленных на полочке. Возможно, она просто не заметила пропажи.

Тем более никто не заметил, как исчез тощий черный кот, неведомо как приблудившийся на сороковом уровне лаборатории. Его территория включала в себя просторный зал котельной и мусорный блок, где было сравнительно безлюдно и можно было поживиться мышами и остатками обедов…

А вот сотруднику охраны, у которого в тот день прямо из кобуры пропал табельный пистолет, пришлось гораздо хуже, чем остальным. Он понятия не имел, как это произошло, тем более что кобура была застегнута, и даже предохранительный клапан на ней оказался цел. Несмотря на это, его сразу отстранили от работы, приостановили действие лицензии, заставили писать уйму объяснительных, вдобавок было начато служебное расследование, которое обещало затянуться надолго.

Были и другие потери, которые вряд ли кому-то пришло бы в голову связывать с аварией в секторе «3–4» Большого адронного коллайдера. Мир слишком велик, он просто дьявольски огромен. Здесь каждую секунду что-то пропадает неизвестно куда и появляется неизвестно откуда — собственно, вся человеческая жизнь вполне исчерпывается этими двумя процессами. Но нет ни времени, ни хотя бы толики внимания, чтобы попытаться связать между собой все потери и приобретения, расплести спрятанные здесь логические цепочки, прочертить прямые и ясные линии, соединяющие между собой самые разные события, которые сложились бы в понятные всем нам слова.

Ирак. Засада

При всем огромном желании полковник Армии освобождения Ирака Амир Хашир не мог освободить Ирак. Не мог он и остановить продвижение на Фаллуджу батальонов морской пехоты США. Он даже не мог уничтожить хотя бы один взвод этих батальонов. Потому что, положа руку на сердце, вся его «армия» состояла из двадцати солдат разбитых вооруженных сил Хуссейна, шести дезертиров, трех беглецов из военной тюрьмы и пяти гражданских негодяев. И сам он никогда не был полковником — пехотный капитан, разжалованный накануне американского вторжения за воровство казенного имущества. Если бы не пришли американцы, он бы наверняка загремел под трибунал, и уж во всяком случае не смог бы нашить на мундир полковничьи погоны и возглавить армию под святым лозунгом борьбы с захватчиками. Но благодарности к амерам Хашир не испытывал, совсем напротив, хотел с ними воевать.

В его распоряжении было достаточное количество оружия и боеприпасов, которые полковник без особого труда сумел вывезти из оставшихся без охраны армейских складов. Но то были не ядерные и даже не химические склады, а его солдаты не были терминаторами. Поэтому планировать широкомасштабную борьбу с американцами не приходилось. Патрули, малые колонны, случайно отбившиеся от основных сил группы и заблудившиеся одиночки — вот все, на что мог рассчитывать Хашир. Да он и не собирался выигрывать эту войну.

— Это правда, что один американец стоит триста тысяч долларов? — спросил Бахри по прозвищу Куцый.

— Кто тебе сказал это?

— Да все говорят. Муса, Фарид, все парни.

— Тогда ты — миллионер, Куцый. Ты их завалил уже штук десять.

Куцый погружается в раздумья…

Они сидят в засаде у дороги на Эр-Рутбу, ожидая сигнала с первой «лежки», расположенной за полмили к югу. На «лежке» всего два человека, остальных Хашир собрал здесь — дело будет серьезное, нужен боевой кулак. Информатор — староста из Эль-Куфи, вполне надежен и не должен врать: от основных сил американцев отделился взвод, усиленный танком, он сопровождает каких-то экспертов из ООН. Танк — это, конечно, плохо, но международные спецы стоят риска!

— У моей сестры был жених, — Куцый ударяется в воспоминания. — Хороший парень, веселый… Помер в Назирии, ступни ему оторвало. Так он работал когда-то на одного человека, который тайно провозил шимпанзу в Саудовскую Аравию.

— Кого перевозил? — спрашивает Хашир.

— Шимпанзу, обезьяну такую, знаешь. Очень умная обезьяна.

— Правильно называется — шимпанзе.

— Ну да. За одну такую саудовцы давали по сто тысяч долларов. Очень выгодно. Только будет плохо, если попадешься. Двадцать лет тюрьмы…

Куцый носит синие тренировочные брюки, которые нашел в вещевом мешке одного американского сержанта. Сержанту они все равно уже не были нужны: Бахри срезал ему полголовы из «калашникова». Никто из отряда Хашира не носит форменную одежду, в условиях партизанской войны это совсем не нужно и даже вредно. Сам Хашир, правда, ходит в десантном комбинезоне, но он командир, ему можно.

— Про обезьян не знаю, может, и правда, — говорит он. — Среди саудовцев есть очень богатые люди, а у богатых людей бывают странные причуды. Но вот американцы могут стоить и дороже…

Хашир смотрит на Куцего из-под сросшихся бровей, и не понять: шутит он или говорит серьезно.

— И если у нас все получится, будем богатыми людьми, как нефтяные короли. Ну а не получится — двадцатью годами не отделаемся. Убьют нас. Так что выбирай, Бахри, что тебе больше по нраву: быть королем или быть мертвецом…

— Конечно, королем, — быстро определяется Куцый.

— Тогда смотри в оба и не болтай всякую ерунду, — говорит ему Хашир прежним тоном.

Куцый все понял и заткнулся. Через минуту с «лежки» пришел сигнал: идут. Шесть единиц: один танк, два бэтээра, грузовик, топливозаправщик и штабная машина. Старый Карим не наврал.

Полковник Хашир глянул на часы — два ровно — и коротко кивнул головой: охота началась. В ответ дружно лязгнули затворы автоматов. Больше никаких разговоров, каждый хорошо знал свое место и свое дело.

Хашир смотрел вдоль дороги на восток, где из низины вот-вот должны были вынырнуть лупатые морды американских автомобилей. Полковник был невысок, крепок и довольно молод, что подчеркивал его щегольской комбинезон песочного цвета, надетый на голое тело. Он держал руку на плече Сирхана, который должен был привести в действие оба фугаса, блокирующие конвой — передний и задний. Рука лежала камнем, спокойная, давящая, и, хотя полковник Хашир был таким же человеком, как все в его бригаде, от руки исходил не жар, а могильный холод — так, по крайней мере, казалось подрывнику в этот момент.

Сирхан был натянут, как струна: управлять шестью зарядами очень нелегко. Между двумя блокирующими зарядами заложены еще четыре, и каждый должен сработать с максимальной эффективностью. Нажал кнопку радиовзрывателя на секунду раньше или на две позже — и мина ценой в триста долларов взорвется без пользы… Значит, Хашир вычтет их из твоего жалованья. Это в лучшем случае… А может, вообще пристрелит.

…Хоть колонна небольшая, грохоту от нее много. Рычание двигателей, черные выхлопы, вонь отработанной горючки, даже земля дрожит… Припудренный пылью бэтээр прет первым, прет нахально, по хозяйски, за ним огромный джип, потом грузовик с солдатней, еще один бэтээр, похожий на огромного жука заправщик, танк замыкает колонну, рвет гусеницами святую землю Ирака…

Хашир вырос в этих местах, он доподлинно знает, что до прихода амеров здесь никто не поднимал такого наглого шума, не кромсал землю, которая веками лежала в тихом, неспешном раздумье, не отравлял кристально чистый воздух… И ярость ударила в голову, как заряд направленного действия: что же, будет вам, будет и грохот, и дым, и смерч огненный, и трупная вонь будет — получите под завязку все, что заслужили!

Так и вышло. Он сжал плечо Сирхана, тот нажал кнопку, и первый взрыв расколол землю, будто великан вонзил в нее огромный кетмень. Бэтээр отбросило назад, одновременно в хвосте колонны сработал заряд: фонтан огня и вздыбленной земли приподнял и развернул громаду танка. Сирхан, как опытный дирижер, в третий раз нажал кнопку, и опять удачно: оранжевая бритва рассекла «Хаммер» и опрокинула на бок.

— Огонь! — рявкнул Хашир.

С двух сторон ударили гранатометы и пулеметы. Взорвался и загорелся высоченным дымным факелом топливовоз. Вспыхнул и запылал второй бронетранспортер, в нем стал рваться боекомплект. Подбитый танк чадил, распространяя смрадный запах паленого мяса. Пулеметные очереди обрушились на грузовик, из кузова посыпались солдаты, часть бросилась к обочине, но наткнулась на плотный встречный огонь, другие просто метались по дороге, не зная, куда им деваться. Поврежденный взрывом первый бэтээр стал пятиться назад, но дорогу перегородил куцый перевернутый «Хаммер». В нем оставался кто-то живой: обгоревшая рука высовывалась из разбитого окна, пытаясь открыть дверцу снаружи.

— Бахри! К джипу, быстро! — Хашир ударил его в плечо, подгоняя.

Подбежал к гранатометчику, наводившему свою трубу на грузовик, в кузове которого уже никто не шевелился. Хашир молча показал в сторону ожившего бронетранспортера. Высунувшийся из люка солдат возился с пулеметом. Гранатометчик все понял, развернул ствол. Граната ударила в башню, проломив борт, взрывная волна и осколки, как ножницами, срезали часть головы пулеметчика и вдребезги раскурочили пулемет.

И тут сработал четвертый заряд, разворотил переднюю часть бэтээра, вздыбил и швырнул его о землю так, что из открытого башенного люка вылетели какие-то полужидкие ошметки. С этого момента американскую колонну можно было считать уничтоженной…

На дороге оставались только убитые и раненые. Бахри как истукан застыл над двумя телами в штатском, которые только что извлек из «Хаммера». Непонятно было, живы они или нет, ну да сейчас не до них, позже разберемся. Дважды рвануло — это Муса и Фарид закинули по осколочной гранате в люк танка и кузов грузовика. Остатки колонны дымили так, что, наверное, даже с их поганых космических спутников видно. Что ж, пусть любуются. Жаль только, запах горелого мяса до космоса не поднимается…

Ирак. Усиленный взвод в переделке

Вдруг заглох двигатель, просто умер безо всякой причины. Бронетранспортер резко остановился, присев на передние колеса. Рядовой Смит уставился на приборную панель, вспыхнувшую тревожными красными огоньками: масло, генератор, тормозная… Откуда-то сверху капала кровь. Смит дотронулся до лба — да, он здорово расшибся, и волосы тоже все в крови. Но, хоть убей, он не помнил, когда это произошло. «Лейви» дернулся еще раз, словно в агонии. Смит в панике ударил раскрытой ладонью по включателю зажигания — ноль реакции!

Переключился на запасной генератор, опять ударил. Ничего. Все это время со лба и носа капала кровь, а снаружи шел низкий мощный гул, от которого пятитонная машина дрожала и звенела, как рождественская елочка. Он попробовал откинуть водительский люк, но обнаружил, что его намертво заклинило и даже вдавило внутрь, словно кусок растаявшего шоколада. Он на корточках перебрался во второй отсек, где в нос ему шибанул дикий запах скотобойни. Верхний люк был откинут, из него свешивалась вниз какая-то тряпка, по которой медленно сбегала густая черная жидкость. Вверху виднелось неестественного фиолетового оттенка небо. И где-то гудело и гудело. Смит осторожно приблизился к люку, уже зная, что это никакая не тряпка, и что там, снаружи, ему предстоит узнать и увидеть еще очень много ужасного — если он, конечно, наберется духу. Обогнув лужу на полу, он на четвереньках добрался до второго люка, откинул его и осторожно высунулся наружу.

Опрокинутый «Хаммер» лежал поперек дороги, правая часть салона вмята внутрь, зад вместе с колесами будто срезаны ножом. Грузовик уткнулся в обочину, матерчатый верх изрешечен в лохмотья, из кузова наполовину вывалилось чье-то тело, словно несчастный в последнюю минуту своей жизни пытался выполнить заднее сальто. Второй БТР представлял собой обгоревший железный остов на голых ободьях. Заправщик пылал своими двумя цистернами, как погребальный костер: бензин давал гудящее, рвущееся в небо пламя, а солярка — густую жирную копоть. Чуть дальше стоял танк с перебитой гусеницей, даже не стоял, а каким-то непонятным образом полулежал, похожий на мертвую толстую женщину, у которой съехали чулки. Смит вылез из бронетранспортера, приблизился на несколько шагов и увидел воронку прямо под разорванными траками. Перекошенную башню украшало большое звездообразное пятно сажи. А на дороге лежали тела в морпеховском камуфляже «дезерт», лежали на удивление упорядоченно, будто их выстроили в цепь и срезали длинной пулеметной очередью. Смит боялся подойти ближе, боялся узнать в ком-то из них бесстрашного капитана Маккойна или Прикквистера… Или кого-то еще.

И здесь тоже гудело. От гула собиралось в тревожные складки фиолетовое небо, и бежала мелкая рябь по ярко-желтому, будто нарисованному песку, и финиковая роща вдалеке бесновалась, тряся пыльно-зелеными шапками, хотя ветра не было и в помине, и белый минарет многозначительным перстом указывал в низкое небо…

У Смита задергалась нижняя челюсть. Саддамовцы, подумал он. Боевики. Укрылись на обочине, рванули противотанковую, расстреляли взвод… И он почему-то единственный остался жив.

Но когда они успели?

Почему он ничего не слышал?

И куда они подевались в таком случае?

И… Что вообще здесь происходит?

Смит дотронулся рукой до танковой брони. Холодная. Жирная сажа осталась на пальцах.

Он ничего не понимал.

А вдруг они вернутся?

Он повернулся кругом, на негнущихся ватных ногах поковылял обратно к своему «Лейви». И здесь увидел вторую воронку от взрыва. Рядом с «Хаммером». Именно этот взрыв срезал его заднюю часть и сплющил салон, словно удар огромного молота. Смит вспомнил о камне, на который он наехал перед тем, как…

До него дошло. Это был не камень.

Не камень, черт его дери! И он сам на него наехал, спецом…

Смит заорал благим матом, хотя не услышал собственного крика. Он обхватил руками голову, вцепился в волосы… Волос не было. Головы не было. Вернее, что-то осталось, но темя и затылок оказались снесены начисто, а внутри бултыхалось уже остывшее месиво.

Рядовой первого класса Шон Смит-младший, прирожденный водила, парень на все руки из штата Кентукки, покачнулся, лицо его исказил ужас не грозящей, а уже наступившей смерти, и бездыханное тело тяжело рухнуло на дорогу.

Сквозь изрешеченный пулями и взрывами пейзаж Ирака души морских пехотинцев тяжелыми каплями просачивались в мертвые воды Стикса, и душа Шона Смита булькнула последней.

Бозонель. Жилой городок научного центра

Плюи вернулся домой около полуночи. Детей у него не было, как, впрочем, и жены. Не раздеваясь, Плюи прошел в гостиную, открыл бар, налил себе половину стакана джина, разбавил тоником, насыпал лед. Со стаканом в руке он опустился в кресло, отхлебнул и надолго задумался. Очень надолго. Со стороны можно было подумать, что он впал в ступор или спит с открытыми глазами. Но это было не так. Спустя какое-то время Плюи пошевелился и пробормотал:

— Вниз. Вся энергия уходила вниз… Будто ее излучало кольцо Ускорителя… И получилась «окружность исчезновения»? И все, что в нее попало, бесследно исчезло? А еще локальные пропажи… «Брызги исчезновения»? В самом деле, бред какой-то!

Он рассеянно глянул на стакан, словно забыл, откуда он здесь взялся, поставил его на крышку бара и встал. Затем подошел к телефону, набрал номер. К трубке долго не подходили — видно, Главный конструктор уже спал. Наконец раздался хриплый голос:

— Слушаю.

— Это Плюи, — отрывисто произнес ученый. — Извините за поздний звонок. У меня есть вопрос. На какое значение отклоняется центр той вашей окружности от проецируемой оси Ускорителя?

Мсье Жераль удивленно подышал в трубку, собираясь с мыслями.

— Шестнадцать и восемь десятых градуса. Можно считать — семнадцать. У вас появилась какаято версия?

— Возможно, — сказал Плюи. — Вы не знаете, какая точка находится в проекции Ускорителя на противоположной стороне земного шара?

— Что?! — потрясенно спросил Жераль.

— Извините, это я сам себе! — быстро поправился Плюи. — Доброй ночи.

Он положил трубку. Наполовину осушил стакан с джином. Достал из кармана новую записную книжку и ручку, что-то подсчитал. Потом принялся ходить по дому, открывать дверцы шкафов, выгребать из стеллажей книги и бумаги. Он что-то искал. Потратив на бесплодные поиски полчаса, он, в конце концов, спустился в подвал, где среди старой мебели и прочего хлама обнаружил то, что ему было нужно. Старый школьный глобус.

Плюи вернулся с ним в гостиную, прихватив по дороге из кабинета циркуль, линейку и старинный, еще прадедушкин стилет — с витой костяной рукоятью, витым набалдашником, витым перекрестьем и потемневшим от времени трехгранным клинком… Уселся в кресло. Поставил рядом недопитый джин. Пристроив глобус у себя на коленях, он отмерял какие-то расстояния циркулем на линейке, а затем прикладывал его к маленькой модели земного шара.

— Семнадцать градусов, десять или тридцать — принципиальной разницы нет, — бормотал он себе под нос. — От этого зависит только площадь измененной зоны… Главное — подтвердить сам факт! Вот здесь наш излучатель…

Он отметил карандашом на глобусе черную точку, потом обвел еще раз, и еще — так что получилось жирное пятно.

— Вот отсюда пошел сноп энергии…

Плюи встал, кряхтя, положил глобус на пол, приставил к пятну острие стилета и, навалившись, проткнул толстый картон.

— И где же мы, в конце концов, оказались?

Он перевернул глобус. Трехгранное острие вытарчивало из западной части Ирака, недалеко от Сирийской пустыни.

— Хорошо, что там безлюдная местность, — сказал Плюи и стал потягивать оставшийся джин, рассматривая торчащий из глобуса кусочек острой стали.

Ирак. Расстрелянная колонна

Уцелевшие амеры повели себя по-разному: кто-то попытался убежать в степь — тех перестреляли, как зайцев; кто-то поднял руки и сдался. Времени возиться не было, «вертушки» могли подоспеть. Поставили америкосов в шеренгу на колени, шлемы скинули, вколотили две очереди в бритые затылки. Даже раздевать не стали.

Ну а потом случилось это.

Хашир нутром почуял неладное. Он побежал… нет, все-таки пошел, бежать уже не было смысла, — к разбитому «Хаммеру» с дымящим капотом. Он еще не видел подробностей, но по застывшей фигуре Бахри, напоминающей повешенного на невидимой веревке, понимал — что-то случилось.

Гражданские исчезли! Их не было! Только что лежали два тела, недвижные и, казалось, бездыханные. А теперь исчезли без следа. За кого теперь брать выкуп?!

— Бахри! В чем дело?

Бахри стоял, нелепо задрав голову вверх, по выгнутой шее бегает кадык.

Вверху, над дорогой, бесшумно парило что-то. Огромный, взглядом не охватить, правильный овал. Словно капля повисла над дорогой — в ней, как в сферическом зеркале, полковник увидел свое перевернутое отображение с поднятой головой и рядом Бахри с выпученными в ужасе глазами, шевелящимся ртом. С первого взгляда казалось, оно зависло высоко, метрах в пятнадцати — двадцати над дорогой, но Хашир видел себя так, будто совершал утреннее омовение перед зеркалом в ванной: видел осевшие на щеках частицы копоти, шевелящиеся от дыхания волоски в ноздрях, видел разбитую дорогу под своими ногами и каждый камешек на ней, видел, как дорога загибалась и утоньшалась к краям зеркала, уходя в лиловое, будто нарисованное небо…

Полковник потерял дар речи и застыл. Бахри и другие бойцы тоже превратились в соляные столпы. Издалека, словно из другого мира, доносились звуки выстрелов: Муса и Фарид обходили поле боя и добивали раненых амеров. Любимое занятие увлекло их настолько, что они не обращали внимания на страшное видение.

И тут по гладкой, выгнутой поверхности, пробежала едва заметная рябь.

Хашир сглотнул, не в силах оторвать взгляд от зеркала. Там все осталось как прежде: небо, дорога. Только ни его, ни Бахри больше не было. Там стоял целехонький «Хаммер», рядом с ним топтались два типа в гражданском — один толстый, бородатый, с сигарой во рту, второй невысокий, похожий на мальчишку-подростка. И грузовик стоял на обочине, целый и невредимый, рядом прохаживались американские солдаты, и на самом изгибе, с краю — вытянутый искривлением зеркала танк, который вот-вот свалится на голову!

— Бежим! — истошно заорал Хашир и, что было сил, помчался в степь. Его бойцы бросились следом, как стая волков, спугнутая медведем.

— Ложись! — заорал Хашир, когда они отбежали на сотню метров. Армия освобождения Ирака залегла, взоры солдат устремились назад. Они с удивлением увидели, как из разбитого бэтээра вылез окровавленный амер и, покачиваясь, подошел к танку, зачем-то потрогал броню и двинулся назад. Самое удивительное и противоестественное состояло в том, что у него был срезан затылок! Через несколько шагов он упал, Муса, радостно скалясь, бросился к очередной жертве. За ним, меняя магазин, побежал Фарид.

— Полковник! — хрипло позвали сзади.

Хашир встряхнул головой, будто муху отогнал.

Дорога была пуста. Его люди, до предела задрав головы, смотрели в небо — растерянно и даже испуганно, как только что смотрел сам Хашир. Но, кроме легких перистых облаков, там ничего не было. И на дороге ничего не было. Амеры исчезли, испарились вместе со своей техникой. Ни танка, ни бэтээров, ни заправщика, ни грузовиков, ни трупов.

— Что это было, полковник?! — Глаза Бахри округлились от ужаса.

Хашир вздохнул. Командир должен знать больше, чем его подчиненные, иначе это не командир.

— Амеровский дирижабль, оклеенный зеркальной пленкой, для невидимости. Хорошо, что они нас не разбомбили!

— А куда делись эти… Ну, которых мы убили? Куда делся танк, грузовик? — не успокаивался Куцый.

— Ясно куда! — невозмутимо отвечал командир. — Амеры их забрали.

— А зачем они забрали Муссу и Фарида? — спросил Большой Али.

Действительно, двух бойцов нигде видно не было.

— В плен взяли! — рявкнул Хашир. — Потому что они не послушались меня и не выполнили приказ!

Больше вопросов никто задавать не рискнул.

Ирак. Усиленный взвод на марше

Его быстро привели в чувство, плеснув в лицо холодного бурбону. Смит оскалился, заскрипел зубами и открыл безумные глаза.

— Спецом! — хрипло выкрикнул он и дернулся.

— Тихо, — сказал капитан Маккойн и воткнул ему между зубов горлышко фляги. — Пей.

Смит глотнул, дернулся опять, в глазах появилась осмысленность. Он очень внимательно посмотрел на небо, перевел взгляд на склонившиеся над ним лица и мучительно вытянул губы — то ли просил еще пить, то ли хотел что-то сказать. Ему дали еще бурбону. Смит резко отвернулся, виски потекло ему за ворот. Он приподнялся на руках, сел. Осторожно потрогал голову, она была цела, только появилась здоровенная шишка на лбу. Обнаружил, что находится на обочине дороги, на заботливо расстеленном кем-то куске брезента. Вокруг — командир, Прикквистер, фельдшер Руни, еще чьи-то лица. Все выжидательно смотрели на него.

— Не помню, — сказал он еле слышно. — Ничего не помню… Что это было?

— Матрос Смит! — окликнул его капитан. — Вы в порядке?

— Да, сэр, — пробормотал в ответ Смит. — То есть… Так точно, сэр!

— Вы можете встать?

Он кивнул. Его подхватили под руки, помогли подняться. Смит встал и огляделся.

Танк, целый и невредимый, стоял у края дороги, сердито дымя выхлопами, на башне верхом сидел лейтенант Палман и широко зевал в раскаленное голубовато-молочное небо, обычное иракское небо. Буря развеялась, так и не начавшись. Рядом застыли бронетранспортеры и грузовик, целые и невредимые. Солдаты кучковались в тени машин небольшими группками, слышался смех, чей-то плеер наигрывал «Hero» Иглесиаса, тянуло табачным дымом; возле «Хаммера» возился коротышка Фил Шарки, отдирал с лобового стекла налипших насекомых и что-то бурчал под нос; за спиной у него стоял переводчик Ахмед и наблюдал, как Шарки орудует своей щеткой; размахивая зажатой в толстых пальцах сигарой, прохаживался профессор Макфлай, свободной рукой он сгреб в охапку маленького Гроха и что-то по обыкновению втолковывал ему. Кенгуру раскуривал свою трубку, а китаец, подогнув под себя ноги, сидел на куске брезента с закрытыми глазами — медитировал. Обычная картина — но было в ней нечто странное и нелогичное, и жуткое… а что именно, Смит никак не мог ухватить. Может, все дело в том брезенте на обочине, из-под которого торчат две пары ног в легкомысленных гражданских кедах?

— Я в порядке, сэр! — гаркнул он в лицо капитану Маккойну. — Просто… Мне показалось, что на нас напали саддамовцы… Наверно, я ударился головой. Этот проклятый камень…

— Все в порядке, — Маккойн ободряюще похлопал его по плечу. — Действительно, были два террориста с автоматами, наверное, смертники. Вон они лежат. Отдыхай. Через пятнадцать минут отправляемся.

Он окликнул Руни и направился вместе с ним к радистам. Кто-то похлопал Смита по плечу и сказал непонятно: «Ну, судьба твоя…» — а потом все разошлись. Один только Прикквистер остался рядом, щурился на Смита и загадочно молчал. Гудела голова, и на душе было тоскливо, вдобавок ко всему Смит не знал, что ему сейчас делать, куда девать руки-ноги и всего остального себя. Будто его подняли со страшного перепоя, а он толком и не помнит, что вытворял накануне пьяный.

— Ну, что уставился? — буркнул он.

— У тебя башка разбита, — сказал Прикквистер.

— Знаю, — огрызнулся Смит, с опаской потрогал затылок, зачем-то оглянулся. — А ты помнишь, как в нас стреляли, и все горело?

— Ты что, матрос? — Прикквистер покрутил пальцем у виска. — Неужели совсем с катушек съехал? Эти двое выскочили откуда-то, но их сразу срезали. Одного капитан, а второго — Санчес. Они даже ни разу выстрелить не успели! У тебя, наверное, в штанах горело…

— Да нет… Это я пошутил…

Шон Смит хотел было по привычке убраться в свой водительский отсек, сожрать в тишине и спокойствии пару-другую печенья, но тут только до него дошло, что ни водительского отсека, ни его бронетранспортера рядом нет. Как это так? Непорядок. Смит повертел головой и увидел свою машину почему-то в самом конце колонны. Он молча потопал туда. Прикквистер увязался за ним.

— Ты что, в самом деле ничего не помнишь? — допытывался Прикквистер. — Вообще ничего?.. И как из машины тебя доставали?

Смит не ответил. Он мог бы ответить, конечно, но ему не хотелось. Он ничего не имел против Прика, оба они здесь новобранцы желтобрюхие, обоим им тяжелее, чем другим, но Прик при этом еще зануда. Ну или не зануда, а просто парень, который любит задавать слишком много вопросов. Как прирожденный водила и механик, привыкший иметь дело со всякими железками, Смит и людей часто представлял себе в виде набора деталей, где каждая железка имела свое место и назначение, каждая крутилась или качалась, как ей было предназначено, и даже злобный мудак Санчес в этой картине мира занимал свое место — скорее всего в каком-нибудь ударноспусковом механизме. Ну а Прикквистер здесь был чем-то вроде стопорного винта: маленький и упертый. Как человек такого склада мог попасть в морскую пехоту, для Смита, как и для остальных, оставалось загадкой… Хотя, если разобраться, у Прика были и хорошие качества — например, он был умный, и всегда знал, чего он хочет, и вообще…

Но тут Смит подошел к своему «Лейви» и остановился как вкопанный.

Перед бронетранспортером, прямо поперек дороги, зияла широкая и глубокая трещина, скорее даже пропасть, в которую жидкими ручейками все еще продолжал осыпаться песок. Она начиналась у левой, западной обочины и, разрезав дорожное полотно под идеально прямым углом, уходила вдаль, выворотив с корнями несколько огромных финиковых пальм. «Лейви», верный железный коняка, застыл у самой пропасти, будто выполнял норматив на экстремальную точность.

Приоткрыв рот, Смит уставился в темный провал. Дна не было видно.

— Это что? — спросил он.

— Землетрясение, — спокойно пояснил Прикквистер. — Всего раз тряхнуло, шесть баллов как минимум. Ахмед говорит, здесь такое часто бывает, местные привыкли. А мы подумали — фугас на дороге…

— А как же я? — спросил Смит.

— Что ты? — не понял Прикквистер.

— Что! Что!.. Вот это все! — Смит пнул ногой песок и взмахнул руками, в самом деле не зная, как выразиться точнее.

— А-а… Ну, ты молодцом. Мордой в панель, отключился, ничего не помнишь. Хорошо, хоть двигатель заглушить успел… — Прикквистер подумал и добавил: — Хотя, скорее всего, он сам заглох. Все машины заглохли, когда тряхнуло.

Он выковырял носком ботинка камешек, столкнул его в пропасть и опять посмотрел на Смита:

— Кстати, у тебя никаких таких ощущений… необычных, скажем… в организме не возникло?

— Возникло… Еще как возникло! — рявкнул Смит. — Не дай бог еще раз такое привидится! Отвали от меня, Умник, а то врежу!

Прикквистер рассмеялся. Он всегда смеется, если ему пригрозить, такой уж человек.

— А вот Мако хочет на твою машину Хэкмана посадить, — сказал он. — Уж больно хорошо ты, по его мнению, головой приложился…

— Какой еще Хэкман? — Смит возмутился. — Какой Хэкман? Вон пусть на «Хаммер» его сажает, раз приспичило! Я в свою машину никого не пущу. Тоже мне, придумал!.. — Он еще раз окинул взглядом трещину и обочину, уже по-деловитому, спокойно. — Здесь спуск градусов сорок, надо объехать аккуратно. А Хэкман на нос машину поставит, гарантию даю.

Он решительно подошел к бронетранспортеру, откинул боковой люк и на мгновение застыл, словно озаренный каким-то воспоминанием или неожиданной идеей. Провел ладонью по броне, потыкал ее пальцем. Но потом махнул рукой и забрался внутрь.

Уборщик

Свист электромагнитов Большого Ускорителя в какой-то момент усилился, а потом над головой Клода разразился гром. Тысяча громов. С таким звуком могли рваться в клочья тяжелые бетонные перекрытия или раскалываться земля. Клод попытался разжать сведенные судорогой на руле руки и… Вместе с машиной провалился в воду!

Ледяная вода была всюду — сверху, снизу, снаружи и внутри него, заполняя легкие и глотку. Удивляться было некогда. Он инстинктивно разжал пальцы, отпуская руль, который тянул его вниз, отчаянно заработал руками, стараясь всплыть к поверхности. Руки были непослушными, каждое движение отдавалось болью. Лишенное кислорода тело бунтовало, а перед глазами плыли зловещие красные круги.

Потом был мучительный миг, когда, казалось, жизнь стала выходить из него с кашлем и рвотой. И далеко не сразу юноша понял, что это не жизнь, это всего лишь вода извергается наружу горькими потоками. Что он все-таки выплыл на поверхность, барахтается там, беспомощно хлопая руками, словно пытаясь взлететь. И ничего не видит, ничего, кроме метущихся вдали тусклых огоньков, которые, возможно, и не огоньки, а только отсветы боли в его мозгу.

Он поплыл наугад, отмечая про себя, что тело стремительно окоченевает на ходу, и понимая, что надолго его не хватит.

Скользкие камни.

Капельный звон, разбегающийся бесконечным эхом.

Глухая темень.

Уборщик лежал на твердой каменной поверхности, содрогаясь в кашле. Он не помнил, как выбрался из воды. Он сам был водой, пропитавшей его всего, включая хлопковый форменный комбинезон и ботинки, ничего больше не было, кроме воды, которая вытеснила его из собственного тела.

Огни пропали, потом появились снова, гораздо ближе, вместе с ними появились длинные пляшущие тени. И какое-то представление об окружающем пространстве.

Он находился в огромной пещере. Пещере? Нет, пещеры быть не могло, потому что считаные минуты назад это был 28-й уровень Ускорителя, сектор «3–4», блок очистки… Сухие и теплые тоннели, температура 20 градусов по Цельсию, чистота, как в операционной…

Или Ускорителя больше нет? Взрыв? Катастрофа?

Дрожащие огни вынырнули из-за какого-то бесформенного нагромождения — уже совсем рядом! — обратившись тремя фонарями, только не электрическими, а со свечками внутри, и тремя же приземистыми силуэтами в гномьих колпаках, которые несли эти фонари в руках. Они двигались прямо на него, двигались осторожно, словно прислушиваясь к чему-то.

«Наверное, один из них — мсье Фурналь, — почему-то решил юноша. — Это спасатели! Они ищут меня. Значит, действительно произошла катастрофа…»

Раздался крик. Его увидели?

Он надеялся, что так.

Силуэты с факелами почему-то остановились и стояли как вкопанные. Огонь — это тепло. Идите же сюда, чего стоите? Пусть даже среди вас нет мсье Фурналя, пусть даже вы гномы или черти… Хоть в пекло тащите, чтобы только немного согреться! В котел с кипящим маслом, а потом обсохнуть на горящих углях…

Просто он очень замерз.

Юноша собрался с силами и поднял одеревеневшую руку.

Фигуры отшатнулись, словно он навел на них пистолет. Кто-то снова издал сдавленный вопль.

— Сюда… — тихо позвал он. А потом уронил голову на камень.

…Теперь он был привязан к двум жердям, как подбитый на охоте медведь, руки и ноги опутывала грубая веревка, во рту торчал кляп. Нижний конец жердей волочился по каменному полу, верхний удерживали и тащили за собой два типа в серо-зеленой одежде. На головах у них в самом деле были какие-то островерхие капюшоны совершенно дурацкого вида. Третий шел впереди, освещая дорогу. И, кажется, были еще и четвертый, и пятый, и еще, и еще. Потому что света было больше, а значит, и фонарей, и рук, держащих их, — тоже. Уборщика волокли через просторную пещеру, по крайней мере так казалось из-за глухого эха, звуков капающей воды и собачьего холода, царящего здесь.

Откуда-то спереди вдруг подул теплый воздух. Жерди тут же бросили, уборщик больно ударился головой о камни. И послышалась человеческая речь, впервые за все это время.

— Ну, чего тащить-то, — сказал один голос. — Какой нам с него прок?

— Чего, в самом деле, тащить-то, — отозвались другие, сразу несколько. — Какой прок?

Язык, на котором они говорили, был похож на французский примерно так же, как сам уборщик походил на своего двоюродного прадедушку, умершего в Рабате в самом начале 50-х. Тем не менее какое-то сходство имелось, юноша с пятого на десятое понимал, о чем речь. Хотя лучше бы он не понимал.

— Как это чего тащить? Тащить надо, — вдумчиво возразил второй голос. — Господин все одно прознает. Обидится, бить станет.

— Тащить не хочу, — сказал первый голос.

— Правильно, правильно. И не надо, — вторил ему невидимый хор.

— Пробить ему бошку-то киркой, здесь прямо. И бросить под камушком, сказать, что так и было. Руки-то давно чешутся.

— Чешутся, чешутся, — подтвердил хор.

Замерзший уборщик, лежащий вниз лицом на камнях, вдруг понял, что в его незавидной ситуации возможны серьезные ухудшения. Но тут опять засомневался второй голос:

— Некроманта не так просто убить, как ты думаешь. Бошку продырявишь, ага. А ему только того и надобно: обернется себе каменным змеем, будет силу из нашей земли тянуть. Ты-то, Жан Простак, рудокопом, ты в шахте работаешь, а вот сестра твоя с мужем как проживут без урожая? Кто семью ихнюю кормить станет?

— Кто? — задумался тот, кого назвали Жаном Простаком. — Да никто. Я-то уж точно не стану, своих ртов хватает.

— Верно, не станет, — согласился хор.

— А если вместе с урожаем и марганец, и медь уйдут отсюдова? Вытянет их поганый змей — что делать тогда?

— Да помирать, видно, придется, — нехотя признал Жан Простак.

— Вот-вот. Правильно. Потому тащи его наверх, к господину, дурья твоя голова.

— А господин-то чего? — опять заупрямился Простак. — Думаешь, ему ведомо, как с некромантами обращаться?

— Да уж поболей твоего знает. Вот свезет его в Женеву, а там отец Игнасий священным огнем любое некромантово колдовство побеждает. Прочтет молитву, окропит святой водой, хворосту по самые колени ему набросает. И кончится наша беда на этом, и снова наполнятся колодцы в округе. Вот так-то.

«Что это еще за священный огонь? — забеспокоился уборщик, забыв, что несколько минут назад готов был добровольно отправиться в пекло. — Какой еще хворост?!»

Кто-то засопел и закашлял над ним, зашаркали ноги. Его перевернули вверх лицом, так что уборщик разом увидел и говоривших — вон тот, с землистым лицом и носом картошкой, наверное, Простак, и выщербленный ударами кирок закопченный потолок пещеры, и уходящий ввысь колодец шахты, откуда свешивались цепи и веревки с огромными бадьями и откуда тянуло блаженным теплом.

— Ну, Маттеус, смотри, — пригрозил Жан Простак своему оппоненту, из-под капюшона которого выглядывал востренький лисий носик. — Коли не вернется в наши колодцы вода, несдобровать тебе. А я первый скажу тогда: да, это я нашел некроманта у подземного озера, это я хотел прикончить его на месте, чтоб порчу его сничтожить. Но Маттеус, скажу, не дал мне этого сделать, и теперь весь спрос только с него… А господину-то нашему начхать на все, ему воду из самого Парижа, если надо, привезут…

— Да трави наверх! Чего смотришь! — перебивая его, крикнул кому-то Маттеус.

Уборщик почувствовал, как дернулись жерди, заскрипела цепь, он опять больно ударился затылком. Потолок вдруг исчез, на его место встал грязный мокрый пол, где стояли, задрав головы, люди в странной одежде с коптящими фонарями в руках. Они угрюмо, с опаской, смотрели на него, подвешенного вниз головой и уплывающего вверх под лязг цепей. Потом чей-то факел неожиданно ткнулся уборщику в самое лицо — он едва успел отвернуться.

— Не нравится, га-а! Черный басурман! Гля, какая страшная рожа!

«Расовая сегрегация! — подумал Клод. — Так вот у них до чего дошло! Не выйдет: я в суд подам, в газеты напишу, самому президенту или даже в ООН!»

Он поднимался выше и выше. Он видел груженные породой полуразвалившиеся тележки, и штабеля просмоленных бревен, и всякий инструмент, ржавеющий в деревянных ящиках… А еще берег подземного озера, где ломались и играли отражения фонарей и где он едва не утонул минуты или часы назад. Только совершенно непонятно было, как он там оказался, в этом озере, и что все это значит.

Но очень скоро и озеро, и люди — все превратились в пятно дрожащего света посреди колодезного мрака, в котором уборщик плыл навстречу неизвестности.

Глава 2

В походе

Ирак. Усиленный взвод на марше

Теперь темп движения задавали танкисты, самые медлительные вояки во всем корпусе морской пехоты. Капитан Маккойн решил усилить авангард колонны, и теперь, увешанный «шоколадными дольками» активной защиты «Абрамс», шел в голове, а остальные машины были вынуждены приспосабливаться к его крейсерским тридцати милям в час. Раньше это бесило Смита, а теперь почему-то нет. Даже наоборот. Дорога не способствовала гонкам. Смит ехал очень осторожно, объезжая каждую рытвинку и каждый камушек, и даже находил в этом какое-то удовлетворение. Сам не знал почему. В один памятный июльский вечер 2001 года, когда ему исполнилось семнадцать, он едва не угробил отцовский пикап и дюжину пьяных гогочущих дружков в придачу, пытаясь обогнать прущий на всех парах по трассе «Мустанг». Спасло их тогда только чудо, какие-то сотые доли дюйма, — но руки потом не дрожали, никаких фобий не возникло, и за рулем Смит всегда чувствовал себя уверенно.

Зато сейчас, определенно, в мозгу что-то перемкнуло. На уровне отметки 46 под колеса бросился суслик, и Смит, который по дороге от Фао передавил тыщи этих грызунов, вдруг дал право руля и… еще чуть-чуть, точно уложил бы своего «Лейви» в кювет.

Но ему повезло — в том смысле, что камней на дороге стало меньше. В разы. Нет, дорога не улучшилась. Просто раньше там хотя бы валялись обломки бетона вперемежку с гравием, а сейчас — ни обломков, ни гравия. Голая выжженная земля, лишь изредка попадется какой камушек. И еще пылища. И ямина на ямине. Такое впечатление, что, воспользовавшись землетрясением, местные айраки сперли с дороги последние остатки покрытия.

А потом началась чертовщина.

Через тридцать километров встал грузовик, в котором ехал капитан Маккойн. Сухой бак. Перед выездом все заправились под завязку, и механик мамой клялся, что все лично проконтролировал. Полчаса ковырялись, искали течь в баке, у которого, к слову сказать, броня в четверть дюйма толщиной и какая-то запатентованная двойная защита от протекания. Ничего не нашли. А потом оказалось, что и в «Хаммере» бак опустел, и в заправщике уже не полная цистерна, а только половина… Зато солярки в соседней емкости не уменьшилось…

На 49-й отметке хлопнулся в обморок рядовой Крейч. На самом деле он никакой не Крейч, а, как это… Коу-валл-чьюк… Язык сломаешь, пока выговоришь, ну чисто индейское погонялово, только Крейч не индеец, а украинец, огромный такой лось и по-английски почти ни бум-бум. Его в лагере новобранцев с первым отсевом хотели выпереть, но оставили, потому что он единственный смог толкнуть двести десять кило — кстати, европейский рекорд какого-то там 1976 года. На него форму по индивидуальному заказу шили, специально приезжал интендант-сержант из Сакраменто, снимал мерки, потом сказал, что на каждый ботинок для Крейча уйдет по целому теленку, и на кой ляд Америке нужны такие солдаты, спрашивается, статую Свободы и ту дешевле одеть… Так вот этот Голем вдруг свалился в грузовике без чувств, словно девица из балетного колледжа, едва не задавив беднягу Прикквистера.

Прибежал из второго грузовика сержант Руни, дивизионный фельдшер и зубодер, совал ему какие-то ватки под нос. Когда Крейч очнулся, он измерил ему давление, почесал в затылке и измерил еще раз. А потом как-то неуверенно сказал, что у него то ли солнечный удар, то ли упадок сил… Упадок сил! Взвод просто лег на месте. Но Руни все-таки вогнал ему шприц декстрозы в вену. Кто-то посоветовал еще дать леденцового петушка на палочке. Ладно. Поехали дальше.

Через пару километров кто-то заметил, что Хэкман и Салливан сидят белые как полотно и вроде как тоже в отключке. Остановились. Точно: Салливан без сознания, Хэкман едва языком ворочает. Пока Руни бегал со своими ватками и тонометром, Хэкмана стало рвать, а Фил Шарки, который пошел отлить на обочину, вдруг скрутился винтом и рухнул на месте, будто его саддамовский снайпер снял. Фила отволокли в тенек, по дороге его тоже вырвало. Руни всем им вогнал декстрозы, а капитану сказал, что по инструкции в таких случаях взвод должен возвратиться на базу и сесть в карантинный бокс для выяснения причин. Мако объявил общее построение и сказал:

— Морпехи! Кто чувствует себя плохо, сделайте шаг вперед!

Никто не вышел, понятное дело, даже Смит, у которого до сих пор в голове стучал перфоратор и постоянно тянуло блевать. Что такое головная боль для морпеха? Какой морпех сознается в том, что у него кружится голова и тошнит? То-то и оно. Правда, сразу после построения Мако велел интендант-сержанту раздать каждому бойцу по четыре унции виски. Руни что-то смекнул, сделал страшные глаза и заткнулся.

Но самая неприятность заключалась в том, что из-за всех этих остановок и задержек взвод прибыл на отметку 55 на два часа позже запланированного срока. Да и насчет самой отметки 55 не было никакой уверенности — высчитывали-то ее по обычной бумажной карте, так как связь со спутниками навигации и наведения пропала. То есть совсем пропала, как ножом отрезало. Попутно выяснилось, что связи нет ни с десантниками в Аль-Бааре, ни с дивизионной рубкой, находящейся на пути в Фаллуджу, ни с Багдадом, где вторую неделю полощет ближневосточный эфир мощная штабная станция…

Уборщик

Отец Игнасий вошел в келью, закрыл дверь и вогнал в щель между коробкой и полотном маленький деревянный клин. Кельи не положено было запирать, здесь не было замков, засовов и даже щеколд, но иногда дело требовало некоторой уединенности от любопытных глаз.

Он обошел ложе, представлявшее собой низкий, грубо сколоченный помост, покрытый рогожей, наклонился и выдвинул из-под него большой, обитый железом ларец. Многие из братьев-доминиканцев все бы отдали, чтобы заглянуть внутрь знаменитого ларца отца Игнасия, где тот, согласно молве, хранил улики и вещественные доказательства против ведунов и некромантов, столь обильно расплодившихся в последнее время. Кости и когти драконов, клыки оборотней, русалочьи хвосты, даже могущественные бесы, заключенные в древних сосудах — какими только сокровищами молва не наполняла это скромное вместилище!

Однако ларец был пуст. Почти пуст. Отец Игнасий омыл руки в чаше со святой водой и только потом поднял тяжелую крышку. Он извлек оттуда небольшой и странный предмет, описать который человек Средневековья вряд ли смог бы. Маленький прямоугольный корпус из неизвестного материала — не дерево и не железо, — с надписями на незнакомом языке, крохотное, меньше фаланги детского пальца, окошко из темного стекла, а также тянущиеся из корпуса тонкие нити, словно бы сделанные из воловьих жил с каплевидными наростами на концах… И крошечная выпуклость, подобная бородавке правильной округлой формы.

Хмурясь и потея от волнения, монах вдел в уши каплевидные наросты — и осторожно нажал на «бородавку». Окошко засветилось голубым светом, там заплясали темные письмена, а в уши полилась дивная, неземная музыка, одновременно высокая, чистая и — животная, сладострастная, возбуждающая. Вот так дьявол ловит невинные души в свои страшные сети! Отец Игнасий стоял некоторое время неподвижно, внимая пению, потом решительно выдернул нити. Просто не укладывалось в голове. Если бы ему рассказали об этом волшебном устройстве, он никогда бы не поверил, поскольку глупым сказкам не место в этом мире — это отец Игнасий знал наверняка. Но вот он держит его в руках, он его осязает, видит своими глазами и слышит своими ушами. А ведь кроме этого устройства есть и другие…

Вот. Он достал еще одну вещицу. Коробка из плотного пергамента или бумаги. Она сильно пострадала от воды, покорежилась, но письмена на ней не смылись. Внутри коробки — трубочки, наполненные неведомым зельем, от которого исходит запах, в чем-то сходный с пением того волшебного устройства, — приятность и омерзение.

Или вот это устройство. Оно побольше размером, и окошко здесь пошире, и «бородавки», «бородавки»… множество блестящих «бородавок». Отец Игнасий нажал на одну из них — окошко вспыхнуло ярким светом. Недоверчиво прищурив глаза, он смотрел на мигающие буквы: «Введите PIN-код», силясь проникнуть в смысл этого послания. Потом окошко погасло. Некоторое время отец Игнасий продолжал сидеть неподвижно.

Потом он вздохнул, сотворил краткую молитву. Придвинув ближе чашу со святой водой, он один за другим опустил в нее эти странные предметы. И стал смотреть, что получится.

Ирак. Усиленный взвод на марше

— «Балтимор» вызывает «Хьюстон»… «Балтимор» на связи!.. «Хьюстон», как слышите? — монотонно повторял радист. Он прижимал к голове наушники, боясь пропустить малейший звук. — «Хьюстон», «Хьюстон»!.. Вызывает «Балтимор»! Как слышите?.. — Он повернулся к командиру: — Глухая вата, сэр!.. Ни шороха!

Капитан Маккойн, который в силу сложившихся обстоятельств был вынужден пересесть в штабную машину, сказал ему просто и доходчиво:

— Свяжись с этим чертовым «Хьюстоном»! Вызывай дальше!

За окнами тянулся однообразный унылый пейзаж, который в последние часы стал еще более унылым и однообразным. Финиковые пальмы, которыми была обсажена обочина, теперь исчезли, остались только глина, песок да сероватая растительность, слегка похожая на нашу пижму.

— А разве обед вашим распорядком не предусмотрен? — вопрошал с заднего сиденья Макфлай, обращаясь к капитану. Кажется, этот толстяк был единственным человеком во взводе, каким-то чудом сохранившим аппетит.

Он подождал ответа, не дождался, хмыкнул, потом схватил сидящего рядом Гроха за рукав рубашки — Грох заметно вздрогнул и громко воззвал к нему:

— Я, конечно, извиняюсь, герр профессор, но мне говорили, что в корпусе морской пехоты даже на передовую обед всегда доставляют вовремя. Есть такая особенность у этого рода войск!..

Профессор по возможности отклонился от него и осторожно кивнул.

— К тому же, уважаемый коллега Грох, я страдаю язвой двенадцатиперстной кишки! Мне прописан строжайший режим!

— Язву можно вылечить голоданием, — оживился Чжоу. Он был фанатом нетрадиционной медицины. — Если хотите, я распишу вам методику…

Кенгуру вышел из полудремы.

— Извините, Люк, а геморрой нельзя вылечить по этой методике? — вполне серьезно поинтересовался он.

— Голоданием? Не знаю. А вот иглоукалыванием — наверняка…

— «Балтимор» вызывает «Хьюстон», как слышите?.. «Балтимор» на связи!.. «Хьюстон», как слышите? — бубнил радист.

Радист повернулся, взглядом спросил капитана Маккойна: вызывать дальше?

— Узнайте, что там у Палмана, — сказал Маккойн.

В танке была своя коротковолновая станция и свои позывные для связи с Аль-Бааром — на тот случай, если дело дрянь и штабная машина окажется уничтожена.

Радист вызвал Палмана по местной связи. Местная связь работала, но Палман ничем их не порадовал. Он пробовал связаться с базами в Насирии и Самаве, потом просто вслепую прошелся по всем частотам: УКВ, ДВ, СВ. Эфир оказался чист, как в первый день мироздания, даже развлекательные и новостные станции не пробивались.

— Это из-за бури? — спросил Маккойн у радиста.

— Не знаю, — сказал тот. — Атмосферные помехи действительно создают шум…

— А шума нет, — кивнул Маккойн и перевел взгляд на небольшой, размером с книгу, стальной корпус станции, закрепленный над перчаточным ящиком. Потом посмотрел в окно. — И бури тоже нет.

Он хорошо помнил времена, когда радисты таскали на себе увесистые короба, от которых на позвонках появлялись наросты, получившие в военной медицине название «радиогорб». То была простая, может даже допотопная, но вполне работоспособная техника, испытанная и отработанная в настоящих войнах. Потом появились эти хай-тековские штучки, спрятанные в изящные пеналы из пуленепробиваемой стали — легкие, напичканные автоматикой, сверхнадежные. Но когда связь пропадает, то никакой разницы между допотопной и ультрасовременной радиоаппаратурой нет.

— Какие еще причины могут быть? — спросил он.

— Станция в полном порядке, сэр, — сказал радист, догадавшись, что он имеет в виду. — И у Палмана все в порядке, иначе мы бы не слышали друг друга.

— С Палманом вы связываетесь по местной связи…

— Это не имеет значения, сэр. Это «Ди-Ар-5», комплексная развертка.

«Боже мой, комплексная развертка», — подумал Маккойн. Он еще раз посмотрел на свои часы: было двадцать минут третьего. Часы на приборной панели «Хаммера» показывали шесть минут третьего, хотя их подводили на 55-й отметке, совсем недавно.

Капитан обернулся к Макфлаю:

— А сколько на ваших?

— Почти четверть, — буркнул профессор. — Слушайте, а когда мы наконец…

— Четверть чего? — перебил его Маккойн.

— Четверть третьего, если вам угодно.

По местной связи капитан опросил всех. На механических, электронных, кварцевых часах личного состава был полный разнобой — от двух ноль одной, до двух двадцати. У Шона Смита стрелки показывали два тридцать пять.

Это уже что-то новенькое, подумал Маккойн. На всякий случай он записал показания в журнал похода, после чего приказал выставить на всех часах ровно четырнадцать тридцать. Так было восстановлено единообразие, но капитан не успокоился. Подтверждались его самые худшие опасения, правда, подтверждались каким-то нелепым образом. Огромной силы подземный толчок, затем непонятная хворь во взводе, и тут же полное отсутствие связи, будто натовская Глобальная Система вместе со всеми ее спутниками-ретрансляторами, а также любые источники радиоволн в радиусе пятисот миль просто испарились… На этом участке они должны были проехать по меньшей мере четыре блокпоста, но не увидели ни одного, как корова языком слизала. А тут еще все часы спятили вдобавок.

Даже безмозглый Руни, похоже, что-то стал подозревать. Во взводе всего один радиометр (пороговыми счетчиками морпехи комплектуются только во время спецопераций, да и то батарейки из них тут же перекочевывают в навигаторы, приборы ночного видения и другие, более полезные устройства), и если он не врет, то средний фон здесь составляет 12 000 микрорентген в час. Не смертельно, хотя в сотни раз выше естественного фона и любой гражданской нормы. А судя по тому, что показания заметно уменьшаются по мере продвижения вперед, пик излучения они давно проехали. И сколько было там? Сорок тысяч? Сто? Триста? И где находился этот пик?..

— Палман докладывает, сэр, — подал голос радист. — Приближаемся к необозначенному населенному пункту, до него не больше двух километров. Какие будут указания?

Мако быстро глянул на карту. Верно, никакого населенного пункта здесь не значится, но это хотя бы легко объяснить: временное прибежище артели кустарей, добытчиков асбеста — такие поселки из наскоро обмазанных глиной хижин-шалашей возникают и исчезают слишком быстро, чтобы быть обозначенными на военных картах.

— Проходим по «форме ноль», — сказал Мако.

«Форма ноль» означает самую простую процедуру — проехали и забыли.

Радист передал сообщение Палману, искоса поглядывая на капитана. Он видел его грубое, лишенное всякого выражения лицо с коротким ирландским носом, похожим на совиный клюв, и холодными, будто сонными глазами. Мако одинаково мог сойти за бандюгу из Нью-Джерси, или водителя трака, или боксера-профессионала, вышибалу, каменщика, портового грузчика, телохранителя, хиропрактора — да за кого угодно… Если бы не капитанская форма. Мако был офицер, морпех, морской дьявол с перепонками между пальцев, и этим все сказано. Его солдатам иногда было достаточно просто видеть капитана, чтобы обрести почву под ногами. Никому и в голову не придет, что за этой бесстрастной маской может прятаться растерянность, недоумение или даже страх. Мако и сам так всегда считал. Точнее, он вообще не задумывался на эту тему, его вопросы самооценки мало волновали. Но в этот раз все сошлось таким образом, что растеряться было не стыдно даже капитану морской пехоты…

По крайней мере в одном Мако был уверен: отпраздновать победу с десантниками в Аль-Бааре им уже не светит.

Уборщик

«Черный Некромант из деревни Котлен!» — объявил глашатай. Хотя, возможно, должность этого человека с выбритой макушкой и необычайно пронзительным голосом называлась как-то иначе, но уборщику было все равно.

Глашатай встал перед святой комиссией, состоявшей из пяти мрачных типов в серых рясах и одного в белой рясе — очень приветливого и приятного на вид, и начал излагать суть дела:

— Котлен, поселок рудокопов, население двести тринадцать душ, собственность маркграфа Гийома Савойского. Уроженцы сей деревни — добрые и богобоязненные люди, никто из них никогда ранее в процессах святой церкви не участвовал… Итак, утром в Страстную Пятницу жители Котлена обнаружили, что вода начала уходить из колодцев. Уровень упал почти вдвое, а во дворах, что стоят на пригорке, влага сохранилась лишь на самом дне, перемешанная с грязью и мусором, что, конечно, делало ее непригодной для употребления. Обеспокоенные жители обратились за помощью к отцу Фернану, настоятелю приходской церкви, и тот накануне Пасхи окропил святой водой каждый двор и каждый котленский колодец, а также укрепил общей молитвой сердца и души прихожан. Однако вода не вернулась, а в праздничную ночь жители поселка слышали, как гудела и сотрясалась земля, что сочли за дурное предзнаменование.

Управляющий маркграфа Савойского, он же староста деревни Маттеус Фишль снарядил нескольких мужчин спуститься в старую шахту, которая выходит к подземному озеру, питающему все колодцы в округе, и посмотреть, что там происходит. Они обнаружили, что озеро сильно обмелело, и своими глазами видели, как посреди водной глади взметнулась исполинская длань и ударила в свод пещеры, отчего произошло трясение земной тверди, и на озере возникла огромная волна, едва не обрушившая пещеру. Когда волна улеглась, мужчины Котлена увидели, что со дна озера поднялись несколько скал, доселе там не замеченных, и на одной из них лежал этот юноша в своем бесовском наряде. При нем оказалось несколько предметов, необычный вид которых ясно говорит о том, что они служат для колдовских целей и, возможно, именно с их помощью этот молодой человек чинил вредоносное колдовство для жителей Котлена…

Глашатай умолк и подал знак своему помощнику. Тот внес в зал прикрытый тканью поднос и поставил его на стол перед комиссией. Когда ткань была сдернута, на подносе оказались мобильный телефон, МП3-плеер с наушниками и размокшая пачка сигарет «Кент». Комиссия внимательно осмотрела данные предметы, после чего приветливый монах в белой рясе спросил уборщика:

— Что вы делали в этой пещере?

В голосе звучало неподдельное участие. Хоть караул кричи. И тон доверительный, интимный, будто только два человека на всем свете — белый монах и уборщик Клод Фара — понимают, о чем тут речь, и способны разобраться в этом запутанном деле.

Ответ был готов заранее.

— Я не знаю, — сказал уборщик чистую правду. И добавил: — Не помню.

Монах кивнул, не удивился.

— Ваше имя? Имя вашего отца? Название местности, откуда вы родом?

— Этого я тоже не помню.

— Вы больны? — догадался монах.

— Да.

— Страдаете душевно?

— Да.

— Приступы падучей?

— Я не знаю.

— Видения?

Фара пожал плечами.

— Вот здесь у меня темнота, — он постучал пальцем по виску. — Мне трудно отвечать на ваши вопросы.

Свихнуться и в самом деле было немудрено. Его день или два везли на телеге и наконец привезли в «Женеву», которая на самом деле оказалась не той веселой Женевой, где жили многие приятели Клода Фара и где он сам не раз отрывался в дым, а какой-то деревней с обмазанными известью домами и узкими улочками, по которым текли реки нечистот. Отовсюду сбегались люди в чудовищных одеждах, похожие на массовку из фильмов про Ван Хельсинга. День был жаркий, но все мужчины были укутаны в толстые куртки, на ногах — плотные женские колготы, и воняло от них жутко. А у женщин выбриты лбы, у некоторых чуть не до самого темени. Жесть. Но при этом все они бежали рядом с телегой, где сидел на высоком стуле связанный Клод. Бежали, кривляясь и гримасничая, или просто стояли и пялились на него, как на инопланетянина, и орали: «Некроманта везут! Черный некромант!»

Что такое «некромант», Фара не знал. Он подозревал, что это слово тоже связано с расовой сегрегацией, но кто так нарушает его священные права человека и гражданина, понять никак не мог. И потом — где полиция? Где суды? Где, наконец, газетчики? Кому жаловаться? И вообще — куда он попал? И каким образом — не на моечной же машине приехал? Хотя именно на машине он и свалился в холодную воду!

Как только он пытался разобраться во всех несообразностях, начинала жутко болеть голова. Это было выше его понимания.

Клода долго возили по улицам на потеху публике, а потом была высокая стена, толстенные дубовые ворота, а за ними — какие-то каменные казармы и мрачная башня, по сравнению с которой панельные многоэтажки в арабских кварталах показались бы монументами безоблачного счастья. По двору бегали свиньи и козы, и сновали монахи в черных и серых рясах, у которых при виде Клода выкатывались глаза и отваливались челюсти.

Какие-то больные все, честное слово… Может, это резервация для сумасшедших? Скорей всего! А его сюда заперли как национальное меньшинство, бесправного иммигранта! Эти уроды только делают вид, что заботятся: дают пособия, оплачивают квартиру, устраивают на грязную работу… А сами ждут момента, чтобы проявить свое гнилое нутро! Правильно они с ребятами жгли машины в Париже…

Там, в башне, была полукруглая дверь, над которой, тоже полукругом, выбита надпись, по типу как вывеска бара, только не разобрать что написано — язык незнакомый, латынь какая-нибудь, наверное. Перед этой дверью юношу и сгрузили и сразу потащили внутрь. Но это оказался не бар, а самый настоящий концлагерь. Его сперва повели в подвал, назвали это место «аудиторией для бесед». Больше всего Клода поразил там мужчина, у которого были отрезаны ноги выше колен, отпилены начисто, и даже пила в углу валялась, вся в кровище, и ноги валялись там же. Такого нарушения прав и свобод Клод даже представить не мог. Уж лучше бы его родители вообще не переезжали в Европу! Такая мысль впервые пришла Клоду в голову. Мужчина лежал, прибитый железными костылями к широкой лавке, на которой, по всей видимости, и производилась ампутация, и о чем-то быстро рассказывал, его дрожащая бороденка так и ходила вверх-вниз. А рядом за столом сидел монах и записывал каждое слово.

Потом Клода повели наверх и заперли в тесной каменной комнатушке, больше похожей на шкаф. Юноша был настолько вымотан и испуган, что даже не удивился, обнаружив, что делит эту жалкую площадь с еще одним несчастным. Того звали Паоло, он был настоящий сумасшедший, в лучших традициях фильмов ужасов. Единственное, что уборщик понял из его воплей и бормотания, это то, что они оба попали в руки святой инквизиции, и единственное, что им теперь остается, это выбрать «медный костер» или «золотой», а, впрочем, самым разумным поступком для них будет просто съесть друг друга.

Фара даже не успел толком спросить, зачем им есть друг друга и чем «медный костер» отличается от «золотого», а Паоло уже принялся грызть его ногу. Он не обращал внимания на крики и удары той самой ногой (теснотища — размахнуться негде!), грыз и грыз, пока уборщик не стукнул его в темя гирькой от его же кандалов. Спал в ту ночь Клод стоя, с поднятой ногой. Утром Паоло очнулся и объяснил, что умирать на костре мучительнее, чем от укусов, посему требовал, чтобы Фара сейчас же выпил его мозг. Клод посоветовал ему постучать головой в стену. Паоло постучал, и тут пришел здоровенный монах-охранник и увел его куда-то, вопящего и брыкающегося.

Клод Фара остался один в тесном каменном «шкафу». Он не знал, сколько времени провел здесь, он думал, думал, приходил в отчаяние, засыпал, просыпался, опять думал…

Он неплохо разбирался в арабской поп-музыке и отлично разбирался в футболе, умел водить машину, знал, где можно раздобыть качественное ширево. Этих знаний было достаточно для жизни, для привычной ему жизни, которая канула неизвестно куда и почему. Сейчас он пытался вспомнить, что такое инквизиция, но на память приходила только картинка из комикса, где какого-то бандита обливают бензином из канистры, а он орет и катается по земле. Подобно многим своим сверстникам из арабских кварталов, Клод вообще не подозревал, что на земле когда-то была эпоха Средневековья, когда не существовало ни плееров, ни сети «фейсбук», ни государственной программы поддержки безработных… Ему казалось, что он попал в какой-то изощренный сумасшедший дом или в одно из тех жутких поселений зомби, которые показывают в сериалах по ночному каналу. И потому лучшей линией поведения будет прикинуться таким же идиотом, как и все тут: ничего не знаю, ничего не помню…

Другое дело, насколько это поможет. После посещения «аудитории для бесед», он сильно сомневался, что местную власть можно обвести вокруг пальца так же просто, как он делал это до сих пор. Да и вряд ли она боится жалоб на нарушение прав человека…

Ирак. Усиленный взвод. Вынужденная остановка

То, что они издали приняли за хижины артельщиков, на деле оказалось сваленными в кучи обуглившимися человеческими останками — шесть огромных кострищ, раскиданных на восточной обочине дороги. Здесь же валялись раскрошенные брикеты из сухого навоза, которыми местные пользуются вместо дров, кое-где земля была маслянисто-бурой от пролитой сырой нефти. Ни стервятников, ни животных, ни даже мух. Падальщикам здесь делать было нечего — все уже сделал огонь.

Мако беззвучно выругался и скомандовал в микрофон локальной связи:

— Заглушить двигатели! Остановка!

Колонна остановилась, сержанты заорали:

— Матросы, к машинам! Строиться!

Озадаченные морпехи высыпали из грузовиков и выстроились вдоль дороги. Со стороны кострищ доносился запах горелой плоти, от которого першило в горле, и по коже пробегали мурашки.

— Матерь Божия! — пробормотал Макфлай, неловко выгружаясь из кабины «Хаммера». Он вытаращил глаза, потянул носом и закашлялся. — Коллеги, вы видели когда-нибудь такое?

— Видели, видели, — вздохнул Люк Чжоу, деловито надевая резиновые перчатки. Люк являлся экспертом по ядам, имел сертификат паталогоанатома и еще кучу дипломов. Он был очень трудолюбивым, прилежным, как все китайцы, и вдобавок еще страшно умным. В подкомитете ООН считали, что он знает решительно все.

— К сожалению, нам доводилось видеть много ужасных вещей, — скорбно кивнул Томас Кенборо, настраивая радиометр. Кенгуру пытался показать себя бывалым перцем, но с трудом сдерживаемый рвотный рефлекс выдавал его с головой.

Коллега Грох ничего не ответил, лишь дернул плечом — он искал в багажнике свою рабочую сумку с анализаторами.

Отделение Вика Андерса тем временем уже рассыпалось по окрестности в поисках противника; Мако, Палман, Санчес и Руни осматривали место происшествия.

— Наверняка какие-нибудь курдские повстанцы, — произнес Санчес, остановившись в паре метров от кострища, как раз там, где начиналось черное пятно сажи.

— Что у вас, профессор? — спросил Маккойн.

Белый как полотно Кенборо взглянул на дисплей радиометра.

— Четыре тысячи. Атомное оружие тут не применялось. И «грязная» бомба тоже. Сейчас сделаю замеры на почве, в разных местах…

Словно подыгрывая ему, с северо-запада, со стороны Сирийской пустыни, ветер принес мелкую песчаную поземку. Капитан неторопливо обошел кругом кострище и двинулся к следующему. Палман, Санчес и Руни потянулись за ним. Трупы выгорели в уголь, от обычных головешек они отличались только своими очертаниями, в которых кое-где четко угадывались реберные кости и черепа. Получалась эдакая переплетенная куча-мала в стиле «Восставших из ада», словно люди — человек двести по меньшей мере, по какому-то странному сговору разбились на шесть больших групп и, сцепившись в большие живые шары, переплетясь самым невероятным образом, катались по этой равнине, катались, объятые пламенем, пока не сгорели дотла.

Маккойн наклонился, что-то поднял с земли. Кучка костей рядом с ним просела и рассыпалась, подняв облачко пыли. Капитан выпрямился, показал Палману оплавленный кусок железа ромбовидной формы.

— Что это? На пулю непохоже…

Палман взглянул без интереса и отвернулся.

— Это чудовищное военное преступление, сэр, — подал голос Руни. Он покачивал головой, словно заводная игрушка. — Одни люди бестрепетно сожгли других. А другие дали сжечь себя заживо. Я не понимаю, сэр, как такое возможно? Только айраки на такое способны!

— Ненавижу айраков, — вздохнул Санчес.

Палман сплюнул и отошел в сторону.

— Я думаю, сперва их все-таки убили, — сказал Маккойн негромко. — Лично мне плевать, как именно тут все происходило… Но это геноцид, а мы являемся подразделением вооруженных сил США. И есть приказ командования, обязывающий нас фиксировать каждое массовое захоронение, обнаруженное на территории Ирака. Это следы международных преступлений против мира и человечности. Найдите пару матросов пограмотнее, Санчес, пусть этим займутся. Фото-, видеодокументация, протокол осмотра. Все, как полагается. А остальных поставьте просеивать… гм… золу. На предмет обнаружения пуль… В общем, исполняйте!

Отбрасывая перед собой длинные тени от заходящего солнца, к дороге возвращались люди Вика Андерса. Что-то уж очень скоро они возвращались.

— Даю вам час. Потом уходим отсюда, — закончил капитан и вместе с Палманом отправился навстречу Андерсу. Кенборо увязался следом.

Когда командир ушел, Санчес лихо сдвинул на затылок свою каску, развернулся на каблуках, обвел взглядом строй.

— Грамотные матросы, значит… Эй, грамотные матросы! Прикквистер, Крейч! Ко мне! Живо! — заорал он. — У вас есть шанс получить боевое крещение без малейшего риска для здоровья! Пошевеливайтесь! И возьмите лопаты, они вам пригодятся!

…В сотне метров от дороги находилась неглубокая занесенная песком ложбина. Там группа Андерса обнаружила еще одно захоронение — или место побоища, если точнее. Полусгнившие останки никто и не пытался хоронить или кремировать. Они просто валялись сами по себе, основательно обглоданные крысами и шакалами и почти скрытые под песком. Все они несли на себе следы увечий: пробитые черепа, выбитые зубы, переломанные кости. Ни одежды, ни обуви на них не было. Судя по остаткам растительности на остатках лиц, это были мужчины, но какие-то удивительно низкорослые мужчины. Это сразу бросилось в глаза. Карлики — не карлики, да и не подростки вроде, именно мужчины, чей рост не превышал… ну, наверное, пяти футов,[5] если навскидку. Плюс-минус…

— Курды, наверное, — жертвы саддамовского режима, — сказал Палман не совсем уверенно. — Только почему они такие низкорослые?

— Наверное, это отличительная особенность курдов, — столь же неуверенно предположил Кенборо. Он уже замерил уровень радиации в воздухе и на земле, записал результаты на диктофон и теперь в разных ракурсах фотографировал трупы. — Я включу все в свой доклад…

— Правильно, — кивнул Палман. — Мнение независимых международных экспертов очень важно для ООН. И это льет воду на нашу мельницу…

— Сколько их там? — спросил Маккойн, не обращая внимания на штатского.

— Мы четверых раскопали, сэр, — сказал Андерс. — Осталось еще много, гораздо больше. Они все под песком, друг на друге, надо брать лопаты и копать.

Маккойн наклонил голову и отвернулся.

— Хорошо, сержант Андерс, — сказал он сдержанно. — Напишите рапорт, я отмечу это место на карте. Задерживаться здесь мы больше не можем. Поторопитесь, сержант!

Он пошел прочь, направляясь к кострищам, где уже развил бурную деятельность Санчес, но через несколько шагов остановился и обернулся, словно кто-то тронул его за плечо. Вик Андерс со зверским лицом позировал австралийцу на фоне трупов. Господи, почему они все ведут себя одинаково, как полные идиоты?!

— В чем дело, сержант? — крикнул Маккойн. — Более подходящего фона не нашли?

Андерс сделал нормальное лицо, быстро развернулся и начал отдавать команды матросам. Кенгуру зачехлил фотоаппарат. Капитан раздумывал секунду, потом махнул рукой и пошел своей дорогой.

Уборщик

Если бы у него не забрали плеер, то переносить заточение было бы легче. Он пробовал напевать любимые мелодии, но звуки голоса отражались от каменных стен ужасающим эхом, и Клод прекратил вокальные эксперименты.

Он полюбил арабский нью-фолк после туристической поездки по странам Магриба в 2001-м. Сама поездка, кстати сказать, вышла скомканной и нервной, от невыносимой жары у него постоянно шла носом кровь, управляющий отелем в Рабате нагрел его на сто семьдесят долларов, и вообще историческая родина на поверку оказалась местом куда менее приспособленным для нормальной жизни, чем Европа. Захолустье, одним словом.

Но, как это часто бывает, вернувшись домой и сменив бермудские шорты на осеннюю куртку, Клод неожиданно для себя обнаружил, что тоскует по белым пескам и яркой зелени Северной Африки. Он решил, что его таки тянет на землю предков, что это голос крови и все это неспроста. Он повесил у себя в комнате пару постеров из «Нэшнл Джеографик», изображавших красоты южного побережья Средиземноморья, какой-то палестинский плакат с призывом прикончить сионистскую гадину, а в лавочке на Рю Солей под незатейливой вывеской «Л’Араби Аутентик» приобрел «арафатку» и несколько дисков с восточной музыкой.

Взрыв небоскребов «Близнецы» 11 сентября вызвал у Клода бурный прилив положительных эмоций, несмотря на то, что у его белого напарника на бензозаправке, где Клод тогда работал, в Нью-Йорке погибла двоюродная сестра. Это он опять принял за голос крови и под впечатлением даже посетил несколько собраний «Общества молодых исламистов». Правда, со временем, запал несколько угас, молодых исламистов разогнали, «арафатку» он потерял в автобусе в час пик, а вот арабская музыка, и в особенности Зуйра Айяль, молодая тунисская звезда с птичьим голоском и симпатичными ямочками на щеках, остались.

Но сейчас и воспоминания о Зуйре Айяль не согревали. Конечно, в Европе жить сыто и привольно, недаром весь их род полностью перебрался во Францию, перевез невест, бабушек, дядьев, нарожал кучу детей — короче, глубоко пустил корни в богатую и беспечную европейскую землю. Здесь и социальное обеспечение, и всякие гарантии — даже если не работаешь, деньги все равно платят! И обидеть тебя все боятся, даже наоборот — позволяют себя обижать… Когда Клод пару лет жил в Париже, он с братьями несколько раз участвовал в выступлениях против властей: бил витрины, переворачивал и поджигал машины, выкрикивал лозунги против коренных белых жителей, бессовестно угнетающих темнокожих мигрантов… Но потом Асаха посадили в тюрьму за разбой, а его отправили от греха подальше обратно — к тетушке в Бозонель. И все бы хорошо, если бы он не оказался там, где оказался. Непонятно где, но в месте жутком и страшном. Здесь социального обеспечения не получишь и права не покачаешь… Скорей тебя самого на куски порубят… Нет, лучше бы жил себе в Рабате, работал барменом в том самом отеле, и с управляющим бы подружился…

Его дважды водили в «аудиторию для бесед», где показывали разные ужасы, сорвали два ногтя на левой руке и все предлагали сознаться в занятиях колдовством. Фара каждый раз терял сознание, его водворяли обратно в «шкаф». Сегодня его предупредили, что в Женеву вернулся отец Игнасий Доминиканец, папский легат, который лично проведет дознание по всей форме в присутствии святой комиссии…

— Вы что-нибудь помните из того, что происходило в медной пещере под Котленом? — спросил белый монах, по всей видимости, тот самый отец Игнасий.

— Ничего не помню.

— И за какою причиною вы истощили колодцы упомянутого селения… — Отец Игнасий сделал небольшую паузу. — Не помните тоже?

— Ничего я не истощал, — совершенно искренне возмутился уборщик.

За ним водилось немало грехов: и дрался с белыми, и стоял на шухере, когда Асах грабил бакалейную лавку, и покуривал марихуану, и участвовал в беспорядках… Но чтобы воровать из колодцев! Что за бред такой они придумали?

— На фиг мне нужны ваши колодцы?

Наступило молчание.

— О!.. — Лицо монаха прорезала счастливая улыбка, вверх вскинулся тонкий указательный палец с разбухшими артритными суставами. — Точно помните, что не истощали котленские колодцы!

— Конечно, точно!

— Значит, что-то вы все-таки помните! Причем совершенно точно!

Святая комиссия зашевелилась, заерзала на скамьях, застрочила перьями. Отец Игнасий славился искусством вести допросы. Ни один еретик не мог запутать белого монаха.

— Нет! — спохватился Клод. Он понял, что попал в ловушку. Здесь мигом запутают, да так, что не выпутаешься! — Вы не так поняли! Я в самом деле ничего… Я забыл! Но помню, что колодцы не трогал…

— А имя того, кто наделил вас могущественной силой, вы, конечно, помните?.. Или все-таки забыли?

Отец Игнасий дружески улыбался ему, словно подбадривая: давай-давай, говори хоть так, хоть этак… Но уборщик понял, что ему готовят очередную ловушку: как ни скажешь, а окажешься виноватым!

— Имя? Как же его зовут… — протянул он, морща лоб. — Только что вспомнил и опять забыл… Кажется…

Члены святой комиссии как по команде вскинули свои перья, готовясь запротоколировать жуткое признание.

— Итак, имя? — Отец Игнасий наклонил голову. В его облике на короткий миг промелькнуло что-то хищное, неприятное.

— Имя? — переспросил Клод, словно очнувшись. — Какое имя? Что вы от меня хотите?

Усиленный взвод. Документирование геноцида

Грох обошел каждое из шести кострищ, бесстрастно тыча в пепел трубками своих приборов и собирая совочком пробы в цилиндрические контейнеры. Он с усилием волок свою необъятную сумку и напевал под нос: «Ту-ту-ру-ру».

— Что, не нравится? — весело поинтересовался он у Прикквистера и Крейча, с кислыми лицами разгребавших кострище лопатами, разбивающих золу и просеивавших сквозь решетку. Еще с десяток морпехов делали то же самое, а Люк Чжоу руками в прозрачных перчатках перебирал пепел, но ни одной пули пока найдено не было.

— Запашок, говорю, скверный?

Крейч, видно не поняв, растерянно посмотрел сперва на него, потом на напарника.

— Бывает хуже, — сказал Прик сквозь зубы.

— Вы не слышали, как пахнет фосфорная бомба! — успокоил его Грох. — «Марк-7» — редкий букет! Редкий!

Продолжая напевать свое «ту-ру-ру», он вернулся к машине, взгромоздил сумку на капот, извлек и разложил сверкающие никелем приборы. Газо- и спектро-анализаторы тоненько попискивали, переваривая полученные образцы и определяя как основную структуру исследуемого материала, так и примеси.

— Ну, что там? — спросил Макфлай. — Какая-нибудь дьявольская смесь? Иприт, фосген, напалм?

Он так и сидел боком у открытой дверцы «Хаммера», вытянув наружу короткие ноги.

— Никаких следов ОМУ! — неохотно процедил Грох. — Зола как зола… Органика, дрова. Еще этот… Сухой навоз, черт его дери! Да я и без приборов все вижу. Напалм, да и любая химия, разрушает тело фрагментами: тут куснул, там попробовал… Структура получается неоднородная. Я ее за милю узнаю, у меня глаз наметанный. А тут все ровненько, под гребеночку отгорело. Вывезли подальше, кокнули мотыгами, чтобы патроны сэкономить… Потом разложили костер, и — концы в воду… Грубая работа!

Макфлай с интересом наблюдал за ним. Грох рассеянно гладил металлические тела приборов, словно подгоняя идущие там, внутри, процессы.

— Жалко? — спросил Макфлай.

— Жалко, — признался Грох. — Не то слово! Найдись тут хоть молекула отравляющих веществ, я бы такую сенсацию выдал! Основа у меня уже здесь!

Эксперт-химик постучал себя пальцем по голове.

— Доклад почти готов. Блестящая теоретическая разработка, красивая концепция… Нужна только экспериментальная база, и получится конфетка! И шеф в Брюсселе тоже ждет практического подтверждения… Ну вот, я так и знал!

Грох извлек из анализатора блестящий цилиндрик, на котором загорелась контрольная лампочка, что-то рассмотрел, с досадой махнул рукой, потом открутил крышку и высыпал пепел под ноги.

— Спектр древесного угля. И ничего более!

— Вижу, вам нравится эта работа, — сказал Макфлай. — Вы как-то даже переменились. Повеселели.

— Наука есть наука, даже когда копаешься в дерьме или в сгоревших трупах, — вздохнул Грох. Он вдруг перестал напевать и изучающе посмотрел на Макфлая: — А вы не делаете никаких записей? Не отбираете образцы?

Макфлай рассмеялся:

— Это не по моей части. А вы заметно оживились, герр Грох. На вас благотворно влияет вид человеческих останков.

— Это неверное впечатление, — Грох вдруг покраснел. — Я ведь уже объяснил. Я эксперт по химическому оружию и работаю не с останками, а… с бесцветными газами, к примеру. С кислотами, солями, азотистыми соединениями, всякой прочей ерундой. А от останков я абстрагируюсь… Это археологи приходят в возбуждение при виде скрюченного трупа!

— Археологи? — удивился Макфлай.

Он не без труда развернул свое жирное тело, чтобы через поднятое переднее стекло взглянуть на Гроха, выглядывающего через торчащие ручки своей сумки, будто сычик из дупла. Взглянул, вздохнул и отвернулся.

— Вы мало знакомы с археологией. Те трупы, с которыми мы имеем дело, они вовсе и не трупы. Это элементы истории. Им пять — семь веков. Никаких тебе грибков на ногах, никакого сифилиса и СПИДА… Они даже не воняют — представляете, Грох?

— Вы говорите, как пылкий юноша говорит о ногах своей возлюбленной, — хрюкнул в ответ химик.

— Не опошляйте, Эммануил, не опошляйте, — невозмутимо продолжил Макфлай. — Мы вообще не изучаем трупы, это частности. Перед археологией стоят куда более масштабные задачи! Мы отгадываем тайны мировой истории, определяем эффективность стратегии великих битв. Мы…

— Не зовите меня «герр», — перебил его Грох.

Макфлай опять посмотрел на него, строго посмотрел. Опять отвернулся.

— Вы знаете, кто такой Аль-Хасан по прозвищу Железный Змей? — неожиданно спросил он.

— Нет, — сказал Грох.

— Ничего удивительного. Это народный герой, последний Аббасидский халиф, коллега Грох. Хотя вы все равно не знаете, что такое «халиф», а тем более Аббасидский. А про Томаса Жестокого вы слышали? Тоже нет? Напрасно. Любопытнейшая фигура! Томас из Йорка по прозвищу то ли Жестокий, то ли Палач, в начале тринадцатого века откололся от войска крестоносцев, собрал вокруг себя монголов и всякий сброд и разграбил десятки мусульманских городов…

Привлеченные оживленным разговором и жестикуляцией, к «Хаммеру» подошли Прикквистер с Крейчем. От них тошнотворно разило гарью. Макфлай благосклонно кивнул новым слушателям.

— Жестокий завоевал бы все Междуречье, но… вдруг и он, и его армия пропали бесследно. Исчезли. В летописях говорится, что всех их сожрал Железный Змей, выпущенный богами. А в других написано, что его разбил Аль-Хасан! Причем с небольшим войском он уничтожил целую армию: около тридцати тысяч копий! Просто превратил ее в дым, в ничто. «Триста спартанцев» смотрели?.. Из этой же серии. В летописях также упоминается мифический Железный Змей, якобы выпущенный Аль-Хасаном из клетки, который пожрал войско за одно утро, между завтраком халифа и его обедом. Так вот, дорогой коллега Грох, и вы, пытливые юные умы, эта легендарная битва, утверждают летописцы, произошла где-то в окрестностях того самого Аль-Баара, куда мы с вами направляемся.

— Просто поразительно, — мрачно отозвался Грох. — Вот где трупов-то, а?

— С трупами как раз-таки проблема, коллега Грох, и вы, мои юные друзья: их должны быть десятки тысяч, а раскопали только несколько десятков. Значит, место настоящего сражения до сих пор не найдено… да и вообще тут дело темное. Некоторые историки пришли к очень удобному выводу, что мифический Змей и вполне исторический халиф Аль-Хасан есть, так сказать, одно лицо. Мол, летописцы ударились в метафоры, как у них принято, вошли в образ и все такое. Другие историки утверждают, что на помощь Аль-Хасану пришли крестоносцы — это было как раз время Пятого крестового похода, а тут тебе и железные латы, и оправдание для довольно спорного прозвища Змей, ведь арабы не очень-то благоволят к рептилиям, это вам не японцы какие-нибудь… И не китайцы…

Макфлай машинально поискал взглядом Люка Чжоу. Тот сидел неподалеку на корточках и опускал что-то в пластиковый пакет. Профессору показалось, что это наконечник стрелы.

— Хотя у каждой версии есть свои изъяны, но как бы то ни было, мои юные друзья, а армия завоевателей действительно исчезла…

В голосе Макфлая появились академические нотки, теперь он обращался, в основном, к молодым матросам. А те оперлись на лопаты и слушали с явным интересом.

— А ведь если бы этот Томас из Йорка довел свое дело до конца, то Ирак был бы одним из штатов США и, может, назывался бы Нью-Йорком, — задумчиво проговорил Прикквистер.

— Не было бы Саддама Хусейна, не было бы этой войны, не гибли бы ребята, — подхватил Крейч.

Грох саркастически улыбнулся:

— И проблемы ОМУ не было бы тоже, я бы сейчас не возился в этом дерьме, а пил кофе с апфельштруделем на Грабенштрассе.

— История не знает сослагательных наклонений! — развел руками Макфлай. — Но я не закончил. Есть и третья группа исследователей — назовем их так, — которым всюду мерещатся инопланетяне на космических тарелках, вмешивающиеся в ход нашей истории. О, эти джентльмены загадку «Железного Змея» решили давно! Боевой межпланетный корабль на бреющем полете аннигилировал, видите ли, монгольских варваров, для какой-то своей космической надобности продлив правление Аббасидов на лишнюю пару десятилетий… М-да. Вот такие дела, коллега Грох.

— Про «летающие тарелки» много написано! — азартно вмешался Прикквистер. — Их действительно часто видели над полями сражений… Особенно во Вторую мировую…

— Ерунда, молодой человек! — снисходительно улыбнулся Макфлай. — Это противоречит азам науки! Даже шайка Локвуда-Гильямсона не проповедует столь явного бреда!

— А пробитые пулями черепа первобытных людей не противоречат науке? — азартно наседал Студент, и его глаза многозначительно поблескивали. — А великие воины марбеки?

— Опять ерунда, — отмахнулся профессор. — Не было ничего этого. Ни простреленных черепов, ни летающих тарелок. И никаких марбеков тоже не было. Оставьте науку в покое. Она здесь ни при чем!

— Почему, как что-то не по-вашему, так сразу ерунда? — обиделся Прик. — В этих краях тоже находили такую «ерунду»: простреленные доспехи, черепа с дыркой во лбу… Я сам читал книгу «Тайны и загадки человеческой истории»!

Он обернулся к Крейчу, как бы призывая его высказать свое авторитетное мнение. Но тот в высокоученый спор предпочитал не вмешиваться и только сопел.

— Вы читаете бульварную литературу, молодой человек! А я лично разоблачил немало исторических фальсификаций! Мошенники от науки просто-напросто стреляли в археологические экспонаты и тайком подкладывали их в раскопы! А сколько древних рукописей подделано или неправильно истолковано!

Профессор Макфлай возбудился и отвернулся, давая понять, что разговор окончен. При этом он оказался лицом к лицу с Грохом, который как раз опустошил очередной отработанный цилиндрик и вставил в анализатор следующий.

— Зачем вы мне рассказали весь этот бред? — поинтересовался тот. — И почему у вас вид школяра, впервые попробовавшего вина?

— Вы ничего не понимаете, — отмахнулся Макфлай. — Настоящий ученый продаст душу за… За Философский камень! Или за Эликсир молодости! Или за Чашу Грааля! Или за Алгоритм… Короче, еще за что-то. У каждого своя мечта…

— Очень даже понимаю. Провести ночь с Клеопатрой, например. Это… ну, из области мечтаний на историческую тему… хм, хм… Хотя это уже не историческая тематика, скорей, сексуальная, — Грох облизнулся. — Клеопатра. Красавица — царица, роскошная брюнетка. Почему бы вам не помечтать об этом?

— Роскошная брюнетка! — скривился профессор. — Клеопатра была лысая, как все египтянки. Носатая. С чудовищным целлюлитом и нечищеными зубами.

— А эта… Мадам Помпадур?

— С изящной серебряной «вошеловкой» в тонких пальчиках! Ха-ха! — Макфлай рассмеялся и вдруг захлопнул рот.

Сморщившись, он высунул язык, осторожно потрогал его пальцами, словно пытаясь найти случайно проглоченный волос. Вместо волоса он выудил какое-то зеленое насекомое, швырнул его под ноги и сплюнул.

— К тому же они обе давно мертвы, — закончил он и посмотрел на небо. — Вы хоть отдаете себе в этом отчет, герр Грох? Мертвы.

— Не зовите меня «герр»! — повысил голос австриец.

Грох вычистил последний контейнер, спрятал приборы, застегнул сумку, забросил ее в просторный салон. Ему не давала покоя какая-то мысль. И через секунду стало ясно — какая именно.

— Как, позвольте узнать, вы вообще сюда попали, профессор? — вдруг спросил он, остановившись перед Макфлаем и уперев руки в бока. — У вас же историческое образование, вы в боевых веществах ничего не смыслите. Вы не химик, вы даже не естественник. Кто вас направил в группу поиска?

— Ну почему же не естественник? — пожал плечами профессор. — Очень даже естественник. — Он как-то двусмысленно хохотнул. — Естественник, м-да… Прослушал сорокачасовой курс «Органическая химия и историческая идентификация». Ну, там, кое-что еще… Однажды даже подменил приболевшего друга, который читает классическую механику у нас в Массачусетском. Отличная лекция получилась, скажу вам! Студенты надолго меня запомнили…

— Рассказали, как Ньютон ходил без нижнего белья?

— Почему же? — удивился Макфлай. — Во времена Ньютона уже носили что-то вроде кальсон и нижних рубах. Правда, носили далеко не все, но…

— Не заговаривайте мне зубы, коллега Макфлай! Вы — гуманитарий, вы — археолог! — Грох нацелил на него палец и прищурился. — Мы участвуем в военной кампании, которая оплачивается из средств простых налогоплательщиков… И ваша функция здесь, в армейском подразделении… хм… совершенно непонятна! Как вы попали в группу поиска ОМУ?

— Так ведь я и есть тот самый простой налогоплательщик! — бодро парировал Макфлай. — Это на мои деньги проводят военную кампанию!

— Вы — схоласт!

— Допускаю, — сказал Макфлай и, не вставая, отвесил легкий поклон.

Грох возмущенно то ли хмыкнул, то ли хрюкнул.

— Но при этом я еще возглавляю Комиссию ООН по охране памятников мировой культуры, — добавил Макфлай, почему-то вздохнув. — Сокращенно: КОПМК. Или просто — «копы мировой культуры». Копы, да… Знаете, как русские зовут своих полицейских? «Мусора». Мусор во множественном числе. Забавно, да?.. Если когда-нибудь забредете в штаб-квартиру ООН на Ист-Ривер, добро пожаловать: третий этаж, западное крыло, секция «А», офисы с 356-го по 370-й. Правда, сам я бываю там редко.

— А что вы делаете здесь? — вкрадчиво спросил Грох после паузы.

— Вынюхиваю, — потупившись, сознался Макфлай. — Слежу, чтобы доблестные вояки, невежественные правители и не очень квалифицированные ученые не сровняли с землей какую-нибудь невзрачную руину, занесенную в наши списки как сокровище мировой культуры. Знаете, как талибы взорвали в Афганистане бесценные статуи Будды? Ну а в случае чего — сообщаю в ООН, и начинается международный скандал. Я собираю пресс-конференции, подписываю петиции, даю показания в судах. Я могу доставить много неприятностей…

Грох вдруг хитро улыбнулся и погрозил ему пальцем:

— Врете ведь, профессор.

— Отнюдь…

Грох перестал улыбаться.

— А капитан Маккойн в курсе вашей миссии? — спросил он.

— Скажу больше. Бригадный генерал Уоллес — мой родной зять. И у меня мощное лобби в конгрессе США…

Макфлай усмехнулся, закурил сигару, старательно попыхал, пока кончик ее не заалел ровным светом, и развел руками, словно извиняясь перед коллегой Грохом за то, что тому предстоит теперь как-то переварить всю эту информацию и отделить зерна истины от плевел лжи.

Возле кострищ продолжалась непонятная и неприятная для профессора суета. Слышался голос Санчеса, самого большого шутника в мире. Похоже, сержант снова острил, и, как всегда, удачно: до профессора долетали неуверенные смешки солдат.

«Странно, — подумал Макфлай. — В любом срезе человеческого общества, пусть даже в таком малом, как этот взвод морских пехотинцев, обязательно найдется пара-другая индивидов, которых подобного уровня шутки будут забавлять. Ну а если бы во взводе было не тридцать человек, а пятнадцать? Или шесть? Хотя нет, шесть — это уже, кажется, отделение».

Археолог Макфлай плохо разбирался в таких вещах.

Да какая разница, в конце концов… Почему-то профессор был уверен, что если бы из всего взвода остались в живых только шестеро… четверо… трое, — то это были бы именно такие люди, как Санчес. Все погибнут, а этот останется. И, вернувшись домой, в Штаты, будет до конца дней своих вот так же тупо и пошло острить за стойкой какого-нибудь пивного бара… Все-таки есть, видно, в сержантском юморе какая-то важная, невидимая простым глазом хромосома, какой-то геном… тьфу, в этом он тоже разбирался плохо… короче, вирус жизни, печать естественного отбора… Есть, конечно. Вот и сейчас солдаты посмеются, расслабятся, отвлекутся от разных мрачных мыслей, и это, безусловно, пойдет им на пользу. Разве не так? Наверное, так, подумал Макфлай.

— А что вы делали в России, коллега Макфлай? — неожиданно тряхнул головой Эммануил Грох, будто приходя в себя после нокдауна.

От группы морпехов откололся переводчик Ахмед и неспешно направился к «Хаммеру». Похоже, этот индивид с трудом переваривал юмор сержанта Санчеса.

— С чего вы взяли? — удивился археолог. — Я никогда не был в России!

Ахмед открыл холодильник и достал пакетик яблочного сока.

— Да с того, что минуту назад вы со знанием дела рассказали, как русские называют своих копов! — Грох впился в него подозрительным взглядом.

Ахмед вставил трубочку и медленно пил сок, незаметно наблюдая за лицом Макфлая.

— Ах, вон оно что! — рассмеялся тот. — Это мне рассказали русские сотрудники ООН, когда мы пили кофе в буфете на третьем этаже…

Грох вытянул губы трубочкой и саркастически покивал головой:

— Понимаю, понимаю… Действительно, разговор на столь специфическую тему совершенно естественно мог возникнуть между незнакомыми людьми в буфете ООН…

Но Макфлай не обратил внимания на сарказм.

— Нет, мы достаточно хорошо знакомы…

Ахмед утолил жажду и, вырыв округлым носком ботинка ямку в песке, закопал смятую картонку. Потом вытер губы тыльной стороной ладони и пошел в конец колонны, где на время стоянки матросы устроили стихийную уборную. Видно, стиль общения профессора Макфлая также не вызывал у него восторга.

Уборщик

Отец Игнасий молча взял со стола поднос и поставил его перед уборщиком.

— Сии предметы вам знакомы?

На сигареты и плеер Клоду Фара было плевать, а вот мобильник — роскошный, в стиле «порш-дизайн», такого не было ни у кого в квартале. Он выменял его у Сахада на две пачки травы, когда тот был на мели. Клод считал, что легче от родной матери отказаться, чем от такого девайса. К тому же, как представлялось, это была единственная ниточка, связывающая его с нормальным настоящим миром, откуда он был так неожиданно извергнут. Качественный мобильник в ударопрочном и влагонепроницаемом корпусе… Чем черт не шутит, в конце-то концов?

— Да, я знаю этот предмет, — уборщик уверенно показал на телефон.

— Для чего он предназначен?

— Чтобы звонить.

— Звонить? — лицо отца Игнасия прорезала ироническая улыбка. — Звонят в колокол, сын мой. Разве этот предмет похож на колокол?

Послышались вежливые смешки. Фара растерялся. Он никогда не задумывался над значениями слов.

— Да, — произнес он неуверенно. — Это колокол… Маленький колокол.

— Колокол?

Монах явно издевался.

— Колокол.

— И как же он звонит?

— Дайте его мне, я покажу.

Святая комиссия явно забеспокоилась. Один из серых монахов приподнялся, словно пытаясь прикрыть собой поднос с артефактами, и выкрикнул:

— Он искушает наше любопытство, святой отец! О, как он хитер!.. Не позволяйте ему! Приведя свой дьявольский колокол в действие, он вызовет из тьмы своего покровителя, и тогда…

Монах запнулся, видимо, представив себе ужасные последствия такого поворота событий.

— Чье любопытство он искушает, брат Диомид? Ваше или мое? — холодно поинтересовался отец Игнасий.

Наступила тишина. Брат Диомид страшно смутился, покраснел и издал какой-то неразборчивый звук.

— Что касательно меня, то моего любопытства здесь нет и в помине, — продолжил отец Игнасий. — Сии предметы я внимательно изучил и пресек всякий вред и каверзу, в них заключенные.

Недрогнувшей рукой он взял с подноса мобильник, воздел над головой, будто собираясь в следующий момент грохнуть его оземь, и возвысил голос:

— Тем, кто сомневается в силе, данной мне, лучше покинуть этот зал!

Никто не пошевелился. Святая комиссия смотрела на него с выражением благоговейного ужаса. Уборщик никак не мог унять дрожь в коленях. Он понял, что, если проклятый старикан разобьет его мобильник, он просто не выдержит.

— Вы можете сесть на свое место, брат Диомид, — произнес отец Игнасий тихо.

Не глядя на серого монаха, который рухнул как подкошенный на свою скамью, он повернулся к Клоду и протянул ему телефон:

— Звоните же в ваш колокол, сын мой.

Фара посмотрел на него: может, опять издевается?

Похоже, нет.

Взял телефон, ощутив в руке знакомую приятную тяжесть. Включил. Трясущимися пальцами вызвал последний из набранных номеров — это был номер Сахада, — приложил мобильник к уху, жадно вслушался. Ну, давай, давай…

Гудка не было. Уборщик глянул на экран трубки, где светилась надпись: «Сеть отсутствует». Этого не может быть. Сеть всегда есть! Даже на самых диких участках Альп заблудившиеся туристы вызывают службу спасения по мобильнику!.. Хоть один оператор, да должен быть!

Он опять нажал кнопку вызова. Не дожидаясь гудка, крикнул:

— Сахад, мать твою за ногу! Возьми трубу, придурок!

В следующее мгновение откуда-то появились двое здоровенных мужиков в железных нагрудниках и железных шапках. Один вырвал телефон и бросил его на поднос, словно ядовитое насекомое, второй пребольно выкрутил Клоду руки, толкнул в спину, так что тот грохнулся на колени, и вдобавок еще уперся коленом между лопаток.

— Вот мы и узнали имя демона, который помог этому юноше высушить колодцы Котлена! — прогремел под сводами торжествующий голос монаха.

Поднялся шум, затопали ноги, загремело железо. В зал вбежали люди с копьями, встали кольцом вокруг уборщика и отца Игнасия.

— Отдайте мой мобильник! — заорал, едва не плача, Фара. — Не трогал я ваши колодцы, уроды! Отпустите меня!

Придавленный тяжелым коленом, он с трудом приподнял голову и увидел перед собой прикрытые белой рясой ноги отца Игнасия, обутые в войлочные туфли. От туфель воняло.

— Я отпускаю тебя, некромант из Котлена, — провозгласил старец, в голосе которого не осталось и следа былой теплоты и снисхождения. Теперь он был ледяным и беспощадным. — Отторгнувший Церковь отторгается ею! Мы не властны более над твоей судьбой…

Клод Фара с облегчением перевел дух.

«Не властны. Вот и прекрасно!»

— А мобильник мой вернете?

— …и посему ты передаешься в руки светской власти! — перебил его голос отца Игнасия. — Зови теперь своего лукавого демона по имени Сахад! Звони в свои дьявольские колокола! Пусть они помогут тебе избавиться от костра!

Его подняли рывком, схватив за волосы, поставили на ноги. На шее защелкнулся замок железного ошейника. В кольцо солдат шагнул некто толстый, бородатый, с широким зеленым беретом на голове.

— Настало твое право выбора, некромант из Котлена! — прорычал он, нацелив на Клода маленькие злые глазки. — На каком костре предпочитаешь гореть — на медном или золотом?

Уборщик понял, что радовался слишком рано.

Усиленный взвод

— Эй, Санчес, почему у тебя Прикквистер и Крейч машут лопатами?

Мастер-сержант Чико, выполняющий функции интенданта, расчехлил кейс, в котором лежали два цифровых «Никона» с функцией макро- и микросъемки, а также миниатюрное устройство ввода с клавиатурой и принтер. Здесь же находилась копия инструкции по составлению протокола формы «ММ» — осмотра места массовых захоронений.

Прикквистер с хмурым видом начал было изучать ее, но Санчес вырвал листок из его рук, уткнулся в него взглядом и, делая вид, что читает, выкрикнул:

— Итак, матрос Прикквистер! Слушать меня внимательно! Пункт первый: трупы пересчитать! Пункт второй: произвести вскрытие! Пункт третий… — Санчес на мгновение задумался. — Взять анализы! Действуйте, матрос Прикквистер!

Кто-то из солдат улыбнулся, кто-то и вовсе пропустил мимо ушей остроты сержанта, а вот Джелли и Фолз откровенно скалились — это были штатные подпевалы Санчеса.

— Ага, конечно, — пробормотал Прикквистер.

— Что? — рявкнул Санчес. — Не слышу вас, матрос!

— Так точно, сэр! — в тон ему крикнул Прикквистер.

Санчес взял себе одну камеру и с группой особо приближенных отправился к дальним кострищам, — правда, первым делом сержант почему-то велел запечатлеть на фото себя в позе Гамлета с обугленным черепом в руках.

Прикквистер деловито осмотрел свой «Никон», проверил настройки, сделал пару пробных снимков.

— Держи, Крейч! — Он сунул сослуживцу свой старый, видавший виды мобильник. — Только не раздави своей лапищей, смотри. Вот так. Прислони к этому черепу и наклони, чтобы мне были видны дата и время.

— Зачем? — удивился Крейч.

— Надо, — сказал Прикквистер. — Потому что документ. Потому что порядок такой.

Он навел камеру и жестом показал Крейчу, чтобы тот присел.

— Чтобы каждому дураку было понятно, что это я сфотографировал не в прошлом году на ранчо у своей бабушки. Понял?

— Понял, — сказал Крейч.

— Понял он… — проворчал Прикквистер. — А вот я ни хрена не понял. В кадре и так время выставляется, разве нет? Зачем еще мобильник сюда совать, спрашивается? Идиот, который составлял эту инструкцию, видно, ни разу камеру в руках не держал… К тому же в «фотошопе» можно нарисовать какую угодно дату. Да там все что угодно можно нарисовать…

— Да, — уверенно сказал Крейч, явно имевший дело с «фотошопом».

— Встань теперь там. Нет, левее. Да присядь же, тупая твоя башка! Ты же в кадр не вмещаешься!

Подошел скучающий Барт, попытался вместить Крейча в кадр, потом плюнул, отобрал у него мобильник и встал сам. Прикквистер отщелкал необходимое количество кадров и стал печатать протокол, поминутно проклиная идиотов, сработавших такую крошечную клавиатуру.

— Сигнала нет, — сказал Барт, возвращая ему телефон. — Утром еще были в зоне покрытия, можно сказать… Если, конечно, одну «палку» считать сигналом. Это где-то под Эс-Сальманом вышка осталась еще не раздолбанная. Я даже удивился.

— А сейчас не удивляешься? — проворчал Прикквистер. — В этой несчастной стране еще до нашего прихода раздолбали и разворовали все, что можно было…

— Ага, — сказал Барт. — Твои любимые арабы. Месопотамцы.

— Месопотамцы и арабы — это разные люди, — сразу набычился Прикквистер. — Как ты… и как Крейч, к примеру. А были еще марбеки, я сам читал. Правда, Макфлай говорит, что все это фальсификации…

Крейч сидел на корточках и рассматривал очередной найденный наконечник стрелы, при этом он сильно смахивал на какого-то неандертальца. Услышав последние слова Прика, он вопросительно поднял голову:

— Арабы — это ясно… А кто такие эти… мессамцы и марбеки? Небось негры?

Прикквистер качнул головой:

— С марбеками не все понятно. В летописях их описывают как ифритов огромного роста, от которых отскакивает нож и стрела, которые ходят по воде, словно по суше, метают громы и молнии и непобедимы в бою…

— Ифритов и джиннов не бывает, — заулыбался Крейч. — Их только по телику показывают… Прикольные, с рогами! Они и летать умеют…

Умник разозлился:

— Да что ты понимаешь! Ты же ни одной книжки не прочел, только мультяшки смотришь! Летописец мог преувеличить или ошибиться! Тем более что первоначальные свитки до нас не дошли: их не раз переписывали в более поздние времена! Любая ошибка или неточность многократно преувеличивалась! Ты закуришь, Барт запишет: «Крейч выпустил дым изо рта». А через сто лет переписчик уточнит: «Дым и пламя». А еще через сто: «Огнедышащий Крейч сжег деревню»! — Прикквистер уже орал во весь голос.

— Да ладно тебе, уймись — примирительно сказал Барт. — Тут у нас, я слышал, посерьезнее проблемы. Связи нет, на десантников не можем выйти. И навигаторы отказали… И вообще.

— Я тоже слышал, — кивнул Прикквистер.

Он приноровился набирать текст, используя авторучку вместо пальцев, и дело сразу пошло быстрее. Он говорил, не отрывая глаз от клавиатуры:

— У некоторых ребят есть приемники… В смысле, где не только FM-диапазон, но и средние, и длинные волны, на которых еще вчера передавали «Субботний вечер в Радио-Сити» из Нью-Йорка… И вот после того, как нас тряхануло тогда, — все, аут. Как отрезало. Ни звука.

На какое-то время он замолчал, погруженный в свой отчет.

— Странное какое-то землетрясение, — сказал подошедший Шон Смит. Он зачем-то надел каску, но все время сдвигал ее на глаза и ощупывал затылок.

Никто не обратил на его реплику внимания.

— Не пойму, как получается, что у всех айраков автоматы Калашникова, а убивают они стрелами? — Крейч бросил наконечник в пакет и, подперев голову, стал тихонько напевать что-то на незнакомом певучем языке.

— А потом нам выдали по порции виски, — продолжил Прикквистер. — Знаешь, в каких случаях бойцам выдают спиртное?

— Ну… чтобы подбодрить в сложной обстановке, — сказал Барт. — И чтобы животами не мучились…

— Животами не мучились! — передразнил его Прикквистер. — А о «радиационном похмелье» ты не слышал? Не слышал, что гамма-излучение в первую очередь бьет по слизистой кишечника? И что всем смертникам на урановых рудниках в Айове положены ежедневные сто грамм от дяди Сэма?

Барт настороженно уставился на него и пробормотал:

— Нет, не слышал. А ты…

— Вот в том-то и дело. У всех мозги набекрень, всех в детстве роняли с пеленального столика, никто ничего не соображает. Смотри. Землетрясение, или что там было такое, — это раз. Эфир опустел — это два. Откуда ни возьмись, появился радиационный фон. Кстати, ты заметил, что Руни бегает с такой железной херовиной — называется радиометр?.. Это три. Что еще нужно объяснять?

— А что? — никак не мог взять в толк Барт и повернулся к Смиту: — Ты что-нибудь понял из болтовни Умника?

Прикквистер вдруг успокоился. Он закончил вводить текст, сохранил информацию и включил принтер. Пока из плоского ящичка с легким жужжанием выползали листы бумаги, он проверил фотофайлы и зачехлил «Никон».

— В самом деле — что? — сказал он. Повторил: — Что, что!.. Суп с гренками, вот что! Представь себе такую картину, дурья твоя башка: пока мы колесим по этой пустыне, старик Саддам, окопавшийся в Тиркуте или где-то там еще, пускает в ход последний козырь. Ракеты. С ядерными боеголовками. Которые у него есть, оказывается, не зря боялись. И пошло-поехало: Вашингтон, Нью-Йорк, Лондон, Берлин… А, ну и Тель-Авив, конечно. По цепной реакции в конфликт вступают все ядерные державы, причем у меня нет уверенности, что Россия и Китай на нашей стороне. Короткая ядерная перестрелка. Короткая, потому что все сдохли и стрелять больше некому. А мы все так же колесим по своей пустыне, поднимаем пыль и по глупости своей не понимаем, что мира больше нет. Цивилизации нет. И мы, возможно, одни из немногих, кто остался в живых на Земле. Хотя это, скорее всего, ненадолго, учитывая, что здесь все должно быть пропитано радиацией… Врубаешься?

Смит смотрел на него во все глаза, потом перевел взгляд на свой бронетранспортер. В косо падающих солнечных лучах он рассмотрел ниже бортового номера несколько свежих царапин. Что за чертовщина?

— Прик… Ты что, серьезно?

Барт тоже удивленно уставился на Прикквистера. Крейч продолжал сидеть на корточках и тянуть свой народный напев.

— Нет, я начитался фантастических романов и брежу наяву! — Прикквистер взял отпечатанные листы, подписался и дал подписать Крейчу.

— Я не ясновидящий, матросы, — сказал он, явно подражая капитану Маккойну. — Соображайте башкой: сегодня должны были перебрасывать авиационный корпус с Арарской базы на Фаллуджу, начальство об этом уже неделю трещит, это давно ни для кого не тайна. Вы видели хоть один самолет?.. Эту дорогу десантники зачистили неделю назад, здесь через каждые десять — двадцать километров должны стоять их блокпосты. Вы видели сегодня хоть один?

— Но погоди… — Смит старательно соображал. — Если бы все было, как ты говоришь, мы бы заметили что-то такое… Взрывы. Гриб в небе. Дым от пожаров. Нам же говорили, типа вообще ядерная зима наступит, неба не будет видно…

Прикквистер сунул приборы обратно в кейс и, с резким вжиканьем, застегнул замок:

— Втиралово это все. Нет никакой ядерной зимы. И за двести километров хрен ты разглядишь, а не ядерный гриб. Про дымы я тоже думал… — Прикквистер покачал головой. — Думал, но ничего не придумал. Не знаю. Что-то случилось, серьезное что-то, и у нас большие проблемы, вот и все. Поверь мне на слово. А как это будет выглядеть — с дымами или без дымов — мне лично все равно. Пусть там хоть Холли Берри в розовых колготках пляшет на облаке…

С противоположной стороны дороги послышался шум — это вернулись капитан Маккойн и отделение Андерса. Сразу же раздался свисток сержанта: общий сбор и погрузка. Крейч перестал петь и с видимой неохотой поднялся на ноги.

Штатские, собравшись у «Хаммера», обменивались впечатлениями.

— ОМУ здесь не использовалось, — подвел итог Грох. — Но, похоже, геноцид налицо!

— Тридцать наконечников от стрел, — удивленно рассказывал Люк Чжоу. Он даже перестал вежливо улыбаться. — Как будто на месте битвы с индейцами! И ни одной пули…

Перед тем как занять свое место, Шон Смит осмотрел поцарапанный борт. Это явно следы не стрел, а пулевых рикошетов. Раньше их не было. Или он их не замечал.

Бозонель. Жилой городок научного центра

На день рождения к малышке Софи явилась дюжина таких же, как и она, пяти- шестилетних карапузов. Лучшая подруга Женевьева, или просто Жину, принесла с собой уродливую куклу, довольно потрепанную, изображающую какого-то персонажа из фильма ужасов.

— Это Маленький Чёр-рный Убор-рщик, — шепотом сказала она, напирая на «р», которую научилась выговаривать совсем недавно. — Он сгорел в «Ведьмином Котле».

Взрослых на празднике оказалось почти в два раза больше, чем детей. Все они были работниками технического отдела сектора «3–4», говоря попросту — технарями, и жили по соседству в научном городке. Поскольку никто из присутствующих не являлся гениальным физиком или математиком, и даже не имел научной степени, семьи их отличались крепостью и здоровьем и все прекрасно ладили между собой. Обязательная программа — исполнение хором «С днем рожденья, Софи!» и разрезание именинного пирога — быстро закончилась. Взрослые оставили детей на попечение няни и двух девочек постарше, а сами уединились в просторном кабинете, где имелись великолепный бар и стереосистема. Неудивительно, что все разговоры велись вокруг последнего происшествия на ускорителе.

— Я до сих пор не могу в себя прийти, — призналась мама Софи. — Поверите ли, смотрела на дисплей детектора и прикидывала в уме, хватит ли старшим детям нашей страховки, чтобы закончить учебу…

— Восемьсот пятьдесят тэв! — хмыкнул кто-то из пап. — Когда видишь такие цифры… м-да… И не по телевизору, не в кино, а в родном операционном зале, вот тут, совсем рядом…

Он не нашелся, что сказать дальше, и скорчил лицо.

— А я думал: жив останусь — напьюсь в дым, — сказал другой папа.

— Ну и как? — поинтересовался мелодичный женский голос. — Удалось?

— Скоро узнаем, — папа посмотрел на стакан виски в своей руке.

— Напиваться, пожалуй, рановато, — мрачно произнес хозяин кабинета, отец Софи. — Я слышал, Плюи настаивает на повторном тестировании. Да что — слышал… Знаю. И он своего добьется. Совет директоров уже отправил заявку в министерство энергетики на двойное повышение лимита потребления…

— Зачем опять рисковать? Ради чего? Лаборатории еще не успели полностью обсчитать результаты первого теста, работы хватит на месяцы… Кто их гонит в шею?!

— Да этот Плюи просто одержимый! — экзальтированно воскликнул все тот же женский голос. Кажется, это была мама Жину, лучшей подруги Софи. — Он готов рисковать и собой, и нами!

— Насчет риска — эмоционально, но бездоказательно, — с неожиданной серьезностью ответил папа Софи. — Проверка работы систем показала, что сбоев не было, все работало штатно. Я сам готовил сводку для главного конструктора. Так что…

— Да плевать на эту проверку! — прорычал папа со стаканом виски. — Все штатно, а «Котел» чуть на воздух не взлетел. И человек пропал!

— Ой, точно! Ужас! — подхватили сразу несколько женских голосов. — Этот несчастный уборщик… Кажется, он из арабской семьи? Кошмар! Бедный мальчик! Такой симпатичный! О нем попрежнему никаких известий?

— Официально — никаких, — сказал папа Софи. — Полиция придерживается версии, что пацан запаниковал во время эксперимента, спрятался куда-то, ну и… Мог, например, в вентиляции застрять…

— Кричал бы, как резаный боров, — хладнокровно предположил папа со стаканом виски.

— Если попал под лопасти, то не закричал бы.

— Я слышала, он пропал вместе со своей моечной машиной! — заявила обладательница мелодичного голоса. — Огромная такая машина, как автомобиль!

Все промолчали. Из гостиной доносились топот детских ног и веселые вопли. Папа Софи произнес:

— Тогда неудивительно, что он застрял…

Кто-то неуверенно хихикнул.

— Про машину вранье. Скорей всего, он забежал в технический ярус и там заблудился, — папа допил свой виски, подошел к бару и щедрой рукой снова наполнил стакан почти до половины. — Там целый лабиринт с огромными крысами…

— Какой ужас! — закричала мама Жину. — Я ненавижу крыс!

Под занавес праздника случилось небольшое происшествие: одна из девочек опалила волосы огнем. Ущерб прическе был нанесен незначительный, частый гребешок и ножницы быстро поправили дело. Однако няня решила разобраться, в чем дело и откуда дети взяли огонь. Следствие было недолгим. Во всем оказались виноваты Жину и Софи — они придумали игру в «Черного Уборщика», для чего взяли какую-то ужасную старую куклу, обложили ее палочками для суши и пытались поджечь при помощи свечки с именинного пирога. Пострадавшая девочка была у них за факельщика, остальные же водили вокруг хоровод и пели: «Раз-два-три! Черный Уборщик — умри! Пять-семь-десять! Черный Уборщик — воскресни!»

— До чего глупые у вас игры! — покачала головой няня, сноровисто убирая следы неудавшегося аутодафе. — Здесь же все могло загореться!

— Сама ты глупая! — Жину возмущенно потрясала маленькими ручками, явно копируя жест из какого-то взрослого фильма. — Уборщик не может загореться, как ты не понимаешь! Он — пр-ривидение! Привидение! Его ведьма сожгла в своем котле! Вот так!

— Зачем же вы тогда опять поджигали его? — няня хитро улыбнулась.

Жину посмотрела на Софи. Обе девочки вздохнули и насупились, явно испытывая сомнения в способностях нянечки, равно как и других взрослых, понять столь сложные материи.

— Чтобы он вернулся домой, — выговорила, наконец, Софи, когда няня уже перестала ждать ответа и принялась вытирать пол в углу салфеткой. — Домой, к маме.

— Так было в одном кино, я сама видела, — подтвердила Жину.

Няня оглянулась, посмотрела на девочек и убрала салфетку в карман.

— Смотрите всякую чушь, — только и сказала она.

Ирак. Усиленный взвод на марше

Колонна двигалась без происшествий. Солнце клонилось к закату. Его обрамляла пара легких, почти прозрачных облаков, которые по прихоти случая сложились в правильную симметричную фигуру, удивительно напоминающую эмблему компании «Крайслер» с крылышками. Если бы такая картинка появилась над Нью-Йорком, Лос-Анджелесом или Чикаго, то это был бы уже не случай, а реклама.

Обещанная буря так и не пришла, что тоже казалось удивительным, и никого во взводе не расстроило. По восточной обочине за колонной тянулись косые вытянутые тени. Сухой, раскаленный ветер неожиданно сменился холодным воздушным потоком, словно на гигантском кондиционере резко повернули ручку в синий сектор. Небольшие островки зелени вдоль дороги заволновались, затрясли кронами, роняя сгоревшие на солнце листья, — эта картина почему-то вызывала у Смита неприятное, тревожное чувство. И вообще ему трудно было представить себе того, кто искренне называл бы эту багровокрасную, словно напитанную ядом, неприветливую землю своей родиной. Наверное, это должен быть не обычный полноценный человек, скорее какое-то человекоподобное существо, мутант…

«Лейви» привычно покачивался на упругих рессорах, скорость была небольшой, а дорога относительно ровной, поэтому можно было немного отвлечься и посмотреть по сторонам. Наружу из-под земли стала выползать разная мелкая живность, в воздухе замелькали силуэты пернатых хищников. Смит видел стайку шакалов, похожих на латиноамериканскую шпану, которая выгуливается по вечерам в его родном городишке такой же легкой упругой рысью.

А вот людей видно не было. Во второй половине дня они не встретили ни одной машины, ни одной из этих убогих запряженных быками повозок, которых достаточно насмотрелись еще в окрестностях Фао, — просто удивительно, что в стране, экспортирующей нефть, оказывается, все еще в ходу тягловый скот… Дорога была пуста, будто все в окрестностях вымерло. В голову лезли слова Прикквистера об атомной войне, которые только что казались Смиту… ну, скажем так, фантазиями чересчур начитанного Умника… А когда вот так взглянешь в передний поднятый люк, потом на мониторы боковых и задней камер и буквально чувствуешь, как слова эти набирают силу и правду и кажутся уже не фантазиями, а страшным пророчеством…

Правда, вскоре дорога пошла под уклон, перед колонной открылась глубокая чашеобразная низина, и Смит услышал, как Палман по местной связи передает, что засек радаром какое-то упорядоченное движение на другой стороне, в трех с половиной милях. Может, опять какие-то животные, а может, и люди. Рассмотреть в оптику ничего не удалось, потому что колонна ушла вниз.

Маккойн по рации объявил повышенную готовность, скорость сбросили до пятнадцати миль. А когда преодолели низину и поднялись за ее край, в бинокли увидели впереди, прямо посреди дороги что-то живое, дергающееся. Колонна по приказу Мако остановилась, вперед выдвинулся только «Абрамс», причем Палман опустил крупнокалиберный зенитный «браунинг» и пушку выставил на прямую наводку. Через несколько минут остановился и он. Доложил:

— На дороге лежит связанный баран. Совершенно точно, сэр. Весь вымазан то ли кровью, то ли красной краской. Но живой. Мемекает. Что будем делать, сэр?

«Может, пустим его на барбекю?..»

Про барбекю Палман, конечно, ничего не сказал, но направление мыслей у морпехов примерно одинаковое, и Смит, который слышал переговоры, понял, что на носу ужин, что начальство, возможно, одарит их еще одной порцией бурбона, и упитанный барашек на углях оказался бы весьма кстати… Но капитан Маккойн ответил не раздумывая:

— Машины не покидать, помеху на пути уничтожить с расстояния в двадцать ярдов из башенного огнемета, всем остальным держать на прицеле обочину!

Что, в общем-то, тоже было понятно.

Сердобольный Палман сперва прикончил барана из карабина, и только потом пустил в дело огнемет. С шипением выплеснулось из короткого ствола желто-красное пламя, тошнотворно завоняло горючей смесью, паленой шерстью и безнадежно сгоревшим мясом. Больше ничего не произошло, саддамовцы ниоткуда не полезли, а от несчастного животного и пепла-то почти не осталось.

Колонна беспрепятственно двинулась дальше. Через какое-то время командир танка опять доложил: вижу впереди огни. Поселение. Необозначенное поселение.

Смит интереса ради ткнулся в свою карту и ахнул: оказывается, они где-то час-полтора назад должны были проехать немалый, даже очень немалый городишко, отмеченный картографами жирной зеленой точкой, означавшей «до 50 000 населения, гарнизон до 3000 солдат». Ничего подобного не было, хотя если даже предположить, что картографы ошиблись и город лежит не прямо на дороге, а где-то в стороне, то населенный пункт такого рода предполагает и что-то вроде пригорода, и какой-то парк машин… Не заметить было бы невозможно.

«Вот так дела! — подумал Смит. — Может, это он и есть — там, впереди? Хотя более чем странно. Чтобы такая грубая ошибка, да еще на военной карте…»

Справа, в последних лучах солнца проплыла рощица, а сразу за ней показалось что-то вроде возделанных полей. Кривые, но явно сработанные человеческими руками длинные гряды, словно припудренные сверху зеленью, канавы для подвода воды, уже знакомые шесты с мертвыми птицами. Палман, а вслед за ним и Смит включили прожекторы. Обозрев немного поля: насколько убого они выглядят по сравнению с кентуккийскими ухоженными нивами! — Смит перевел свой прожектор на западную обочину… и чуть не заорал в голос. Там что-то суетилось, копошилось, тряслось и поднимало пыль, лихорадочно пытаясь скрыться от луча прожектора, что-то многотелое, многоногое… Овцы, с облегчением вдруг понял Смит. Стадо обычных овец. Обезумевшие животные толкали и давили друг друга, кто-то то и дело норовил выскочить на дорогу, под самые колеса. Смит подал предупреждающий сигнал и сбросил ход. Когда он снова посмотрел на обочину, овец уже не было. Ни одной! В круге света на коленях стояли два ребенка лет шести — восьми…

Они низко склонили головы, подставив Смиту свои беззащитные затылки: один лысый, как кабачок, у второго длинные тонкие косички свисали до земли. Мальчик и девочка. Оба они тоже были вымазаны чем-то жирно-красным, лоснящимся. И, похоже, оба были голые. Сперва Смиту показалось, что они как-то странно пританцовывают, дергая плечами и руками и словно пытаясь отбить мелкую чечетку коленями. И тут же до него дошло: они дрожат. Их просто колотит от ужаса!

Палман тоже заметил детей. И Маккойн заметил. Он выругался по местной связи, что с ним случалось довольно редко. Еще бы: в этой дикой стране даже малые дети, пусть они стоят перед тобой в чем мать родила, могут оказаться нафаршированными по самые уши взрывчаткой, или, что скорее всего, где-то за ними, на обочине, притаились боевики, только и ждущие, когда машины остановятся и откроются задраенные люки…

Прошла секунда, две, три… Колонна ползла на малом ходу, в наушниках воцарилась напряженная тишина. Смит, да и все понимали, что останавливаться нельзя, это подстава… И вдруг сквозь мерный рокот моторов прорвался нечеловеческий вопль. Мальчишка поднял голову — распяленный в крике рот занимал у него пол-лица, — вскочил и, схватив девочку за руку, бросился на дорогу, прямо под гусеницы «Абрамса»!

«Черт! Началось…» — подумал Смит, захлопывая смотровой люк и включая переднюю камеру. В следующее мгновение на него обрушился новый звук, плотный и тяжелый, как бетонное перекрытие. Смит, за свою короткую военную карьеру не бывавший ни в одной серьезной переделке, успел удивиться, насколько разительно он отличается от звука учебного фугаса… И лишь потом понял, что это не взрыв, не фугас, а всего лишь сирена экстренной остановки, включенная Бартом.

Он ударил по тормозам, едва не врезавшись танку в зад.

* * *

Дети лежали между гусеницами танка, едва не касаясь головами брюха машины — такие крошечные, хрупкие, что казалось, должны умереть от одного дыхания стальной громадины. Но они были живы и не переставая вопили во все горло. Барт, механик-водитель, чьи передние камеры почти упирались им в лица, тихо сказал Палману:

— Матерь Божья, вы только взгляните на это, сэр… Какой же наркотой их накачали?..

Лучи прожекторов и оружейные стволы обшаривали обочины, личный состав изготовился к бою и оставался на своих местах. Машины покинули только Маккойн и Андерс. Андерс стоял перед танком, прикрывая глаза от слепящего света фар. Мако присел на корточки и мрачно разглядывал черные детские пятки и худые спины с пунктирами позвоночника, сотрясающиеся крупной дрожью, словно в агонии. От них несло удушливой смесью свежей крови и пота и чего-то еще, незнакомого капитану. Но кровь, покрывающая эти худые тела, уже подсохшая местами, смешанная с комками песка и грязи, была не их кровью. Дети невредимы, Мако в этом почти не сомневался. И никакой взрывчатки на них не было.

Он осторожно взялся за одну из лодыжек и потянул на себя. Это оказался мальчишка. Какое-то время он сопротивлялся, вжимаясь в утоптанную глину, потом резко перевернулся, вырвался, вскочил, явив на мгновение капитану зареванное лицо с выехавшими из орбит глазами, и дал бодрого стрекача. Однако не успел капитан повернуть голову, чтобы обменяться взглядами с Андерсом, как мальчишка уже вернулся и рухнул перед капитаном на колени, вопя и стеная пуще прежнего.

— Пусть придет Ахмед, — сказал Маккойн.

Андерс побежал за переводчиком. Девчонка тем временем привстала на корточки, потом на колени и, выставив перед собой руки, подползла к капитану. Она уже не кричала, только шевелила губами. Глаза ее были закрыты. Мако невольно содрогнулся, увидев, как чудовищно, просто неправдоподобно она худа.

Появились Вик с Ахмедом. Ахмед встал над детьми, уперев руки в широко расставленные колени. В Ираке сельские учителя, видно, не привыкли сюсюкать с подрастающим поколением, и он что-то выкрикнул на своем языке. Повторил еще несколько раз, повысив голос. Мальчишка вдруг закрыл рот, замолчал. Было слышно, как стучат его зубы.

— Они сейчас в обморок грохнутся, — сказал Андерс.

Мальчишка заговорил, точнее, залаял, с трудом выталкивая звуки из сжатой спазмом гортани. Маккойну казалось, что его глаза тоже закрыты, но сейчас разглядел закатившиеся под самый лоб черные зрачки.

— Ничего не понимаю, — сказал Ахмед по-английски. — Говорит: съешь меня и улетай. Съешь и улетай.

— Больше ничего? — бросил Маккойн, не отрывая взгляда от мальчишки.

— Повторять только этот, — запнувшись, сказал Ахмед, у которого от волнения, похоже, тоже немного перепуталось в голове.

Зрелище было жутковатое. К тому же девчонка, как и предсказывал Андерс, вдруг молча завалилась на бок, ткнувшись лицом ему в сапог, да так и осталась лежать без движения. Андерс осторожно высвободил сапог и отступил в сторону.

— Спроси, откуда они взялись, — обратился Маккойн к Ахмеду. — Где их дом.

Ахмед спросил. Мальчишка никак не прореагировал, продолжая повторять на разные лады одно и то же. Ахмед прикрикнул на него и даже затопал ногами, словно дядюшка Скрудж из старых диснеевских мультфильмов. Ноль реакции.

— Хватит, — сказал Мако. Он повернулся к Андерсу: — Надо взять их с собой. Наверняка из того селения пришли. — Мако кивнул в сторону огней. — Позови своих ребят, пусть погрузят их в штабную машину, там теплее. Руни предупреди, пусть осмотрит девчонку… И заверните их в какие-нибудь одеяла, что ли.

Мальчишка не хотел садиться в машину, сопротивлялся, как бешеный, и орал с пеной у рта. Когда Фолз и Шарки, все перемазанные его «боевой окраской», хотели было дать ему хорошего пинка, он неожиданно скорчился, прикрыв руками голову, и затих, словно собрался умирать. В таком положении его и погрузили в салон. Девчонку устроили на разложенном сиденье в третьем ряду, подстелив кусок брезента. Руни колдовал над ней с неизменной своей нашатырной ваткой.

— Такое впечатление, будто их не кормили с самого рождения. И не мыли… — Руни вдруг увидел что-то и запнулся. Оторопело взглянул на Шарки: — У нее полная голова вшей. Просто кишат… Ты когда-нибудь уже дезинфицировал свой «Хаммер»?

* * *

— Да ничего удивительного. В этой стране все возможно. Долбаные айраки! Еще с деревьев не слезли, а уже понтуются вовсю, дяде Сэму угрожают!.. — Санчес привычно поискал глазами в темноте Прикквистера, но наткнулся на силуэт профессора Макфлая, напоминающий раскинувшийся вширь горный массив. — А вот у нас теперь есть профессор! Пусть он прочитает нам лекцию, как первобытные народы воспитывали своих детенышей!

Макфлай, которому недавно пришлось освободить свое место в штабной машине для детей, а затем под сдержанное хихиканье морпехов забираться в кузов грузовика, что удалось лишь с третьей попытки, сидел сейчас, облокотившись рукой о борт, и ожесточенно мусолил потухшую сигару.

— Дети — суть источник грязи и зловония, — проговорил он.

— Суть чего? — нахмурился Санчес.

— Эту фразу произнес на одной пятничной проповеди мулла Муссияр в 932 году. Она означает, что даже в просвещенной Кордове, и не в первобытные времена, а в период расцвета арабской культуры воспитанию детей уделяли не слишком много внимания, — любезно пояснил Макфлай.

— О! В самую точку! — одобрил Санчес.

— Пожалуйста, поподробнее, профессор, — прогундосил из своего угла Джелли.

Солдаты рассмеялись.

— Извольте. Недоношенных детей умертвляли, — продолжал Макфлай. — Доношенных тоже, если год выдался неурожайный. Или если у папочки просто не сложился день. Папочка также мог проиграть своего ребенка в нарды или отдать в рабство в счет уплаты долга… Ну и… В общем, никаких тебе «Макдоналдсов», никаких детских каналов по ТВ, никаких розовых обоев с Микки-Маусами. Хорошим родителем считался тот, кто хорошо сечет свое чадо розгами. Другого воспитания не требовалось.

— Я не понял… это только у айраков, что ли, такое практиковалось? — спросил кто-то из темноты. — Ну, в смысле, в старые времена?

— Не только в старые. И не только у… я все-таки предпочитаю называть этот народ иракцами, — сказал Макфлай. — Хотя бы из уважения к нашему переводчику. Так вот, в Европе детей тоже не всегда считали «цветами жизни». В каком-нибудь средневековом Брюгге, каждую зиму на улице замерзали сотни беспризорных мальчишек и девчонок. Еще больше их погибало под копытами лошадей и колесами телег. Никому из вельможных, да и необязательно вельможных, всадников и в голову не пришло бы осадить коня перед выбежавшим на дорогу сорванцом. Сбил, задавил — ну и ладно, обычно даже не оглядывались… Ну и детское рабство, конечно…

Грузовик ощутимо тряхнуло на невидимой яме. Водитель с грохотом и треском переключился на пониженную передачу. Было слышно, как он у себя в кабине клянет местные дорожные службы. Но морпехи не унывали: ничего, селение уже близко, скоро они смогут перекусить и отдохнуть после трудного дня…

— Ну а этих-то они зачем довели до такого состояния? — подал вдруг голос Крейч, обычно не вмешивавшийся в общие разговоры.

— Что ты имеешь в виду? — обернулся к нему Санчес.

— Этих. Мальчика и девочку, — сказал Крейч.

— Ясно зачем! — встрял Джелли. — Это ж были шахиды, дубина ты! Это ж смертники!

— Сам ты дубина, — послышался из темноты голос Прикквистера. — Были бы они смертники, мы бы тут не болтали.

— Значит, что-то у них сорвалось! — гнул свое Джелли. — Он повторил еще раз для убедительности: — Смертники, говорю!.. — и, грозно помолчав, добавил: — Ничего, вот прибудем на точку, Мако разберется что к чему. Навешает кому надо.

— Кстати, а что за точка? — встрепенулся Фолз. — Деревня? Город? Как называется-то хоть?

— Какой-то крутой мегаполис, — ответил ему Джелли. — Только он на карте не обозначен почему-то.

— Как это не обозначен? Что за ерунда? Мы по туристской схеме, что ли, ориентируемся? Или где-то не туда свернули, а?

— На, смотри! Где мы могли не туда свернуть? — рявкнул на него Санчес, тыча пальцем в карту. — Тут один проспект на всю провинцию!

— Вы позволите? — сказал Макфлай. Он осторожно взял планшет с картой из его рук. — Мы где сейчас находимся?.. А-а, кажется, понял. Секунду…

Макфлай подслеповато всматривался, наклонив карту к свету карманного фонаря, который держал Санчес.

— Да, странно, джентльмены. Я ведь знаю эти места. Мы здесь три сезона копали, с 88-го по 91-й… Небольшое поселение эпохи Омейядов. Рыночная площадь, городские склады… Кроме нас, тут на двадцать километров ни души, одни только ковыли и тушканчики. За сигаретами, помню, аж в Нухаиб гоняли. Гм… Даже крохотного поселка не было, я точно помню.

Макфлай посмотрел на Фолза, потом на Санчеса, словно они знали ответ на все загадки.

— Единственное, что… Может, успели отстроиться здесь за это время?

Глава 3

Крепость Аль-Баар

Халиф и его муширы

Многие считали, что поход, так спешно и неожиданно предпринятый Аль-Хасаном, был ошибкой. Солнцеподобный ошибался и раньше; видит Аллах, он привык играть на струнах судьбы, словно у него в руках сковородник с медными прутьями, а не хрупкий и благородный инструмент. Халиф любил рисковать. Но этот его поход мог оказаться последним… Мысли эти, конечно же, вслух не высказывались, и даже в выражении лиц не проявлялись, но факты их подтверждали… Варвары пришли с запада, откуда Багдаду еще никто не осмеливался угрожать, поскольку на пути у захватчиков лежала Великая пустыня. До халифа доходили противоречивые сведения: то это были желтоволосые дьяволы, духи снегов, которые высадились на побережье Срединного моря, опустошили богатые портовые города и теперь шли в Багдад за новой добычей… То это были дикие степняки — наполовину люди, наполовину лошади, у которых в обычае питаться печенью поверженных врагов… А может, это были и те и другие, коих объединила общая ненасытная жадность и общая ненависть к культуре и наукам, процветавшим на землях халифата, и, конечно же, стремление к его несметным богатствам. О, зависть человеческая! О, алчность звериная, которые суть одно и то же! Беда правоверных мусульман в том, что свет золотых вершин цивилизации горит слишком ярко, привлекая дикие и голодные племена из далеких земель…

Когда Аль-Хасану доложили, что войско варваров прошло через пустыню, разбило передовые отряды эмира Казима и сожгло несколько селений на западных границах, он решил сам выйти им навстречу. Советники-муширы, мудрейшие из мудрейших, чьим речам внимал еще покойный отец Аль-Хасана, убеждали его выждать в стенах Багдада, выждать, пока варвары, и так вымотанные переходом через пески, не обескровеют под ударами Казима и сами не приползут к нему, моля о пощаде.

Но халиф настоял на своем. Он собрался в два дня и вышел на запад. Гордый Аль-Хасан снарядил в поход пышную свиту, словно собирался не на войну, а на сентябрьскую охоту. В обозе с ним ехали все шесть муширов, в том числе и седой почтенный Бен-Барух, главный мушир и провидец, который громче других убеждал его не покидать Багдад. Видит Аллах, ехал он не по своей воле, поскольку вдобавок ко всему еще страдал острой подагрой. Ехала даже юная принцесса Гия, чьим очам уж точно не пристало видеть ужасы войны, а нежному телу — переносить тяготы походной жизни.

По мере того как они приближались к крепости Аль-Баар, которую Солнцеподобный избрал, чтобы соединиться в ней с эмиром Казимом и нанести из-за толстых стен сокрушительный удар по варварам, сведения о численности вражеского войска. Когда халиф миновал Фаллуджу, ему говорили о трех тысячах всадников; когда он прошел полпути до Ар-Рамади, шпионы доносили уже о девяти тысячах; когда же Ар-Рамади остался давно позади и Аль-Баар находился всего в нескольких днях пути, в шатер к халифу доставили гонца от эмира, который сказал, что варвары идут тридцатитысячной ордой, они бодры и свежи, и к ним неведомо откуда прибиваются все новые и новые отряды дикарей.

У Аль-Хасана, к слову сказать, было всего два легиона отборного — да, отборного, покрытого славой, но отнюдь не бессмертного! — войска, которое еще ни разу не выходило из боя без победы и ни разу еще не отступало. Да и поздно было отступать, гордый Аль-Хасан это прекрасно понимал. Он велел передовым отрядам свезти в Аль-Баар все припасы, какие удастся найти в окрестностях, а также украсить к своему прибытию крепость флагами, серебром, золотом и парчой.

И вот шестой день и шестую ночь сидит он в крепости, отправляя одного за другим гонцов к воюющему Казиму, но вернулся лишь самый последний, весь покрытый кровавыми струпьями от ран.

— Они идут стеной, как саранча, от края земли до края, — сказал гонец. — Казим убит. Они поглотили его войско, как акула поглощает морскую мелочь, не насытившись ею. Во главе их стоит дьявол с железным лицом, он весь закован в броню, и зовут его Аль-Тамаси по прозвищу Мясоруб. Убить его невозможно, и среди его воинов есть такие же, как он, железнолицые, неуязвимые для стрел и мечей. Есть там и другие — вместо глаз у них гниющие раны, а вместо ног у них злые лохматые лошади, — эти еще хуже, потому что на место одного убитого приходят семеро, и с каждым днем их становится больше и больше.

— Откуда тебе это известно? — спросил Аль-Хасан. — Ты их видел?

— Да, мой повелитель.

— И они не смогли тебя убить?

— Нет, мой повелитель. Я убил двух воинов и ранил третьего, но вынужден был бежать, чтобы донести до тебя весть о гибели Казима.

— Вот видишь, — сказал Аль-Хасан. — Ты один справился с тремя варварами. И мое войско справится с их войском, если даже оно превосходит нас в несколько раз по численности. Только бежать мы не будем. Нет в мире причин, по которым воины халифа могут показать свою спину врагу.

— Да, вы правы, мой повелитель, — сказал гонец и потупил взор.

Его казнили под окнами халифской башни.

В тот же день Аль-Хасан вызвал к себе Бен-Баруха и сказал:

— Что говорит тебе твой дар прорицания? Какое будущее видишь ты для нашей армии?

Почтенный Бен-Барух знал о судьбе гонца и предвидел свою собственную судьбу.

— Я вижу твою славную победу, Солнцеподобный, — ответил он дрожащим голосом и склонил седую голову.

— Варвары разлились по всей равнине, как если бы Срединное море вышло из берегов, — проговорил Аль-Хасан. — Эмир Казим мертв, его войско разбито. Гарнизоны с северных и южных окраин не успеют дойти сюда, даже если будут идти без сна и отдыха. Помощи нам ждать неоткуда. Как же я смогу одолеть варваров, почтенный Бен-Барух?

— Аллах поможет правому, — только и смог выговорить прорицатель. — В великой битве на древней земле Месопотамии, вооруженный одним лишь посохом, пророк Дауд одолел закованного с ног до головы в железо и вооруженного копьем и мечом Джалута…[6]

— Ты забыл, что кроме посоха у Дауда была праща, а Джалут и понятия не имел, что это такое! — возразил халиф. — Где твоя праща?

Бен-Барух склонил голову.

— Аллах пошлет нам помощь, — тихо проговорил он. — Пошлет оружие, силы которого никто не знает…

— Молись же тогда, — сказал ему Аль-Хасан. — Молись день и ночь, почтенный Бен-Барух. Потому что, если твое прорицание окажется лживым, ты умрешь первым!

А на седьмой день пришло известие, что на юге, в землях Анбара, с небес спустился огромный змей. Его видели кочевники, населяющие эти дикие места. У змея железная голова с длинным хоботом, у него длинное железное тело, сочлененное из многих частей, как у ядовитых гадов, обитающих в пустыне. Его глаза горят подобно белому пламени, и всякий, на кого он взглянет, тут же слепнет. Змей ползет в направлении Аль-Баара, издавая острую вонь и изрыгая черный дым. Местные жители бегут прочь, стараясь не попадаться змею на глаза. Они уверены, что змей — это исчадие ада, и его вызвали варвары, чтобы испепелить земли халифата. Старейшины города Муммака, узнав о его приближении, решили задобрить чудовище и принесли ему в жертву сперва барана, а потом двух невинных детей. Но это не помогло. Змей пришел в ярость и сжег барана своим огнем, а детей хоть и сожрал, приняв таким образом жертву, но, тем не менее, продолжил движение в сторону города.

— Ужас свел их с ума, — сказал Аль-Хасан. — Старейшины Муммака поступили как язычники.

— Воистину так, Солнцеподобный, — ответил младший мушир, повествующий о происшедшем.

— Когда он должен приблизиться к крепости? — спросил Аль-Хасан.

— Никто не знает, — сказал мушир. — Змей может двигаться как угодно быстро. Как только он захочет, он будет здесь…

— Аллах прогневался на нас, — задумчиво проговорил Аль-Хасан. — Но я не ведаю причины его гнева. И потому не могу ничего исправить.

Сказав так, он встал и хлопнул в ладоши.

— Приведите сюда Бен-Баруха, — грозно велел халиф.

И стража исполнила приказ бестрепетно и жестко.

— Ты солгал мне, — сказал он, когда несчастный провидец, зажатый с двух сторон копьеносцами, стоял перед ним, дрожа от страха. — Вместо обещанной тобой помощи, небо породило чудовище на погибель всем нам. Ты умрешь, почтенный Бен-Барух, сегодня же вечером. Я даю тебе время поразмыслить о своей смерти и ужаснуться.

Провидец рухнул на колени:

— Пощади, Солнцеподобный! Я не хотел тебе лгать!

В этот момент в покои халифа бесшумной тенью скользнула высокая девушка, закутанная с ног до головы в строгую черную ткань. Но даже этот кокон не мог скрыть стройности и гибкости фигуры, а платок, которым женщины высшего сословия закутывали лицо вместо хиджаба, открывал большие, чуть раскосые, карие глаза и кусочек нежной матовой кожи. Она тоже опустилась на колени, и из-под подола выглянули мягкие узорчатые башмачки без задников, туго обтягивающие маленькие ступни и обнажающие гладкие розовые пятки.

— Прошу пощадить твоего главного мушира, отец, — почтительно сказала она. — Я видела сегодня вещий сон: ядовитый скорпион дрался с мерзким пауком. Может статься, что Железный Змей послан не на погибель, а в помощь нам. И прорицание почтенного Бен-Баруха сбудется!

Солнцеподобный халиф Аль-Хасан, который хоть и был великим воином, но в гневе своем уподоблялся бешеной лисице, кусающей всех подряд, сурово взглянул на дочь:

— То, что старик играл с тобой в детстве, Гия, не может перевесить его ошибочных пророчеств. А ты защищаешь его, прекрасно зная, что я никогда не меняю решений и могу обрушить свой гнев на тебя…

— Да, отец, я знаю, — ответила девушка. — Но гнев Аллаха страшнее твоего гнева. Если ты ударишь по Его руке, протянутой тебе в помощь, нам всем несдобровать.

Красота и разумные речи прекрасной Гии были столь убедительны и неотразимы, что сердце Аль-Хасана смягчилось.

— Хорошо, — сказал он. — Бен-Барух будет жить, пока не придут новые известия с юга. — И, помолчав, добавил: — Если твой сон окажется пророческим, дочь моя, то вместо того, чтобы лишиться последнего своего прорицателя, я, похоже, приобрету двух… И да будет так!

Ирак. Усиленный взвод. Привал в Муммаке

Селение черным пятном растеклось вдоль дороги. Сперва попадались отдельные хижины, разбросанные по обочине, словно их случайно здесь обронил громадный, но рассеянный великан с дырявыми карманами. «Таунхаус», — как всегда неуклюже пошутил Джелли. А потом колонна вдруг оказалась внутри скопления низких небеленых лачуг, подступавших к дороге настолько близко, что Палман своим танком едва не снес пару глиняных дувалов. Луч прожектора выхватывал справа и слева уходящие в бесконечность плоские крыши, заросшие сорной травой. Не считая башни минарета, видневшейся на северо-востоке, здесь не было ни одного высокого, хотя бы в два-три этажа здания. Ни одного фонаря, ни одной вывески. И ни души вокруг. Это была огромная деревня, застроенная как попало, погруженная, судя по всему, в глубокий сон. Далеко от дороги, где-то в самой глубине селения, в нескольких домах горели огни, но их было совсем немного.

Скорость опять сбросили до минимума. По приказу Санчеса брезент на грузовиках подняли, оружейные стволы нацелились во тьму, поверх них морпехи могли вволю любоваться пустынными улицами, по которым гулял, рисуя длинные зловещие тени, луч палмановского прожектора. Все напряженно молчали, только Фолз бормотал что-то под нос, обеспокоенно вертя головой. Профессор Макфлай привстал, навалился на борт всей своей тушей, словно даже принюхиваясь к обступившим дорогу ветхим постройкам.

— Где же жители? — проворчал Фолз. — Вообще никого. Ни пьяного, ни трезвого, ни живого, ни мертвого…

— Смотри, как бы тебя не уложили тоже, — сказал ему Санчес. — Убери башку, дурак.

— Куда я ее уберу? — огрызнулся Фолз. — Между ног засуну? Мы здесь со всех сторон простреливаемся, я чувствую себя как бык на бойне! Какого хрена было соваться сюда на ночь глядя…

— Правильно!.. Если нарвемся на засаду — всем конец!.. — зашевелились морпехи.

— Молчать! — прикрикнул Санчес. — Матрос Фолз, пойдете первым номером в ночной караул!

Фолз вполголоса выругался и уставился в пол. Вдруг впереди раздался глухой удар, треск дерева и шорох осыпающейся земли. Все вздрогнули.

— Спокойно! — Санчес поднял руку. — Все нормально. Видно, Палман не вписался…

И точно: через некоторое время дорога сворачивала под небольшим углом, и здесь, в свете фар, они увидели покореженный дувал и разбитое в щепу деревце.

— Тупые айраки, я просто поражаюсь, — не успокаивался Фолз. — Тут на скутере едва развернешься, не то что на машине. Как они передвигаются? Пешком ходят? Бочком протискиваются между домами? Они бы еще поперек дороги свои заборы поставили…

Наконец, дома раздвинулись — колонна выехала на площадь. Капитан голосом подал сигнал остановки. Взвод покинул машины и выстроился вдоль колонны. Мако обошел строй, глянул на темнеющие в десятке метров строения и четко поставил задачи:

— Отделение сержанта Андерса прочешет ближайшие кварталы, сержант Санчес распределяет посты. Капрал Хэкман руководит организацией ночлега. Машины поставить в круг, внутри разбить палатки. Заправщик в сторону, под усиленной охраной. Поодиночке никто не ходит, только группами, оружие держать наготове. Горячего ужина не будет, сухой паек получите у матроса Миллера ровно в десять тридцать. Приступайте!

Бозонель. Научный центр

— До сих пор это были чисто теоретические разработки, не подтвержденные экспериментами, — задумчиво проговорил мэтр Гринвей, рассматривая таблицу радиоуглеродного анализа почвы. — А теперь получается, что коллайдер «омолодил» землю под собой на семьсот лет! Кстати, каков размер зоны изменений?

— В тоннелях трудно точно замерить, — пояснил Плюи. — Но разница очевидна, мы брали контрольные пробы. Тут камню две тысячи лет, а рядом — тысяча триста!

Главный конструктор ускорителя встрепенулся.

— По моим прикидкам сто метров на тридцать. Или около того.

Это совещание в «Ведьмином Котле» происходило под грифом «секретно». Руководителя группы исследования темпорального поля физического факультета Сорбонны Гринвея и его главного теоретика Алекса привезли тайно, в автомобиле с занавешенными окнами.

— Поразительно! — мэтр Гринвей с силой провел рукой по лицу, будто проверяя, насколько гладко он выбрит. — Я никогда не думал, что наши расчеты выйдут в практическую сферу… Все упиралось в колоссальный расход энергии, а у нашей группы никогда не было особо мощных силовых установок… Да что там наша группа — во всем мире их не было! Ваш ускоритель — уникальное сооружение, первое в таком роде… И вот результат!

— По существу, это и есть «машина времени»! — оживился мэтр Алекс, который все время щелкал клавишами своего микроноутбука. — Правда, не такая, как описывал Уэллс и другие фантасты. Она не сама перемещается между веками, а перебрасывает материальные объекты…

— Мы не ожидали подобного эффекта, — развел руками Главный конструктор ускорителя мсье Жераль.

Научный руководитель проекта мсье Плюи кивнул:

— Да. Это как раз то, что относится к «отдаленным последствиям». Самое главное, что никто не скажет точно — где заканчивается физическая граница этих последствий! Я думаю, что по всей линии проекции в земной толще произошли изменения. И мягкие грунты, и скальная основа, и мантия, магма, ядро — все изменило физико-технический состав на соответствующий тринадцатому веку. И на той стороне земного шара почва наверняка изменилась. Но это можно проверить: достаточно зачерпнуть песок в точке проекции. А дальше? Произошли изменения в ближнем космосе? А в дальнем? В звездных системах и на планетах по линии проекции? Как это проверишь?

Гринвей повторил свой жест.

— Темпоральное поле не рассеивается. Так что, теоретически, ваш луч пронзил Вселенную насквозь, отбрасывая все на своем пути на семьсот лет назад.

— Я бы не был столь категоричен, — возразил Алекс. — Это наши представления о явлении, которого мы, практически, не знаем. Надо учитывать нелинейные изменения, флуктуации, неизвестные закономерности…

Теоретики заспорили между собой. Сотрудники ускорителя терпеливо ждали. Морис из Службы безопасности как всегда молчал, иногда делая пометки в небольшом блокноте. А кроме них, пятерых, в специально оборудованной переговорной комнате с защитой от прослушивания никого не было.

Спор затягивался. Плюи деликатно кашлянул:

— Извините, коллеги, вы не могли бы отложить высоконаучную дискуссию? — перебил теоретиков Плюи. — У нас сугубо практическая проблема: пропал человек. Молодой паренек, Клод Фара. Он работал в нижнем туннеле. Что с ним произошло? И где он может быть?

Темпоральщики переглянулись. Гринвей пожевал губами.

— Если проводить аналогию с землетрясением… Там смещаются и сталкиваются огромные тектонические плиты, происходят подвижки — по вертикали и горизонтали… В результате образуются трещины и провалы, меняется ландшафт, появляются новые горы и исчезают старые, разрушаются здания… Так вот, время — это четвертое измерение, оно тоже представляет собой сферу, обитаемую сферу. Эта сфера, как и земная, имеет свою структуру — кору, мантию и ядро. И здесь случаются свои катаклизмы, только сдвигаются и сталкиваются огромные темпоральные пласты. Происходит диффузия разных времен, взаимопроникновение, поэтому этот ваш Фара мог оказаться где угодно…

— Погодите, мэтр Гринвей, — поднял руку Плюи. — Я что-то не слышал, чтобы в результате землетрясения житель Чикаго попал хотя бы в Спрингфилд. Не говоря уже о Москве или Австралии.

Гринвей усмехнулся.

— Зато благодаря землетрясению Моисей смог провести евреев через Красное море. Возможно, там имело место и времятрясение! Тогда сорок лет блужданий по пустыне получают совсем другое объяснение: они просто перенеслись на сорок лет вперед…

— Это вы уж слишком, — скривился Жераль.

Мэтр, как бы защищаясь, выставил ладонь:

— Нет-нет, я ни в коем случае не посягаю на Библию. Меня интересует только физическая сторона феноменов. Вы читали, что во время землетрясения повышается концентрация радона в воде, падает уровень в колодцах, беспокоятся животные… А что будет при времятрясении? Помутится сознание, вода закипит через полсекунды или не закипит вообще, погаснет огонь… Испарится бензин, утратит способность к делению уран-235. Возможно, несколько возрастет радиоактивный фон. Будут сходить с ума часы — стрелки замрут в разном положении, потому что переход во времени не одномоментен, а с разбросом — плюс-минус… У некоторых людей возникнут расстройства здоровья: тошнота, понос, головокружение…

— Извините, мэтр Гринвей, — вновь перебил Плюи. — Так где наш парень?

— Гм…

Мэтр помолчал. Похоже, у него язык не поворачивался сказать то, что должно было прозвучать.

— По времени он теперь… в тринадцатом веке… Хотя звучит это довольно дико… Расчеты и формулы — одно, а практика — совсем другое… Да… Но как ни невероятно это звучит — он первый путешественник во времени и сейчас находится в Средневековье! Хотя его пространственное положение определить невозможно.

Наступила тишина. Глаза у Мориса округлились. Он был предметно конкретным человеком и никогда не читал фантастику. А теперь фантастика проникла в его повседневную жизнь.

— А как вернуть его обратно? — спросил Плюи.

Гринвей опять переглянулся с коллегой. Алекс пожал плечами.

— Надо воспроизвести обстановку перехода во времени, только с противоположным вектором…

— Что это значит? — не выдержал Жераль.

— Не знаю. Я же не экспериментатор… Просто физические условия второго запуска должны быть диаметрально противоположны первому.

Плюи поднял палец:

— А если запустить ускоритель в обратном направлении? Ну-ка, дайте мне листик бумаги…

— Как это будет выглядеть на практике? — спросил Жераль, пока научный руководитель проекта что-то азартно считал. — То есть как произойдет возвращение?

Алекс опять пожал плечами:

— Трудно сказать. Может быть, условием будет нахождение объекта в зоне темпорального луча… А может, возвращение произойдет независимо от его местонахождения…

Гринвей напряженно размышлял.

— Чужеродные тринадцатому веку объекты должны вернуться в любом случае, я так думаю. Притом в том же месте, где и исчезли.

Алекс кивнул:

— Пожалуй… Но если объект находится в зоне воздействия темпорального луча, то он вернется в тот же момент, как исчез. С небольшим временным отклонением — от нескольких минут до часа. Это вызвано естественными флуктуациями темпорального поля. А если он успел переместиться в другое место, то тогда вернется в момент повторного воздействия…

Плюи оторвался от своих расчетов.

— Что ж, если перенастроить полярность магнитов, то получить противоположный вектор вполне реально… А скажите, пожалуйста, коллеги…

Секретное совещание продолжалось.

Ирак. Усиленный взвод. Ночлег в Муммаке

Группа Андерса вернулась через сорок минут. Им не удалость обнаружить ни одного жителя. Во многих домах очаги еще были теплыми, где-то остались зажженными примитивные масляные лампы, причем масло в них еще не успело выгореть. Кое-где, на низких глиняных возвышениях, заменявших столы, стоял не успевший остыть ужин. Но поселок нельзя было назвать необитаемым: где-то в загончиках блеяли оставленные овцы, по лабиринтам улиц носились тощие собаки, в одном из домов Андерс обнаружил огромного петуха, деловито обходившего пустые комнаты.

Вообще, кроме загадочного отсутствия людей здесь поражала крайняя убогость обстановки. Даже в лучших из домов не было мало-мальски приличной мебели, не говоря уже о холодильниках и телевизорах… Кстати, электричества здесь тоже не было. Сперва Андерс предполагал, что где-то в поселке стоят дизельные генераторы, но так и не нашел ни одного.

По приказу Андерса на крыше одного из домов был выставлен пост с мощной оптикой ночного видения, который зафиксировал движение в восточной части поселка — далеко, где-то на самой окраине. Идентифицировать объекты не удалось, но они были достаточно крупными и сбиты в большие группы — возможно, это люди… или какой-нибудь домашний скот.

— Жители могли просто уйти, они боятся карательных операций, — предположил Андерс. — Пропаганда Саддама им всем свернула мозги набекрень…

— Посмотрим, — сказал Маккойн. — Пока что никаких активных действий не предпринимать. Пустим два патруля по прилегающим улицам и выставим дополнительный пост на крыше. А пока что ужинаем и ложимся отдыхать. Всё.

Из темноты вдруг выдвинулась плотная фигура Санчеса:

— Разрешите обратиться, сэр!

— Что случилось, сержант? — повернулся к нему Маккойн.

— Мне кажется, сэр… Нам лучше уйти отсюда, сэр, — вполголоса проговорил Санчес. Он явно был не в своей тарелке. — Я слышал чужие шаги… Профессиональные шаги разведчика… Я хотел его застрелить, но он просто растворился в темноте… И я почувствовал, что если пойду его искать, то не вернусь живым…

Маккойн оглянулся на Андерса.

— Говорите громче, сержант. У вас слуховые галлюцинации?

— Солдаты беспокоятся, сэр! — отчеканил Санчес. — Наша позиция простреливается со всех сторон, мы не сможем контролировать весь поселок. Нам нужно отойти за пределы…

— Я вас понял, — перебил его Маккойн. — Место плохое, согласен. Но мы остаемся здесь. Это мое решение. Еще вопросы?

Санчес сжал зубы:

— Вопросов нет, сэр.

— Можете идти.

* * *

Ахмед уверял, что в селениях, расположеных на границе с пустыней, должен быть общественный колодец. Однако на площади колодца не оказалось, поэтому Смиту, Прикквистеру и Крейчу было поручено найти воду. Все трое заканчивали ставить палатку для экспертов ООН и с удовольствием бросили это занятие.

— Подтяните два шнурка, завяжите узел и закрепите тросики на колышках, — дал последнее наставление Смит.

— Я пойду с вами, — заявил профессор Макфлай. — По одному не пускают, так хоть в компании прогуляюсь. Сижу здесь как дурак… Кстати, коллеги, не хотите присоединиться? Пока я ехал в грузовике, признаюсь, даже несколько соскучился без вас.

— Извините, Теодор, я не настолько соскучился, — Грох, обессиленно заполз в обвисшую палатку.

— Это не очень учтивый ответ, — сказал вежливый Люк Чжоу и полез следом. Но тут же высунул голову и с чувством заверил Макфлая: — Просто я устал сильнее, чем соскучился.

— А я не хочу гулять, — без затей ответил Кенборо, подтягивая нужные шнурки и затягивая нужный узел. Палатка сразу приняла более приличный вид. — Я хочу спать. Только привяжу эти тросики…

Макфлай пожал плечами и направился вслед за морпехами. Ночь поглотила всех четверых. Переводчик Ахмед проследил, как зыбкие тени нырнули в переулок и, обойдя бивуак, нашел командира, который выбирал места для ночных постов.

— У меня есть для вас сообщение, капитана, — волнуясь, проговорил Ахмед. — Сегодня я слышал, как полный профессор сказал другому штатскому, что он никогда не был в России…

Маккойн поднял бровь.

— Ну и что? Я тоже не был в России. И надеюсь, что меня туда никогда не пошлют…

Ахмед кивнул, соглашаясь со второй частью капитанской фразы, и покачал головой, возражая против первой. Со стороны это выглядело странновато.

— Но вы же говорили вчера, что несколько раз ездили в Москву. И вы не знаете русских поговорок…

Капитан оживился.

— А профессор Макфлай это говорил? Кому?

— Моя. В смысле я. То есть мне, — для убедительности Ахмед ткнул себя большим пальцем в грудь.

Маккойн подумал, что европеец или американец использовали бы указательный, но оставил этот факт без комментариев.

— А где сейчас профессор?

— Ушел с солдатами искать колодец. Вон в ту улицу…

На этот раз для обозначения направления переводчик использовал указательный палец, как и положено.

— Держите, профессор, на всякий случай, — Смит вынул из ножен штык и протянул рукояткой вперед. — И не отставайте! Санчес сказал, что слышал чужие шаги, а он зря болтать не станет…

— Я не люблю оружия, — сказал Макфлай, но штык взял.

Держа винтовки наготове, морпехи выбрали одну из хижин, как-то нелепо, полубоком, развернутую к площади и окруженную несколькими чахлыми оливами. Чтобы найти вход, пришлось обойти кругом невысокий дувал. Узкие деревянные воротца, сбитые из кое-как обработанных досок, были незаперты. Во дворе дико воняло.

— Может, они тут просто сдохли все? — предположил Крейч.

Ему никто не ответил. Они пересекли крохотный двор и остановились у прикрытого соломенной циновкой входа. Смит отодвинул циновку, посветил внутрь фонарем.

— Подожди, — Прикквистер схватил его за рукав и оглянулся по сторонам. — Профессора нет. Куда он делся?

Они нашли его почти сразу. Макфлай стоял перед воротами в нелепой позе, чуть присогнув колени и расставив руки в стороны, словно его только что приложили кирпичом по голове. Штык нелепо торчал вперед, как указка в руке школьного учителя.

— Какого дьявола, профессор… — зашипел Прикквистер. — С вами все в порядке?

Макфлай вздрогнул и выпрямился.

— Не знаю, — сказал он. — Пока что не знаю. Вы видите эти ворота?

Повисло молчание. Морпехи переглянулись.

— Ворота, — повторил Макфлай, тыча клинком перед собой. — Кедровые доски, обработанные вручную. Видите? Простые веревочные петли, потому что железо стоит очень дорого. Навесной медный замок самой элементарной конструкции, которую изобрели еще древнегреческие механики. Вы видите все это?

Смит подозрительно посмотрел на него.

— Ну, — сказал он.

— Благодарю вас, — сказал Макфлай без тени своей обычной иронии. — Значит, мне не мерещится.

Он сунул в рот сигару и прикусил ее так, что хрустнули табачные листья.

— Просто точь-в-точь такие же двери я нашел здесь в октябре 89-го во время раскопок. Выглядели они, конечно, похуже, и веревка совсем истлела, и медь сыпалась под пальцами… Эти ворота сейчас находятся в Багдадском музее, в экспозиции «Городская культура середины 13-го столетия».

Смит громко выдохнул.

— Послушайте, мистер. У нас тут ужин на носу, а воды нет. Давайте не будем заниматься ерундой. Давайте будем искать воду, хорошо? Все вместе, да?

— Мы очень хотим есть, аж в животе сосет, — поддержал товарища Крейч.

Макфлай с трудом оторвал взгляд от ворот.

— Да, конечно, молодые люди, — проговорил он. — Идемте.

Колодца здесь они не нашли. Ни снаружи, ни внутри. Зато обнаружили источник неприятного запаха — это был узкий канал с нечистотами, что-то вроде открытой канализации, проходивший через двор. В доме на земляном полу валялось какое-то тряпье, посередине стояла большая печь с круглым отверстием, в котором светились еще не остывшие угли.

— Жилище булочника, — негромко сказал Макфлай. — Он выпекал лепешки на продажу, раскладывал их прямо на дувале, там, со стороны площади. Там должно быть небольшое окошко, что-то вроде прилавка… Хотите, пойдем посмотрим?

Он оглянулся на своих спутников. Но морпехам, судя по всему, было начхать на окошко.

— Мы раскопали весь этот квартал в первый же сезон. Багдадский музей тогда отрядил нам целый отряд копателей практически за бесценок, у нас еще были нормальные отношения… Ага, вот ручная мельница — ее я, правда, не помню. А это деревянный ларь — в нем, наверное, хранился вчерашний хлеб. Слушайте, может быть…

Крейг с неожиданным для него проворством тут же оказался рядом и приподнял крышку. Ларь был пуст.

— …Может быть, они законсервировали этот город? — Макфлай ходил по дому, трогал вещи, восхищенно цокал языком. — Или восстановили его, как туристический объект, а? Город-музей! Смотрите, здесь даже все тряпье домотканое, ни одной фабричной вещи. Тогда становится понятно, почему людей нет, и все такое… Но это же бешеные деньги, это миллионы! А Багдадский музей всегда ходил у Саддама в пасынках, там над каждым динаром дрожали… Не понимаю.

— Вот и хорошо, — нетерпеливо заключил Прикквистер. — Пошли отсюда, пока начальство с нас шкуру не спустило.

— К тому же воняет здесь как-то не по-музейному, — добавил Смит.

— Пошли, — разочарованно пожал жирными плечами Макфлай.

Он пожалел, что рядом нет интеллигентного и компетентного собеседника, например такого, как Люк Чжоу или Кенборо… Они не отмахнулись бы так грубо от обсуждения интереснейших научных проблем. Даже малосимпатичный коллега Грох бы не отмахнулся…

Как раз в это время в натянутой, как положено, палатке коллега Грох говорил о Макфлае:

— Я напрямую спросил, как историк и археолог попал в группу поиска ОМУ? Убедительного ответа он не дал! Это раз!

Грох загнул указательный палец.

— Кроме того, он владеет специфическими знаниями об очень узкой области российской субкультуры…

Чжоу и Кенборо переглянулись.

— Какими именно? — в один голос спросили они.

— Ну, например, вы знаете, как в России называют полицейских? — прищурился Грох.

— Конечно, — улыбнулся всезнающий китаец. И произнес по слогам: — Ми-лы-цы-о-нэры!

— А на сленге? — не успокаивался Грох.

Эксперты молчали.

— Вот то-то! А Макфлай знает! Му-со-ра! И притом утверждает, что никогда не был в России! Это два и три!

Грох торжественно загнул средний и безымянный палец. Хотя любой специалист по русской культуре мог заметить, что в стране, где полицейских называют мусорами, при перечислении начинают загибать пальцы с мизинца.

— А у него есть допуск к секретным материалам? — поинтересовался Кенборо.

— Я тоже сразу об этом подумал, — кивнул Грох. — Мы имеем допуск к сведениям особой важности. И если Макфлай — русский шпион…

Чжоу многозначительно поднял палец:

— У шпиона должны быть шифры, средства тайнописи, связи, оружие…

Три пары глаз обратились к огромному рюкзаку Макфлая.

— Значит, надо проверить его вещи, — озвучил Кенборо общую мысль.

Полог палатки резко откинулся. На пороге стоял капитан Маккойн.

— Это здравая мысль, джентльмены! — произнес он, выпятив квадратную челюсть. — Боюсь, что для официального обыска у меня нет оснований. Но вы вполне можете порыться в вещах своего товарища… Штатские у штатского — это совсем другое дело!

Через минуту содержимое рюкзака было вывернуто на брезентовый пол. Пара клетчатых рубашек, бритвенный станок, чудовищного размера трусы, несколько пар носков…

— Похоже, что он их раскопал на какой-то помойке, — брезгливо сморщился Грох.

— Кроме этой штуки! — капитан Маккойн нагнулся и быстро раскидал кучу безобидных вещей.

Под ними обнаружился предмет отнюдь не безобидный — пистолет. Не маленький двуствольный «дерринджер», явно предназначенный для самообороны, а восемнадцатизарядный «глок» — оружие серьезное, мощное и безотказное, позволяющее при необходимости решать тактические боевые задачи.

Эксперты по оружию массового уничтожения ахнули. Маккойн усмехнулся. Это вам не привычные иприт, цианид или атомная бомба!

— Значит, Макфлай и взаправду шпион? — выдохнул Кенборо.

— Точно шпион! — кивнул Грох.

Маккойн покачал головой:

— Зачем шпиону оружие? Фотоаппарат, сканер, микрофон, «ночной глаз» — другое дело! И какая польза от пистолета, лежащего в рюкзаке, когда его хозяин ходит по ночному и явно враждебному поселку? Ваш профессор только подражает солдатам, а сам неопытен, как ребенок…

Люк Чжоу улыбнулся, выставив вперед четыре передних зуба.

— «Вооружение воина состоит из трех вещей: веры, надежды, любви», — нараспев процитировал он.

Капитан усмехнулся еще раз:

— У морпехов кроме веры есть еще винтовки, гранаты, пулеметы и пушки. Так, знаете, на всякий случай…

* * *

Вода обнаружилась на территории рыночных складов, на северной стороне площади. Профессор Макфлай вспомнил, что во время раскопок нашел там засыпанный колодец, укрытый под портиком с четырьмя колоннами. Так оно и оказалось. И склады, и портик с колодцем — все было на месте, к полному восторгу профессора. И в колодце был не песок, а холодная вода, немного отдающая мелом.

С полными флягами и двумя пищевыми канистрами они вернулись в лагерь как раз к ужину. Машины уже развернулись защитным кругом, прикрывающим лагерь со всех сторон, прожекторы освещали конусы палаток и небольшую площадку между ними, где матрос Миллер, исполняющий в походе обязанности повара, раздавал сухой паек. В проходе между танком и бронетранспортером Санчес за что-то распекал Фолза, стоявшего в карауле с винтовкой наперевес.

— Кого там несет? — рявкнул Санчес, увидев приближающиеся фигуры.

Прикквистер назвал пароль.

— Мы ходили за водой, — сказал он.

— Пацана с девчонкой не видели? Которые в штабной машине сидели?

— Никак нет, сэр.

Санчес выругался и ушел.

— Что случилось? — спросил Смит.

— Сбежали, сучьи дети, — кисло сообщил Фолз. — Ни тебе спасибо, ни до свиданья. А я еще вдобавок по шапке получил из-за них…

— Сбежали, и сбежали, — здраво рассудил Смит. — Мы же их в плен не брали, так ведь?.. Пошли ужинать, короче.

— Только профессор Макфлай пусть вначале зайдет к капитану, — вспомнил Фолз.

Арабский халифат. Лагерь Томаса Мясоруба

Маленькие лошади найманов, покрытые густой длинной шерстью, больше походили на волков, чем на лошадей, даже нрав у них был волчий — злобный и вздорный. Но они были неутомимы в пути, поэтому передовая часть отряда вернулась в основное расположение до наступления утра.

Еще за несколько лиг до цели они услышали гул, подобный гулу мощного водопада, который по мере приближения к лагерю распадался на отдельные звуки пьяного ора и звона оружия, не смолкавшие здесь ни днем ни ночью. Вся равнина, насколько хватало глаз, была затоплена огнями костров. От этого грозного зрелища сердце Уйгуза Дадая, предводителя отряда найманов, забилось сильнее. Несколько часов назад, в Муммаке, оно билось так же, когда один из слуг Железного Змея услышал его в ночи и лязгнул железом. Но Уйгуз Дадай замер, растворившись в темноте, и пришелец не увидел его и не смог пустить в ход оружие. И Дадаю не пришлось в очередной раз напоить вражеской кровью свой кинжал.

Они поздоровались с бородатыми стражниками, и те опустили копья, проехали мимо белых шатров кипчакских всадников, миновали стоянку рослых бритоголовых воинов, прибившихся к ним еще под Эдессой и называвших себя «людьми Зиара», проехали через «квартал отбросов», где обитал всякий сброд, интересующийся исключительно пьянством и грабежами, и только потом попали в наиболее чистую часть лагеря, занятую гвардейцами Томаса Мясоруба. Правда, и здесь хватало пьяных воинов, блюющих себе под ноги и спящих вповалку прямо на выжженной траве, но с этим уже ничего нельзя было поделать — Уйгуз Дадай хорошо знал нравы, царящие в любой наемной армии. Чуть поодаль от остальных стоял огромный алый шатер, у которого дежурили четверо трезвых и опрятных воинов, одетых в странные стальные халаты, которые принято носить на родине Томаса.

— Я командир лазутчиков, — сказал Уйгуз самому высокому и сильному. — Мы только что вернулись с вестями для короля. Передайте ему, что Уйгуз Дадай придет к нему, когда он пожелает.

Воин пристально посмотрел на него. Черты лица напоминали складки стального халата.

— Можешь идти прямо сейчас. Король Томас не спит. Возможно, он выслушает тебя и даже одарит своими милостями.

Великан протянул руку, в которую Уйгуз послушно вложил свою кривую гибкую саблю и обоюдоострый кинжал.

Потом он невольно замешкался. Странно! Вот так, сразу, без предварительного доклада, к Мясорубу обычно не пускали.

— Иди же, — сказал воин, и Уйгуз с усилием шагнул через порог.

Томас Мясоруб сидел в исходящей паром и пышной мыльной пеной большой деревянной ванне, вместе с двумя девицами, которые втирали пену в его тело льняными рукавичками. Третья стояла рядом с ванной на коленях, держа в руках серебряный поднос с вином и кусками жареного мяса. Девиц этих Уйгуз не помнил, да оно и неудивительно, — Томас менял их регулярно, как платки, что ему подавали после омовения. Между ванной и входом стоял Руфус-Медведь, его личный телохранитель и оруженосец, и в самом деле похожий на огромного медведя, украшенного по странной прихоти заморской моды длинными рыжими косами. Огромная волосатая лапа лежала на рукояти меча.

А недалеко от входа, так, чтобы королю было видно из его ванны, висел, подвешенный на стальных крюках, голый человек. Неестественно вывернутые члены его, черные, будто отмороженные пальцы и кровавая шапочка на темени, где кожа была срезана вместе с волосами, говорили о том, что человек немало претерпел, прежде чем упокоился на этих крюках подобно куску баранины, — возможно, крюки эти даже показались ему избавлением, королевской милостью, на которую Томас Мясоруб был столь щедр…

Однако не это заставило содрогнуться сурового Уйгуза Дадая. Лицо убитого было покрыто коркой засохшей крови, узнать его было невозможно, но на предплечье он разглядел знакомый узор из переплетенных змей — Уйгуз хорошо помнил день, когда старый шаман набивал этот узор костяной иглой, окрашенной темным ореховым настоем, и Орчин, его младший непутевый братец, только что прошедший обряд инициации, громко смеялся, хоть слезы текли по его щекам… Да, сомнений быть не могло. Орчин. Это был Орчин.

В горле Уйгуза родился сдавленный стон, мышцы напряглись. И в тот же момент в спину ткнулось острие меча — высокий стражник с улицы неслышно вошел следом. Его ждали. И предвидели, что он захочет отомстить за брата.

— На колени перед королем! — заорал Руфус.

Уйгуз опустился на колени и замер, ожидая, что сейчас услышит свист остро отточенного лезвия, а в следующий миг он встретится со своим младшим братом на просторах великой Заоблачной Степи… Но ничего не произошло. Уйгуз перевел дух, подполз к бадье и поцеловал мокрую руку Томаса, свисающую вниз.

— Можешь встать, — сказал Томас, внимательно разглядывая его.

Он был пьян.

Уйгуз встал.

— Что ты принес мне? — спросил Томас, как ни в чем ни бывало.

— Мы достигли пределов Муммака, мой король, как ты и велел, — хрипло выдавил Уйгуз. — В городе больше восьми сотен жителей. А также скот и птица, и вода, и другие припасы, хотя много было вывезено в Аль-Баар по приказу халифа. Город практически не укреплен, гарнизон отбыл в крепость, так что взять Муммак не составило бы труда.

— Не составило… Бы? — переспросил Томас заплетающимся языком. — Почему — «бы»?

Уйгуз не переставал поражаться тому, как этот вечно пьяный и, на первый взгляд, недалекий человек сумел сколотить вокруг себя и держать в повиновении огромное войско, которое огненной лавиной прошло по бескрайней территории от Эдессы до западных границ Арабского халифата, сметая и уничтожая все на своем пути. Секрет, возможно, крылся в звериной интуиции Томаса и в его звериной, опять-таки, жестокости, которая быстро обрастала легендами, заставляя цепенеть врагов еще до того момента, когда он, Томас Мясоруб, предстанет перед ними во плоти и во всеоружии.

Железную дисциплину в своей армии Мясоруб поддерживал с помощью двух разборных виселиц, перевозимых в обозе, и заимствованного у римлян обряда децимации, когда в струсившем легионе казнили каждого десятого. Правда, он усовершенствовал эту процедуру. Отряды отвечали не только за трусость на поле боя: серьезное нарушение любого солдата — и головы летели с плеч, причем не каждая десятая, а каждая пятая! Командиры в строях наводили дисциплину палками и мечами, виновных клеймили раскаленным железом, сжигали на кострах и разрывали дикими лошадьми.

Впрочем, может, был и другой секрет, даже наверняка был, и Уйгуз Дадай вроде бы знал его, но ему не дано было облечь это знание в слова.

— Потому что город уже занят, мой король, — проговорил Уйгуз после паузы.

В наступившей тишине он слышал, как трется льняная рукавичка о волосатую грудь короля. Томас хлестнул по лицу ласкавшую его девицу, грязно выругался и сказал:

— Кем он занят, черт тебя подери?

— Чудовищем, мой король, — сказал Уйгуз. — Страшным чудовищем, которое местные жители зовут Хадид Хайят — Железный Змей…

Король вдруг громко расхохотался и зачем-то опять ударил девицу локтем в грудь. Та сперва вскрикнула от боли, а затем принужденно рассмеялась вслед за Мясорубом.

— А-а, чудовище из глупых сказок! — вскричал он. — Я уже слышал о нем тысячу раз, от старух и сказителей, и вот слышу опять! И от кого? От командира найманской конницы Уйгуза Дадая! Которого я считал мужчиной!

Уйгуз переступил с ноги на ногу:

— Мои люди видели, как он вполз в город, мой король. В длину он больше ста саженей, имеет тело гибкое и блестит, как сталь. Он изрыгает огонь и плюется огненными стрелами. Жители в страхе бежали из города, боясь попасться ему на глаза… Я сам видел, как светилось небо над рыночной площадью, где Змей свернулся в кольцо, чтобы отдохнуть…

— Так надо было воспользоваться случаем и отрубить ему, спящему, голову, ты, женщина в штанах! — проорал, брызгая слюной, Томас Мясоруб. — Тупой кривоногий чурбан! Такой же тупой, как твой братец!

Уйгуз выпрямился и застыл. Руфус шагнул вперед, бросив на повелителя короткий вопросительный взгляд. Легкий кивок головы, прикрытые веки, движение мизинца — и он зарубит командира найманов прямо на месте. Что ж, смерть сопровождала и куда меньшие вспышки королевского гнева… Но знака не было, Мясоруб накричался и вдруг утих, даже не глянул в сторону оруженосца. Руфус вернулся на место.

— Я был излишне осторожен, мой король, — тихо сказал Уйгуз. — Я не хотел отнимать у тебя ни редкостной добычи, ни славы.

— Врешь ведь, собака, — пробормотал Мясоруб. — Врешь, а?

Он взял кубок с вином, выпил, откусил от куска мяса и сунул остаток в рот девушке, держащей поднос. Та принялась торопливо жевать, не забывая одновременно благодарно улыбаться.

— Но ты хотя бы додумался прихватить из Муммака скот и продовольствие? Раз уж жители сами вышли тебе навстречу со своим скарбом?

— Конечно, — сказал Уйгуз. — Основная часть моего отряда гонит сюда две дюжины волов и стадо овец, они будут здесь не позже полудня.

— Вот и хорошо.

Король кивнул девицам, те проворно выпрыгнули из ванны, смущая взор Уйгуза своими белыми нагими телами, и развернули чистые простыни. Томас Мясоруб приподнялся, подтянулся на руках, опираясь на края, и не без труда выбрался наружу. Девицы тут же принялись вытирать его. Он вырвал простыню из их рук, обмотал ее вокруг бедер и подошел вплотную к Уйгузу.

— Нет на свете никаких драконов, запомни это, воин, — сказал он, дыша тяжелым винным перегаром. — За свою жизнь я не видел ни одного. Видел боевых слонов, растаптывающих целые отряды, видел диких коней, рвущих зубами противника, видел прирученных волков, загрызающих сторожевые караулы неприятеля, видел лучников, со ста шагов попадающих в глаз врагу… Много чего видел, все что есть на свете. А драконов на свете нет! Есть человеческое хитроумие и коварство, которые опаснее любого дракона. А драконы живут в сказках. Я не верю сказкам. Я их на дух не переношу. Поэтому всегда побеждаю.

Мясоруб замолчал, сверля его взглядом. Уйгуз мог поклясться, что в этот миг король был совершенно трезв, и даже более трезв, чем он сам, хотя, согласно обычаям найманов, никогда в жизни не брал в рот вина.

— Твой брат хотел уверить меня, что не замышлял ничего плохого, — продолжал Мясоруб, — когда за обедом шепнул предводителю зиаров, будто король Томас пропил последние мозги. Еще одна глупая сказка. Вредная сказка. Мои мозги на месте, я ему это доказал. В конце концов твой братец сознался, что да — он хотел подбить зиаров на бунт и встать во главе войска, чтобы вести его на Багдад. Да! Да!.. Если бы я верил сказкам, я был бы трупом еще на подходах к Эдессе…

«О, боги, если бы это было так!» — подумал Уйгуз, надеясь, что его чуткий король, улавливающий шепот во время шумной пирушки, не способен еще читать чужие мысли.

— Единственное, в чем он не сознался, так это в твоем участии в заговоре, — сказал Мясоруб. — И здесь я склонен ему верить. Потому что… — Он ухмыльнулся, вспомнив о чем-то, для него, видимо, приятном. — В общем, утаить ничего он не мог. Скорее уж наговорить лишнего… — сказав это, Мясоруб развернулся и отошел в глубь шатра, где девицы уже приготовили его одежды. — Так что можешь идти с миром, Уйгуз Дадай. Отдохни, наберись сил. Завтра мы дождемся твоих всадников и снимемся с лагеря, чтобы встретиться с напугавшим тебя драконом и посмотреть, что он такое есть на самом деле…

Уйгуз поклонился и стал пятиться к выходу.

— Милость королевская, олух!! — крикнул Руфус, багровея от гнева и сжимая меч.

— Благодарю тебя, мой король, за щедрые милости твои, коими я незаслуженно одарен, — пробормотал, спохватившись, Уйгуз.

— Ступай, ступай, — махнул рукой Мясоруб.

Уйгуз быстрым шагом вышел из шатра, взял свое оружие и, клокоча от бешенства, вскочил на коня. Он издал гортанный крик, на который из темноты выступили четверо найманских всадников, сопровождавших его в походе.

— Домой, — коротко сказал Уйгуз.

Они повернули коней и поскакали к своим серым войлочным шатрам, расположенным в восточном конце лагеря, в благоразумном, но, увы, не гарантирующем безопасность, отдалении от королевских щедрот и королевского гнева.

…Девицы уснули на ковре, обняв друг дружку, словно нежные сестры. Руфус дежурил снаружи, — спать ночью ему, как оруженосцу и личному охраннику короля, запрещалось, но и терпеть постоянно его молчаливое присутствие, отдающее запахами пота и чеснока, Томас не хотел.

Король встал со своего ложа и, тихо ступая, прошел в угол, где стоял его личный походный сундук, — обитый медью неподъемный ларь с сокровищами Томаса Мясоруба. Он открыл его, пользуясь хитрым ключом с бородкой, который висел у него на шее. Здесь были и золотые арабские динары, и камни из антиохийской сокровищницы, и бесценное оружие из личной хранительницы правителя Дамаска, и даже золотой кубок, который, пожалуй, и мог быть той самой священной Чашей Тайной Вечери, за которую его принимал покойный граф Кастильский, если бы… Если бы все это опять-таки не было красивой сказкой. Мясоруб не верил ни в Христа, ни в Аллаха, увольте — тут уж ничего не поделаешь. Крестовый поход был идиотским проектом, и, если бы он, тогда еще просто Томас Арчибальд Йорк — не король и даже не сэр, а простой бедный рыцарь, — хоть на мгновение проникся этой идеей, он тоже был бы идиотом. Как и многие его товарищи, мир их праху.

Но он не проникся и увел свой небольшой отряд из Святой земли при первой же возможности, которая представилась во время провальной кампании под Газой. Тогда он спас от резни горстку солдат, а уже через месяц под его началом собралось больше полутора тысяч клинков. И они все прибывали — разочаровавшиеся, осатаневшие от крови и невзгод остатки армии крестоносцев, их вчерашние враги — сирийцы, турки и египтяне, разрозненные и деморализованные горстки воинов, превратившиеся в банды разбойников, отчаянные отряды кочевников, ходившие весенними рейдами по богатым землям Востока, и даже лысые и темнокожие, словно дьяволы, зиары, о которых никто еще не слышал в христианском мире… Томас знал, что настоящие богатства ждут их не на побережье, не в Святой земле, которая пусть и окутана священным ореолом, но за последние триста лет начисто разграблена и обескровлена непрерывной войной. Богатства — там, дальше на востоке, в сытой и благополучной Эдессе, в Багдаде и Ар-Рамаде…

А ведь именно так оно и вышло. Все просто и доступно, если только отвлечься от красивых сказок. Вот они, богатства, вот он, сундук Томаса Мясоруба — лучшее подтверждение этой теории… Честно говоря, здесь хранится лишь малая часть сокровищ, которые не вместились бы ни в один из существующих сундуков. Но здесь — самое дорогое сердцу короля. А впереди его ждет Багдад, и все несметные богатства багдадских правителей наполнят его сокровищницу — сотни, нет, тысячи таких сундуков. Надо только разгромить сарацинское войско и взять крепость Аль-Баар, стоящую на пути, как кость в горле… И он сделает это, как сделал с десятком других крепостей!

Мясоруб запер сундук, пинками разбудил девушек, и они привычно, с тревожной готовностью, заняли места на его ложе.

Усиленный взвод неизвестно где

Смиту в эту ночь снился дом. Отец гнал самогон в старом дровяном сарае. Покряхтывала спираль на электрической плитке, в воздухе остро пахло можжевеловыми ягодами и сивухой, отец в своей любимой клетчатой рубахе стоял над бачком с брагой — «моя чугунка», как он ее называл, — и с веселой улыбкой смотрел на Шона.

— Ты ж смотри только, от… — приговаривал он, наставив указательный палец. — Не спали брагу, не перегрей. А то рванет систему так, что костей не соберешь, от. Да чисти змеевик, чтоб не забился, без лени… От тогда будет слеза, чистая слеза, помяни мое слово, матрос Смит… Слышишь меня?

И вдруг полыхнул огонь, стеной встал между ними, обжег Смиту лицо. Сквозь рыжее марево Смит различал фигуру отца, который метался по сараю, объятый пламенем, продолжая твердить на разные лады, словно заевшая пластинка:

— Слышишь меня, матрос Смит? Матрос Смит!

Он проснулся от тычка в плечо, открыл глаза и тут же зажмурился. В глаза бил свет фонаря.

— Ну, что разлегся, матрос? — бился над ухом голос сержанта Санчеса. — Вставай! Твоя очередь заступать в караул!

Смит вскочил на ноги.

— Слушаюсь, сэр.

На часах половина третьего. Самая паскудная смена — собачья вахта. Смит выбрался из палатки, надел и на ходу застегнул шлем, поудобней устроил винтовку — зажал приклад под мышкой и ладонью подхватил снизу цевье, чтобы при необходимости быстро открыть огонь. Впереди маячила широкая спина сержанта.

— Сменишь Джелли на шестом посту, — бубнил, не оборачиваясь, Санчес. — В пять придет Миллер, сдашь ему смену…

— Да, сэр, — автоматически отвечал Смит.

Окончательно он проснулся минут пять спустя, когда Джелли с сержантом ушли, и Смит остался один. Он прикрывал лагерь.

Было тихо и холодно, на угольно-черном небе ярко светили крупные южные звезды. Стаканчик отцовской можжевеловки сейчас не помешал бы, это точно… Ветеран корейской кампании 52-летний Джордж Смит гнал самогон с тех самых пор, как приобрел большой дом с голубой двухскатной крышей под Лексингтоном, ставший для родившегося здесь вскоре Шона родным.

На участке стояли старый коровник и дровяной сарай, давно не использовавшиеся по назначению: в доме было электрическое отопление, а говядину здесь давно привыкли покупать в лексингтонских супермаркетах. И старший Смит устроил в сарае свою «лабораторию грез». В округе многие гнали самогон, по собственному рецепту и исключительно для личных нужд, но в десятых числах декабря, между Днем благодарения и Рождеством, местные джентльмены устраивали общую попойку, где смитовская выгонка неизменно признавалась лучшей.

Шон помнил острый запах браги и можжевеловых ягод с самого детства, хотя период варки занимал от силы дней десять в году, он помнил вечное ворчание матери, и звуки банджо и аккордеона во время вечеринок. Отцовский самогон, кстати, едва не стал причиной его гибели в той памятной аварии на трассе… Но в погребе, как залог будущей жизни, хранился дубовый бочонок, на котором был выбит год его рождения — созревший там напиток должен быть распит в день возвращения Шона из армии.

…Он продрог. Прошел несколько шагов в одну сторону, в другую. На крыше, на фоне звезд, вырисовывался чей-то силуэт — там дежурили подчиненные Андерса с приборами ночного видения. На другом конце площади, еле различимый в свете звезд, нес вахту еще один часовой, присев на корточки и оперевшись о ствол винтовки. Возможно, он спал.

Смит в который раз вспомнил слова Прикквистера о глобальной ядерной катастрофе. Море огня, раскинувшееся от Восточного до Западного побережья Штатов. Покрытый обломками зданий и заваленный обугленными трупами Лексингтон. Его родной городишко, сожженный и отравленный радиацией, спрятавшиеся в подвалах соседи, закрывшиеся в погребе под самогонным аппаратом родители… А он стоит здесь в тишине, вдыхает прохладный воздух и любуется звездами.

Разве такое может быть? Нет, конечно. Как не могло быть и того, что он видел в кошмаре, когда треснулся головой. Расстрелянная, сожженная колонна, убитые ребята, да и он сам со снесенным затылком… Шон Смит был конкретным, реальным парнем. Он не верил в сны, кошмары, страшные сказки и всякую чертовщину. Но надо было признать, что какая-то чертовщина со взводом все же происходила.

* * *

Выступили в шесть утра.

В десять ноль-ноль прошли отметку 76, рядом с которой, судя по карте, должнен находиться городок Эль-Ильяс, с автозаправкой и ремонтной мастерской. И под которым стоял временный гарнизон. Но ничего не было: ни городка, ни мастерской, ни заправки, ни гарнизонов. Ни-че-го! Пусто. Степь.

Капитан Маккойн вспомнил, с каким трудом он получил автозаправщик. И стафф-сержант — старший топливной группы, и уоррент-офицер — командир топливной колонны, и 1-й лейтенант — замначальника по тылу, все трое заняли глухую оборону: дескать, какого черта получать на взвод, пусть и усиленный, две цистерны топлива? Для того, чтобы пройти триста миль? Да там заправки на каждом шагу и минимум три временных гарнизона! Только намек на особую важность задания и ссылка на полковника Джордана сдвинули дело с мертвой точки. Тем более что полковник подтвердил эту версию.

Тупорылый топливовоз был похож на тяжелого неповоротливого жука с кожухом вместо раскладных крыльев. Под кожухом — две узкие цистерны: одна с бензином, вторая с соляркой. Капитан, не хвастаясь своей прозорливостью, но явно удовлетворенный, скомандовал в очередной раз заправиться из своих запасов. Машины и бронетехника окружили заправщик и уткнулись в шланги, как голодные поросята в свиноматку. Потом колонна двинулась дальше.

Маккойн сделал запись о заправке в походный журнал и теперь смотрел в окно, размышляя о текущих делах.

Пожалуй, капрал Хэкман вполне сможет заменить убитого Дэвиса. И он заслужил повышение. Решено: когда взвод доукомплектуется, капрал Хэкман станет сержантом Хэкманом — командиром третьего отделения… Теперь Макфлай… Профессор пояснил, что пистолет купил для самообороны, разрешение полиции штата действительно имеется, то что он потащил пушку через океан, конечно, нарушение, но это не касается военных властей… На шпиона он похож мало, да и что тут может представлять интерес для шпиона? Штатное вооружение морской пехоты? Мелкий, как пыль, сыпучий песок из Синайской пустыни? Доведенные саддамовским режимом до крайней нищеты поселки? Короче, это ерунда… А вот то, что вокруг происходит какая-то чертовщина, это факт! Но факт неосязаемый и не имеющий материальных подтверждений, а значит, мало отличающийся от догадки…

Местность была пустынной, без признаков жизни. Только в стороне от дороги время от времени появлялся густой дым костров, как будто сопровождая усиленный взвод. В четырнадцать часов никто уже не сомневался, что либо карты врут, либо они по каким-то причинам заблудились. Оба предположения были крайне маловероятными, если не фантастичными, — но Аль-Баар, до которого, по идее, уже рукой было подать, морпехи не надеялись обнаружить на положенном ему месте. Никто не надеялся, даже Маккойн.

Однако в 17.10 лейтенант Палман передал по внутренней связи:

— Прямо по курсу населенный пункт. Четыре километра. Похоже, наша крепость… — Через минуту он добавил: —…Только на руины она совсем не похожа.

Халиф Аль-Хасан и Железный Змей

— Змей приближается, мой повелитель, — доложил младший мушир, и голос его дрогнул. — Наблюдатели уже подали сигнал с ближних подступов.

Аль-Хасан, великий воин и мудрейший из рода Аббасидов, не так давно вернулся с женской половины, где совершил немало славных подвигов. Вид он имел несколько уставший и помятый.

— Хорошо же, — сказал Аль-Хасан, принимая из рук молчаливого слуги чашу с козьим молоком. — Пусть Бен-Барух встретит его, поднесет дары и проводит в крепость. Коли он прав и Змей пришел к нам на помощь, то Бен-Баруху нечего бояться. А коли нет… ну что ж, тогда он умрет первым, как я и обещал. И все увидят — кто из нас настоящий прорицатель!

Младший мушир удалился. Аль-Хасан выпил молоко и подошел к окну, выходящему на каменистую пустыню, не имеющую ни конца ни края. Вдалеке над пустыней висело красноватое облачко пыли, далекое облачко, дрожащее в мареве раскаленного воздуха… из которого вдруг взмыли вверх две ослепительно-яркие звезды. Халиф невольно отшатнулся. Стоя в шаге от окна, храня угрюмое молчание, он наблюдал, как они зависли в небесной синеве, брызнули желтыми огнями, и покатились вниз, оставляя за собой дымный, постепенно бледнеющий след. Он пытался истолковать этот невиданный танец звезд, но ничего не получалось. Тогда он просто решил, что это благоприятный знак.

Вошел склоненный до пола слуга и доложил, что явились командиры легионов. Аль-Хасан кивнул: пусть войдут.

— Поднимайте людей на стены, — обратился халиф к четырем опытным, не знающим страха военачальникам. Их тела украшали шрамы, а биографии — славные победы. Если они получат приказ сражаться с Железным Змеем, то выполнят его без страха и сомнений. Тем более, что другого выхода у них нет. — Враг или добрый гость пожаловал к нам — то мне покамест неведомо. Будьте начеку, ибо, похоже, сейчас решается наша судьба! — закончил свое напутствие Аль-Хасан.

Усиленный взвод у Аль-Баара

Лейтенант Палман послал одну за другой две желтые сигнальные ракеты, они косо вонзились в небо, зависли в верхней точке и медленно поплыли вниз, загибая дымный след исполинскими вопросительными знаками. Идут свои — принять готовы? В ответ десантники должны были послать зеленую ракету: все о’кей, добро пожаловать. Но ответа не последовало.

Все разговоры стихли, и только радист бубнил в микрофон, делая тысяча первую попытку вызвать Аль-Баар. Даже профессор Макфлай, возбужденный посещением покинутого жителями города и не умолкавший всю дорогу, в какой-то момент вдруг захлопнул рот на полуслове и замолчал, пытаясь что-то разглядеть за завесой пыли, поднимаемой колонной. Смит вцепился в рычаги управления и жевал печенье, ощущая горячее дыхание Прикквистера рядом со своим правым ухом. Упревшие под тяжелыми бронежилетами солдаты хмуро переглядывались и, словно соревнуясь друг с другом, нервно жевали входящую в сухой паек резинку.

Чем ближе становилась крепость, тем нереальнее она казалась. Да, Палман был, несомненно, прав: никакими руинами здесь и не пахло. Крепость стояла на невысоком гранитном «столе», торчащем из песка, искусно вписанная в рисунок скалы и, как выразился бы художник, развивающая его в пространстве. Высота «стола» равнялась примерно тридцати футам; там, где он заканчивался, брали начало мощные высокие стены из желтоватого камня, издалека кажущиеся абсолютно гладкими, как дорогой отделочный кафель.

Четыре граненые башни опирались на мощные основания у края скалы и взбирались, выступая из стен, на головокружительную высоту. Они были украшены длинными зелено-лиловыми полотнищами с изображением летящей птицы; такие же полотнища свешивались со стен, навевая морпехам ассоциации с фольклорными празднествами вроде «МедиевалФест». Там наряженные в старинные костюмы девушки, из-под длинных юбок которых порой выглядывают кроссовки «Найк», подают холодное пиво, детишки со смехом катаются на пони, их родители наслаждаются хот-догами, а какие-нибудь парни, обряженные в кольчуги и шлемы — в обычной жизни это банковские клерки, работники автозаправки «Шелл» или «синие воротнички» с ближайшего заводика, — парни эти сражаются на затупленных мечах, а под вечер горланят за общим столом «We are the champions»…

Ряженые парни в кольчугах здесь присутствовали. По всей верхней линии крепостной стены, иссеченной аккуратными U-образными выемками-бойницами, стояли причудливо одетые люди, которые как нельзя лучше подходили под это определение. Капитан Мако разглядел в бинокль ощетинившиеся стрелами луки, сверкающие острия пик, блестящие шлемы и темные, почти черные, суровые лица под этими шлемами. А еще — какие-то механизмы на стенах, ковши и платформы в деревянных каркасах наподобие детских качелей. Возле них было особенно многолюдно, там все просто кипело от бурной, лихорадочной деятельности, и Мако был уверен, что, если бы не шум моторов, он наверняка услышал бы густой мат-перемат, стоявший над крепостью.

У Палмана была более мощная оптика — сдвоенная труба с тридцатикратным увеличением. Высунувшись из люка, он долго разглядывал крепость и смог даже рассмотреть царапины и вмятины на шлемах, пот и некоторую растерянность на темных лицах, острые кромки кривых сабель… Все выглядело вполне натурально, взаправду! Он протер глаза, не зная, что докладывать, потом пожал плечами и сплюнул на броню. Слюна тут же закипела.

— Сэр, — передал он Маккойну, — там какие-то придурки сидят. Я не знаю. Кино снимают, что ли… Десантников не наблюдаю. Может, мне еще раз ракетой отсигналить?

Капитан подумал и по громкой связи приказал:

— Развернуться в линию, заглушить моторы! Оружие к бою! Приготовить гранаты! Готовность номер один! Палман, ракету!

Усиленный динамиком голос гремел над пустыней и разносился по окрестностям. Колонна выстроилась полукольцом на дальности прямого выстрела от крепости. Танковая пушка, пулеметы, винтовки и гранатометы нацелились в каменные стены. Когда пыль немного осела, Палман дважды выстрелил из ракетницы.

Ряженые парни в кольчугах замерли на стене, как по команде их лица поднялись к небу, потом раздались крики, даже не крики — вопли, словно вместо желтых «сигналок» в небе заплясало северное сияние или вырос ядерный гриб. Палман даже не удержался, глянул наверх — нет, все в порядке, никакого атомного облака, обычные ракеты…

— Послушайте, — раздался в наушниках внутренней связи пыхтящий голос Макфлая. — Это же что-то вроде исторического заповедника. Вроде как инсценировка Средневековья. Стены — декорация, на них актеры в исторических костюмах, с бутафорским оружием… Короче, вроде театра…

— Ага, — сказал Палман. — Театр в самый разгар войны. Очень похоже!

— Ну и что? — успел удивиться профессор, но у него, похоже, тут же забрали микрофон.

— Посмотрите на крайнюю башню, лейтенант, — напряженным голосом сказал Маккойн. — На верхний ярус. Можете узнать, кто это?

Палман чуть повернул трубу. Сперва ничего не заметил, кроме каких-то потеков под узкими окнами, словно кто-то блеванул оттуда, причем не один раз. Потом обнаружил, что из каждого окошка свисают темные, в тон потекам, то ли мешки, то ли ворохи тряпья… Он дал максимальное увеличение: трупы. Черные, вздувшиеся, обезображенные птицами и солнцем трупы, подвешенные вниз головой на короткой веревке вроде кукана.

— Ни хрена себе актеры, — проговорил Палман, сдерживая рвотный рефлекс. И доложил капитану: — Ничего не разобрать. Ни лиц, ни одежды.

Он услышал, как в кабине «Хаммера», где-то за спиной капитана, вопит Макфлай:

— Да все нормально! Они ненастоящие, я уверен!.. На каждой средневековой крепости висели такие, это у них что-то вроде талисмана, украшения… чтобы врагов отпугнуть!.. Это же просто…

— Цепью вперед! — крикнул в динамик Маккойн.

Решительно взревели моторы.

— Палман, — сказал капитан, — расклад такой: в крепости должны быть десантники, но вместо них сидят какие-то ряженые арабы призывного возраста, а на башне висят трупы. Понимаешь, что это значит? В общем, выдвигайся вперед — ворота видишь на юго-восточной стене? Сократи дистанцию и развороти их фугасами. А я по громкой связи предложу им сдаться, Ахмед переведет. Дальше будем действовать по обстановке. Но если у них висят наши десантники, я сравняю эту декорацию с землей!

Палман не успел ответить — из ворот появились всадники и, огибая крепость, поскакали к колонне. Дюжина конников в белых одеждах — для нападения явно маловато.

«Может, это они свадьбу снимают?» — вдруг мелькнула у Палмана дурацкая мысль. А где тогда невеста?

Всадники приближались неторопливо, ровным клинообразным строем. Оружия у них видно не было. Зато седой длинномордый старик, ехавший впереди, все время держал поднятой правую руку с белым платком.

— Ага, они сдаются…. — прошуршал в наушниках голос Мако. — Остановка, ждем, моторы не глушить!

Всадники остановились за несколько шагов до «Лейви», который оказался крайним на левом фланге. Они спешились, один из всадников помог сойти с коня старику. Тот, не опуская руку, сжимающую платок, словно она у него засохла, с достоинством сошел на землю и что-то выкрикнул. Его спутники дружно бухнулись на колени. Все они были в белых халатах и таких же тюрбанах — так одеваются посланцы, прибывшие с миротворческой миссией.

— Санчес, каждого из этих клоунов на прицел, — скомандовал Маккойн и упруго выпрыгнул из машины. — Андерс, Ахмед, за мной.

— Я тоже, — привстал Макфлай.

— Вы останетесь в машине, профессор!

— Но…

— Никаких «но»!

Мако захлопнул перед ним дверцу и пошел навстречу посланникам. Те продолжали стоять на коленях, бормоча что-то под нос и исподлобья, украдкой, жадно разглядывая капитана, словно он был какой-нибудь стриптизершей в стрингах и сетчатых колготках.

Подойдя вплотную, Мако остановился, заложил руки за спину и озвучил привычную формулу:

— Я капитан Маккойн, корпус морской пехоты. Война закончена, режим Саддама Хусейна свергнут. Вы находитесь на территории, подконтрольной армии США. Предъявите ваши документы.

Ахмед перевел. Арабы растерянно переглянулись. Переводчик стал что-то объяснять, но те только переглядывались и качали головами. Так продолжалось несколько минут.

— Они никогда не слышали про Америку и президента Буша, — изумленно повернулся к Маккойну Ахмед. — И про Ирак тоже. Они ничего не знают про войну. И кто такой Саддам Хусейн они тоже не знают!

— Что за чушь! — рыкнул Маккойн, сдвигая брови. — Если не перестанут валять дурака, я их расстреляю!

Длинномордый старик как-то странно засуетился, потрясая своей вытянутой рукой, и повернувшись, что-то приказал одному из своих спутников. Тот сразу достал из-за спины висящий на шнурке сверток и передал ему. Глядя в глаза Мако, старик осторожно, со значением, развернул белую ткань. Под ней оказалась кривая сабля, в сверкающих на солнце золотых ножнах, усыпанных камнями, переливающимися всеми цветами радуги. Старик бережно протянул саблю капитану и произнес короткую речь.

Ахмед нахмурился и что-то переспросил. Старик лишь молча сверкнул на него глазами.

— Этого человека зовут Бен-Барух, он говорит, что пришел с пустыми руками, то есть безоружным, но… — Ахмед мучительно подбирал слова. — Но его повелитель, как я понял… да, повелитель Аль-Хасан готов наполнить твои руки богатыми дарами… — Ахмед искоса посмотрел на саблю и добавил: — И этот меч, как я правильно понимать, он ваш. Это и есть богатый дар…

— Мне нужны документы, а не меч, — повторил Мако, и машинально положил руку на кобуру. — Повторяю: всем предъявить документы!!

Распознав угрозу, арабы загалдели, будто обсуждая непостижимую суть требований незнакомца, и для доходчивости помогая себе жестами. Старик прикрикнул на них, вроде как призвал к порядку. Ахмед прислушался и негромко сказал капитану:

— Да нет у них никакой документ, сразу ж видно. Они дикий какой-то. Я его язык даже плохо понимать, начальник, странный наречий, может, это горцы… И черный, как чурбан. В наших краях такой не водится. Может, армяне или курды с северный нагорье… От них точно ничего не добьешься. — Переводчик доверительно наклонил голову и понизил голос. — Только лучше, чтобы вы приняли подарок, — Ахмед незаметно кивнул на старика, который с усилием держал тяжелую саблю на вытянутых руках и пялился на капитана с застывшей на лице улыбкой. — Иначе будет кровная обида. Горцев легко оскорбить, и, кто знает, чем это кончится…

Мако шагнул вперед, принял саблю и осторожно вытянул золотую, с камнями рукоятку. Из ножен показалась бело-голубая сталь с замысловатым дамасским узором.

Капитан плохо разбирался в старом оружии, точнее сказать, вообще не разбирался — любой клинок он рассматривал как средство для выполнения конкретной боевой задачи. И все-таки появилось ощущение, что он держит в руках очень ценную антикварную вещь, а не рядовую поделку из сувенирной лавки… Наверное, ему следовало поцеловать клинок, как это показывают в исторических фильмах. Но капитан не был обучен изысканным манерам, тем более что представлял себя со стороны и понимал: при морпеховском камуфляже «дезерт», каске, бронежилете, и «кольте» на поясе, он с этой штукой смотрится довольно комично. Поэтому он только слегка кивнул старику, изобразил благодарную улыбку и передал меч Андерсу.

Старик приободрился, разулыбался и разразился очередной речью. Его спутники снова загалдели, как бы поддерживая то, что он говорил.

Ахмед морщился, переводя взгляд с одного на другого.

— Чего они хотят? — спросил капитан.

— Они приглашают к своему повелителю, который готов принять нас как дорогих и почетных гостей…

Мако на миг задумался:

— Ладно. Тогда пусть ведут нас в крепость. Там разберемся. — И, вытянув руку, сделал жест, как будто похлопал снизу по попке раскачивающуюся на качелях мулатку.

Длинномордый Бен-Барух истолковал его правильно и, явно довольный, встал, поклонился, прижав правую руку к сердцу.

— Добро пожаловать в Аль-Баар! Мы все — ваши слуги!

Его спутники тоже поднялись с колен и повторили жест преданности и почтения. Вик Андерс невольно отметил про себя, что все они низкорослые и коренастые, точь-в-точь как те люди из вчерашнего раскопа, — самый высокий из всадников был на полголовы ниже Вика.

— Все, по машинам! — скомандовал Маккойн.

Всадники скакали впереди, будто показывая дорогу к воротам, при этом они возбужденно галдели и кричали что-то людям, стоявшим на крепостной стене. Со стены доносился ответный ор, вся эта нелепая массовка размахивала своими древними пиками и мечами, по выражениям смуглых бородатых лиц не понять было, то ли они радуются, то ли, наоборот, негодуют.

Санчес сидел в трясущемся грузовике мрачнее тучи, смотрел на все это и молча кипел. Он считал, что Маккойн поступает неправильно, что это ловушка, надо было схватить этих ряженых всадников, а еще лучше просто накрыть крепость огнем, пробить брешь между двумя башнями, войти туда в дыму и пламени, и тогда уже разговаривать, ведь коварные айраки понимают только язык силы…

Огромные кованые створки юго-западных ворот были гостеприимно распахнуты настежь, хотя на них также обнаружилась парочка трупов, висевших обыденно и непринужденно, точно хеллоуинские бумажные скелеты.

Механик-водитель Барт придавил педаль газа, дернул рычаги, «Абрамс» с ревом преодолел последнюю сотню метров и, оставляя позади клубы удушливого дыма, влетел в крепость, развернулся со скрежетом на правой гусенице, и замер прямо посередине просторной площади, нацелив пушку в шарахнувшуюся толпу напуганных местных жителей. Раздался стон ужаса, и странно одетые люди повалились на колени.

Но тут на площадь ворвались бронетранспортеры, «Хаммер», грузовик с солдатами и, наконец, огромный тупорылый заправщик, который с трудом прошел в ворота. Послышались свистки и крики сержантов, морпехи высыпали из машин с оружием наперевес и рассредоточились, окружив технику жестким, неприступным кольцом. Коленопреклоненная толпа с очередным стоном пала ниц.

Уборщик

Разгадка оказалась ужасна и до обидного проста: в центре площади на каменном помосте стоял огромный закопченный котел. Конечно же, медный. Под ним были разложены облитые смолой дрова и вязанки хвороста.

Вся площадь запружена людьми в странных одеждах — уборщик даже не представлял, что на свете бывает столько сумасшедших. Возможно, их собрали со всех желтых домов Европы, подумал он. Что-то вроде фестиваля. В передних рядах, на покрытых коврами креслах сидели психи в ярких одеждах, от которых в глазах рябило; у мужчин были холеные бороды, а у женщин лбы выбриты особенно тщательно и высоко. У тех и других головы окружали большие стоячие воротники. Уборщику показалось, что где-то в толпе мелькнул мясистый нос Простака и лисья мордочка Маттеуса, — тех самых типов из Котлена, которые схватили его в пещере…

Над толпой висел тяжелый запах пота, чеснока и старого пригоревшего масла, где-то тоскливо и нестройно вопили волынки. Что касается масла, то им палач смазывал внутренние стенки котла, орудуя длинной палкой с навернутой на конец паклей.

— Это чтобы ты не выскочил наружу, — словоохотливо пояснил он Клоду, когда того под улюлюканье толпы возвели на помост.

Палач был низкорослый, полный, в широком черном балахоне и такой же остроконечной маске с прорезями для глаз и рта. Из-под балахона виднелись нелепые обтягивающие ноги желтые штаны и туфли, похоже, деревянные. На шее висела толстая белая цепь с каким-то медальоном неправильной формы.

— Жар пойдет, кожа к меди пристанет, а когда такое случается, то каждый норовит снаружи оказаться. Оно и понятно… — Толстяк вздохнул и спросил вдруг: — Танцевать любишь?

Клод Фара молча смотрел на него мутными невидящими глазами. Сквозь пелену он рассмотрел, что медальон изображает пляшущие языки пламени.

— Вот сегодня натанцуешься вволю, — бурчал палач, продолжая растирать масло по стенам котла. — Ежели, конечно, обморок тебя не свалит. Только на медном костре обморока долго ждать придется, семь потов сойдет, голос семь раз сорвешь. Я-то знаю, что говорю… Я тебе что посоветую — ты двигайся больше, прыгай, скачи… Скачи, не бойся, все равно не вылетишь отсюдова, никто еще не вылетал. Тогда и нам удовольствие доставишь, и сам скорее устанешь. А там и забытье придет…

— А «золотой» костер… это что? — спросил уборщик.

Язык у него едва ворочался от ужаса.

— Обычный огонь, ничего интересного, — сказал толстяк. — Крикнут пару раз, дернутся на веревке, а потом наглотаются дыму, и дальше уже как мертвые… А ты правильно выбрал, не сомневайся. Все очень довольны. Хоть и некромант, говорят, а с пониманием…

Он отбросил палку с паклей и приставил лестницу к котлу. Двое солдат отволокли слабо сопротивляющегося уборщика к ее подножию, а на помост тем временем взошли отец Игнасий и бородач в берете. Отец Игнасий произнес короткую речь, в которой обвинил уборщика в черном колдовстве и сговоре с дьяволом и заново озвучил факт передачи нераскаявшегося грешника в руки светских властей города Женева. Затем выступил бородач, который зачитал решение магистратуры:

— …и согласно его собственной воле предать сожжению в открытой емкости, называемой также «медным костром», а оставшиеся пепел и кости выбросить на городскую свалку…

— Ну, полезай, все готово, честь по чести, — палач слегка подтолкнул его. — И прыгай повыше, прыгай…

Уборщик замотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Палач кивнул солдатам, те схватили уборщика за руки и ноги, заволокли вверх по лестнице и просто перекинули через край котла. Он пребольно ударился спиной, но даже и сейчас, вопреки всем своим ожиданиям, не потерял сознания. Вслед за ним в котел полетели мобильник, плеер и превратившаяся в комок мятого картона пачка «Кента». Снаружи поднялся громкий ор, от которого загудели стенки котла.

Уборщик вскочил, голова поднялась над краем котла. Внизу шумно бурлила толпа, люди гроздьями облепили крыши близстоящих домов. Над крышами, в спокойной и торжественной синеве, плыли облака; на востоке, ближе к зениту, пылал еще один раскаленный котел, такой же, как и тот, в котором ему, Клоду Фара, предстоит поджариться на виду у всей этой сумасшедшей братии… Да что же это делается?! Неужели его и правда сожгут ни за что ни про что?

В дно трижды постучали — палач дал знать, что огонь разожжен. И сразу потянуло дымом. Вновь послышался голос отца Игнасия, толпа ответила на него радостным скандированием, чем-то вроде футбольной речевки. Но потом все звуки покрыл протяжный вопль, от которого мурашки пошли по коже.

— А-а-а-а!

Клод Фара не сразу понял, что кричит он сам. Кричит и подпрыгивает, будто хочет вылететь наружу и улететь на прохладное мягкое облако. Когда он остановился, чтобы перевести дыхание, в легкие хлынул горячий смрадный воздух. Он уже весь был покрыт потом, пузырящееся масло сбегало вниз по стенкам котла, воздух плыл и дрожал. У ног уборщика собралась изрядная лужа, с поверхности которой начали срываться хлопья черного дыма, а ступни, которые он то и дело попеременно поднимал, чтобы хоть немного остудить, просто горели огнем.

Он вновь стал прыгать. Ни к селу ни к городу вспомнилось холодное подземное озеро, в котором он, окоченевший, молил об адском пекле. Все мечты сбываются! Вот как! Ура! Ура! Стоит только сильно-сильно захотеть!.. Он подпрыгивал все выше, а потом поскользнулся и шлепнулся в шипящую лужу спиной. У него чуть глаза на лоб не вылезли от боли, он издал дикий вопль, а толпа снаружи взорвалась восторженным криком… И в ответ этому крику откуда-то донесся грохот и треск, словно рушится мир.

Глава 4

Морпехи в Аль-Бааре

Макфлай ошибся — добротные каменные стены не были декорацией. За ними раскинулся целый город. По одну сторону площади возвышалась мечеть, по другую — величественный белокаменный дворец, примыкающий к высокой крепостной башне. С третьей стороны, на краю площади шумел оживленный восточный базар, хотя сейчас бурлящая в торговых рядах пестрая толпа интересовалась не столько товарами, сколько страшным Железным Змеем и его слугами. За площадью начинались жилые кварталы — нагромождение тесно стоящих глинобитных домишек, напоминающих коробки из-под обуви. Между ними змеились узкие лабиринты улочек, в которых непременно заблудится любой чужеземец.

Капитан Маккойн понял, что так устроено неспроста — быстро ворваться в подобный город невозможно, захватчики обязательно завязнут в узких закоулках, где биться с ними будут даже не солдаты, а обычные жители: кожемяки, прядильщики ковров, торговцы, столяры, чеканщики и кузнецы, отчаянно защищающие свои жилища и свои семьи. Он не понимал, как удалось воссоздать впечатляюще точный уголок Средневековья, и в глубине души надеялся, что это очередная многомиллионная проделка Голливуда: очень правдоподобный муляж для какого-то исторического блокбастера. Конечно, в другое время Мако обязательно бы прошерстил эти переулки и все досконально выяснил, но его сразу повели в гости к самому здесь главному… Как он подозревал — к продюсеру этого сумасшедшего кино, довольному произведенным эффектом и наверняка накрывшему богатый стол для своих земляков… Хотя, положа руку на сердце, такая развязка казалась опытному капитану маловероятной. Но другие предположения в голову не приходили.

У входа во дворец стояли рослые бородатые стражники в блестящих шлемах, кольчугах, поножах и наручах, с круглыми щитами, копьями и висящими на кожаных перевязях саблями. Выглядели они очень натурально. Настолько, что у бесстрашного капитана поползли по спине мурашки.

Они поднялись по мраморным ступеням, тоже очень натуральным. Длинномордый старик, назвавшийся Бен-Барухом, семенил впереди, прихрамывая на правую ногу, то и дело оглядывался на гостей, помахивал сухой ручкой — сюда, сюда, — и до того старательно улыбался им, что становилось даже интересно, какое выражение принимало его лицо, когда он отворачивался. Он вел их к своему… «Солнцеподобный, всемилостивый и строгий, всезнающий и справедливый, блистательный наместник Аллаха… Ну, в общем… типа вашего президента», — запутавшись в эпитетах перевел Ахмед.

Он шел следом за провожатым, за ним двигался капитан Маккойн, предусмотрительно расстегнувший кобуру своего «кольта», затем Фолз с «М-16» наперевес, а замыкал процессию Макфлай, привлеченный в качестве специалиста по восточной культуре и воспринимавший все происходящее как некое внеплановое развлечение. О том, что у капитана в карманах лежит по гранате со сведенными усиками, а отделения Санчеса и Андерса в полной боевой выкладке готовы ворваться и «зачистить» дворец после двух выстрелов подряд, он не знал. Как не знал и о том, что Палман получил приказ сровнять из своей пушки дворец с землей, если они не вернутся. Профессор даже не подозревал, что они могут не вернуться. Он вообще ничего не подозревал и был настроен очень весело. Зато Мако не нравилось все происходящее. Очень не нравилось. Хотя он его и не понимал. Просто многочисленные странности последних часов не укладывались в привычную схему, а значит, несли опасность…

Они прошли через несколько узких коридоров, освещенных вмурованными в каменные стены и трепыхающимися на сквозняке факелами, через длинный сумрачный зал с протянувшимся на всю длину мраморным фонтаном посередине, окруженным чем-то наподобие бронзовых плевательниц, наполненных горящим маслом; затем поднялись наверх по винтовой лесенке с высокими и неудобными ступенями, выход с которой охраняли два широкоплечих воина в кожаных кафтанах с нашитыми металлическими пластинами, в блестящих шлемах с загнутыми назад острыми навершиями и спускающимися на нос стрелками. В руках они держали обнаженные кривые сабли, уложенные на плечи, — так почетный караул морской пехоты укладывает карабины «М-4» при парадном прохождении. Завидев посторонних, стражники с лязгом скрестили сабли, закрывая проход.

Мако остановился, прикидывая, кого из них придется снять первым выстрелом, но Бен-Барух что-то сердито бросил на ходу — воины вмиг разомкнули сабли и расступились, словно он плеснул в них кипятком.

— Металлисты? — дружелюбно поинтересовался профессор Макфлай, трогая нашитую пластину, но стражник с явным испугом шарахнулся еще дальше.

Лестница вывела их в просторную, продуваемую ветром, прохладную комнату с большой террасой и цветными витражами на окнах. Стены, пол и потолок были облицованы яркой мозаикой, до того пестрой, что казалось, будто они попали в калейдоскоп. На фоне окон появились еще несколько квадратных фигур в шлемах и тут же исчезли. Бен-Барух обернулся к Маккойну, выставил вперед ладошки, видимо, призывая подождать, затем тоже куда-то пропал.

— Он сказал тем, на лестнице: «Это слуги шайтана», — негромко пояснил Ахмед, наклонившись к Мако.

— Не шайтана, а — змея, — поправил его Макфлай, расплываясь в улыбке. По всему было видно, что происходящее доставляет ему величайшее удовольствие. — Если я не ошибаюсь, они говорят на одном из мертвых аравийских диалектов, бытовавших еще в доисламскую пору, то есть до написания Корана. Он известен только по древнеарабским текстам, с которыми мне приходилось работать, так что я немножко как бы… — Он удовлетворенно хрюкнул. — В общем, могу вас уверить: в ту пору «шайтан» и «змей» означало далеко не одно и то же.

— Но при чем тут змей? — спросил Фолз. — Какое отношение мы имеем к змеям?

— Да какая разница? — искренне удивился профессор. — Мне куда интереснее, как этим ребятам удается бегло говорить на древнем языке, который знает всего десяток специалистов на Земле, включая вашего покорного слугу? И как это у них получается запросто разбрасываться омейядскими саблями восьмого века, которая на аукционе Сотби стоит столько же…

Макфлай пощелкал пальцами, явно затрудняясь найти подходящее сравнение.

— Сколько вилла на берегу океана, яхта или небольшой самолет! Да тьфу!.. я знаю кучу людей, которые свою виллу отдадут, чтобы только подержаться за нее!

Фолз задрал брови:

— Это вы про ту саблю, которая…

— Именно! — воскликнул Макфлай. — Старикан вручил нашему доблестному капитану подлинную, вне всякого сомнения, антикварную вещь, изумительной сохранности, да еще в золоченых ножнах сирийской чеканки! Я ведь в этом тоже немного соображаю…

Ахмед открыл рот. Фолз хотел спросить еще что-то, но вместо этого просто почесал в затылке.

— И что же вы насоображали, профессор? — спросил Маккойн. — Я имею в виду насчет всего этого балагана?

— Да ничего, — быстро ответил Макфлай.

— То есть?

— Ровным счетом ничего. Я не понимаю, джентльмены, что здесь происходит и куда мы попали, но, честно говоря, чувствую себя при этом прекрасно.

— Странно, — нахмурился Фолз. — Как не понимаете? Вы же сами толковали что-то про исторический заповедник, про охранную зону…

— Да ерунда это все, — махнул рукой профессор. — Ну какой, к лешему, заповедник? Разуйте глаза, молодой человек. Это скорее исторический райский сад. Вон крепость, развалины которой откапывали-то — только откапывали! — двадцать с гаком лет, да и то исключительно на личные пожертвования иностранных меценатов, со скандалами, вымогательством и прочими мерзостями — она сейчас стоит как живая, я просто поверить не могу!

Макфлай попрыгал, словно испытывая каменный пол на подлинность и прочность:

— Первый случай в моей практике, когда во время войны нахожу восстановленные объекты на месте руин, а не наоборот!.. — Он хохотнул. — Да еще мужики эти в реконструированных военных костюмах Средневековья… Ну смех, и только. Сколько их там, на стене, было? Сотни три? Четыре? Да один такой костюмчик влетит любителю старины как минимум в две тысячи долларов — а это ведь иракцы! Это иракцы, у них война, разруха, они в полицию идут на сотню долларов в месяц и считают за счастье! Вы понимаете?

Макфлай обвел их возбужденным взглядом, нашарил в кармане сигару и торжественно воткнул себе в рот.

— А вот мне так на это начхать, — сказал Мако. — Меня в этом деле интересуют только десантники лейтенанта Моргана, которых я до сих пор что-то не вижу!

Он поскреб обросший щетиной подбородок и бросил взгляд в сторону дальнего выхода из комнаты, где исчез Бен-Барух.

— В общем, так, — сказал капитан. — Остаетесь здесь, ждете меня или какого-нибудь знака — выстрелов, например. Если успею пальнуть только один раз, Фолз стреляет дважды. Это сигнал к атаке — два выстрела подряд! Потом сразу уходите — тут такое начнется! Наши весь дворец разнесут к чертовой матери! Фолз, ты охраняешь профессора, не отходишь от него ни на шаг. Всё!

Сказав это, Мако быстро прошел пеструю комнату насквозь, распахнул таинственную дверь и решительно шагнул в квадратный предбанник. Под ногой что-то звякнуло, перевернулось, на пол плеснула вода или масло. Он вполголоса чертыхнулся и — будто угадал волшебное слово: тут же перед ним открылась вторая дверь, за которой возник Бен-Барух с перекошенным лицом в окружении нескольких стражников, в кольчугах и остроконечных шлемах, вооруженных зловещими шипастыми дубинами.

Бен-Барух быстро залопотал на своем древнеаравийском, но Мако смотрел не на него, а на воинов, которые казались растерянными не меньше старика, и только один из них — плотный такой хряк, в высоком островерхом шлеме, бровастый, со шрамом на лице и целой связкой колец в оттянутой мочке уха, смотрел на Мако угрюмо и с явным вызовом, будто ожидая сигнала к атаке.

— Спокойно! — резко осадил капитан хряка и, чуть сбавив тон, более учтиво обратился к Бен-Баруху: — Где ваш… всемилостивый… солнцеподобный… ну, в общем, посланник президента? Если я не выясню, куда делись десантники, то разнесу тут все к чертям собачьим…

Он шагнул вперед, но хряк со шрамом оскалился, резко что-то приказал и выразительно взмахнул дубинкой. Бен-Барух жалобно вскрикнул, воздев руки. Мако взялся за рукоять пистолета и шагнул вперед.

— Стойте, капитан! — послышался из-за спины негромкий голос Макфлая. — Он просит, чтобы вы разулись. Только и всего. Я как чувствовал, что не следует отпускать вас одного…

Мако остановился. Хряк тоже застыл на месте, играя мощными желваками.

— …Вон какую чудесную чашу для омовения опрокинули, тоже, кстати, золотая… — продолжал бубнить профессор. Он оперся на стену и, тяжело пыхтя, стаскивал башмаки.

— Разувайтесь, разувайтесь, что стоите? Халиф ждет нас, если, конечно, Бен-Барух не врет. Он вам толковал, что за этим порогом начинаются его покои, здесь нельзя ходить в обуви. Восточные люди, знаете ли, очень щепетильны в таких вопросах…

Макфлай говорил умиротворенным тоном, явно считая, что инцидент исчерпан.

— Щепетильны, говорите?

Мако вынул пистолет и прицелился в стражника. Сзади щелкнул затвором Фолз. Хряк, будто почуяв недоброе, попятился.

— Вот пусть этот боров нас и разует! — выпятив челюсть, сказал капитан.

И выстрелил.

Грохот патрона сорок пятого калибра больно шибанул по барабанным перепонкам, пуля попала в верхушку шлема, тот со звоном отлетел назад и, как пушечное ядро, врезался в стену. Сила инерции опрокинула стражника на спину, животный ужас бросил его сотоварищей и Бен-Баруха на колени. Старик с длинным лицом в очередной раз воздел руки к небу и тонким голосом принялся то ли молиться, то ли успокаивать Мако — повелителя огня. Макфлай и Ахмед попытались разъяснить главному муширу ситуацию. Когда тот понял, в чем дело, то успокоился, и обрушил гневные проклятия на головы стражников.

Через минуту порядок был восстановлен.

— Нет, все в порядке, ничего не предпринимать! — командовал Мако в рацию Вику Андерсу. — Сигнал к атаке — два выстрела, а не один! Два подряд! Будьте в готовности, следите за окнами второго этажа! Повторяю — два выстрела!

В другой руке он держал пистолет, поглаживая стволом бритую голову ошеломленного и контуженого хряка, который, сидя на полу, расшнуровывал высокие капитанские ботинки, время от времени панически косясь на повелителя грома и молний.

Второй стражник разувал гордого Фолза.

Бен-Барух с ужасом вертел в руках простреленный шлем, будто не веря глазам, вставлял в пробоину палец, изумленно качал головой и цокал языком. Третий стражник незаметно исчез — очевидно, доложить о происшествии, подтверждающем могущество нежданных гостей.

Капитан морской пехоты Маккойн взял обстановку под полный контроль. Как, впрочем, бывало всегда.

Бозонель. Научный городок

Это была самая подробная военная карта, которую смогли достать. Рядом на столе лежала распечатка, изображающая тот же участок, сфотографированный спутником «Гео-Ай» с 680-километровой орбиты.

— Пятьдесят сантиметров на пиксель, — уточнил мсье Жераль будто это имело большое значение в данной ситуации. В голосе главного конструктора звучала скрытая гордость. — А что, мало? Так больше не бывает, это ж старая калоша, ЦРУ давно списал бы его, если бы Гугл не позарился…

На распечатке — окрашенная бурым и желтым унылая местность, пересекаемая еле заметной лентой дороги — единственной дороги на сотни квадратных километров вокруг. Словно компенсируя эту скудность, изображение покрывали дуги, окружности и прямые, нанесенные на плоттере в Малой физической лаборатории. Пересечение всех этих линий образовывало эллипс размером около ста метров в длину и порядка пятнадцати в поперечнике, который находился как раз над дорогой. Эллипс был обведен желтым маркером.

— Это точная проекция? — спросил Жан-Жак Плюи.

Спросил лишь для порядка. В Малой лаборатории серьезные ребята, они могли бы рассчитать проекцию оси ускорителя хоть на соседнюю галактику, если бы это понадобилось.

— Плюс-минус сантиметры, — сказал Жераль.

Тоже для порядка.

— Отлично, — сказал Плюи. — Свяжитесь с Берналем и Куше, пусть вылетают туда прямо сейчас. До Багдада три часа лету, плюс еще два часа на какой-нибудь местной авиалинии, ну и взять машину, добраться до места… У них ведь там есть прокат машин? И аренда передвижных буровых установок? Максимум еще два часа. И час, чтобы развернуть полевую лабораторию.

Плюи взглянул на часы и потер ладони нервным жестом.

— В девятнадцать ноль-ноль… Ладно, пусть в двадцать ноль-ноль, чтобы с запасом — Берналь и Куше смогут приступить к работе, а мы, следовательно, сможем запустить повторный тест…

Он поднял глаза от карты.

— Что тут смешного, я не пойму?

— Ровным счетом ничего, — ответил Жераль, с трудом стирая улыбку. — Вы газеты читаете, мсье Плюи? Радио слушаете?

— Читаю, слушаю радио, смотрю телевизор, даже новости в Интернете. И что?

— Тогда вы должны знать, что в Ираке идет война. Вряд ли поездка Берналя и Куше будет выглядеть столь благостно и пройдет так гладко, как вы нарисовали….

— При чем тут война? — перебил Плюи. — Я не собираюсь ни с кем воевать! Наши люди возьмут образцы грунта с поверхности и пробурят скважину метров на тридцать, чтобы отобрать подземные пробы. Потом они установят несколько энергодатчиков, расставят видеокамеры, усядутся в шезлонги под тентами, будут наблюдать и фиксировать ход эксперимента. Точнее, его последствия!

— А может, вместо шезлонгов, несчастные окажутся на пальмах? — жестко спросил мсье Жераль. — Подвешенные за ноги, без кожи и с отрубленными головами? Вы видели кадры военной хроники?

— Но мы попросим американцев обеспечить их охрану, — растерянно сказал Плюи. — Это ведь проект века, он зарегистрирован в ЮНЕСКО!

— А кого волнует? — спокойно заметил главный конструктор. — Думаете, командование 82-й дивизии сильно озабочено проблемой отдаленных последствий? Или генералы из корпуса морской пехоты США? Или сам начальник штаба объединенных сил? Ошибаетесь, им на это плевать!

Плюи посмотрел на него и осекся.

— Погодите. Вы хотите сказать, что…

— Факс был отправлен еще вчера вечером, мсье Плюи. Как только удалось локализовать проекцию с точностью до сотни километров. Сегодня пришел ответ. Штаб генерала Делавера сейчас не может обеспечить безопасность наших специалистов и советует отложить поездку до более спокойных времен. С наилучшими пожеланиями и т. д. и т. п.

Плюи стукнул костяшками пальцев по краю стола и потянулся в карман за сигаретой.

— Я знаю, все боятся повторного тестирования. — Плюи затянулся сигаретой, посмотрел на слегка подрагивающий кончик и воткнул сигарету в пепельницу. — Но формальной причины запретить его, пока что нет. Мнения в совете директоров разделились, и мой голос оказался решающим. Я считаю, что мы должны в ближайшее время провести повторный запуск при тех же условиях, но с противоположным энергетическим вектором, как подсказали наши коллеги из Сорбонны. Если наш уборщик вернется обратно, все станет на свои места. Если же затянуть повторное тестирование, то найдутся умники, которые отыщут в протоколах испытаний какую-нибудь зацепку, показывающую, что эксперимент вышел из-под нашего контроля.

— Он и так вышел из-под контроля.

— Ничего подобного! Мы же смогли остановить процесс.

— В этот раз — да.

— И в следующий раз — тоже. Единственное, чего мы не знаем, это место приложения энергии…

— Чудовищной энергии, смею заметить.

— Вы заговорили терминами наших оппонентов и бульварной прессы. Но это неважно. — Плюи встал из-за стола. — В конце концов, может, оно и к лучшему, что Берналь и Куше никуда не едут… Думаю, да. Так будет проще, мы не будем рисковать жизнями сотрудников и посылать заложников иракским террористам…

Плюи решительно пересек кабинет, открыл дверь, остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— Как говорят господа музыканты: тестирование состоится при любой погоде!

Усиленный взвод и подданные Аль-Хасана

— У них нет винтовок, ни одной, — тихо сказал Прикквистер, устраиваясь на броне «Лейви» рядом со Смитом. — И ни одного автомата.

— Ага, — сказал Смит, поглаживая приклад «М-16». — Иракские ролевики, последователи Толкиена. Только мечи у них не деревянные. И рожи бандитские.

Только что они прогулялись по базару, прошлись вдоль прилавков, рассматривая конскую упряжь, толстые яркие ковры, халаты, сапоги, грубые женские платья, кинжалы и ножи, груды лепешек и овощей, кувшины с козьим молоком — словом, все, что предлагалось для удовлетворения человеческих потребностей. Только были в этом ассортименте некие странности, хотя молодые матросы и не могли определить — в чем они состоят. Ну, например, не попадалось ничего из современной мелочовки, обязательно присутствующей на всех рынках мира. Ни электрических лампочек, ни батареек, ни фонариков, ни замков, ни стеклянной посуды. Зато в изобилии присутствовали предметы прошлых эпох: масляные лампы, тяжелые кувшины, миски и чашки из обожженной глины…

— Да, рожи угрюмые… — согласился Прикквистер.

Над площадью висела тишина, прерываемая лишь редкими покашливаниями в толпе да тяжелым хлопаньем полотнищ на башне. Между цепью пехотинцев и обитателями крепости как-то сама собой образовалась нейтральная полоса шириной в полтора десятка шагов, которую никто не решался заступить. Тощий пес выбежал из толпы, просочившись между ног, уселся в песок перед бронетранспортером, осмотрелся кругом, словно спрашивая: «Я не понял, чего-то случилось, а?» — затем деликатно обнюхал горячий трак, фыркнул и снова исчез.

В первые минуты для Прикквистера они были просто винегретом из непривычно приземистых фигур, таких же непривычных одежд, которые были бы скорее уместны на съемочной площадке исторической драмы, чем в охваченном войной Ираке; из пряничной пестроты дворцовых стен, за которыми только что исчезли Мако, Фолз, Ахмед и Макфлай; из терракотовых кубических блоков — то ли казарм, то ли хозяйственных построек; из терпкого запаха немытых тел и горячего битума, плывущего над площадью; и еще какой-то пряной пищи, которую готовили, видно, где-то неподалеку.

Потом Прикквистер увидел — где именно. В глубине крепостного двора, за толпой, немолодой человек в длинном халате и войлочной шапке, стоящий рядом с котлом, подвешенным над углями, помешивал что-то длинной лопаткой, не обращая ни на кого внимания, время от времени подносил лопатку ко рту, пробуя варево на вкус, и удовлетворенно качал головой.

Словно почувствовав взгляд Прикквистера, человек обернулся. Наверное, ему было лет сорок пять, но здесь он казался стариком — возможно, из-за редкой седой бороды и обожженного солнцем морщинистого лица, вполне обычного, человеческого, никакого не бандитского. Он даже чем-то походил на актера Моргана Фримена, эдакого ироничного и мудрого старикана, который запросто может оказаться хоть обычным дервишем, хоть посланцем инопланетной цивилизации, хоть самим Господом Богом. Прикквистер вдруг подумал, что сухой паек уже приелся, и ему очень захотелось отведать той экзотической готовки, что кипит в большом котле…

В общем, неведомо как, неведомо почему, но вся эта человеческая мешанина для него сразу распалась на отдельные лица — тоже вполне обычные: насупленные и открытые, молодые и старые, напряженные, как взведенная пружина, и обычные, готовые, казалось, вот-вот рассмеяться… в общем разные лица, как в любом скоплении людей. Хотя общим для всех было то, что здесь собрались одни мужчины, все с бородами: редкими и густыми, седыми и черными, рыжими и красными — крашенными охрой, все в головных уборах. И еще — у всех поголовно имелось оружие: пики, мечи, сабли, ножи, топоры на длинных рукоятках, боевые цепы, луки и даже пращи. У пращеносцев, или как они там называются, к поясам были подвязаны тяжелые мешочки, наверняка с камнями… Короче, толпа была вооружена до зубов, что, конечно, не позволяло воспринимать ее как обычное мирное собрание.

«Но с другой стороны, — подумал Прикквистер, — мы ведь тоже не с волейбольными мячами сюда явились».

— Заметь: одни мужики, — шепнул рядом Смит. — А где их жены, дочери, сестры?

— Их спрятали подальше. Или вообще отправили в другое место, — сказал Прикквистер. — Вон, мужик еду варит.

— И что?

— Ни один араб не станет готовить пищу, если рядом есть женщина. Закон у них такой. Спрятали. Плохой знак. Значит, готовятся к войне.

— С нами? — спросил Смит и вздохнул. — Чего они пялятся-то на нас, не пойму? Стоят, как придурки, рты разинули.

— А я откуда знаю…

Санчесу по прозвищу Бульдог, похоже, в голову пришел тот же вопрос. Санчес занял место в середине выгнутой цепи пехотинцев, чтобы всех видеть и держать под контролем авангард айраков. Он здорово нервничал. Не то слово — ему хотелось рвать и метать, до того поганая складывалась ситуёвина… спасибо капитану Мако. Ай да капитан! Айраки что-то наплели ему, сунули какую-то саблю в подарок, так он чуть кипятком не обмочился, чуть не бегом погнал взвод в эту западню. В том, что это именно западня, Санчес не сомневался ни секунды. И Мако, боевой офицер, тоже не должен сомневаться… если, конечно, бородатый дед не купил его с потрохами. Может, эта сабля какая-нибудь особо ценная? Из тех, что выставляют на аукционах, где один только каталог стоит сотни две баксов? Смотрится богато, конечно, загнать какому-нибудь миллионеру — милое дело… Но только не ценой жизни ребят.

— Ну, что уставился, эй? — нарушил тишину окрик Санчеса.

Айраки избегают смотреть собеседнику в глаза, это все знают, это одно из их дурацких правил поведения, следуя которым они спокойно могут прирезать человека в его доме, но перед этим обязательно вытрут ноги о коврик — такие они воспитанные… А этот айрачонок, плюгавый безбородый подросток, с каким-то дурацким клетчатым платком на голове и с боевым топором, на длинную рукоятку которого он опирался, как на посох, — он именно что пялился на Санчеса, внаглую, с улыбочкой, да еще говорил что-то вполголоса своему соседу справа, такому же шкету засраному.

— Что-то увидел, сучонок, да? — приблизился к нему Санчес и взялся за кобуру. — Появились вопросы?

На какое-то мгновение улыбка стала еще шире, но тут же, почуяв исходящую от солдата злобу, подросток спрятал ее, стушевался и, несмотря на то что лицом был похож на черный солдатский ботинок, умудрился даже как-то побледнеть. Он отступил на шаг, и те, что стояли рядом с ним, тоже молча подались назад.

— Сержант, успокойтесь, — прогудел сверху голос Палмана.

Лейтенант сидел на башне танка, положив ногу на ногу. Механик-водитель Барт сидел пониже — на гусенице и тоже наблюдал. Прямо театр какой-то устроили эти танкисты!

— А я ничего, — медленно произнес Санчес, не выпуская из поля зрения мальчишку. — Я ничего…

Вдруг в глубине толпы послышался шум, она зашевелилась, стала расслаиваться, как поверхность воды, под которой движется к берегу большая рыба. Санчес напрягся. Потеснив передние ряды, к «нейтральной полосе» бочком, один за другим, вышли двое мужчин. Один был одет как воин, в кожаном панцире и шлеме, другой — старик в длинном стеганом халате, довольно замызганном, и войлочной шапке. На палке, продетой через кольцо, они вынесли большой дымящийся котел, наполненный рисом и мясом, и поставили перед строем пехотинцев.

От котла шел пряный аромат, возбуждающий все клетки организма. Тот, что в халате, взял из котла щепотку риса, положил в рот, пожевал и сделал приглашающий жест рукой: «Угощайтесь!»

— А как у вас насчет стаканчика «Джим Бима», мистер? — громко поинтересовался Джелли.

Кто-то в толпе коротко рассмеялся.

— А гашишу не хочешь? — ответил с другого конца цепи Салливан.

Морпехи расслабились, цепь утратила первоначальные очертания, сбиваясь поближе к котлу. Дело, в общем, обычное, по дороге от залива они не раз столовались в иракских деревнях, порой даже не спрашивая позволения хозяев. А тут вроде как сами приглашают… Прикквистер, словно пес, почуявший мясо, быстро слез с бронетранспортера.

— Ну что, дружище, — он толкнул Крейча в могучее плечо, — кто тут крайний? Или мне как самому худому без очереди?

— Куда прешь, матрос! — крикнул Санчес.

Прикквистер оглянулся на него и отпрянул. Санчес был вне себя, его лицо пошло красными пятнами, глаза превратились в щелки.

— Сохранять строй! Все по своим местам!

Растолкав Хэкмана и Крейча, он подошел к котлу, и всем показалось, что сейчас он или плюнет туда или пнет его ногой, рассыпая рис по земле. Но тут опять раздался неторопливый голос Палмана:

— Спокойно, сержант! Все нормально! Не кипятитесь…

Лейтенант спрыгнул с танка, встал рядом с Санчесом, зачерпнул пальцами рис, попробовал. Одобрительно кивнул старику в халате и, повернувшись к морпехам, сказал:

— Вполне съедобно! Миллер, организуйте раздачу плова, чтобы без шума и толкотни. Кстати, распакуйте ящик с шоколадом, угостите местных в ответ.

В этот момент со стороны дворца отчетливо донесся звук выстрела.

* * *

Вспыхнули факелы, и Мако понял, что они находятся в огромном зале, невидимый потолок которого теряется высоко во мраке, а здесь, внизу, яростно сияют золото и бирюза, камни и цветное стекло, пляшут немыслимые узоры — было трудно на чем-то сосредоточиться, хотя бы даже просто охватить взглядом и умом геометрию помещения.

Пока Мако вертел головой, вдалеке — видимо, в противоположном конце зала, — зазвучал надтреснутый голос Бен-Баруха, который, распевно подвывая, произнес несколько фраз и умолк. Раздался удар гонга, вязкий звук протяжно вибрировал в полумраке. В середину залы выступили вооруженные воины. Они быстро разбились на две шеренги, развернулись лицом друг к другу, и выстроили живой коридор, ведущий от места, где стояли Мако, Фолз, Макфлай и Ахмед, куда-то в бесконечность.

— Насколько я понимаю, нас приглашают пройти, — сказал Макфлай, полностью взявший на себя функции гида и переводчика. Он показал головой на импровизированный коридор. — Это формула уважения. Вы первый, капитан.

Мако осмотрел строй. Отборные воины с круглыми щитами, в узорчатых поножах и наручах, кольчугах и шлемах, с саблями у пояса и копьями в руках, они замерли, как статуи, высоко подняв головы и уставившись невидящими глазами на сотоварища, стоящего напротив. Дворцовая гвардия. Когда гости будут проходить между ними, гвардейцы смогут легко порубить их в капусту

— Если где-то там окажется Саддам в чалме и с ятаганом, я ни хрена не удивлюсь, — произнес за его спиной Фолз.

— Почему Саддам? — всполошился Ахмед. — Не надо Саддам, я не хочу!

Мако вопросительно посмотрел на профессора.

— И куда мы придем?

— Но вы же хотели встретиться с самым главным, — сказал тот негромко. — Я думаю, что самый главный — там.

— А шампанское где? А красная ковровая дорожка? — спросил Мако и, сунув руку в карман, зажал в кулаке ребристое тело гранаты.

Он пошел первым, твердо ступая по плитам из розоватого полупрозрачного камня. Следом, вцепившись в винтовку, двинулся изрядно напряженный Фолз, потом оживленно-беспечный Макфлай, замыкал шествие сосредоточенный Ахмед. Строй не шелохнулся, окаменевшие гвардейцы продолжали невидяще пялиться перед собой, матово отблескивали кольчуги. Создавалось полное впечатление, что они идут по железному коридору.

Маккойн был выше всех этих воинов, поэтому мог поверх их голов рассмотреть окружающую обстановку. Ну, что… В общем, они попали в сказку «Тысячи и одной ночи» — никакого более оригинального сравнения в голову не пришло. Однажды он побывал в королевском дворце «Тре Кронур» в Стокгольме, в богатом, благополучном до оскомины Стокгольме, — там его удивили фальшивые мрамор и позолота на стенах Рыцарского зала, нанесенные краской по обычным деревянным панелям… Причем сам шведский король Густав, как оказалось, в восторге от такого экономного и рачительного подхода.

Ну а здесь, в какой-то сраной крепости, затерянной в глуши небогатой ближневосточной страны, все было совершенно иначе. Пол из розового кварца с желтыми металлическими прожилками — после золотой сабли и чаши для омовения Маккойн не сильно удивился бы, если б оказалось, что это тоже чистое золото; на стенах — бесшовная плитка из природной бирюзы, причем каждый квадратный сантиметр покрыт тончайшей резьбой, — по-видимому, арабскими буквами. Капитан сразу представил себе безумца, который вздумал увековечить здесь в единственном экземпляре некий романище объемом с «Сагу о Форсайтах». Впрочем, к чему им Форсайты, когда есть Коран?

На уровне человеческого роста плитку отбивали желтые, опять-таки металлические карнизы, над которыми таинственно блестели в свете факелов мозаичные панно, изображавшие зверей, птиц и рыб в старинной арабской манере. Высокие оконные проемы наглухо закрывали тяжелые парчовые занавеси. И что удивительно: здесь не чувствовалось духоты, напротив — довольно сильно сквозило. Неужели такие мощные кондиционеры?

В общем, было очень пестро, ярко, богато и по-варварски красиво, как если бы коза ностра хорошенько отмыла здесь миллиард-другой своих наркодолларов. Откуда такие деньги в нищем Ираке? Может, Фолз попал в точку, и это действительно загородный дворец Саддама Хусейна?!

Маккойн оглянулся на остальных.

— Богато живут айраки! — воскликнул Фолз.

— Очень точно реконструированы покои средневековых халифов, — сообщил Макфлай. — Совершенно не понимаю, как им это удалось…

Живой коридор заканчивался, и в конце его Мако увидел низкий пурпурный диван с высокой золоченой спинкой, на котором сидел, подобрав под себя ноги в сафьяновых остроконечных сапожках, бородатый мужчина в расшитом золотом халате и зеленой парчовой чалме с огромным рубином во лбу. Он был грузен и явно привык повелевать, в окладистой бороде пробивалась седина, глаза навыкате, с набрякшими под ними темными мешками. На Саддама Хусейна, во всяком случае, он похож не был.

Бородатый хозяин роскошного дворца изумленно вертел в руках простреленный шлем, и, хотя пытался сохранять властную невозмутимость, это у него плохо получалось. Рядом стоял Бен-Барух, а вокруг — четверо гвардейцев с приставленными к ноге копьями и закрывающими грудь круглыми щитами. В стороне, за низким столиком, сидел маленький сухонький человечек в черном халате и черном, украшенном серебряными звездами колпаке. В руке он держал что-то похожее на ручку, нацеленную на какой-то свиток, и внимательно смотрел на хозяина, ожидая то ли слова, то ли жеста, то ли другого приказа.

При приближении гостей, два воина шагнули вперед и остановились, пристукнув копьями по полу и обозначив, таким образом, линию на которой гостям следовало остановиться. Что понятливый Маккойн и сделал.

Мужчина на троне отложил шлем и, не меняя выражения лица, произнес несколько слов. Мако оглянулся на профессора. Тот бочком вышел из-за его плеча и несколько секунд довольно беспардонно разглядывал сидящего. Потом спохватился и сказал:

— Извиняюсь, капитан. Солнцеподобный Аль-Хасан, халиф арабский, приветствует вас на священной земле Абассидского халифата… Нас, то есть приветствует… гхм-гхм…

Маккойн посмотрел на него.

— Что это значит?

— Я просто перевел. А что это значит, я понятия не имею.

— Скажите ему, что…

И тут Ахмед, оттолкнув командира в сторону, сделал шаг и рухнул на колени, повторяя полувопросительно, полувосторженно:

— Аль-Хасан?! Аль-Хасан!.. — Он повернул к капитану покрасневшее, вытянувшееся лицо и сильно дернул его за брючину: — Это есть сам великий халиф Аль-Хасан! Вернулся, чтобы спасти нас! Не надо стоять, как истукан! На колени! Надо целовать земля, по которой он ходить! Смотри, как я!..

Маккойн не стал дожидаться, когда Ахмед претворит свое намерение в жизнь, схватил его за ворот, поднял рывком и отодвинул назад, в руки Фолзу. Великий халиф не шелохнулся на своем диване, продолжая из-под полуопущенных век рассматривать гостей. Мако отметил, что он заметно напряжен.

— Скажите, что мы представляем армию и правительство Соединенных Штатов и что… в общем, тоже приветствуем его, — сказал Мако профессору. — Сможете?

— Попробую.

Аль-Хасан выслушал, кивнул и после минутного раздумья бросил еще одну фразу.

— Вы армия шайтана или армия Аллаха? — перевел Макфлай и поднял брови. — Кому служит Железный Змей?

Маккойн вполголоса выругался.

— Слушайте, профессор, может, у них в Ираке такие сумасшедшие дома?

— Не знаю, — быстро проговорил Макфлай. — Но надо что-то ответить, мне кажется, это важно… Позвольте, я попробую?

— Валяйте, профессор.

Тщательно подбирая слова, Макфлай произнес короткую речь, которая, видимо, пришлась Аль-Хасану по вкусу. Он задал еще один вопрос. Профессор, покосившись на Мако, заговорил опять.

— Послушайте… — начал Мако.

Макфлай выставил в его сторону руку: не мешайте. У них с Аль-Хасаном завязалось что-то вроде беседы. Маленький человечек в черном колпаке быстро писал. Похоже, он вместо магнитофона фиксировал ход встречи.

В какой-то момент профессор зачем-то приподнял рубашку, открыв Аль-Хасану свой огромный живот. Аль-Хасан облегченно улыбнулся и дважды хлопнул в ладоши. По этому знаку воины, стоявшие «живым коридором», четко повернулись на девяносто градусов и, звеня вооружением, направились к выходу, как новобранцы, прошедшие курс молодого бойца и сдающие выпускной экзамен по строевой подготовке. Через минуту последний гвардеец покинул покои, только четыре личных охранника халифа продолжали нести свою ответственную службу.

Тем временем Аль-Хасан хлопнул в ладоши трижды.

В зал с веселым щебетаньем ворвалась целая стайка девушек в воздушных одеяниях, которую Аль-Хасан встретил благосклонной улыбкой. У трех девушек имелись музыкальные инструменты — что-то вроде мандолин или банджо с длинными грифами, они уселись прямо на пол и стали наигрывать тихую ритмичную мелодию. Остальные семеро принялись танцевать, слаженно и бесшумно двигаясь в свете факелов.

«Однако, система сигналов у него хорошо отработана, — подумал капитан Маккойн, разжимая затекшие пальцы и отпуская нагревшийся корпус гранаты. — Интересно, каким бы он приказал нас убить? Одним хлопком? Четырьмя? Нет, один для такого дела ловчее…»

— Он хотел удостовериться, что мы люди, а не демоны, — шепотом доложил Макфлай капитану. — Пришлось показать ему пупок: у демонов-то нет пупка! Так что мы успешно прошли «пупок-контроль»…

Аль-Хасан заметно оживился и даже повеселел. Он оторвался от своего дивана и подошел к гостям. Ахмед снова сделал попытку бухнуться на колени и тем подорвать престиж морской пехоты и Соединенных Штатов, но был удержан железной рукой капитана Маккойна. Халиф расставил руки, словно хотел всех обнять, но вместо этого обошел их кругом, с интересом рассматривая одежду и снаряжение. С особым интересом он рассмотрел кобуру Маккойна, потрогал винтовку Фолза и несколько раз совершенно отчетливо произнес: «О!». Словом, солнцеподобный вел себя как обычный любознательный мужик.

Танцовщицы то приближались, то отдалялись, они раскачивались и извивались, словно прирученные змеи, крутились, как балерины, качали бедрами, крутили ягодицами и делали двусмысленные движения низом живота, подобно опытным стриптизершам; как отлично тренированные гимнастки, они становились на «мостик», распластывались на драгоценном узорчатом полу и упруго вскакивали на ноги… Прозрачные одежды больше показывали, чем скрывали, гибкая пластика тел и раскованность поз завораживали, в атмосферу тронного зала все отчетливее вплетались эротические нотки, и ритмичная музыка нагнетала возбуждение…

— Похоже, они исповедуют средневековый культ плотских наслаждений, — прокомментировал Макфлай. — Чувственность всегда процветала в восточных халифатах…

— И ничего плохого в этом нет, кроме хорошего, — многозначительно высказался Фолз, хотя его мнения никто не спрашивал.

Но Мако сдвинул брови, и матрос прикусил язык.

Перед пурпурным диваном возник низкий столик. Халиф жестом показал на мягкие зеленые подушки, разбросанные вокруг, приглашая садиться.

— Подождите, — сказал Маккойн. — Стоп. Профессор, теперь втолкуйте ему, что мы ищем наших товарищей, которые были в этой крепости. Взвод десантников, пятнадцать человек плюс лейтенант Морган.

Аль-Хасан выслушал и озадаченно надул полные щеки.

— Они выглядели, как вы? Тоже одеты в кожу пустынной ящерицы?

Маккойн посмотрел на свой комбинезон.

— Почти, — сказал он.

Аль-Хасан покачал головой.

— Нет, таких людей мы видим впервые.

— Они были здесь еще вчера утром, мы говорили с ними!

— Значит, они ушли, — пожал плечами халиф.

— Это невозможно, — возразил Маккойн. — Они солдаты, они не могли просто так уйти. Я должен знать, где они сейчас.

Дерзкие слова заморозили воздух вокруг трона, заморозили нежную музыку, писец перестал писать, стражники и Бен-Барух превратились в ледяные изваяния, окутанные напряженным и опасным молчанием. Аль-Хасан с шумом сдул щеки и начал медленно наливаться краской. Глазные яблоки его постепенно выкатывались, словно высвобождаясь из чрева век, и грозя вывалиться наружу. При куда меньших проявлениях ярости приближенные обычно посылали за палачом, и никогда не ошибались. Но даже солнцеподобный халиф не мог обрушить свой гнев на слуг Железного Змея. Он смирил гордыню и ограничился тем, что раздраженно бросил замороженному Бен-Баруху несколько слов, а тот, сразу оттаяв, нравоучительно проговорил:

— У вас нет причин подвергать сомнению слова самого великого халифа, о, доблестные воины!.. Восемь дней назад мы торжественно въехали в эту крепость, и ни один человек вида столь же необычного, как и ваш, не появлялся в этих стенах.

— А что за трупы висят у вас на башне и на воротах? — подал голос матрос Фолз.

Бен-Барух скосил взгляд на халифа, лицо которого напоминало цветом переспевшую клюкву.

— Э-э… Вы задаете вопрос хозяину не только этой крепости, единственному и безраздельному владельцу не только этой земли и этих строений, но также и всех обитающих в ней…

Аль-Хасан перебил его короткой гневной тирадой, переводить которую Макфлай не стал.

— Слушаю, мой повелитель… — смиренно согласился Бен-Барух, и снова обратился к гостям:

— Тела, кои вы видели, принадлежали преступникам, шпионам и прелюбодеям, поскольку даже на благословенной земле халифата есть беспечные люди, идущие тропами мрака. Понимая скрытый смысл вашего вопроса, хочу заверить, что среди них не было ни одного, кто походил бы на вас ростом или одеждой…

Капитан Маккойн молча смотрел на него, и главный мушир почувствовал себя неуютно.

— Может, вы просто не там ищете? — спросил Бен-Барух, вдруг переходя на менее возвышенный слог. — Может, ваши товарищи сидят в другом месте? Если очертить воображаемый круг, чей центр находится в Аль-Бааре, а поперечник равняется двум дням конного пути, то внутри окажутся несколько укрепленных поселений, где они вполне могли остановиться…

— Мы проверим все окрестности, — перебил его халиф, успевший сменить окрас на более спокойный, и вернуть глазные яблоки на место. — Я дам вам десяток конных воинов сопровождения, которые знают местность, как свои пять пальцев. Мог бы дать и больше, если бы точно знал, что завтрашнее утро наступит, как ему полагается. Но мои прорицатели, увы, не могут загадывать так далеко…

Слова халифа прервал тонкий высокий звук лопнувшей струны. Музыка скомкалась и тут же смолкла, танцовщицы в нерешительности остановились.

— Что случилось? — крикнул Аль-Хасан, трижды ударив в ладоши. Он снова выкатил глаза и приложил ладонь к уху. — Почему пропали милые сердцу звуки, призванные веселить моих достопочтимых гостей? Кто ослушался моего приказа?

Девушка, чей инструмент вышел из строя, горестно вздохнула, отчего взлетела прикрывающая лицо короткая накидка, Мако обратил внимание на светлые волосы, короткий европейский носик и пылающие лихорадочным румянцем щеки.

«Белокурая бестия, — подумал он. — Как она тут оказалась?»

Она лихорадочно пыталась вставить порванную струну в колок, но ничего не получалось. Руки дрожали крупной дрожью, словно кто-то невидимый нарочно пытался ей помешать. Танцовщицы застыли на месте, как по команде «замри», никто не шевелился, не произносил ни звука, и халиф все так же не отрывал от уха свою раскрытую ладонь. Смысл происходящего оставался для Мако непонятен, хотя было в этой мизансцене что-то неприятное, угрожающее, зловещее. Он почему-то решил, что должен, во что бы то ни стало, помочь этой симпатичной музыкантше или хотя бы попытаться это сделать, поскольку в музыкальных инструментах капитан Мако ровным счетом ничего не смыслил. Но его опередили.

Из мерцающего полумрака уверенным стремительным шагом вышла еще одна девушка — высокая и гибкая. Она явно не была танцовщицей, подавальщицей или кем-то из смотрительниц дворцовой челяди: так мог появиться на утреннем совещании молодой председатель совета директоров, припозднившийся на несколько минут и нисколько этим обстоятельством не смущенный. Не только манеры, но и одежды выдавали ее высокое происхождение: золотые башмачки с загнутыми носами, шаровары из зеленого шелка, красная курточка, едва прикрывающая живот, на лбу — широкий золотой обруч с изумрудом, удерживающий легкую чадру.

Коротко поклонившись опешившему халифу, девушка подошла к белокурой музыкантше, быстро закрепила струну, подтянула ее, настроив на нужный лад, и взяла пробный аккорд, который прозвучал мелодично и чисто. Белокурая попыталась вскочить или, наоборот, упасть ниц, но была остановлена властным движением маленькой ладони. Музыка продолжилась с оборванной ноты, танцовщицы снова закружились в мягком, обволакивающем танце. Повисшее в воздухе напряжение развеялось, как дымок кальяна на сквозняке.

— Это моя дочь, принцесса Гия, — произнес Аль-Хасан, притворно нахмурившись.

— Та самая, из сказок и легенд?! — ахнул Макфлай, но халиф не обратил на это никакого внимания.

— Она единственный человек во всем халифате, кто может пройти без приглашения в мои покои и остаться в живых. Даже заступничество за нерадивых сходит ей с рук!

В густом властном голосе перемешались государев гнев и глуповатая родительская гордость. Но Гия даже не повернулась в его сторону. Случайно или нет, но она встала так, что свет факелов сделал невидимой вуаль, прикрывающую лицо. Надо сказать, принцессе было чем похвалиться: огромные миндалевидные глаза, яркие чувственные губы, небольшой носик с восточной горбинкой, которая совершенно ее не портила, безупречный овал лица, — такое впечатление, что именно с нее художники студии Уолта Диснея пытались рисовать своих восточных красавиц, хотя так и не смогли приблизиться к оригиналу. К тому же, насколько позволяли судить ее свободные, но легкие одежды, принцесса обладала вполне спортивной фигурой, выгодно отличавшей ее от большинства иракских женщин, которых морпехи встречали на своем пути от Фао. Высокая тонкая талия вызывала настойчивое желание подойти и проверить, действительно ли ее можно обхватить пальцами двух рук.

Между халифом и принцессой произошел короткий обмен быстрыми фразами, которые Макфлай не воспринял или не стал комментировать. Аль-Хасан возвел очи горе, затем вдруг рявкнул так, что музыка оборвалась, а танцовщицы вновь застыли в изломанных позах. Но принцесса даже не шелохнулась, более того — протянув руку в сторону Мако, она добавила что-то тоном, не терпящим возражений.

— Ну что ж, доблестные воины, — вздохнул халиф, устало потирая глаза, — я как хозяин назвал вам себя. Теперь настал и ваш черед. Мне, равно как и моей своенравной дочери, будет небезынтересно узнать ваши имена и титулы. Начнем с вас, достойнейший, — он кивнул капитану.

— Какие еще титулы? Мы — морпехи, — ответил Маккойн. — Я — капитан Джон Маккойн, это матрос Фолз…

— Как? Марбеки?.. Вы марбек?.. — переспросил Аль-Хасан.

Теперь Бен-Барух удивленно таращил глаза. Писарь быстро черкал своей ручкой.

— Морпехи, — повторил капитан. — Морские пехотинцы.

Макфлай попытался найти в староарабском подходящие слова для перевода, но ему это, видимо, не удалось.

— Вы — те, кто пешком ходит по морю, как по суше? Я правильно понял? — выпытывал Аль-Хасан, недоверчиво таращась на гостей.

— И он тоже ходит по морю? — пальцем с огромным бриллиантом халиф указал на тучную фигуру профессора Макфлая.

— Да нет же! — Маккойн посмотрел на профессора, но тот только пожал плечами. — Я морпех, и матрос Фолз тоже морпех. А это Теодор Макфлай, он ученый, специалист по древностям. Это — Ахмед, он учитель… Впрочем, дело ваше, можете и их называть морпехами…

— Марбеки, марбеки, — повторял пораженный Аль-Хасан. — Они ходят по морю и повелевают громом и молниями!

Писарь старательно увековечивал его слова для истории.

— Ма-ар-бек Шон-Магой, — по слогам произнесла принцесса Гия, не отрывая от капитана пронзительных карих глаз. Затем наклонилась к халифу, торопливо поцеловала его руку и ушла так же быстро, как и появилась. Маккойн невольно проводил ее взглядом.

— Итак, многоуважаемые гости, я с открытым сердцем ответил на ваши вопросы, а вы — на мои, мы стали ближе и любезнее друг другу, — сказал Аль-Хасан.

Он сдвинул на затылок чалму, которая делала его похожим на факира в цирке, ожесточенно помассировал лоб и громко хлопнул в ладоши. Заиграла музыка, танец начался с того места, где прервался несколько минут назад.

И тут же из темноты, куда не доставал свет факелов, возникли две тонкие женские фигуры, с головы до ног закутанные в полупрозрачные ткани. В руках у одной было глубокое блюдо с фруктами, у другой — золотой поднос с пятью грушеобразными дымящимися чашами из прозрачного хрусталя. Судя по зеленоватому оттенку, в них был чай. Грациозно изогнувшись, девушки выставили угощение на столик.

— Вы можете, наконец, сесть и дать отдых уставшим ногам. А я и мой главный мушир поведем с вами неторопливую мужскую беседу, как мы и намеревались с самого начала, — степенно сказал Аль-Хасан. — Садитесь и вкусите наше угощение.

— Внизу ждут наши люди, — напомнил Маккойн, опускаясь на мягкую подушку.

— О них побеспокоятся, — халиф поднял чашу с зеленоватым напитком и улыбнулся. — Да пребудет радость в ваших душах и сила в теле!

Это было похоже на тост, и Маккойн подумал, что ошибся: значит, подали не зеленый чай, а… Он замешкался. Что могли подать вместо чая? Может, абсент? На мусульманском Востоке?! Ну да сейчас все выяснится…

Он потянулся к своей чаше, как вдруг из-под самой руки ее проворно выхватила одна из девушек. Она легко, как циркуль, крутнулась вокруг своего позвоночника, не пролив при этом ни капли, потом опустилась на колено перед капитаном, улыбаясь и держа чашу перед собой, словно приглашая его сделать еще одну попытку. Бывалого морпеха вдруг прошиб пот: он обнаружил, что девушка без нижнего белья, и закутывавшее ее покрывало из тончайшей, наподобие тюля, ткани позволяет рассмотреть каждую складку юного тела.

Маккойн растерянно оглянулся. Халиф с Бен-Барухом многозначительно улыбались — похоже, это какая-то игра, испытание для почетных гостей. Капитан опять потянулся к чаше… но девушка мягко отвела руку в сторону, давая понять, что получить желаемое так просто не удастся.

Она симпатична, гибка, улыбчива. Пожалуй, по меркам европейских моделей — страдающих анорексией плоских вешалок, — немного полновата, но без едва заметного животика не станцуешь знаменитый танец живота… Кожа нежно-оливкового цвета, который ассоциируется у мужчин с восточной экзотикой, безупречные груди, словно купола минаретов, выглядывающие из шоколадного моря — не хватает только полумесяцев на темных маленьких сосках… Узкая талия, развитые бедра, стройные ноги с необычным педикюром: один палец полностью желтый, другой красный, потом опять желтый… Кстати, или наоборот — некстати, Мако вспомнил, что последние сумасшедшие полгода, до предела заполненные подготовкой к операции и прочими служебными хлопотами, он провел без женщин.

— Не робей, марбек! — подбодрил его Аль-Хасан, отпивая из своей чаши. — Женщина всего лишь тень мужчины, и ты можешь взять у нее все, что захочешь! — Он сделал еще глоток и буднично добавил: — Включая жизнь.

Маккойн протянул руку, поднял с блюда огромный гранат, похожий на покрытое запекшейся кровью сердце. Красавица с напряженной улыбкой наблюдала. Капитан повертел гранат, словно раздумывая, что с ним дальше делать, и неожиданно бросил девушке. Та растерялась на какую-то долю секунды, выставила вперед свободную руку, и в это мгновение капитан выхватил у нее свою чашу, тоже сумев не расплескать содержимое.

Халиф громко рассмеялся и энергично застучал себя по коленям, как игрушечный заяц в рекламе «Энерджайзера».

— Неплохо, марбек! Очень необычно! В основном, мои знатные гости метали кинжалы им в сердце! Правда, занятно? Ха-ха!

В нос ударил будоражащий аромат острых пряностей, капитан глотнул — вкус был незнакомый, но не противный, скорее наоборот: хотелось пить еще, чтобы лучше распробовать. Осторожность требовала не увлекаться незнакомым пойлом, но мягкие, пахнущие корицей, пальцы настойчиво подталкивали его ладонь: пей, марбек Мако, не останавливайся… Обычно убедить его было нелегко, но сейчас он подчинился, может быть оттого, что сам хотел подчиниться. Да, именно поэтому. Почему же еще? Ведь заставить капитана морской пехоты США Джона Маккойна действовать против его воли невозможно, по крайней мере, это никому не удавалось!

Как и следовало ожидать, зеленоватая жидкость не отдавала спиртом, на вкус она скорей напоминала овощной сок, обильно сдобренный перцем, солью, и всякими ароматическими специями. Но из каких он овощей? Капитан выпил чашу до дна, но так и не разобрался в этом важном вопросе. Пахнущие корицей пальцы пробежались по его лицу, погладили шею, нырнули за жесткий воротник камуфляжной куртки.

Время пошло быстрее. Танцовщицы надвинулись — разом со всех сторон, как нападает отряд диверсантов на спящего противника. Вмиг он оказался без бронежилета и тяжелого пояса с оружием, но вместо тревоги ощутил только облегчение. Его не кололи штыками и не резали горло ножом. Прелестные гурии танцевали свои обворожительные танцы, в чем мать родила, и терлись о капитана разными частями своих молодых, пахнущих мускусом тел.

— За хлеб, винтовки, женщин и вино! — не жалея глотки, орал матрос Фолз, подняв руку с накрепко зажатой «М-16», как будто пытаясь вырваться из обвивавшего его клубка гибких обнаженных тел и напоминая знаменитую статую удушаемого змеями Лакоона.

Тут Мако почувствовал, как вроде уснул перед телевизором в середине фильма, а проснулся, когда сюжет успел значительно продвинуться вперед.

…Залу наполняли клубы зеленоватого тумана, пахнущие овощным соком с острыми специями. Матрос Фолз, совершенно голый, полулежал на зеленых подушках в окружении двух голых танцовщиц, которые без одежды казались совсем девочками. Не обращая на малолеток внимания, он прижимал к разгоряченному телу холодную «М-16», и увлеченно, будто старому приятелю, рассказывал Бен-Баруху, как при высадке в Фао, сел на мель транспортный корабль «Мери Кью». Бен-Барух полулежал рядом в полурасстегнутом халате и сбитой на бок чалме, внимательно слушал английскую речь, сочувственно качал головой и причмокивал губами.

Макфлай, со спущенными штанами, стоял рядом с двумя стражниками, держался руками за их копья, слегка покачивался и в чем-то их убеждал. Гвардейцы — во рту у каждого по дымящей сигаре, задумчиво пускали дым из ноздрей и переглядывались со значительным видом, словно ученики младших классов, впервые отведавшие никотин.

Бедняга Ахмед распростерся перед Аль-Хасаном ниц, распластав руки по ковру и напоминая самолет, совершивший аварийную посадку. Он что-то непрерывно бормотал, а голый по пояс халиф, вокруг которого терлось не менее полудюжины обнаженных гурий, задумчиво курил кальян, дико вращал глазами и, жестикулируя, разговаривал сам с собой.

Зеленоватый дым рассеялся. Мако начинал осознавать, что он лежит на полу и незащищенным торсом ощущает непривычную прохладу… Обуреваемый нехорошими предчувствиями, он попытался осмотреть собственное тело, но что-то упиралось в подбородок, мешая наклонить голову. Оказалось, что это ступни, с синими подошвами, красными пятками и с пальцами, выкрашенными через один, в желтый и зеленый цвета. Отодвинув преграды в стороны, Мако посмотрел вниз и увидел женскую промежность — гладкую, без единого волоска. И хотя это зрелище не вызвало протестной реакции, Мако нервно откатился в сторону. Его подозрения оправдались. Формы морского пехотинца на нем не было, да и вообще никакой одежды, даже штатской, хотя ее и за одежду-то считать нельзя. По счастью, камуфляжка и все снаряжение лежали рядом. Мако стал лихорадочно одеваться, девушка с разноцветными пальцами тоже пришла в себя и в правильной последовательности подавала ему брюки, куртку, пояс с оружием, бронежилет и каску. Только застегнув все пуговицы, крючки, застежки и проверив кобуру, Мако почувствовал себя полноценным человеком.

— Профессор! — позвал Маккойн, но тот не услышал и продолжал горячо обсуждать что-то со стражниками.

— Матрос Фолз! Профессор Макфлай! Привести себя в порядок! — гаркнул капитан.

Музыка почему-то зазвучала громче. Девушка с разноцветными пальцами, грудью, похожей на минарет, и голой промежностью мелко трясла бедрами и, воздев руки к потолку, извивалась, словно змея или какое-то беспозвоночное существо. За ее спиной, в глубине покоев, извивались другие танцовщицы и привидениями двигались закутанные в вуали фигуры.

Мако потрогал горячий лоб.

«Это был какой-то наркотик», — подумал он. Голова легкая, но… Слишком легкая, пожалуй. И дурацкое, беспричинное веселье поднимается изнутри, словно тошнота. Мако сглотнул, отвернулся от танцовщицы, отвернулся от халифа, размахивающего перед ним унизанными золотом пальцами, и снова позвал профессора Макфлая. Профессор не откликнулся.

«Что же я делаю, черт меня дери?!» — подумал капитан Маккойн.

Встреча со взводом лейтенанта Моргана не состоялась, они потеряли связь с командованием и внешним миром, попали в какой-то костюмированный балаган, где их накачали наркотой, вовлекли в изощренный восточный разврат и сейчас, наверное, станут пилить на части. Хотя если бы хотели, то уже давно распилили…

Наверное, прошло еще какое-то время.

Мако понял, что во все глаза пялится на белокурую музыкантшу, которая, как и ее товарки, оторвавшись от халифа, поспешно закутывается в одежды. Ему никогда не нравились блондинки, они напоминали капитану его соседку по парте в младшей школе в Киттервилле, у которой постоянно текло из носа. И чего он на нее уставился? Возможно, он просто не ожидал увидеть здесь обычную белую девчонку, каких полным-полно в его родном городе… возможно, сказывается резкий контраст со смуглыми черноволосыми аборигенками, а может, он просто соскучился по дому. Он сам не понимал. Хотя… Да, точно — она похожа на Лейлу!

Это Лейла дала ему прозвище: «Мако, рыбка моя». Очень давно, еще до замужества. Она любила давать всякие странные прозвища. Старикашку пенсионера, живущего в соседнем доме, называла мистер Манчини, хотя настоящая его фамилия была Брукс. Свою домохозяйку, старую деву мисс Коблесс, называла Офелией. А медсестру из агентства, которая приходила делать ей обезболивающие уколы, называла Китайской Розой, хотя она была никакая не китаянка. Но насчет Китая Мако просек с самого начала, потому что сестричка колола ей морфий, самое что ни на есть китайское зелье. Про Манчини он узнал гораздо позже, — оказалось, в одной заумной книге был такой мужик, который сошел с ума и всем твердил, что он очень устал. Лейла была образованна, с этим не поспоришь, хоть и работала в стриптиз-баре, крутилась в одних трусиках вокруг шеста, а иногда и трусики снимала…

Несмотря на это занятие и свою образованность, Лейла была легким человеком, легким и веселым, и Мако было с ней хорошо. Она олицетворяла все то, чего не хватало в нем самом: яркость, лоск, утонченность какую-то, взвешенность… Еще уверенность в себе — которая не от бицепсов идет, не от готовности кого-то прикончить в любую минуту, а от постоянного внимания окружающих, что ли.

Они поженились, стриптиз она забросила, и жизнь встала на правильные рельсы. И вдруг Лейлы не стало. Нет, она не бросила его и не уехала внезапно к бабушке в Огайо. Она разбилась на вишневокрасном «Мустанге» в компании какого-то хренова гитариста из лос-анджелесской кантри-группы. На скорости в девяносто миль они вылетели с трассы, сбив ограждение, и рухнули в пропасть. «Мустанг» был зарегистрирован на гитариста, но за рулем сидела почему-то Лейла.

Свидетелей катастрофы не было. В заключении следственной комиссии говорилось, что водитель скорее всего пытался избежать столкновения с каким-то крупным животным, машину занесло и он не смог справиться с управлением. Хотя у гитариста почему-то были спущены штаны, но, как это обстоятельство могло способствовать катастрофе, комиссия не установила. Больше Мако ничего не знал и не пытался узнать. Он даже об этом гитаристе не наводил никаких справок.

Ему была положена неделя отпуска, но он сразу вернулся на службу, чтобы отвлечься, дома не мог оставаться. Работал как обычно: гонял сержантов, раздавал взыскания направо и налево, готовил к выпуску большую группу новобранцев. Потом как-то вечером что-то стрельнуло — решил глянуть в Интернете значение слова «Мако». То есть он был уверен, что ничего оно не означает, просто сокращение от его фамилии: Маккойн — Мако, и все тут. Но вот полез зачем-то. Оказалось, что «мако» — это такая австралийская акула, одна из самых кровожадных, иногда даже топит лодки с рыбаками. Мозгов почти нет, только челюсти, мышцы и желудок. «Рыбка моя…»

Долго потом он не мог успокоиться. У него вся родня из Австралии, это верно. И конечно, он сам не подарок — неотесанный морпех с вечными разъездами и годовым жалованьем, которое едва-едва дотягивает до суммы, которую тот же лос-анджелесский гитарист, наверное, срубал всего за месяц. Ну так ведь у него работа такая, что поделаешь. Он ведь не умеет играть на гитаре и трясти яйцами, он такой, какой он есть. Почему она прямо ему не сказала? Почему прятала свое презрение за этими словечками?

Хотя, с другой стороны, может, и не было никакого презрения. Мако вспоминал их поездку в Атланту, где он сделал ей предложение, вспоминал, как они гуляли вечером в парке Мемориал, и на них напали три обкуренных урода с ножами, вначале он просто дрался, но когда один схватил Лейлу за грудь и стал задирать юбку, он перестал драться и начал бой. Все закончилось в три минуты — одному он выбил глаза, второму перебил гортань, третий пытался убежать, но он догнал и сломал ему шею… Лейла гордилась им, и у них был потрясающий секс…

А однажды они выехали на пикник в лес, началась гроза, и молния расколола старую липу прямо рядом с ними… Нет, тогда он был уверен, что Лейла любит его. По большому счету, она ведь не умела врать. Может, она просто беззлобно подшучивала над ним, не имея в виду ничего такого?

«А этот гитарист, — думал Мако, — он тогда при чем? И эта безумная поездка в „Мустанге“?.. И спущенные штаны… При чем это все?»

Он отставил в сторону чашу — там почему-то плескалось немного зеленоватого зелья, хотя первый тост он осушил до дна и не помнил, чтобы кто-то наливал еще. На душе было хорошо и спокойно, напряжение и тревога спрятались глубоко-глубоко внутри. Мако широко улыбнулся белокурой, которая, приведя одежду в порядок, играла на невысоком помосте, окруженном плошками с горящим маслом. Надеть чадру она все же забыла, а значит, по местным законам она все равно что голая. Кстати, и принцесса Гия, если она нарочно показала ему свое лицо, сделала очень откровенный, чтобы не сказать — дерзкий, шаг…

Белокурая подобрала ноги под себя и низко склонила голову к инструменту, чтобы лучше слышать свою игру. Или чтобы не встречаться с ним глазами. Мако улыбался до тех пор, пока европейка не выдержала и не подняла голову. Он заулыбался еще шире и собрался даже помахать ей рукой. Или даже помахал — он не помнил. Но тут его ударили по плечу.

— Я определил, где мы находимся — в начале тринадцатого века! — деловито сообщил Макфлай, грызя яблоко и брызгая соком на капитана. Он уже надел штаны, как положено, и выглядел бодрячком.

— Год примерно тысяча двести двадцатый — двести двадцать пятый. Как в аптеке. Даже радиоуглеродный анализ не требуется.

Последняя фраза, вероятно, была шуткой, поскольку профессор рассмеялся.

— При чем тут тринадцатый век? — сказал Маккойн, растирая виски.

Вместо ответа Макфлай сгреб в охапку одного из гвардейцев, во рту у которого торчал дымящийся окурок сигары, и притянул к себе, как старого закадычного друга.

— Знакомьтесь, капитан, — это Джамиль. Он родился… Когда ты родился, Джамиль?

Охранник что-то промямлил, не доставая сигару изо рта.

— Ему двадцать зим, а он говорит, что родился в пятьсот семьдесят восьмом году хиджры в местечке Эр-Байяк, — сказал Макфлай. — Это примерно 1200 год по христианскому летоисчислению… Пока не могу точно подсчитать, дело в том, что у арабов в году на десять дней меньше, чем у нас. И тем не менее — что получается, капитан? Эр-Байяк, между прочим, упоминается в хронике завоеваний хана Хулагу, он был уничтожен в 1215 году, стерт с лица земли, понимаете?

— Нам тоже пора сворачиваться, — сказал Мако, поднимаясь. Его заметно качнуло, но он удержался на ногах.

Белокурая бестия куда-то исчезла, бросив на помосте свой диковинный инструмент. Исчезла и стройная танцовщица, хотя запах корицы и сладкого женского пота еще витал в пространстве, а в глазах у Мако по-прежнему мельтешило, словно потушили яркую лампочку с дрожащей и извивающейся нитью. На окруженном лампами помосте еще кто-то оставался, звучала тихая мелодия, но пляски, похоже, заканчивались. Ахмед тихонько плакал, прислонившись к мозаичной колонне. Бен-Барух с полностью одетым матросом Фолзом играли в шахматы на огромной доске размером с письменный стол. Халиф молча и яростно поедал виноград, его одежда тоже была в полном порядке.

— Здесь я найду ключ к Алгоритму Победы! — сообщил профессор. — Вы хотите выигрывать любой бой, капитан? А ведь это очень просто! Так же просто, как превращать железо в золото, если есть Философский Камень, или жить двести лет, если есть Эликсир Молодости! Даже не рассчитывал на столь удачную командировку — прямо до конечной станции!

— Какой еще станции?

— Аль-Баар, вот какой! — глаза Макфлая горели, как у фанатика, готового нажать кнопку спрятанного на теле заряда. — Именно здесь была самая непонятная битва в мировой истории! Трафальгар, Ватерлоо, Дюнкерн — там все ясно и понятно: тут сыграло роль изменение ветра, там — опоздание конницы… А здесь — пятьдесят тысяч воинов, сокрушительный разгром нападающих, и практически полное отсутствие трупов в почвенном слое! Ну, может несколько сотен… А куда делись остальные?

Капитан одернул форму, поправил бронежилет и еще раз убедился, что пистолет находится в кобуре, а нож — в ножнах.

— Что такое Алгоритм Победы? — спросил он. — И какой ключ вы найдете?

Но глаза Макфлая уже погасли. Он уже не был фанатиком и не мог нажать кнопку взрывателя.

— У Джамиля вся родня по отцовской линии — сельджуки… — сказал он с таким видом, будто сельджуки прилетели из созвездия Ориона.

— …вплоть до пятого колена. Династия Сельджукидов правила этими землями с середины одиннадцатого века, без малого сто лет. Хоть это вам о чем-то говорит?

— Нет, — сказал капитан и двинулся к Фолзу, который задумчиво вертел в пальцах над полем большую черную фигуру, напоминающую орка из первой серии «Властелина Колец».

Макфлай поймал его за рукав комбинезона:

— У вас есть хоть один знакомый, у которого были бы родственники-сельджуки? — спросил он.

И тут встал, роняя на ковер виноградную шелуху, и заговорил халиф Аль-Хасан. Он сказал, что оказал достойный прием высоким гостям, каковой они заслуживают согласно своему рангу, и пусть гости его простят, если он в чем-то не угодил их вкусам и привычкам. Но собрались они здесь не только для того, чтобы только пить и вселиться. Ведь Аллах прислал Железного Змея на помощь ему, Аль-Хасану в войне против варваров. Речь идет о великом сражении, которое покроет их славой или позором, и не только их, но и всех потомков, если таковые останутся в это неспокойное время. Готовы ли марбеки выступить вместе против диких орд, идущих с запада и несущих миру тьму и разрушение? Готовы ли слуги Железного Змея, ходящие по водной глади аки посуху и легко пробивающие молниями железные доспехи, исполнить предсказание до конца?

Халиф больше не походил на подгулявшего владельца арабской лавочки. Он был суров и серьезен, а глаза его, в упор разглядывающие Мако, горели огнем непреклонной решимости, не ограниченной какими бы то ни было условностями цивилизации. Стражники наклонили копья и стали так, чтобы было удобней пустить их в дело. Все встали со своих мест. Фолз бросил шахматную партию с Бен-Барухом и взял винтовку наперевес.

— Что он там про Запад наплел? — спросил капитан.

Макфлай махнул рукой: неважно. Халиф заговорил снова:

— Хоть вы не одеты в железо, но у вас есть Железный Змей, и он вам подчиняется… либо вы подчиняетесь его могучей воле и посвящены в его тайны. Вы обладаете умением, которое нам недоступно, и силой, о которой мы даже не подозреваем. Обратите же их на благое дело, в защиту оазиса мира и процветания посреди пустыни невежества и злобы, коими окружены мои владения.

Капитан Маккойн смотрел на него с непроницаемым выражением лица.

— Вы поможете нам? — спросил халиф прямо.

Переводчик Ахмед выкрикнул:

— Почтем величайшей честью, солнцеподобный!..

Маккойн велел ему заткнуться.

— Помочь — в чем? — холодно спросил он. — По-моему, вы здесь неплохо устроились и отлично выглядите. Даже стриптиз есть, не говоря уже обо всем остальном. Какая вам помощь еще нужна?

По мере перевода, лицо халифа опять стало наливаться кровью.

— Сюда движется большое войско. Это варвары, звери в человеческом обличье. Двадцать тысяч, тридцать тысяч, я не знаю точно, потому что их число с каждым днем увеличивается, они подобны губке, впитывающей влагу. Мои люди готовы дать им отпор и задержать их на этом рубеже, но нас слишком мало.

Мако молчал. Какое войско? Какие варвары? Похоже, халиф выпил слишком много своего волшебного чаю.

— Мы поможем вам найти ваших пропавших воинов, — продолжал Аль-Хасан, понижая голос. — Мы будем кормить и поить вас, мои наложницы скрасят ваши ночные часы. И если Аллаху будет угодно вознаградить нас военной удачей, я последую его примеру и также щедро вознагражу тебя и каждого из твоих воинов…

Он сделал паузу и шумно задышал. Бен-Барух отчего-то заволновался и мелкими шажками приблизился к халифу, состроив на лице скорбное выражение, словно боялся, что того вот-вот хватит удар или он скажет нечто неподобающее.

Но Аль-Хасан мановением руки остановил его и торжественно произнес:

— Тебе лично, досточтимый марбек Шон-Магой, я готов пообещать свою дочь и за ней земли в пределах…

Он не успел закончить, так как с улицы отчетливо и зло простучала автоматная очередь.

* * *

— Это пистолет капитана! — выкрикнул Вик Андерс. — К бою!

Морпехи вскинули оружие, но обитатели крепости не проявляли враждебности, похоже, они даже не обратили на выстрел никакого внимания. Тем не менее винтовочные стволы нацелились в толпу.

Андерс поднес к губам рацию.

— Что случилось, капитан? Вы живы? Сейчас я разнесу этот чертов дворец в прах! Что? Ах, так… Я понял — два выстрела. Понял — следить за окнами второго этажа…

Сержант отключился.

— Отбой! У них все в порядке. Сигнал тревоги — два выстрела подряд! Продолжайте обед!

Санчес не притронулся к плову. Пока взвод, включая Джелли и Крейча, этих отпетых разгильдяев и сукиных сынов, с аппетитом жрал вражеские отбросы, он сидел в закатной тени «Лейви», заметно удлинившейся с той поры, как капитан Мако ушел в крепость, сидел и ел стандартный обед из штатного сухого пайка корпуса морской пехоты. Наваристый бульон из куриного концентрата, отборный телячий стейк, натуральный томатный сок, консервированный яблочный пирог, черный горький шоколад, кофе со сливками… Все, чему положено быть горячим, саморазогревалось, чему следовало быть холодным, хранилось в холодильниках. Громовым голосом Санчес подозвал Джелли и послал его за ананасовым или клубничным мороженым. Но ни того, ни другого не оказалось, и матрос принес земляничное. Вначале сержант хотел прочистить ему мозги, но тут же сообразил, что сейчас не время проявлять привередливость к американским продуктам. Наоборот…

— Что, матрос, не нравится, как нас кормит дядя Сэм? — прищурившись, спросил Санчес. — Неужели у айраков еда вкуснее? Неужели у них есть мороженое? Хотя бы земляничное?

Джелли переступил с ноги на ногу.

— Нет, сэр! У меня нет претензий, сэр! Просто сухпай немного приелся, сэр. А плов свежий и очень вкусный, сэр…

— Смотри, как бы вы не загнулись после этого плова! Возьми гранатомет и будь наготове! А то и глазом не успеем моргнуть, как всех нас вырежут с такими начальничками…

Нельзя сказать, чтобы Санчес сильно удивился, испугался или расстроился. Он и раньше знал, чего стоят его командиры, всё это политкорректное армейское офицерьё, отожравшиеся англосаксы с кастрированными мозгами. Знал, но не имел прямого повода убедиться. Сейчас убедился. Один завел взвод в ловушку, расставленную баасровцами, и битый час точит лясы с их главарем, второй подыгрывает ему — устроил совместный фуршет, дружба до гроба и все такое. Вот налопаются плова, того и гляди целоваться начнут взасос. А вдруг в котле яд замедленного действия?!

Он доел мороженое, встал, сыто отрыгнул и огляделся, оценивая обстановку. «Демаркационная» линия осталась, стороны ели каждая на своей территории, между ними было свободное пространство, нейтральная полоса. Что ж, неплохо, можно успеть среагировать, если айраки решат внезапно напасть.

Сержант осмотрел потенциального врага, заканчивающего трапезу. Это явно были не воины — обычные крестьяне в потертых, иногда рваных халатах, некоторые в широких рубахах и штанах с матерчатыми поясами, видавших виды тюрбанах, войлочных шапках или ловко завязанных головных платках. На ногах грубые башмаки без задников, что-то похожее на кожаные лапти, у некоторых просто толстые вязаные носки… Нищета… Как они не запарятся в этом толстом старье… Крестьяне? Зачем тогда им оружие, если крестьяне?

Острый взгляд сержанта внимательно осмотрел древнее, будто извлеченное из музейных запасников, оружие. Старое и изрядно пользованное. Грубые пики со ржавыми остриями, ножи, напоминающие кухонные, дубинки с шипами и без, тяжелые железные шары, прикованные цепью к длинной деревянной рукоятке… И держали все это по-крестьянски — как держат серпы, косы, мотыги или цепы. Многие положили непривычные орудия смерти на землю, да и остальные старались прятать их, как бы стесняясь…

«Маскируются, сволочи!» — подумал Санчес.

Некоторые из айраков попробовали шоколад, но он им, видно, не понравился.

«Осторожные. Не то что наши дураки».

Санчес посмотрел на Крейча, приканчивающего вторую добавку, и его чуть не стошнило. Ни дать ни взять, — свинья у кормушки.

Он неторопливо прошел вдоль линии, которую занимал взвод. В отличие от офицеров, он не переставал считать ее линией обороны. Еще недавно она имела четкий рисунок и была похожа на натянутый лук, а сейчас скомкалась, как лопнувшая тетива, поскольку солдаты были заняты исключительно жратвой.

— Перекусите, не бойтесь, сержант! — подал голос Палман, устроившийся со своими танкистами прямо на земле.

— Спасибо, сэр. Я сыт, сэр, — ответил Санчес. — Паек морской пехоты самый калорийный в вооруженных силах, сэр!

Он дошел до наполовину опустевшего котла, рядом с которым стоял старик в черном халате, вооруженный деревянной лопаткой. Несколько морпехов подходили к нему за добавкой, и старик, оскалив порченые зубы, ловко наполнял им пластиковые миски. Правда, сейчас все уже насытились… если не считать Крейча, наверное. Но старик не уходил, потому что Прикквистер сидел рядом и пытался объясняться с ним при помощи жестов.

Санчес хмыкнул и подошел, встав между стариком и Приком.

— Матрос Прикквистер, проверьте целостность вверенного вам боекомплекта, — бросил он.

Прикквистер вскочил:

— Есть, сэр!

Но Санчес уже отвернулся от него и встал лицом к старику. Он просто стоял и смотрел, внимательно изучая забитые грязью морщины на его лбу и щеках, грязную льняную повязку на бритой голове, зернышки риса, застрявшие в жидкой бороденке. Старик застыл, не шевелясь, лицо его сморщилось, глаза начали слезиться и часто моргать.

— Забирай свой поганый котел, айрак, и вали отсюда, — тихо приказал Санчес.

Старик понял. Он наклонился, схватил котел за ручку и, кряхтя, потащил его на свою сторону. Санчес с усмешкой оглянулся на Прикквистера.

— Видишь, матрос — не надо сюсюкать. И тогда они все прекрасно понимают!

Он пошел дальше, попутно зацепив ногой миску, над которой трудился Крейч, и присел возле Гроха. Тот чистил ногти с помощью зубочистки, время от времени вытирая ее о штанину.

— А вы почему не воздадите должное местной кухне? — светским тоном поинтересовался Санчес.

— Я не ем жирную пищу, — сказал Грох. — Хотя мои коллеги это делают.

Он кивнул в сторону. Действительно, китаец и австралиец уплетали плов за обе щеки. Только первый выковыривал из риса мясо и откладывал его, а второй лопал все подряд.

— А не боятся отравиться? — ехидно спросил Санчес.

Грох покачал головой.

— Там нет вредных веществ. Чжоу проверил.

— Вот как? — насторожился сержант. — Это, каким же образом?

— У него есть тесты на все известные яды и химический анализатор.

— Вот как…

Санчес тут же потерял интерес к теме. Он высоко сложил ноги по-турецки, положил голову на руки и смотрел на айраков, которые с каким-то скотским терпением продолжали толпиться здесь, будто с минуты на минуту перед ними начнут разыгрывать представление. Ему даже стало смешно. Он служил в пехоте пятый год, помнил наизусть все учебные базы в Техасе и Калифорнии, каждую щербинку на плацу, каждый скол краски на флагштоке, запах бесполезного пота и гул офицерских вечеринок, и этот жуткий страх, что тебе суждено вечно играть в учебную «войнушку», стрелять по фанерным мишеням и наливаться пивом, пока мир катится в пропасть и кучка бородатых фанатиков прет во все дыры твою страну…

Так же хорошо Санчес помнил и торжественное построение утром 26 октября 2002-го, когда бригадный генерал Монахью объявил о принятии конгрессом разрешительной резолюции о ведении боевых действий в Ираке и скорой переброске в район Персидского залива.

«Наконец-то!» — подумал он тогда. Но потом были еще пять месяцев ожидания, период позорной нерешительности, бесконечных совещаний и переговоров, выяснений отношений между ветвями власти… И массовых протестов, да! Что там говорить про остальной мир, когда сама Америка оказалась разбитой на две части, как старый унитаз. Мать писала ему, что рассорилась с Мелтонами, их соседями и старинными приятелями, потому что мелтоновская дочка Кэрол — красивая девчонка, Санчесу она здорово нравилась когда-то, — обозвала Буша ублюдком, а ее папаша даже бровью не повел.

Предки Мелтонов приехали в Америку еще в конце 17 века, там были герои Гражданской и обеих мировой войн и хренова куча каких-то деятелей, и все они кончали Гарвард, а двоюродный брат Мелтона-старшего заседает в правлении «Саут Юнайтед Банка»… Да, люди с положением, что и говорить. К тому же Мелтоны сделали немало доброго его семье еще в те лихие годы, когда папаша Санчеса сдавал экзамен на американское гражданство: поддерживали их и советом, и деньгами, и связями своими — а как же, они ведь прогрессивные америкосы с годовым доходом в двести тысяч, они протягивают руку помощи несчастным мексиканским иммигрантам, и до чего красиво и элегантно это у них получается! Они хорошие люди, эти Мелтоны, но, видимо, за триста лет здорово обожрались индейками, сосисками и гамбургерами, да. Вот и Буш им уже не по нраву, слишком много в нем калорий и холестерина, а хочется чего-нибудь диетического-экзотического, типа обезжиренного сенатора-демократа Джона Керри…

Ладно, ладно. Мать здорово на них разозлилась, это и понятно. Санчесы, как и большинство иммигрантов, всегда голосовали за республиканцев, за «ястребов», за Великую Америку, в конце концов, именно они и были настоящими патриотами США, куда более преданными, чем стопроцентные америкосы типа Мелтонов. И это уже давно никого не удивляет. Но одно дело наблюдать за этим в мирное время, где-нибудь на пикничке, когда после четвертой банки пива мужики начинают ненавязчиво выяснять, за кого ты отдал свой голос на последних выборах. И другое дело — война…

Совсем другое дело! Взять ту же Фаллуджу: вместо того чтобы сразу отстрелить бошки дюжине мусульманских фанатиков, военные спецы из 82-й дивизии играли с ними в гуманизм и политкорректность, пока весь город не заполыхал, пока американских солдат не стали стрелять в узких переулках, как куропаток. Вот это и бесило Санчеса больше всего. Ведь ответ ясен, как дважды два: айраки уважают только силу, ничего больше. Коварство, обман, жестокость — все принимается, как должное, если ты силен и попираешь своих врагов, а не ищешь их расположения. Саддам как раз такой, потому он и держался здесь так долго, потому и боятся его айраки, и чтут, и поклоняются…

У Саддама нужно учиться, олухи!.. Делай как он, только помножь это на нашу технику и инфраструктуру — весь Ближний Восток к ногтю прижмем, успокоим этих сукиных детей на пару десятилетий. Но все делается как раз наоборот. Трясутся, трясутся, трясутся: ой, а точно ли все вы непременно хотите запустить в нас ядерной ракетой, может, среди вас есть сомневающиеся? Так давайте мы проведем с вами беседу, вдруг кто-то передумает!.. Всем заправляют мелтоны, вот в чем дело. И даже такие, как Мако, слушаются их. Так записано в контракте: надо слушаться, иначе срежут премию. А айраки пялятся на них, страху не зная, как на педрил заморских: во, щас будут нас демократии учить…

— Ага, и научу, — сказал Санчес вслух. — Долго помнить будете, суки.

Грох оторвался от своих ногтей и повернул к нему голову:

— Вы что-то сказали?

Санчес, прищурив глаза, изучал толпу. Солнце уже село, на стенах зажгли факелы. В их неверном свете сбившиеся в кучу люди казалась огромным опасным зверем. Санчесу показалось, что он опять увидел того самого айрачонка с топором — вон, опять в первом ряду ошивается, приключений ищет на свою голову. Сколько ему лет? Шестнадцать? Или четырнадцать? А может, все восемнадцать? У этих зверей ничего не разберешь…

— Я не расслышал, — не успокаивался Грох.

— Что эти айраки делают здесь, по-вашему? — медленно произнес Санчес, не поворачивая голову.

— Что делают… — повторил за ним Грох, и пожал плечами. — Ничего не делают.

— Их надо разоружить и всех посадить в подвал. А мы вместо этого миндальничаем с ними.

— Но у них нет оружия, — возразил Грох. — Огнестрельного, по крайней мере. Зачем их разоружать?

— Ах вот как, — сказал Санчес. — Огнестрельного нет. А может, у них есть химическое? Или бактериологическое? Ядерное? Это ведь ваша работа, мистер Грох — знать, какое у них оружие.

Грох снова вспомнил о ногтях. Санчес усмехнулся, достал из кармана плитку шоколада, отломил несколько квадратиков и швырнул в айрачонка. Тот сделал движение, будто хочет увернуться, но все-таки любопытство пересилило — поймал. Рассмотрел, понюхал. Попробовал. Что-то воскликнул негромко. Понравилось, наверное. Это тебе не какой-нибудь финик…

Санчес поднялся, отломил от плитки приличный кусок, взмахнул рукой. Немного не добросил, шоколад упал на землю. Парнишка поднял его и, не потрудившись даже отряхнуть песок, сразу отправил в рот. Заулыбался. Санчес улыбнулся в ответ, сделал несколько шагов навстречу, присел на корточки и протянул вперед ладонь, на которой лежала оставшаяся плитка в яркой яично-желтой упаковке.

— Иди сюда, пацан. На-на-на. Иди, не бойся.

Айрачонок оглянулся по сторонам, сделал шаг. Опять оглянулся. Никто из его соседей не проронил ни звука. Мальчишка нагнулся, положил свой топор на песок, смело пересек «демаркационную линию» и подошел к Санчесу. Санчес выпрямился.

— Хочешь жрать, сучонок? На, жри.

Мальчишка движением осторожным и быстрым выхватил у него плитку, развернул и тут же стал есть. Крошки шоколада вываливались из углов рта, подбородок мигом покрылся коричневыми потеками, он не обращал внимания. Не переставая жевать, протянул свободную руку, глянул на сержанта, словно спрашивая разрешения, дотронулся до бронежилета.

— Интересно, да? — сказал Санчес. — Хочется знать, как я устроен, правда? Какое у меня снаряжение? Смотри, смотри. Из чего сделан настоящий американский солдат — из стали или из дерьма? Это ты скоро узнаешь, сучонок…

Подросток рассмеялся, будто что-то понял. Осмелев, подергал ремень, кожаный подсумок. Затем затолкал остатки шоколада в рот, обошел Санчеса кругом и обеими руками схватился за планшет. Попробовал расстегнуть, не смог. Бросил.

— Сержант, вы уверены, что… Что это безопасно? — проговорил сзади Грох. — Вдруг у него спрятано оружие?

— Демократия так демократия, — ответил загадочно Санчес. — Мы обязаны устанавливать доверительные отношения с местным населением…

Что-то радостно лопоча, парнишка присел на корточки, внимательно рассматривал пыльные морпеховские ботинки, дергал бедренный карман, долго щупал ткань комбинезона, словно ожидал найти там спрятанную стодолларовую купюру. Потом потрогал бронежилет, что-то понял, постучал согнутым пальцем по броневым пластинам, улыбнулся.

— Смотри! — Санчес вынул нож из ножен, ткнул острием себя в грудь, потом еще раз, еще… И, улыбаясь, протянул нож айрачонку, будто предлагая поиграть в новую игру.

Тот взялся за черную рифленую рукоятку, с восторгом осмотрел черную, с антибликовым покрытием сталь обоюдоострого клинка, вопросительно улыбнулся и приставил клинок к бронежилету: мол, так надо играть? Санчес кивнул: так, давай, бей!

Мальчишка поудобней ухватил нож, ударил — сначала слабо, потом сильней… Клинок отскакивал. Пацан не спускал глаз с доброго солдата: все ли он правильно делает? Тот улыбнулся еще шире, показал жестом: сильней, не бойся!

Раззадоренный пацан закусил губу, отступил, и с шагом, изо всей силы ударил сержанта в грудь. Клинок звякнул и, распарывая брезент, скользнул по защитным пластинам. Санчес вскрикнул, отпрыгнул назад, резко сдернул с плеча «М-16» и дал короткую очередь над замершим с ножом подростком и над головами стоящих за ним соплеменников.

— Бросай оружие, сучонок! На землю! Убью!

Темнеющее небо прошила еще одна очередь. По толпе иракцев пронесся вопль ужаса, люди отхлынули назад, толкая друг друга и сбивая с ног. Мальчишка уронил нож и упал ничком, закрывая руками голову.

— Нападение на морского пехотинца?! Да я прострелю твою поганую башку! Я перестреляю всех вас, вражье семя!

Палман бросился к Санчесу, который продолжал кричать, пиная ногами мальчишку, увертывающегося, неловко пятящегося на четвереньках назад, словно подраненный паук. Лейтенант с силой оттолкнул от него Санчеса, рывком развернул к себе.

— В чем дело, сержант?

Санчес спокойно, очень спокойно убрал с плеча его руку и сказал:

— Этот сучонок напал первым. Он выхватил у меня нож и ударил в грудь. Хорошо, что я не снял жилета. Он пытался захватить винтовку. Может, он хотел выстрелить в кого-то — в меня или в вас, например. Я не знаю.

Палман заметно побледнел, так что рыжие усики проступили на его лице.

— Что за чушь вы несете, сержант?

Санчес недобро оскалился:

— Можете спросить кого угодно. Все подтвердят, что он набросился на меня. А вот и след от ножа, видите? Если бы не жилет, сейчас я бы дрыгал ногами в предсмертных конвульсиях.

Палман вытер вспотевший лоб.

— Почему позволили ему завладеть вашим ножом?

— Почему? — вроде как удивился Санчес. — А почему мы позволяем им разгуливать здесь, как у себя дома? Почему эти сволочи на свободе, а не в подвале? Это оккупированная территория! Это наша территория, наша крепость! Сейчас идет война, это наш противник! Какого хрена мы на них смотрим, будто в гости пришли?

— Приказа стрелять не было, — сказал лейтенант ледяным тоном.

— А когда мне спрашивать вашего разрешения? — буркнул сержант. — Когда маленький говнюк воткнет мне нож в горло и разрядит в моих товарищей весь магазин?

Палман не ответил. Мальчишка убежал, и толпа исчезла, как ее не было, оставив после себя взрытый песок с косо воткнувшимся ножом и закопченный котел. Но со стороны башни к ним приближались огоньки факелов. Навскидку лейтенант определил бы, что их около пятидесяти. Но он мог ошибаться.

— Вашу мать, сержант… — сквозь зубы процедил Палман. И тут же гаркнул: — Экипажи по машинам! Включить прожекторы, направление — север! Первое и второе отделение, залечь цепью под прикрытием бронетехники!.. — Потом повернулся к Санчесу: — Разберемся позже, а сейчас расставь своих людей. Только без глупостей!

— Есть, сэр, — ответил Санчес, как ни в чем ни бывало. Развернувшись, он бодро, почти весело крикнул: — Морпехи, товсь!! Первое отделение, залечь за танком, к бою!..

Чуть в стороне слышался трубный голос Вика Андерса:

— Второе отделение, под прикрытием БТР, к бою!

В полумраке замелькали камуфлированные тени, послышался лязг металла и топот тяжелых ботинок. И тут же, словно гигантские бичи хлестнули сверху ослепительным светом: включились прожекторы на «Абрамсе» и бэтээрах, мигом обратив опустевшую площадь в подобие цирковой арены. Один из прожекторов рассеянно лизнул небо, затем почти одновременно оба луча метнулись в сторону северной башни. Недалеко от ее подножия они поймали в фокус кучку людей странноватого вида, к которому, впрочем, морпехи успели привыкнуть за время пребывания в стенах крепости. Ряженые, которые только что, размахивая факелами, пиками и саблями, бежали к ним со всех ног, остановились, словно обнаружив перед собой неожиданно разверзшуюся пропасть, и с воплями повернули обратно. И только два, три… нет, четыре силуэта продолжали движение в прежнем направлении. Выглядела эта четверка как вполне нормальные люди, за исключением разве что последней фигуры, напоминавшей оживший бочонок, который боится расплескать свое содержимое… Это был, без сомнения, профессор Теодор Макфлай.

Ну а первым, как всегда, бежал капитан Маккойн.

— Отбой! Не стрелять! — крикнул он еще издали, прикрывая глаза от слепящего света.

— Отбой, морпехи, — продублировал Палман, слезая с танка.

Взвод перевел дух. Прожектора переключили на малую мощность и отвернули в сторону. Добежав до площади, Маккойн перешел на шаг, затем остановился, заложил руки за спину и обвел взглядом строй. Мысленно сосчитав людей и каждого обнаружив на своем месте, он бросил Палману:

— Доложите обстановку, лейтенант. Кто стрелял?

Палман вышел вперед:

— Стрелял младший сержант Санчес, сэр. Какой-то мальчишка из местных… якобы напал на него с ножом… — Понизив голос, он добавил: — Помоему, сержант сам спровоцировал конфликт.

— Пострадавшие есть?

— Нет, сэр.

— Сержант Санчес, два шага вперед, — приказал Маккойн.

Санчес вышел из строя.

— За небрежное обращение с оружием объявляю вам выговор. Встаньте в строй.

Мако достал из кармана носовой платок, вытер рот, затем сложил и убрал на место. Вид у него был несколько смущенный.

— Объявляю благодарность матросу Фолзу, проявившему высокую бдительность при обеспечении сохранности личного оружия! — сказал капитан. И тут же поставил задачу: — Ночуем здесь, в крепости. В своих палатках. Никаких самовольных походов за пределы лагеря, никаких конфликтов с местными, никаких фортелей, в общем. Корректность и осторожность! Нарушители рискуют как минимум месячной зарплатой и тремя сутками гауптвахты…

Он посмотрел на сержанта Санчеса, застывшего по стойке «смирно» с самым невозмутимым выражением лица.

— А теперь можете разойтись.

* * *

На оперативном совещании, проходившем в палатке капитана Маккойна, было решено, что утром взвод разделится на две части: отделения Санчеса и Андерса на бэтээрах и грузовике отправятся на поиски десантников, а Палман со своим танком и остальными морскими пехотинцами останется здесь, пока Грох не закончит обследование крепости для обнаружения тайников с оружием массового поражения. Помощником Палмана назначается капрал Хэкман.

— Но ведь это смешно, джентльмены! — вступил профессор Макфлай, который в продолжение всего совещания скрывал многозначительную улыбку. — Какие тайники? Вы же видите — у них только пики да мечи, для них даже автомат в диковинку!.. Они прожектора боятся! Они не те, за кого вы их принимаете! И мы находимся вовсе не там, где вы думаете! Это не Ирак, это Арабский халифат! Откройте глаза: на дворе тринадцатое столетие от Рождества Христова!..

— Мы это уже слышали, профессор, — сдержанно отозвался капитан Мако.

— Так делайте выводы! Делайте, пока не поздно! — шумно призывал Макфлай. — Здесь нет химического оружия! Нет атомной бомбы! И десантников ваших нет! Их просто не существует, как и самой 82-й воздушно-десантной дивизии! Равно как и Соединенных Штатов, как и Саддама Хусейна, до рождения которого осталось семьсот лет! Вам нет нужды отправлять куда-то Санчеса… Иракская война закончена, джентльмены! Поздравляю вас! Вернее, она даже еще не начиналась…

— Какой бред вы несете, профессор, — восхитился Грох.

— Герр Грох, ваши далекие предки, крестоносцы, в этот самый момент, возможно, грабят и жгут Иерусалим, — огрызнулся Макфлай. — Это сравнительно недалеко отсюда — можете сгонять проведать. Полюбуйтесь заодно, от кого вы произошли…

— Простите, я что-то не понимаю, — Палман устало потер переносицу. — О каком тринадцатом столетии идет речь? Какой халифат? Какие крестоносцы?.. О чем это вообще?

— Профессор считает, сэр, что ваш танк на самом деле машина времени, и мы попали в Средневековье, — мрачно пошутил Санчес.

Палман выжидательно смотрел на Маккойна. Капитан, словно не замечая этого, глянул на свои часы и встал. У него был вид человека, не спавшего несколько суток.

— На сегодня споры закончены, — сухо сообщил он. — Желаю всем спокойной ночи. Часовым проявлять бдительность. Сержантам Андерсу и Санчесу обеспечить контроль за несением службы на постах!

— Но вы же игнорируете очевидные вещи! Факты! Так нельзя! — Профессор говорил таким тоном, будто игнорирование очевидных вещей вызывало у него физические страдания. И заканчивать споры он явно не собирался. — Ситуация в корне изменилась… Вы не учитываете этого, продолжаете думать, что с вами здесь кто-то воюет… Это не так. Это неверная посылка, которая может привести к плачевным результатам. Я говорю это вам как ученый…

— Как ученого вас интересуют только трупы и руины, — пробормотал Грох. — И пистолет за пазухой!

— Хорошо, — Макфлай опять пошел в атаку. — Отлично! Тогда объясните мне, почему пропала связь? А? Куда делись спутники? Куда делись наши войска? Почему карты врут? Почему все местные такого маленького роста? Почему, в конце концов, мы находим давно вымершие поселения — даже не поселения, собственно, а археологические объекты — целыми и невредимыми?

Макфлай помолчал.

— Нет ответа! Кроме одного: неизвестно как и почему, но произошло невероятное: мы оказались отброшены во времени на несколько столетий! Вот! Просто представьте себе это — и все встанет на свои места!

Санчес в своем углу громко зевнул.

— Вопросы звучат хорошо, — сказал Палман. — А вот ответы… Как-то не очень.

— В таком случае грозу проще всего объявить гневом Господним, а радугу — улыбкой Девы Марии, — раздраженно отозвался Грох. — Тоже все сходится, и не надо искать никаких объяснений… Ох уж мне эти гуманитарии! Как вам не стыдно, Макфлай! Вы же ученый! К чему эти антинаучные эскапады? Разве можно объяснять что-то, оторвавшись от материалистических позиций?

— Наверное, нельзя, — с мефистофельской улыбкой молвил профессор Макфлай. — Тогда объясните, пожалуйста, герр Грох, откуда здесь взялся халиф Аль-Хасан, который жил в тринадцатом веке? А если он самозванец, откуда у него такой дворец? И каким образом давным-давно разрушенная крепость Аль-Баар стоит здесь в целости и сохранности? Объясните с материалистических позиций!

— Хватит, — прервал его Маккойн. — Если вам неймется, можете продолжить научные споры в своей палатке. А я собираюсь объявить в лагере отбой и лечь спать, в каком бы веке мы ни находились!

Он откинул полог входа и встал рядом, как бы приглашая очистить палатку.

— Даже если бы мы действительно оказались в тринадцатом веке, морская пехота все равно жила бы по одному правилу — воинскому уставу, — добавил капитан на прощание. — Устав предусматривает все случаи жизни. Вот так-то, профессор.

* * *

Около пяти утра его разбудил Салливан, руководивший ночной сменой часовых.

— В крепости какое-то движение, сэр, — сказал он. — И пришел звероподобный солдат из местных. Я не понимаю, что он говорит, но похоже, хочет видеть вас.

— Буди Макфлая, — сказал капитан, ожесточенно растирая помятое лицо. — Впрочем, нет, пусть дрыхнет себе… Ахмеда зови. Живо.

Когда Маккойн, умывшись в углу из фляги, вышел наружу, Ахмед уже стоял возле палатки, с опаской поглядывая на воина свирепого вида, в чьем левом ухе висела целая связка колец, оттягивавшая изуродованную мочку вниз. Шишак на нем был новый, но Мако сразу его узнал — вчерашний хряк.

«И за какие грехи Аллах наградил этого мусульманина внешностью нечистого животного»? — подумал капитан. Здороваться со своим знакомым Мако не стал и вопросительно посмотрел на переводчика.

— Он сказал, халиф хочет говорить с тобой, — сказал Ахмед.

Было еще серо и ощутимо прохладно. На светлеющем небе постепенно гасли звезды. Переводчик часто моргал со сна и ежился, пряча ладони в рукава рубашки.

— Хочет, чтобы ты пришел к нему прямо сейчас.

Мако вздохнул.

— Надоели они мне! — буркнул он в пространство. — Сегодня закончим все дела и выдвинемся в обратный путь, на базу. Ну а сейчас пойдем, не будем нарушать протокол.

Капитан с переводчиком двинулись за посланцем халифа. Несмотря на ранний час, крепость напоминала растревоженный муравейник. Вооруженные жители сновали по узким улочкам, жгли костры, собирались группами и, размахивая руками, что-то обсуждали. Вид у них был озабоченный.

— Спроси, что тут происходит? — обратился капитан к Ахмеду.

Но провожатый не ответил на вопрос. За всю дорогу он вообще не проронил ни слова, только поздоровался с вооруженными до зубов гвардейцами, окружившими вход во дворец. Массивные фигуры, обвешанные железом и оружием, расступились перед гостями и тут же сомкнулись за спиной.

Они вошли в главные двери и по винтовой лестнице поднялись наверх, как вчера, только не на второй этаж, а на самую вершину башни. Здесь было еще прохладней, чем внизу, но светлее, словно оттого, что они приблизились к пока еще невидимому солнцу.

Аль-Хасан в полном боевом облачении, стоял напротив U-образной выемки в высоком каменном бортике. Услышав шаги, он не шевельнулся. От крепкой, закованной в железо фигуры веяло тревогой.

Хряк остался стоять у закругленного поверху низкого дверного проема, а капитан с переводчиком ступили на каменные плиты площадки. Наступила томительная тишина, слышалось лишь тяжелое дыхание халифа. Только через несколько минут Мако понял, что это дышит не Аль-Хасан — странный звук идет из-за башенных зубцов, словно дышит окружающая крепость пустынная равнина. Дышит тысячами легких, дышит приглушенным ржанием коней, дышит тысячами ног, поднимающих то ли пыль, то ли легкий песок недалекой пустыни.

— Подойди ко мне, марбек Шон-Магой, — глухим голосом нарушил молчание халиф. — Стань рядом со мной.

Он показал рукой вдаль, на запад. Первый луч восходящего солнца сверкнул на затейливых узорах золоченого наруча.

— Там, видишь?

Маккойн встал рядом с ним и тут же застыл, пораженный. С высокой башни плоская, как доска, равнина открывалась на много миль вокруг. Он видел заброшенный колодец и остатки пальмовой рощи, которые взвод миновал вчера в районе полудня, видел протянувшиеся со стороны Сирийской пустыни желтоватые щупальца наступающего песка, видел десятки, а может и сотни всадников, рыскающих вокруг крепости… И мог бы, наверное, увидеть много больше, если бы не сплошная пылевая стена буро-желто-землистого цвета, закрывающая горизонт, словно жуткий мираж. Стена клубилась и явно продвигалась вперед…

Мако вспомнил о песчаной буре, которую прогнозировали армейские синоптики и которая каким-то образом обошла их стороной. Но даже на бурю это было мало похоже. Скорее на вал мирового потопа, означающего конец света. Внизу стены выделялась полоска, которая казалась живой и, Мако был уверен, состояла из тысяч крохотных точек. Как пена, гонимая выплеснувшимся на берег девятым валом.

— Что… что это? — спросил капитан.

— То, о чем я говорил тебе вчера, — ответил АльХасан, по-прежнему не поворачивая головы. — Варвары. Их передовые разъезды уже здесь. Орды варваров идут сюда, и рука Аллаха занесена над всеми нами…

Опытный, видавший виды, прошедший огонь, воду и медные трубы, капитан морской пехоты Маккойн потерял дар речи. Неужели их действительно занесло в тринадцатый век?! Но такого просто не может быть!

Он шагнул к краю башни и, перегнувшись через толстую стену, выглянул между зубцов. На стенах теснились сотни воинов. Они разводили костры под тяжелыми черными котлами, сбивали и перекидывали наружу деревянные желоба, приносили и складывали в кучи большие неровные камни, собирали и устанавливали огромные луки… Внизу, на площади, среди выстроенных кругом машин, вокруг палаток тоже царило оживление: то ли кто-то скомандовал подъем, то ли личный состав, почувствовав что-то необычное, поднялся самостоятельно…

— Собери своих марбеков, досточтимый ШонМагой, — торжественно и скорбно продолжил халиф. — Укрепите дух и тело, приготовьте громы и молнии, пробудите Железного Змея. И пусть смилостивится над нами Аллах!

Аль-Хасан наклонил голову, приложил сомкнутые ладони к подбородку, помолчал, потом сделал жест, будто умыл лицо.

— Если вы поможете мне отстоять Аль-Баар, то будете вознаграждены по-царски! Каждый марбек станет моим наместником в одной из провинций и получит мешок золота! А тебе, бесстрашный ШонМагой я подарю один из своих дворцов в Багдаде, сотню жен и драгоценных камней, сколько может увезти лошадь!

Когда Ахмед переводил, лицо у него вытянулось, и стало почти таким длинным, как у Бен-Баруха. У капитана Маккойна с лицом произошло нечто похожее. Ни он, ни какой другой морпех, никогда не слышал такого щедрого предложения. Да и вряд ли вообще кто-то его слышал.

Глава 5

Битва марбеков

Усиленный взвод

Совещание командного состава в штабной палатке капитана Маккойна проходило на удивление бурно.

— Какой тринадцатый век?! Какие варвары?! — завелся лейтенант Палман. — Что все это значит?

Маккойн пожал плечами:

— Я знаю не больше вас и только излагаю факты. Я сам их видел. Конные разведчики уже рыщут вокруг крепости. А основные силы приближаются и скоро будут здесь. Их видимо-невидимо — десятки, может, сотни тысяч. Никакой Голливуд не соберет такую массовку! Имитировать это невозможно!

— Черт подери! — обычно невозмутимого Палмана трудно было узнать — он просто сыпал ругательствами. — Вы говорите — факты подтверждают, что мы находимся в Средневековье? Что за чушь?!

— Придется признать, что именно так и обстоит дело, — невозмутимо кивнул Маккойн. — И нам придется действовать в этой обстановке.

Сержанты переводили удивленные взгляды с капитана на лейтенанта и обратно.

— А что мы будем делать? — напряженно спросил Санчес.

— То, что и всегда, сержант, — сказал капитан. — Сражаться. У нас просто нет другого выхода.

— Почему нет? — продолжал «тормозить» Санчес. Было видно, что он неважно учился в школе.

— Да потому, что варвары повесят нас вместе с остальными на крепостных стенах, — вмешался более сообразительный Андерс. — Ты видел, как они это делают!

— Совершенно правильно, Вик! — вопреки своему обыкновению не по-уставному выразился капитан Маккойн. — А могут и не повесить…

— Вот видишь! — приободрился Санчес.

— …а содрать кожу или посадить на кол, — закончил свою мысль Маккойн. — Поэтому наша задача — разгромить варваров. Думаю, при явном техническом превосходстве это вполне возможно. А за победу каждый матрос получит мешок золота и должность наместника в одной из провинций!

— Ух ты! — ухмыльнулся Санчес. — Тогда мы надерем этим варварам их голые задницы! Только я считаю, сержанты должны получить больше, чем простые матросы!

Крепость в осаде

Солнце уже миновало зенит, и обстановка существенно изменилась. Крепость была осаждена. Вокруг, до горизонта, сколько видит глаз — сверкающие кольчуги, доспехи, стальные пластины на кожаных кафтанах, разноцветные плюмажи над остроконечными шлемами, конские, лисьи, волчьи хвосты на меховых шапках, тюрбаны, блеск мечей и копий, суровые лица — белые, желтые, черные, сливающиеся в один устрашающий и жестокий лик — лик врага. Злое ржание лохматых, похожих на диких зверей коней, звон железа, грозный шум дыхания десятков тысяч людей… И постоянные перемещения, будто армия еще не выстроена для атаки…

Капитан Маккойн опустил бинокль. Да, Голливуду это не под силу. В таких масштабах воспроизвести Средние века просто невозможно…

Ветер, почти неощутимый внизу, но довольно сильный здесь, на высоте более сотни футов, теребил конец зеленой чалмы, свисавший на плечо Аль-Хасана. Муширы и командиры легионов стояли в стороне, стараясь, чтобы их тени не упали на халифа и посланца то ли Аллаха, то ли шайтана. За Маккойном стояли Палмер, Андерс и Санчес. Они не могли состязаться роскошью одежд и снаряжения с командирами тысяч, но их положение здесь было гораздо выше, чем положение сагиба Зудияра и сагиба Рахмана, нервно сжимающих рукояти своих дорогих, отделанных самоцветами сабель.

— Чего от них ожидать? — спросил капитан, ни к кому конкретно не обращаясь. — Что они могут предпринять в ближайшее время?

— Кто? — встрепенулся Бен-Барух. — А-а… Да что угодно. Большая часть их войска хоть сейчас могла бы отправиться на восток, в плодородные долины, остальные осадили бы нас здесь. Но на равнине мало воды, лежит она глубоко, больше пятидесяти локтей. Варварам не добраться до нее. Значит, длительная осада исключена, они скоро пойдут на штурм. Очень скоро — возможно, уже на закате. С превосходящими силами они надеются на легкую победу и богатую добычу.

Андерс и Санчес подошли к краю площадки и выглянули наружу, за стены, где закипало людское море.

— Их тьма, — сказал Андерс. — У нас просто не хватит патронов.

— И в рукопашной нам не победить, — уныло согласился Санчес.

— Кто у них самый главный? — спросил Маккойн.

— Аль-Тамаси по прозвищу Мясоруб, презренный выродок из клана выродков, — важно сообщил командир первого легиона Зудияр. — У него лик из железа… Омерзительный лик…

Принцесса Гия вышла на вершину башни, как всегда стремительно, обдав присутствующих ароматом розовой воды. Ее наряд соответствовал обстановке: строгое черное платье ниспадающее до пола, черный платок и чадра. Халиф при ее появлении вскрикнул, будто в него попала стрела.

— Почему ты здесь? — спросил он свистящим шепотом. — Ради тебя я отправил женский обоз в Багдад! Ведь если крепость падет…

— Обоз благополучно ушел, отец, — Гия вскинула голову. — Я послала вместо себя девицу Малиль, переодев ее в мои одежды. Долг повелел мне остаться…

— О чем ты говоришь?! Какой долг?!

Халиф то бледнел, то краснел. Он произнес еще несколько резких фраз, которые Ахмед не стал переводить. Но принцесса не обратила на них внимания. Она всем телом повернулась к капитану Маккойну.

— Я должна быть здесь, славный воин Шон-Магой, — ясным голосом сказала Гия, глядя в упор на капитана. — Это я предсказала, что ты будешь сражаться на нашей стороне и поможешь разбить варваров. Я должна видеть поединок сильнейших. Я нагадала вам победу!

— Аллах лишил тебя разума! — горестно воскликнул халиф.

— Что это за поединок? — спросил Маккойн.

Аль-Хасан воздел руки к небу, очевидно вознося молитву.

— Тысячи жизней можно спасти одной смертью, — смиренно произнес Бен-Барух. — Каждая армия выставляет лучшего бойца, кто победит в поединке, тот приносит победу своим…

Маккойн пожал плечами. Честно говоря, он не знал, как вести себя в случаях, когда непонятно — чего от тебя хотят. Гия протянула руку и нежно положила ему на плечо.

— Богатырь, который пробивает железо, легко победит самого лучшего бойца варваров…

— Что?! Вы хотите, чтобы я…

— Вот боец, которого мы считали лучшим! — Бен-Барух указал на стоящего в стороне хряка. — Но ты доказал, что это не так. Вот твое снаряжение…

На каменных плитах лежали обоюдоострый меч, круглый щит, длинное, с трегранным наконечником копье, кольчуга, словно сброшенная кожа пустынной змеи, и шлем со стрелкой, защищающей переносицу.

— Надевай это, марбек, и подари очередную победу солнцеподобному халифу! — сладким тоном закончил Бен-Барух.

Маккойн выпятил нижнюю челюсть:

— Я не служу халифу! Я давал присягу Соединенным Штатам!

Бен-Барух втянул голову в плечи и потупился. Халиф сделал вид, что ничего не слышит, и целиком поглощен видом наступающей армии. И только Гия прожигала капитана огненным взглядом раскосых, карих глаз.

Нежная ладонь погладила Маккойну шею:

— Рыцарь, сослуживший службу своей даме, вправе ожидать ответных уступок, — шепотом произнесла принцесса.

Маккойн смерил глазами обтянутую черной тканью гибкую фигуру и улыбнулся:

— Ну что ж, это серьезный аргумент!

Рыцарь против морпеха

Ничего из приготовленного снаряжения Маккойн не взял. Вместо этого он отдал несколько приказаний, потуже затянул ремешок каски, тщательно подогнал бронежилет, расстегнул кобуру и свел усики гранаты. Потом спустился с башни и направился к тяжелым, окованным железом воротам. Сердце колотилось, как всегда перед боем. Но сердца колотятся по-разному. Говорят, в римских легионах воинов делили на две категории — тех, кто краснеет при окрике и угрозе, и тех, кто бледнеет. Первые считались настоящими бойцами. Сердце Маккойна усиленно разгоняло кровь, его лицо покраснело, мышцы на руках и ногах вздулись, защищенная бронежилетом грудь вздымалась, как кузнечный мех.

Дежурившие у ворот гвардейцы расступились и приветствовали его гортанными криками и ударами рукоятей мечей о круглые щиты.

Бум-бум-бум-бум! Бум-бум-бум-бум!

Маккойн прошел по живому коридору, ворота приоткрылись, и он вышел из крепости. Солнце слепило глаза, и он опустил солнечные фильтры на пылезащитные очки. В трехстах метрах застыла стена из прямоугольных и треугольных вражеских щитов. Она занимала все видимое пространство — справа налево и слева направо. Несколько минут назад, с высоты крепостной башни Маккойн видел, что вооруженные шеренги уходят до самого горизонта.

Один человек, сколь бы храбр и хорошо вооружен он ни был, чувствует себя муравьем перед лицом огромной армии. Капитан оглянулся. Сотня гвардейцев вышла из крепости вслед за ним, выстроилась полукругом, ощетинилась копьями, продолжая колотить в щиты. Бум-бум-бум-бум! Но это была, скорей моральная поддержка. Зато его взвод, невидимо расположившийся за зубцами крепостной стены, с пулеметами и винтовками на изготовку, представлял собой вполне реальную силу.

Маккойн двинулся вперед. Несмотря на огневую мощь за спиной, каждый шаг давался с трудом. Он уходил от надежных крепостных стен все дальше и дальше, а стальной забор из украшенных геральдическими знаками щитов и сверкающих в лучах низкого солнца копий, становился все ближе. Шум поддержки становился тише, а недоброжелательный ропот усиливался. Для капитана, который привык действовать в составе подразделения, было очень непривычно оторваться от своих и в одиночку наступать на несколько тысяч человек! Да что там непривычно, просто жутко! Сейчас эта затея казалась Маккойну просто безумной, и он пожалел, что ввязался в нее. Но отступать было поздно, он только замедлил шаг.

Однако смелость одинокого воина была оценена противником. Во вражеском стане наступила тишина. Потом в середине строя щиты разомкнулись, пропуская огромного рыцаря в латах для пешего боя: круглый шлем с поднятым забралом, выпуклая, дорого изукрашенная кираса на груди, стальная юбка, не стесняющая шага, тупоносые башмаки из грубой кожи без остроконечного, стального верха, надеваемого при верховой езде. В руке он держал тяжелый датский топор, на поясе висел длинный меч и мизерекордия — узкий «кинжал милосердия», который легко проскальзывает в любую щель доспехов и служит для добивания раненых. Рыцарь шагал медленно, но уверенно и по сравнению с Маккойном казался совершенно неуязвимым. Они были примерно одного роста, но капитан выглядел безоружным: ни брони, ни меча, ни копья, ни даже кинжала…

Поединщики сближались. Армия наступающих поддерживала своего бойца ритмичными ударами копий о землю. И этот грозный звук стократ перекрывал удары о щиты за спиной Маккойна, как гул землетрясения заглушает театральные аплодисменты.

Они сошлись примерно на середине открытого пространства. Рыцарь опустил забрало и приподнял свой топор, капитан привычно положил руку на пистолет. Сквозь узкую щель Маккойн не мог рассмотреть глаза противника, так же как тот не мог сквозь темные очки рассмотреть глаза капитана. Между ними оставалось пять-шесть шагов. Гул и удары смолкли: теперь никто не мог помочь бойцам, кроме них самих.

Над полем будущего боя наступила полная тишина. Расстояние сократилось до трех шагов. Напряжение достигло апофеоза.

Топор взметнулся вверх. «Кольт» выскочил из кобуры. И тут же все закончилось.

Грохот мощного патрона растворился в степном просторе настолько, что показался ударом молота о наковальню. На него даже не обратили внимания: такой звук не нес с собой опасности. Но закованный в блестящую сталь латник тяжело опрокинулся на спину и, раскинув руки, остался лежать без движения. Грозный топор отлетел в сторону. В выпуклом золоченом нагруднике чернело маленькое отверстие, окруженное вогнутостью диаметром с яблоко.

Маккойн вернул оружие в кобуру, четко развернулся, словно демонстрировал строевые приемы на учебном плацу, и тем же неспешным шагом, в полной тишине двинулся назад. Поединок продолжался около трех секунд. Собственно, и поединка-то по местным понятиям не было: безоружный марбек мгновенно и непонятно сразил тяжелого рыцаря. Никто — ни с той ни с другой стороны не мог понять, как это произошло.

Капитан прошел половину пути, когда тишину прорвали ликующие крики со стороны крепости и недобрый тысячеголосый рев сзади. Но Маккойн не ускорил движения. Двадцать пять автоматических винтовок, два пулемета и снайперка Санчеса целились в шеренгу противника, готовые в любой момент пресечь преследование. Но огневая поддержка не понадобилась. Под ликующие крики встречающих капитан Маккойн спокойно вошел в крепостные ворота. К этому моменту писарь записал в свой свиток, как бесстрашный марбек Шон-Магой ударом грома поразил огромного ифрита, к тому же закованного в толстое железо, и тем самым выиграл великую битву.

* * *

Но летописец ошибся: победа не наступила. Томас Мясоруб нарушил правило и не увел свою армию от крепости. Напротив, начал усиленные приготовления к штурму.

Войско придвинулось ближе к крепостным стенам, его ряды перестраивались: конные кочевники в шапках из звериных шкур заняли правый фланг. Вид у них был совершенно дикий, и лошади какой-то особой породы — мохнатые, с короткими, как у собак, мордами. Конные сирийцы, турки и египтяне в белых тюрбанах обосновались на левом, на направлении главного удара сверкали кольчуги и шлемы. Перед конницей на флангах выстроились пешие строи чернокожих зиаров с копьями, в центре стояли копейщики в кольчугах и грудных кирасах.

Лучники будто тренируясь от нечего делать, выдвигались, время от времени на стоярдовые позиции, обстреливали стены и отходили. Сперва пускали обычные стрелы, потом какой-то гад пригнал подводу с бочками, наполненными то ли смолой, то ли какой другой горючей дрянью, — и стрелы стали обматывать пенькой, окунать в смолу и поджигать.

«Плохая идея», — подумал Маккойн.

И действительно — загорелись две катапульты на галерее, и сама галерея занялась в западной части, но там огонь быстро потушили, только не водой, а песком, которого в крепости хватало в избытке.

Капитан Маккойн стоял на крепостной стене и осматривал в бинокль поле боевых действий. Десятки, а может, и сотни тысяч людей звенели оружием и что-то яростно кричали, грозовая атмосфера предшествовала сокрушительной атаке…

Он вспомнил позапрошлогоднюю заварушку в Йемене, когда разъяренная толпа пыталась взять штурмом американское посольство. Там невозможно было определить на глаз количество нападающих, потому что люди запрудили все улицы и подъезды к зданию. Ждали вертолет с базы в Амране, а пока весь персонал и члены семей сидели на раскаленной крыше посольства, с надеждой глядя в небо, а всего одиннадцать морпехов сдерживали опьяненную гневом человеческую стихию. Майор Бланк орал в мегафон, уговаривал, стращал, предупреждал, что каждый, кто переступит желтую парковочную линию у главного крыльца, будет убит. И до какого-то момента дистанция сохранялась. Люди тоже орали, швырялись камнями в окна, в майора, но все-таки не переступали желтую линию; до поры до времени их сдерживал тот непреложный факт, что морпехи вооружены до зубов и явно не намерены прятаться или отступать. Но потом что-то изменилось, словно какой-то сейсмический процесс произошел в глубине толпы, сдвинул неподвижные прежде пласты и бросил их на крыльцо…

Морпехи открыли огонь на поражение. Йеменцы были вооружены палками и ножами, они ничего не могли сделать против автоматов и гранатометов. Казалось бы, простая арифметика. Но людей было много, очень много, и никакая арифметика здесь уже не действовала. Первые ряды штурмующих полегли сразу, усеяв асфальт корчащимися в агонии телами и как бы обнажив второй слой толпы, тот самый, что толкал их только что вперед. До тех, до вторых, мгновенно все дошло, они видели, как люди падают и умирают, они услышали запах крови и растерзанных кишок и сейчас хотели просто убраться отсюда. Но они уже не могли повернуть назад, на них тоже напирали сзади, подставляя под пули… Потом был третий слой, и четвертый. И пятый. Это было все равно что руками вычерпывать воду из тонущего «Титаника». Позже, гораздо позже майор скажет об этом:

— Люди умнеют ровно за секунду до того, как умереть…

Морпехи не продержались и четырех минут, им пришлось убираться в здание посольства и забаррикадировать за собой дверь. Группа разделилась надвое, одна часть осталась прикрывать лестницы и коридоры, вторая поднялась на крышу. Пока они поднимались, дверь выломали, нападающие ворвались внутрь. Мако не знал, как там все происходило… но факт, что никого из второй группы они уже не увидели живыми. Хотя наверх йеменцы так и не пробились. Хуже было то, что в здании возник пожар. Возник очень быстро, и огонь был чрезвычайно сильным — видимо, кто-то специально приволок с собой канистры с бензином. В этот момент вышла на связь амранская база, чтобы сообщить: у вылетевшего вертолета возникли неполадки, и он только что совершил вынужденную посадку в пустыне. В общем, им всем была крышка, яснее ясного.

И вот тогда майор Бланк показал ему на рослого бородатого мужчину в самой гуще толпы, который стоял на крыше джипа, что-то крича и размахивая руками.

— Хочешь знать, откуда прет вся эта дурь? Свали-ка его оттуда, и посмотрим, что получится.

Маккойн снял бородача со второго выстрела. Тут же кто-то из ребят вогнал в этот проклятый джип один за другим два заряда из гранатомета. И произошло чудо. Толпа хлынула в разные стороны, мигом очистив площадку размером с баскетбольное поле, раздался многоголосый возмущенный вопль, после которого, как показалось Мако, здание посольства будет просто сметено…

Однако, вместо этого бунтовщики, не переставая вопить, принялись разбегаться кто куда, группами и поодиночке, словно оказались перерезаны невидимые нити, которые связывали их воедино, превращая отдельных мирных индивидов в бушующую толпу. Когда морпехи пробились вниз, через охваченное огнем здание, им попалась всего парочка йеменцев, которые тут же пустились наутек. Гражданский персонал вывели через пожарную лестницу и до прибытия вертолета укрывали в кофейне, расположенной по соседству. Никто больше не пытался на них напасть — дух убийства и разрушения, какие-то минуты назад носившийся в воздухе, вдруг растаял без следа. Хозяин кофейни даже хотел угостить американцев обедом, но им всем было не до еды.

— У любой толпы, даже самой стихийной, обязательно есть сердце, — сказал майор Бланк. — Мозгов нет, но сердце — есть. Надо вырвать его, и толпы не станет.

…У войска, что окружило сейчас крепость Аль-Баар, имелось и сердце и даже мозг. Вдали, на югозападном направлении, на холме был разбит лагерь, над которым развивались знамена и штандарты, — явно штаб наступающих. Капитан Маккойн рассматривал его в снятую с танка двойную подзорную трубу тридцатикратного увеличения. Дальномерная шкала определяла дистанцию в тысячу четыреста метров. Слишком далеко для прицельной стрельбы. Разве что из крупнокалиберной «снайперки» Санчеса…

В большой шатер то и дело входят рыцари в цельнометаллических доспехах, мусульмане в своих тюрбанах, узкоглазые монголоиды в лисьих и волчьих шапках, чернокожие зиары с бритыми головами, а через некоторое время выбегают, придерживая мечи и сабли, вскакивают или карабкаются на коней и спешно направляются к своим отрядам. Маккойн подумал, что это командиры подразделений получают задачи от главнокомандующего.

Когда солнце клонилось к закату, с юго-запада в передовые шеренги прибыл большой конный отряд, состоящий из тяжеловооруженных воинов в блестящих кованых доспехах. Вместо кольчуг и кирас на них были сплошные латы, они закованы в сталь с ног до головы, так же как и их лошади. На штандартах и развевающихся плащах в бинокль были хорошо видны расширяющиеся к концам кресты. Едва они появились, как по раздерганному на части тысячеглавому организму, подобно электрическим сигналам, пошли команды, вызывая в нем заметную дрожь. Расторопные гонцы доносили приказы до боевых порядков, там их передавали все дальше и дальше, и что-то менялось… Те, кто сидели, — вставали, а те, кто стояли, — бежали, чтобы занять свое место в строю, и командиры вскочили на своих коней, подгоняя отстающих криками и тупыми концами копий.

Аморфная масса принимала четкие очертания. Еще недавно можно было наблюдать кучки пьяных наемников, которые вместо выстраивания боевых порядков, бесцельно шатались, дебоширили, затевая ссоры и драки, с дальней дистанции пускали бесполезные стрелы в сторону крепости и занимались прочей ерундой. Но один из латников с крестом на глазах всего войска зарубил самого дерзкого мечом, и все остальные мигом протрезвели.

За довольно короткое время — не больше получаса — огромное войско оформилось в восемь отдельных полков, каждый из которых состоял из конницы, лучников и пехотинцев-копейщиков. Тяжелые всадники с крестами выстроились в центре, усилив рыцарские шеренги. Бронированный кулак. Аналог современных танковых армий.

«Что у них за кресты? — подумал Маккойн. — И зачем им нужна конница, когда они штурмуют крепость? Может, их лошади умеют забираться на стены?»

Зрелище многотысячной армии было завораживающим и страшным. Современные войны ведутся малым количеством живой силы, все решает техника. Ну сколько противников капитан Маккойн видел одновременно — вот так, лицом к лицу, глаза в глаза, даже если считать тот случай в Йемене? Сотни две-три, ну пять — это максимум…

Даже боксеры, которые по спортивным правилам бьются на ринге один на один, — они и то испускают биоволны агрессии, психическую энергию, способную деморализовать противника… А тут воины, идущие на смерть! Не боксировать в мягких перчатках, а вонзать холодную сталь в горячую человеческую плоть, убивать и умирать. Их не двое, их десятки тысяч!

Мако вдруг ясно понял, что до сегодняшнего дня губительная энергия смерти и ненависти облучала его лишь небольшими дозами. Сейчас он оказался словно в чреве ядерного реактора.

Заходящее солнце садилось прямо в море яростно сверкающих доспехов, копий, сабель и мечей, мерно вздымающееся и опадающее, словно десятки тысяч людей дышали в унисон. Где-то местами возникали водовороты и течения — там, повинуясь окрикам командиров, перемещались небольшие отряды, занимая свое место. Разрезая, кромсая на части эту грозную массу, оставляя за собой стремительные буруны, сновали гонцы, передавая все новые и новые приказы.

Откуда-то появились несколько необычных конных групп — это были музыканты, а может, и какие-нибудь друиды с волынками, барабанами и длинными трубами, которые издавали резкий не звук даже, а — крик, дикий и оголтелый, как стенания нечистой силы. Музыканты неслись по проходам между полками, и навстречу им приветственно вздымались мечи, над толпой поднимался воинственный гул.

«Вот оно!» — подумал Мако, заметив быстрый всплеск в центральном рыцарском полку, будто маленький камешек упал в воду. Это первая шеренга подняла щиты. Сейчас начнется!

И точно — пошли волны, будто не камешек упал, а целая глыба. Полки, ощерившись копьями, двинулись вперед — неспешно, но неотвратимо. Гул поднимался выше и выше, набирал силу, перекрывая трубы и волынки, заставляя вибрировать землю и камни, вселяя в сердца ужас. Маккойн посмотрел вбок — у Миллера отвисла челюсть, губы дрожали.

Резкие дьявольские звуки боевой музыки подавляли волю к сопротивлению. В наступление шла ненависть — слепая, алчная, не ведающая преград и не знающая ограничений. Она сметет все на своем пути, отрубит головы солдатам, вспорет животы мужчинам и изнасилует женщин, сожжет дома и отберет имущество. Никто не устоит перед ней. Никто не сможет противостоять. Никто не выживет, не убежит. Встань на колени, склони голову, открой ворота, откинь прочь ненужный шлем — тогда смерть придет быстро, без мучительного ожидания, которое страшнее смерти. Это единственный твой шанс, твое спасение…

Но сила наступающей средневековой орды и излучаемая ею ненависть надвигалась не только на крепость Аль-Баар, на метательные машины, котлы с расплавленной смолой, на выдвинутые желобы, из которых смола польется на головы осаждающих. Она надвигалась на солдат и боевые технологии двадцать первого века…

Маккойн опустил глаза и увидел, что его торчащие из обрезанных перчаток пальцы, крепко сжимающие корпус рации, уже перевели тумблер в режим передачи.

— Фолз! Ракеты! — хрипло скомандовал он, стараясь перекричать гул и грохот наступающей армии.

Матрос медленно, даже как-то торжественно воздел вверх руку с ракетницей. Раздался хлопок, второй, третий… Три красные ракеты взлетели с крепостной стены и, оставляя дымные хвосты, зависли над наступающей армией.

В следующий миг движение копейщиков будто смялось, сбилось с ритма. Эти люди никогда не видели залитой огнями Пятой авеню в рождественский вечер, не видели, как полыхают фейерверки в ночь после Дня Независимости, даже обычная электрическая лампочка, наверное, показалась бы им чудом… И вот тысячи голов как по команде вздернулись вверх, тысячи ртов раскрылись, тысячи глаз завороженно наблюдали, как расцветают в закатном небе огненные цветы, а затем с убийственной неторопливостью осыпаются, осыпаются им на головы.

Кто-то с размаху упал на колени, кто-то застыл на месте, однако лошади — твари, не наделенные разумом и фантазией, — продолжали по инерции двигаться вперед, давя копытами упавших, подгоняя отстающих и толкая в спины остановившихся. И тут же заорали командиры — тоже твари, только разумные, для которых нарушение строя было страшнее любых небесных явлений и знамений. Человеческая масса, на мгновение запнувшись, дернулась раз, другой… и с криками и руганью снова пошла на крепость.

«Неужели конница нужна для того, чтобы не дать отступить пехоте?» — отстраненно подумал Маккойн. Он не был силен в средневековой военной стратегии. Но сейчас подобные тонкости не имели никакого значения. Он снова поднес ко рту рацию.

— Санчес, как меня слышишь?

— Слышу отлично, капитан! — ответил сержант, устроившийся на башне с крупнокалиберной снайперской винтовкой на сошках.

— Ставлю задачу: холм на юго-западе, дистанция тысяча четыреста метров, ориентир — два штандарта с крестами и третий чуть поодаль, там медведь какой-то намалеван, под ними шатер — видишь?

— Вижу, — после небольшой паузы отозвался Санчес.

— Скорее всего, командование ведется оттуда. Снимай там всех подряд!

— Задачу понял!

После этого Мако снова включил рацию на передачу.

— Салливан, Андерс! Вашим группам — товьсь!

На левом фланге Андерс, Миллер, Прикквистер, Фолз, Лягушонок и Крейч уже надели на свои карабины 40-миллиметровые «подствольники» и сейчас зарядили их осколочными гранатами. То же самое проделало отделение Салливана, рассредоточенное на противоположном конце стены.

Между тем лучники, идущие вслед за копейщиками и конницей синхронно наложили стрелы на тысячи тетив и подняли луки…

Прикквистер этого не видел, ибо в бою только командиры могут иметь представление о полной картине происходящего, потому они и командиры, простой солдат видит только свой участок ответственности. Уложив карабин на выемку в зубце стены, Прикквистер что есть сил вцепился в ложе и заглянул в окуляр оптического прицела. Это был его первый бой, раньше ни разу ему не приходилось целиться в живых людей.

Четырехкратное увеличение придвинуло заросшие щетиной и грязью лица пехотинцев-копейщиков, он увидел выпученные в лихорадке атаки глаза и открытые рты. Вот коренастый мужик, похожий на неандертальца, у него волосы растут почти от самых бровей — все поглядывает наверх с опаской, бормочет что-то, не переставая. Отвратная рожа. И рядом ему под стать — жирный, аж лоснится весь, рот искривлен в злобной гримасе. Дружки-товарищи, наверное… А вот рыжеволосый пацан, лет семнадцати-восемнадцати, не больше, под носом сопля повисла — от возбуждения, наверное, — а все лицо в молочно-розовых пятнах от солнечных ожогов. Не привык, видно, к южному солнцу. Откуда тебя занесло сюда, дурачок, с каких далеких берегов?..

Боже, подумалось вдруг Прикквистеру, а ведь здесь могут быть какие-нибудь наши предки. Мои предки. Вон тот, с соплей, хотя бы — что ж, положа руку на сердце, такой замухрон вполне может оказаться каким-нибудь моим прапрапрадедом, разве нет?..

— Гранатометы — огонь! — услышал он команду Андерса.

Прикквистер встрепенулся, громко выругался, сам не зная почему, и с силой надавил на спуск. Все мысли исчезли. Карабин подбросило вверх, «подствольник» выплюнул грязно-белую дымную струю, которая прочертила длинную дугу, похожую на загнутый коготь… Справа и слева нарисовались другие такие же дуги-когти — словно огромная когтистая лапища ударила в самую гущу наступающей армии. Почти одновременно рванули гранаты, огнем расшвыривая вражеских солдат в стороны. С визгом полетели осколки, отмечая свой путь взбрыкивающими, словно в экстазе, телами, оторванными конечностями и кровавыми ошметками человеческой плоти.

Прикквистер даже не понял, куда именно попала его граната. Он снова глянул в прицел, в надежде увидеть того, рыжеволосого, улепетывающего со всех ног… и тут же на затылок обрушился хлесткий удар, каска съехала вперед, на глаза, грохнула об затвор. Он не успел обернуться, как над ухом раздался рев Андерса, всегда такого спокойного и сдержанного:

— Стреляй, мать твою! Что мух ловишь!!

Прик дрожащими руками поправил каску и перезарядил гранатомет. В гуще нападающих опять вспыхивали разрывы — только что прогремел второй залп. Волна наступающих, разрезанная гранатами, будто разбилась о волнорез. Копейщики метались, вопили и стенали, но сзади на них напирали конные, им, похоже, было все нипочем, а за ними шагали лучники, которые, словно волки к овчарне, стремились к своей стоярдовой линии, натягивая луки и целясь, а потому плохо понимали, что происходит впереди. И гремело железо, и продолжали реветь адские трубы и волынки, заглушая крики раненых и умирающих…

Андерс пригнулся, прижимая к уху рацию и прикрывая ладонью свободное ухо, крикнул в трубку:

— Что? Не слышу!

Потом резко выпрямился, будто получив ногой под зад, и заорал во всю глотку:

— Сместить огонь назад, за конников!! По навесной траектории!!

Фолз и Лягушонок спокойно перезарядили свои гранатометы, задрали стволы. Фолз прищурился и неторопливо жевал жвачку. На недотепу Крейча боевая обстановка подействовала как-то неожиданно, словно оживила эту неповоротливую груду мяса — Крейч действовал быстро и четко, ни разу не переспросил и не растерялся. Прик достал из подсумка гранату, стал толкать ее в ствол. Лишь после второй неудачной попытки понял, что гранатомет уже заряжен. Тьфу ты! Он с грохотом уложил оружие в выемку, в последний момент вспомнил о смещении огня и опустил приклад.

На сей раз он отчетливо, во всех подробностях увидел, как его заряд вбился в землю перед первыми рядами уже изготовившихся к стрельбе лучников, под самыми их ногами. Граната упала, подняв фонтанчик песка, притянув к себе удивленные взгляды, и какие-то доли секунды словно раздумывала, что ей делать дальше. Потом превратилась в сгусток света и дыма. Звук взрыва Прикквистер не услышал. Только яркая вспышка. Добрый десяток человек взрывной волной расшвыряло по спирали, словно траву под лезвием газонокосилки. И тут же четко и ясно нарисовался очаг осколочного поражения, представляющий собой почти правильную окружность, внутри которой сильные, хищные, исходящие агрессией мужчины вдруг обратились по-детски беспомощными, жалкими полутрупами, взывающими о помощи или смерти.

Не успел он даже определить свое отношение к этой неожиданной метаморфозе, как мир перед глазами вдруг затянуло темной пеленой. Прикквистер подумал, что ранен и теряет сознание, а потом опять стало светло, и вокруг все густо засвистело, застучало, как в плотницкой. Это лучники дали такой залп, что затмили солнце.

«Во, гады!» — то ли испугался, то ли удивился Прикквистер.

В доску, рядом с правой ладонью, вонзилась стрела и какое-то время дрожала, словно в бессильной ярости. Потом что-то ударило по спине, он обернулся и краем глаза увидел яркое оперение, торчащее из рюкзака. Сунул руку за спину, выдернул стрелу, отшвырнул прочь. Кто-то вскрикнул — кажется, Миллер…

— Огонь! Огонь! — орал Андерс.

Прикквистер стрелял. Поворачивал к себе раскаленный, пахнущий гарью казенник, вталкивал очередную гранату и опять нажимал спуск. Человеческое месиво внизу кипело, визжало, хрипело в предсмертных муках. Вобрав в себя огонь и металл, который обрушивался на него сверху, оно в ужасе пятилось прочь, но, уступая напору сзади, повинуясь воле тех, кто еще не знал, с чем имеет дело, не почувствовал на себе страшные когти Железного Змея, оно снова подкатывало к стенам крепости. И снова летели стрелы.

* * *

На февральских соревнованиях снайперской лиги Санчес снова взял первое место, что, в общем-то, никого уже не удивило. Для него эти пять февральских дней на Большом стрелковом полигоне в Сан-Диего всегда были своего рода дополнением к отпуску. Соревнования открытые, съезжалось много гражданских, обстановка почти фестивальная: визжащие девчонки, пиво, поддатые майоры и полковники, гульба до утра. Сами стрельбы проходили как бы между прочим (постой здесь, крошка, я сейчас быстренько пробью пару дырок в мишени, а потом займусь тобой), и, почему на каждом подходе он выбивал максимальное количество очков, Санчес сам не знал. Просто выбивал, и все. Это получалось само собой. Несколько раз он участвовал в секретных боевых спецоперациях, отдельно от своего батальона, как «снайпер-соло», великий гуру Санчес Меткий Глаз: Кандагар, Могадишо, третий раз сам не знал, куда его занесло, — пол дня в вертолете, высадили у какого-то проселка в пустыне и забрали через пару часов, когда он свалил трех чернокожих, что проезжали там в пикапе. Все это тоже без особых усилий и без всяких там сомнений, типа справлюсь — не справлюсь. Ну вот. И сейчас он должен был точно так же, играючи, отработать свои цели. Возле шатра, под тремя штандартами — два с красно-белыми крестами, один с медведем, вышитым на треугольном полотнище настолько грубо, что мог одинаково сойти и за собаку и за рядового Крейча, стоящего на карачках, — сгрудилось десятка два парней со стальными ведрами на головах. Конечно, это были не ведра, а шлемы, Санчес прекрасно это понимал… Ну, просто раньше он себе как-то иначе представлял рыцарей. Менее будничными, что ли.

Они все вывалили из шатра, когда началась атака. Надо понимать так, что это был их штаб, генералитет типа. Н-да. На расстоянии около полутора километров от крепостных стен эти типы чувствовали себя в безопасности, двое даже сняли свои шлемы-ведра и спокойно смотрели в камеру, то есть, тьфу, в снайперскую оптику. Хотя на самом деле они наблюдали за ходом боя.

Вне телескопического прицела рыцари выглядели как муравьи. «Браунинг» калибра 12,7 миллиметра бил на два с половиной километра, но совместить летящую сквозь слои воздуха разной плотности, сквозь ветер и земное притяжение, порыскивающую от вращения пулю, с этими крохотными фигурками представлялось малоразрешимой задачей даже для самого лучшего стрелка. Но Санчес не задумывался над частностями. Он попадал всегда, а значит, должен попасть и сейчас.

Один из «генералов» сидит на стуле: в доспехах и шлеме с поднятым забралом, рядом стоит рыжий, здоровенный тип, морда чуть не лопается. Ага, он держит в руках поднос с огромным кубком — прислуживает, значит боссу. Босс, значит, хм…

Санчес выдохнул, задержал дыхание. Плавно потянул спусковой крючок…

Остановился.

Что-то мешало. Ему было наплевать на тех троих чернокожих, и на остальных тоже. Они были мишенями на Большом полигоне в Сан-Диего, не больше. Если бы он не снял их тогда, промазал — да, наверное, расстроился бы. Ну а снял — так не сильно и радовался-то, если честно. По фигу было. Здесь Санчес впервые почувствовал: от его выстрела может что-то зависеть. Что-то может измениться. Как будто смотришь киношку про средневековые сражения, где черные сражаются против белых, только не так, что сидишь, лопаешь кукурузу и больше ничего, а можешь сам влиять на экранные события. Кнопочка есть под рукой: чик, и убрал одного, чик — другого. За кого бы он болел? Конечно, за белых. Он всегда болел за белых, даже когда они…

«Так, отставить, — скомандовал себе Санчес. Об этом уже поговорили. — Он не за белых и не за черных. Он за Джелли, Фолза, Хэкмана, за морпехов. Даже за этого придурка Прикквистера… И хватит…»

Палец привычно дожал спуск.

Пушечно ударил выстрел, слышимый даже в грохоте идущего далеко внизу боя. «Браунинг» сильно дернулся, больно ударил в плечо. Пуля летела две секунды, которые растянулись надолго. Но, наконец, достигла шатра. Кубок слетел с подноса, рыжий вздрогнул, схватился за локоть из которого хлестал фонтан крови… Остальной части руки у него больше не было.

«Промазал», — удивленно подумал Санчес. Он ведь не в прислужника целился, а в его босса!

Второй выстрел опрокинул рыжего на землю. Головы-ведра рядом с ним очумело вертелись из стороны в сторону. «Босс» вскочил, захлопнул забрало и сразу смешался с другими железными фигурами. Замаскировался, собака! Санчес даже расстроился. Он тут же поймал в перекрестье первую попавшуюся голову-ведро, пальнул, но проделал дыру в грудной кирасе — точно по центру. Немного успокоился и поймал следующую фигуру…

* * *

Миллера ранило в плечо, Шарки стрела пробила бронежилет и застряла там, он потерял немного крови, но оставался в строю. Лягушонок получил стрелу в лоб, на удивление, она пробила голову насквозь и вылезла окровавленным острием из затылка, несчастный погиб мгновенно. Пронесся слух, что лучники подстрелили принцессу Гию, которая стояла с отцом на балконе у наружной стены. Проверять, так это или нет, у Маккойна не было времени.

Этот бой не был похож на все, в которых ему приходилось участвовать. Огромный численный перевес противника определял непривычную тактику наступления. Они, не считаясь с потерями, перли, как красные муравьи, обгладывающие все на своем пути. Место убитых тут же занимали их сотоварищи, пробитые в шеренгах бреши затягивались в течение минуты, а сзади ждали своей очереди все новые и новые легионы. На миг у бесстрашного капитана Маккойна мелькнула мысль, что победить их нельзя. То есть, наверное, можно, но если вывести навстречу такую же тьму вооруженных бойцов, чтобы каждый твой воин разрубил каждого ихнего… А иначе, ничего не получится…

Бесконечные шеренги варваров охватили крепость со всех сторон, взяв Аль-Баар в плотное кольцо.

На западном направлении главного удара огонь гранатометов более-менее успешно сдерживал натиск атакующих, а вот на южном уже была предпринята попытка штурма: людям Рахмана дважды пришлось рубить приставные лестницы с крючьями и лить вниз горящую смолу. Капитан отправил туда Руни и Хэкмана с пулеметом и ручными гранатами.

— Задайте им жару! — неопределенно напутствовал их Маккойн.

Морпехи выдвинулись на новую позицию и с ходу вступили в бой. Руни, поводя стволом пулемета вправо-влево, сбивал, словно бильярдные шары, блестящие шлемы-ведра и высокие лисьи шапки вместе с головами, Хэкман швырял гранаты, разрывающие плотные ряды атакующих. Падали штурмовые лестницы, с них сыпались безмолвно распялившие рты люди. Вверх летели шлемы, щиты, оружие, оторванные конечности… Гремел гром, сверкали молнии, в воздухе носилась невидимая смерть, которая с легкостью дырявила кольчуги, шлемы, кожаные панцири, кромсала скрытые под ними тела и дробила кости. Ряды атакующих дрогнули и смялись. Но на место одного убитого становились трое живых, вместо одной сбитой лестницы появлялись четыре, и осада продолжалась.

У отделений Салливана и Андерса закончились гранаты к подствольникам. Маккойн дал команду вести прицельный винтовочный огонь и экономить патроны. Но пули не могли заменить гранат… Тучи стрел, затмевающих солнце, одна за другой обрушивались на защитников Аль-Баара, цепь солдат на стене редела, погибли еще три морпеха. Копейщики вплотную подступили к западной стене. Солдаты Зудияра приготовились лить смолу и отталкивать штурмовые лестницы. Но дело шло к концу. Недаром командиры легионов Рахман и Зудияр самолично зарубили нескольких недостаточно храбрых солдат. Недаром появился на стене испуганный Бен-Барух, которого гвардейцы халифа прикрывали большими щитами, вмиг обросшими дрожащими от ярости стрелами.

То, что увидел главный мушир, было неутешительно. Стальные «ведра», украшенные страусиными перьями и волчьими хвостами, кожаные шлемы, укрепленные железными пластинами, острия копий, блестящие клинки мечей и сабель, задранные кверху, искаженные ненавистью лица — это гибельное море билось о каменные стены крепости. Гремел шум битвы, как грозный прибой, звуки дьявольской музыки будоражили осаждающих и подавляли волю осажденных.

Капитан Маккойн в очередной раз поднес к губам рацию.

И вдруг все изменилось: стихли крики атакующих и звон железа, будто почуяв неведомую опасность, замолкли трубы и волынки. Потому что за толстыми стенами взревели дизеля, — этот звук не был известен в тринадцатом веке и воспринимался как глас шайтана. Заскрипели и застонали тяжелые створы ворот. Когда они распахнулись, перед непобедимой армией Томаса Мясоруба грозно ревя двигателем и попыхивая дизельным выхлопом, предстал танк «Абрамс М1А1». Над полем боя раздался стон ужаса. Передние ряды шарахнулись, спрессовав огромную массу стоящих сзади людей, так что перед воротами образовалось свободное пространство. Танк выкатился наружу. Следом, один за другим выехали два бронетранспортера и стали по бокам.

Вряд ли они сумели бы внести еще большее смятение в дремучие умы средневековых воинов, если бы оказались настоящим драконом о трех головах… «Абрамс» выпустил длинный оранжевый язык из огнемета, пролизав в тесных рядах черный обугленный проход, и выстрелил из стопятимиллиметровой пушки. Шрапнельный снаряд, посланный прямой наводкой, прошил шеренги и взорвался, расплескав фонтан огня и крови и искрошив в пыль десятки копейщиков, конников и лучников. Горящие фигуры со стонами метались среди убитых и раненых. Бронетранспортеры выпустили по пулеметной ленте — один на юго-запад, второй — на северо-запад.

Над войском Томаса Мясоруба пронесся вой обреченности и ужаса.

Вот он, Железный Змей, ненасытный Хадид Хайят, вышел на охоту, пожирая их горстями, словно мелкую лесную живность. Он гипнотизировал, приковывал к себе оцепеневшие взгляды, каленым пестом перемешивал мозги. Вот он, ад, самый настоящий!

Но настоящий ад был еще впереди.

«Абрамс» двинулся вперед, с хрустом сминая закованные в железо ряды воинов. Барт закрыл смотровую щель и старался не смотреть на монитор обзора. Иногда он слышал отрывистые команды из башни, лязг затвора, и тогда «Абрамс», чуть присев на ходу, исторгал грохот и дым и снова летел вперед, а там, впереди, появлялись, будто из земли выскакивали, султаны взрывов.

Смит до отказа выжал сектор газа, Джелли сделал то же самое. «Лейви» рванулись в разные стороны, чтобы обойти Аль-Баар каждый по своей дуге — один по часовой стрелке, расстояние от крепости 150 ярдов, другой против часовой — 500 ярдов, угол поражения — 45 градусов. Выпуская клубы черного дыма, тяжелые бронированные машины неслись, сметая все на своем пути, выжигая широкие полосы степного пространства и обращая в бегство многотысячное войско.

Рядовой первого класса Шон Смит-младший, стиснув зубы, гнал вперед своего «коняку», забывая вытирать заливающий лицо пот. Любимое печенье, забытое, свалилось с полки, каталось под ногами, перетиралось в пыль. Как и у Прикквистера, для Смита это был первых боевой выход, боевое крещение. Смит был в ярости, он даже не подозревал, что умеет так здорово злиться. Самое поразительное было в том, что он не помнил, не соображал даже, на кого именно злится и по какой причине. Да и нет наверняка конкретной причины и конкретного объекта, просто некая темная мерзкая сила, что пришла сюда раздавить его, выпотрошить забавы ради и развеять по ветру прах, сейчас сама получает по зубам и улепетывает со всех ног. И Смит этому дико рад.

В заляпанном грязью и кровью обзорном окне он видел спины убегающих людей и лошадиные крупы. Иные оборачивались на ходу, но лиц у них не было, только маски ужаса с грубо намалеванными глазами и провалами ртов. А Хэкман наверху поливал и поливал из пулемета.

Один из всадников вдруг развернул коня, выставил вперед длинное копье и атаковал бронетранспортер. Что-то звякнуло по броне, мелькнули лошадиные ноги, в стекло обзора плюхнула очередная клякса. И все. Смит сплюнул.

В общем, Железный Змей сделал то, чего не мог сделать взвод морских пехотинцев: он вселил ужас в души неустрашимых воинов. Змей был страшней самого Томаса Мясоруба, стальные нити насаждаемой им дисциплины, на которую были нанизаны шеренги всадников, пехотинцев, лучников, копейщиков — с треском лопнули. Войско охватила паника. Тяжелые, закованные в железо рыцари, гибкие и быстрые степняки, разномастные наемники, шакалы любой войны — мародеры и грабители, — все беспорядочно удирали прочь, позабыв про децимации и виселицы. И их некому было остановить, потому что командиры еще раньше были выбиты Санчесом, а оставшиеся в живых попросту разбежались.

Если бы в космосе висели разведывательные спутники Пентагона, они бы зафиксировали, как вокруг крепости Аль-Баар быстро расползается какое-то пятно: это освобождалась от вражеских полчищ серо-желтая земля полупустыни, и клубы пыли из-под тысяч ног и копыт поднимались к самому небу, словно дым пожара. Аль-Хасан наблюдал сладостную картину со своего балкона, от полноты чувств он подпрыгивал, что-то кричал и размахивал обнаженной саблей, предвкушая, как срубит голову проклятому Мясорубу. Такое не дозволяется видеть простым смертным, поэтому Бен-Барух и даже Гия прикрыли глаза и потупили головы.

Тризна побежденных

Уйгуз Дадай скакал во весь опор, пригнувшись к гриве своего коня. Он понял, что битва проиграна. И не только эта, но и все последующие. Король Мясоруб оказался мыльным пузырем. Все его рассуждения о том, что Железного Змея нет в природе, разбились о стены Аль-Баара, откуда выполз вполне натуральный, живой треглавый Железный Змей, который дышал огнем, плевался громом и молниями, стрекотал десятками смертей, с хрустом давил закованных в броню латников… От него не было спасения, некоторые отважные воины пытались зарубить Змея или воткнуть в него копье, но он был неузвим, а все смельчаки немедленно возносились на небо. Змей сожрал тысячи воинов, а заодно проглотил всю власть Мясоруба. Никакой он не король! Потому что королевская власть дается Богом, и сломить ее не сможет какое-то чудовище, сколь бы сильно оно ни было. А сейчас про власть Мясоруба забыли и чернокожие зиары, и дикие племена кочевников, и прирученные сарацины, и даже его соплеменники в железных халатах… Все в ужасе бежали прочь от страшных стен Аль-Баара. Если командиры пытались остановить бегство, то их убивали.

Конные и пешие растворялись в окружающих пространствах, даже Синайская пустыня не отпугивала беглецов от страшных когтей Железного Змея. Паника разорвала связи между ранее непобедимыми воинами — полки и легионы превратились в сотни и тысячи разобщенных одиночек — сейчас каждый был сам за себя. Только отряд найманов сохранил единство, и Уйгуз Дадай по-прежнему оставался командиром. И найманы оставались единственной боевой единицей, сохранившей боеспособность, внутреннюю структуру, верность командиру и единоначалие, а значит — и военную мощь.

— Эге-гей! — во всю мощь легких закричал Уйгуз Дадай, и сотня конников сзади повторила этот клич.

— Эге-ге-гей! Эге-гей! Эге-ге-гей!

Резвый конь летел вперед, сбивая и затаптывая пеших беглецов, оказавшихся на пути, некоторых он кусал, как кусают волки или дикие псы. В отличие от всех остальных, Уйгуз Дадай не спасался бегством. Он скакал отдать долг крови.

Свободное пространство вокруг крепости продолжало расширяться. В радиусе километра на песке остались только трупы — черные, обугленные огненным дыханием Змея; плоские, раздавленные его тяжестью; в оплавленном или пробитом зубами железе или с торчащими из груди стрелами… Десятки, сотни трупов — все, что осталось от армии, ставившей на колени города Арабского халифата.

И по какому-то невидимому сигналу, со всех окрестностей слетались стаи воронья…

* * *

Великий король Томас из Йорка, которого неблагодарные подданные совершенно безосновательно называли Мясорубом, остался один. Несмотря на монаршьи милости, коими он неустанно осыпал ничтожную чернь, его оставили все, даже презренные шлюхи, которых он кормил, поил и одевал в лучшие наряды.

На своем коренастом коне он скакал в сторону заходящего солнца, один, как перст, без охраны, прислуги, телохранителей.

Верный Руфус, конечно, не оставил бы никогда своего короля, но он умер ужасной и странной смертью. Сначала невидимый меч отсек ему руку, потом — срубил голову. А сэру Арчибальду-младшему невидимая стрела пробила шлем, оставив дыру диаметром с древко копья… Сэра Карла сквозь доспехи поразило невидимое копье, и сэра Густава, и… Да почти весь его штаб настигла невидимая и непостижимая для ума смерть!

Пожалуй, зря он не верил сказкам… Точнее, тому, что считал сказками. Он полагался только на свой опыт, а предсказателей, ученых и мудрецов отправлял на виселицу, но, оказывается, что опыт одного человека, пусть даже великого, не может впитать все знания бескрайнего мира… Теперь он сам увидел невидимое оружие, разящее бесшумно и неотвратимо, Железного Змея с его огненным дыханием, услышал изрыгаемый им гром и рассмотрел страшные молнии, пробивающие в стальных шеренгах огромные бреши. Это Змей уничтожил его войско и рассеял остатки… Эти подлые трусы забыли про дисциплину, они бросили своего командира и разбежались, как тараканы…

Конь устал и плелся шагом. Скоро наступит ночь. Надо будет устраиваться на ночлег. Без шатра, без рубщиков дров, водоносов, поваров, стражи, ласковых шлюх… Короче, без подданных. А король без подданных — не король…

Без подданных и без денег. Сундук с драгоценностями пришлось бросить, правда, он предусмотрительно зарыл еще несколько таких же сундуков, и никто, кроме него, не знает, где они спрятаны. Точнее, никто из оставшихся в живых… Ничего, скоро он раскопает свои сокровища, наймет слуг, оруженосцев и охрану, а потом заново соберет войско, возможно, не такое большое, как только что потерял…

Обессиленный конь с трудом поднялся на поросший колючим кустарником холм и замер, пошатываясь. Ничего странного, рыцарь в латах не путешествует на большие расстояния, а бой скоротечен, к тому же на замену всегда имеется несколько свежих лошадей. Томас Мясоруб тяжело сполз на землю. Надо снять доспехи, но без посторонней помощи этого не сделать. Разве что разрезать ремни… Но тогда их не надеть снова. И все же, ничего не поделаешь…

Король без королевства и командир без армии с трудом стянул с головы шлем, потом, используя кинжал, снял наплечники, наручи, нагрудник… Дальше дело пошло легче. Через несколько минут Томас Мясоруб остался в бархатном жилете и узких бархатных штанах. Он сразу почувствовал такую легкость, что готов был взлететь в небо. Ночью будет прохладно, значит, надо нарубить кустарник и разжечь костер. Раздалось жалобное ржание: конь напоминал, что его надо расседлать и накормить.

Далеко вдали, на горизонте, виднелась крепость Аль-Баар, которая оказалась ему не по зубам. А это что за пыль? Похоже, конный отряд! Вот они, верные подданные, которые не бросили своего короля в беде! Они будут осыпаны подобающими милостями, а он, уже сегодня вновь обретет власть и силу!

Томас Мясоруб сел на землю, обхватил руками колени и стал ждать.

* * *

Конники догнали его уже в сумерках. Это оказался Уйгуз Дадай со своим летучим отрядом. Горели факелы, блестели копья, действовали найманы, как всегда слаженно и четко. Мясоруб отметил, что Дадай единственный командир, который сохранил целостность подразделения. Но в сердце неприятно кольнуло. Томас предпочел бы, чтобы его догнали немецкие рыцари, зиары или египтяне… Хотя и среди них много недовольных…

Свирепые найманские лошади окружили короля кольцом, как волки добычу. И взгляды всадников из-под лохматых шапок сверху вниз, не были похожи на взгляды подданных. Скорей, на занесенные для удара копья. Холодные, бездушные, опасные.

— Сейчас ты не пьян, Мясоруб? — И речь Уйгуза Дадая была недопустимо дерзкой. — Теперь Железный Змей не кажется тебе сказкой?

Томас вскочил на ноги, схватил меч, рывком вырвал клинок из ножен.

— Как смеешь ты говорить с королем, сидя на лошади?! — зарычал он, и бликующая в желтых огнях факелов сталь описала круг над его головой. — Да еще в неподобающем тоне! На колени, или я срублю тебе голову!

В ответ раздался оскорбительный смех.

— Твой палач Руфус много раз хотел срубить мне голову. Но что-то я его здесь не вижу! И твою стражу не вижу, и твое войско! Куда ты дел войско, Мясоруб?

Меч со свистом описал еще один круг.

— Ты забыл, презренный, что я твой король!

Уйгуз Дадай поднял коня на дыбы, Мясоруб попятился.

— Не король ты мне! Ты пропивший мозги мясник! Мой брат Орчин был прав. А без мозгов нельзя выигрывать битвы…

На губах Мясоруба выступила пена.

— Зря я не освежевал тебя вместе с братцем! Теперь ясно, что вы были в сговоре! Что ж, слазь с коня, сразимся один на один, как положено мужчинам!

Уйгуз Дадай развернул копье тупым концом вперед.

— А разве ты сражался с Орчином один на один?! Разве ты дал ему оружие?! Разве оставил хоть один шанс выжить?!

Древко копья сильно ударило Мясоруба в грудь. Он покачнулся и попытался защититься мечом, но тяжелые удары посыпались со всех сторон. Меч вылетел из рук и косо воткнулся в склон, упруго покачивая рукояткой. Удар, еще удар, еще и еще… Мясоруб упал на землю, подтянув колени к животу и пытаясь закрыть голову. Несколько всадников спрыгнули с коней, схватили за руки и за ноги, сноровисто надевая и затягивая веревочные петли.

— Что… Что… вы делаете? — с трудом выговорил он.

— То, что делают с предателями, убийцами и ворами! — холодно сказал Уйгуз Дадай. — Ты украл королевское звание, убил много верных и хороших людей, ты предал свое войско. И за это мы прокатим тебя на наших лошадках…

— Постой… Не надо… Я заплачу за твоего брата…

Веревки привязали к седлам четырех коней. Они нетерпеливо перебирали копытами и зло ржали.

— Я скажу тебе, где спрятаны сокровища! Ты станешь богатым…

Уйгуз Дадай поднял кулак навстречу поднимающейся зловеще-багровой луне.

— Кровь не смывается золотом! — он резко опустил руку, будто рубанул саблей.

Дикие найманские кони рванулись в разные стороны… Раздался отчаянный вопль Мясоруба и тут же оборвался, потому что свирепые звери разорвали его на четыре части.

Пир победителей

В огромном зале ярко светили сотни свечей, громко играла восточная музыка, десятки танцовщиц гибко извивались в пластичных сладострастных танцах. В резных подставках из слоновой кости курились ароматические палочки, их пряный запах смешивался с крепким табачным духом кальянов, которые с важным видом курили двадцать усталых марбеков. Они возлежали на коврах и маленьких подушечках, позволяющих удобно расположить усталые члены, возле каждого сидела прекрасная юная дева, и если степень прекрасности варьировалась в пределах, определяемых субьективными восприятиями, то юность здесь понималась вполне определенно: всем прелестницам было по пятнадцать-шестнадцать лет. Они старательно угождали своим повелителям: поправляли подушки, раскладывали по тарелкам еду, разносимую многочисленными слугами, и даже затягивались горьким табачным дымом, не давая кальянам погаснуть. Двадцати морпехам повезло: они остались целыми и невредимыми, принимая все почести, положенные победителям.

Каждый получил богатый подарок — дорогой халат, кинжал или саблю с самоцветами, тюрбан с драгоценным камнем… Им повезло больше, чем некоторым: четверо погибли, пятеро получили ранения и сейчас лежали в палатке под присмотром фельдшера Руни и придворного лекаря халифа. Сам Аль-Хасан сидел в отдалении рядом с капитаном Маккойном и вел с ним тихую беседу через Макфлая, который сидел между ними. Чтобы голоса пробивались сквозь музыку, они поочередно наклонялись к волосатому уху Макфлая, отчего создавалось впечатление полной духовной близости между этой троицей.

— Мои люди собирают все доспехи, пробитые твоими молниями, как ты и хотел, — сказал халиф. — Потом их расплавят и выкуют новые…

Маккойн кивнул. Он был озабочен и о чем-то напряженно думал.

— Павшие марбеки будут преданы земле со всеми почестями, в соответствии с вашими обрядами, — продолжил Аль-Хасан.

Капитан помедлил, но все же кивнул еще раз. Из тринадцатого века никак не доставишь тела в расположение части, как требует боевой устав корпуса морской пехоты.

— Как только ты примешь мусульманскую веру, я отдам тебе свою дочь, как и обещал, — завершил свою речь халиф.

— Столь важное решение предстоит хорошо обдумать, — сказал в ответ Маккойн.

Предложение изменить веру было для него неприемлемым. Еще более неприемлемым, чем предложение изменить присяге или уставу. Но он знал, что на Востоке нельзя резко отказываться. Лучше уклониться от обсуждения проблемы или отложить ее на потом и заволокитить…

— Мне надо посоветоваться с Железным Змеем. И нашим хозяином.

Халиф провел руками по лицу, будто умываясь, потом сложил ладони перед грудью.

— Неужели ты спросишь совета у самого…

Он не осмелился произнести великое имя и только робко указал пальцем наверх.

Маккойн кивнул.

— Ты великий воин, Шон-Магой, — сказал Аль-Хасан, откидываясь на мягкие подушки. — И твои воины тоже. Каждый из них получит мешок золота и все, что я обещал. Но этого мало…

Халиф выразительно выкатил глаза на Мако.

— Я хочу предложить вам хорошую службу. Вы будете моей личной армией. Сегодня же особым указом я дарую вам сорок лиг лучшей земли в долине Евфрата, а также по сорок лиг в каждой из стран, которые мы общими усилиями сумеем присоединить к Великому Багдадскому халифату. Я уверен, что не пройдет и полгода, как халифат с помощью Аллаха и вашего оружия распространится на весь цивилизованный мир. Прекратятся войны, уйдут в прошлое варварские обычаи, везде будут процветать науки и искусства, наступит золотой век человечества. И в этом благословенном мире вы, мои марбеки, будете занимать самое привилегированное положение, какое только возможно. Сможете иметь по сто, по двести жен, а ваши дети будут расти среди любви и покоя…

Капитан склонил голову.

— Спасибо за щедрое предложение, солнцеподобный халиф! — учтиво проговорил он. — Я обдумаю и его. И посоветуюсь, сам знаешь с кем…

Принесли шашлык, и Аль-Хасан принялся с аппетитом рвать крепкими белыми зубами горячее мясо. Музыка играла все громче, в разных частях зала вспыхивал смех, раздавались визги женщин. Маккойн сидел хмурый, он не хотел веселиться и не мог ничего есть. Хотелось выпить, чтобы расслабить напряженные нервы, и еще, пожалуй…

Капитан наклонился к Макфлаю:

— Спросите у него, где та девушка, которая была со мной в прошлый раз? У нее еще выкрашены в разные цвета пальцы на ногах…

Макфлай вытаращил глаза:

— У кого спросить? У халифа?!

— Ну да! Он же тут хозяин!

— Невозможно! — Профессор затряс головой, так что заколыхались щеки. — За такой вопрос он посадит меня на кол!

— Хорошо. Тогда просто скажите ему, что я ухожу, ибо мне надо срочно поговорить с Железным Змеем!

Маккойн встал и, не обращая ни на кого внимания, через гремящий весельем зал направился к выходу. Справа раздался визгливый бабий смех. Он повернул голову. У стены, поджав по-восточному ноги, сидел Санчес в золоченом халате, тюрбане с изумрудом и с богато изукрашенным кинжалом за поясом. Его обнимали сразу две юные красавицы, и ему было хорошо. Капитан вышел на улицу.

С черного купола неба равнодушно взирали на Аль-Баар крупные звезды. Было прохладно. В чистый степной воздух вплетался запах гари, пороха и солярки. В жилых кварталах горели костры, и пахло пловом. Там тоже играла музыка, и царило веселье. Лагерь морпехов сегодня не охранялся: они были героями-освободителями, и вряд ли стоило чего-либо опасаться. К тому же в Средневековье трудно соблюдать обычный ритм службы. Капитану Маккойну еще предстояло решить, как с этим быть. Ему вообще предстояло много обдумать.

Он зашел в санитарную палатку. Руни играл с Шарки в карты. Остальные раненые спали.

— Все нормально, капитан, — доложил фельдшер. — Через пару-тройку дней ребята вернутся в строй.

Капитан зашел в свой штаб. Нашел бутылку с виски и прямо из горлышка изрядно отхлебнул. Не отпускало. Средневековье, битва с варварами, убитые стрелами ребята… Слишком много для нескольких дней! Он достал стакан, налил половину, выпил… Как будто кока-кола… Как вообще можно оказаться в тринадцатом веке? Может, это все ему снится? Или его убили?!

Капитан Маккойн крайне редко напивался. Последний раз — когда разбилась Лейла. Но сейчас он хотел напиться и вынырнуть в какой-то иной реальности. Например, сразу после высадки в Фао…

Когда он анализировал все происшедшее, получилось, что они перенеслись в прошлое после землетрясения. Точнее, после взрыва фугаса. В 14.06 эта заварушка началась, а в 14.35 все было уже кончено… Он сопоставил показания часов каждого морпеха, и оказалось, что дальше всех в то, их старое время забрался Шон Смит. И Шон, хотя и нехотя, рассказал, что там было… Уничтоженный, взорванный и расстрелянный взвод — вот что! Как сказал Умник — Прикквистер, если бы они не провалились во временную щель, то видение Шона стало бы реальностью. И никто из них не уцелел… Но что это за щели такие, через которые можно попасть в прошлое без всякой машины времени, которую показывают в крутых кинушках?

Виски в бутылке заканчивалось, когда полумрак у входа в палатку сгустился и колыхнулся.

— Стоять! — рявкнул Маккойн.

Он сам не мог бы обьяснить, каким образом вместо бутылки и стакана в его руках оказались «кольт» и фонарь. Яркий луч осветил тонкую темную фигуру. Сразу стало ясно, что она не представляет опасности. Мелодичный женский голос сказал что-то на незнакомом языке, но со вполне знакомыми интонациями. Капитан встал и, опустив пистолет, шагнул навстречу. Многозначительным жестом вошедшая обнажила лицо, и на Мако в упор глянули раскосые, карие глаза принцессы Гии…

Глава 6

Обратная дорога

Аббасидский халифат. Усиленный взвод на марше 2

Из выхлопных труб танка прет жирный дым, который оседает на идущих сзади машинах, на одежде и лицах морпехов тонкими хлопьями, похожими на какой-то чертов пух. Смит включал стеклоочистители, и они скребли по бронированному плексигласу, сгребая вправо-влево черную муть, но стекло все равно мутнело, как если бы на нем растирали пригорелые блины. Глина, эх, глина Междуречья!.. Прибитая тысячами ног — чаще всего босых и грязных, в лучшем случае — обутых в сыромятные сандалии, тысячами лошадиных копыт, подкованных грубым средневековым железом, она испуганно проседает под тяжестью пятитонной боевой машины, тяжестью двадцать первого века. Железный Змей шествует, силы небесные! Иногда где-то в глубине глина проседает, и «Лейви» тяжело ухает вниз, а Смит в сотый раз ударяется о резиновый амортизатор, предусмотренный здесь специально для водительских лбов. Но это ерунда, машина легко преодолевает такие детские препятствия и ползет, ползет себе дальше.

Двигаться на восток куда веселее, чем на запад. На востоке — Багдад, город тысячи и одной ночи и миллиона удовольствий. Каждая миля, приближающая к нему, выглядит зеленее и благополучнее, чем предыдущая. До вечернего привала морпехи проехали четыре селения, нанизанные, словно бусины, на пыльную дорогу. Беленые стены, просторные рыночные площади, а в самом последнем, четвертом, Макфлай с восторгом показывал на какие-то низкие квадратные колодцы, которые, по его словам, свидетельствовали о наличии системы скрытой канализации. Правда, людей там, как и в Муммаке, увидеть им не удалось. Никто не решился выйти навстречу Железному Змею. На льняных полотенцах, расстеленных вдоль дороги, лежали подношения — связанные барашки, фрукты, пироги, огромные куски коричневой халвы, — которые говорили о том, что жители живы и здоровы и наблюдают сейчас, наверное, за колонной из какого-нибудь безопасного места.

Что же они видели? Чудовище со стальным членистым туловищем, у которого голова с хоботом и тяжелый широкий хвост. Или у кого-то все-таки хватило соображения разглядеть здесь творение рук человеческих? Об этом можно было только догадываться. Смиту, если честно, нравилось чувствовать себя частью страшной легенды. Он злился на Джелли и других морпехов, которые во время марша через селение спрыгнули из грузовика, чтобы по-быстрому отлить в канаву с помоями. Они, по его разумению, разрушали магию, низводили их до уровня обычных земных существ — ведь не может же высшая сила заниматься естественными отправлениями, при этом еще гогоча и стараясь плевками попасть в ящерицу, греющуюся на придорожном камне… Хотя с другой стороны — в штаны ведь тоже дуть не станешь, верно?

Ночевали в открытом поле, на вершине плоского холма, поросшего уже не колючкой, а обычной травой, похожей на наш дикий овес. Разожгли костры, жарили насаженную на штыки баранину, разговаривали, рассказывали анекдоты. Настроение у всех было приподнятое и немного нервозное. В ночи раздавался бабий смешок Санчеса и жеребячье ржание Джелли.

— Конечно, было бы надежней сразу забрать свое золото… — сказал Санчес.

Он сидел в богато расшитом халате, тюрбане, с кинжалом за поясом и жадно обгладывал баранью лопатку. Бараний жир стекал по его подбородку на драгоценную ткань, а с рук попадал в широкие рукава. Это сержанта не смущало. Другие морпехи тоже ходили с золотыми кинжалами и саблями, которые мало сочетались с формой морской пехоты. Но капитан Маккойн смотрел на эти нарушения сквозь пальцы.

— …то, что у меня в руках, уже никто не отберет обратно! А когда вместо богатства одни обещания, то еще неизвестно, превратятся ли они во что-нибудь… Как бы не обул нас этот Хасан!

— Откуда в этой окраинной крепости столько золота? — разумно произнес Прикквистер. — Сокровищница халифа в Багдаде, там мы все и получим. А что касается обмана, то халиф — это все равно, что наш президент. Ты бы поверил на слово президенту?

Санчес помедлил с ответом — то ли потому, что обдумывал, то ли потому, что пережевывал баранину. Скорее, конечно, по второй причине.

— Нашему президенту поверил бы, — наконец произнес он. — Но если бы это не касалось мешка с золотом. Точнее, моего мешка с золотом!

Он опять разразился своим бабьим смешком, следом заржали Джелли и Фолз, и эти звуки донеслись до «штабного» костра.

— Что вы там говорили про алгоритм победы, профессор? — вспомнил вдруг Маккойн.

Здесь, кроме капитана сидел лейтенант Палман и четверо штатских специалистов. Почти все занимались тем же, чем и все остальные — жарили мясо.

— Помните, в первый день, во дворце у Аль-Хасана?

Макфлай усмехнулся. Он насадил несколько кусочков баранины на винтовочный шомпол, установил его на рогатки и медленно прокручивал.

— Конечно, помню. Любое событие имеет свою логику, если ее понять, можно моделировать аналогичные ситуации…

— И что? — без особых эмоций спросил капитан.

Жир с мяса капал в костер, вызывая яркие трещащие вспышки.

— Ничего особенного, — пожал плечами Макфлай. — Мы изучили все великие битвы мировой истории. И данные каждой заложили в компьютер. Количество бойцов в армиях, командиры, стратегия и тактика действий, потери каждой стороны…

— Кто «мы», профессор? — быстро спросил Грох.

Он не жарил мяса, а держал на коленях открытую коробку с сухим пайком.

— Таким образом действительно можно найти рецепт победы? — заинтересовался Кенборо.

— Для начала, надо уложить их все в определенную схему! — кивнул Макфлай. Вопрос Гроха он пропустил мимо ушей. — Надо сказать, что большинство сражений приводятся к среднему знаменателю. Но не все! Есть субъективные и объективные отклонения. Ну, например, при Бородино победил Наполеон, но почти все русские считают, что победу одержал Кутузов! У них даже песня про это есть: «Недаром помнит вся Россия про день Бородино!» Зачем помнить день поражения?

— У русских загадочная душа, — с видом знатока кивнул Чжоу.

Он тоже не жарил баранину и не собирался ее есть. Выяснилось, что он вообще вегетарианец. Хотя плов у айраков жрал, только мясо выбирал — какое же это вегетарианство?

Макфлай опять не обратил на его реплику ни малейшего внимания.

— Или взять знаменитое Ледовое побоище 1242 года, в котором русские якобы разбили объединенное войско Тевтонского и Ливонского ордена, а также датских крестоносцев. Но оказалось, что на дне Чудского озера нет ни одного! Повторяю: ни одного рыцарского доспеха! А потом выяснилось, что никакой битвы не было вообще, была обычная драка! Семь немецких рыцарей путешествовали по России, их сопровождали шестьдесят слуг, и местные крестьяне действительно поколотили чужаков досками и оглоблями! Вот и все!

— Эта история попала даже в книгу рекордов Гиннесса! — вставил всезнающий Чжоу.

Кенборо кивнул. Грох молчал, внимательно рассматривая Макфлая.

— А есть объективные несоответствия, — продолжал тот. — Например, в 1915 году в бою под Ипром погибло пять тысяч человек и десять тысяч серьезно пострадали. Это явно неадекватно масштабу сражения. Но объясняется все просто: немцы применили отравляющие газы — 168 тонн! Про иприт, надеюсь, все слышали? И когда узнаешь это, все становится на свои места!

Красные отблески костра придавали лицу Макфлая зловещий вид.

— Или битва при Марафоне в 490 году до нашей эры: потери афинян 192 человека, а со стороны персов — 6400 жертв! Как это может быть?

Кенборо, обжигаясь, надкусил свой кусок.

— И как же? — пробурчал он с набитым ртом. Щеки австралийца лоснились.

— Оказывается, греки применили новую тактику: небольшой отряд афинян медленно сокращал дистанцию, а последние 100 метров пробежал изо всех сил! Как раз дистанцию, на которой поражали стрелы персидских лучников! Они завязали бой, а тут подоспела конница и основные силы…

— Не пойму, к чему вы клоните, — капитан Маккойн тоже приступил к еде, только он отрезал кусочки мяса ножом, а потому не перемазал лицо жиром.

Макфлай многозначительно приосанился:

— А вот с Аль-Бааром было все непонятно. Куда делась армия Томаса Жестокого? Какой такой Железный Змей? Почему на месте сражения найдено так мало погибших?

— Ничего себе, мало! Только я прикончил около сотни! — сказал Палман. — А еще два бэтээра и пулеметчики…

— Что такое сотни, когда в бою участвуют десятки тысяч? Это ничто! — Махнул рукой Макфлай. — А разгадка оказалась очень простой: психологический эффект! Войско было уничтожено не стрелами и не мечами, а страхом! И это открытие сделал я! Не Гильямсон, не Бернард, не Локвуд, а я — Макфлай!

— Так есть Алгоритм Победы или нет? — не отступал Маккойн.

Он был очень последовательным. Но профессор уклонился от прямого ответа.

— А есть Философский камень? Или Эликсир молодости? Все считают по-разному, и рукописи толкуют по-разному… Понятно, что точно никто не знает!

Маккойн разочарованно скривился:

— Значит, все это треп!

— Не все! — вмешался Палман. — Железный Змей — это наша бронетехника, марбеки — это мы, морские пехотинцы! Хотя профессор и это считал трепом!

— Виноват, тут я действительно ошибался! — покаянно кивнул Макфлай. — Но теперь я опубликую статью, что марбеки действительно существовали и что это действительно отличные воины…

— Где вы ее опубликуете, профессор? — усмехнулся капитан. — Можно поинтересоваться?

Макфлай растерянно почесал затылок:

— Действительно, журнал «Мировая история и археология» откроется спустя семьсот лет…

Он махнул рукой.

— Вы, оказывается, хорошо знаете русскую историю «коллега» Макфлай, — ядовито сказал Грох. — Тем более что к археологии военная стратегия отношения не имеет… Так на кого вы работаете? И с кем? Кто это «мы»?

Макфлай на миг замялся, но потом махнул рукой еще раз:

— Вы очень любознательны, коллега Грох! Но я не русский шпион. И вообще не шпион. Я работаю на Пентагон — отдел планирования и военной стратегии. Конечно, это секретная миссия, и, если бы мы не оказались в Средневековье, я бы вам, конечно не признался. Однако, герр Грох, у вас навыки прирожденного контрразведчика!

Грох и Макфлай обменялись многозначительными взглядами. Кенборо и Чжоу — тоже.

— Подождите, подождите, — вдруг включился Палман. — Это что же получается? Значит, это мы разбили крестоносцев и помешали превратить Ирак в один из процветающих штатов США?

— Получается, так, — кивнул Макфлай.

— Значит, мы воевали против своих интересов? Сами против себя?!

— Получается, так. Но я в этом не виноват! — Профессор встал, осмотрел свой шомпол с зарумянившимися кусочками мяса, удовлетворенно кивнул и вместе с ним отправился к солдатскому костру.

Там шел оживленный разговор и раздавались взрывы веселого смеха. При его приближении морпехи смолкли.

— У вас веселей, — сказал профессор и, присев возле огня, принялся обгладывать мясо с шомпола. — Хотите расскажу про Багдад?

— А че… Конечно. Нам же там жить…

— Так вот, Багдад задумывался основателями как модель Вселенной. Там радиальная планировка, купола дворца халифов выкрашены в зеленый цвет, и там есть волшебный золотой всадник, который предупреждает правителей о приближении врага, — Макфлай сел на своего конька, даже жевать перестал.

Морпехов, правда, больше интересовала индустрия развлечений. На что профессор сказал, что это дело у них было поставлено на широкую ногу. Правда, главным развлечением в эпоху Аббасидов считалось ратное дело. Зимы здесь мягкие, так что воевать при желании можно круглый год, без перерыва на зимовку. Европейские правители были лишены такого удовольствия.

— В гробу я видал это ратное дело, — сказал Джелли. — По вечерам же они как-то отжигают ведь? В смысле — винчик, девочки, картишки?

— Мусульмане не пьют вина, дубина, — ответил ему Салливан. — Книжки читать надо.

— А вот это не факт, — сказал Макфлай. — Арабы — хитрый народ. Они по-разному трактуют слова Мухаммеда. Тот говорил: первая же капля вина способна убить того, кто его выпьет. Хитрецу достаточно просто выплеснуть на землю первый глоток, а потом спокойно выпить остальное. К тому же пророк говорил о вине, а есть еще арак, местная водка…

— А еще — косячок, — добавил Джелли.

— Я тебе этот косячок об глаз затушу, — пообещал ему Санчес. И озабоченно спросил: — Ну, а насчет баб-то, у них, надеюсь, нет запретов? Гаремы и все такое прочее. Это же не сказки, как я понимаю?

— Какие сказки? — возмутился Джелли. — Хасан нам обещал самых лучших телок в Багдаде! По десять штук на брата! Неужели наврал?

Макфлай рассмеялся:

— Думаю, здесь все будет в порядке. У самого халифа в гареме около тысячи девушек. Поэтому он легко выполнит свое обещание.

— Хо! — разошелся Санчес. — Уж мы найдем, чем их удивить! У них же там этот… культ повиновения, что ли? Что хозяин сказал, то и делают? Я своим подстилкам спину до костей сотру!

— Смотри, как бы они тебе ничего не стерли, эти десять шахидок. Такого жару зададут, что на женскую половину и не зайдешь! — подал голос механик Барт.

— Что-о? Они — меня?! Да они в своем замшелом тринадцатом веке, наверное, одну только позу и успели толком выучить! Они даже «Глубокую глотку» не смотрели!

— В общем-то, мистер Барт прав, — перебил его незаметно подошедший Люк Чжоу. — По части плотских утех наложницы халифа, уверен, дадут фору любой элитной проститутке в нашем Нью-Йорке. Гарем — это ведь не просто сборище самок, это университет жен, высшее учебное заведение со своими квалифицированными преподавателями, мощной исследовательской базой, если хотите… Думаю, вы ничем их не удивите, мистер Санчес… — Китаец улыбнулся. — Разве что своим рвением, конечно…

Прикквистер весь вечер молчал. Он был подавлен перспективой остаться здесь навсегда. А отчий дом? А родные и близкие? А Сара? Еще человек пять-шесть разделяли его настроение. Но основная масса матросов радовалась такому сказочному изменению своей судьбы.

Утром выступили затемно, а еще до дневного привала вступили в долину Евфрата, границу которой четко обозначали заросли финиковых пальм, тянущиеся до самого горизонта. Словно приветствуя морпехов, небо пролилось коротким ласковым дождиком, пыль прибилась к дороге.

За обедом Хэкман и Салливан о чем-то заспорили. Прислушавшись, Смит понял, что речь идет о каком-то участке долины, который начинается от горы с плоской вершиной, виднеющейся на северовостоке. Где-то там находились земли, которые халиф обещал отдать морпехам в вечное пользование.

— Здесь надо вышки ставить и качать нефть! — сказал Хэкман, показывая в сторону вроде бы подаренной земли. — Это надежней, чем золото. Золото заканчивается, а нефть — никогда!

— Зачем она нужна, эта твоя нефть? Я тогда еще сказал, что мы с Малышом Шарки на пару гору забиваем! Что, не так? Фолз, ты же рядом сидел, подтверди! — заорал Салливан.

— Было дело, — охотно подтвердил Фолз. — Но где твоя гора — это вопрос!

— Барух говорил: Столовая Гора, а за ней сразу речушка! — горячо вмешался Шарки, очень возбужденный. Он почти совсем оправился от раны.

— Я ж замок там хотел поставить! Мы с Шарки уже распланировали все: где какая башня, где бассейн, где гарем! — Салливан обижался так, словно ему уже подарили землю, а теперь отбирали любовно построенный и отделанный замок.

— Даже название ему придумали — «Райские кущи»! Ничего, а?.. Ахмед, слушай, как будет по арабски «райские кущи»?

Хэкман все это время только переводил взгляд с Салливана на Шарки и все больше краснел. Наконец, не выдержав, взревел:

— Назови его лучше «Бордель тети Салли»! Хитрожопый какой выискался! Про твой замок никакого разговора не было! Не было! Я не слышал ничего! Да и на фиг он нужен, если в долине нефти полно!

— Да откуда ты взял про свою нефть? Нефтяной король нашелся! Кто может знать, что там, под землей?

— Ну, умные люди знают, — негромко вставил Фолз и подмигнул сидящему рядом Джелли. — Кто-то сказал, что в двухтысячном году там, рядом с горкой, нефтяных вышек видимо-невидимо понатыкано было.

— А кто это сказал? — поднял голову Миллер.

— Прик сказал, — уверенно заявил Джелли.

— Ничего я не говорил! — возмутился Прикквистер. — Не видел я там никаких вышек, я в тех местах и не был ни разу!

— Значит, кто-то другой сказал.

— Сука ты, Салливан! — резюмировал Хэкман. — Ради своего интереса всех кинуть хочешь!

— На горе строить надо, там всегда ветерок продувает и вид красивый, — подсказал Фолз.

— Вот и правильно! — одобрил Миллер. — Замок на горе, вышки внизу. О чем тогда спор, матросы?

— Умные больно! — продолжал скандалить Салливан. — А как на нее лезть, на эту гору? Пешком? Или на ишаках?

Смит ничего не понимал.

— Зачем вам вообще эти вышки? — встрял он. — Какой от них толк? Двигатели внутреннего сгорания только через семьсот лет появятся…

Все, кто сидел рядом, почему-то рассмеялись, даже мрачный как туча Хэкман скривился в усмешке.

— Ты, Смит, с какой Луны свалился? — спросил он. — Вон, Барт уже через год собирается открыть первую очередь по производству мотоколясок. Он у нас будет первый в мире автогигант, забил место на рынке.

Смит выслушал его с открытым ртом и от неожиданности тоже рассмеялся. Вечно чумазый Барт — производитель мотоколясок?

— Так ведь нужен металл, нужны станки, чертежи!

— Ерунда. У Андерса в отделении есть пара рукастых ребят, которые секут в технической документации, а Грох поклялся, что помнит наизусть все месторождения бурого железняка в этом регионе. Так что не переживай, Смит, завоюешь себе кусок мира и будешь рассекать с красавицами на лимузине по побережью!

— А ты нефтеперегонный завод построй, Смит! — осенило вдруг Прикквистера. — У тебя же опыт есть — сам рассказывал, что батя самогон гнал! Тоже будешь деньги грести лопатой!

Морпехи опять возбужденно загоготали, забыв на время свои разногласия, но, заметив приближающуюся фигуру капитана Маккойна, неохотно притихли.

— Где караульный? — спросил Маккойн, остановившись напротив догорающего костра, на котором в очередной раз пожарили начинающее надоедать мясо. — Почему не выставлен пост?

— Кто его знает, — развязно ответил Санчес, запахивая свой халат. — Обожрался фиников, может, сидит себе где-то под пальмой…

Маккойн внимательно посмотрел на него. Очень внимательно.

— А что это за тон вы взяли, сержант? Встать!

Санчес приподнялся было, но тут же бухнулся обратно на траву.

— А чего это я должен вставать? — Он с кривой улыбкой посмотрел снизу вверх на капитана. — У меня отдых, я сто шестьдесят километров отмахал с утра…

— Встать, — повторил Маккойн, не повышая голоса. — И снять этот дурацкий халат!

Санчес оглядел присутствующих, ища поддержки, но все как по команде уткнулись в землю, и, делать нечего, с нарочитой медлительностью он поднялся, отряхивая с себя песок, словно для этого и встал на ноги. Но халат снимать не спешил.

Маккойн молчал, глядя на него в упор. Санчес не выдержал его взгляда, отвел глаза.

— Что, наряд вне очереди выпишете, сэр? — пробурчал он. — Или приставите пистолет к голове? Так ведь не факт, капитан, что другим ребятам это понравится. Америку еще не открыли, президента нет, и верховного командования нет. Так что среди нас нет больше старших и младших. Мы — просто компания приятелей, случайно оказавшихся в этом хрен знает каком средневековом году… Я верно говорю, ребята?

Морпехи молчали.

— Если мы приятели, то устав не ограничивает мои действия…

Маккойн шагнул вперед и ударил Санчеса в челюсть. Тот отлетел на несколько шагов и опрокинулся на спину. Несколько секунд он пролежал неподвижно, потом с трудом сел, оглушенно тряся головой.

— Вставай, приятель, давай еще побоксируем! — невозмутимо сказал капитан, грозно нависая над подчиненным. — Я люблю это дело. Просто до сих пор устав мешал…

Санчес подвигал челюстью, будто вставляя ее на место.

— Устав никто не отменял, — хмуро проговорил Санчес и сплюнул кровью. — Вы мне зуб расшатали!

— Если устав действует, тогда другое дело, — проговорил Маккойн, делая шаг назад и складывая руки за спиной. — Тогда быстро привести в порядок форму одежды!

Санчес встал, отряхнулся, снял и свернул халат.

Маккойн удовлетворенно кивнул:

— Америку, может, еще и не открыли, и плевать. Зато у меня есть твой контракт, Санчес. С твоей подписью. И там черным по белому написано, что в случае неповиновения начальству ты лишаешься жалованья, всех премиальных и исключаешься из личного состава корпуса. Так что, если тебе надоело чувствовать себя морским пехотинцем и хочется побыть чьим-то приятелем, то можешь оставить оружие и топать отсюда на все четыре стороны. А твою долю поделят между собой морпехи. И никакого дворца ты не получишь и десяти жен — тоже. Вместо них я подарю тебе ослицу.

Свою речь Мако отчеканил громко и четко, чтобы слышали все. При последних словах многие рассмеялись.

— Все понятно, Санчес? — спросил Маккойн.

Сержант, набычившись, смотрел на ботинки капитана, что-то соображая. Но смех товарищей стал последней каплей. Не поднимая глаз, он, в конце концов, ответил:

— Вас понял, сэр. Сейчас расставлю посты.

— Очень хорошо, сержант!

Если Маккойн и улыбнулся, то незаметно.

Колонна идет дальше. Двигатель «Лейви» монотонно гудит на низкой ноте. БТР идет вперед, наматывая мили на жесткие запыленные колеса. Чем дальше, тем больше приятных открытий ожидает их на пути. Вот виноградники проплыли справа и слева, а за ними раскинулся розово-желтый черешневый сад. Маккойн, дав приказ по колонне снизить ход, отрядил туда шестерых бойцов, и они вскоре вернулись, неся брезентовые пологи, наполненные усыпанными ягодами ветками. Черешня мелкая, раза в два мельче той, что продается в овощных отделах супермаркетов, но невероятно сладкая.

Бозонель. Большой адронный коллайдер

Вместо белых крупинок моющего порошка на полу небольшого закутка теперь рассыпаны микроскопические маркеры мельче и легче цветочной пыльцы. Они и есть, собственно, пыль. «Умная пыль», невидимая пыль. Увидеть ее можно только на экране специального сканера, который фиксирует перемещение каждого из восьмисот тысяч маркеров по миллиметрам и миллисекундам. В потолок и стены вмонтированы широкоугольные видеокамеры, одна из них работает в инфракрасном режиме. Зашел было спор о том, нужен ли инфракрасный режим, и какой от него толк, но Плюи быстро разрешил его, бросив: «Пригодится, надо исключить все случайности!»

Постеры французских и арабских поп-музыкантов со стен содрали, стеллаж с моющими средствами и допотопный шкаф с ведрами и швабрами выкинули в коридор. Больше ничего в каморке уборщика не было. Серый бетонный куб с глазками камер и рассыпанными на полу невидимыми маркерами. Идеальная чистота.

Сам сканер-фиксатор установлен в операторской на 26-м уровне, рядом с главным пультом управления. Пришлось потеснить старшего техника, здесь было его рабочее место — стол и два контрольных монитора. Маркеры рассыпали на всех уровнях, где проходила предполагаемая граница линии проекции. После происшествия с уборщиком все точки пересечения с проекцией «темпорального пятна» — этот звучный термин придумал лично Плюи, хотя как его включить в инструментарий современной физики пока было неясно даже ему самому, — тщательно обследовали, но ничего необычного обнаружить не удалось.

В пресс-конференции, посвященной повторному тестированию, Плюи не участвовал: послал помощника, проинструктировав — что и как говорить. Пока тот болтал всякие благоглупости о рутинности повторного запуска и формальном уточнении полученных результатов, научный руководитель проекта стоял за пультом и, как капитан на мостике, руководил последними приготовлениями.

— Закатывайте шары в лузу, ребята! С Богом! — наконец, отдал он команду в своей манере.

Начался предварительный разгон частиц. На всех уровнях ускорителя кипела напряженная молчаливая работа, сотни глаз с напряжением следили за показаниями разгона частиц, сотрудники заново испытывали смешанное чувство восторга и ужаса, словно катились вниз с русской горки в безумном парке аттракционов, рискуя вылететь с рельсового пути и свернуть шею не только себе, не только посетителям этого увеселительного зрелища, но и тем, кто даже не подозревает о существовании подобных аттракционов. Короче — всей Земле. Иными словами, в «Ведьмином Котле» закипала дъявольская похлебка, а варил ее главный повар, неторопливо помешивая поварешкой густую, пахнущую опасностью жидкость.

Плюи сидел перед сканером, впившись глазами в экран. Большую часть экрана занимала россыпь белых точек, похожая на звездное небо, в правом углу непрерывным восходящим потоком плыли цифры, значения координат, каждые тридцать секунд срабатывала «перемотка» и поток ускорялся, превращаясь в зеленый туман.

— На двадцать восьмом! Группа маркеров проскальзывает по оси тридцать шесть градусов! — передал Плюи по внутренней связи. — В чем там у вас дело?

— Так ведь еще ничего не началось, — ответил оператор, дежуривший на 28-м уровне. — Еще бустер не разогнался… Не понимаю.

— Ничего не надо понимать. Проверьте герметичность комнаты. Вентиляцию. Быстро!

— Так вентиляция отключена…

— Значит, отключите в соседнем блоке! На всем уровне!

— Вас понял.

Через несколько минут проскальзывание прекратилось. Маркеры застыли, сложились в узор, который местами и вправду напоминает ночное небо над Северным полушарием. Ну — Орион ведь? Орион. А вот и Плеяды. И даже что-то похожее на Малую Медведицу. Ничего удивительного, закон больших чисел…

— Вышли на ноль восемь ускорения, — доложил дежурный инженер. — Детекторы наготове, ждут команды.

— Открыть контуры! — коротко приказал Плюи.

Со стороны казалось, что его мало волнует, что будет происходить в ловушках детекторов, какие чудеса там случатся, какие колеса истории повернутся по его команде. Но впечатление было ошибочным. Научный руководитель был поглощен происходящим больше, чем когда бы то ни было ранее. Сейчас он казался себе деревенским лекарем, который, составляя желудочные капли, случайно открыл эликсир жизни.

Впрочем, нет, еще не открыл. Но, возможно, откроет.

Аббасидский халифат. Усиленный взвод на марше 2

Все чаще у дороги попадаются колодцы в окружении тенистых пальм и акаций. Они прикрыты от пыли деревянными щитами, а рядом вкопаны скамьи для отдыха, ожидающие уставших путников. Вода здесь жестче и вкусней, чем на западной равнине, на скамьях стоят глиняные кружки и кувшины. Смит понимает, что они достигли зоны устойчивого благополучия.

Но перед очередной деревушкой — куча какого-то окровавленного тряпья на обочине. При приближении колонны с нее взлетели вороны и коршуны, брызнули в стороны стремительные рыжие тени — то ли шакалы, то ли деревенские собаки. То, что они приняли сперва за тряпье, оказалось истерзанными, обглоданными животными и птицами трупами. По остаткам мохнатых шапок, валяющихся рядом, определили, что это бежавшие конники Мясоруба, которые, вероятно, попытались получить в деревне приют и пищу, но нашли только смерть. Всезнающий Макфлай показал на низкий столбик, вкопанный рядом, и сказал, что это специальный знак, запрещающий хоронить эти трупы. Всадников было двое, их, скорее всего, забили камнями и бросили здесь на съедение животным и птицам…

Но Багдад ожидал их впереди — не тот сумрачный, одетый в хаки саддамовский Багдад, пылящийся на задворках цивилизованного мира, а Багдад золотой, цветущий, Багдад на пике своей славы, город Аладдина и Синдбада. Смит хорошо помнил диснеевский мультфильм про Аладдина, хотя смотрел его еще пацаном… кажется, лет десять назад? На каждом углу тогда можно было услышать: «Твои друзья умеют делать так? А твои друзья умеют делать этак?..» — и маленький смуглый то ли индиец, то ли пакистанец, который учился в одном классе со Смитом и носил дурацкую кличку Глина, вдруг превратился в Принца Али и стал пользоваться успехом у девчонок. Смит усмехнулся. Невероятно, но факт… А принцесса Жасмин? Огромные карие глаза, нос с еле заметной горбинкой, тонкая осиная талия? Кто из американских мальчишек не был влюблен в нее?

Да, и все поголовно мечтали о Джинне и волшебной лампе. Каждый мечтал заполучить себе целый мир, «целый новый мир», как пелось в другой песне из мультика…

Сбылось, думал Смит. Вот так, нежданно-негаданно, сбылось самое невероятное. Не мешок долларов, не должность топ-менеджера и не новенькая черная «Ламборджини-мурселаго» (ха-ха, какая ерунда!). А — огромный мир, которым Смит может распоряжаться и который может менять по своему усмотрению. Ну, не только по-своему, конечно… Они вместе могут его менять. Уже меняют. Пытаются. Интересно, получится ли у Барта наладить производство техники 21 века здесь, в Средневековье? Хватит ли знаний, упорства?.. Должно получиться. Все-таки у них здесь подобралась неплохая компания — вон, даже четверо ученых есть… Так что и головы есть, и руки. Все получится.

Вот только домой вернуться не удастся, подумал Смит, и сердце его на мгновение болезненно сжалось. Он попытался представить себе, что больше не увидит свой дом, отца и мать, никогда не выйдет вечером на веранду, чтобы выпить пива с друзьями…Кстати — есть ли у арабов пиво? Если нет, они с Приком вполне могли бы открыть небольшой пивной заводик… Нет, представить почему-то не получалось. Будто заслон какой-то в мозгах. Да и нет смысла стараться. Зачем? Все придет само собой в свое время.

…Даже дорога стала менять свой цвет с охристо-красного на серый. Они опять оказались в низине, похожей на глубокое блюдце, полтора десятка миль пути расстилались перед Смитом, как на ладони, и он видел, что на выходе из низины дорога выглядит несколько иначе. Она уже не извивается, обходя каждый пригорок, а бежит на восток стремительной прямой линией. И — да, точно, — такое впечатление, будто там, на выходе из низины, она покрыта то ли сероватым булыжником, то ли чем-то еще.

Вот и отлично, подумал Смит. Значит, прав Прикквистер, и айраки в старые времена и вправду что-то такое умели. Это они уже сейчас разучились… «Нет, — тут же поправил себя Смит. — Не сейчас, а — в будущем». Его «сейчас» находилось в тысяча двести каком-то году (кстати, надо будет обязательно уточнить у Макфлая или кого-то еще, какой нынче год), и к этому надо привыкнуть раз и навсегда. Здесь его новый дом — да, да, никуда от этого не денешься, — и этот дом надо обживать, чем скорее, тем лучше. Смит даже заерзал на своем сиденье, словно торопясь скорее начать процесс обживания.

Да, кстати: дом. Если этот дед Хасан не наврал, то он, Шон Смит, теперь весьма и весьма влиятельный и богатый человек, которому полагается чуть ли не собственный дворец. Это на первое время, конечно, а позже, когда они пройдут маршем по всему Востоку и всей Европе, он сможет выбрать себе абсолютно любое жилье. Скажем, римскую виллу на Апеннинах. Или замок во Франции. Ха… Да, и еще жениться на какой-нибудь симпотной королеве. Да что там королева — у него будет целый гарем королев!..

Король Смит Первый. Или нет, королей, кажется, величают не по фамилиям, а по именам. Значит — Шон Первый, король Франции. А Прик будет королем Испании, чтобы по соседству и чтобы в любой момент можно было нагрянуть в гости на рюмочку кальвадоса.

Смит даже рассмеялся в голос — до того забавно это звучало. Шон Первый. Шон Первый… Значит, никаких войн не будет, потому что они, морпехи, станут королями всей Земли и будут только выпивать вместе да играть иногда в футбол. Точно, вместо войн они будут устраивать мировые чемпионаты. Каждый наберет команду — и вперед. Здорово. Слушай, ведь это какая жизнь настанет — а?.. Мир, футбол, технический прогресс, вообще благодать. И болезней не будет — у них ведь есть Руни, он в этом кумекает, поручим ему производство всяких пилюль и вакцин в общемировом масштабе… Ага, погоди, так, значит, ни Первой, ни Второй мировой войн не будет. Отлично! И Вьетнама не будет, и 11 сентября, и самой этой иракской войны не будет…

Ради этого не жалко бросить родной дом, честное слово! Нет, все равно жалко…

Двигатель надсадно заревел, Смит переключил передачу.

Нахмурился.

Да, все бы хорошо, но тут имелась одна закавыка.

Если бы все так и получилось, как он только что напредставлял, если бы в самом деле стали они с Приком королями и воцарился бы мир во всем мире, то… его бы сейчас здесь не было. Ну да. Не пошел бы он в морпехи, не приплыл бы в Фао, не трясся бы в своем «Лейви» на дороге в Аль-Баар, где и произошел тот самый переброс во времени… Его бы здесь просто не было!

Рация голосом капитана Маккойна приказала головному транспорту снизить скорость до 25 миль и не отрываться от колонны. Смит даже не сразу понял, что это обращаются к нему, что он и есть тот самый головной транспорт. Вот до чего расстроился. Бросив в микрофон: «Понял, сэр», — он сбавил скорость.

Да, и еще. Если бы все у них получилось, то там, в 21 веке, уж наверняка об этом было бы известно. Какие-то рукописи бы сохранились, фрески, где изображены они с Приком в белых трусах, гоняющие мяч на поле… На крайний случай хотя бы одна из тех мотоколясок, которые Барт собирается выпускать на своем заводе.

Но ведь ничего этого нет. Никаких колясок, никакого средневекового футбола. И не было в истории короля по имени Шон Первый. Во всяком случае Смит о таком не слышал.

И что тогда?

А то, что ничего у них не получится.

Бозонель. Большой адронный коллайдер

— Семьсот девяносто тэв, мсье Плюи, — голос дежурного инженера слегка дрожал.

— Очень хорошо. Продолжаем.

Маркеры застыли на месте, ни малейшего движения, даже в пределах микрона. Что, в общем-то, не противоречило никаким физическим законам. После преодоления порога в 650 тэв некоторые частицы начали испускать свечение — что тоже можно было объяснить… ну, скажем, наличием сильного электромагнитного поля. Другое дело, что светились не все, а лишь некоторые, складываясь в подобие созвездий.

«Ерунда, и это объяснится со временем, — думал Плюи. — Бомбардировка случайными протонами?.. Хотя откуда там взяться протонам… чушь какая…»

— Восемьсот сорок тэв!

— Хорошо, — сказал Плюи с нетерпением. — Продолжайте, продолжайте.

— В прошлый раз мы остановили тест на этом значении…

— Не на этом! — резко ответил Плюи. — На восьмистах пятидесяти. Продолжать!

Он перевел глаза на экран и осекся.

Медленное, густое вращение. Сияющие «созвездия» двинулись по часовой стрелке, двигая за собой остальные маркеры — словно ложка ходила в кастрюле с кипящей ведьминой похлебкой. В динамике послышался голос оператора с 28-го уровня:

— Мсье Плюи, это…

— Я вижу, — ответил руководитель проекта.

На мониторах камер, установленных в комнате уборщика, появилось еле заметное сияние, плоский лиловатый овал.

— Восемьсот шестьдесят тэв, — предупредил старший техник. — Система охлаждения на пределе.

— Не останавливать!!

В операторской уже несколько минут стояла мертвая тишина, и голос Плюи прозвучал громко, визгливо. Но никто на это не обратил внимания. Гул ускорителя нарастал, он тоже поменял тембр, стал каким-то истеричным.

Маркеры вращались все быстрее. Зеленый туман цифр в правой части монитора побелел, а потом превратился в дрожащий светлый прямоугольник. При восьмисот восьмидесяти тэв каморка уборщика вдруг осветилась ярко, празднично…

И все.

Световой овал погас, на экране регистратора проступила широкая тень с дугообразной границей, поглотившая «звездочки»-маркеры. И только в правом верхнем углу цифры продолжали сходить с ума.

Плюи резко выпрямился на стуле, обвел мутными глазами зал.

— Аллилуйя, — сказал он тихо. И громко рявкнул в микрофон громкой связи: — Стоп! Останавливаемся!

Похлебка в «Ведьмином Котле» поспела и выплеснулась в окружающий мир — не только на земной шар, но далеко за его пределы. Во всей проекции «темпорального пятна», словно по железной оси глобуса, произошли физико-химические изменения: мягких грунтов, скальной основы, мантии, магмы, земного ядра и снова мантии, магмы, скальной основы и мягких грунтов, вплоть до поверхности пустынной местности в Ираке, по которой двигался усиленный взвод морской пехоты США. Вся земная структура в этой эллиптической зоне, отброшенная на семь веков при первом запуске БАК, вмиг «постарела» на 700 лет, сравнявшись со всей окружающей твердью. Но этого практически никто не заметил.

Военный спутник, провалившийся во временную щель и пугавший средневековых звездочетов ярким знаком неблагоприятных перемен, на этот раз не попал в темпоральное пятно положительного вектора, а потому вернулся в свое время только через месяц. Данный факт был документально зафиксирован аппаратурой слежения, но объяснить его никто не мог, а многочисленные версии не выдерживали проверок, поэтому все списали на «глюки» приборов, и широкая общественность о нем не узнала.

Если темпоральный луч действительно пронзил всю Вселенную, то в дальнем космосе он наделал массу изменений, но о них, естественно, не узнал ни один человек на Земле.

И только морские пехотинцы из усиленного взвода могли наверняка рассказать о вкусе ведьминой похлебки.

Уборщик

Он и в самом деле рушился — его, уборщика, мир. В голове все смешалось, по жилам бежала не кровь — раскаленная лава, прямо над собой уборщик почему-то видел чье-то грязное мокрое лицо с выкаченными глазами и широко открытым ртом. Он не был способен удивляться или пугаться, он вообще ничего не соображал и просто орал, уставившись на это лицо, ожидая очередной вспышки боли.

Но боль не приходила. Откуда-то прилетел ветер, настоящий вихрь, он рвал одежду, успокаивал обожженное тело, завивал в спирали дым и стекающее по стенам котла масло. Масло под ногами перестало пузыриться, стенки котла остыли, сверху повеяло блаженной прохладой. Снаружи зашумела толпа. Раздавались громкие выкрики:

— Огонь погас! Чудо! Чудо!

— Бесовщина! Некромант потушил костер!

— Дьявол Сахад пришел ему на помощь!

— Некромант вызвал дьявола!…

В зеркале над Клодом Фара отражался перевернутый котел, и он сам — в железном ошейнике и с распяленным в немом крике ртом кружился в медленном танце.

Котел дернулся раз, другой и тоже закружился, издавая тихий колокольный звон. Словно в подтверждение бредовости происходящего, над его краем появилась фигура палача: он беззвучно кричал и размахивал руками — и тоже, тоже летел, летел и кружился, описывая широкие зигзаги вокруг гудящего котла.

«Наверное, я умер», — подумал Фара.

Он посмотрел вверх, протянул руку и дотронулся до своего отражения.

Аббасидский халифат. Усиленный взвод на марше 2

Танк шел впереди, и Смит старательно держал дистанцию — во-первых, чтобы не дышать сизым дымом газотурбинного двигателя, а во-вторых, чтобы не врезаться в скошенный бронированный зад, если Барт вдруг вздумает затормозить. А вот грузовик сзади наоборот — висел у него на хвосте, и это Шона изрядно раздражало.

Сквозь клокотание и рокот мотора вдруг прорвался новый звук, от которого Смит уже успел отвыкнуть, — это колеса заскребли по твердому каменному покрытию. Покрытием, правда, назвать это было трудно, потому что под тяжестью бронетранспортера хрупкий камень почти мгновенно крошился. Сцепление с дорогой стало заметно хуже, и Смит крепче вцепился в рычаги управления.

Да, вот так незаметно они доползли до выхода из низины и сейчас преодолевают небольшой подъем, который Смит наблюдал из глубины «блюдца». Он думал, что дорога покрыта здесь брусчаткой, но это все-таки была не брусчатка, а скорее что-то напоминающее старый выщербленный бетон, в который не доложили цемента. Если бы это был 2003 год, Смит не сомневался бы, что это бетон и есть, притом именно такой степени раздолбанности, какой он достиг при Саддаме Хусейне.

Как только подъем остался позади, налетел ветер, растрепавший кроны придорожных пальм. Ветер, судя по всему, гулял здесь уже давно, просто в низину не задувал. И пейзаж как-то изменился… Выровняв своего «коня» и пустив его легкой рысью по дороге, Смит хмуро уставился на правую обочину, за которой виднелась небольшая роща, буквально ходившая ходуном под порывами ветра. Она напоминала стайку упившихся студенток в зеленых париках, которые отплясывают под бешеное «техно», забыв обо всем на свете.

А потом из-за рощи вдруг вынырнул белый палец минарета, многозначительно указующий в небо, и у Смита перехватило дыхание.

Он видел эту неистовую пляску пальм, видел раньше. И минарет, грозное предостережение неверным… Но это было в другом месте и в другое время!

Вдавленный внутрь люк, похожий на подтаявший шоколад. Запах скотобойни. Окровавленная рука Хэкмана, безкостно вывалившаяся из верхнего отсека. И… Смит схватился за затылок. Нет, затылок пока еще был на месте.

Он не хотел вспоминать те бредовые видения, которые увидел во время землетрясения… Или что это было? Переход в другое время? Хоть так, хоть этак, но он здорово воткнулся головой в приборный щиток и поймал глюки, будто накурился травы. А оказалось, что это совсем не глюки, а то, во что превратилась колонна через несколько минут после того, как они оказались в прошлом. Сейчас все это вдруг заново встало перед глазами: разбитая колонна, расстрелянные широкой очередью тела на дороге, даже сладковато-металлический запах крови, разлитой по перегретой броне, даже он вспомнился так ясно, что Смита затошнило.

Да, это тогда, в том самом кошмаре он и увидел картину, раскинувшуюся сейчас на правой, южной обочине дороги. Он удивился еще тогда, что ветер вдруг затих, а пальмы будто с ума посходили: трясут своими шапками, только листья летят на землю. И минарет торчит, как грозное предупреждение неверным…

Муть какая-то. Мозги свернуть можно.

Но сейчас же он не спит, верно? При чем тут это все? И главное — что делать?

«Главное, главное, главное…» — прыгало в голове.

Главное, вот именно. «Камень!» — вспомнил Смит. Вот что главное. Кусок бетона, который оказался…

— Тревога! Засада! Фугас на дороге!! — вдруг заорал Смит, одновременно нажимая ногой на тормоз, а рукой — на кнопку сирены.

Ирак. Засада 2

— Чего-то я не пойму, как амеры забрали всех в свой этот… воздушный шар? — с вытаращенными глазами Куцый был похож на лягушку. — А танк как? А бензовоз? Да он так горел, что весь бы шар спалил!

Полковник Хашир был выбит из колеи и напуган, но виду не подавал. Командир всегда спокоен, всегда держит себя в руках.

— Баран ты, Бахри! Это же их новое секретное оружие. Они могли нас всех на небо забросить!

— А как…

— Замолчи, дай подумать!

Хашир ходит взад вперед, смотрит под ноги, оглядывает обочину. Дорога, по которой раньше то и дело сновали разболтанные крестьянские пикапы, сейчас будто вымерла. Война высосала из страны бензин и дизтопливо, превратила обычную поездку в опасное приключение, загнала пикапы в глухие дворики. Бывают дни, когда ни одно колесо не потревожит эту дорогу, бывают дни, когда идут нескончаемые колонны, выбивающие последний дух из разбитого бетонного покрытия. Сейчас это не дорога, а поле боя. Сотни гильз, осколки гранат, воронки, трещина поперек… Но ни одной капли крови, ни одной американской винтовки, даже ни одной пуговицы от их формы! Что все это значит? Как это может быть?

С самого утра дует сухой западный ветер, несущий дыхание пустыни и острые песчинки, собирается буря, прогретый воздух над бетонкой мутен и тяжел, вытягивает из людей силы, клонит в дрему. Бойцы Хашира, обессиленно сидят на обочине, время от времени зевают, показывая плохие зубы и металлические коронки. Они похожи на степных лис, принимающих солнечную ванну, лениво гоняющих паразитов, но готовых в любую секунду сорваться в погоню за мелькнувшей мышью. Все молчат. Руки лежат на раскаленных автоматах, не чувствуя боли. У них грубые, привычные к оружию руки. А мозги не привыкли к раздумьям и размышлениям. Была засада, был бой, но все сорвалось. Бывает. Хорошо, что обошлось без потерь. Хотя двоих ребят амеры забрали в плен — это плохо…

— Полковник, а как теперь с Фаридом и Мусой? — в очередной раз зевнув, спросил Ахмед.

Зевки — это нервное. В стрессовых ситуациях усиливаются окислительные процессы, и организму не хватает кислорода. Вот организм и зевает. Но сам Ахмед об этом не подозревает. Зевается — и зевает. Физиология.

Хашир не ответил.

— Полковник, целые фугасы снимать? — подал голос Сирхан. — Еще два осталось.

— Конечно, снимать, и быстро! — раздраженно рявкнул полковник. — Что вы все сегодня дурацкие вопросы задаете? Надо уходить, пока этот шайтан-дирижабль не вернулся! Али, помоги ему!

Бахри, худой, как рыбья кость, в своих синих тренировочных штанах лежал на южной обочине дороги, подобрав под себя ноги. Он первый что-то услышал и поднял голову. Звук не пришел издалека, он зародился где-то рядом, над самой дорогой, будто все время и был там, только находился за порогом слышимости. И вот теперь чья-то невидимая рука поворачивала ручку громкости, постепенно наполняя воздух гулом и ревом.

— Кто-то едет, полковник! — крикнул Бахри, вскакивая на ноги. Все напряглись и схватились за оружие.

Звук усиливался быстро. Такое впечатление, что по дороге неслись гоночные машины «Формулы-1». На пике громкости рев перешел в механический визг, будто в гигантскую стеклянную стену вворачивали гигантские же шурупы.

И тут случилось невероятное.

На обочине вдруг заплясали вытянутые пустые тени, отбрасываемые неизвестно чем, вначале могло показаться, что караваном верблюдов. Но потом они приобрели более четкие очертания: танк, бронетранспортеры, грузовик, большой джип, заправщик… Уничтоженная американская колонна? Ее призрак?!

Воздух раскололся, исполосованный расходящимися в стороны ломаными лучами, которые, казалось, выжигали глаза даже через закрытые веки. Вслед за воздухом раскололась, заходила ходуном земля, заставляя бойцов Хашира вжаться в песок, впиться в него руками и ногами, каждой клеточкой тела. Широкая трещина отворилась еще шире, черной змеей брызнула в сторону от дороги, в мгновение ока опрокинув несколько старых деревьев, попавшихся ей на пути. Послышался чей-то вскрик.

«Значит, они возвращаются!» — панически подумал Хашир. В его голове снова мелькнула мысль о секретном оружии американцев.

И точно: над дорогой, в полуметре или чуть выше, зависло что-то очень похожее на большое овальное зеркало, которое парило, покачивалось в воздухе, отбрасывая в разные стороны слепящие ломаные лучи. Можно было видеть, как в гладкой поверхности отражается неспокойное небо странного лилового оттенка, словно пропущенное через светофильтр, можно было видеть застывшие в причудливых позах фигуры бойцов… и что-то еще, чего нет и быть не могло в этом месте и в это время. «Зеркало» то сжималось, то стремительно увеличивалось в размерах, овал превращался то в идеальный круг, то в сильно вытянутый эллипс… Все это длилось секунды, короткие секунды, за которые даже самый быстрый ум не успеет принять в себя происходящее, зато потом с легкостью спишет на галлюцинации или редкие атмосферные явления.

И вдруг «зеркало» замерло. На его поверхности проклюнулся и тут же лопнул нарост, выпустив наружу хобот грязно-желтого цвета, который стремительно удлинялся и рос. Еще мгновение, и хобот оказался… дулом основного армейского танка «Абрамс», который на полном ходу вывалился из «зеркала», будто из-за невидимой стены!

Тут же — высокий пронзительный звук, «зеркало» с чудовищной скоростью раздалось в стороны, растворилось в воздухе или, наоборот, вобрало в себя все, что было живого и неживого в этом мире. Короче, оно исчезло или превратилось в окружающий мир. И на пустынной дороге буквально из ничего вдруг возникла только что уничтоженная колонна: танк, два бронетранспортера, грузовик с солдатами, штабной «Хаммер» и автозаправщик, каким-то невероятным образом соединившиеся с пустыми тенями, плясавшими на обочине еще до их появления.

Все это походило на кошмарный сон.

Группа Хашира, в которой у каждого по боевому расписанию было свое строго определенное место и своя задача, оказалась полностью деморализована. Бойцы шарахнулись в стороны, один из автоматчиков провалился в трещину. Какое-то время ему удавалось цепляться за торчащие из земли корни и вопить дурным голосом, призывая на помощь, но всем было не до него, и солдат Армии освобождения Ирака сорвался вниз, в преисподнюю, где ему и было самое место. Гранатометчики, которые составляли основу боевой мощи «армии», бросив свои трубы, в панике побежали в сторону деревни. Да и сам Хашир на какое-то время потерял контроль над собой и, что гораздо хуже, — над подрывниками, которые застыли в ступоре возле откопанных фугасов, беззвучно молясь Аллаху, вместо того чтобы соображать и действовать. Только Бахри вдруг поднял автомат и с истерическим криком дал совершенно бесполезную очередь по танку и бэтээрам. Преодолевая страх, Хашир тоже поднял автомат и несколько раз полоснул по колонне. Но только несколько бойцов последовали примеру командира.

Колонна надвигалась, заполняя обочину горячими выхлопами и пылью. Хашир не тратил время в поисках ответов на вечные вопросы, он принял решение сохранить живую силу, перегруппироваться и, если получится — нанести повторный удар.

Он крикнул: «Уходим!» — хотя это было не руководство к действию, а констатация свершившегося факта.

И тут прогремел взрыв. Это Сирхан героически подорвал свой фугас, но вреда никому не причинил. Только сам испарился и, несомненно, вознесся на небо.

Бозонель. Большой адронный коллайдер

В закутке уборщика было тихо. Большая часть маркеров бесследно исчезла. Как и в случае с просыпанным уборщиком порошком исчезло все, что находилось в зоне проекции ускорителя. На месте инфракрасной камеры, вмонтированной в ближайшую к двери стену, остался небольшой паз; канал, по которому проходили провода, был пуст. Правда, там, где проекция заканчивалась, виднелись аккуратно срезанные концы.

— Черт, надо было ставить беспроводную камеру, — сказал зачем-то Плюи.

— Но мы до сих пор фиксируем перемещение маркеров! — воскликнул дежурный инженер, наклоняясь над полом и проводя по нему пальцем, словно в надежде поймать невидимую пыль. — Всех маркеров до единого!

Это была чистая правда. Сканер потерял из виду около девяноста процентов маркеров. Экран был практически пуст, только на периферии виднелись россыпи белых пятнышек, которые прекратили коловращение после остановки ускорителя. Однако список координат продолжал пополняться данными каждого из восьмисот тысяч маркеров — будто они по-прежнему водили свой хоровод, только стали невидимыми даже для специальных приборов.

Дверь открылась, в каморку ввалился запыхавшийся Главный конструктор.

— Вот, распечатал наугад, — мсье Жераль протянул Плюи бумажную ленту с расшифровками координат нескольких выбранных наугад маркеров на произвольных временных отрезках.

— Благодарю.

Плюи вгляделся в столбики цифр и график расшифровки, напоминающий глаз урагана. Невидимые маркеры продолжали свое движение и после окончания эксперимента. Но не это было самым удивительным.

— Вот оно! Взгляните-ка сюда, — сказал Плюи, отчерчивая ногтем столбец темпоральных координат.

Каждое перемещение маркера фиксировалось по времени. 19:03:34… и так далее с точностью до миллисекунды. С какого-то момента время словно замерло, а потом пошло вспять.

19:03:33…

19:03:32…

19:03:31…

19:02:14…

19:00:22…

— Абракадабра какая-то, — резюмировал дежурный инженер. — Регистратор заглючил. Ниже вообще пошли трехзначные числа. Полная ерунда.

— Возможно, — отозвался Плюи и глянул себе под ноги. — А откуда здесь вода, позвольте узнать?

На полу каморки растекалась лужа. Все посмотрели на потолок. Потолок был сух. Когда Научный руководитель вновь опустил глаза, ему показалось, что лужа приобретает форму человеческого силуэта.

Он шагнул к луже, наклонился. Присел на корточки. Силуэт проступил отчетливее — его мог бы оставить совершенно вымокший человек, который прилег на пол отдохнуть. Рядом, ближе к стене, наметилось что-то похожее на второй силуэт. Жидкость бралась неизвестно откуда, будто проступала из пола, как если наступить на мокрую губку.

Плюи осторожно дотронулся рукой. Это не вода. Это нечто вроде тени. Маслянистой, теплой, почти горячей на ощупь.

В воздухе вдруг запахло гарью. Все переглянулись.

— Возгорание, что ли? — Мсье Жераль тревожно огляделся. — Почему не сработала пожарная сигнализация?

Не дожидаясь ответа, он чуть не бегом направился к выходу в технический зал, но застыл у самой двери. Открыл рот, поднял голову к потолку и громко сглотнул.

Все тоже посмотрели наверх.

На их глазах потолок поплыл, потерял форму, бетон будто превратился в клубы сероватого дыма, стремительно текущего от центра к краям. Медленно, с тонким, сводящим скулы скрипом, он стал выгибаться куполом. Три длинные лампы дневного освещения, не переставая ровно и ярко гореть, деформировались вместе с потолком, при этом не лопалось стекло, не вылетали крепления, не искрили провода — будто все здесь приобрело пластилиновую вязкость… или будто они смотрели через выпуклую линзу.

— Мама родная, — отчетливо произнес Жераль.

Плюи встал, уронив бумажную ленту с расшифровками. Потолок стал пульсировать, вниз по стенам каскадами стекал белый режущий свет. Каскады следовали один за другим быстрее и быстрее, затем последовала яркая вспышка.

Открыв глаза, он увидел зеркальную плоскость, повисшую под потолком, приобретшим теперь свой прежний, обычный вид. «Зеркало» светилось и дрожало, медленно опускаясь вниз, по полу под ним пробегали блики. Словно мыльная пленка, подумал Плюи. Пленка, натянутая на невидимый эллиптический контур…

— Не приближайтесь к нему! Все назад! — заорал он, пятясь к стене.

Зеркальный эллипс не просто опускался, он множился, оставляя за собой широкий светящийся столб, скошенный под небольшим углом. Низкий вибрирующий гул, зародившись на самом пороге слышимости, стремительно нарастал, вспахивая воздух тупым и тяжелым… Стремительный ток воздуха… Резкая боль в ушах, заставившая Плюи инстинктивно приоткрыть рот. Оглушительно хлопнула дверь каморки.

Столб коснулся пола, и пол стал уходить из-под ног.

Плюи покачнулся, схватился рукой за стену.

Все прекратилось в одно мгновение. Ни столба, ни каскадов света, ничего. Под потолком мирно горели люминесцентные лампы, а на полу лежали два человека. Один — в грязных тлеющих лохмотьях, с грубым железным кольцом на шее… Второй — в остроконечном колпаке, скрывающем голову, в мокрой рубахе, желтом трико и древних деревянных башмаках.

Жераль громко охнул. Дежурный инженер схватился за голову. Плюи осторожно подошел к лежащим, наклонился над человеком с кольцом, вгляделся.

— Кажется, это наш уборщик… Значит, все получилось!

— Что получилось?! — нервно спросил инженер. — Откуда они взялись?!

— А кто тот… второй? — охрипшим голосом поинтересовался Жераль.

Плюи пожал плечами:

— Думаю, надо вызвать врача…

Но врач не понадобился.

Оба появившихся ниоткуда человека зашевелились, сели и осмотрелись по сторонам. Тот, у кого кольцо на шее, одним прыжком вскочил на ноги. Грязное, в пятнах копоти лицо исказилось.

— Я так и думал, что это ваши штучки! — с ненавистью закричал он, обращаясь, почему-то к Плюи. — И вы за них ответите! За все ответите: и за «аудиторию для бесед», и за искалеченную руку, и за «медный» костер, и за «золотой»! Так издеваться над человеком только из-за того, что у него другой цвет кожи! Да вы чуть не сожгли меня заживо!

Научный руководитель проекта отступил назад.

— Что вы такое говорите, э-э-э… юноша? Какой костер?

— Не слушай его, о великий Сахад! — закричал второй, становясь на колени и отбивая поклоны Научному руководителю крупнейшего проекта двадцать первого века мсье Плюи. — Этот еретик строптив не только со Святой инквизицией, но и со своим повелителем! Зато я буду служить вам верой и правдой! Отныне вы мой хозяин!

Фара сардонически рассмеялся:

— Вот и раскрылся ваш мерзкий сговор! Пытавший меня палач сам во всем признался!

Подбежав к человеку с капюшоном, он ударил его ногой в бок, потом рукой по голове, сорвал капюшон с прорезями для глаз, обнажив плутоватую физиономию с испуганно бегающими глазами и редкие волосы с аккуратно выстриженной тонзурой.

— Теперь я отрублю тебе ноги! Я брошу тебя в огонь! — кричал Клод Фара, избивая своего недавнего мучителя.

Тот слабо сопротивлялся и молил Плюи о помощи, называя его то Повелителем Тьмы, то великим Сахадом. Но оттащить уборщика от палача смогла только подоспевшая охрана.

Неизвестно где. Усиленный взвод в переделке 2

Пять тонн на крейсерском ходу остановить непросто. Сотрясаясь всем корпусом, «Лейви» со скрежетом проскреб заблокированными восемью колесами изрядный кусок бетонки, развернулся на сорок градусов и только тогда наконец замер. Смит вжался в сиденье, готовый услышать звук удара о корпус идущего сзади грузовика. Нет, это ерунда, сейчас взорвется фугас!! Он вспомнил ужас, который пережил один раз. Вернее, который не пережил… Холодный пот покрыл спину, волосы зашевелились, и нервный озноб пробил все тело, как разряд тока пробивает смертника на электрическом стуле. Но ни удара, ни взрыва не было — до него доносилась только ругань Хэкмана.

— Тревога! — истошно заорал Смит в микрофон локальной связи. — Это та засада, от которой мы ушли в прошлый раз!

Послышался приглушенный треск, тонкое цоканье, будто по корпусу бегали девушки на шпильках — Смит не сразу понял, что это пули стучат по броне. Сверху в ответ заухал тяжко пулемет Хэкмана, одновременно прорезался его голос в шлемофоне:

— Ну что встал?! Съезжай с дороги, мать твою!!

Впереди раздался громкий взрыв, от которого БТР слегка качнуло, и тут же на обочине засновали какие-то фигуры с автоматами.

Смит очумело дернул рычаги, «Лейви» даже не тронулся — скакнул вперед, выскочил на правую обочину, накренился, подняв облако пыли. В окошке обзора стал виден столб тротилового дыма над воронкой посередине дороги, и араб в гражданской одежде с фугасной миной в руках, который, как загипнотизированный кролик к удаву, двигался к затормозившему «Абрамсу». Короткая очередь из башенного пулемета перерезала его пополам, мина упала на дорогу и откатилась в сторону. В следующую минуту «Абрамс» окутался клубами дымовой завесы, которая растекалась вокруг, поглощая и бронетранспортер.

— Наши по левому борту! Бери правее! Утюжь!

Машина двигалась вслепую, переезжая через какие-то кочки, не все из которых, как подозревал Смит, были кочками, сверху бубнил пулемет, и, кажется, Палман тоже садил из своего крупнокалиберного «браунинга», а перед глазами колыхалось непроницаемое черное облако.

— Ничего не вижу! — заорал Смит.

Под колесами заскрежетало, «Лейви» качнулся вправо.

— Стой, — раздался вдруг спокойный голос Хэкмана.

Когда дым немного рассеялся, Смит увидел, что проехал совсем немного. Съехав на обочину, он пошел обратным курсом по касательной, углубляясь в сторону от дороги, и остановился метрах в десяти-пятнадцати. Где-то в начале этого пути осталось вдавленное, перемешанное с землей тело в ярко-синих спортивных брюках. Танк Палмана застыл на дороге, впереди него — неглубокая воронка от взрыва и тело второго неудавшегося камикадзе. Над бортиком грузовика торчали головы Макфлая и Миллера в наспех нахлобученных касках, Миллер стрелял из винтовки, а профессор из пистолета. Человек восемь, капитан Маккойн в их числе, вели огонь по южной обочине, укрываясь за вторым «Лейви», а на северной обочине, поливаемые огнем Хэкмана, бежали во весь опор, рассыпались по-заячьи в стороны и падали какие-то люди. Один из них на ходу бросил зеленое бревно гранатомета, но тут же споткнулся, клюнул носом в землю и остался лежать. Рядом повалился его товарищ…

И тут только до Смита дошло: автоматы, гранатометы, воронка от фугаса… Но всего этого не должно быть! Они едут в средневековый Багдад, в город Тысячи и одной ночи! Там нет огнестрельного оружия! Нет фугасов! Тринадцатый век, мать вашу! Там люди даже не смеют приближаться к Железному Змею! И уж точно не носят синих тренировочных штанов!

Смит смотрел, как скачут по корпусу, падают на землю пустые гильзы от хэкмановского пулемета. Он ничего не понимал. Что случилось? Поднес к лицу грязную вспотевшую ладонь, сжал пальцы, разжал. Несильно двинул себе в скулу. Ничего не поменялось. Впрочем, нет: гильзы перестали падать. Пулемет замолчал. «Хаммер» съехал с дороги, весь увешанный морпехами, помчался в поля.

— …уснул, что ли? Смит! Разворачивай, говорю!

Это Хэкман. Смит включил передачу, неуклюже развернулся, едва не заглохнув, — это он-то, парень на все руки! — пополз обратно на дорогу. Старательно объехал раздавленный труп, собирался вообще не смотреть на него, но все-таки посмотрел. Увидел три белые полоски на штанах и какую-то надпись на английском. «Puma», — кажется.

Выгнав «Лейви» на дорогу, он откинул люк и выбрался наружу. Первое, что увидел, — это Фолз и Прикквистер, которые мочились над широким разломом в земле. Разлом шел от самой дороги, края его были вздуты и приподняты, а нутро черное, затянутое внизу туманной дымкой.

— Опять землетрясение, что ли?

Фолз даже не повернул голову в его сторону, а Прикквистер сказал без всякого выражения:

— Как видишь.

По обочинам сновали морпехи, собирали трупы и оружие. «Хаммер» возвращался почти пустой, внутри сидели два грязных бородатых типа, прикованных наручниками к раме. Их охраняли Санчес и Руни. У Санчеса на каске косой след от пули, мрачное лицо усыпано бисеринками пота. Остальные морпехи возвращались пешком, растянувшись цепью. Иногда кто-то наклонялся, подзывал идущего рядом — вдвоем они выхватывали из травы чьи-то ноги в пыльной обуви, с натугой тянули за собой, словно пахали землю тяжелым плугом. Капитан Маккойн подошел к пленным и о чем-то говорил с ними, наверное, проводил первоначальный опрос.

Казалось, кроме Смита никто ничего не замечает, что происходит что-то не то, что взвод опять угодил в какое-то завихрение времени…

— Прик! — окликнул Смит. — Мы что, вернулись?

— Похоже на то, — пожал плечами Прикквистер. — Вон, Крейч опять животом мучается — полюбуйся. Скоро в обморок кинется, как и тогда.

Крейч стоял, уперевшись головой в борт грузовика, лицо у него было зеленоватое. Заметив уставившегося на него Смита, Крейч виновато улыбнулся.

Из кузова пер густой сигарный дым. Смит схватился за бортик, подтянулся, заглянул внутрь. Под брезентовым пологом было душно и сумрачно. Профессор Макфлай сидел в дальнем углу в сдвинутой на глаза каске, которая была ему комично мала. Он раскуривал сигару, но у него не получалось, потому что в правой руке он держал «глок».

— Кажется, я ни в кого не попал, — сообщил он и сунул пистолет под мышку.

— Это очень хорошо! — сказал Грох. — Правда, коллеги?

Чжоу и Кенборо кивнули. Они были заметно напуганы.

— Профессор! Вы видели? — крикнул Смит и почему-то сразу перешел на полушепот: — У них автоматы! Здесь война! Это снова двадцать первый век! Как же так?

Вместо того чтобы разразиться по обычаю пышной поучительной речью, Макфлай едва скользнул взглядом по Смиту и уставился в пол. Смит только сейчас заметил небрежную, кое-как наложенную повязку у него на голени. Через бинт успела просочиться кровь. Потеки крови были и на полу. Он хотел спросить, что случилось и не нужна ли помощь, но Макфлай глухим, не своим каким-то голосом произнес:

— И хрен с ним со всем, молодой человек.

Смиту показалось, что губы профессора дрогнули, как у насмерть обиженного ребенка. Шон ничего не сказал и спрыгнул на землю.

— Внимание! Взвод, построиться в одну щеренгу! — приказал Маккойн, отойдя от «Хаммера» и от пленных.

Когда приказ был выполнен, он неспешно прошелся вдоль строя.

— Обстановка изменилась, матросы! Мы вернулись в свое время и продолжаем нести службу в обычном режиме! Забудьте про крепость и битву с крестоносцами, если не хотите попасть в сумасшедший дом! Спрячьте хорошенько ваши сабли, кинжалы и изумруды, чтобы не загреметь в военную тюрьму! Я вырву страницы из походного журнала и перепишу его заново. Собственно, много писать не придется: сейчас двадцать пятое мая две тысячи третьего года, пятнадцать часов двадцать минут…

По строю морпехов прошел удивленный ропот.

— Как же так, мы пробыли там не меньше недели!

— Да, да, — подтвердил капитан, — а вернулись почти в то же самое время. И знаете, что я напишу в журнале?

— Что, сэр? — спросил Смит.

— Что мы двигались в Аль-Баар, но подверглись нападению террористов, четверо наших товарищей погибли и… И провалились вон в ту бездонную щель!

Он показал пальцем на черную трещину, головы морпехов повернулись следом.

— А кто был ранен, то ранен пулями, а не стрелами! — закончил свою речь капитан. — Вопросы есть?

Строй молчал.

— Никак нет, сэр! — отозвался, наконец, самый сообразительный.

Им оказался матрос Прикквистер.

— В связи с нападением мы возвращаемся на базу, — добавил Маккойн. — Тем более что в Аль-Бааре нет подвалов, где можно спрятать ОМУ! — Он вздохнул: — Лейтенант Палман!

— Я, сэр!

— Передайте десантникам, что могут прекратить охранять развалины!

— Есть!

Капитан Маккойн сосредоточенно пожевал губами и кивнул.

— По машинам! Возвращаемся на базу!

Эпилог в письмах и документах

Усиленный взвод

Сов. секретно

20 июня 2003 г.

Заместителю начальника штаба Объединенных войск Генералу Роберту Ф. Делаверу

Служебная записка

Французский представитель в совете НАТО полковник Н. Мартен сообщает, что, по данным военной контрразведки, во время испытаний 7 мая с. г. большого ускорителя в научном центре «Ведьмин Котел», произошел сбой, который мог повлечь за собой некие отдаленные последствия. Уточнять, какие именно последствия, полковник Мартен не стал, сославшись на недостаточную компетентность в области физики высоких энергий и отсутствие точных данных о ходе эксперимента. Вместе с тем, от лица своего правительства, Мартен высказал просьбу помочь в расшифровке снимков с французского военного спутника Syracuse, сделанных во второй половине дня 16 мая с. г. над территорией Ирака в районе селения Нухаиб, провинция Карбала.

Как можно видеть на этих снимках, посреди пустынной дороги в течение одной-двух секунд возникает полупрозрачный эллипс неизвестного происхождения, имеющий значительные линейные размеры (фото 1–3). Он остается на месте приблизительно 2,5 минуты, после чего исчезает (фото 4–9). На его месте появляется военная колонна, по ряду внешних признаков определяемая как усиленный моторизованный взвод морской пехоты США (10–14). Колонна вступает в бой с группой неизвестных лиц, предположительно повстанцев, и рассеивает их (15–24).

Полковник Мартен желает уточнить, какое воинское подразделение изображено на снимке, и просит разрешения лично переговорить со старшим офицером, сопровождавшим колонну. В качестве ответной любезности он готов ходатайствовать о предоставлении нашему командованию секретных материалов, касающихся швейцарских и французских родственников некоторых лидеров иракского сопротивления.

Копии снимков (1–24) прилагаются.

Полковник Дж. П. Апшоу, представитель США в совете НАТО

P. S. По полученным нами данным, 16 мая состоялось последнее испытание ускорителя в «Ведьмином Котле».

Резолюция Роберта Ф. Делавера:

Какие еще отдаленные последствия? Что за чушь! Никаких сведений не предоставлять. На ближайшем заседании Совета заявить протест французской делегации по поводу несанкционированной съемки на территории военных действий.

Багдадский вор

Известного американского историка подозревают в разграблении Багдадского музея

Профессора Макфлая сейчас бесполезно искать в Бостоне, Плимуте или Нью-Йорке, равно как и в остальных городах Соединенных Штатов. Вот уже более двух лет его дом в Квинси, что под Бостоном, пустует, хотя и не выставляется на продажу. Возможно, когда-нибудь на его стенах появится мемориальная табличка: «Здесь жил доктор истории и археологии Теодор Макфлай, гениальный фальсификатор исторической науки».

Последняя книга Т. Макфлая «Вся истина о Багдадском халифате в эпоху Аль-Хасана» наделала много шуму в научных кругах. Она не только перечеркнула многие устоявшиеся догмы, касающиеся правления последних Аббасидов, не только уничтожила целую историческую школу, так называемый «кружок Локвуда — Гильямсона», но, возможно, изменила концептуальный подход к истории.

Макфлай ничего не предполагает и не строит никаких догадок — он пишет так, будто сам присутствовал на военных советах Аль-Хасана, был одним из приглашенных на его увеселительных пирах и свободно прогуливался по улочкам древних крепостей. «Эффект присутствия» — прием далеко не новый. В отличие от многих «романистов от науки» Макфлай подкрепляет каждое из своих положений мощной доказательной базой, которую он, по его собственным словам, собрал по крупицам во время раскопок в районе селения Аль-Баар в 80–90 годах прошлого столетия. В его распоряжении имеется коллекция предметов и письменных свидетельств, датируемых концом 12 — началом 13 вв. До последнего времени о существовании этой огромной и поистине бесценной коллекции не было известно, Макфлай впервые заговорил о ней в 2003 году, после поездки в Ирак в качестве представителя комиссии ООН по сохранению мирового культурного наследия. Тогда же на черном рынке исторических раритетов был отмечен значительный вброс предметов культуры Междуречья — правда, каких именно предметов и в каком количестве, остается неизвестным.

По окончании своей иракской поездки профессор Макфлай уже не вернулся в США, последние два года он проживает в Турции…

Комментарий Саймона П. Локвуда, доктора истории, Колумбийский университет:

— Девяносто семь предметов… три больших дорожных чемодана, набитых под завязку предметами исключительной ценности! Одного только холодного оружия на десятки миллионов долларов — это если считать по ценам черного рынка, хотя на самом деле коллекция, конечно, бесценна… Нет ничего странного в том, что Макфлай не рискнул вернуться в США. При въезде ему пришлось бы декларировать эти сокровища, объяснять их происхождение. А как он может объяснить, если все это краденое? В Турции на такие дела смотрят сквозь пальцы, потому неудивительно, что он переехал туда…

Презентация книги «Вся истина о Багдадском халифате в эпоху Аль-Хасана» прошла в середине августа в Стамбуле. Тогда же выставлялась и коллекция Макфлая, ставшая настоящей сенсацией в научном мире. По общему признанию, исключительность коллекции не в ее масштабе или абсолютной ценности, выраженной в денежном эквиваленте. Сохранность предметов — вот что будоражит умы. Даже рукописи, часть которых выполнены рукой самого халифа Аль-Хасана, выглядят так, словно им не больше нескольких лет. Это настолько невероятно, что первой мыслью становится: подделка! Но подлинность коллекции проверена комиссией Всемирного Исторического Общества (где у профессора Макфлая имеется немало оппонентов) и подтверждена безоговорочно. Сам Макфлай утверждает, что ему посчастливилось найти некое секретное хранилище на территории бывшей крепости, по сути огромную герметичную «капсулу времени»… Хотя на этот счет имеются и другие мнения.

Комментарий Закари Аб-Арефа, директора Багдадского музея:

— Вся истина на самом деле вот в чем. Когда война переместилась в Багдад, исторический музей в первые же часы стал объектом варварского разграбления, и хотя американское командование, в конце концов, приказало оцепить музей, но и постоянная экспозиция, и запасники были уже изрядно подчищены. Такое впечатление, что грабители действовали по плану: брали не то, что ближе лежит и ярче сверкает, брали именно самые ценные вещи. Ими руководил человек подготовленный, не исключаю, что даже имеющий ученую степень. Я ничего не хочу утверждать, но появление коллекции Теодора Макфлая наталкивает на определенные мысли. Пока Багдадский музей находился в целости и сохранности, о коллекции ничего не было слышно, но, как только музей подвергается разграблению, она возникает как по мановению волшебной палочки.

— Есть ли совпадения в списках пропавших предметов и экспонатов коллекции Макфлая?

— Есть, скажем так, идентичные экспонаты. И есть экспонаты, которые могли быть особым образом закамуфлированы… Мы внимательно изучаем этот вопрос. Хотя здесь должны разбираться так же независимые эксперты и юристы.

— Музей предъявлял какие-то иски Теодору Макфлаю?

— Думаю, это дело ближайшего будущего. Багдадский музей намерен вернуть свои сокровища.

Небольшой городок Апиага на восточном берегу Эгейского моря. В нескольких милях от него на белопесчаном пляже стоит вилла 19 века, так называемый «дворец Сулеймана», отделенная от дороги персиковой рощей и плантациями табака. Здесь живет знаменитый ученый-историк Теодор Макфлай, за последние годы ставший объектом многих пересудов и скандалов. Всерьез поговаривают, что он пользуется поддержкой правительства США и что за ним стоит Пентагон. Якобы этим и объясняется его уверенность в своей безнаказанности. Сам он относится к своей новой роли с олимпийским спокойствием.

Комментарий Теодора Макфлая:

— Знаете, я исполнил главную мечту своей жизни: собрал великолепную коллекцию, написал монографию, которая войдет в анналы исторической науки, и вдобавок еще утер носу этому Локвуду! Пусть теперь хоть весь мир перебесится и рухнет в бездну — мне все равно, поверьте. Что касается Багдадского музея… Они от жадности свихнулись, другого объяснения я не нахожу. Еще в 2003-м я подарил им собрание древних свитков, их называют «Медицинские суры Хадж-Ари», — до последнего времени эти рукописи считались чем-то полумифическим, никогда не существовавшим… Я по своей инициативе и совершенно безвозмездно передал им этот уникальный документ. И это был глупый поступок, как оказалось. Красивый, но глупый. Аб-Ареф сперва рассыпался в благодарностях, а потом ему подумалось, что из меня можно вытянуть гораздо больше…

— Вам известно, что музей намерен отсудить вашу коллекцию?

Макфлай смеется:

— Пусть пытаются! Если хоть одна пуговица из коллекции окажется идентичной той, что пропала из музея, я сам отдам все остальное! Да еще оплачу доставку и праздничный ужин!

— Этого может оказаться мало. Руководство музея намерено посадить вас за решетку.

— Ерунда, я не совершал ничего противозаконного. Поверьте, молодой человек, этого никогда не случится.

— Говорят, вы связаны с Пентагоном, а поэтому не боитесь никаких обвинений…

— Это просто чушь!

— Как вы прокомментируете тот факт, что на черном рынке в последние годы оказалось много вещей, датируемых именно эпохой Аль-Хасана?

Макфлай досадливо машет рукой:

— У меня нет комментариев.

Что ж… Зато комментарии появляются у каждого, кто видел эту роскошную 20-ти комнатную виллу, где проживает Макфлай, новенькую яхту у личного профессорского причала и длинноногих темноволосых красавиц, которых можно повстречать в персиковой роще. Может, все это он тоже откопал в секретном хранилище под Аль-Бааром?..

Клаус Беннет

«Нью-Йорк Таймс»,

22 октября 2005 г.

«Хасаниты» взяли на себя ответственность за взрыв в Басре

В пригороде Басры взорван начиненный взрывчаткой грузовик, четверо погибших.

Взрыв прогремел в 4.30 утра на западной окраине города. Припаркованный во дворе одного из домов грузовой «Мерседес» взлетел на воздух, вызвав обрушение жилого здания и пожар. Из-под обломков извлечены четыре тела, спасательные работы продолжаются.

Согласно предварительным данным, одним из погибших является эмир Карим Назери-Каши, близкий соратник Саддама Хусейна и предводитель крупнейшей террористической группировки на юге страны. Ответственность за взрыв взяла на себя «Боевая тысяча халифа Аль-Хасана», сторонники которой еще называют себя «хасанитами».

Лидер «хасанитов» Ахмед Ар-Рагиб — бывший школьный учитель, во время войны работал переводчиком у американцев, в частности сопровождал взвод морской пехоты во время рейда на Аль-Баар. По возвращении объявил, что видел воочию легендарного халифа Хасана, известного своей победой над многотысячным войском захватчиков при Аль-Бааре (прибл. 1220 г.), и объявил себя продолжателем его дела — очищения страны от внутренних и внешних врагов.

«Хасаниты» известны своими вылазками как против американских оккупационных войск, так и против сторонников свергнутого иракского диктатора…

«Рейтер»

2 февраля 2006 г.

Аннулированы результаты тендера на разработку крупного нефтяного месторождения в Ираке.

18 августа министерство нефти Ирака объявило о беспрецедентном решении прекратить конкурс разработчиков месторождения «Восточный Маджнун-2». Все заявки — а их было 94, включая таких мировых гигантов, как «Бритиш Петролеум», «Экссон», «Шеврон» и «Ройял Датч Шелл», — возвращены подателям, тендер объявлен закрытым. Спор за «Восточный Маджнун-2» продолжался более 10 лет, самыми вероятными фаворитами считались «Шеврон» и российская «Лукойл». 21 июля 2003 года срок конкурса истек и только что восстановленное после войны министерство нефти Ирака сделало выбор в пользу «Шеврона»… но менее чем через месяц вдруг неожиданно отозвало свое решение. Руководство «Шеврон» намерено оспорить действия иракских властей в Международном Арбитражном коммерческом суде в Брюсселе.

Причиной скандала некоторые источники называют разногласия между американскими нефтяными компаниями, а также последние перестановки в кабинете Буша. Напомним, в середине июля ушел в отставку первый помощник вице-президента Артур Трауб — по слухам, именно он лоббировал интересы «Шеврон» в иракском руководстве.

Другие источники полагают, что все дело в юридическом анахронизме, так называемом «праве бессрочного халифского наследства», которое прописано в своде законов Ирака еще с начала 9 века. Согласно этому закону каждый верховный правитель страны или любого государственного образования на территории Багдадского халифата, будучи правоверным мусульманином и потомком рода Аббасидов, имеет право дарения земельных наделов и всех богатств, в них заключенных. Человек, предъявивший документ дарения, в свою очередь имеет право полного бессрочного владения этими наделами «…пока жива будет на этой земле память пророка Мухаммеда». Каждый такой акт дарения торжественно регистрировался в Книге законов — на этом древнем свитке до сих пор присягает каждый верховный судья Ирака при вступлении в должность.

Всего за тысячелетнюю историю таких актов было зарегистрировано семьдесят шесть. Последний из Аббасидов, багдадский халиф Аль-Хасан, погиб в середине XIII века. Тонкость заключается в том, что грамоты «халифского наследства» традиционно не уточняли имени владельца и выдавались на предъявителя, а потому были предметом множества спекуляций и даже кровавых преступлений. С другой стороны, законность их не оспаривалась даже во времена Османской империи, британского владычества и революции 1958 года, которая национализировала значительную долю промышленных предприятий, в том числе и нефтедобывающих. Но каждое правительство прилагало максимум усилий для тайного уничтожения дарительных грамот. Семьдесят из них были сожжены в разные годы, оставшиеся шесть либо утеряны, либо также погибли во время многочисленных войн.

Судя по просочившимся из надежных источников сведений, скандальное решение министерства нефти вызвано появлением грамоты «халифского наследства», причем выданной самим халифом Аль-Хасаном по прозвищу Железный Змей — эта историческая фигура очень популярна сейчас в Ираке. Похоже, что территория «Восточного Маджнуна-2», таящего в себе не менее 15 млрд. баррелей нефти, обрела нового хозяина, который будет по-своему выстраивать отношения, как с государством, так и с участниками тендера. «Вполне возможный вариант, — комментирует президент инвестиционной компании „UAA“ Майкл Торчински. — Решение, немыслимое на европейском юридическом пространстве, здесь может не вызвать и тени сомнения. Это Восток, здесь продолжается Средневековье. Здесь рубят руки ворам и забивают камнями неверных жен. А право „бессрочного халифского наследства“ вызывает у местных жителей просто священный трепет — особенно сейчас, когда активно действуют всякие „хасаниты“, а многие местные политики корчат из себя „Железных Змеев“»… «Подоплека решения министра нефти куда проще, — не соглашается с ним глава экспертной группы „Dominion“ Дж. Кун. — Мы имеем дело с войной интересов между „Шеврон“, „Экссон“ и „Лукойл“, которая закончилась общим поражением. „Шеврон“ здесь имел очень неплохие шансы. Когда его лобби так неожиданно провалилось, „Экссон“ попытался занять лидирующее положение в тендере, но безуспешно — инициативу уже перехватили русские. После этого американцы сработали по принципу „не доставайся же ты никому“ и просто зарубили тендер…»

Рут Марчиано

«Файненшл Таймс»

20 августа 2003 г.

Установлена цена на экспортную нефть марки «маджнун лайт»

На внеочередном заседании представителей стран ОПЕК утвержден новый стандарт экспортной нефти, добываемой в недавно освоенном месторождении «Восточный Маджнун-2» (Ирак), промышленные запасы которого оцениваются в 15-18 млрд. баррелей нефти. Текущая цена марки «маджнун лайт» составляет $142,6 за баррель (плотность 30.5° API, содержание серы — 2,2 %).

На недавнем брифинге, организованном прессслужбой «Группы Шести», владеющей месторождением «Восточный Маджнун-2», было подтверждено, что к 2005-2007 гг. будут освоены месторождения «Маджнун-3» и «Маджнун-4»…

«Дойче Пресс-Агентур»

12 сентября 2004 г.

Договор взаимодоверия

Мы, нижеперечисленные морские пехотинцы США Ш. Смит, К. Прикквистер, Ф. Салливан, Д. Фолз, М. Джелли, А. Барт, именуемые далее «Группа Шести», обязуемся вести все финансовые дела и представлять интересы наших боевых товарищей по взводу (перечислены 20 фамилий), касающиеся владения земельными наделами на территории Республики Ирак. Все доходы от владения делятся на 26 равных частей и распределяются между членами взвода. Члены «Группы Шести» получают дополнительно по 0,6 % от совместной прибыли за всевозможные хлопоты и расходы, связанные с ведением дел.

Взвод назначает капитана Дж. Маккойна, лейтенанта Р. Палмана и капрала В. Андерса, как самых честных и беспристрастных морпехов, в Контрольный совет, который имеет право в любое время дня и ночи проверять ведение наших общих дел, чтобы не было потом никаких обид.

«Группа Шести», в свою очередь, обязуется вести все эти дела честно и отчитываться ежеквартально по прибыли, убыткам и всем таком прочем. Если кого обманем, то будем считаться последними суками и пусть тогда сам капитан Дж. Маккойн поотрывает нам яйца.

12 июня 2003 г.

Подписи…

Бозонель. Научный городок

23 сентября 2004 г. 09:34

From: plui_69

To: jmccoin

Subject: no subject

Уважаемый мсье Маккойн, добрый день.

Не спрашивайте, как я узнал Ваш электронный адрес, это отчасти случайность, отчасти — награда за мою настойчивость и мое терпение.

Меня зовут Жан-Жак Плюи, я руковожу одним крупным научным проектом. «Большой Протонный Ускоритель», «бозон Хиггса», «монополя Дирака» — Вы наверняка слышали эти слова, возможно, они даже набили Вам оскомину. Если так, значит, Вы слышали и обо мне.

Но суть не в том. Не знаю даже, с чего начать, как подойти к вопросу, который меня крайне волнует…

Лучше всего было бы, конечно, рассказать Вам все при очной встрече. Не согласитесь ли Вы провести несколько дней в живописном уголке восточной Франции? Мне стало известно, что Вы подали в отставку и ныне не связаны узами службы. Может, Вас не затруднило бы это небольшое путешествие?

Конечно, все расходы на дорогу и проживание я беру на себя.

Поверьте, мсье Маккойн, речь идет о чрезвычайно важном деле.

Надеюсь, я не слишком утомил Вас своим письмом.

Мой телефон в Бозонеле: 8-123-277-544-8221. В любое время дня и ночи.

28 октября 2004 г. 01:12

From: plui_69

To: jmccoin

Subject: no subject

Уважаемый мсье Маккойн, я так и не получил от Вас ответа на мое письмо.

Пусть Вы удалились от всех и вся, но остаться без Интернета и телефонной связи Вы бы не рискнули. Вы читаете мои письма, я знаю.

Умоляю, отзовитесь.

1 ноября 2004 г. 13:22

From: plui_69

To: jmccoin

Subject:!!!

Ну хотите, я приеду сам? Мне неловко набиваться Вам в гости, но я не вижу другого выхода.

Мне известны, мсье Маккойн, некоторые подробности Вашего рейда в Аль-Баар в мае 2003 года. Официальные запросы через американские военные и правительственные структуры ничего не дали, и я потратил чертову кучу денег и нервов, чтобы получить те крохи информации, коими располагаю.

Нет, уверяю, я не собираюсь шантажировать Вас или причинять Вам какие-то неудобства. Чтобы продолжить некую Очень! Важную! работу, мне необходимо предоставить в распоряжение совета директоров свидетельства возможности управляемых темпоральных возмущений, коими Вы располагаете.

8-123-277-544-8221.

Вы не можете молчать, черт Вас возьми!!!

8 ноября 2004 г. 03:46

From: plui_69

To: jmccoin

Subject: no subject

Вас не было дома, либо Вы просто не соизволили открыть мне дверь. Очень жаль. Кстати, я уже попытался связаться с Вашей «Группой Шести», это было смешно и нелепо…

Мсье Маккойн. Я не знаю даже, как Вас просить. Деньги Вам теперь неинтересны, это понятно.

Ладно. Хорошо. Попробую иначе.

Мсье Маккойн, мне известно, что Вы тоскуете по человеку, с которым познакомились в той поездке. Поэтому Вы удалились от всех ваших друзей и знакомых, от всего мира, оба скрываетесь в этой вашей, простите, глуши. И страдаете. Да, да, я это знаю. Хотя Вы никогда не узнаете, чего мне это стоило.

Я мог бы помочь Вам. Если совет директоров удастся раскачать, исследования будут продолжены, «Т-проекции» будут вновь отворены — и вы сможете вновь посетить те места! Это спасение для вас и для меня. Рано или поздно, но нам понадобятся «темпоранавты» — физически крепкие разумные люди, имеющие точки опоры в обоих мирах! Один из технических сотрудников нашего центра тоже случайно побывал там, но, к сожалению, его рассудок оказался на грани расстройства, и он выбрал другой жизненный путь, очень сомнительный, надо признаться.

Но Вы же там были! И с Вами ничего не случилось!

Вы нужны мне!

Черт. Я в вынужденном бездействии. Сижу вечерами дома, думаю. Сопоставляю. Я трезво оцениваю ситуацию. И знаете, к какому выводу прихожу? Космические программы, полеты на Марс и прочее — чушь. Закон всемирного тяготения — детские игрушки. Теория относительности, квантовая теория — ха-ха! Мы шли не туда, искали не там. Все просто меркнет и съеживается по сравнению с открытием, на пороге которого мы сейчас стоим. Что бы человечество о себе ни мнило, но мы все еще племя обезьян, голодных и замерзших, скулящих от страха, истребляемых хищниками, болезнями и друг другом. Я могу дать этому племени нечто такое, чем в свое время явился огонь. Нам снова нужен огонь! И я знаю, как его добыть. Но все упирается только в Ваше глупое молчание.

Ну неужели Вам непонятно, черт возьми?!

Я обещаю вам!

Будьте благоразумны, мсье Маккойн. Будьте милосердны.

8 ноября 2004 г. 09:14

From: jmccoin

To: plui_69

Subject: OK

Я согласен, Плюи. Вылетаю сегодня в 16:20 рейсом МА4035 Нью-Йорк — Париж. Дозвониться не смог, у вас все время занято, а сидеть у аппарата нет времени. Когда возможен следующий переход? Буду звонить еще в дороге. Организуйте, чтобы все это случилось скорее. Меня тянет туда. Сам не знаю почему. Из-за любви? Или чтобы почувствовать себя Богом? Правда, без своего взвода я не так всемогущ, но все же «кольт» там значит гораздо больше, чем здесь. Хотя и здесь он значит немало.

Усиленный взвод

3 января 2005 г.

Порт-де-Валль, Канарские о-ва, Испания

Здравия желаю, сэр.

Точнее сказать, здравствуйте, дорогой капитан Мако.

По поручению всей команды пишу вам я, Салливан.

Давно не было от вас ничего, ребята беспокоятся. А телефон тот старый не отвечает. И по электронной почте чего-то глухо. Ребята говорят: садись, говорят, пиши письмо кэпу. А я писать не мастак, я ж не Прикквистер, вы ж в курсе. Но Прик прошлый раз писал, а сейчас моя очередь. У нас у всех теперь секретарей хренова куча, зачем мне все это на фиг нужно? Последнее, что своей рукой нацарапал, — это рапорт об увольнении в 2003-м. Но и там я чего-то нафигачил, наверное. Майор подыхал со смеху.

Нормально, кэп. Это я пишу сам, честное морпеховское. Рути потом просто пройдется, ошибки поправит, для нее это плевое дело. Рути — это секретарша, она кончала Массачусетский. У меня их три. Секретарши в смысле. Рути работает по вторникам и пятницам, такая пчелка, вообще.

Ну, чего? Как настроение? Мы знаем, что у вас депрессуха, даже пить стали по-черному. Это я не в укор, просто… Просто капитан Мако был для нас всегда образцом. Примером правильности, что ли… Одному всегда трудно. Если бы я один оказался там, то ни хрена бы не сделал. Хотя вы и там подали нам пример, когда один вышли против целой армии. Я этого никогда не забуду, да и другие матросы тоже…

Мы вот с ребятами этот остров прикупили. Нормально. Здесь двести квадратных километров, пальмы и все такое. Городок был небольшой, типа гостевое селение для туристов и разных мудаков. Всем денег отвалили, выселили на фиг. Городок снесли на фиг. Нормально. Здесь Испания рядом. Прик нанял какого-то шутника-испанца. Сказал, это лучший архитектор в мире, бла-бла-бла. Он нам тут такого понастроил, сдохнуть. Город будущего называется. Зайдешь в туалет поссать, забудешь, чего пришел. Во как. Но Рути говорит, очень красиво. Она грамотная телка, разбирается.

Барт третий раз женился, снова съехал в отдельную виллу. И Фолз женился, еще прошлой осенью. Они приглашали вас, кэп, но вы не приехали. Жена у него, кстати, актриса, еще играла в этом кино, ну где ее албанцы похищали. Нормально. Целый дворец себе заказала у этого шутника. Вилла Рюша называется. Получился как хрустальный сервиз, долбанутый с размаху об скалы. Ну, фантазия. А у Джелли жена, если вы не в курсе, тоже — звезда какая-то, вся из себя. И эти жены друг дружку терпеть не могут. Ну и Фолз и Джелли уже не так, как раньше, почти не общаются. С бабами вообще как-то стало напряжно. Раньше не так было. А потом дети пойдут, вообще. Разъедемся, наверное, скоро на фиг.

А у нас тут футбольное поле, и пресное озеро есть. И трасса гоночная, это Смит и Барт постарались. Гоняют целыми днями от не фиг делать. Мы тоже иногда заезды устраиваем, типа «Кубок Шести». Потом вечером нажремся, как свиньи. Я так ни разу этот кубок не выиграл, жопу отбил только.

Да, и вторую вертолетную площадку построили, дальше от скал. Выписали несколько армейских «Ирокезов» UH-1. Даже жена Фолза заорала: хочу, типа. Хочу. Эта точно убьется когда-нибудь.

А чужих мы не пускаем. Дюжина «быков» на патрульных катерах целые сутки туда-сюда, чтоб ни одна сука. Тут какие-то французы на яхте приплывали, орали, что по важному делу, но, как увидели 17-мм стволы, отвалили сразу.

Нормально.

Приезжайте, кэп. Здесь весело. Когда день рождения у Барта был, привезли Мадонну, два часа по сцене скакала, как коза. А Прику двадцать три стукнуло, так мы втихаря целый оркестр из самой Москвы выписали. Прик ведь у нас образованный, серьезную музыку любит, вы ж в курсе. Потом оказалось, это какой-то не такой оркестр, там цыгане одни с гитарами, все на наркоте сидят. Прик ржал, но не обиделся. Вообще Прик у нас молодец, на нем, считай, все дело держится. Если честно, он единственный, кто на заседания всякие ездит и в офис наш время от времени заглядывает. А у нас офис в Вене, вы же в курсе, наверное. И не лень Прику туда мотаться. Но там все ништяк, на нас целая армия работает. Стараются, суки, аж пищат. И то правда, денег стало просто немерено. Там еще две скважины запустили, если вы не в курсе. У меня вся родня вплоть до троюродного дяди, которого я вообще в глаза не видел, все жируют, как свиньи купаются в этой нефти. Племянник звонил поболтать, говорит: «„Порш“ не машина». Я чуть не охренел.

Палман с семьей у нас два месяца жил в отпуске. У него в Нью-Йорке строительная контора, он бегает по утрам в парке. Но все равно толстый стал, рожу отъел — не узнать.

Санчес службу так и не бросил, он уже лейтенант. Лучший снайпер корпуса морской пехоты. На Новый год приезжал с телкой своей. Я так понял, он большей частью на одиночных спецзаданиях — шмаляет с ночным прицелом в кого скажут. «Фирма» там и все такое. Хотя про это молчит, мы теперь для него гражданские, чужаки. Ну и правильно, в общем.

Крейч, кстати, тоже служит. В той же дивизии, у полковника Гамильтона. Старший капрал Ковальчук — представляете, кэп? Я иногда спрашивал себя там, в пустыне: а понимает ли этот лось сохатый, где мы находимся и что с нами вообще происходит? И не знал. Думал, всякое может быть. Может, и понимает. Он, кстати, к нам на день рождения Прика приезжал, когда у нас тот оркестр цыганский был. Я спросил его: на кой тебе служба эта сдалась? Санчес, тот понятно: он хищник по натуре, ему на гражданке делать нечего, а ты, спрашиваю? Денег у тебя море, чего еще надо? И знаете, кэп, он сказал тогда замечательную вещь. «Я, — говорит, — хочу отдать свой долг стране, которая поверила в меня и сделала человеком». Ну полный идиот.

— Ты, — ору ему, — одного только налога с прибыли даешь этой стране восемь с полтиной миллионов ежегодно! Какой еще долг? Думаешь, этой стране сильно надо, чтобы ты со своей тупой башкой отвечал за ее безопасность?

Он говорит:

— Да, — говорит. Серьезно так. У этих русских какой-то пунктик насчет долгов и военной службы.

Нормально, кэп.

Хэкман с женой развелся, к нам переехал. Руни, говорят, что-то по ресторанному делу, из Штатов почти не вылезает. Только про Шарки ничего не знаю. Разговаривал с ним по телефону больше года назад, у него тогда тоже какие-то семейные проблемы были.

Да, Грох по американскому телевидению недавно выступал. Помните Гроха? Вот жук, мать его, врет как по писаному: шесть тонн «ви-экс» в баллонах с личным клеймом Саддама, обезвреживал типа вот этими самыми руками. Мы тут укатывались. Но, видимо, в ООН такие болтуны и нужны, далеко пойдет. Кенгуру и китайца никто не видел, да и дел-то у нас с ними никаких нет: Хасан подарил землю морпехам, а не яйцеголовым профессорам. А Макфлай приезжал, мы с ним накатили, хотя тип какой-то скользкий, я подозреваю, что он работает на правительство. И показалось мне, что он ныряет иногда туда, каким образом, не знаю, но иначе откуда бы у него такие крутые бабки? Уже бы давно все растратил…

Приезжайте, кэп. Нажремся все вместе, по-нашему, по-морпеховски. Это совсем другое, чем в одиночку нажираться, уж я-то знаю, я по-всякому пробовал.

У нас еще стрельбище есть, забыл. Пошмаляем на пьяную будку, если будет охота.

Ну, чего еще. Рыбалка есть.

Да и просто хорошо здесь. Остров охрененно красивый, честно вам говорю кэп. Как в рай попал.

На всякий случай посылаю вам последние квартальные отчеты. Здесь все ясно вроде бы. Последние две бумажки — это Прик сколотил какой-то новый фонд, типа помощи семьям военных, погибших в иракскую кампанию. Там тоже все расписано. Я бы, честно говоря, и не додумался до такого, мне как-то все по фигу стало. А Прик — молоток. На последней бумажке распишитесь и отправьте в венский офис, как обычно. Надо вам сюда приехать, кэп. Это будет правильно. Хочется вспомнить былое. Может, даже смотаться туда вместе, в Аль-Баар. Как вы? Кажется, наглотался уже этой их красной пыли по самое не могу. А все равно тоска заедает, тянет туда чего-то…

Приезжайте, кэп.

Очередной запуск коллайдера прошел успешно

После долгого перерыва разморожена программа испытаний Большого Протонного Ускорителя в международном научном центре г. Бозонель, больше известном как «Ведьмин Котел». Ускоритель был запущен в 8:30 по местному времени и проработал в штатном режиме до 9:15, что соответствует программе исследований. Данные, накопленные на четырех многоцелевых детекторах, сейчас обрабатываются. Как ожидается, они будут представлять большой научный интерес.

«Франс-Пресс»

12 февраля 2005 г.

«Группе „Шести“»

Порт-де-Валль, Канарские о-ва, Испания

Здравствуйте, Шон, Карл, Джон, ну и остальные парни!

Что ж, раз приглашаете, да еще так настойчиво, почему бы и не приехать? Извините, что долго не отзывался: ездил путешествовать по Франции, встречался там с яйцеголовыми учеными типа физиков-ядерщиков, даже выполнил для них небольшую работу в Ираке — не для денег, а для души. Но это не главное. В Париже я познакомился с одной восточной красавицей и, без долгих раздумий, как подобает морпеху, женился! Поэтому приеду с молодой женой. Она из семьи нефтяного шейха, так что описанная вами роскошь должна прийтись ей по вкусу. Может, даже, останемся пожить, но это будет видно — не люблю загадывать. Пока встречайте послезавтра в Санта Крус де Тенерифе рейс Н426 из Нью-Йорка. Надеюсь, частный самолет у вас есть, чтобы долететь до этого райского Порт-де-Валля? Или вертолет, на худой конец? Да, чуть не забыл предупредить: моя жена — вылитая принцесса Гия, помните такую? Одно лицо, просто близнец. Предупреждаю, чтобы были готовы и челюсти у вас не поотваливались. Кстати, подучитесь манерам и разговору, если услышу те словечки, которыми Салливан напичкал свое письмо, то оторву вам… Ну, сами знаете!

До встречи. Джон Маккойн.

Нью-Йорк

10 октября 2005 г.

Уборщик

«Расистская» секта во Франции: выдумка или реальность?

На сайте arabianrights.com появилось сообщение о некоем Клоде Фара, который был похищен членами неизвестной секты, проповедующей идеи расизма.

Его опоили галлюциногеном прямо на работе и увезли в отдаленное селение, где, как утверждает сам Фара, «все женщины и мужчины, и даже дети были одеты в какие-то жуткие ритуальные костюмы, все они были сумасшедшие и все хотели его крови». Его много дней держали взаперти в тесной каменной комнатке, вырвали два ногтя, а потом пытались сжечь в медном котле, но Фара сумел убежать. Он утверждает, что жители деревни постоянно называли его «черным», и именно это послужило причиной их неприязни к нему… Как утверждает жертва расизма, все это не могло произойти без ведома его работодателей и французских властей.

«Франс-Суар»

4 июля 2003 г.

Беспорядки в Восточной Франции

В четверг неизвестные подростки устроили побоище в деревне Лемрак (Верхняя Савойя).

Поздно вечером, когда многие жители Лемрака уже находились в постелях, в деревню въехала кавалькада джипов. Из машин высыпали молодые люди в «арафатках», закрывающих лица. Они были вооружены бейсбольными битами и цепями. Из машин доносилась громкая арабская музыка. Выкрикивая: «Пусть сдохнут белые расисты!» и «Горячий привет от Клода Фара!», молодые люди прошлись по деревне, разбивая окна в домах и поджигая хозяйственные постройки. Несколько жителей Лемрака попытались остановить распоясавшихся юнцов, но безуспешно. По неуточненным данным, один из местных жителей госпитализирован с травмами средней тяжести.

Напомним, это уже третий случай погромов в Восточной Франции за последнюю декаду. 2 и 6 октября подобные инциденты произошли в департаментах Эн и Юра. Источники в главном полицейском управлении Лиона связывают это с «делом Фара», арабского юноши, похищенного в мае этого года членами неизвестной расистской секты, которая укрывается в одной из деревень региона Рона-Альпы либо Франш-Конте…

«Франс-Пресс»

10 октября 2003 г.

В генеральный совет департамента Верхняя Савойя вошли три представителя «Партии черных»

Новая политическая партия, возникшая на волне беспорядков в октябре 2003-го, обеспечила себе три места в главном органе управления департамента. Одним из депутатов стал небезызвестный Клод Фара, благодаря которому вскрылось создание властями «расистских поселений» на востоке Франции. «Партия черных» является самой молодой политической партией Франции и выражает интересы наиболее радикально настроенной части мусульманского населения страны.

«Франс-Пресс»

21 декабря 2004 г.

Люк Бессон снимет триллер по книге воспоминаний К. Фара «Медный костер»

Недавно вышедшая книга известного политика, председателя Национального Собрания Франции Клода Фара вдохновила знаменитого режиссера на создание «самой правдивой и самой страшной картины французского кино». В книге рассказывается о нескольких днях, проведенных К. Фара в застенках современного «концлагеря для черных» на территории Французских Альп. Повествование населено жуткими образами и невероятными событиями, подлинность которых у части французов вызывает сомнения. Тем не менее 800-тысячный тираж «Медного костра» за каких-то четыре дня оказался сметен с прилавков. Поговаривают даже о появлении нового жанра «политический роман ужасов».

Напомним, что описанные в книге К. Фара события положили начало так называемой «черной революции» в октябре 2003 года и созданию «Партии черных», которая имеет 119 мест в Национальном Собрании и является второй по значимости политической силой во Франции. На пресс-конференции, посвященной выходу книги, К. Фара впервые заявил о своем намерении участвовать в президентских выборах 2014 года.

«Фигаро»

2 апреля 2009 г.

* * *

В секторе «3–2» на 28-м уровне — новый уборщик. Все зовут его Молчун. Это крайне обстоятельный мужчина с лицом ну совершенно ничем не примечательным. Словно и не лицо даже, а маска с двумя прорезями для глаз, скрывающая нечто такое… нечто… Неизвестно что скрывающая. А вот глаза у уборщика, напротив, очень даже выразительные. И выражают они полное умиротворение, радость и даже, если хорошо вглядеться, — восторг. Хотя чего, казалось бы, этому уборщику радоваться? У него нет документов, нет карточки социального страхования, он не входит в профсоюз, хотя мсье Фурналь, конечно, ни в чем таком никогда не признается. Неделями и даже месяцами не покидает уборщик свое рабочее место, расположенное — шутка ли сказать! — на глубине более ста метров. Живет он у себя в каморке, где специально установили раскладной диван, стол и холодильник, который всегда забит продуктами. Он спит и ест в каморке, моется всего раз в неделю и обходится при этом душевой кабинкой для младшего технического персонала, расположенной в нескольких шагах все от той же самой каморки. Мсье Фурналю стоило немалых усилий убедить его бриться каждый день, однако уборщик и сам стал испытывать удовольствие от этой процедуры.

У него есть телевизор, который Молчун смотрит с большим удовольствием. Неважно, что показывают, — биржевые новости, рекламу, боевик или показ мод, — уборщик буквально поедает глазами происходящее. Правда, все-таки он отдает предпочтение ужастикам, где кровь льется рекой, трупы громоздятся штабелями, визжат бензопилы, звучат выстрелы и гремят взрывы. Молчун тогда принимается в волнении мерить шагами каморку, он теряет обычную невозмутимость, хмыкает, потирает ладони, иногда приседает на корточки перед самым телевизором, чуть ли не касаясь экрана носом, чтобы рассмотреть происходящее во всех подробностях.

Кажется, он переживает, что так поздно узнал много интересных и полезных вещей. Да, он рубил головы, сжигал, колесовал, четвертовал и подвешивал людей за ребра… Ну и, пожалуй, всё. Он не подозревал, что в мире существует такое множество способов умерщвления, порой очень остроумных, и всяких необычных инструментов, для этого предназначенных. Молчун бывает задумчив после просмотра таких фильмов. Наверное, жалеет, что не имеет возможности вернуться туда, откуда прибыл, чтобы обогатить свой покинутый мир этими ценными знаниями.

Но задумчивость длится недолго. Молчун, конечно, доволен своим нынешним положением. Вместо бобов и соленой свинины, которыми он питался всю свою жизнь, уборщик может побаловать себя сочным стейком, зажаренной до румянца грилевой курочкой, копченым лососем… А чего стоят экзотические картофельные чипсы — он-то раньше и не знал, что на свете бывает такая штука — картофель! А восхитительная китайская вермишель, которую даже варить не надо, достаточно залить кипятком! А божественные напитки — «кока-кола», «фанта», «спрайт»…

А работа? Раньше ему приходилось трудиться в поте лица и вечном, вечном страхе — вы знаете, что делает толпа с мастером, у которого топор соскользнет с руки и, вместо того чтобы разрубить шею преступника, только сломает ее?.. К тому же там все были им недовольны: и приговоренный, и его родственники, друзья и неблагодарные зрители… Зато сейчас он может за целый день работы даже рук не замарать, все за него делают умные уборочные машины, вот как!

Ну а потом еще раз в месяц мсье Фурналь заставляет расписаться его в какой-то бумаге рядом с фамилией «Клод Фара», там еще цифры какие-то написаны. Молчун понимает так, что это его довольствие, которое он заработал… Хотя как знать. Ведь Клод Фара — тот самый колдун, который забросил его сюда. Может, бумага, в которой Молчун расписывается, — это и есть тот самый договор с дьяволом, о котором Игнасий Доминиканец все уши прожужжал?.. Молчун не знает. Однако расписывается очень старательно, даже потеет.

Да, все здесь чудно и приятно. Окружающие люди относятся к нему с почтением, не ругают за всякие досадные промахи. Даже мессир Сахад, имени которого нельзя произносить вслух, и поэтому все называют его мсье Плюи, который самый главный в этом подземном королевстве — умнейший и могущественнейший муж! — даже он ни разу не повысил на него голос. Наоборот, иногда сам подойдет, поинтересуется: как жизнь, здоровье, не нужно ли чего? И все вежливо, на «вы».

Порой он приводит к Молчуну каких-то людей, которые подробно расспрашивают о его старом мире, о тех людях, об их обычаях и привычках, о жизни вообще. Молчун давно смекнул, что мессир Плюи на пару с колдуном собираются заслать кого-то из них туда, откуда он прибыл. Ну и на здоровье. Только про себя он думает, что никакая сила, никакие уговоры не заставят вернуться его самого. Ни за что.

После таких встреч мьсе Фурналь позволяет новому уборщику подняться наверх. Это всегда происходит ночью, когда подземное королевство пустеет, а Верхний город, там, на поверхности, озарен бесовскими огнями.

«Страшный мир, — думает Молчун. — Может, это ад…»

Уж больно похож. Вон столько крови в этом странном ящике с движущимися картинками! Нет, лучше держаться от этого бесовства подальше! Под землей хорошо: сытно, тепло и покойно…

Молчун стоит на высокой бетонной площадке и смотрит, смотрит вдаль. И молчит. Молчать гораздо безопасней, чем говорить. Уж кто-кто, а палач знает это гораздо лучше других.

Ростов-на-Дону 2009 год

1

Около пятисот пятидесяти километров.

2

ОМУ — оружие массового уничтожения.

3

Фосген, иприт — боевые отравляющие вещества.

4

БАК — Большой адронный коллайдер.

5

Пять футов — полтора метра.

6

Речь идет о битве Давида с Голиафом.

Content

Данил Корецкий
Отдаленные последствия.
Иракская сага

Вместо пролога

Глава 1 Рядовое задание

Глава 2 В походе

Глава 3 Крепость Аль-Баар

Глава 4 Морпехи в Аль-Бааре

Глава 5 Битва марбеков

Глава 6 Обратная дорога

Эпилог в письмах и документах

1