Певзнер Керен

Чисто еврейское убийство

Керен Певзнер

Чисто еврейское убийство

Я АБСОЛЮТНО УВЕРЕНА: на вершине преступной классификации стоит Чисто Английское Убийство.

Утонченные сэры встречаются в уединенном месте. На следующий день покойник лежит на своей постели, чинно-благородно одет, не оскорбляет ничьего взора кровавыми ранами, вывалившимся языком и прочими неприличными подробностями. Сэры, собранные вместе в завьюженном замке, или на роскошной яхте, спускаются с месту происшествия, затянутые во фраки и корсеты. Никто не бросается на хладный труп, не падает в обморок — проявлять эмоции неприлично для истинных леди и джентльменов. И что самое главное — каждый знает, что покойник был подлец редкостный, и убийца виден невооруженным взглядом, а вот однако же… Не выдают его и все! Ведь эти грубые бобби, расследующие преступление — люди не их круга, а выдавать своего, может быть, не меньшего подлеца, чем убитый, как-то не принято. Словом, эстетическая сторона дела вызывает невольное восхищение

И есть антипод этой элегантности, который можно определить как чисто еврейское убийство.

В этом последнем случае жертву находят в месте, никак не предназначенном для совершения преступления. Например, в ванне. Из одежды на нем исключительно тапочки. Причем он именно в них и лежит в этой самой ванной. Непонятно, то ли он забыл их снять, то ли у него привычка такая, чтобы ноги не замочить…

Жена жертвы (уже вдова) ведет себя странно. Она, растрепанная, бегает кругами вокруг дома, рассказывая любопытствующим прохожим на двух языках русском и иврите о том, что у нее в этой самой ванне лежит. Народ выстраивается возле низенькой ограды, некоторые — понахальнее — вваливаются внутрь, затаптывая следы и отпечатки, цокают языком и поминутно вопрошают: «Ну что, вызвал кто-нибудь полицию?»

Так продолжается длительное время. К моменту приезда полиции у каждого уже есть собственное мнение насчет того, кто убил и зачем, и почему тапочки. Число подозреваемых растет по экспоненте, а количество свидетелей происшествия неуклонно приближается к количеству подозреваемых.

Если при этом дело происходит поздним вечером, в пасхальную ночь, когда на землю, по мнению большинства жителей нашей страны, льется на землю божья благодать, то можно себе представить, что чувствовала я, приехавшая туда на отдых и в данный момент также глядящая на растрепанную (см. выше) женщину, мою недавнюю знакомую по имени Тамара.

— Валерия! — истерически кричала она. — Нет, ты видишь что происходит?! Йоси там, в ванной, — она добавила еще что-то, чего я не расслышала, из-за внезапно прорезавшегося визга полицейской сирены.

Зеваки расступились, бравые ребята высыпали наружу и побежали в сторону дома. Все это выглядело так, будто взвод российских омоновцев шел на штурм чеченских террористов, засевших в глубине домика (я недавно видела что-то такое по телевизору).

Сирена утихла и я услышала обрывок ее речи:

— …в ванной, мертвый, сердце.

Подойти ближе мне не дали. Двое полицейских огородили участок широкой желтой лентой с надписью «Полиция Израиля». Количество зевак все увеличивалось на глазах — мы находились в типичном израильском кибуце, то есть в поселении, где восемьсот постоянных жителей считают себя одной семьей. К месту происшествия вся эта: с позволения сказать, семья явилась в полном составе, немедленно забыв о праздновании пасхального седера.

Я никак не могла решить, что же предпринять: незаметно пролезть под лентой за задней стенкой дома или громко заявить, что я хорошая знакомая Михаэля Борнштейна, старшего следователя ашкелонской полиции. Правда, узнав, что я так разбрасываюсь его именем, Михаэль прибавил бы к уже наличествующему еще один труп — мой, относительно появления которого ни у кого никаких сомнений не возникло бы. Но он там, а я здесь, в кибуце «Сиртон», и умираю от любопытства узнать, что же все-таки произошло.

Нырнуть под ленту я не успела. Меня схватили за руку и знакомый до боли голос угрожающе произнес:

— Ты опять за свое?.. Ну-ка, вылезай оттуда!

Мне не нужно было даже поворачивать голову, чтобы понять кто это. Мой ненаглядный Денис уже извлек меня из-под ленты и потащил в сторону гостевого домика кратчайшей дорогой. При этом он вещал:

— Мы зачем сюда приехали? Мы приехали сюда отдыхать. А не влезать о всякие авантюры на которые у тебя нюх, как у борзой собаки! — тут он обнаружил, что мы далеко отошли от места происшествия и нехотя выпустил мое запястье. — Ты взрослый человек. Какого черта тебя все время заносит в дела: не имеющие к тебе никакого отношения? — Денис раскраснелся от гнева от быстрой ходьбы. Это ему шло. — Неужели ты думаешь, что полиция не разберется без участия такой полоумной?! Ты попала в одну авантюру с маньяком — тебе повезло. Во вторую, с мафией — и опять все завершилось без проблем. Но везение не может продолжаться бесконечно. В один прекрасный день твоя дочь останется сиротой — в полном соответствии с теорией вероятности!

— Но я только хотела спросить у Тамары, что случилось! — наконец-то мне удалось вставить пару словечек в его бурный монолог. — А тут ты меня и схватил!

— Знаю я твои только… Хватит! Полиция сама разберется, где прятался убийца. Мы уезжаем немедленно.

— А ты откуда знаешь, что в доме был убийца? — подозрительно спросила я. — Я, между прочим, ничего не успела сказать!

— Б-бож-же мой… — Денис схватился за голову и рухнул ничком в зеленую траву. Плечи его тряслись. Я было заволновалась, но потом поняла, что он смеется.

Отсмеявшись, Денис разлегся на траве и сказал, глядя в вечернее небо:

— Кажется, я уже имел удовольствие быть героем двух криминальных историй. Не хватит ли?

— А что? — с вызовом спросила я. — Ты хочешь сказать, что я была не права?

— Значит так, — он схватил меня за край штанины и дернул. Я шлепнулась в траву рядом с ним. — Для начала: я — не убийца, ты — не сыщик. Это во-первых. А во-вторых: мы идем собирать вещи. Вопросы есть?

Какие там вопросы… Я покорно поплелась за ним.

А ведь все так славно начиналось…

* * *

Приближались пасхальные каникулы. Обычно в эти весенние дни половина населения страны в организованном порядке направляется на природу. Государственные учреждения работают в режиме «экономии», т. е. прием не ведут, для срочных, из ряда вон выходящих случаев, работает дежурный чиновник, время делится на «приходите к нам после праздников» и «вы разве не видите, сколько у нас работы накопилось с праздников»…

Как правило, у меня в эти дни всеобщего помешательства на почве уборки квартиры (к Песаху дом должен быть вылизан до блеска), практически не бывает работы. Никто не посылает ко мне замороченных репатриантов срочно перевести документы, никому не нужны мои услуги «по сопровождению», и я решила отдохнуть.

Денис целиком и полностью поддержал мою идею. Всех работников его фирмы послали в отпуск, и он был не прочь пожить недельку в совершенно другом режиме: вставать не спеша утречком, попивать парное молоко, потом выходить на пленер и любоваться пейзажами. Пастораль, пейзане и пейзанки…

Неожиданно воспротивилась моя пятнадцатилетняя дочь Дарья: коровы ее не прельщают, и вообще: в первый день Песаха у нее дискотека, а в третий коллективный поход в кино на очередного кумира. Короче говоря, насыщенная культурная программа. Пришлось оставить ее у Элеоноры, матери Дениса. И все остались довольны: я — тем, что ребенок под присмотром, Дашка — тем, что у Дениса классный компьютер, а Элеоноре, в прошлом работнику Академии Педагогических Наук (именно так, с прописной буквы), достался объект воспитания и приложения сил. Поскольку Денис уже давно, с тех пор, как пошел в армию, уклонялся от этой почетной привилегии.

Мы сняли домик для приезжих в кибуце «Сиртон», который расположился у подножия горы Гильбоа в живописной галилейской долине. Было время цветения маков, и все открытое пространство, которое можно было обхватить взглядом было покрыто красным ковром.

Когда мы вошли в домик, то поразились — нас встречали как дорогих гостей. На столе стоял букет цветов, а холодильник был заполнен разнообразными йогуртами местного производства.

В домике была одна большая комната с альковом, в котором помещалась двуспальная кровать. Немудреная мебель, кондиционер, без которого невозможно в знойном израильском климате, ванна, туалет и маленькая микроволновая печка в кухонном уголке.

Больше и не надо. Кибуцники не готовят дома. Три раза в день они едят в столовой. Попав туда, я была приятно удивлена качеством и разнообразием.

Когда мы разложили наши вещи по местам, за нами пришла пожилая женщина и повела нас в столовую. По дороге Кира рассказала нам свою историю. Кирой ее назвали, потому что она родилась, когда убили Кирова. Ее мать-коммунистка, еврейка из Польши была сослана за Урал, потом с огромными трудностями вернулась в Польшу и уже оттуда, до войны, репатриировалась в Палестину. Поэтому ужасы войны не затронули эту семью. Конечно было другое: другие войны, голод, тяжкий труд, но одно Кире было ясно — она на своей земле, и гордилась ею всей душой. Она показала нам компьютеризированный коровник, где бело-черные буренки с огромным выменем дают до двенадцати тысяч литров молока в год, лабораторию, где готовят вкуснейшие сыры, небольшую фабрику по производству электрических аппаратов, ведь в последнее время кибуц — это не только сельское хозяйство.

Проходя мимо детских садиков, я спросила у Киры, почему во дворе стоят газовая плитка и телевизор, а также еще куча бытовых электроприборов, как видно неисправных.

Ответ поразил меня своей простотой. Кира сказала:

— Родители приносят сюда неисправные вещи, чтобы дети спокойно могли их крутить и ломать. Ведь запрещать бесполезно. Все равно доберутся и открутят. Так пусть лучше ломают здесь, чем дома.

Я очень пожалела, что моя Дашка не ходила в такой детский садик. Меньше энергии бы осталось на всякие домашние проказы.

К моему великому сожалению, за восемь лет пребывания в Израиле, в местных кибуцах мне пришлось побывать только раз, во время учебы в ульпане. Все, что я о них знала, было известно мне из сохнутовской пропаганды, призывавшей новых репатриантов пополнить ряды коммунистических поселений и бороться за достижение светлого сионистского будущего. Эти деятели, писавшие свои рекламные проспекты в зажигательном духе «великого кормчего», по всей вероятности, именно тогда и приехали из Союза сюда и не понимали, что у нынешнего поколения выработалась стойкая идиосинкразия к подобным ассоциациям.

Потому я и не спешила с посещением местной израильской достопримечательности — кибуцов, так как колхозов я и в Ленинградской области навидалась предостаточно, а разницу в материальном уровне принципиальной не считала.

Но когда многие мои знакомые стали приезжать из кибуцов, где провели несколько дней в неге и покое и рассказывали об условиях отдыха, и это все при том, что не надо платить за полет в какую-нибудь там Пальма-де-Мальорка, я призадумалась и, наконец, решилась.

Поехали мы компанией из восьми человек. Мы с Денисом, моя знакомая Тамара с мужем Йоси. Друг Йоси, Давид, журналист и художник-любитель, с подругой Паолой, скандинавкой, плюс еще одна пара молодых людей, Рон и Марк, музыканты, о которых мы подозревали что они гомосексуалисты, но кому это интересно…

Тамара работала в агентстве путешествий и поэтому, как только у меня возникла идея провести отдых в кибуце, я позвонила ей. Она тут же нашла для нас пару мест в живописном кибуце «Сиртон», что в переводе обозначает отмель и сообщила, что подвозка входит в стоимость путевки.

Мы все набились в небольшой микоравтобус, принадлежащий Йоси и поехали. Рон щипал струны гитары, Паола курила с невозмутимым лицом, а Денис во всю спорил с Давидом о каких-то компьютерных проблемах (ну не надоело ему на работе?). Марк все время копался в своей объемистой сумке, доставая поминутно то бритву, то носки. Наконец он нашел то, что искал — сотовый телефон и стал названивать на протяжении всей дороги, ведя абсолютно бессмысленные разговоры. Что поделаешь, мобильник — это бич современного общества. Хорошо бы запретить пользоваться им в общественных местах. Ну вроде курения. Хочешь поговорить — иди в курилку, там травись и трепись на здоровье…

Я сидела возле Йоси и он, влюбленный в север Израиля, не переставал показывать мне великолепные места. Родом он был из Афулы, вокруг которой расположена добрая сотня кибуцных хозяйств, поэтому он прекрасно знал местные достопримечательности. Проехав банановые плантации, карповые пруды, мы выехали на главное шоссе под названием «линейка». Йоси крикнул:

— Пристегните ремни, иду на взлет! — и мы помчались навстречу приятному недельному ничегонеделанию.

Вечером, нарядившись в самое-самое, вся наша компания направилась в спортивный зал на окраине кибуца, чтобы участвовать в пасхальном седере.

Зал преобразился. Во всю его ширину стояли длинные столы, накрытые белоснежными скатертями. По центру расположились большие тарелки, на которых лежали традиционные кушанья: кусок курицы, обжаренной до золотистой корочки, половинка яйца, тертый хрен, салат-латук. Все это были символы изгнания евреев, напоминание о десяти казнях египетских и прочее, и прочее. Рядом с тарелками, на равном расстоянии высились бутылки со сладким пасхальным вином для благословения.

Нам достался столик в четвертом ряду от импровизированной сцены. Напротив сидела большая семья, состоящая из родителей и семи детей. Младшая была больна болезнью Дауна. Вместе с тем, девочка была разряжена, как кукла и невооруженным взглядом было заметно, что она является любимицей семьи.

Мы разговорились. Уже немолодую кибуцницу звали Анат, оказалось, что у нее пятеро детей своих и двое приемных. Муж работает скотником в коровнике, а она — воспитательница в детском садике. Все у них хорошо, вот только дочку приходится часто возить к врачу в город.

— Вся ваша семья живет в кибуце? — поинтересовалась я.

— Нет, — ответила она, привычным движением вытирая дочке рот, — мужа родственники — в Америке, а моя мама умерла год назад и теперь сложно покидать кибуц.

— Почему?

— Раньше мы останавливались у мамы, когда ездили к доктору. А сейчас в квартире живут другие люди…

— Понимаю, — кивнула я, — у вашей мамы было съемное жилье.

— Да нет, — она пожала плечами, — у ней была своя квартира. Просто кибуц приказал отдать ее.

— Что? — от удивления у меня пропал дар речи.

— По нашим правилам, кибуцник не имеет право иметь свою квартиру и машину. Если квартира досталась по наследству, то наследник обязан ее продать, а деньги отдать в общий котел…

— Но это же ваша квартира! — возразила я.

— А вы знаете, сколько стоит кибуцу содержание такой семьи, как наша? Мои дети смогут учиться бесплатно в университетах. Могла бы я дать им образование, если не кибуц?

Ее дочка стала громко бить ложкой по столу, Анат повернулась к ней, а я сидела ошеломленная. Передо мной во всей своей красе предстала психология муравейника. Кибуц — вот основа, процветанию которого должны посвятить себя его члены. А совсем не семья. Не папа с мамой. Каких же винтиков растят здесь, в этой обстановке всеобщего равенства и благополучия?!

На сцене в правом углу зала уже началось представление. Девочки в коротеньких юбочках из соломки и в черных париках-каре исполняли египетский танец на музыку из клипа с Майклом Джексоном. Ладони танцовщицы держали параллельно полу и резко поворачивались во время танца так, что сидящим в зале были видны их профили, точь-в-точь, как на фресках, украшавших саркофаг Тутанхамона.

Им вторили мальчики, в золотых нагрудниках и с плетками в руках. Как я поняла, это были надсмотрщики на пирамидах. Танец почему-то принял эротическую окраску и с последними тактами музыки подростки оказались лежащими друг на друге. Зал разразился аплодисментами.

Не знаю, что имел в виду постановщик танцев, но Денис глубокомысленно заметил: «Плодитесь и размножайтесь…» и потянулся за куском мацы.

Когда Йоси, извинившись, вышел из зала, на сцене началась кутерьма. Все запели традиционную песенку, состоящую из тринадцати удлиняющихся куплетов: «Кто знает, что у меня есть? Я знаю, что у меня есть один бог, две скрижали завета, три праотца, четыре прародительницы, пятикнижие Моисеево…» ну и так далее. Песне не было конца, на сцену с каждым куплетом поднималось все больше и больше народу и Тамара первой обратила внимание, что Йоси отсутствует уже более трех четвертей часа. Она пошла за ним. Спустя некоторое время народ стал потихоньку тянуться к выходу из зала. Я тоже пошла, оставив Дениса доедать пасхальные пироги, ну а потом случилось то, о чем я уже рассказывала.

* * *

Войдя в дом, мы стали собирать вещи, но тут кто-то постучался в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Это был секретарь кибуца, Боаз. Увидев, что мы сидим на кроватях рядом с распахнутыми сумками, он произнес, не отводя от них глаз:

— Следователь просил не покидать пределы кибуца, он должен вас расспросить. Прошу всех собраться в клубе завтра в восемь утра.

И он, удовлетворенный собственной значимостью, вышел из нашего домика.

Мы с Денисом переглянулись.

— При чем тут следователь? — мрачно спросил Денис. — Насколько я понял, Йоси хватил инфаркт. Или у них теперь принято проводить расследование по каждому случаю?

— А что ты у меня спрашиваешь? Я не больше твоего знаю, — хотя мне уже было понятно: все не так просто, и инфарктом, видимо, дело не обошлось.

Денис был мрачнее тучи. На часах полночь, надежды на то, что удастся приятно провести отпуск, никакой. Этот Боаз своим поведением четко показал отношение кибуцников к пришельцам из города. А ведь нам с утра придется завтракать в столовой, идти по тропинкам и встречаться ежесекундно с хозяевами этого пасторального местечка. И в глазах каждого из них мы будем читать: «А может быть ты убил?». Дернул же меня черт купить эти несчастные путевки! Восемь лет не ездила и дальше не надо было. Ведь предупреждали меня, что кибуцники — снобы и образуют замкнутую касту. Хотя чего мне бояться, я не убивала, через час расскажу следователю все, что мне известно и уеду домой. Денис прав, не стоит влезать ни во что.

Стук в дверь повторился и к нам снова ввалились без приглашения. На этот раз это была Тамара. Растрепанная и опухшая, она упорно твердила:

— Валерия, что мне делать? Что мне делать?

Обняв ее за плечи, я произнесла дежурные фразы:

— Успокойся, Тамара, все образуется, надо сообщить родственникам твоего мужа…

Резко отбросив мои руки она зарыдала в голос:

— Да не муж он мне, не муж! Муж сейчас в Кишиневе, у матери!

В наступившей паузе мы с Денисом пытались переварить услышанное. Во всяком случае, я пыталась.

«Нормально, ничего особенного, — подумала я, — ну не муж. Приехала не с мужем, умер не от инфаркта, а я — не детектив. Мне нет до этого никакого дела.»

И тут же, в полном соответствии с собственными мыслями, осторожно поинтересовалась:

— Так что же с ним произошло? Сердечный приступ?

Высказав свою страшную тайну, Тамара сразу успокоилась. Слезы высохли, на щеках появился румянец, она взяла с моей прикроватной тумбочки зеркало и спросила:

— Нет ли у тебя помады?

При этих словах мрачный Денис направился к двери, бросив на ходу: «Пойду проветрюсь…»

Мы остались одни. Тамара полезла в карман джинсов, достала сигареты и жадно закурила. Я протянула ей помаду, но она лишь махнула рукой, словно говоря, что уже без надобности и сделав глубокую затяжку, сказала.

— Ну надо же, чтобы так все вышло! Облом! В сущности, ведь я его совсем не знаю… Он был жутко богатым. Видишь, — она потрогала массивную цепочку на шее, — это его подарок. Что ты хочешь, строительный подрядчик. Он стал обхаживать меня с самого начала.

— А муж?

— А что муж? Вечно хнычет, что его, инженера высшей категории, не берут на работу. Что иврит не дается. Вместо того, чтобы как-то подняться, поступить на курсы, сесть за книжки — взял и укатил к мамочке на заработанные мною деньги. Я что, гнала его работать дворником? Работаю — и хорошо, ты только учись. Мне повезло с работой, и тебе повезет. Я же до сих пор люблю его!.. А может и нет, — она махнула рукой. — По крайней мере, разводиться не хочу, у нас дети.

— А где они сейчас?

— У моей мамы.

Мы замолчали. Тамара докурила сигарету, но уходить не спешила. Я решила выпить чаю.

— Чай будешь?

— Буду, — она кивнула.

Выложив на стол пачку печенья, шоколад, я бросила в чашки с кипятком по пакетику чая и протянула Тамаре.

— Расскажи, как это все случилось, — попросила я.

— В принципе, это Йоси был инициатором нашей поездки сюда. Я только сняла коттеджи и собрала людей.

— А кто выбрал этот кибуц?

— Все получилось совершенно случайно. Йоси читал рекламные объявления. Многие кибуцы предлагали свои услуги: дома отдыха, пляж, поездки на джипах. Он выбрал «Сиртон», так как здесь прекрасные условия, природа и не дорого.

«Если не считать такого маленького дополнения к сервису, как убийство», — подумала я про себя.

Тамара снова затянулась и продолжила рассказывать:

— Ты вспомни, Валерия, какой он был веселый и довольный, когда мы ехали. Все время шутил, даже прошептал мне на ухо, что вечером покажет мне класс. Только когда мы уже выходили из домика, он стал нервничать и торопить меня. Мужики всегда нас погоняют, когда нужно выходить из дома.

— Ага, а сами рыщут по дому в поисках носков и орут как оглашенные, добавила я.

— Я заволновалась уже в зале, когда Йоси отсутствовал почти час. В комнате его не было. Я позвала его, но он не отвечал. Тогда я заглянула в ванную и… Он лежал на полу, голый, а рядом валялась крышка от баночки с лекарством. А сама баночка — она небольшая, там было всего три таблетки стояла на полке под зеркалом.

— И что это было за лекарство? — я была заинтригована.

— Виагра…

Да уж, история. Все, что я знала об этом новомодном лекарстве, только то, что оно жутко дорогое и принимать его нужно за час до полового акта. Видимо, у Йоси были проблемы, он не хотел о них рассказывать. А кому захочется об этом говорить? Вышел с праздника, пошел приготовиться, чтобы быть во всеоружии и… что-то произошло. Но, убейте меня, я не видела во всем этом никакого криминала. Может быть, виагра спровоцировала сердечный приступ, иди знай, как она действует на пятидесятилетних импотентов! А может быть, ее нельзя употреблять после мацы, она с мацой в какую-нибудь реакцию вступает?

— Что было потом? — спросила я, не желая делиться с Тамарой своими умозаключениями.

— Я повела себя, как последняя идиотка. Схватила баночку, потом подняла с пола крышку, потом выскочила на улицу, стала орать, звать на помощь. Тут же набежали люди, потом приехала полиция… Ну а дальше ты сама знаешь.

— А где эта злополучная баночка?

— Она там, я ее оставила. Нельзя же трогать улики, — пожала она плечами. Надо же, криминалистическое воспитанием путем просмотра детективов дает иногда положительные плоды.

В тот момент, когда я хотела продолжить «допрос», вошел Денис. Тамара встала и, попрощавшись, вышла.

— Что надумала, сыщица? — спросил он, откидывая в сторону одеяло.

Вместо ответа я спросила:

— Слушай, Денис, что ты знаешь о виагре?

— Что-о?! — картинно возмутился он. — Мадам в депрессии? Мадам хочет допингу? Это на тебя так влияют последние происшествия?

— Глупости! — рассердилась я и бросила в него подушку. — Я тебя как человека спрашиваю, а ты на личности переводишь!

— А что? — удивился Денис. — Я тоже личность… А ты в нашу первую ночь в отпуске заводишь речь о средствах, повышающих потенцию. Как прикажете вас понимать?

— Тамара сейчас мне рассказала, что Йоси за час до смерти принял таблетку виагры.

— Тогда этот Йоси не только импотент, но и идиот! Кто же говорит своей любовнице о том, что идет принимать виагру?!

— А он и не говорил, — возразила я, — она сама увидела. Он с собой привез баночку.

— Ладно, — Денис притянул меня к себе, — иди ко мне. Надеюсь, виагра нам сегодня не понадобится…

* * *

На следующее утро я с опасениями, терзавшими душу, направилась в столовую завтракать. Денис лишь спросонья пробормотал: «Принеси мне чего-нибудь» и уткнулся в подушку. Весеннее солнышко припекало, как будто на дворе стоял июль, цвели пионы на клумбах, кибуцные пенсионеры сновали туда-сюда на моторизированных трехколесных велосипедах, и ничто не напоминало о трагедии пасхальной ночи.

В фойе, здания столовой висел большой траурный плакат в черной рамке. «Неужели успели так быстро? — подумала я. — Не может быть!» Подойдя поближе, я увидела фотографию пожилого незнакомого мужчины.

Под фотографией черными буквами было написано: «От тяжелой продолжительной болезни в Нью-Йорке, на семьдесят восьмом году жизни, скончался известный писатель, лауреат Пулитцеровской премии, автор романов „Ветер Иудеи“ и „Мост через реку Иордан“, Исаак Брескин (да будет память о нем благословенна). Кибуц „Сиртон“ выражает соболезнование своему товарищу, Аврааму Брескину по поводу смерти отца».

«Вот это да! — изумилась я. — Жизнь преподносит сюрпризы один за другим. Как интересно жить на белом свете, когда вокруг умирают другие…»

Народ спешил в столовую, некоторые останавливались около плаката, другие мельком бросали взгляд и шли дальше. Возле меня остановился пожилой кибуцник.

— Ай-ай-ай, — покачал он головой, — ведь наш Абрамчик — единственный сын своего папы. Какие он писал рассказы на идише! Ди рецд аф идиш? спросил он меня.

— А биселе.

Откуда я могла знать идиш, если на нем говорили лишь бабка с дедом, да и то так, чтобы внучка не поняла.

В большом обеденном зале стоял ровный гул. Большие подносы из нержавейки были заполнены творогом. Я насчитала четыре вида. Взяв немного сырковой массы с изюмом, я добавила крутое яйцо, апельсиновый сок, несколько черных маслин и села за большой стол, за которым уже сидели четверо кибуцников. На столе в двух плетенках лежали маца и свежие булочки. Взяв одну из них, я принялась за еду.

Разговаривали степенно и неторопливо. Не сильно вслушиваясь в беседу и поняв по отрывкам фраз, что речь идет о сыне лауреата премии Пулитцера, я решила внести свою лепту:

— Насколько мне кажется, ваш кибуц скоро разбогатеет…

— Почему? — удивились мои соседи.

— Ну как же, из ваших слов я поняла, что у покойного писателя был только один сын? Значит все наследство и авторские права останется ему и он отдаст их в кибуц. Верно? У вас же такие правила?

Кибуцники переглянулись. По выражению их лиц я поняла, что ляпнула что-то не то. В очередной раз… Как бы спохватившись, один из них пробормотал: «Возможно, возможно…» — и они быстро перевели разговор на нечто нейтрально-тракторное.

Ковыряясь вилкой в сырке, я кляла себя за очередную глупость. Ну разве можно быть такой наивной? Поверила во всеобщее равенство и братство! «Что положено цезарю, то не положено воспитательнице Анат…»

* * *

Израильское разгильдяйство не действует выборочно. Поэтому следователь приехал не в восемь, а в начале одиннадцатого, и мы тем временем слонялись вокруг местного клуба, топтали траву и ругались по поводу испорченного отдыха.

Следователь явился в сопровождении уже знакомого нам секретаря кибуца Боаза и зашел в клуб.

Нас впускали по одному. Первой Боаз пригласил Тамару.

Белесая Паола удивленно спросила по-английски:

— О чем он будет меня спрашивать? Я же не знаю иврита.

Давид, обнимая ее за плечи, мрачно добавил:

— Ты еще шведского консула позови. Пусть полюбуется.

— Что вы волнуетесь? — не выдержала я. — Он только спросит и все.

— Как долго это все будет продолжаться?.. — простонал Рон. — я уже видеть этот кибуц не могу! Скорей бы домой.

Дверь отворилась и из клуба вышла заплаканная Тамара. Мы бросились к ней:

— Что случилось?

— Тебя что, обвиняют?

Тамара замахала на нас руками:

— Женю арестовали!.. — зарыдала она в голос и упала ничком на траву. Ее плечи мелко тряслись.

— Что она сказала? Валерия, переведи, — просили меня мои ивритоязычные друзья. Денис перевел, но от этого легче не стало. Кто такой Женя, у нас не было никакого понятия.

— Это мой муж! — сквозь всхлипы пробормотала Тамара.

— Как муж? — я была в недоумении.

— Ничего не понимаю. — Давид подошел поближе. — Твой муж не умер?

— Муж в Кишиневе. Это город такой в бывшем Союзе, — пояснила я, опасаясь, что мои друзья не слыхивали о существовании Молдовы.

Некоторое время Давид молчал. По лицу было видно, что он пытается увязать Кишинев с покойным Йоси.

— Тогда как его арестовали? — поинтересовался Денис. — Или молдавская полиция действует настолько оперативно?

После Тамары на допрос позвали почему-то Рона — видимо его длинные патлы вызвали у секретаря кибуца подозрение. Рон нехотя поднялся с пальмового пенька и направился в клуб. Мы проводили его взглядом и снова повернулись к Тамаре.

— Он здесь, — Тамара понемногу приходила в себя, — уже два дня. И арестован по подозрению в убийстве Йоси. У него нет алиби.

— Постой, — остановил ее Денис, — так Йоси все-таки убили?

— Отравили, — отрешенно сказала она, — цианистым калием. Или он сам отравился.

Догадка молниеносно пронеслась у меня в мозгу:

— Так это было не лекарство! — торжествующе произнесла я. — Яд!

— Понесло… — сокрушенно заметил мой друг.

Рон вышел, за ним с промежутками в пять минут, зашли все остальные. Я была предпоследней.

Процедура оказалась скучной и тривиальной. Следователь, небольшого роста плотный мужчина с залысинами, задал мне несколько ничего не значащих вопросов. Ответив: «Нет, не видела, не была знакома, не имею понятия кто убил и за что…», — я расписалась в протоколе и вышла на свежий воздух.

Последним зашел Денис и через несколько минут допрос был закончен. Тем временем новость, которую сообщила Тамара, захватила всех.

Мы уселись вокруг пенька и начали обсуждать. Пришлось Тамаре выложить и про виагру, и про баночку. Я только молилась, чтобы она не сказала, что одну таблетку дала мне.

— А откуда ты его вообще знаешь? — вдруг спросил Тамару Давид.

— Он иногда заглядывал в наш предвыборный штаб. Там и углядел меня.

— Интересно, — произнес в раздумье Марк, — что «марокканцу» делать в «русском» штабе? Уж не думал он, что у него есть шансы?

— Много ты знаешь, — возразила она ему, — Откуда ты взял, что он «марокканец»? Его фамилия Шлуш и его предки совсем не из Марокко, а из Алжира, очень богатая семья, они даже построили один из кварталов Тель-Авива. А «марокканцев» в штабе, между прочим, тоже было видимо невидимо…

— А вот именно на него ты и обратила внимание, — я поспешила внести свою лепту.

— Ну и что! — ответила Тамара с вызовом. Видимо ей неприятно было находиться в центре нашего внимания. — Йоси совсем не был похож на выходца из Северной Африки.

Мне, чтобы не усугублять, осталось лишь кивнуть в ответ.

* * *

Было время обеденного перерыва. Мимо нас сновали кибуцники, изредка бросая равнодушный взгляд. Нам тоже было пора собираться и идти в столовую.

— Кажется я видел того, кто выходил из вашего домика, Тамара, — вдруг неожиданно сказал Марк.

— Как?! — мы все встрепенулись.

— У меня зазвонил телефон… — начал Марк.

Мы переглянулись. Нам всем была известна страсть Марка говорить часами по своему мобильнику.

— Чтобы не мешать, я вышел из зала и пошел вниз по тропинке. Я так увлекся разговором — звонила моя подруга. Она обиделась на то, что я встречаю Песах без нее. Из-за моих оправданий я и не заметил, как очутился возле гостевого домика. В одном из них горел свет. Это был ваш домик, Тамара.

— И что было дальше?

— Свет потух, потом я услышал какой-то неясный шум. Это не произвело на меня никакого впечатления, так как я был увлечен разговором. А через несколько секунд после того, как погас свет, дверь тихонько отворилась и оттуда вышел человек…

Мы затаили дыхание.

— Причем, это я сейчас понимаю, а не тогда, он вышел совершенно не торопясь, не оглядываясь, и пошел прочь от домика.

— А как он выглядел? — я не смогла удержаться от вопроса.

— Не знаю, темно было, — ответил Марк. — Он среднего роста, это единственное, что я могу сказать. Ах, да… Еще на нем была белая ермолка.

— Ну, — хмыкнул Денис, — разве это примета? Да в пасхальную ночь все надевают ермолки.

— А сейчас он ее снимет, и все… — задумчиво протянул Давид. — Иди знай, кто это был.

— Марк, а следователю ты сказал об этом? — спросила я.

— Черт! Надо же — забыл! — он хлопнул себя по лбу. — Ведь я вспомнил об этом, когда достал телефон. Где он?

— Уже ушел, но ты можешь взять у Боаза его номер телефона и позвонить, — предложил Давид.

— Не хочу, — Марк вдруг комично скривил физиономию, — он такой противный…

— Что значит не хочу?.. — продолжал настаивать Давид. — Это же не просто так! Убит человек, ты, вероятнее всего, видел потенциального убийцу, и не сообщить в полицию? Где твое чувство ответственности?!

— Что ты ко мне прицепился?! — Марк не на шутку разозлился. Он вскочил с места, лицо его покраснело, он был готов наброситься на журналиста. — Если ты такой правильный, то сам и иди, а я сюда отдыхать приехал и причем за свои деньги.

Вокруг начали собираться кибуцники. Марка принялись успокаивать со всех сторон. Он вроде бы поостыл, махнул рукой и в сопровождении Рона направился в столовую.

Настроения что-то проглотить не было никакого. Денис сидел напротив и читал газету. Газета была вчерашняя, поэтому об убийстве в кибуце в ней ничего не говорилось.

Он отложил газету в сторону и внимательно посмотрел на меня.

— Ну что, Лерочка, поедем домой или останемся отдыхать?

Меня обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, тут убили человека и все наши попутчики уже паковали чемоданы. А с другой стороны, я этого отпуска ждала неизвестно сколько. Вся эти предвыборные баталии, преподавание иврита пожилым советским деятелям, стремящимся на командные посты в муниципалитет какого-нибудь Тель-Мухосранска отняли у меня столько сил и здоровья, что я просто была обязана хорошо отдохнуть. Приближалось суровое лето, со зноем и суховеем. Буду потеть и страдать от жары. Так почему не насладиться приятными деньками на природе, если к тому же и «уплочено», как сказал бы кот Бегемот. Ведь я — Телец, а Тельцы к деньгам относятся трепетно…

— Остаемся, — твердо сказала я, хотя в глубине души сознавала, что лукавлю. Уж больно мне хотелось досмотреть драму, главным действующим лицом был покойный Йоси.

Неожиданно в зал вошла целая делегация, наряженная строго и торжественно. Мужчины в галстуках, дамы в костюмах и на каблуках. Они составляли разительный контраст с кибуцниками, одетыми в рабочую одежду. Все они цепочкой потянулись к солидному человеку, примерно пятидесяти с небольшим лет, сидящему за угловым столиком. У него была странная борода клочьями двухнедельной давности. Делегация подошла к нему, мужчины наклонялись и жали руку, дамы целовали бородатого и все оживленно говорили по-английски.

Несмотря на шум в столовой, мне удалось разобрать отрывки. Это были американские евреи, гостившие в Израиле. Они приехали в кибуц, чтобы выразить соболезнование сыну покойного писателя. Все уселись за большой стол и принялись беседовать. Я пристально разглядывала бородача. Если бы не эта ужасная борода, которую он не сможет сбрить до окончания траура, он был вылитый папочка-лауреат. Мне вдруг жутко захотелось проверить на нем свою теорию — подойти и спросить, отдаст ли он папенькины гонорары в кибуцный фонд, но я сдержалась. Учили меня в детстве не заглядывать в чужие карманы, но, похоже, безуспешно.

После обеда к нам подошли Давид с Паолой, попрощаться. Они уезжали через полчаса. Так как мы все приехали на машине Йоси, которую забрали полицейские, то Давид вызвал такси. Тамара присоединилась к ним. Рон и Марк, неразлучные друзья, решили уехать утром, потому что сегодня автобусы не ходили.

Распрощавшись с Тамарой, я почувствовала облегчение. В ней всего было чересчур: и пышные перегидроленные волосы, и бюст, постоянно вываливающийся из маечек на лямочках, и слезы водопадом… Нет, в подруги она мне не годилась!

После сиесты, которая закон для кибуцников (даже звонить им по телефону с двух до пяти считается моветоном), мы с Денисом пошли поплавали в бассейне, полежали на солнышке, и вернувшись в наш домик, улеглись в алькове.

Примерно около одиннадцати вечера мне вдруг захотелось пройтись и подышать воздухом. Я принялась уговаривать Дениса, но этот лежебока не захотел себя утруждать, и мне пришлось идти гулять одной.

Воздух был напоен ароматом цветущего жасмина. Широкая асфальтовая аллея внезапно закончилась и привела меня на развилку, от которой отходили три дорожки, усыпанные гравием. Встав в позу «распутный витязь, то есть, витязь на распутье» я принялась рассуждать, по какой дорожке продолжить свой путь. Одна вела к бассейну, другая — к коровнику, а вот по третьей я еще не ходила. Она углублялась в заросли авокадо.

Подумав, что хорошо бы пойти и нарвать авокадо, я решительно двинулась по третьему пути. Никаких плодов я не увидела, острые концы листьев царапали мне руки, и вскоре мне стало совсем неясно, чего я полезла в эти заросли. Ведь не могу гулять просто так, обязательно надо «со смыслом»…

Вскоре мне надоело это занятие. Я повернула назад, так и не найдя авокадо, видимо не сезон, как вдруг неожиданно зазвонил телефон. Схватившись за ремень джинсов, куда я обычно вешаю свой мобильник, я обнаружила, что его там нет, видимо оставила дома. Но где-то же он звонил?! Причем звук был глухим и доносился с земли.

Ориентироваться на звонок я не могла, казалось, что телефон звонит отовсюду. Я вертелась, раздвигая руками заросли авокадовых кустов, пока не заметила в нескольких метрах от себя мерцающий огонек. Поспешив ему навстречу, я вдруг споткнулась и упала на что-то большое и мягкое.

— Марик! — в ужасе заорала я.

Телефон прекратил отчаянно звонить и погас. В мозгу отчаянно заколотилась только одна мысль: «Найти, это очень важно!» Видимо сработали защитные системы организма. Если бы не сверхзадача — найти телефон, я просто бы окочурилась от страха, лежа на бездыханном теле. И тогда следствие запуталось бы еще больше. Они бы подумали, что имеет место коллективное самоубийство, отягощенное сексуальным подтекстом. Или еще чего-нибудь…

Вскочив на ноги, я бросилась к тому месту, откуда несколько секунд назад раздавался звонок, и стала шарить руками по траве. За считанные мгновенья нашла телефон и припустилась бежать, не разбирая дороги. Ворвавшись в домик, я одним прыжком подскочила к кровати и принялась трясти Дениса, лежавшего носом к стене:

— Денис, проснись, вставай! — я содрала с него одеяло.

— Отстань, ненормальная! Ты убьешь меня! — он ничего не соображал со сна.

— Пока еще тебя никто не убил. Но если будешь себя так вести, убьют непременно. Будешь третьим!

Денис окончательно проснулся:

— Ты можешь объяснить по-человечески, что случилось?

— Марк убит! — выдохнула я.

— Как?! — он был ошеломлен. — Откуда ты знаешь?

— Наткнулась на тело, когда гуляла по кибуцу.

— И кто еще об этом знает? — Денис спросил меня, на ходу натягивая джинсы.

— Думаю, что пока никто. Надо сообщить.

Денис присел на кровать и задумался. На его лице были написаны муки сомнения. Видимо, он вспоминал историю с Татьяной и чем все это закончилось. Наконец он решился:

— Пошли!

И мы пошли искать Боаза, так как он был единственным из администрации кибуца, с кем мы были знакомы.

Боаз жил в небольшой приятной вилле, окруженной цветущим садиком. Он вышел нам навстречу и отогнал здорового лохматого пса, намеревающегося облизнуть нас. Удивительные в кибуце собаки — беззлобные, позволяющие любому ребенку трепать себя как угодно.

— Ну хватит, хватит, Робин… — Боаз пихнул пса коленкой и вопросительно посмотрел на нас. — Чем могу?..

— Говори, Валерия, — подтолкнул меня Денис.

— Там, — я безвольно махнула рукой, — в кустах авокадо — Марк.

— Какой Марк? Ваш товарищ?

— Он не товарищ, просто приехали вместе… — и помедлив немного, я решилась. — Он мертвый.

— Как мертвый? Еще один? Где он?

— Пойдемте с нами.

— Кто его нашел? — спросил Боаз и в его голосе промелькнуло подозрение.

— Я…

Наступило молчание. Денис сказал.

— Ну мы идем или нет?

— Нет! — решительно сказал Боаз. — Я вызываю полицию. Заходите в дом.

Он не верил нам ни капельки. И в дом пригласил не из-за особого гостеприимства, а просто, чтобы были на виду. Мы потоптались и зашли.

Полиция приехала на удивление быстро. казалось, что полицейские только и делали, что ждали у кибуцных ворот, когда мы еще что-нибудь сотворим.

Опять собралась толпа кибуцников. Выходя из дома Боаза, я почувствовала, что в воздухе сгущается атмосфера негодования. Не хватало еще, чтобы они подвергли нас суду Линча.

До места происшествия мы дошли быстро. Полицейские включили два мощных фонаря и стали осматривать тело. Марк был убит выстрелом в голову. Интересно, кто слышал выстрел?

— Кто нашел тело? — спросил знакомый следователь.

Толпа вокруг меня расступилась и я осталась стоять одна под слепящими фонариками.

— Я, — ответила я.

— М-да, — процедил он, — сначала ничего не вижу, ничего не слышу, а потом находитесь в центре событий.

— Что вы имеете в виду? — Денис решил за меня заступиться.

— А то, что сначала вы все находитесь с краю. Нет, чтобы предупредить преступление, объяснить властям, что и как… А вместо этого нарушаете покой и праздник!

— Ну знаете! — возмутился мой спутник. — Никогда доносчиком не был и не буду! Все эти ваши разговоры противозаконны и напоминают мне тот режим, от которого мы уехали!

А я подумала, что этот неприятный следователь — точно кибуцник и на всех городских он смотрит с подозрением.

— Вы никуда не поедете! — сказал следователь. — Пока я не допрошу вас как полагается. И вас тоже, — повернулся он ко мне.

Денис схватился за голову, а я принялась его утешать. Но он только отмахнулся и пошел прочь.

— Завтра в восемь жду вас в управлении, и только попробуйте куда-нибудь улизнуть!

Приехала скорая, тело забрали, толпа понемногу разошлась и мы с Денисом поплелись домой.

Когда мы уже подходили к дому, неожиданно зазвонил телефон у меня на поясе. Я поспешила ответить.

— Алло! Кто это?

Но никто не ответил. Я пару раз еще крикнула: «Алло!», но без толку. Собираясь повесить его снова на пояс, я так и замерла на месте.

— Что случилось? — забеспокоился Денис. — Кто звонил?

— Денис, это не мой телефон, — дрожащим голосом проговорила я.

— А чей же?

— Марка…

— Что?! Как он попал к тебе? — Денис рывком выхватил телефон из моих рук.

— Я нашла его около тела. Он так похож на мой, что я машинально повесила его на пояс. А мой — дома. Что же мне делать? — я чуть не ревела.

— Что делать? — передразнил он меня. — Ты еще спроси: «А судьи кто?» Что делать… Пойдем завтра в полицию и сдадим его. Вот и все.

— А они спросят, почему не отдала сейчас?

— Так и скажешь: была в шоке и совсем забыла о нем…

Я раздумывала, играясь с кнопками приборчика. Нажав определенную комбинацию, я вызвала на экран список последних четырех телефонов. Первые три номера оказались одними и теми же. Причем по цифрам я поняла, что звонили из Кирьят-Шенкина, соседнего с Ашкелоном городка. А вот последний был явно местным.

Мне тяжело было удержаться от того, чтобы не набрать этот номер, но я себя пересилила. Просто записала телефоны на бумажку и положила ее в сумку.

Спать в эту ночь нам так и не пришлось, потому что в дверь постучались, и не дождавшись приглашения, в наш домик ввалился Рон. Лица на нем не было.

Пришлось вставать, отпаивать его чаем и по новой объяснять, как я нашла бедного Марка.

Рон сидел на стуле и бездумно раскачивался из стороны в сторону. Он без передышки повторял: «Я буду следующим…»

— Да что с тобой, Рон, — уговаривала его я, — успокойся. Завтра пойдем к следователю и он разберется. И мы тут же уедем отсюда.

— Как же, он разберется! — закричал он. — Посадит нас всех, а настоящий убийца тем временем будет гулять на свободе!

На Рона тяжело было смотреть. Смерть приятеля так подкосила его, что он просто ничего не соображал.

Мы с Денисом тоже притихли. Убийца кружил вокруг нашей группы и кто знает, кого он выберет следующей жертвой. Надо было срочно уносить отсюда ноги. Но пока нас не допросят в управлении, уезжать было нельзя.

Денис тем временем крутил в руках сотовый телефон. Вдруг он спросил:

— Рон, тебе известны эти номера? — и показал на высвеченное окошко прибора.

Рон оторвал руки от головы и непонимающе взглянул на Дениса.

— Это телефон Марика, Валерия нашла его около тела…

— Ну-ка дай мне его, — Рон протянул руку, глянул и тут же ответил: Последний номер мне неизвестен, видимо какой-то местный. А вот предыдущий это телефон нашего ресторана, где мы с Марком работаем… работали.

— А кто мог звонить ему? — я решила включиться в беседу.

— Рафаэль, скорее всего.

— Кто это?

— Наш бармен, из ресторана «Малахит». Он часто звонил Марику.

— У них что — общие дела? — заинтересовался Денис.

— Нет, просто Марик встречался с Лилей, сестрой Рафаэля, а тому это не нравилось.

— Почему? — удивились мы оба.

Рон внимательно посмотрел на нас, взвешивая, говорить или нет и, наконец, решил, что мы достойны доверия. Он сказал:

— Есть несколько причин… Прежде всего, Лилия из семьи горских евреев, а они не любят, когда их девушки встречаются с ашкеназами. В их семьях до сих пор силен патриархат и женщины не имеют права на собственное мнение.

— Ты не преувеличиваешь? — спросила я — мой бывший муж Борис был грузинским евреем из Баку, но ничего подобного за ним я не замечала.

— Что ты! — возразил Рон. — Оказывается, они уже обручили Лилию с каким-то вдовцом на двадцать лет старше ее. Она его и не видела даже. А Марика встретила и полюбила, когда немного помогала брату в ресторане убирала, мыла посуду. Если бы вы знали, как он играл на гитаре — как бог!..

— Так зачем они были против?

— Мы работаем в ресторане по вечерам. А по утрам играли на Мидрахов это пешеходная улица в Тель-Авиве, где собираются музыканты, художники, керамисты и продают свои работы.

— Арбат… — заметила я.

— Что? — не понял Рон.

— Она говорит, что в Москве тоже есть подобная улица, — пояснил Денис мою короткую реплику.

— Ну хорошо, играли на Мидрахов, ну и что? — я ничего не понимала.

— А то, что однажды там проходил отец Лилии. Марк издали увидел его, громко поздоровался, но тот отшатнулся и прошел мимо, как будто мы были прокаженные. А вечером Лиля не пришла на работу. Рафаэль объяснил нам, что для их отца отдать дочь замуж за человека, который попрошайничает на улице… Лучше убить ее собственными руками. Вот такая история…

Рон вздохнул, видно было, что рассказав нам о Марке, он немного успокоился.

— Как вы приехали в кибуц? — спросила я, чтобы нарушить паузу.

— Случайно… Это все Марк. Он разговаривал с Рафаэлем, когда Йоси зашел в ресторан. Йоси и сказал, что едет через пару дней в кибуц.

— Так вы были знакомы раньше? — удивился Денис.

— Только шапочно. Йоси иногда обедал у нас, как-то привел с собой Тамару. И в тот день он предложил Рафаэлю поехать, так как у него в минибусе было два места. Рафаэль отказался — он Песах привык в семье встречать, а вот Марк быстро ухватился за эту идею, да еще меня уговорил.

— И все же я не понимаю, — сказал Денис, видимо размышляя вслух, — кому понадобилось убивать их обоих? Это же совершенно разные люди: один — богатый подрядчик, а другой — нищий музыкант.

— Марк — это Лизавета… — неожиданно сказал Рон.

— Кто?

— Раскольников убил Лизавету после старухи-процентщицы, только за то, что она его видела.

Я восхитилась. Здорово все-таки в израильских школах преподают русскую литературу. Вот, недавно, например, я шла по улице и услыхала, как один эфиопский подросток насвистывал «Половецкие пляски» Мусоргского. Придя домой, я тут же рассказала Дашке, какого образованного мальчика я встретила. На что моя дочь ответила со здоровым скептицизмом:

— Мамочка, эта музыка из последнего хита на MTV.

И все же израильтяне в большинстве своем знают, кто такие были Чехов, Достоевский и Толстой. А вот многие ли мои бывшие соотечественники знают имена Шмуэля Агнона (между прочим, нобелевского лауреата) или Амоса Оза?

— Согласен, — кивнул Денис, — другими словами, убийца убрал нежелательного свидетеля.

— А кто знал, что Марк что-либо видел? Убийца же не видел его, когда тот вышел с праздника.

— Нет, Валерия, я все-таки удивляюсь, глядя на тебя. Одна моя тетушка любила повторять: «Такой умный, аж дурной»…

Денис сказал это с такими комичными местечковыми интонациями, что мы с Роном невольно рассмеялись.

— А если серьезно, ты вспомни, сколько людей проходило за нашими спинами, когда Марк рассказывал об увиденном…

— Значит, кибуцники услышали и передали убийце, либо убийца проходил сзади нас, а мы ничего не видели! Если бы я только знала! — воскликнула я.

— Что же, выходит, убийца — кибуцник? — спросил Рон.

— Может быть, — согласился с ним Денис. — А может и нет…

— Почему?

— А почему не гость кибуца? Сколько их приехало на праздник? Не менее двух сотен. Маловероятно, чтобы это сделал кибуцник. Они живут в замкнутом мире и в большинстве случаев их интересуют лишь внутренние проблемы. А вот кто может поручиться, что один из туристов, имеющий что-либо к Йоси, не захотел расправиться с ним на чужой территории? Ведь гораздо проще приехать сюда под чужим именем, ведь никто не спрашивает номера удостоверения личности. Вызвать Йоси с праздника, убить, и спокойно вернуться на свое место. Без проблем!

Эта версия показалась мне убедительной. Узнать, что Йоси будет здесь, приехать, убить и уехать. А потом ищи-свищи его.

— Нет, не получается, — заявил Рон. — Если бы убийцей был кто-то из приезжих, он бы уехал из кибуца сразу же после совершения преступления. А он остается на следующий день и убивает Марка. Это точно кибуцник!

— А я думаю, — я решила встать на позицию Дениса, — что не такой он дурак, этот приезжий. Кого полиция будет искать в первую очередь? Того, кто утром не пришел на завтрак. А вот уехать после того, как станет известно об убийстве, да еще выразив свое возмущение, дескать «Мы отдыхать приехали, а тут такие вещи творятся!» можно безо всяких проблем. Скорей всего он так и сделал.

— Иди знай, сколько народу уже уехало, — печально произнес Рон.

И это было чистой правдой.

* * *

Утром мы с Денисом сидели на автобусной остановке. Автобус должен был придти через двенадцать минут, а пока мы разговаривали с дедулей в шортах по колено и в полотняной панаме. Деда звали Яков, было ему девяносто лет и ехал он в городскую поликлинику.

— Присаживайтесь барышня, — сказал он на чистом русском языке, совершенно без акцента. — Автобус вот-вот подойдет.

Усевшись рядом с занятным стариканом, я спросила:

— Вы кибуцник?

— Да, уже шестьдесят один год.

— Неужели? — восхитилась я, а Денис подошел поближе.

— Вы, наверное, были среди основателей этого кибуца?

— Да, — вздохнул старик, — знаете, что было здесь, когда мы пришли?

— Что?

— Болота. Сплошные болота, — старик смешно произнес слово «болота» с ударением на последнем слоге. — А нас — восемнадцать человек, из Москвы и из Питера. Нет, двое были из Варшавы. Мы купили эту землю у местного бедуинского шейха.

— А в Бунде состояли? — спросил Денис тоном: «В каком полку изволите служить?».

— Конечно, — кивнул Яков, — но потом решил, что мое место в Палестине. Я был завзятым сионистом. Твердо знал, что евреям незачем жить среди других народов. Место еврея — в своем государстве.

— Согласен, — Денис был невозмутим, — но в двадцатых годах и речи не могло быть о еврейском государстве. Ведь здесь была подмандатная британская территория.

— А мы ехали и ехали, — упрямо сказал старик. — Строили кибуцы, был энтузиазм и вера.

Подошел автобус. Старик показал карточку кибуцника и прошел вперед. Мы заплатили и уселись неподалеку от него.

— Все началось с чайников, — вдруг сказал он.

— Каких чайников? — спросила я.

— Приватных. Раньше у нас было все общее. И все были равны. Надо кому нибудь одеяло — пожалуйста, тебе дадут. Но если у тебя одно уже есть, то извини, второе получишь тогда, когда дадут всем. Это справедливо.

— А при чем тут чайники?

— Мы пили чай в столовой. Кто хотел, приходил, наливал. Всегда была заварка, сидели, общались. Разве это плохо? А потом… Проголосовали, что кибуцник может иметь свой электрический чайник дома. И все. Уже появилось что-то мое, а не общее. Пили чай и общались в своих комнатах. Так оно и пошло.

— А что в этом плохого? — удивилась я. — Может быть мне неохота ради стакана с чаем, выходить из дома, идти в столовую? Мне хочется пить чай дома, даже лежа в постели.

— То-то и оно, — покачал головой Яков, — а общение?

— Да в течение дня можно так наобщаться, что вечером захочется побыть одному.

— А потом вам захочется отдельного дома, зарплаты. Зачем тогда кибуц? Зачем тогда мы его строили? Хотелось жить счастливыми…

Старик задумался и до конца пути не проронил больше ни слова, а у меня всю дорогу до конечной остановке вертелся в голове глупый шлягер: «А мы его по морде чайником…»

Выйдя из автобуса, мы с Денисом заспорили. Он настаивал на том, что идея кибуца уже изжила себя, что методика военного коммунизма не подходит для нынешнего времени. А я с ним не соглашалась. Я не видела ничего плохого в том, что люди живут вместе, сообща готовят еду, смотрят за детьми и работают в поле. Если это им нравится, так что? Разве плохо чувствовать себя социально защищенным от таких напастей современной жизни, как безработица, высокая плата за университет и дорогая больничная страховка. А кибуцники защищены от всего этого.

Мы уже дошли до управления. Девушка-полицейский провела нас внутрь и постучала в дверь кабинета.

— Войдите, — услышали мы.

Мы вошли. За столом сидел тот самый лысенький следователь, с которым мы уже имели честь видеться дважды за последнее время.

— Присаживайтесь, — он показал на стулья, — я хочу кое-что спросить.

— Прежде всего, хотел бы узнать, с кем имею честь… — церемонно произнес Давид. Видимо он до сих пор находился под влиянием беседы со старым кибуцником.

— Следователь Ривлин. Я навел о вас справки. Вас зовут Денис Геллер и вы были задержаны по подозрению в убийстве русской гражданки. Верно?

— Если вы действительно все обо мне выяснили, — Денис сделал ударение на слове «все», — то могли также узнать, что настоящих преступников нашли и не без нашей помощи, — он кивнул на меня.

— Верно, — как бы нехотя заметил следователь, — просто я хочу отметить вашу способность попадать в криминальные ситуации.

— Ничего не попишешь, — развел руками Денис. — Это не наказуемо, хотя и доставляет некоторые неудобства.

— Что вы можете сказать об этом деле? — Ривлин повернулся ко мне.

— Вот это, — я выложила на стол сотовый телефон.

— Откуда он у вас?

— Нашла неподалеку от тела покойного Марка.

Следователь взял в руки телефон, покрутил его, но батарейка к тому времени уже разрядилась и понять что-либо было невозможно.

— Почему вы вчера не сказали мне об этом?

— Забыла. Я была в шоке, а этот телефон точь-в-точь такой же, как мой, поэтому я машинально повесила его на пояс.

— Как вы нашли его?

— По звонку. Кто-то звонил, а никто не отвечал. Я пошла на звук, думая, что телефон выронили, и я смогу вернуть его владельцу. Но тут я споткнулась и упала прямо на несчастного Марка.

— Понятно, — пробормотал Ривлин. — Отпечатков пальцев, конечно же нет, вы все затерли. Ну хотя бы запомнили, кто звонил?

— Да, там был последний местный звонок, а до этого три звонка из Кирьят-Шенкина, с его работы. Марк работал в ресторане «Малахит», играл на гитаре.

Следователь отложил телефон в сторону.

— Ну хорошо. Кто приехал с убитым в кибуц?

— Рон, его друг. Он тоже музыкант.

— Придется его вызвать тоже, — Ривлин вздохнул. Чувствовалось, что он был раздосадован. У него своих дел невпроворот, местные воры и дебоширы не дают успокоиться. И тут нате вам, два убийства приезжих. Иди знай, кто они, зачем их убили, убийца из местных головорезов, или тоже явился откуда-то на голову следователя Ривлина. Тяжело.

Он поднял трубку и отдал короткое распоряжение, касательно Рона. Потом повернулся к нам:

— Что собираетесь делать дальше?

— Уехать домой, разумеется… — ответил Денис.

— Ну что ж, — кивнул Ривлин, — если понадобитесь, я дам знать в ашкелонское управление. Вы оба там живете?

Мы кивнули.

— Ну тогда не смею задерживать.

После этих слов мы с Денисом поднялись и вышли из кабинета.

* * *

В кибуцной столовой не было свободных мест. Видимо мы вернулись в самый пик обеда. В зале было шумно, закончившие есть относили подносы на мойку, на их место тут же устремлялись желающие насытить свои желудки.

Выбор был очень даже приличный. Денис взял куриный бульон, шницель с рисом и салат из сладкой консервированной кукурузы со свежими огурцами, а я предпочла грибной суп, тушеное мясо и пшеничные проростки в оливковом масле. Говорят, что в них прорва витаминов и стимуляторов.

Нам повезло. За угловым столиком в конце зала никого не было. Мы удобно устроились, Денис сходил за хлебом и принес кроме него, еще и кувшин ледяного апельсинового сока.

— Все-таки жалко отсюда уезжать… — мне действительно нравился кибуц. Четкий порядок, каждый выполняет свои обязанности и при этом у всех — улыбка на губах. Чувствовалось, что это выражение лица не наносное, как у американцев «Keep smile» — «Держи улыбку», а внутреннее настроение людей. Они такие спокойные, добродушные, умеют радоваться своим мелким радостям и никто, после этой ужасной трагедии не посмотрел на нас с подозрением.

От размышлений меня оторвало легкое покашливание.

— Вы позволите присесть?

Подняв глаза, я увидела уже знакомого человека с клочковатой бородой.

Денис тут же среагировал:

— Да, да, конечно, присаживайтесь.

Это оказался тот самый сын лауреата, к которому вчера подходили американцы.

— Вы взяли селедку? — спросил он нас.

— Нет, — ответила я, — я не увидела.

— Ее только что поднесли. Прекрасная сельдь. Ее вымачивают в красном вине и она приобретает изумительный вкус. Вот возьмите, попробуйте, я взял много.

С удовольствием отправив в рот нежный ломтик, я согласилась со своим собеседником, что селедка действительно отменная. Денис отказался.

— Простите, вы сын писателя Исаака Брескина? — спросила я.

— Да, — он наклонил голову, — Авраам Брескин.

— Мы приносим вам искренние соболезнования, — Денис, как всегда, оказался на высоте. Что-что, а хорошим манерам его Элеонора научила прекрасно.

— К сожалению, я ничего не читала из произведений вашего отца, но обещаю, что обязательно прочту, когда вернусь домой.

— Вы читаете на иврите?

— На иврите, на английском, на русском — это не проблема. Ваш папа писал на идише, как я поняла?

— Да, он прекрасно знал идиш. Его сравнивали с Шолом-Алейхемом, но это, конечно, неверно. Папа писал в совершенно другой манере.

— А как так получилось, что он прожил много лет в Америке, а вы здесь?

— О! — горько улыбнулся Авраам. — Вы не знали моего папу. Он был одним из основателей этого кибуца.

— Легендарные восемнадцать идеалистов? — вступил в разговор Денис.

— Вы уже знаете эту историю?

— Нам рассказывал Яков, старичок в панамке.

— Верно, они прибыли вместе. Но через двадцать лет, когда моему отцу было тридцать восемь, а мне — восемь, он уехал из Израиля. Он не смог взять меня — кто там будет за мной смотреть. А здесь, в кибуце — садик, школа. Я чувствовал себя в семье. Потом прошло много лет, он не вернулся. Начал писать, прославился, ну и так далее…

— А ваша мама? — конечно это было нескромно, но я ничего не могла с собой поделать.

— Мама умерла совсем молодой, поэтому отца ничего здесь не задерживало.

Авраам отпил немного из стакана и спросил:

— Вы надолго к нам?

— Нет, — ответил Денис, вот сейчас пойдем собираться.

— А-а, понимаю, из-за этих убийств. Чудовищно! У нас никогда не было ничего подобного. Жаль, что был омрачен светлый праздник.

— Да, — согласилась я. — Вот поэтому мы и уезжаем.

— Я слышал, это вы обнаружили тело молодого человека? Уж простите меня за любопытство, в кибуце слухи распространяются быстро.

— Совершенно случайно. Я просто гуляла…

Договорить мне не удалось. К столу подбежала прелестная девчушка с огненно-рыжими кудряшками и закричала:

— Деда, вот ты где! Пойдем к нам!

— Простите меня, я должен идти… Видите, внучка зовет.

Взяв со стола свой поднос, Авраам Брескин направился в сторону посудомоечного конвейера вместе со своей внучкой.

* * *

Вещи мы собрали быстро. Последней, кого я видела из кибуцников, была Кира — ей я отдала ключи от домика. Коротко попрощавшись и поблагодарив ее за прекрасную экскурсию, мы двинулись на выход и через полчаса были уже на автобусной остановке.

С пересадкой в Тель-Авиве, мы оказались в Ашкелоне через три с половиной часа. Денис поехал к себе, пообещав привезти Дарью, а я, бросив вещи нераспакованными в своей комнате, забралась в ванну.

Телефон — это не только благо, но и бич современного общества. Ты привязан к нему, как к наркотику. У редкого индивидуума хватает силы воли отключить его, когда он (этот вышеозначенный индивидуум) отдыхает или занят более важными делами, нежели болтовня по телефону. От решительных действий нас всегда останавливает боязнь не успеть, не принять новый звонок, от которого мы ждем перемены в жизни, но чаще всего — это вновь пустышка…

К чему это я все? К тому, что не успела я понежиться в ванной, как раздался резкий, требовательный звук. Даже пар в ванной комнате не смог его приглушить.

Чертыхаясь и путаясь в полотенце, вся в пене, я выскочила в прихожую и дернула трубку с рычага.

— Валерия? Это ты? Слава богу! Я звонила в кибуц, но там сказали, что ты уже уехала, — Тамара не говорила, а выливала в трубку потоки энергии. — Я сейчас еду к тебе! Немедленно! Говори адрес.

Презирая саму себя, я продиктовала в трубку адрес. Ну почему я не могу ответить нет?! Это так просто. Хотя нет, не совсем… Если этому учат на курсах психологической поддержки, то значит — это совсем не просто: уметь сказать нет, когда тебя так и тянет в обратную сторону.

Но я не училась на этих курсах, я только о них слыхала…

Вновь зайдя в ванную, я растянулась в полуостывшей воде. Настроение уже совсем не то, и оставшееся время, проведенное там, было посвящено не неге, а вполне прозаичной гигиене. Наскоро сполоснув волосы, я вышла из ванной комнаты и уселась за туалетный столик, надеясь до приезда незваной гостьи привести их в порядок.

Наверное из своего Кирьят-Шенкина Тамара летела на самолете. Не прошло и двух минут, как она уже звонила мне в дверь таким же требовательным звонком, как и по телефону. Кляня себя, судьбу, Тамару и всех ее присных, я пошла открывать дверь. Она стояла на пороге, громоздкая и пылающая.

— Проходи, — сухо сказала я.

Тамара, казалось, не замечала моего недовольства. Она вошла, направилась прямиком к креслу и с размаху шлепнулась в него так, что я испугалось за свое имущество.

— Мне сейчас звонил адвокат! — выпалила она.

Я молчала.

— Валерия, ты слышала? Мне звонил адвокат!

— Ну адвокат… Дальше что?

— Нет, ты не понимаешь! Он позвонил и сказал мне, что Йоси оставил завещание и что обо мне в этом завещании тоже сказано.

— Поздравляю. Только не могу понять, при чем тут я?

— А при том, что я прошу тебя поехать со мной. Я плохо говорю на иврите, а завещание, как пить дать, составлено на крючкотворном языке и я ничего не пойму. А так ты мне поможешь.

— Извини, Тамара, такие вещи входят в непосредственный круг моих обязанностей на работе, и я привыкла получать за свою работу соответствующую плату.

— А я что, отказываюсь? — Тамара даже слегка обиделась. — Я же знаю, что у тебя собственное переводческое бюро. Вот я и хочу тебя нанять. И заплачу, сколько надо.

— Все это хорошо, Тамара, но я обычно принимаю в своем бюро, а не дома, поздно вечером. К чему такая спешка?

— К тому, что ты знаешь, какой Йоси был богатый? А если кто-нибудь перехватит? Нужно немедленно ехать к адвокату.

Поняв, что мне от Тамары никак не избавиться, я набрала номер телефона, услужливо подсунутый мне назойливой клиенткой.

Поговорив пару минут с адвокатом, я записала время встречи, завтрашнее утро, в десять и буквально выпроводила Тамару из дома, наказав ей завтра как штык быть у моей конторы.

* * *

Приемная у адвоката была роскошная, с мягкими креслами, картинами маслом и фикусом в кадке. Мы с Тамарой уселись на широкие диванные подушки и взяли в руки по журналу. Ей достался «Мир женщины», а мне «Интерьер». Из соседней двери высунулась головка миловидной секретарши и предложила нам кофе. Мы вежливо отказались.

Ровно в десять другая секретарша, постарше, пригласила нас в кабинет.

Адвокат, грузный мужчина с выпуклыми глазами, привстал и пригласил нас садиться. Между нами находился массивный стол из темного дуба, вполне подходящий к своему хозяину. На противоположной от нас стене висели дипломы в изящных золотых рамочках, а в углу роскошного кабинета цвел пышный цветок с кружевными листьями.

— Вас зовут Тамара Гриншпан? — спросил адвокат.

— Да, — кивнула она.

— А вас?..

— Это Валерия Вишневская, она будет переводить.

— Хорошо, — согласился он, — хотя перевести смогла бы одна из моих секретарш.

— Моя подруга вчера не расслышала ваше имя, — вступила я в разговор.

— А-а…, меня зовут Джакоб Горенци и я уполномочен сообщить вам нечто, госпожа Тамара.

— Прошу вас.

— Как давно вы знакомы с Йосефом Шлушем?

— Примерно восемь месяцев.

— Простите, вы замужем?

— Да.

— У вас есть дети?

— Да, двое. А к чему вы это спрашиваете?

— Дело в том, что господин Шлуш, интересы которого я сейчас представляю, попросил меня передать вам следующее: если вы согласитесь развестись со своим мужем и родить ему ребенка, то этот ребенок получит по наследству все состояние моего клиента.

— Но как? — мы с Тамарой были поражены. — Он же умер!

Адвокат принял это известие со стоическим спокойствием. Видимо он уже знал, что Йоси уже второй день находится в лучшем из миров.

— Да, умер. Но он предвидел это. Поэтому господин Шлуш оставил в медицинском центре несколько порций своего генетического материала. Если вы соглашаетесь, то мне остается только позвонить туда.

Тамара вдруг начала хихикать. Потом ее плечи затряслись все сильнее и сильнее, она схватилась рукой за грудь и далее зашлась в истерическом смехе.

— Ой не могу! Я сейчас лопну! — причитала она сквозь смех и слезы. — Ну почему все так не по-человечески?! Что ты, Йоси, не мог поговорить со мной? — Тамара уставилась взглядом поверх моей головы, кажется, в диплом юридического факультета. — Обязательно надо приплетать сюда адвоката? Ты что думал, что я не пойму тебя, если даже я плохо говорю на иврите? Валерия, переведи этому крючкотвору, чтоб не лупил на меня зенки, скажи, что мне на фиг не нужны ни его деньги, ни его замороженная сперма. Мужа бросить? Детям моим братика родить от покойника? Нет уж, пусть кому-нибудь другому предложат, вот хотя бы этим длинноногим в приемной — те сразу побегут в холодильник…

— Тамара, остановись, успокойся, — увещевала я ее. — Зачем же ты так?

Вы не волнуйтесь, — это я уже обратилась к адвокату, невозмутимо сидящему за столом, — она сейчас успокоится и скажет свое решение.

— Ничего, ничего, — благодушно ответил он, — вы можете продолжать…

— Что продолжать? По-моему все и так понятно! Пойдем, Валерия.

И Тамара поднялась с места.

— Подождите, — остановил нас Джакоб Горенци, — возьмите вот это.

Он протянул нам длинный конверт.

— Это письмо Йосефа. Он просил меня передать вам его в случае его смерти.

Тамара нерешительно взяла конверт. Повертев его в руках, она спросила:

— А что там написано?

— Не знаю, — ответил адвокат, — меня просили передать, а не прочитать.

— Открой, Валерия, — Тамара буквально сунула мне в руки письмо.

Конверт был обыкновенный, с маркой внутренней почты. На нем корявым почерком на иврите было написано: «Уважаемой Тамаре». И все — ни фамилии, ни адреса.

Вскрыв конверт, я обнаружила в нем сложенный вчетверо лист бумаги и старую фотографию. На ней была изображена молодая пара. Одетые по моде тридцатых годов, они сидели на садовой скамейке и серьезно смотрели в объектив. Я развернула письмо, надеясь там найти объяснение, при чем тут эта фотография, но тут меня постигло разочарование. Послание было написано на незнакомом мне языке. Вероятнее всего это был французский.

— Ну что там? — спросила Тамара.

— Не знаю, кажется, написано по-французски.

— А ты не знаешь этого языка?

— К сожалению, нет.

— Тогда надо обращаться к переводчику.

— Простите, что я вмешиваюсь, — сказал адвокат, — но найдите для перевода человека, которому вы всецело доверяете. И лучше, заверьте перевод нотариально.

— Как нотариально? — опешила Тамара. — Нотариусы переводят на иврит. Что же мне за два перевода платить. Еще переврут. Мне нужен перевод с французского на русский. Где я такого найду?

«Элеонора! — вдруг вспыхнуло у меня в мозгу. — Она же знает французский.» И обращаясь к адвокату, проговорила:

— Большое спасибо за заботу, у нас есть переводчик. Мы пойдем.

Схватив Тамару за руку, я буквально вытащила ее из кабинета.

* * *

Решив не откладывать дело в долгий ящик, я собралась набрать номер телефона Дениса, но тут как всегда, аппарат зазвонил у меня в руках и знакомый голос произнес:

— Валерия, шалом, говорит Михаэль Борнштейн.

— О! Михаэль! Как я рада! Здравствуйте. Как поживаете?

— Спасибо, у меня все в порядке. А вот у вас, я слыхал, снова приключения?

— Да, вы совершенно правы. Я только что вернулась из кибуца.

— Вот по этому поводу я и хотел бы с вами поговорить. Когда вы сможете приехать ко мне — дело очень срочное, не терпящее отлагательства.

— Одну секундочку, Михаэль…

Зажав телефон ладонью, я прошептала Тамаре:

— Это следователь.

— Какой следователь, — испугалась она, — из кибуца?

— Да нет же, просто мой знакомый следователь и он срочно зовет меня к себе. Так что давай встретимся попозже, я тебе позвоню. Ладно? Не обижайся.

И вновь обратившись к телефону, я почти прокричала в трубку:

— Михаэль? Я еду к вам.

— Я буду ждать вас в кафе «Магриб» на площади царей Израиля.

— Буду через четверть часа.

После того, как разговор был завершен, я подумала, что может быть Михаэлю будет интересно встретиться и с Тамарой тоже, но она отказалась от предложения и попросила меня высадить ее около автовокзала.

Автоматически сунув Тамаре письмо, я помахала ей рукой и сев в машину, поехала на площадь царей Израиля.

Михаэль сидел под полосатым тентом. На столике перед ним уже стоял кофе-капуччино с пышной пенистой шапкой. Увидев меня, он улыбнулся и сказал:

— О, Валерия, вы прекрасно выглядите! Отдых в кибуце пошел вам на пользу.

— Вы шутите, Михаэль, — улыбнулась я в ответ, — такой отдых не пожелаю своему злейшему врагу.

— Да, я слышал, — он вдруг посерьезнел, — и мне хотелось бы задать вам несколько вопросов…

— По поводу этих двух убийств?

— Да, и не только. Убийствами в кибуце «Сиртон» занимаются наши сотрудники, а я хочу спросить вас…

Он сделал паузу и неожиданно поинтересовался:

— Какие у вас отношения с нынешними деятелями партии репатриантов?

Вопрос застал меня в тупик. Я уже приготовилась рассказывать о том, как увидела кричащую Тамару, бегающую вокруг домика для приезжих, как я, споткнувшись, упала на бездыханного Марка. Но чтобы о партии? Тем более, что выборы уже закончились и депутаты муниципалитета вовсю принялись растаскивать портфели в разные стороны.

— Хорошо, Михаэль, я попробую рассказать. Дайте только вспомнить…

* * *

Знаете как в Израиле отвечают на вопрос: «Почему израильтянин работает на трех работах? — Потому что не может найти четвертую.» Я не исключение. Несмотря на то, что мы с Дашкой представляем собой так называемую неполную семью, и вполне могли бы рассчитывать на социальное пособие от государства, я не получаю от Института национального страхования ни копейки, то есть шекеля, так как являюсь свободным предпринимателем. Но всех моих доходов по переводам документов, романов и прочих полезных советов хватает разве что на самые насущные траты и поэтому я была очень обрадована, услышав по телефону следующее предложение:

— Госпожа Вишневская? Добрый день. Меня зовут Валерий Искрин, я представитель комитета партии «Репатриация на подъеме» в Кирьят-Шенкине и я бы хотел с вами встретиться. У меня есть для вас интересное предложение.

— Хорошо. Приходите ко мне в офис. Я работаю с девяти до четырех, там и поговорим.

Он подъехал в тот же день. Кирьят-Шенкин — это небольшой городок неподалеку от Ашкелона, в котором я живу. Я иногда бываю там по делам. Из-за недорогих квартир в Кирьят-Шенкине поселилось большое количество репатриантов из бывшего Союза и город стремительно развивался. По последним сообщениям из газет, несколько десятков тысяч человек прибыло туда за последние пять лет и треть населения уже составляли люди, говорившие исключительно по-русски. Ранее глухая провинция Израиля, если вообще можно в нашей маленькой стране говорить о провинции — до любой границы четыре часа езды на автомобиле, сейчас Кирьят-Шенкин стал вполне современным городом с новостройками, широкими бульварами, и расширяющейся промышленной зоной. Даже был свой лесопарк на южном выезде из города, что само по себе для Израиля является ценным местом отдыха, так как у нас все леса — рукотворные. Мы с Дарьей однажды собирали там очень приличные маслята в феврале. Только с работой в Кирьят-Шенкине было плоховато. Это известное дело — где квартиры дешевые, там работы нет и наоборот. Вот такие реалии.

Вошедший ко мне в кабинет мужчина имел благообразную седую бородку, на вид ему было около пятидесяти лет и говорил он с характерным московским аканьем.

— Добрый день, — поздоровался он — я Валерий Искрин, я звонил вам сегодня.

— Да, да, — сказала я, — здравствуйте, присаживайтесь.

— Спасибо. Я вот по какому делу. Как вы знаете, через несколько месяцев будут местные выборы и наша партия имеет хорошие шансы войти в муниципалитет Кирьят-Шенкина.

— Я желаю успеха вашей партии, но я не понимаю…

— Дело в том, что мы плохо говорим на иврите, а нам придется сидеть в муниципалитете на заседаниях, участвовать в обсуждении, принимать решения. Нам нужен язык.

— Вам нужно, чтобы я сидела на заседаниях и переводила вам?

— Нет, нет, что вы. Нам нужен учитель иврита и мы предлагаем вам взяться за это дело.

— Да, но я переводчик, а не учитель. Вот сколько преподавателей обучают репатриантов.

— Но они не говорят по-русски, а вас нам вас порекомендовал Натан Мордухаев. Он у нас председатель секции ветеранов и очень вас хвалил.

Я помню господина Мордухаева. Я переводила на иврит его опус под названием «Мафия бессмертна!». Денис очень даже любил почитывать сей роман в туалете.

— Да я помню его он написал роман, который я перевела. И как роман? Вышел где-нибудь в свет?

— Пока нет, Натан ведет переговоры. Но мы отвлеклись от нашей темы. Мы просто обязаны за три оставшихся месяца до выборов набрать словарный запас и заговорить.

— Кто это мы? Сколько человек желают изучать иврит?

— По данным института «Геокартография», которому наша партия заказала опрос общественного мнения, мы можем рассчитывать на семь мест из пятнадцати в местном совете. Так что группа будет состоять из семи человек, претендующих на реальные места.

Речь его была гладкая и лилась плавно. Я подумала, что у Валерия Искрина есть действительно опыт работы в какой-либо партийной организации еще на «доисторической родине».

В принципе, я не учитель. Мне легче что-либо сделать самой, нежели объяснить другому, как это делается. Но как я уже говорила, никто не отказывается от лишних денег, тем более, что они совсем не лишние и я начала работать.

Мы с моими перезревшими учениками долбили спряжение и правописание, уроки они делали с завидным прилежанием и только с одним я не могла бороться — с немыслимым количеством заседаний.

Вскоре из учительницы иврита я превратилась в ведущую протоколы собраний и моим работодателям всегда требовались протоколы на двух языках русском и иврите. Я не роптала, просто иногда было сложно придавать той чуши, которую будущие народные избранники выдавали вслух, видимость деловых предложений.

Не знаю почему, я остановилась и внимательно посмотрела на Михаэля.

— Валерия, мне очень интересно то, что вы рассказываете.

Он ободряюще кивнул и я продолжила:

— Я совсем оставила преподавание — переводила на иврит и на русский различные письма, лозунги. Было даже открытое письмо нынешнему вице-мэру. Руководитель местного партийного центра, который сам хотел занять это место, обвинил его в том, что тот переманивает голоса репатриантов, обещая им молочные реки и кисельные берега.

Михаэль засмеялся:

— Нет, здесь говорят о земле, текущей молоком и медом.

— Согласна. Но вы посмотрите, сейчас выбрали обоих и эти непримиримые враги сейчас вместе заседают в муниципалитете Кирьят-Шенкина.

— Такова суровая правда жизни и ничего не попишешь, — вздохнул следователь.

Отпив из высокого бокала немного опавший капуччино, он задал мне следующий вопрос:

— Скажите, Валерия, у вас сохранились копии переводов, которые вы делали для партии?

— Не знаю, часть, конечно, находится в моем компьютере на работе, но многие небольшие документы я переводила прямо в штабе, на ходу. Это же были лозунги, которые не требовали печати.

— Нет, речь идет не о них.

— А что, собственно говоря вы ищете?

— Знаете, у меня возникла безумная мысль: может быть среди тех документов, которые вы переводили, найдется ниточка, ведущая к убийствам в кибуце.

Мысль, действительно, была безумной. Какое отношение могли иметь эти предвыборные баталии к убийству выходца из Алжира и русскоязычного музыканта? Но почему не помочь, если Михаэль просит.

И я ответила:

— Хорошо. Когда вам нужны эти документы?

— Если можно, я съезжу с вами на вашу работу и перепишу на дискету. У вас найдется лишняя?

— Поехали.

Файлов набралось около двадцати. Это все были письма, предвыборные материалы. Михаэль перекопировал из на дискету, поблагодарил и откланялся. А я осталась сидеть напротив включенного компьютера.

И тут мне пришло в голову, что может быть стоит очистить память моего Пентиума от разного хлама, накопившегося за время работы. Процесс был нудный и вечно откладываемый на потом, но я решительно за него взялась.

Каждый файл прежде чем стереть, я открывала и просматривала. Если это был черновик перевода, то я его ликвидировала, а если уже законченный документ, то архивировала.

Один файл, с названием «restoran» привлек мое внимание. Это был проект проведения предвыборной кампании в различных залах торжеств и, в частности, в зале ресторана «Малахит». Ответственным за сбор в этом помещении был некий Рафаэль Сагеев. Дальше шли названия других залов и имена других ответственных, но их я не знала. А вот Рафаэль из «Малахита» был мне знаком по рассказу Рона.

В конце документа шло резюме: не подходит по причине высокой стоимости аренды.

Вдруг вновь раздался звонок и опять это была Тамара:

— Валерия, куда ты пропала?

— У меня были дела, извини, — странно, зачем я еще извиняюсь?

— Когда ты приедешь?

— Скоро. Может быть через час.

— Буду ждать.

Тамара уже собралась положить трубку, когда я спросила:

— Тебе знаком такой парень по имени Рафаэль Сагеев?

— Нет, а что? Кто он такой?

— Он работает в ресторане «Малахит» барменом.

— А-а, Рафик. Ну конечно. Йоси же с ним договаривался…

— О чем договаривался?

— Ну…

— Ладно, дома расскажешь, а сейчас еду к тебе. Говори адрес.

Положив трубку, я подумала, что игра в горячо-холодно начала уже немного припекать.

Выводя машину на трассу, я вспомнила тот единственный раз, когда видела Рафаэля Сагеева — в день празднования победы на выборах.

Партийное начальство решило отметить его широко, хотя вместо обещанных семи мест, получили только пять. Мы с Денисом сидели за столиком, неподалеку от стойки бара и я буквально залюбовалась четкими и быстрыми движениями бармена. Он ловко орудовал шейкером, подливал туда разноцветные жидкости, бросал кусочки льда и при этом с его губ не сходила улыбка. В сочетаниями с тонкими усиками, она выглядела, как нарисованная. Рафаэль часто выходил из-за стойки, чтобы поднести коктейль одному или другому партийному бонзе. Подобострастно наклонялся так, что его ермолка плыла параллельно полу. Стой, Валерия, ведь и на убийце тоже была ермолка. Хотя кого в Израиле удивишь этими шапочками?..

* * *

До Кирьят-Шенкина я доехала за двадцать минут. Еще десять ушло на то, чтобы найти дом Тамары и вскоре я уже звонила в ее дверь на четвертом этаже.

— Входи, — Тамара широко распахнула дверь, — я детей кормлю, садись за стол.

— Нет, спасибо, я не голодна.

— Как тебе нравится, Валерия, — возмущенно сказала она на ходу и тут же не меняя тона, прикрикнула на детей: «Почему не едите?».

— Что нравится? — спросила я и посмотрела на детей, сидящих за столом. Черт! Совсем забыла. Надо было купить по дороге какую-нибудь шоколадку.

За столом сидели два юных отпрыска шести и восьми лет. Толстощекие, светловолосые, мальчишки как две капли воды походили на Тамару и, завидев нас, принялись дружно работать ложками.

— У меня прекрасный украинский борщ. Но я не буду класть сметану.

— Почему? — машинально спросила я, хотя есть не собиралась.

— Я поняла необходимость кашрута и теперь не буду смешивать мясное с молочным.

Мне стало интересно. Судя по внешнему виду Тамары и ее детей, еврейского в них была одна фамилия — Гриншпан, принадлежащая ее мужу.

Словно угадав мои мысли, она сказала:

— У Димки, — она показала на младшего, — нашли анемию, ну мало кровяных шариков и выписали железо.

— Это действительно неприятно, — но при чем тут кашрут?

— А при том, что железо находится в мясе. Надо есть говядину и индюшку. А таблетки нельзя запивать молоком — от них железо сворачивается. Мне это аптекарша сказала.

— Ну и что?

— А то, что молоко, если его положить в мясную пищу, свернет в нем железо и никакой пользы от еды не будет. Поняла? — торжественно заключила Тамара.

— Это логично, — кивнула я в ответ. — Только скажи мне такую вещь. Насколько мне известно, в состав украинского борща, как один из ингредиентов, входит толченое сало?

— Ну ты, Валерия, даешь! — чуть не обиделась моя собеседница. — Как же без него? Ведь совсем не тот вкус получится.

— Так вот, давным-давно один раввин уже ответил на этот вопрос…

— На какой?

— Можно ли в борщ класть сметану?

— Ну и как, можно?

— Можно, если борщ свиной. Так что ты со своим гемоглобином изобрела велосипед.

— Ох, Валерия, больно мудреная ты для меня. Ведь слова простого не скажешь, все с вывертом. Не поймешь, ты смеешься или правду говоришь.

Дети, тем временем, доели борщ и встали из-за стола. Тамара сложила посуду в мойку, и включила чайник. Я молчала, не мешая ей хлопотать.

Когда она поставила на стол две чашки с чаем и коробку «Зефир в шоколаде» — изделие бывших соотечественников, я спросила:

— Где твой муж, Тамара? Помнится, ты говорила, что у него были неприятности с полицией из-за убийства Йоси.

— Там, — она махнула рукой, — лежит в спальне. У него депрессия. Золовка настучала.

— Какая золовка?

— Сестра его. Я, когда с Йоси, покойником, ехать собралась, детей ей оставила. Мало что ли они у нас три месяца жили, когда приехали в Израиль. Четверо, плюс собака. Еле поворачивались, пока они квартиру не сняли. И ничего. Так она, выдра, у детей прознала, куда я поехала и тут же позвонила в Кишинев. Женька у меня еще тот ревнивец, — Тамара сказала это с одобрительными интонациями, — сразу заметался, в аэропорт, и первым рейсом сюда. Приехал домой, меня нет, а через полчаса полиция нагрянула и его взяли. Только тогда отпустили, когда бедного Марика убили. Поняли, что он ни при чем. Вот с тех пор и лежит. Эх… — она отхлебнула из своей чашки.

— Кстати, о Марике, он же работал вместе с Рафаэлем, помнишь, я спрашивала?

— Ну да.

— Когда я работала перед выборами, мне попался один документ на перевод, там была его фамилия.

— А чего тут удивительного? — пожала плечами Тамара. — Этот Рафик еще тот жук. Крутился у нас в штабе чуть ли не каждый день.

— Что он хотел?

— О! Таких деловаров поискать… Денег хотел, чего же еще. И Йоси ему давал.

— Что? — моему удивлению не было предела. Кажется, дело раскручивалось еще быстрее, чем я того ожидала. — Какие деньги? За что?

— Валерия, ну ведь ты умная баба и не понимаешь… Йоси — подрядчик. Он хотел от нашей партии выгодных заказов на строительство. Вот он и давал деньги на предвыборную борьбу с тем, чтобы потом получить от членов муниципалитета голоса в свою пользу. А Рафаэль был казначеем, давал ему расписки, все честь по чести.

— Тамара, — почти простонала я. — Ты проверяла? Или Йоси? А может быть этот Рафаэль — жулик!

— Не может быть! — воскликнула она и схватилась знакомым жестом за грудь. — Ведь Йоси ему столько денег передал! Все же расписки у меня. Этот прохиндей их по-русски писал.

— Ты можешь их показать?

— Ну конечно! — Тамара вскочила со стула и пошла в салон. Нагнувшись, она вытащила из нижнего ящика комода тоненькую пачку бумажек. Это были расписки на суммы от тысячи до десяти тысяч долларов. Всего на сумму около двадцати пяти тысяч долларов.

— Ничего себе! — присвистнула я. — Как же Йоси ему поверил? Тамара, неужели ты не понимаешь, что за такие деньги вполне можно убить человека?

— Да-да, я припоминаю. В последний раз, когда мы были в ресторане, Йоси увел Рафаэля в сторону. Они долго разговаривали, а потом Йоси вернулся за столик злой и раскрасневшийся. Я еще спрашивала его, в чем дело, но он только отмахнулся. Он не любил жаловаться.

— Тамара, я буду звонить в полицию.

— Только не из моего дома! — вдруг послышался мужской голос.

Из спальни вышел тщедушный человек небольшого роста. Одет он был в полосатую пижаму, седые волосы торчали вертикально.

— Женя! — укоризненно сказала Тамара.

— Что Женя, я тридцать девять лет уже Женя, и спрашиваю тебя, когда ты прекратишь вмешивать семью в твои отношения с любовником?!

— Замолчи, стыдно перед гостьей! Иди себе в спальню!

Мне стало нехорошо, я вообще не люблю скандалы — я от них засыпаю. И сейчас меня одолела зевота, которую я тщетно пыталась скрыть.

А выяснение отношений, тем временем, перешло на новый виток:

— Меня все предупреждали: не связывайся с гойкой! А я дал тебе свою фамилию, привез сюда, дрянь неблагодарная!

Маленький супруг наскакивал на свою дородную половину и хохолок на голове делал похожим его на бойцового петушка, побитого в боях.

— Это ты привез меня? — заорала Тамара в ответ и принялась подталкивать мужа по направлению к спальне. — А кто бегал по ОВИРам? Кто сейчас работает и не транжирит денежки на поездки в Кишинев? Кто сидит и учит иврит? Ты, что ли? Да в тебе еврейского, как у Макашова в заднице! Здесь, видите ли ему не нравится! Некультурные ходят и Пушкина не читают, сплошные эфиопы! А ты когда Пушкина последний раз читал? Вон, стоит, пылится, — она махнула одной рукой, другой продолжая неумолимо давить мужу на грудь, — и эфиоп, между прочим, на четверть!

С этими словами она все-таки впихнула его в спальню, закрыла дверь и повернулась ко мне:

— Нет, ты видишь? Детей жалко, иначе давно уже духу его здесь не было. Его еще в убийстве заподозрили! Да Женька комара не сможет прихлопнуть, не то что человека, сил не хватит!

Было непонятно, она гордится последним обстоятельством или сожалеет…

— Тамара, мне пора, — я взялась за сумку.

— Подожди, я с тобой.

— Куда со мной?

— Как куда? В полицию. Ты что, совсем забыла, — она схватила с комода пачку расписок.

«С твоими представлениями все на свете забудешь», — подумала я про себя, а вслух сказала:

— Хорошо, я только позвоню следователю.

Набрав телефон Михаэля Борнштейна, я сообщила ему, что буду через четверть часа, так как у меня есть новые документы по делу Йоси и завела машину.

По дороге пришлось выслушать взволнованный монолог Тамары о ее муже, свекрови и иже с ними. Она у своего Евгения — вторая жена. Он оставил первую, потому что увлекся красотой Тамары (так выходило по ее словам и я была склонна верить. Известно, что тщедушным мужчинам нравятся полногрудые весомые дамы). Его первая жена училась вместе с ним в институте — не то мелиорации, не то горного дела, в общем, в таком, профессия выпускников которого не требовалась в Израиле. Тамара сказала это с легкой брезгливостью.

Ну а потом, когда разразилась война в Приднестровье, все начали собираться в Израиль, в Америку, куда глаза глядят, только бы быть подальше от этих ужасов. Многие родственники Тамары жили в Тирасполе и она знала обо всем из первых рук.

Так, полтора года назад, семейство Гриншпан оказалось в Кирьят-Шенкине. Дети пошли в садик, Тамара училась в ульпане языку и по вечерам подрабатывала на уборке, а ее муж обложился русскими газетами и стал искать вакантную должность инженера по мелиорации или горному делу. Ни на что меньшее он не соглашался.

Вскоре Тамара перестала убирать чужие квартиры, так как нашла небольшую работу в турагентстве — там требовалась русскоязычная сотрудница. В этом агентстве она и познакомилась с Йоси, пришедшим покупать неделю в Эйлате. В результате знакомства, Йоси купил две путевки в Эйлат и это был первый отпуск Тамары в Израиле.

Она рассказывала, я вела машину и мне совершенно не хотелось ни осуждать ее, ни одобрять. Просто «се ля ви». Кстати о французском…

— Тамара, а где письмо, которое передал тебе адвокат?

— Вот оно, — Тамара порылась в сумочке и протянула его мне.

— Хочешь, оставь его мне, я заеду к Элеоноре, матери Дениса и переведу тебе его?

— Конечно.

— Просто сейчас, главное — выяснить связь между этими деньгами и убийством Йоси.

Михаэль ждал нас в своем кабинете.

— Валерия, мы сегодня не расстаемся, — улыбнулся он.

— Вот, — я положила ему на стол расписки.

— Что это? — он осторожно взял одну бумажку и повертел в руках. — Вы знаете, Валерия, я все больше и больше сожалею, что не знаю русского языка. Хотя жаль, что приходится его изучать, чтобы расследовать преступления, совершенные новоприбывшими гражданами.

— Ну почему только для этого, — я усмехнулась, хотя слова Михаэля несколько задели меня, — можно ведь и классиков читать в оригинале.

— Нет, Валерия, на классиков времени уже не остается. Все больше приходится читать вот это, — он показал на бумаги, лежащие на столе.

— Это расписки, которые Рафаэль Сагеев, бармен из ресторана «Малахит» и по совместительству, казначей штаба выборов, давал Йоси. Здесь всего на сумму около двадцати пяти тысяч долларов.

— А зачем Йоси давал ему такие деньги?

— Йоси хотел выгодных контрактов после того, как к власти придут члены партии репатриантов, а Рафаэль обещал ему помочь.

— Откуда вы знаете об этом, Валерия?

— Я сама слышала, — Тамара вступила в разговор. — Рафик при мне писал эти расписки. А потом Йоси с ним ругался.

— Вот как? — удивился следователь. — Почему же он с ним ругался?

— Так ведь выборы прошли. А ничем этот бармен Йоси не помог. Вот Йоси и сказал ему.

— Скажите, Михаэль, а почему бы вам не вызвать этого Рафаэля и не спросить его обо всем? — спросила я.

— Уже вызвали, Валерия…

— Когда?

— Рафаэль Сагеев задержан по подозрению в убийстве Йоси Шлуша и Марка Файнгольда.

— Как?! — воскликнули мы с Тамарой вместе.

— У него нет алиби. В пасхальную ночь, когда он должен был сидеть за праздничным столом, в кругу семьи, его не было. Родственники, поначалу, хотели покрыть его, но потом признались, что Рафаэля не было дома. А сам он не говорит, где он был.

— Неужели? — Тамара так и впилась взглядом в следователя.

— Более того, при обыске, на его рабочем месте, в ресторане «Малахит», обнаружено несколько баночек с лекарством «Виагра», которыми он торговал подпольно и без рецепта. Точно такая же баночка обнаружена и на месте преступления.

— Ох, говорила я ему, — простонала Тамара, — Йоси, зачем тебе это нужно, я тебя люблю таким, как ты есть. А он боялся. Все-таки возраст. Ему было под пятьдесят. Может, он думал, что если не будет сильным мужчиной, то я его брошу! Глупости какие! Бедный Йоси!

— Успокойся, Тамара, — я обняла ее, — видишь, убийцу нашли, он получит по заслугам, ну что же делать…

— Теперь, после того, как вы принесли эти расписки, стал понятен мотив убийства, — сказал Михаэль. — Шлуш, по-видимому стал требовать назад свои деньги, а Сагеев не отдавал. Они повздорили и Сагеев решил убить Шлуша. Он подъехал в кибуц, заменил таблетку виагры другой, заранее припасенной. Ведь сделать это было просто — это не таблетки, а желатиновые капсулы с порошком. Вполне можно спокойно, в домашних условиях, открыть одну, всыпать туда цианистый калий и закрыть. А в баночке оставалось всего две таблетки. Значит смертельная попалась бы если не сегодня, то завтра…Просто Шлушу она попалась первой.

— А Марка как он убил? — спросила Тамара.

— Марк видел убийцу, но не только. У нас уже есть показания свидетелей, слышавших, что он угрожал убить его, если Файнгольд будет домогаться его сестры. Другое дело, что нужно раскрыть еще одну загадку — найти оружие, но я думаю, что это дело техники. Сагеев вполне может сознаться и сотрудничать со следствием.

— А он что, не признался?

— Нет, Валерия, пока нет. Говорит, что не был в ту ночь в кибуце, а где был — не говорит…

Михаэль посмотрел на часы и поднялся с места.

— Дорогие дамы, прошу меня простить, мне пора.

Мы тоже поднялись с места.

— Всего хорошего, Михаэль.

— До свиданья.

Я предложила Тамаре отвезти ее домой. На протяжение всей дороги она молчала. Около дома она сказала:

— Спасибо тебе, Валерия. Ты много для меня сделала.

— Подожди, я еще не перевела тебе письмо. Потом сочтемся.

И я поехала обратно в Ашкелон.

* * *

Дарья уже была дома. Она кинулась ко мне:

— Мамуля, где ты была? Меня Денис привез.

— Ну как было у Элеоноры? Не скучала?

— Не-а. Я за компьютером сидела. А она ничего, только нудная немного.

— И в чем это проявлялось?

— Элеонора заставляла меня вилку в левой руке держать. А в правой нож. Я пробовала, совсем невкусно получается. И для хлеба руки не хватает.

— Она правильно говорит. Вот не научишься правильно есть, привезут тебя на бал, где принц Золушку будет выбирать, возьмешь и опозоришься.

Дашка фыркнула:

— Очень мне надо, чтобы меня выбирали. Знаешь, сколько я по интернету сама могу найти — миллион! Какие-то у тебя устаревшие представления.

Все, пиши пропало, я уже для своей дочери предок пещерный, не поспеваю за техническим прогрессом.

— Есть будешь?

— Да, — крикнула она мне из соседней комнаты. Там уже мерцал экран.

На скорую руку разогрев в микроволновке рыбные котлетки, я приготовила салат, сделала пюре из картофельных хлопьев и позвала Дарью обедать.

— Мам, что это? Гамбургеры?

— Это котлеты из «Принцессы Нила».

— Рыба? Не хочу. Дай мясо!

— Ешь, что дают, рыба полезная, в ней много фосфора.

— Я что, светиться буду, как собака Баскервилей?

— Нет, умная будешь, фосфор полезен для клеток мозга.

— То-то я вижу — чукчи самые умные, — пробурчала моя дочь и принялась за еду.

Она действительно держала вилку в левой руке. Нет, решено, буду отправлять ее к Элеоноре по меньшей мере дважды в месяц — на краткосрочные курсы воспитания. А то я сама не справляюсь.

Зайдя в свою комнату, я разделась и решила немного полежать — усталость набросилась на меня, как американцы на Ирак. Мысли крутились вокруг событий сегодняшнего дня. Потянувшись за сумочкой, я достала из нее письмо и стала всматриваться в буквы незнакомого языка. Глаза стали слипаться и я провалилась в бездонную черноту.

* * *

В десять утра я уже была дома у Дениса. Он уже давно был на работе, но собственно говоря, мне нужна была его мать, а не он.

Как всегда, седые волосы Элеоноры были тщательно уложены, на ней был надет длиннополый халат с отложным воротником. Неяркая помада тронула губы.

— Садитесь, Валерия, я заварю вам чаю.

— Спасибо.

— У вас замечательная дочь. Она напомнила мне Дениса в детстве.

— У Дарьи появились хорошие манеры. Это ваша заслуга.

Элеонора засмеялась.

— Ну, это только начало. Там есть еще над чем работать. Жаль только, что вы так рано вернулись и вам с Денисом не удалось отдохнуть.

— Оставаться там не было никакой возможности.

— Кошмарное убийство! Даже два. Как вы полагаете, Валерия, кто убийца?

— Убийца уже пойман, наша доблестная полиция оказалась на высоте.

— Да что вы говорите?!

— Им оказался бармен того ресторана, где играл на гитаре бедный Марик. Бармен взял с подрядчика много денег, обещая поспешествовать в получении выгодных контрактов, но обещания своего не выполнил, а деньги возвращать не захотел. Вот он и отравил Йоси.

— Какой ужас! Сколько преступлений совершается в этом мире из-за денег!

Элеонора отпила из своей чашки и произнесла уже другим тоном:

— Почему вы спросили меня, знаю ли я французский? Вы расширяете свое переводческое бюро?

— Вы знаете, это мысль… Но меня привело к вам не это.

Достав из сумки письмо, я положила его на стол и тщательно расправила. От многократных перекладываний оно несколько потеряло свой товарный вид.

Элеонора взяла очки, похожие на перевернутые полумесяцы и водрузила их на нос.

— Дайте-ка я посмотрю…

Она раскрыла письмо и стала внимательно его проглядывать. Мельком взглянула на фотографию и отложила ее в сторону. Потом сказала мне:

— Валерия, письмо написано не на чистом французском, а на каком-то из его диалектов, поэтому некоторые слова мне не совсем понятны. Более того, его писал не очень образованный человек, который может быть учился этому языку только в детстве, а потом практически на нем не писал. Но скудость словарного запаса в данном случае нам только на пользу, — она встала с места и принесла мне несколько журналов. — Вы пока просмотрите это, а я займусь переводом.

— Вы все сказали совершенно правильно, Элеонора. Йоси — выходец из Алжира, подрядчик по профессии. Это послание даме сердца — Тамаре. Письмо она получила от его адвоката.

Примерно около сорока минут я читала «Огонек», «Зеркало» и еще около пяти различных журналов. А Элеонора поскрипывала пером, изредка заглядывая в толстый французско-русский словарь. Наконец она отложила ручку и сказала:

— Ну все, кажется. Прочитать вам?

— Конечно…

И она начала читать перевод своим хорошо поставленным голосом:

— «Здравствуй, дорогая Тамара. Если ты читаешь это письмо, значит меня нет уже на свете. Все, что здесь написано, я никогда бы не решился сказать тебе лично и поэтому пишу на языке моей матери, так, как она разговаривала со мной в детстве. Я надеюсь, что ты найдешь среди своих знакомых образованного человека, который переведет тебе мои последние слова. Ты необыкновенный человек. Я полюбил тебя в тот же миг, когда увидел тебя. Ты замужняя женщина, у тебя двое детей и зачем я нужен тебе со своими горестями. Но когда ты ответила мне на мои ухаживания, я полюбил тебя еще больше! Ты никогда не требовала от меня денег и подарков — напротив, мне казалось, что я мало дарю их тебе, никогда не устраивала мне скандалов и не таскала по своим родственникам»… — тут Элеонора сделала паузу, а я подумала, что видимо у Йоси был несчастливый опыт общения с женским полом, по сравнению с которым Тамара выглядела просто ангелом.

— Продолжайте, пожалуйста…

— «Ты знаешь, Тамара, что я не женат и никогда не был женат. А мне скоро пятьдесят. Как я хотел создать семью, но от меня отшатывались, как от прокаженного! Я стал богатым, но и это не помогло — я по-прежнему не находил ту, которая захотела бы стать моей женой. И я даже ослаб, как мужчина. Открою тебе причину, которая навлекла на мою голову эти несчастья — я мамзер и если бы у меня были бы дети, то еще семь поколений моих потомков страдали бы от этого!..» — Элеонора оторвалась от письма и посмотрела на меня. В ее взгляде сквозило недоумение.

— Страшное дело, — сказала я ей. — Я интересовалась этим вопросом. Хотите, расскажу?

— Да, пожалуйста, Валерия. Ведь насколько я знаю, мамзер — это незаконнорожденный, то есть сын женщины, которая родила его вне брака? Но что в этом постыдного, я имею в виду — для него?

— Нет, это весьма распространенное заблуждение. Я как-то интересовалась этим вопросом, у меня на работе был подобный случай. Мамзером человек называется только в двух случаях: либо он — сын замужней женщины, которая родила его не от мужа, либо он родился от связи между прямыми родственниками, то есть в результате кровосмешения или инцеста.

— И что тогда?

— Очень плохо! Мамзер ущемлен во всех правах, ему не разрешается жениться. А если он все-таки женится, то это определение переходит на его потомков, вплоть до седьмого колена. Проклятие висит над ними всю жизнь. Именно об этом и пишет Йоси. Видимо поэтому он и не хотел заводить детей.

— Валерия, но мы на пороге третьего тысячелетия! Все, о чем вы говорите, отдает средневековьем!

— Вы же знаете, Элеонора, мы живем в государстве, где в ходу религиозные законы, изданные три тысячи лет назад. И современное судопроизводство старается подлаживаться под них.

— Каким образом?

— Например, в ответ на такое обвинение, суд просто дает направление на генетическую проверку. Берут кровь у ребенка и родителей и сличают на общность ДНК. И все. И никаких лишних разговоров и огульных обвинений. Кстати так и получилось в том случае, который попался мне в моей практике. Я засмеялась, так как вспомнила, как муж, который обвинил свою жену в том, что она забеременела от другого, после проверки заявился ко мне с огромным букетом роз и с шампанским и слезно просил походатайствовать перед женой, чтобы она его простила. Но они, в конце концов, развелись.

— А если проверка доказывает, что это ребенок любовника?

— Тогда дело плохо. Даже если после этого супруги разводятся, то ни один раввин не поженит эту женщину с отцом ее ребенка, так как по религиозному закону, она для него становится запрещенной. Так карается порок, — философски заметила я и вздохнула. — Жаль, что Йоси не родился во Франции.

— Почему? — удивилась Элеонора.

— Потому, что в кодексе Наполеона было записано: «Ребенок, рожденный в браке, даже если имеется подозрение, что он зачат не от мужа, считается его сыном». Так Наполеон боролся с массовыми изменами того времени.

— Я вижу, Валерия, вы здорово подкованы в этой области.

— И в этой, и в другой… Что вы хотите, Элеонора — конкуренция. Если я не буду лучше всех, клиент пойдет к другому борзописцу. Знаете, как нас много?

— Понятно. Давайте, я буду читать дальше.

И она вернулась к письму: — «Я не предлагал тебе выйти за меня замуж, хотя и видел, что ты с мужем живешь плохо. Вместо этого я обратился к адвокату и попросил его передать тебе то, что я хотел сказать тебе, но не решался. Я хочу от тебя ребенка. И ему оставлю все свои деньги. Я очень обеспеченный человек, Тамара. А в последнее время стал еще богаче. Дело в том, что я нашел своего отца. В конверт, вместе с письмом, я кладу самую драгоценную вещь, которая у меня есть — единственную фотокарточку моих родителей. Моя мать была замужем и у нее, кроме меня, есть дети. Но когда она встретила моего отца, то забыла обо всем на свете. Он не был похож на ее мужа, простого алжирского купца, — я невольно улыбнулась элеонориному переводу. Ведь она, по видимому назвала купцом рыночного торговца, — хотя мамин муж был достойный человек, он ни разу не попрекнул меня моим происхождением. Это сделала его мать, свекровь моей мамы.

Мой отец был высокий, светловолосый, с серыми глазами. Поэтому я и не похож на выходца из Северной Африки. Только перед самой смертью мама рассказала мне о нем и подарила эту фотографию. А мама была красавицей! Они познакомились в Яффском порту, когда с риском для жизни встречали суда с беженцами и устраивали их на земле Израиля. Их любовь была сильной и быстротечной. Вскоре отец поехал в Европу, как агент Сохнута, агитировать евреев переселяться в Палестину. Дело было перед войной. Все, кого ему удалось уговорить, были спасены. Многие сгинули в Катастрофе. А мой отец так и не вернулся назад, в Израиль. Так вот, я нашел его! Мы встретились и он признал меня. Я рассказал ему, как страдала моя мать, любившая его до последнего своего дня. Как обзывали меня мамзером и почему я не женился. Я даже рассказал ему о тебе, Тамара. Мой отец оказался богатым человеком. У него, кроме меня, есть наследники, но он включил меня в свое завещание. И все это будет твое, если ты выполнишь мое условие — родишь мне ребенка. И вот еще — там, в доме отца, я нашел брата. Если тебе понадобится помощь или разъяснения, ты всегда сможешь обратиться к нему. Его зовут Эйб и ниже я оставляю тебе номер его сотового телефона. Не стесняйся — звони, Эйб — очень хороший человек и я жалею, что не встретил его раньше.

Я прощаюсь с тобой, Тамара. Если ты согласна, то все подробности ты найдешь у адвоката Джакоба. Целую тебя. Твой Йоси.»

Элеонора закончила читать и отложила перевод. Мы обе молчали. Я взяла фотокарточку и принялась ее рассматривать так и эдак. Лица были тусклые и блеклые.

И тут я подумала, что фото можно увеличить. Не зря я училась на курсах компьютерной графики, а Денис там преподавал.

— Элеонора, вы позволите, я немного поколдую за компьютером?

— Пожалуйста.

Настроив сканер, я перенесла фотографию на дискету. Открыв свою любимую программу «Фотошоп», я принялась ретушировать ее на максимальном увеличении. Добавила резкости, контрастности, прибавила парочку фильтров. Лица стали ярче и четче.

Скопировав на отдельный файл лицо мужчины, я принялась его старить. Хотелось понять, как этот человек выглядел в наше время. Прорезала морщины, добавила бородку, посеребрила волосы. Я так увлеклась, что не заметила, как открылась дверь и в комнату вошел Денис. Наклонившись позади меня, он поцеловал меня в ухо и взглянул на экран компьютера.

— Над чем колдуешь? — спросил Денис.

— Да так, пытаюсь сделать нечто вроде фоторобота, но ничего не получается. Да ладно…

Решив прекратить это бессмысленное занятие, я спросила:

— Хочешь почитать письмо покойного Йоси?

— Угу, — кивнул он, — только сначала поем, я голодный, как сто чертей.

— Письмо у Элеоноры. Она его переводила с французского.

— Ох, еще и с французского, ну прямо «тайны парижского двора». Вот что, я есть хочу. Пойдем поедим, а за столом и поговорим о письме. Хорошо?

Пока Элеонора наливала Денису суп, он бегло просмотрел письмо. Принимая тарелку, он сказал:

— Ну что ж, письмо написано человеком, страдающим излишней восточной цветистостью слога, со средиземноморской ментальностью…

— Ты опять за свое принялся, — передразнила я его, — опять психолингвистика с графологией!

Денис доел суп и отложил в сторону письмо.

— Ну и что ты об этом думаешь? — мне не терпелось узнать его мнение.

— Подожди, успокойся. Прежде всего, об этом письме должен знать Михаэль. Ты звонила ему?

— Нет, еще не успела. Твоя мама только сейчас перевела его.

— Так вот, ты ему позвонишь и скажешь. Скорее всего, это письмо выведет следствие на убийцу.

— О чем ты говоришь?! — возмутилась я. — Убийца уже сидит! Полиция нашла его!

— Очень интересно… — сказал Денис, но по-моему его реплика относилась, скорей всего к куриной ножке, которую он в данный момент разделывал, а не к моей информации. — И кто же он?

— Это Рафаэль, бармен из ресторана «Малахит»! — торжествующе доложила я, как будто сама поймала убийцу.

— Это что же, убийство на почве кровной мести? — поинтересовался мой друг. Ей-богу, он начинал выводить меня из себя. — Что, Йоси тоже ухаживал за его сестрой?

— При чем тут его сестра? Ты не понимаешь!

— Как же я пойму, если ты толком ничего объяснить не можешь.

— Хорошо, я объясню, — сказала кротким голосом, что было равносильно подвигу, — Рафаэль задолжал Йоси двадцать пять тысяч долларов, обязуясь после выборов сделать ему выгодные подряды в муниципалитете, а когда выборы прошли, а подрядов не было и нет, Йоси потребовал вернуть деньги.

— Он, что, совсем дурак? Такие деньги отдавать неизвестно кому? удивился Денис.

— Почему — «неизвестно кому»? — обиделась я почему-то за убийцу. — Он был казначеем партийного штаба.

— Пустили козла в огород… А если серьезно: откуда ты знаешь, что этот бармен был действительно казначеем?

— Мне Тамара сказала.

— А-а, Тамара, очень надежный источник информации. Ты же без нее можешь узнать — у тебя приятели в этой партии, твои ученики. Позвони и спроси.

Денис продолжал обгладывать куриную ножку, а я сидела и думала о том, что когда я, наконец, повзрослею и перестану доверять всему, что мне скажут.

— Знаешь что, я сейчас пойду и позвоню Искрину, — сказала я и встала из-за стола.

— Валерия, подождите, а чаю? — спросила Элеонора.

— Потом…

У меня слова не расходятся с делом. Как-то я была на психологическом семинаре. Там нам рассказывали про окно Джо-Гарри и что если ты хочешь что-то изменить, то это надо делать здесь и сейчас. Этот постулат мне понравился и поэтому теперь, если мне что-то приходит в голову, я дважды не думаю. Иду и делаю, считая первое впечатление самым верным.

— Валерий? Добрый день. Это Валерия. Помните меня?

— Ну конечно, учительница первая моя. Как поживаете?

— Все хорошо, как вы устроились на новом месте?

— Все дела, дела, вздохнуть не дают.

— А вы через раз дышите, время экономьте, — я решила, что вступительной части достаточно и перешла к делу. — Хотела вас кое о чем спросить…

— Давайте.

— Валерий, какую должность в вашей организации занимал Рафаэль Сагеев?

На том конце трубки воцарилось молчание. Я пару раз деликатно кашлянула, показывая, что связь не прервалась и наконец услышала:

— Сагеев был добровольцем, иногда помогал при штабе — и все, приветливости в голосе как не бывало.

— Так он не был официальным казначеем?

— Он вообще даже не член нашей партии. И если вы хотите еще что-либо узнать, обращайтесь к нашему пресс-атташе в Иерусалиме.

— Ну зачем вы так со мной, Валерий? — я была сильно удивлена. — У меня есть личные мотивы спрашивать. Я хорошо знала Марка, музыканта. Он хотел жениться на сестре Рафаэля. А сейчас Марк убит…

— Да, я знаю, — ответил Искрин и его голос смягчился. — Но поймите меня правильно, Валерия, с утра приходят из полиции, задают массу разных вопросов. Я понятия не имею, кем он был, этот Сагеев. Да мало ли нам людей помогало во время выборов?.. А теперь еще вы спрашиваете. Я же не знал.

— Валерий, весь ужас происходящего заключается в том, что именно я обнаружила тело несчастного Марка, во время пасхальных каникул в кибуце «Сиртон», и мне просто из чистого любопытства и ничего более, захотелось узнать, какую роль во всем этом играет Рафаэль Сагеев.

— Ничем не могу вам помочь, Валерия. Я с ним практически не знаком…

— Все равно — спасибо, вы мне очень помогли. Всего хорошего!

— До свиданья.

Положив трубку, я повернулась к Денису:

— Никаким казначеем партии Рафаэль не был. Все это блеф и туфта.

— Вот и скажи об этом своей Тамаре, — предложил Денис.

— Да ну тебя, лучше давай подумаем, как он мог совершить два убийства.

— А ты уверена, что это он?

— Больше некому! Его же не было в пасхальную ночь за праздничным столом. А где он был — не говорит! Что отсюда вытекает?

— Правда? — удивился Денис. — А я и не знал…

— Это мне Михаэль сказал.

— Ты уже и с ним успела встретиться? Молодец! Как же ты успела?

— А вот так…

— Слушай, Валерия, я тебя уже не в первый раз прошу: оставь эти дела полиции. Как видишь, они без тебя отлично справляются!

— Согласна. Давай поговорим о чем-нибудь более приятном.

И мы углубились в афишу гастролей.

* * *

Напрасно я думала, что на пасхальных каникулах у меня не будет работы. Было, да еще как. Стоило только вернуться на работу и снять объявление, что я в отпуске, как клиенты потянулись чередой.

Я приехала на работу. Все было как обычно. Оглядев свой небольшой кабинет, я поняла, что лучшее — враг хорошего и совсем не стоит пренебрегать им. Мое дело здесь, тихое, спокойное, бумажки-промокашки. Только я так подумала, как в дверь постучали и в кабинет вошла семья, как позже я узнала, прибывшая три дня назад с Украины — дородная мать и пятеро отпрысков в возрасте от двадцати до года — парень и четыре девицы мал мала меньше. Она шла впереди, как ледокол в фарватере, одетая в сарафан на тонких бретельках, еле удерживающих массивную грудь. Ее выражение лица было довольным и добродушным. Семье требовался перевод документов. Они были у меня вчера, но не застали. Дама расположилась напротив меня в кресле для клиентов, остальные домочадцы столпились позади нее. Все они, плюс коляска с малышкой заполнили мой кабинет до отказа. Говоря с характерным украинским гэканьем, сдобная мадам вывалила на мой стол кучу документов. Отобрав необходимые и договорившись о цене, я обещала закончить работу к среде.

Разложив перед собой свидетельства о рождении всей семьи, я принялась бойко щелкать по клавишам компьютера. Работка была что надо, у всех одинаковые фамилии и место рождения — какое-то село Лозовики в Житомирской области. Так что можно было вовсю использовать опцию «Сору».

Но вдруг я стала тихо съезжать с катушек. Из документов оказалось, что молодой человек, которого я считала старшим сыном многодетной мамаши, оказался ее мужем. Девочка в коляске — это их совместный ребенок, а новоиспеченный папаша был старше взрослой мамашиной дочки всего на четыре года. В свидетельстве о браке, спрятавшемся в самом низу вороха документов было указано, что молодой сменил свою украинскую фамилию на фамилию жены Лейбович.

Да, воистину, жена-еврейка — это не роскошь, а средство передвижения… Я просто ею восхищалась. Предложила парню переехать на историческую родину, но видно он ей так понравился, что тут же родила от него ребеночка. Решительная дама, уважаю. А я со своими комплексами: «Ах, Денис моложе меня на семь лет!» Вот с кого надо брать пример! Живет в свое удовольствие во всех прямых и переносных смыслах.

Когда за грудастой мадам закрылась дверь, я вдруг вспомнила и хлопнула себя по лбу: черт! Я же забыла передать письмо Тамаре! Оно так и лежало, забытое в моей сумочке и ждало своего часа.

Позвонив ей и условившись, что заеду к ней вечером, я опять взялась за переводы. Нужно было наращивать темп.

У Тамары, в Кирьят-Шенкине я оказалась около семи вечера. Мужа дома не оказалось — он был у сестры вместе с детьми. Тамара поставила на стол чай, конфеты и присела рядом.

Я протянула ей письмо. Дрожащими руками взяв конверт, она раскрыла его и принялась читать перевод, написанный четким почерком Элеоноры. В это время я молчала и прихлебывала чай.

Тамара закончила читать и отложив письмо в сторону, посмотрела на меня. Глаза ее были полны слез. Вдруг, как волны, перехлестнувшие плотину, хлынули слезы. Тамара рыдала навзрыд. Мне осталось только успокаивать ее, так как я знала, что этот поток не остановишь. У Тамары слез было, как у клоуна с клизмочками на глазах. Держа в руках почему-то не оригинал, написанный Йоси, а элеонорин перевод, она причитала, обильно смачивая бумагу:

— Что ж ты мне раньше-то не сказал, милый мой, что так меня любишь? Стеснялся, что ли? А я-то, дура, думала, что ты такой, как все эти — им лишь бы русской бабе подол задрать. Ты у меня совестливый был, стеснительный. Ну не силен, ну и что из этого? А в Америку поехал — сказал мне, что полечиться, да родственников навестить. А каких — не сказал… Зачем же молчал? Да разве я бы не поняла? Боялся, небось? Чего боялся, дурачок? Что я тебя этим поганым словом назову? Мамзером? Да я и слыхом не слыхивала таких слов! Глупости какие ваши попы придумали, а тебе и твоим правнукам жизнь ломать?! Нет уж! — Тамара оторвала ладонь от лица и сжав кулак, погрозила кому-то невидимому. — Не выйдет!

Мне стало боязно, что Тамара выплачет всю влагу из организма и помрет от обезвоживания, поэтому я протянула ей носовой платок и не найдя ничего лучшего, принялась постукивать ее по спине, как будто прогоняя застрявший в горле кусочек. Как ни странно — это помогло. Она прекратила рыдать вдруг с решимостью сказала:

— Я убью его! Найду и убью!

— Кого, Тамара? — я не на шутку испугалась за ее голову.

— Убийцу. Он же мне всю жизнь поломал! Жили бы мы сейчас с Йоси…

— Не понимаю я тебя, Тамара, — опять влезла я не в свое дело, — то ты мужа бросать не собираешься, то с Йоси хотела жить. Что же получается?

— Ой, Валерия, тебе хорошо так рассуждать, у тебя вон какой — молодой, красивый, образованный. А я ведь сама все тяну, всю жизнь! Когда же отдохнуть приведется?

Странно, вот уж не думала, что моя жизнь может еще служить поводом для чьей-то зависти.

Вообще-то Тамара начала меня понемногу утомлять. Ее буйная энергия, направленная на подавление всех и вся, уже выводила меня из себя. Но я терпела, так как она из разряда подруги превратилась в разряд клиентки, а за выездные дела я беру дороже, плюс расходы на дорогу.

— Тамара, у меня дела. Если тебе еще что-то нужно, звони ко мне на работу.

И я быстрым шагом вышла из ее квартиры.

* * *

Дарья на каникулах совсем отбилась от рук. То с самого раннего утра пропала и пришла только в шесть вечера, причем от нее жутко пахло костром и уксусом. Оказалось, что весь ее класс собрался в национальном парке отпраздновать Песах. Моя дочь была ответственна за маринад — дети купили куриные крылышки и жарили их на мангале. Когда я спросила, почему именно крылышки, моя дочь ответила с легким недоумением:

— Потому, что дешевле них только суповые наборы из костей…

Через день она собралась в Нетанию, видите ли, в ближайшее к Нетании поселение, раз в десять дней прилетают тарелки и сегодня как раз десятая ночь…

Вот насчет тарелок я уже резко воспротивилась. Нечего дурака валять! Мне звонила учительница по закону божьему и сказала, что у Далии (так ее зовут в школе) проблемы с сотворением мира. То есть не с сотворением мира, а с тем, как это учат на уроках Библии. Она отказывается отвечать на вопросы и твердит о теории большого взрыва и о динозаврах, которые не вписываются ни в один день творенья. Придется посидеть с ребенком и объяснить ей, что если она не хочет верить в это, никто не заставляет, но пусть обозначит себе в голове закон божий, как урок фольклора и тогда сотворение мира пройдет значительно легче.

Пасхальные двухнедельные каникулы кончились, возле пекарен выстроились огромные очереди за хлебом (в течение двух недель в Израиле запрещено торговать хлебом, мукой и макаронами, можно продавать только мацу), дети начали учиться и я стала постепенно забывать об этой жуткой истории.

Тамара позвонила вновь:

— Валерия, как поживаешь? — я со смешанными чувствами слушала ее веселый голос.

— Спасибо, вашими молитвами, — осторожно ответила я.

— Ты мне нужна!

— Правда?

— Валерия, не обижайся, я знаю, ты потратила на меня много времени, работала. Я отблагодарю…

— Тамара, давай серьезно, никаких благодарностей за свою работу я не принимаю — у меня твердые расценки. И если ты хочешь продолжать пользоваться моими услугами, будь добра, оплати предыдущую работу.

— Ну хорошо, хорошо, приезжай, я подготовлю чек.

— А что случилось?

— Я звонила Эйбу, брату Йоси. Он согласился приехать и поговорить обо всем. У него такой приятный интеллигентный голос, но я многого не понимала, что он говорил. Так что, приезжай, помоги перевести. Ладно?

— Переводить с английского?

— Нет, он говорил со мной на иврите.

— Когда он приедет?

— Сегодня к восьми. Он работает в Тель-Авиве и после работы сможет быть у меня только вечером. Мужа с детьми отправлю к золовке, все равно с ними никакого разговора не получится. Так ты будешь?

— Буду, — вздохнув, согласилась я.

К Тамаре я подъехала без четверти восемь. Зная точность англосаксов — а имя Эйб говорило, что его владелец — выходец из Америки или Англии, я решила не рисковать. Поднявшись на третий этаж, я позвонила.

Дверь открыла взволнованная Тамара. Она была принаряжена, накрашена тщательнее, чем обычно, когда ее синие тени кажутся подбитыми синяками.

— Проходи, — сказала она.

Квартира блестела. На столе, покрытом вязаной скатертью, стоял домашний торт, а вокруг него в вазочках лежали варенье, фисташки и разное печенье.

— Вижу, ты основательно подготовилась к визиту, сказала я и взяла одну фисташку.

— Валерия, вот чек, я даю заранее, чтобы потом при нем не расплачиваться.

Глянув на чек, я поняла, что сумма вполне достаточная.

— Спасибо, — сказала я, пряча его в сумку.

— Ты знаешь, я должна бежать, — она виновато улыбнулась.

— Куда?

— Только что позвонили из турбюро. Там пришел один клиент, которому я продала путевку и устроил скандал. А без меня никто ничего не может решить. Ему завтра утром вылетать, а он что-то там хочет поменять. Я быстро… Хорошо?

— А как же я?

— Ничего страшного, — Тамара уже сбрасывала тапочки и надевала туфли, примешь его, как положено, попьете чаю, все на столе, а я мигом.

И она исчезла.

Нет, все-таки эта женщина непредсказуема! Сплошной ветер в голове! И ошибка с клиентом, я уверена, тоже по ее вине, несомненно.

Высыпав на тарелку фисташки, я принялась меланхолично их грызть, не вполне представляя, о чем же я буду разговаривать с этим заморским Эйбом.

Ровно в восемь раздался звонок. Я поспешила к двери, открыла ее и несколько смущаясь, поговорила на иврите: «Проходите, пожалуйста».

Гость кивнул и вошел из темного подъезда в ярко освещенный салон Тамариной квартиры.

Без бороды его было не узнать.

— Авраам Брескин, — пролепетала я в изумлении.

— Да, — он сделал еле заметный кивок, — Авраам, или Эйб, как привыкли меня называть в Штатах.

— Проходите, присаживайтесь. Хотите чаю?

— Нет, Тамара, спасибо. Не нужно.

Только я открыла рот, чтобы сказать ему, что я не Тамара, но что-то остановило меня.

Авраам сел за стол и положил рядом с собой элегантный кейс. Без бороды он выглядел точной копией того парня на фотографии, постаревшей копией, разумеется, но все равно — сходство было очень заметно.

— Так о чем мы будем с вами говорить, Тамара? — спросил он и я обратила внимание, что кончики его пальцев подрагивают.

— Я… я даже не знаю… — пробормотала я, кляня себя, что впуталась в эту историю. И чего я сразу не сказала, что я не Тамара? А теперь было уже поздно. Он бы подумал, что я над ним издеваюсь.

— Зато я знаю, — жестко сказал Брескин и выражение его лица изменилось. Дежурная вежливость перешла в откровенную ненависть, — вы хотите поговорить о наследстве моего отца!

— Нет, почему так сразу о наследстве? — боже, какую чушь я несу! Хотелось бы просто познакомиться…

— Зачем? — презрительно сказал он. — Зачем мне с вами знакомиться? Для чего вы мне нужны?

— Как для чего? Все-таки Йоси был ваш брат!

— Брат?! — в интонации Тамариного гостя прозвучала издевка. — Да зачем он мне нужен был, этот брат? И он без меня прекрасно обходился. А вот когда отцу совсем плохо стало, тут-то братец и объявился. А почему бы и нет? Писатель Исаак Брескин умер миллионером.

— Ну почему вы все переводите на деньги? А если это естественная радость сына, который нашел отца? Пусть ненадолго, но нашел…

— И все тут же распустили слюни! Как же, сын нашел блудного отца! Ах, какая встреча. Все рады и счастливы!

— Кроме вас, — констатировала я.

— Я рад, что вы понимаете это, — он как бы в шутку поклонился и я заметила у него на затылке белую ермолку.

Вот так наступает озарение. Мне стало вдруг так горячо, что я мгновенно вспотела. Глаза увлажнились и передо мной промелькнули все этапы двойного убийства: кричащая Тамара возле гостевого домика, рассказ Марка об убийце, сам Марк, лежащий в зарослях авокадо, отказ Рафаэля признаться в убийстве…

— И поэтому вы его убили! — выдохнула я, не понимая, что надо сдержаться.

— А ты понятливая девушка, — сказал Авраам, пододвигая к себе кейс.

Он неторопливо открыл его, достал оттуда пистолет и не спеша взвел его. Я в ужасе прижалась к стене.

— Сидеть! — рявкнул он, указывая на стул, с которого я только что вскочила. — Иначе я застрелю тебя на месте.

— Н-нет, пожалуйста, я уже сижу, — страх сковал все мои члены.

— Так вот, ты должна понять — я не маньяк какой-то, чтобы убивать и получать от этого удовольствие. Мне это противно. Но что прикажете делать, Брескин обращался как бы не ко мне, а к суду присяжных, — если я, законный наследник своего отца, единственный его сын, находился около него все время его болезни, а в последний момент приезжает какой-то алжирец и отбирает у меня (мне казалось, он скажет: «чечевичную похлебку») моего папу!

— Как же он его у вас отобрал? Вы — старший сын, носите фамилию отца…

— Ты хочешь сказать, что он — мамзер и поэтому ему ничего не положено? Ты глубоко заблуждаешься! Может быть, по американскому праву это верно, но не по еврейскому. Еще в тринадцатом веке наш великий философ Рамбам сказал: «Отдайте наследство мамзеру, ибо он и так обойден и несчастен».

— Послушайте, Авраам, — я старалась говорить спокойным голосом, практически без интонаций, — насколько я знаю, вы живете в кибуце, обеспечены всем необходимым. Ваш папа был миллионером, да еще авторские права. Это же очень большие деньги! Ну отдали бы немного Йоси, что из этого? Неужели он половину требовал?

— При чем тут деньги? Ты что, не понимаешь, что дело тут совсем не в них?! Из-за этого мамзера я остался без отца с восьмилетнего возраста! А когда я снова обрел его, то вновь лишился сразу же!

— Извините, я не понимаю вас. Вы не могли бы прояснить? Ведь насколько мне известно, ваш отец был агентом Сохнута и много путешествовал?

— Это верно, часто ездил за границу, но всегда возвращался! А в последний раз уехал и не вернулся!

— Почему?

— Вот из-за этого самого. Родственники его любовницы, которая уже успела родить мне братика, пригрозили отцу, что убьют его, и он был вынужден бежать. А я остался сиротой. Ведь мама умерла еще раньше…

— Да, вы рассказывали, я помню.

Авраам встал и принялся расхаживать по комнате. Пистолета из рук он не выпускал.

— А что вы прикажете мне делать? — он как бы рассуждал сам с собой. Отец, уже больной и слабый, умоляет: «Дети мои, я так рад, что вы встретились! Живите и помогайте друг другу!» Он на старости лет вернулся в лоно религии. Это Исаак Брескин, кибуцник и пламенный сионист! Вот религия и требовала от него, чтобы мы помирились. Не хочу! Понимаешь ты, не хотел я тогда ни видеть этого Йоси, ни делить с ним отца, ничего! Но я не мог… Поэтому пришлось улыбаться и делать вид, что я очень рад.

— Понимаю…

— Да что там, — Брескин махнул рукой, — эта слезливая восточная ментальность выводила меня из себя. «Ах, брат, я так рад, что наконец-то встретил тебя! Дай, я тебя поцелую!» Как будто не его родственники хотели убить моего отца. Моего! Ты понимаешь это?

— Да, да, вашего отца, — а что мне оставалось делать? Только поддакивать.

— Решение избавиться от него пришло ко мне в тот же миг, как только я узнал, что он — мой братец, — Авраам намеренно избегал называть Йоси по имени. — И я терпел. Долго терпел. Он вернулся назад, в Израиль, а я оставался с отцом до конца. И до последнего вздоха отец говорил только об этом мамзере. А когда я похоронил его, решение убить окрепло во мне и я уже не сомневался. Приехав назад в кибуц, я позвонил Шлушу и пригласил его на пасхальный седер. Только попросил никому ни о чем не рассказывать, так как я хочу сделать сюрприз и объявить об этом тогда, когда найдут афикоман…

Поиски афикомана, кусочка мацы, — это кульминационный момент праздника Песах. Я хорошо представляла себе это. Дети носятся по дому, ищут запрятанную пластинку мацы, а тот, кто найдет — получает хороший подарок. Авраам хорошо знал психологию. Йоси никогда бы не сказал никому, кто он и чей он сын и брат, чтобы не разрушить внезапность и веселье праздника. Поэтому мы все и не знали об истинной цели поездки в кибуц «Сиртон».

Авраам продолжал свой монолог:

— За час до окончания праздника, я вызвал его из-за стола. Мы пошли к нему в домик, чтобы договориться о деталях. У меня был припасен цианистый калий. Не стоит говорить, где я его взял — это не имеет никакого значения, но я предложил ему выпить за успех дела и бросил яд в бумажный стаканчик с вином.

Он умер мгновенно. Зайдя в ванную, чтобы прополоскать стаканчики, я вдруг увидел, что на полке стоит виагра. Мне пришла удачная мысль — пусть думают, что преступник положил яд в баночку с лекарством и таким образом следствие пойдет по другому направлению. Поэтому я потащил его в ванную и раздел.

— Следствие так и подумало, — подала я реплику.

— Правда? — обрадовался он. — Значит я не зря старался.

— А стаканчики?

— Что стаканчики? Ах да, я их потом сжег у себя дома.

— Ну хорошо, с Йоси вы все так хорошо обдумали, ну а с Марком почему так вышло?

— С Марком?.. — Брескин задумался. — Н-ну… Ничего нельзя было сделать, он — свидетель. Я проходил по столовой и слыхал, как за одним столом говорили о том, что приезжий музыкант видел убийцу. пришлось выследить его и убить вот из этого пистолета. Конечно, был риск, но вполне оправданный.

У меня в голове все перемешалось. Вот стоит напротив меня человек и со спокойствием мясника рассуждает о том, есть риск в убийстве из пистолета, или яд лучше… А о заповеди «Не убий!» не думает вообще. Сказать, что он ненормальный — я не могу, вроде бы все логично. Свидетель — получай пулю. Но сама посылка, то с чего начались все это логические умозаключения, абсолютно безнравственна. Что значит: «Убью, так как не хочу, чтобы он был»? Мало ли я кого не хочу…

Как оказалось, убийца уже давно говорил на тему, касающуюся непосредственно меня или Тамары, которую я в данном случае заменяла:

— …И когда ты мне позвонила, я понял, что с мамзером пока что не кончено. У него осталась жена, дети, и все они — претенденты на наследство, фамилию и память моего отца. Поэтому я и пришел… — он не сказал: «Убить и тебя», — но я поняла именно так. И наконец произнесла — по-моему, очень глупую фразу, вертевшуюся у меня на языке с самого начала его длинного монолога:

— А я не Тамара. И к вашему наследству никакого отношения не имею.

Он застыл столбом. В глазах промелькнуло недоверие. Дескать, крутит девица…

— Тогда кто ты? — он прищурился, но пистолет не убрал. — Я же видел тебя в кибуце!

— Видели, но не с Йоси, а с моим другом. Я — подруга Тамары, а она сейчас придет.

Словно услышав эти слова, незапертая дверь открылась и на пороге появилась Тамара, собственной персоной.

— Осторожно! — заорала я по-русски. — Тамара, это убийца!

Брескин выстрелил в меня, но я успела слететь со стула и толкнуть плечом стол. Стол упал, подминая под себя торт и варенье, а пуля ударила в столешницу.

Тамара не растерялась. Схватив табуретку, стоявшую в прихожей под телефоном, она размахнулась и стукнула убийцу по голове. Он упал, как подкошенный.

Осторожно вылезая из-за стола, я спросила Тамару:

— Где это ты так научилась?

— Эх, Лерка, побыла бы ты с мое челноком, поездила бы на перекладных за три моря с бебехами, еще бы не так научилась свою жизнь и добро охранять.

Телефон, конечно, был разбит вдребезги. По сотовому я позвонила Борнштейну и дала ему адрес Тамары. Он уже ничему не удивлялся, ничего не спрашивал и приехал через пятнадцать минут.

Брескин начал оживать. Ему надели наручники и двое дюжих полицейских спустили его вниз.

— Знаете, Михаэль, а ведь Сагеева надо отпустить, — сказала я.

— Знаю, — ответил он, — у него есть алиби.

— Интересно, почему же он так долго скрывал? Это была замужняя дама?

— Валерия, — засмеялся следователь, — ну почему вы так банально мыслите? Нет, это была не дама. Сагеев растранжирил деньги Шлуша и боялся в этом сознаться. Поэтому, взяв остаток, он поехал в Иерихон, в казино, чтобы отыграться.

— Разве евреям не запрещено играть в казино на территории Палестинской автономии?

— Только солдатам и ешиботникам. Вот он и хотел поправить свои дела, но вместо этого проигрался дотла.

— Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался… — это русская пословица, Михаэль. Вы же любите их собирать.

— Действительно, здесь все завязано на отце.

— Как, и здесь?

— А где еще? Что то вы загадками говорите, Валерия, вам отдохнуть надо.

— Просто я хотела спросить, при чем тут отец Рафаэля?

— Так он не сознавался в том, где был в пасхальную ночь, только, чтобы не навлечь на себя гнев отца. Вы же знаете, что Сагеев — из очень патриархальной семьи. Ну а что здесь произошло?

— Чисто еврейское убийство, Михаэль…

* * *

Домой я ехала одна, Михаэль предложил меня довести, но я отказалась. По дороге я раздумывала о том, что если бы в тринадцатом веке Рамбам не издал закон о наследственном праве мамзеров, то и этого бы преступления бы не было.

На кухне горел свет. Дашка спала, сидя за столом, положив щеку на тетрадку. Рядом лежала раскрытая библия. Я подошла ближе и прочитала: «И Господь обратил внимание на Авеля и на дар его, А на Каина и на дар его не обратил внимания; и очень досадно стало Каину, и поникло лицо его. И сказал Господь Каину: отчего досадно тебе? и отчего поникло лицо твое? Ведь если станешь лучше, прощен будешь, а если не станешь лучше, то у входа грех лежит, и к тебе влечение его, но ты будешь господствовать над ним. И сказал Каин Авелю, брату своему… И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его. И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? А он сказал: не знаю, разве сторож я брату моему?… И сказал Он: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне из земли. И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои, чтобы принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; изгнанником и скитальцем будешь ты на земле…»

Я тихонько потрепала ее за плечо:

— Даша, вставай, иди спать к себе.

— Ой, мам, ты вернулась, а я задание по Библии делала. Надо ответить на вопрос: «Истинные причины убийства Каином Авеля».

— Ну и что ты ответила?

— Зависть.

Вот и относись после этого к Библии, как к памятнику фольклора.

****конец****

Content

Певзнер Керен Чисто еврейское убийство

Керен Певзнер Чисто еврейское убийство