Татьяна Степанова

ДНК неземной любви

Вот ужасный, вызывающий дрожь случай про красную пиявку, а вот страшная смерть и трагедия в *****, и тогда же был выслежен Убийца на Бульварах.

Артур Конан Дойл «Пенсне в золотой оправе»

ГЛАВА 1

СОЗВЕЗДИЕ СКОРПИОНА

Июль. Московская область

Из тех, кто явился этой ночью на кладбище, никто не обратил внимания на звезды над головой. Небо ясное и безоблачное, звезды яркие – стылые, равнодушные, ослепительные в своем космическом высокомерии. Такая яркость наблюдается только зимой, в сильные морозы, но на дворе стоял жаркий июль. Пожалуй, самый жаркий в Подмосковье за последние двадцать лет.

А луна...

Ее как будто не было вовсе, луна словно потерялась, заблудилась во мраке. А может, затаилась где-то там, в черной пучине, камнем канула на дно вселенной, чтобы никогда уже больше не всплыть, не водрузить свой мерцающий щит на ночные ворота, что были когда-то заперты крепко-накрепко на тысячи замков и запоров – не здесь, не нами, не в этом жарком июле, растекшемся по земле, как расплавленный свинец.

А луна...

Нет, ее просто затмили желтые фары остановившихся у ограды кладбища машин. Джипы и «Лендроверы», «БМВ», пара черных «Мерседесов» и погребальный катафалк с бронированными стеклами.

Звезды... там, высоко...

Опрокинутый ковш Большой Медведицы...

Скорпион, поднявший ядовитое жало...

Все, кто явился этой ночью на кладбище на Великую мессу, приехали в масках. Странное и нелепое зрелище – вот они выстроились у кладбищенской стены. Багровые огоньки сигарет, аромат дорогого парфюма, запах алкоголя и пота. И маски на лицах – у кого-то роскошная, с венецианского карнавала, а у кого-то просто шерстяная «бандитка» с прорезями для глаз, натянутая до самого подбородка.

И только один был без маски. Дверь бронированного катафалка открылась, и они увидели его. Он вышел.

– Ну?

Голос тихий. И в ответ ни звука, а ведь этой ночью сюда, на кладбище, явилось немало людей, причем некоторые из них уже накачались под завязку, потому что сбор происходил в ночном клубе в Москве в Чертольском переулке. А уж если завалились ночью в клуб, то как уж тут не дернуть, и тем не менее...

Было очень тихо у кладбищенской стены, когда он произнес это свое «Ну» – то ли приветствие, то ли вопрос, то ли приказ, понукание оробевшему стаду.

– Калитка закрыта...

– Не через главные же ворота идти... Могут увидеть, пойдут разговоры...

– И так уж, наверное, черт-те что болтают...

Он прошел сквозь них к стене, к железной калитке. Взялся за ручку и потянул на себя. Калитка открылась.

– Берите все там, в машине.

Несколько человек направились к катафалку. Фары погасили, включили карманные фонари. Желтые круги заплясали по бортам машин, по кирпичной стене, по темным окнам катафалка. Послышалась какая-то возня, потом сопение, хрюканье...

– Осторожно! Ноги-то у нее связаны?

– Ну и вонь!

Раздался душераздирающий визг.

– Тихо вы!

– Ничего, сторож предупрежден, ему заплачено, грузите быстрее на тележку, туда на машинах не проедем... Тяжеленная тварь...

Свинья, ноги которой были крепко связаны, дергалась, пытаясь вырваться, когда ее вытащили из катафалка и погрузили на тележку, предназначенную для перевозки гробов. Свинья сопела и хрюкала.

Он подошел к ней и пощекотал за ушами. Он был высокий и стройный, одетый в черное, один из всех он не надел в эту ночь маску.

– Пора.

Странная процессия двинулась за тележкой. Через калитку они все вошли на территорию кладбища.

А свинья...

Она, кажется, смирилась со своей судьбой. После того как человек без маски пощекотал ее за ушами, почесал ее горло, которое вот-вот должен был рассечь нож, она, жертва этой ночи, смирилась, затихла.

– Скорпион...

Человек без маски, следовавший первым в этой странной процессии за свиньей, обернулся. Кто-то позвал его из темноты.

– Ну?

Кто-то позвал – кто-то из этих, плетущихся следом, явившихся на кладбище на джипах и «Мерседесах» после сбора в ночном клубе в Чертольском переулке.

– Ну?

Нет ответа, нет вопроса, только шаги, гравий шуршит...

В темноте среди деревьев, среди оград не видно ни зги. Свет фонарей выручал мало, но они знали, куда идти.

– Теперь направо, в самый конец... Туда тележка не пройдет, придется так тащить, на руках... Вот черт... Там все готово? Кто-нибудь, да пойдите же вперед, гляньте – яма готова? Яма должна быть уже вырыта, так ведь со сторожем договаривались...

– Сюда, за памятник... Давай, давай, давай... еще, еще, еще...

Все словно обернулось веселой игрой. И все перевели дух, у всех отлегло от сердца. И правда, разве это не забавное приключение – ночь, кладбище после клуба под названием «Яма», где все собрались и узнали, что на этот раз Великая темная месса будет проведена вот здесь... Прежде, когда собирались в заброшенных туннелях столичного метро, тоже было стремно, но диггеры стали досаждать, а потом и милиция. А собрались как-то в одном доме на Рублевке, так потом просто плевались – никакого драйва особого, все нажрались, накололись, нанюхались...

А здесь, на кладбище, где уже подготовлена жертвенная яма...

Когда она наполнится свиной кровью, то...

Вообще, кто знает, может, это действительно все не просто так...

Одно дело нервы пощекотать себе и другим, развлечься, и...

Свинья, словно почуяв что-то, испустила пронзительный визг. И это было так неожиданно, так страшно, что те, кто волокли ее через надгробия в глубь кладбища к подготовленной яме, уронили тушу на землю.

Человек без маски пнул свинью ногой в бок. Достал нож.

– Ближе давайте, на самый край! Ну!

Он приказывал, а они повиновались ему. Отчего так было здесь, на кладбище? Они и сами не могли сказать.

Вообще, кто знает, а может, все это действительно не просто так...

Великая темная месса в летнее полнолуние, когда – вот странность – полной луны нет на небе. Только звезды, одни лишь звезды.

Перевернутый ковш Большой Медведицы, нет, как написано в древней Книге мертвых – созвездие Скорпиона.

Когда яма наполнится кровью, можно загадывать любые желания, и ТОТ, кто явится в ночи этой крови отведать, исполнит их все до единого.

Сказки? Вы скажете, все это сказки, бред? Конечно, но...

А вдруг?

Когда вонючая свинья с черной отметиной на боку (сколько же искали именно такую, точно такую, сколько фермерских хозяйств, сколько свиноводческих комплексов объездили!) истечет кровью на краю ямы, можно загадывать любые желания.

Доходный бизнес...

Рост активов...

Увеличение продаж...

В федеральном резерве места освободились...

Может, папаша скоро коньки откинет, а там такое наследство...

Удвоение капитала... утроение... меньше чем за год...

Жена, с которой прожили десять лет, сейчас на Сейшелах... Несчастный случай, авиакатастрофа, и все. И не надо делить совместно нажитое имущество... А той, другой, ей всего девятнадцать...

Когда яма наполнится кровью, явится тот, кто крови напьется и исполнит, исполнит, подарит новую жизнь... надежду... тот самый драйв...

Бред? Можете не верить, все равно, но попробовать-то, принять участие в такой вот «кладбищенской акции» можно?

– Я сказал, ближе, на самый край! – Человек без маски, которого звали Скорпион, наступил на свиную тушу ногой, прижимая жертву к земле.

Наклонился и вонзил нож.

В темноте не было видно ни зги. Только контуры, только густые тени. Деревья, деревья, корявые стволы, ржавые ограды, кресты, кресты.

Яма зияла, как провал. Свинья с перерезанным горлом хрипела, дергала связанными ногами, словно пыталась убежать от своих мучителей. Кровь хлынула ручьем, впитываясь в глину.

Человек без маски встал на колени возле свиной туши. Они не видели его лица, лишь спину. Он крепко сцепил руки, поднял их над головой, будто призывая что-то из темноты.

Сколько времени прошло? Пять, десять минут? Странно, но никто из приехавших сюда не решился нарушить эту странную мертвую тишину. Что-то сказать, что-то спросить.

Когда же яма наполнится кровью... Сколько свиней надо зарезать... Сколько жертв нужно принести, чтобы тот, кто придет, был вынужден подчиниться... исполнить ваши желания.

Глина осыпалась...

Нет, не в яме, над которой они все сгрудились в молчаливом ожидании. Где-то позади них. Глина осыпалась – не просто горсть земли, съехал целый пласт. А потом тишину, ставшую уже невыносимой для слуха, разорвал треск и грохот – словно где-то что-то упало и гулко ударилось о грунт.

Разом вспыхнули карманные фонари. Желтые пятна метались по стволам деревьев, по крестам и надгробиям, шаря, шаря, судорожно ища. Что это был за звук, которые они слышали все?

– Смотрите! Вон там!

Человек без маски обернулся, они все обернулись. Свет фонарей уперся сначала в ствол старой липы в десяти шагах от вырытой ямы, но дерево было целым. А вот могила, что рядом...

Высокий крест из черного мрамора, укрепленный на мраморной плите, надломился у самого основания и рухнул набок. Плита, покрывавшая могилу, треснула пополам, грунт просел вниз и продолжал оседать, образовывая в кладбищенской земле провал, который все увеличивался, увеличивался...

О треснувшую плиту разбился брошенный карманный фонарь – у кого-то сдали нервы.

Больше половины из тех, кто приехал этой июльской ночью на Великую темную мессу, сразу ринулись прочь – назад к калитке, к машинам, почти бегом, толкаясь и не оглядываясь.

Издохшая свинья, обрушив край ямы, сползла вниз, хороня под собой лужу свежей жертвенной крови, скопившейся на дне.

ГЛАВА 2

СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В КАТАКОМБАХ

Семь дней спустя. Рим

– Да наплевать им тут всем на нас, что вы, не видите, что ли? А вы знаете, что мне координатор Миланского дома по телефону ответил? «Это ваши проблемы. Но учтите, что все убытки за простой – за ваш счет!» Поняли, нет? Наплевать им на нас – подумаешь, русские из Москвы... Что они вообще знают о нас, о нашей работе? Ничего. И даже не интересуются. Москва – это там, где все в шапках-ушанках и валенках, где сугробы до второго этажа круглый год? Какая там, к черту, мода, какие журналы? Это ж варвары, в натуре! Ну, может, и не в прямом смысле варвары, но... Так, что-то ниже среднего в профессиональном смысле, никакого интереса. Мы вот с вами, например, интересуемся болгарской модой или венгерской? Да плевать нам, как они там одеты! Живут где-то на отшибе, так и этим миланским придуркам на нас плевать. Ты вот, Кристина, ну что толку, что ты таскаешься на все эти Недели моды в Париж, в Милан... Я ж видел, какое там отношение к тебе и вообще... Сунулась было с интервью к Донателле Версаче... Что ты там ей лепетала? А она взглянула на тебя, как на пустое место, и отвернулась... Мы-то все пыжимся, из кожи лезем – великая, могучая... русская широта, размах, баблом сорим, пресмыкаемся перед ними. А вот когда у нас трудности и когда надо реально помочь, где они, все эти наши европейские друзья? «Все убытки за простой – за ваш счет!» – вот что они отвечают! Мать их!

У фотографа Хиляя был очередной приступ истерики. Кристина Величко – директор отдела моды глянцевого журнала и автор популярного блога street-fashion – пошарила в сумке: есть ли успокоительное, чтобы его заткнуть хоть на десять минут? Двух таблеток обычно достаточно. Хиляй – стержень всей их творческой группы, прилетевшей в Рим на три дня для срочной фотосессии. Фотокамерой своей он творит чудеса, модели у него на снимках выходят просто превосходно, но, как все тонкие натуры, Хиляй нервный и впечатлительный, и, когда что-то в работе срывается, он становится совершенно неуправляемым.

Они сидели в баре римского отеля «Эксельсиор». С веранды обычно открывался великолепный вид на Виа Венетто – знаменитую римскую улицу, но, увы, не этим утром.

Кристина так и не нашла успокоительных пилюль в сумке для фотографа Хиляя, взлохматила свою атласную челку и заказала у бармена еще мартини. Да уж, так не повезти с фотосессией в Риме, от успеха которой в буквальном смысле зависит выход очередного номера журнала, могло лишь каким-то недоучкам, форменным лузерам, но им... но ей, проработавшей в модном бизнесе столько лет!

Проживание их творческой группы в пятизвездочном отеле «Эксельсиор» на Виа Венетто, как и все прочие расходы, оплачивал журнал. Трансфер, транспорт, питание, услуги переводчика, гонорар известнейшей итальянской топ-модели Джеммы – все это влетало в огромную сумму, прибавьте сюда расходы на охрану ювелирных украшений Миланского дома, специально арендованных для съемки. Фотосессию модели в одежде и украшениях планировалось проводить на фоне Колизея и живописных видов Яникульского холма, где находилась смотровая площадка. Но все эти планы полетели к черту, и это стало ясно, едва лишь они все, вся творческая группа, вышли из здания римского аэропорта.

– Что это? – спросила потрясенная Кристина у встречавшего их переводчика.

– Пыльная буря, синьора, чертова пыльная буря. – Переводчик достал из кармана пачку защитных марлевых масок. – Предупреждали по радио и телевидению, пыльная буря с берегов Африки, где вот уже несколько дней бушует ураган в пустыне, через море добралась и до нас и со вчерашнего вечера накрыла город. Трудно дышать, везде песок. Город чуть ли не на чрезвычайном положении, видимость на дороге практически нулевая. И это не кончится до тех пор, пока ветер с моря не переменится.

Рим... Они так и не увидели города ни по дороге из аэропорта в отель, ни позже. Душное сухое облако, полное мельчайшей пылевой взвеси – мутные городские огни, так было ночью. А утром следующего дня стало еще хуже. Практически невозможно было покинуть отель, где воздух очищали мощные кондиционеры.

На закате дня Кристина стала свидетельницей фантастического зрелища: сквозь багровую пелену за окном отеля на миг стало видно солнце – какого-то совершенно небывалого гнойного цвета. А на фоне его тысячи черных точек. Это птицы собирались в огромные стаи, вспугнутые пыльной бурей.

Исчез, пропал Вечный город, словно и не существовал никогда... Кристина, куря сигарету, вспоминала роман Булгакова, там, правда, речь шла о другом городе, тоже накрытом ураганом, грозой... Но гроза – это лучше, чем песок. Как в условиях экологической катастрофы проводить фотосъемку? И что вообще можно в такой ситуации предпринять, чтобы спасти положение, не сорвать выход журнала и оптимизировать расходы?

Стали срочно звонить в Милан итальянскому координатору и в ювелирную фирму и получили ответ: это ваши проблемы, но все убытки – учтите, а это колоссальные убытки, – за ваш, русский счет.

Вот черт! Гадство, гадство!

Если фотосессия сорвется, ее уволят. Ну, конечно, именно на ней и отыграются в журнале. Фотографу Хиляю ничего не будет – он незаменим, он талант, к тому же он гей, а их стараются не трогать, а то тут же схлопочешь обвинение в гомофобии и волчий билет в мире моды. Модели Джемме тоже нечего бояться. Ну не снимется, так ей еще и неустойку заплатят. А ее, Кристину, шефа съемочной группы и директора отдела моды, вытурят взашей. Если она сию же минуту что-то не предпримет, чтобы фотосессия все же состоялась. Может, пыльная буря утихнет?

Кристина позвонила переводчику и спросила, какой прогноз. «Никаких изменений, пока не переменится ветер. А в это время года южные ветры дуют по нескольку дней».

Значит, надо возвращаться в Москву и...

А что в Москве? Выволочка от руководства и увольнение? Крах всей с таким трудом выстроенной карьеры? Потеря хорошей зарплаты? А что делать с невыплаченным кредитом за машину? И вообще, кто с ней, если ее уволят с позором за профнепригодность и неумение организовать работу, будет разговаривать в Москве? Ее перестанут приглашать туда, где она привыкла бывать, выведут из «своего круга» и...

Нет, только не это! Надо срочно что-то придумать. Где можно провести нормальную съемку? Куда не проникает эта чертова пыль?

В бар плавной походкой вошла топ-модель Джемма. В джинсах, в белой майке, в золотых «вьетнамках» от Прада. Заказала ром-колу. Она говорила по-английски, так как большую часть жизни провела в Лондоне.

– А что, если сделать съемку в метро? – предложила Кристина. Ее мозг лихорадочно работал, искал выход. Но на лице это не отражалось – безмятежная улыбка, легкий загар, шоколадная атласная челка.

– Старо, было. Александр Маккуин за собой застолбил сто лет назад уже, целый показ делал в метро на станции, – фотограф Хиляй состроил презрительную гримасу. – Вот все в блогах спорят, с чегой-то он вдруг повесился накануне Недели моды. А я его сейчас ох как понимаю. Попадешь в такую вот жопу, ничего не останется, как в петлю, – Хиляй покосился на Кристину. – Можно было бы в Ватикане снять... Но в музеях надо загодя разрешение на ночную съемку запрашивать... А там ведь пыли нет, кондишены на полную мощность небось включены во всех залах.

– В катакомбах пыли нет, – тоненьким голоском по-английски изрекла модель Джемма, прихлебывая ром-колу. – Там глубоко под землей, туда песок не проникнет.

– В катакомбах? – переспросила Кристина и тут же схватилась за телефон: – Эй, кто там в номере? Оксанка, ты, что ли? Там, на столике, путеводители по Риму, тащи сюда в бар! Быстро, я сказала, тащи все, мы ждем!

За окном отчаянно сигналила автомобильными гудками и чертыхалась роскошная Виа Венетто – таких адских пробок Вечный город не видел никогда.

Казалось, что все кругом погрузилось на илистое дно взбаламученного пруда, только вот воды не было ни капли – лишь песок, сухой и горячий, принесенный ураганом из далекой Сахары.

Абсолютно нечем дышать.

Марлевые маски не спасают.

– Вы только гляньте на улицу – все макаронники в намордниках чешут! – Фотограф Хиляй уже издевался.

…Как только разрешение на съемку в римских катакомбах было получено, настроение Хиляя разом улучшилось. Он копался в машине, проверял аппаратуру, стилист и гримерша волокли чемоданы с реквизитом. Бронированный автомобиль с украшениями ювелирной фирмы, которые должны были фигурировать на фотосессии, помчался по дороге, ведущей к подземному музею.

Короче говоря, все завертелось, и Кристина Величко могла бы вроде и дух перевести, но нечем, нечем было дышать этим вечером (а за хлопотами, переговорами, звонками по телефону уже наступил вечер) в Риме.

И солнце, когда они мчались по автобану в пыльном мареве, снова выглядело не земным, а каким-то марсианским светилом. И птицы опять собирались в огромные стаи и кружили на фоне багрового диска.

– Не по себе как-то, – поежилась модель Джемма, – а вам, синьора?

Кристина спросила ее – не из Рима ли та сама родом, оказалось, нет, из Неаполя, но она уехала оттуда в детстве с родителями.

– Я вообще-то плохо представляю, что это такое – эти ваши катакомбы, – призналась Кристина.

Но представлять было некогда, их ждала работа. Переводчик, который их сопровождал, едва лишь они остановились – где, в каком месте (по-прежнему ничего не было видно толком), – сразу куда-то побежал и вернулся уже с каким-то парнем в униформе, оказавшимся смотрителем музея.

– Он говорит, что катакомбы для посещения туристов через полчаса закрываются, но для вас, так как есть разрешение на съемку, сделано исключение. Выберите место, отснимите, потом он вас выпустит наверх.

Кристина подняла глаза – кирпичная кладка, двери с крепкой железной решеткой. Рядом еще двери – ага, там у них касса по продаже билетов. А это что такое? Гробница... похоже на башню с зубцами... Даже в этой мгле видно, какое это древнее сооружение. И рядом пиния растет – желтый ствол, хвойная крона, пыль...

Кашляя, держась за марлевые маски, они всей съемочной группой ввалились внутрь.

Тишина и прохлада. Кристина сдернула «намордник», вытерла мокрое от пота лицо. И увидела двух дюжих парней в черных костюмах, державших в руках небольшие аккуратные кейсы. А вот и охранники Ювелирного дома со своими сокровищами.

– Чао... ой, сорри, бон джорно, синьоры! – Кристина была готова расцеловать этих мафиози.

Ну вот, все вроде о’кей! И работа стартовала, и фотограф Хиляй в отличном настроении, что-то там мурлычет себе под нос, и драгоценности доставлены и... и вообще...

Как же тут хорошо дышится!

Под землей!

Пока они готовили аппаратуру, костюмы и реквизит в холле музея, переводчик коротко объяснил им, что вот сейчас они спустятся в катакомбы Дометиллы, самые большие и самые интересные, расположенные непосредственно под городом, где в первые века христианства проходили богослужения, где хоронили первых христианских мучеников, растерзанных львами на арене Колизея.

Кристина и фотограф Хиляй вместе с переводчиком и сотрудником музея отправились по длинному туннелю вниз искать место для съемки.

Стены из светлого песчаника...

Ниши в стенах, как полки...

И вдруг стены туннеля расходятся, и открывается небольшой квадратный зал, вырубленный в породе, а от него в разные стороны вглубь ведут новые туннели.

Фотограф Хиляй придирчиво осматривал свет – лампочки наверху и подсветка внизу.

– Темновато, конечно, мрачновато, зато свежо, ново. И каков контраст! Тут еще никто не снимал до нас. А электричество надежно? Что, если погаснет?

– Если погаснет, отсюда не выйти, дороги не найти без свечей, без фонаря, – лениво ответил через переводчика сотрудник музея, отправляя в рот ментоловую жвачку. – Не волнуйтесь, синьоры, такого еще никогда не было. И потом там, на входе, у нас резервный генератор.

– Ну что? – спросила Кристина фотографа. Несмотря на весь свой первоначальный кураж, она слегка растерялась в этих самых катакомбах.

Это же коллективная могила... вон, в туннеле, черепа на каменных полках, как футбольные мячи, сложены... А вон там берцовые кости... Там, подальше, груда ребер, и все кучей навалено.

– Вот здесь сделаю первые десять кадров, – фотограф Хиляй остановился в небольшом сводчатом зале, украшенном фреской. Амур и Психея... Прозрачные крылья за спиной, как у стрекоз, и выражение лиц такое безмятежное...

Кристина вопросительно глянула на переводчика.

– В первые века христианства такие фрески довольно часты, – пояснил тот. – Это уже не языческие божества, а христианские символы – примирения, полноты и радости пребывания в вечности. А вон тот коридор ведет к могиле Амплия, это самое известное здешнее захоронение. Раб, мученик, пострадавший за веру, упомянутый апостолом Павлом в его Послании к Римлянам. Возле могилы Амплия всегда много паломников собирается со всего света, он общехристианский святой, и, по преданию, молясь ему, человек обретает душевный покой, отпущение тяжких грехов и защиту.

– Защиту от чего? – рассеянно спросил фотограф Хиляй, уже примериваясь, откуда лучше снимать, как поставить модель.

– Ну, мало ли... От зла, от всякой опасности... от мести...

Место было выбрано, и съемочная группа засуетилась. Расставили свет, развесили костюмы, модель Джемма села гримироваться.

– Первые кадры: жакет, юбка, босоножки из кожи – все Dior, бельевой стиль, – командовала художник по костюмам. – Украшения – бриллиантовые серьги и браслет.

Кристина наблюдала, как модель Джемма, не стесняясь охранников, отпиравших кейсы с «ювелиркой», разоблачалась, а потом снова одевалась.

– Крутая юбчонка, – хмыкнул фотограф Хиляй. – Бельевой стиль? Это так и задумано – без трусов, прозрачная юбка – так и будет носиться?

– Не болтай, делай свою работу. – Кристина достала пачку сигарет.

Юбчонка и правда того-с, смела, оригинальна, вся задница Джеммы наружу, правда, задница у нее что надо. Вон как охранники напряглись сразу. Да, бельевой стиль, и это модно, господа... Но для журнала все же снимать будем только задний план.

– Вторая серия кадров: корсет, пояс и чулки – все Agent Provocateur, – командовал стилист. – Прическа, украшения – бриллиантовое колье, серьги.

Кристина полюбовалась на колье, извлеченное охранниками из сафьяновой коробки. Сколько же это может стоить? С ума сойти... И все это здесь, под землей... А вдруг свет и правда погаснет? Схватить футляр и рвануть вон в тот боковой коридор... И потом всю жизнь можно не работать, продавая камень за камнем... Ох, что за мысли...

Модель поставили на фоне фрески, отрегулировали свет, и Хиляй вдохновенно защелкал затвором.

Теперь ему лучше не мешать. Кристина, оставив своих сотрудников, решила найти место, где можно тихонько выкурить сигаретку, чтобы этот музейщик хай не поднял.

Вот он, этот боковой коридор, а там могила какого-то раба-мученика... Ну, мир его праху. А интересно было бы посмотреть, как там, на арене Колизея, львы выпускали ему кишки. Кровищи, наверное, было... И эти древние римляне на это смотрели с трибун, как мы смотрим футбол. Надо же, как вкусы разнятся. А поэтому кому-то может понравиться и этот провокационный бельевой стиль – долой трусы, да здравствует юбка из прозрачной тафты от Dior!

В конце коридора в тусклом свете верхних фонарей Кристина увидела глубокую нишу со стоявшим в ней то ли надгробием, то ли просто обломком античной колонны. Возле ниши распростерлась ниц фигура. Что-то бесформенное, темное...

Что, может, кому-то тут, в катакомбах, плохо стало? Кристина подошла поближе и увидела монахиню в черном. Но не католичку, нет, это была православная монахиня – что-что, а в костюмах Кристина разбиралась досконально.

Монахиня лежала на полу скорчившись, прижавшись лицом к каменному полу. А потом вдруг резко, быстро поднялась на колени и оглянулась.

– Ой, сорри, сорри, простите меня, – Кристина попятилась.

Ну вот, покурить тут не удастся, человек молится... Какое лицо у этой женщины – словно гипсовая маска... Может, это контраст такой на фоне черного ее балахона? Прямо воплощение застывшего ужаса...

Заговорить с монахиней Кристина не решилась, повернула назад и двинулась к залу Амура и Психеи.

Она прошла не больше пяти метров, как вдруг услышала за стеной с нишами чьи-то быстрые шаги. Там, наверное, еще один коридор. Как она его пропустила? Может, это кто-то из команды ищет ее?

– Эй, я здесь! Оксан, это ты?

Шаги замерли.

– Эй, Хиляй, это ты, что ли? Напугать меня хочешь? Что, уже перекур?

Нет ответа, лишь чье-то дыхание...

Кристина оглянулась – она была в самом центре узкого коридора.

– Эй, синьор...

Она ощутила, как по спине ее пополз холодок. А ведь они тут, в этих катакомбах, глубоко под землей. Горстка людей... И случись что...

Шаги послышались снова. Дальше, дальше... Кто-то уходит... Ну и хорошо, пусть... Кто-то, не ответивший на ее оклик. Чужой, пусть он уходит прочь, потому что она, Кристина, нет, не трусит, но все-таки здесь, в этих чертовых туннелях, полных древних костей, в этой огромной могиле, где кругом мертвецы...

И в это мгновение погас свет. И все стало тьмой.

А потом раздался вопль – безумный и страшный, словно у кого-то заживо вырвали сердце.

Кристина влипла в стену. Никогда... никогда прежде она не испытывала такого ужаса. Не видя ничего, не понимая, забыв, кто она такая и где находится, она бросилась прочь, вытянув вперед руки. Споткнулась обо что-то, упала, вскочила на ноги и помчалась снова. Туннель... этот жуткий туннель... она в катакомбах под землей, и без света отсюда не выбраться. А там, за спиной, кого-то убивают, приканчивают, а потом убьют и ее.

Почти инстинктивно она поняла, что туннель кончился и она очутилась в каком-то более просторном помещении.

Свет вспыхнул, и она увидела зал Амура и Психеи и своих коллег – застывших, как и она, перепуганных насмерть. Они тоже слышали крики – там, в глубине катакомб.

– Вот черт, что это было? Ты откуда? Я подумал, это ты вопишь, Кристин, – фотограф Хиляй хорохорился, но губы его тряслись. – Этот хмырь музейный уверял, что со светом тут все в порядке, генератор запасной... А где наша охрана, то есть не наша, а брюликов?

– Кристина, это не вы кричали? – спросила по-английски модель Джемма.

Кристина не успела ответить. С той стороны, откуда она примчалась, теперь доносились громкие тревожные голоса. Потом в туннеле появились сразу несколько мужчин – смотритель музея, двое рабочих-электриков и охранники. Один по-прежнему не расставался с кейсами с драгоценностями, а вот второй помогал рабочим тащить женщину в черной монашеской одежде.

– Что случилось? Кто это? – спросил встревоженный переводчик.

В ответ все загалдели наперебой.

– Что они говорят? Кто эта женщина? – Кристина чувствовала, что страх не покидает ее. Несмотря на то, что под потолком опять горели тусклые лампы, в этих чертовых катакомбах... нет, какая же она была дура, что согласилась спуститься сюда, в эту древнюю могилу!

– Они говорят, что на нее кто-то напал – там, у гробницы святого Амплия. Это монахиня... русская монахиня Галина, смотритель музея хорошо знает ее, она паломница, вот уже несколько дней подряд она приходит сюда с подворья русской православной церкви, что на Виа Альбарди. Молится подолгу... Только что кто-то напал на нее... Святой Януарий, вы посмотрите на ее лицо...

– Кто напал?! – Кристина еле сдерживалась. – Они видели кого-нибудь?

– Охранник говорит, что видел перед тем, как погас свет... Он не знает, кто это был, на что это похоже. Он говорит, что туристов после закрытия тут никого не осталось, он специально проверял, делал обход... Может, кто-то спрятался... Русскую монахиню пытались задушить, охранник видел, как кто-то держал ее за горло, а когда он закричал – тот метнулся в дальний туннель. У смотрителя только карманный фонарь, он не видел кто... что это было, побоялся преследовать, а потом свет зажегся, и прибежали электрики и наши секьюрити...

Монахиню Галину осторожно положили на пол. Охранник нагнулся к ней, расстегнул ворот ее черного, испачканного пылью балахона. Женщина захрипела, затем застонала.

Кристина не могла оторвать взгляда от ее лица – синюшного от удушья, на щеках и на лбу виднелись глубокие царапины. Охранник быстро оголил ее шею – на коже четко проступали багровые пятна. Огромный синяк под подбородком.

– Он говорит – мертвая хватка, – переводчик обернулся. – Он просит воды, у кого-нибудь есть вода?

Фотограф Хиляй передал бутылку с минеральной водой. Охранник смочил монахине губы, побрызгал на лицо. Женщина открыла глаза. И неожиданно рванулась, пытаясь подняться.

– Спокойно, спокойно, синьора, все хорошо. Она русская, скажите же ей, что все в порядке, по-русски.

– Вы в безопасности, не бойтесь, – сказала Кристина. – Кто на вас напал? Вы видели, кто это был?

Услышав русскую речь, монахиня снова дернулась. Лицо ее исказила судорога.

Кристина почувствовала, что еще минута, и она не выдержит здесь, под землей, в катакомбах. Эта несчастная... И они – жалкая горстка людей, сгрудившихся под фреской... А если снова, не дай бог, погаснет свет...

Те шаги в туннеле... она слышала их, одна из всех она слышала их... Тот, кто вцепился в горло монахини мертвой хваткой, прошел совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, от нее, от Кристины... Там, в этом склепе, полном черепов и берцовых костей.

ГЛАВА 3

ДОМАШНИЕ РАДОСТИ

Бурый плюшевый мишка умильно таращился, сидя на крышке старенького пианино. На шкафу дежурил целый выводок кукол – тех самых, еще с «раньшего времени», облаченных в костюмы народов СССР – кукла-украинка, кукла-узбечка, пупс-молдаванин в крохотной бараньей папахе.

Комната светлая, с высоченным потолком и эркером, занятым диваном, покрытым ковром. В оные времена места было бы вдоволь, но не сейчас, потому что в середине комнаты воцарился огромный круглый стол. А на столе чего только нет, ой, мамочка моя родная, – сколько же всего приготовлено и выставлено в качестве угощения: и студень домашний, и заливное из судака, и треска под маринадом, и селедочка под шубой, и салат оливье, и винегрет, огурцы соленые, помидоры, зелень и, конечно же, пироги.

О, пироги на этом домашнем, хлебосольном столе: румяные, пышные, с хрустящей корочкой, с потрясающими начинками – мясом, капустой, яблоками, морковью, грибами – были такие... такие пироги... что Катя Петровская, капитан милиции, криминальный обозреватель пресс-центра областного ГУВД, моментально забыла обо всех своих диетах, о всех клятвах самой себе – не переедать лишнего – и решила попробовать все. ВСЕ отведать на этом восхитительном и вкусном столе, похожем на скатерть-самобранку. Ибо в доме – праздник. А она... она безумно соскучилась по праздникам и по вот таким веселым, домашним, шумным застольям, где только друзья и хорошие знакомые.

– А теперь тост! – долговязый блондин в очках поднялся со своего стула. – У меня тост, прошу всех дорогих гостей выпить за...

Блондина звали Митя, фамилия его, кажется, Федченко. Но это Катя узнала уже здесь, в квартире в сталинском доме на площади Гагарина, куда – честное слово – попала совершенно неожиданно для себя.

Вроде и не собиралась в гости!

Этот день – четверг – был спортивным днем в Главке. Вообще со второй декады июля после целой серии громких дел, молва о которых до сих пор еще не улеглась и будоражила умы, в работе наступило небольшое затишье. Начался отпускной сезон. Катя и сама подумывала о том, чтобы через пару недель отправиться в отпуск. Муж, Вадим Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне Драгоценным В.А., все еще находился за границей со своим работодателем, лечившимся в разных клиниках Европы. Катя уже как-то даже устала скучать. Ладно, перемелется... К тому же с начала лета на работе происходили такие события, что и подумать о чем-то личном некогда было. И вдруг бац! – и полный штиль. Пауза наступила...

ПАУЗА... пауза...

А тут еще и жара. Днем до тридцати, ночью душно, как в бане. Сотрудники Главка дружно писали рапорты на отпуск, в розыске все подернулось пылью и ленью, из происшествий сплошная рутина, ни одного стоящего убийства, чтобы делать репортаж для криминальной полосы.

И вот в четверг, когда столбик термометра уже к десяти часам утра дополз до 31 градуса, кому-то из министерского начальства пришла гениальная идея устроить на подмосковной тренировочной базе соревнования по профессиональному многоборью. А это кросс десять километров, эстафета-преследование, стрельба по мишеням и потом соревнования по самбо и боксу.

Министерские, естественно, лишь кликнули клич, состязаться в многоборье с Житной явились только отдельные представители, отдуваться, как всегда, пришлось областному Главку и Петровке, 38.

Катю, как криминального обозревателя пресс-центра, отрядили вместе с телевизионщиками освещать это эпохальное событие.

Кросс в десять километров по жаре, эстфета-преследование по пересеченной местности...

– А как вы думаете, они ж кадровые офицеры, как они будут в таких условиях особо опасного преступника брать? – В качестве комментария один из министерских (сам не бежавший кросс, а наблюдавший за соревнованиями как зритель из спасительной тени) выдал это Кате командирским тоном. – Ничего, ничего, подраспустились. Пора и жир согнать лишний с личного состава, тяжело в учении, легко в бою.

Уже на эстафете Катя обратила внимание на некоего капитана Белоручку, о нем то и дело объявляли по громкоговорителю: идет вторым, вот вырвался вперед. Но в суматохе нельзя было толком ничего понять, следовало ожидать финиша, а он где-то там, далеко – за леском, куда Катя, облюбовавшая себе место в тени рядом с судейскими, так и не добралась. Потом начались соревнования по стрельбе. И снова фамилия героического капитана Белоручки звучала во первых строках.

И это было чертовски досадно! Потому что, как узнала Катя, капитан Белоручка (ну и фамилия!) был с Петровки, а значит, являлся вредным конкурентом всех тех героев областного Главка – из ГИБДД, патрульно-постовой, из розыска и вневедомственной охраны, – которых Кате и предстояло славить на страницах ведомственной печати.

Однако и в стрельбе из табельного оружия вездесущий капитан с Петровки показал один из лучших результатов, и по сумме набранных очков в многоборье вышел в лидеры.

Катя своим репортерским чутьем поняла, что родной Главк с треском продувает соревнования. Черт, ехали в такую даль, в Павловский Посад, на тренировочную базу и чтобы вот так бездарно проиграть Петровке... вечным соперникам...

Она спросила, на каком же таком поприще трудится славный капитан Белоручка?

И получила ответ – занимает должность инспектора по особо важным делам в МУРе, в отделе убийств.

Ага, ну, конечно... там ребята крутые сидят... Катя совсем расстроилась. А наши-то что же, родные, из Московской области? Где наши-то орлы? Вот сейчас соревнования начнутся по самбо и по боксу, неужели и тут уступят?!

Среди участников соревнований по самбо капитан Белоручка не числился. И область в этом виде спорта в грязь лицом не ударила.

Боксеры сначала тоже показали себя хорошо. Катя от души болела за своих, исписала целый блокнот, нащелкала снимков, охрипла от радостных воплей.

А потом в боксе объявили показательное выступление. От области на ринг выходил мастер спорта майор Жужалев из вневедомственной охраны – богатырь, а от Петровки – капитан уголовного розыска Белоручка.

Катя ожидала увидеть этакого Голиафа. Поэтому сначала даже не обратила внимание на имя капитана, а когда осознала...

– На ринг приглашается капитан милиции Лилия Белоручка!

Лилия? Какая лилия?!

Вышел не Голиаф, явился Давид. Точнее, этакая крепко сбитая плечистая кубышечка – амазонка с короткой стрижкой «под мальчика», в синей майке, в черных спортивных шортах «Адидас» и в боксерских перчатках!

Катя уронила свой репортерский блокнот.

На мгновение потеряла дар речи. Оказывается, это девица выиграла у ее областных коллег кросс в тридцатиградусную жару и эстафету-преследование, это девица показала лучший результат в стрельбе и теперь вышла один на один против могучего майора Жужалева на ринг?

– Лиля, давай! – не помня себя от восторга, завопила Катя, пугая разомлевшего от жары представителя министерства. – Лиля, давай, жми! Покажи им всем! Покажи этим мужикам! Лиля, я за тебя!

Капитан Белоручка обернулась в сторону судейской трибуны, увидела Катю, размахивавшую сорванной с головы бейсболкой, и подняла руку в перчатке. Сделаю, что смогу, ты только болей за меня, подруга!

Странно, как порой люди становятся друзьями – достаточно одного взгляда, одного слова.

Гонг!

Впервые Катя болела не за своих, не за область, а за Петровку, 38.

Майор Жужалев по сравнению со своим противником выглядел настоящим великаном. Капитану Белоручке на голову надели шлем, сунули в рот загубник, затянули шнурки перчаток и...

Она подлетела, закружила вокруг майора, как злая оса. Град ударов – бац, бац, бац! Уклонилась, присела, снова уклонилась и... получила удар.

Кате стало плохо. Разозленный первой неудачей майор Жужалев пошел в наступление, тесня маленькую фигурку в угол, махая кулачищами...

– Они же в разной весовой категории, что это за бой? – затормошила Катя представителя министерства.

– А в профессиональных условиях весовые категории часто бывают разные. Вы что, коллега, первый год служите, что ли? Когда на задержание выезжают, о равных условиях не вспоминают. На войне как на войне. Да вы за Лилю Ивановну не переживайте, она опытный боец, не в таких переделках бывала. Полгода на Кавказе служила в Ингушетии, в сводном отряде.

Бац! Среди града хаотичных ударов майор схлопотал неожиданный и болезненный прямой хук в челюсть. Замотал головой, пошел ва-банк и напоролся на целую серию ударов в корпус. Капитан Белоручка молотила его, как тренировочную «грушу» – удар, удар, удар...

Еще один удар в челюсть заставил маойра Жужалева застыть посреди ринга, он не рухнул, но качался, как дуб, и... И его тренер бросил на ринг полотенце. Бой закончился. Не нокаутом, но поражением.

Капитана Белоручку сразу же окружили коллеги. Победа!

После вручения призов Катя подошла к ней. С букетом цветов, в спортивном «Адидасе», мокрая от пота и ужасно счастливая, она выглядела совсем пацанкой, стриженой пацанкой... Только вот эти взрослые складки у губ и лучистые морщинки, едва заметные, правда...

– Поздравляю вас, Лиля! – Катя была искренней в своей радости. – Задали вы им всем жару, и нашим тоже... Я Екатерина Петровская, работаю в пресс-центре, можно сделать с вами интервью?

– Да ты кричала звонче всех там, я только тебя и слышала, – Белоручка (она доходила высокой Кате до плеча) хлопнула ее по-свойски. – Ну, привет, будем знакомы. Сейчас девчонки подойдут, наши из секретариата и из информационного центра, они со мной в эстафете бежали, если уж писать, то обо всех, не только обо мне.

Откуда-то налетело столько девиц! В спортивных костюмах, счастливые, хохочущие.

– Лилька, ну ты молодец, мы так за тебя переживали!

– Лилька, Митя звонил пять раз, у него там дома все готово, ждет с пирогами!

– Ждет с пирогами? Ага... дай-ка мобилу, – капитан Белоручка приклеилась к мобильнику. – Привет, солнце мое! Ну, конечно, как всегда, все в ажуре. Я кто у тебя? То-то... Первое место по количеству очков! Митька... ой, брось, только снова не начинай... Ну ты просто... ну ладно, я тоже тебя очень люблю! Все, едем, через час будем дома, встречай с шампанским!

Она взмахнула мобильником.

– Все ко мне обмывать победу... Девчонки, там «рафик» стоит, все садимся, а это... корреспондентка с Никитского переулка, областная, где? Катя! С нами поедешь! Немножко посидим, выпьем рюмашку... Там тебе твое интервью и готово будет на блюдечке!

Вот так нежданно-негаданно Катя и попала к капитану МУРа Лилии Белоручке домой в гости. Она и не подозревала, прологом к каким событиям станет этот веселый вечер с застольем в квартире на площади Гагарина, выходящей окном-эркером прямо на памятник.

– А теперь тост! – долговязый блондин в очках поднялся из-за стола. – Девочки, у меня тост, выпьем все вместе...

«Какой он милый, домашний, интеллигентный, – подумала Катя. – Однако с капитаном Белоручкой у них такая забавная чудная пара...»

– А это вот Митька мой, Митька, иди сюда, познакомься – это корреспондентка из нашей газеты Катя, статью про меня напишет, как я там на нашей милицейской олимпиаде зажигала! – В тесной прихожей, куда после долгого пути наконец-то прибыла вся шумная и многолюдная ватага, Лиля Белоручка подтолкнула к Кате этого самого молодого человека в очках.

Он был в домашнем переднике, с перекинутым через плечо кухонным полотенцем. В квартире аппетитно пахло жарким и сдобой.

– Здравствуйте, проходите, очень приятно – Дмитрий Федченко, – блондин протянул Кате руку. – Девочки, кому надо умыться с дороги – ванная прямо по коридору, сейчас будем за стол садиться. Лилечка... поди сама на кухню, глянь... к заливному я купил два вида хрена. А насчет пирогов меня твоя соседка тетя Маша консультировала, так что все вроде нормально.

– Слыхала? – Лиля уже свойски подмигнула Кате. – Хозяйственный мой Митька, тоже в статье про него можешь написать – я без него никуда, я без него, как без рук тут, дома, а готовит он как! Сейчас сама узнаешь, как он готовит. Напиши в статье – особенно пироги ему удаются.

За круглым столом Дмитрий Федченко оказался единственным мужчиной и тамадой, остальные все были женщины, как поняла Катя – коллеги капитана Белоручки по спортивной команде с Петровки, 38 – из самых разных служб.

Пока пили за победу на соревнованиях, за бой на ринге, за тренера, Катя успела узнать от соседки слева, что «Лиля с Митей скоро должны пожениться, а так вместе они уже почти год», что «парень положительный, не пьет, не курит, йогой занимается, ради хорошей зарплаты теперь работает в фирме, делает все, абсолютно все по дому, потому что сама знаешь, какая у Лильки в уголовном розыске работа собачья».

– Девочки, у меня тост! – Дмитрий Федченко снова поднялся. – Выпьем же...

– За любовь! – закричали со всех сторон.

– Да, за любовь, за удачу, за такой вот тесный круг друзей, – Дмитрий снял очки. – И как сказал поэт: «Друзья, в сей день благословенный забвенью бросим суеты. Теки вино рекою пенной в честь Вакха, муз и красоты!»

Все начали чокаться бокалами с шампанским, а Дмитрий Федченко взял капитана Белоручку за руку... за ту самую руку, которая всего пару часов назад в боксерской перчатке так неистово и азартно молотила по своему противнику на ринге, и галантно поцеловал.

Растроганная Катя положила себя еще салата оливье, он казался ей очень вкусным, как и все на этом столе.

«Интересно, каким майонезом Митя салат заправляет? Оливковым или провансаль? Ну и парочка... хотя почему нет? Он такой забавный и Пушкина вон наизусть читает... А наши-то областные продули соревнования... Сколько в этой комнате игрушек... Наверное, все ее, капитанские... еще с детства... медведь какой смешной на пианино... Интересно, а как этот Митя пироги защипывает сверху, что они такими аккуратными треугольничками выходят и начинка не высыпается?»

Мыслей у Кати роилось много, но шампанское, что так и текло рекой за столом, мало-помалу делало свое дело. И скоро от всех мыслей осталась одна – маленькая, но емкая: как же тут хорошо...

Плюшевого медведя пересадили на диван, открыли пианино, и «к роялю» сел Дмитрий Федченко. Он лихо сбацал цыганочку, а потом «Подмосковные вечера», и все девчонки с Петровки, 38 – из секретариата, информационного центра, из штаба, из розыска и УБЭП, все, кто бежал эстафету и стрелял в тире за столичный Главк, запели. А после, конечно, спели «Орел степной, казак лихой» и «А я люблю женатого» и затем еще «Миллион алых роз» и «Мы едем, едем, едем, в далекие края»…

Ночь, теплая июльская ночь опустилась на площадь Гагарина и на сияющий огнями Ленинский проспект.

– Кать, домой-то доедешь? – заботливо, однако слегка заплетающимся языком спросила капитан Белоручка, когда все уже сытые-пьяные, счастливые, охрипшие, усталые во втором часу двинули в прихожую.

– Я такси вызвала, – Катя жестикулировала мобильником, – Лиль, спасибо большое, ты просто молодец... Дала жару нашим... так им и надо, тоже мне мужики, опера, гренадеры... ты, Лиля, просто герой!

– Тихо, тихо, мы вас сейчас с Митькой проводим.

– Н-ни за что, там такси ждет. Спасибо за прекрасный вечер. Лиля, у меня твой телефон, я тебе позвоню, как статья будет готова. Митя, спасибо, приятно было познакомиться!

– Взаимно. Как сказал поэт: «Ребята, давайте жить дружно!»

В такси по дороге с площади Гагарина к родной Фрунзенской набережной Катя все вспоминала ринг. Гонг! Удар, еще удар... на ринге отчаянно дралась и боксировала ярая амазонка... Пироги сыпались дождем с ночного неба, с пылу с жару... Плюшевый медведь щурился умильно, махая пухлой лапкой... Тост за любовь!

Все хорошо...

Все отлично...

И ничто не предвещало беды...

ГЛАВА 4

БУЛЬВАРЫ

Если взглянуть на карту центра Москвы, то они заметны сразу, эти узкие зеленые ленточки – столичные бульвары.

Излюбленные места в городе коренных москвичей! Нигде, как здесь, разве еще только на Тверской улице или на рынке в спальном районе можно наблюдать за нравами, какие сценки порой разыгрываются на тенистых аллеях бульваров, какие персонажи столичной хроники бредут нога за ногу по бульварам – на рассвете, днем, на закате.

А вот по ночам...

Но об этом позже...

Самый демократичный из московских бульваров, конечно же, Чистопрудный. Летом – в полуденный зной и по вечерам публика гужуется возле пруда. Молодые мамы с детьми – увы, детей что-то все меньше, меньше на бульварах... Молодежь, ну эта всегда всем довольна, даже тем, что особо некуда податься, когда пусто в кармане. Сидят на лавочках с бутылками пива парочки в обнимку. Джинсы, рваные на коленках, белые застиранные майки, вьетнамки на босу ногу, пестрые рюкзаки в стиле этно – смех, смех, поцелуи взасос... Молодость на бульварах, в гостиницу бы податься, но там такие цены, сразу о любви забудешь. Так, на пиво есть пока, хватает, а там заработаем – хотя кто знает теперь, заработаем ли...

Вон алкаши под липой на скамейке в холодочке – тем вообще все до фени. Но нет, что-то жарко обсуждают. Ага, почем водка станет. Говорят, опять указ вышел или Дума постановила... мол, «дешевле восьмидесяти рублей – ни-ни». А брали раньше и по сорок, и по тридцать... Мишка Хромой, правда, с такой водки дураком стал... А Култыгина сразу в Боткинскую увезли, помер там, не приходя в сознание. Но это дело житейское, все там будем. А водка-то была по тридцать, а теперь дешевле восьмидесяти и не жди, не надейся...

У афиши театра «Современник», смотрящего фасадом на Чистые пруды, пенсионерки что-то старательно переписывают себе в блокнотики. Ага, поклонницы таланта. Театр состарился, и они, зрители, вместе с ним, но все равно пишут, фиксируют – репертуар на сентябрь, вывесили уже. Хотя театр этим летом здесь и радует зрителей, иди вон в кассу, бери билет, и не надо в очереди всю ночь стоять. Но старушки только вздыхают, вспоминают молодость, как стояли еще там, на Маяковке, возле старого здания театра, а потом и тут тоже, на Чистых прудах. И как потом Ефремов ушел во МХАТ... А теперь вот афиша, и билетов полно, боже ж ты мой, как бежит время...

Как оно мчится на столичных бульварах...

И одновременно стоит на месте...

А по ночам… но об этом опять же чуть погодя...

У ресторана «Ностальжи» припаркован чей-то синий «Порше» с открытым верхом, трамвай номер 39 штурмует толпа, хлынувшая от метро, бронзовый памятник Грибоедову смотрит вперед, в сторону Рождественского и Трубной.

А дальше – Петровский бульвар, его что-то все роют, роют, копают, золото, что ли, там ищут, клады – зимой начали, летом все никак не кончат, и гулять там никто не гуляет по аллеям, потому что мало радости гулять среди канализационных труб и ям.

На Страстном все спешат к Пушкинской, к Тверской, никто и по сторонам-то не смотрит.

И только воробьи на горячем асфальте...

Порх! И взметнулись веселой стайкой...

Сели на гигантский рекламный щит дома, что на углу Пушкинской. Все воробьям видно сверху, людишки, как блохи, снуют, машины, машины, машины...

Говорят, и тут будут «подземку» копать, как и на Манежной...

Ну, тогда и смерть нам всем, воробьям, центр наглухо встанет.

А мы улетим, мы улетим, откочуем – есть ведь другие города и страны – Париж, Рим, например... Слышали, что в Риме-то произошло? Не слышали? А мы все равно туда улетим.

Это людишкам там внизу колупаться придется, пусть и колупаются. А мы свободные птицы, воробьи...

В ресторане «Пушкин» обедают. Сколько черных машин около ресторана. И напротив, в «Макдоналдсе», тоже обедают. Полна коробочка там и вечный жареный картофель и соус сырный...

По Тверскому бульвару вниз, к Старому Арбату, что никогда не спит. И бронзовый Пушкин, как и бронзовый Грибоедов, взглядом провожает...

На Тверском бульваре и на Старом Арбате по вечерам что-то много пьянчуг. На Арбате летние кафе, пивные – это понятно. Но что же это спать-то многие с Арбата идут сюда, на Тверской, на скамейки?

Милиция, конечно, столичная бдит... Но их вон, милицию-то, по телику в блин сейчас размазывают, мол, такие-сякие, взяточники, мздоимцы. Хотя какая с нищего алкаша мзда? Но, может, он лишь притворяется нищим, у него это бизнес такой уличный – клянчить, а у самого особняк в Жуковке?

Ох, кто поймет столичную жизнь? Люди не понимают, куда уж воробьям разобраться. Сели себе на ветку и чирикают... на голову прохожим гадят, озорничают, безобразники.

А по ночам...

Нет, это не на Тверском, это дальше...

Снова вниз, вниз, все дальше по аллеям, мимо Арбата, мимо Большой Никитской – на Гоголевский бульвар.

Место тихое, место славное. Пьянчуг почти нет, что им тут делать, вдоль бульвара цепь уютнейших магазинчиков, бутиков модной одежды. Вон там был магазин цветочный «Царство Флоры» – его закрыли, потому что с ним связана одна темная кровавая история[1]... Но тогда всех поймали, посадили, в общем, не так уж и давно дело было...

На Арбате вот совсем недавно история приключилась со стрельбой, город от слухов едва не распух, но тоже вроде как-то все[2]... Лишь круги, круги по воде... По Москве-реке...

А Гоголевский бульвар, он какой-то особый. Вон на той стороне французское кафе «Жак», и там вечно битком набито в тесном зальчике за столиками, и на скатертях можно рисовать, потому что бумажные. И курить можно, и вообще – маленький Париж, Большие бульвары.

Популярности кафе бешено завидуют все фешенебельные заведения общепита, расположенные на Гоголевском. Особенно зло и остро завидуют в ресторане «Беллецца», что по-итальянски «красавица» означает. «Беллецца» занимает весь первый этаж роскошного старинного особняка, что на углу бульвара и Колымажного переулка. Рекламировали, позиционировали ресторан, как VIP, но то ли денег пожалели, то ли сразу баллов недобрали в столичном кулинарном рейтинге. Короче говоря, вложили много, а «отбили» мало. И это несмотря на хорошего шеф-повара (не итальянец, русский дядя Ваня, но всю жизнь проработал сначала в советском, потом в российском посольстве в Риме), несмотря на помпезный дизайн зала, бархатные диваны и кресла, хрустальные люстры и живую музыку по вечерам. Собственный маленький оркестрик, где подрабатывают музыканты из консерватории, до которой рукой подать, – на Никитской. Музыка всегда хорошая, проверенный репертуар на средний возраст – классика, танго, венские вальсы, а посетителей мало. То ли планида такая коммерческая – не в масть... то ли еще что-то...

На той стороне бульвара, на Сивцевом Вражке, окопалась целая орда конкурентов. Кафешки, все кафешки, туда только молодежь ходит, бельгийская пивнушка в подвале, там тоже всегда весело, китайский ресторанчик, скромно спрятавшийся в арке. Там цены, там веселье, особенно в пятницу вечером и в субботу – до самого закрытия. А чуть дальше, в Чертольском переулке, ночной клуб «Яма», куда, кажется, вообще никого не пускают, кроме каких-то уж совсем загадочных личностей, подруливающих к бронированным дверям на таких крутых тачках...

На углу Сивцева Вражка и бульвара – небольшой особнячок, отреставрированный, нарядный. Театр-кабаре, афиши дорогие, кричащие «Трагикомическая артель», «Следите за репертуаром!».

Июльский полдень, тишина, сразу видно, что «Трагикомическая артель» готовится к новому сезону, труппа где-то на «чесе» в нефтегазодобывающем Ханты-Мансийске, касса закрыта, в фойе у мраморной лестницы с новыми золотыми перилами гудит пылесос. И тут же в дверях крепкий, осанистый, еще не старый, хотя и седовласый мужчина в черном костюме, при галстуке неторопливо раскуривает сигарету, смотрит на улицу, словно прикидывая – выходить ли на солнцепек или же чуток обождать.

– Сан Саныч!

– Вас слушаю.

– Хорошо, что я вас застал. Сегодня после обеда пожарная инспекция придет, так уж вы покажите им все, ладно? Все, что мы сделали за эти три недели, все точно, как и было нам указано. Я бы сам с ними разобрался, да не могу, времени нет, в аэропорт Домодедово спешу, Говорунова встречать.

– Не беспокойтесь Константин Петрович, все будет нормально. Сумеем договориться. Я этих «тушил» как облупленных знаю.

Осанистый мужчина в черном костюме, Александр Александрович Колобердяев, – не актер, не худрук, но личность в «Трагикомической артели» уважаемая – отличный завхоз, мастер на все руки: в случае чего и за электрика, и за слесаря, и за сантехника, и за шофера, а порой и по ночам еще подрабатывает охранником. Правая рука исполнительного директора артели Константина Петровича Мартова.

Мартов, в тертых джинсах, в белой рубашке, на шее золотая цепочка болтается, промокает вспотевшее лицо бумажной салфеткой.

– Жара какая.

– Завтра, говорят, еще жарче будет, я прогноз слышал. Но обещали грозу. – Колобердяев почтительно, следуя на пол-шага сзади, провожает Мартова до дверей театра, наблюдает, как тот садится в свою машину.

– Грозу? Вот черт! Еще рейс отложат.

– Так то ночью. Ну, счастливого пути, привет Говорунову.

Выправка у Сан Саныча Колобердяева почти военная, хотя служил он в армии очень давно, срочную. И было это... дай бог памяти сколько же лет назад? Жизнь за шестой десяток круто перевалила, но по-прежнему в строю, по-прежнему работает, жить-то на что-то надо, не на пенсию же сквалыжную... Ну, конечно. Это не то, что прежде было...

Эх, вот раньше как работали! Колобердяев снимает пиджак и перекидывает его через руку. Как, помнится, ждали нового посла в Риме, он, Колобердяев, его встречал на машине в римском аэропорту вместе с секретарями, помощниками, атташе, короче говоря, со всем штатом посольства. Ну и что, что простым водителем, он тогда, в 82-м, в нашем посольстве в Италии тоже пять или семь должностей совмещал – и все по хозяйственной части. Молодой был, энергия через край ключом била.

А теперь вот пенсионер, эхе-хе... И эта вот артель, актеришки, правда, тут есть и эти, как их там – звезды нынешние, что по сериалам мелькают. Антреприза... Это все Мартов Константин своими стараниями, своей жилкой коммерческой сумел сколотить, создать, артель-то прибыль дает, и немалую, в театральный сезон своим хозяевам...

Но прежде-то, прежде... в Риме, в посольстве, ох и жизнь была, высокая жизнь, со смыслом... Кто это на себе прочувствовал, тот знает, подтвердит. Вон шеф-повар, например, Шуляк в ресторане «Беллецца», что на той стороне бульвара. Кому Иван Германович, а нам он так просто Ваня... В нашем посольстве в Риме пятнадцать лет на кухне у плиты простоял, теперь вот в ресторане... А кто устроил его туда – он, Колобердяев...

Пойти, что ли, сходить туда, на этот, как его... бизнес-ланч? До пожарников еще далеко, они после обеда нагрянут. Ресторан с двенадцати открыт, но считай что до пяти там вообще никого никогда, залы пустуют. А Ваня-повар вкусы его знает, несмотря на всю свою эту итальянскую кулинарию – макароны там да феттучинни – рюмочку водки ледяной всегда нальет, пирожками угостит с мясом да супчику, бульончику с потрошками, с корешками...

В такую жару?!

А там и пивко найдется из холодильника. И все за Ванин щедрый счет, в благодарность ему, Колобердяеву, за место.

В сумрачном зале «Беллеццы» работали мощные кондиционеры. Ресторан только открылся. Официанты – немолодые уже, в основном перешедшие сюда из «Праги», – откровенно скучали, потому как посетителей, кроме Колобердяева, не было никого.

В углу у рояля собирался на репетицию оркестр – скрипка, виолончель, мандолина. Музыканты Колобердяеву все знакомые, все таким способом подрабатывали, поправляли бюджет. Особо Колобердяев выделял виолончелистку Юлию Аркадьевну.

Привстал из-за столика, поклонился. Царственная женщина, телесами богатая. Сейчас-то вон на репетицию пришла в пестром сарафане, открывающем полные плечи, а как вечером наденет черное платье, поднакрасится, то...

На артистку Наталью Крачковскую похожа, у той, говорят, поклонников было – не счесть. А у Юлии Аркадьевны что-то нету поклонников, даром вес у нее аппетитный – за сто килограммов, есть за что подержаться, а ухажеров нет, ну возраст, конечно, возраст уже не тот, солидный возраст...

И как она ловко, несмотря на все жиры свои, с этой самой виолончелью управляется. Как заиграет, как заиграет... Ну, без мужа живет, зарабатывать надо самой, а на уроках музыки капитала не наживешь.

– Доброго здоровья, Юлия Аркадьевна!

– И вам того же, Сан Саныч.

К столику подошел повар Шуляк. Колобердяев, ободренный приветствием дамы, встретил его благодушно.

– Как жизнь, Ваня?

– Как зебра... Как обычно, Сан Саныч?

– Нет, жарко сегодня. Пива принеси холодного ну и закусить чего-нибудь легкого...

Через пять минут повар – сам Колобердяева обслуживал – вернулся с бокалом светлого пива, с тарелочкой с копченостями и своими фирменными неитальянскими пирожками.

Поговорили, вспомнили былое, как работали в «загранке», да что это значило тогда – работать в «загранке» – в восьмидесятых-то годах. Как нового, назначенного посла встречали всем посольским штатом. Колобердяев вздохнул – было время, послов встречали, а теперь вон Костька Мартов, шеф, тридцатилетний выжига, другого выжигу театрального, Говорунова, в аэропорту встречает. Тот с деньгами возвращается артельными, что за «чес» артисты на Севере заработали. На Северах-то этих вахтовый метод на буровых, на нефтяных, от тоски мужики там сатанеют. А тут артель артистическая им что-нибудь вроде мюзикла-бурлеска привезет с раздеванием, шоу по типу парижского кабаре с Бульваров.

Музыканты начали репетицию, и у Колобердяева тут же голова заболела. И даже полная Юлия Аркадьевна показалась не такой уж соблазнительной, а просто толстой, заплывшей жиром.

Охо-хо... А день такой длинный впереди, еще и эта чертова пожарная инспекция...

Инспекция нагрянула в три часа. И до самого вечера у Колобердяева не было свободной минуты. Все, все обошли и проверили. И зрительный зал, и гримерные, и все подсобные помещения, и постановочный цех, и в подвал спускались, и на чердак лазили, и сигнализацию по сто раз включали.

Потребовались недюжинные дипломатические навыки, настойчивость, мужество, если хотите, чтобы устоять под таким напором, не сдаться.

В восемь часов измочаленный Колобердяев выпроводил инспекторов. В десять ушли все, кто работал в здании. И Колобердяев – а это был как раз вечер его суточного дежурства уже в качестве охранника – запер двери. Достал из холодильника жареную курицу и бутылку водки. Это вам не бизнес-ланч фиговый, это вам русский ужин холостого человека. Водка...

Жена Агнесса никогда этого не понимала, потому и ушла, бросила... Водка... Когда в посольстве-то работал, конечно, не так пил, тогда боя-я-а-а-лись... А сейчас, сейчас никто ничего не боится, всем до лампы, до фонаря.

По телевизору показывали новости. Потом пошел фильм какой-то американский. И Колобердяев заснул в кожаном кресле. Он спал. И проснулся...

Показалось, что его разбудил телефон, зазвонивший где-то там – в темноте пустого здания. Но нет, кому звонить в такую пору? Это в телевизоре, наверное...

Фильм по Первому каналу еще шел, а за окном... За окном так полыхнуло!

Гроза. Ну, обещали ж синоптики. В открытую форточку врывался упругий ветер.

В комнате стояла спертая духота и витал водочно-чесночный дух. Надо бы устроить проветрион. А то утром люди придут, неудобно.

Колобердяев встал, открыл окно настежь, а сам пошел в фойе. Что там с погодой на улице?

Сквозь стеклянные двери он увидел, как снова полыхнула молния. Синий мертвенный свет словно испортил привычную палитру – фонари, темные кроны деревьев там, на бульварной аллее. Сколько времени? Без малого три? Ни машин на Гоголевском, ни прохожих.

Колобердяев хотел было уж отойти от дверей, как вдруг что-то показалось ему... Там, на бульваре напротив... что это?

Он толкнул дверь и... Он готов был поклясться, что сам лично запер все перед тем, как уединиться с бутылкой в кабинете. А теперь дверь открылась, будто приглашая его выйти наружу.

А там, на бульваре...

Опять полыхнула молния, и где-то еще далеко прогремело. Темные окна домов, темная аллея, и там... Что там?

Колобердяев вышел на улицу – без пиджака, шагнул на проезжую часть, где не было машин. Первые капли дождя ударили его по лицу – больно, но он этого даже не заметил.

ГЛАВА 5

ЮЛИЯ АРКАДЬЕВНА

Дама, которой так откровенно и одновременно исподволь интересовался завхоз Колобердяев – Юлия Аркадьевна Кадош, едва только в репетиции оркестра настал перерыв, тут же выхватила из сумки пачку бумажных салфеток, косметичку и мобильный телефон.

Салфетками она тщательно протерла гриф свой виолончели, отложила ее в сторону и начала сосредоточенно подправлять расплывшийся от жары макияж. Достала подводку, навела заново жирные черные стрелки в уголках глаз, густо напудрилась и накрасила губы, взбила пальцами темные волосы. К счастью, в салон к парикмахеру еще не пора, а то опять расходы. Правда, если вы жена какого-нибудь толстосума или чиновника, косметические салоны в ваши пятьдесят восемь без малого – это как раз то место, где вам и надлежит проводить большую часть досуга. Но если вы работающая одинокая женщина, если пашете как лошадь – ведете класс в консерватории, ездите по частным урокам, да еще играете по ночам в таком вот оркестре в этом чертовом итальянском кабаке на бульваре, то... То все эти радости жизни – качественный пилинг, массаж, «уколы красоты» и прочее – не слишком-то доступны по причине своей дороговизны.

Пудрясь, она то и дело нервно поглядывала на телефон – в эти часы ей обычно звонила из Кишинева вся ее многочисленная и теперь такая далекая молдавская родня: сестра София, племянница Марика и тетя Марта. Когда-то – давно – молдавская родня навещала ее в Москве часто, чуть ли не по три раза в год. Но, увы, времена изменились. И остались лишь телефонные пересуды.

Юлия Аркадьевна Кадош – с виду такая живая, полная, цветущая и жизнерадостная женщина, трудившаяся без устали, виолончель которой пела порой так призывно и страстно, была на деле серьезно больна. Диабет... С тех пор, как в прошлом году она лежала в коме, а потом два месяца провела в больнице, телефонные переговоры с Кишиневом стали почти ежедневным ритуалом. И не только потому, что молдавские родственники беспокоились о ее здоровье, а и оттого, что их всех безумно интересовал вопрос, кому в случае чего – ну вы понимаете, все под богом ходим, а диабетики особенно – достанется квартира в Большом Афанасьевском переулке, в самом центре Москвы, до которой от бульвара и от ресторана «Беллецца», и от консерватории было рукой подать – пятнадцать минут пешком.

Квартира для одинокой и не густо зарабатывавшей Юлии Аркадьевны просто царская – четырехкомнатная, с двумя туалетами, с просторным холлом, в кирпичной башне, где доживали свой век бывшие совпартработники. Семейство Юлии Аркадьевны перебралось в Москву из Кишинева через Днепропетровск еще в начале шестидесятых, ее отец был руководителем знаменитого в то время на весь Союз молдавского ансамбля песни и пляски, без участия которого в оные времена не обходился ни один кремлевский концерт. Отца Юлии Аркадьевны лично знали и любили Брежнев и министр МВД Щелоков.

В то время... Но об этом Юлия Аркадьевна вспоминала с тоской. Да, и мы тоже жили когда-то, и быт казался сказкой, но вот подкатила вторая половина жизни и – ничего, только труд, труд, только болезнь, немощь, только страх...

И сын не помощник... Негодяй...

До репетиции в ресторане «Беллецца» Юлия Аркадьевна успела зайти на очередную консультацию к нотариусу в офис на Знаменке. Крася губы, ожидая традиционного звонка из Кишинева от племянницы Марики, она прокручивала в памяти этот разговор.

– Ну и что же вы решили?

– Ох, не знаю, я в таком сомнении.

Нотариус – молоденькая бойкая девица. И, возможно, поэтому Юлия Аркадьевна, ставшая с некоторых пор крайне мнительной, не доверяла ей ни на грош.

– Ну, вариантов много, как распорядиться квартирой.

– Я понимаю. Я тут знакомилась с предложением фирм о пожизненной ренте, ну когда... ну если я подпишу им квартиру, а они будут платить. Но это же чужие, а кругом сплошной обман...

– У вас же есть родственники.

– Спят и видят, как переехать сюда, в Москву, только и ждут смерти моей. Каждый день вон звонят, узнают – не сдохла ли еще, – Юлия Аркадьевна там, в кабинете нотариуса, говорила о своей кишиневской родне почти с ненавистью.

– Вы хотели составить завещание в пользу вашей двоюродной сестры из Кишинева или племянницы, насколько я помню, – нотариус вела разговор с ангельским терпением.

– Да, хотела... а сейчас не знаю, сомневаюсь. Мне нужен уход, средства на лечение, а от них разве дождешься? И хоронить-то не приедут, если что... М-да, не хочется об этом думать, а приходится. – И Юлия Аркадьевна там, в кабинете нотариуса, в который уж раз начинала рассказывать о том, как лежала в коме.

– Да, конечно, это ваши дальние родственники. Но, насколько я знаю, у вас есть сын.

– У меня нет сына.

– Ваш приемный сын – Савелий Кадош.

– Кадош – это наша фамилия, это мой отец, его дед приемный, дал ему эту фамилию, – Юлия Аркадьевна поджала губы. – Какая дура я была тогда... господи, такая дура, я так хотела ребенка, а из-за этого проклятого диабета... врачи сказали, что... в общем, я испугалась, а надо было своего рожать, а не брать этого... неизвестно кем и от кого прижитого, от черта, от дьявола... Представляете, я до сих пор помню тот день в августе, когда мы приехали в детский дом – я, мама, отец... Мои родители, они на все были согласны – хочешь усыновить приемного, усыновляй. Я хотела совсем малыша, а этот... ему тогда было уже девять, он вышел в коридор, и, пока мы шли... он смотрел на нас, на меня, и я... Он был такой хорошенький, темноволосый... как ангелочек, и я... Господи боже, что я наделала, зачем, зачем я сказала им всем, что хочу взять именно этого мальчишку!

– Успокойтесь, я понимаю, бывают конфликты, в семье все бывает. – Нотариус налила Юлии Аркадьевне воды в стакан. – Между родными бывают конфликты, что уж о приемных детях говорить... Но вы прожили столько лет вместе, вы его вырастили, он фактически ваш сын. И, насколько я знаю, он сейчас весьма обеспеченный человек... И в конце концов, по закону именно он ваш прямой наследник, и часть вашей квартиры принадлежит ему по факту.

– Это меня и убивает, – Юлия Аркадьевна всплеснула полными руками. – Именно из-за этого я и покоя себе не нахожу – что после моей кончины все достанется этому негодяю, этому подонку...

– Вы давно не общаетесь с сыном?

– Много лет. Но он иногда появляется, проверяет – жива ли я... Когда-нибудь ему надоест ждать и он... он либо сам меня прикончит, либо найдет кого-то среди этих своих... я даже не знаю, как их именовать...

– Простите, я не понимаю, – нотариус пожала плечами. – Он что, дурно к вам относился? Что он такого ужасного сделал?

– Понимаете, есть вещи за гранью. О них даже говорить нельзя. Страшно о таких вещах говорить.

– Извините, мне непонятно. Он что, пытался убить вас, свою приемную мать? Недостойно вел себя? Ваш сын Савва Кадош, я наводила справки, он обеспеченный человек, много чего имеет, кажется, клубом ночным владеет. Так?

– Вы лучше спросите, кто им владеет.

– То есть?

– Его душой, его бессмертной душой. Если она у него, конечно, есть – душа... чертово семя...

– Юлия Аркадьевна...

– Что? – Юлия Аркадьевна смотрела на молоденькую юрист-девицу. – Думаете, у меня с головой не все в порядке? Я в своем уме. Я в церковь ходила, со священником хотела поговорить, но тут, в центре, в храмах батюшки такие молодые, такие продвинутые... Больно умны... Слушают, головой кивают, а думают вроде вас... А это вопрос веры, а не пустых интеллектуальных рассуждений о том, что... Да я ему говорю, этому попу, ОН адская тварь, мой приемный сын... Делает такие вещи, такой соблазн творит... А батюшка мне – как вы: не нервничайте, успокойтесь, если даже там, в церкви, от большого ума сейчас в ад не верят, то... то куда же мне... к кому обращаться? – Юлия Аркадьевна залилась слезами.

Нотариус смотрела на нее сочувственно, а затем предложила подумать еще и прийти уже с готовым решением – кому завещать квартиру в Большом Афанасьевском переулке.

Такова проза жизни.

Перерыв кончился, и репетиция возобновилась. Юлия Аркадьевна сразу взяла себя в руки, встряхнулась. Играть надо, публику вечером веселить, а публики в ресторане кот наплакал. А придется потом возвращаться домой по темному бульвару, по переулкам, благо тут всего ничего пешком.

Она видела Колобердяева, сидевшего за столиком у окна, потягивавшего ледяное пиво. Какой-то приятель здешнего повара, вроде работали раньше вместе, теперь вот таскается почти каждый день обедать на дармовщину, повар ему чем-то обязан, вот и стелется... Но вообще-то мужик солидный, крепкий еще и, кажется, одинокий, работает вот в этом театре-кабаре, что напротив, в Сивцевом... Улыбается каждый раз – немного, правда, развязно, вот и сейчас. Помахать ему надо, поприветствовать. Ах ты, жук старый, туда же... неужели она нравится ему? А что, они одногодки, то есть он ее старше, конечно, но... И о болезни ее он ничего не знает. Мужик солидный... Попивает, это ясно, морда красная... опух... Ну что ж, а кто сейчас не пьет? Если хочет чего, пусть делает шаги, она в принципе не против. Может, что и с квартирой он ей дельное присоветует, может, связи у него какие-нибудь еще остались по старой памяти. Повар-то здешний, Ваня, вон как его обхаживает, видно, не за зря.

Колобердяев покинул «Беллеццу», когда репетиция еще не закончилась. А потом и Юлия Аркадьевна упаковала свою виолончель в футляр и под палящим солнцем потащилась на троллейбусную остановку – в пять часов у нее был частный урок музыки в квартире на Трубной, а потом еще один – уже в Медведкове, куда надо было ехать на метро. В ресторане она в этот вечер не выступала, ее рабочие дни – четверг, пятница и суббота. Сегодня же вторник. А к вечеру вообще обещали по радио дождь и грозу.

ГЛАВА 6

СУДЕЙСКИЙ

– Глеб Сергеевич, только что звонили из Общественной палаты, слушания назначены на пятницу на одиннадцать часов. Аналитический отдел составил справку, и там еще данные статистики по судебным приговорам.

Глеб Сергеевич Белоусов – в прошлом судья, а ныне начальник управления судебного департамента – выслушал свою секретаршу, звонившую ему на мобильный.

– Хорошо, спасибо, по поводу сегодняшнего совещания... у меня на столе голубая папка, присоедините ее к остальным документам. – Он обедал в пустом зале тихого и весьма приличного, по его оценке, итальянского ресторана «Беллецца» в полном одиночестве. Пригласил на обед старого приятеля – тоже в прошлом судейского, а ныне чиновника Минюста, да того задержали дела – звонил товарищ, извинялся, в другой раз, Глеб, в другой раз встретимся, посидим.

А кто знает, когда этот самый «другой раз» наступит? Жизнь коротка... Ах, как же она предательски коротка...

Белоусов закончил есть суп, официант принес телячью печень. Белоусову в «Беллецце» нравилось все: сумрачный зал, солидные официанты и даже меню – вроде итальянское и вместе с тем какое-то «наше»... Как в молодости бывало, когда деньги водились, шли с товарищами в «Арбат» или ресторан гостиницы «Россия», от которой теперь остался один лишь пустырь-свалка напротив Кремля.

Возле ресторана на бульваре Белоусова ждала служебная машина, шофер Крабов спал. Белоусов заказал для него пиццу и попросил упаковать «с собой», шофер – парень молодой, пусть порадуется.

Москва изнывала от жары. В оные времена Белоусов после работы отправился бы прямо в Мирное – всего-то ничего от Москвы, где в загородном доме, добротном, просторном, ждала его семья. Там лес, речка, там жили они все когда-то и были счастливы.

Да, они были там счастливы.

Но теперь ни леса, ни речки, ни дачи, ни семьи. Дом стоит пустой и заколоченный – высокий забор, ставни на окнах. Когда-то на двери была прокурорская печать, потом ее сняли, потому что расследование...

Да, было же расследование...

Долго оно шло.

А теперь закончилось, оборвалось.

Звонок на мобильный. Снова секретарша? Чересчур уж исполнительна и активна, прямо достает своей работоспособностью.

– Алло, я слушаю.

– Глеб Сергеич? – голос на том конце хрипловато развязный, пьяненький.

– Кто говорит?

– Полыхалов я... ну, Полыхалов с кладбища...

– А, вы... добрый день, что еще там?

– Уж и не знаю, как сказать, приехали бы сами – глянули. А то ведь деньги мне платите, что б я это... за могилкой-то ухаживал, прибирался... А тут такое дело, уж и не знаю что... сами бы приехали, посмотрели.

– Да что случилось?

– Крест там того... обломился под самый корень. И вообще яма...

– Какая яма? Что вы несете? Опять пьян? – Белоусов решил, что кладбищенский сторож, которого он нанял, либо допился до белой горячки, либо рехнулся.

– Никак нет, какая пьянка, тут такие дела... Приезжайте сами и увидите. А я что – я доложить обязан, так как вы мне деньги даете за досмотр, только это не по моей вине, это оно само.

Белоусов посмотрел на часы. Совещание в департаменте будет в семь, а сейчас только половина третьего, в принципе вариантов два – вернуться на службу в свой кабинет, в прохладу кондиционера, или проехаться по жаре, а потом вернуться в Москву. Кладбище там, за МКАД... По той же дороге, что и родное, зеленое, а теперь чужое Мирное.

– Что у нас с пробками? – спросил он шофера Крабова, садясь в машину и протягивая ему коробку с пиццей.

– Ой, спасибо! Да вроде ничего сегодня, нормально пока. Куда, Глеб Сергеевич?

– На кладбище надо съездить, там какой-то непорядок, звонили.

Шофер сочувственно глянул на Белоусова. Его историю хорошо знали в автохозяйстве, обслуживавшем судебный департамент. Как же, такой человек, на такой должности, и вот... дочь потерял, говорят, приемная была, а как родная – женился на женщине с ребенком и удочерил, растил столько лет. И вот по трагической страшной случайности потерял. Ездит на могилу – и все один, бобылем.

А жена...

Но о таких вещах шофер никогда не спрашивал, даже не заикался. Хотя слухи в автохозяйстве по поводу всей этой истории ходили разные. И немудрено. Такая смерть, такая страшная смерть...

– Если Киевское шоссе свободно, за полчаса домчим, только бы на Кутузовском проскочить. – Шофер отломил от пиццы солидный кусок и попробовал. – Вкусно, спасибо, Глеб Сергеевич.

Всю дорогу ехали молча, Белоусов на заднем сиденье после сытного обеда даже дремал – так, по крайней мере, казалось водителю.

Кирпичная стена кладбища выросла справа – в чистом поле, сразу за лесом, когда город, аэропорт Внуково, поселки, дачи остались далеко позади. У входа раскинулся маленький цветочный базар, на стоянке машин не так уж много – будний день, но в кладбищенские ворота один за другим въезжали похоронные автобусы.

Белоусов вспомнил слова сторожа: «Каждый день хороним, конвейер». Оставив машину на стоянке, он прошел прямо в кладбищенскую контору и спросил Полыхалова. Того нашли не сразу, пришлось ждать полчаса, и за это время Белоусов никак не мог ни от кого добиться толка. Называл номер участка – тот, у самой стены, где калитка с выходом к лесу, захоронение было пять лет назад, памятник поставлен – скульптор делал на заказ, известный скульптор, столичный.

Белоусов сам порывался идти к могиле, но каждый раз его окликали конторские, мол, подождите, сторож сейчас придет, вот сейчас, вы же платите ему за уход за могилой, вот он вам лично все и покажет.

А потом Белоусов через окно увидел наконец баламута-сторожа. Тот шел в сопровождении двух патрульных милиционеров, и вид у него был растерянный и встревоженный. Впрочем, милиционеры попрощались и направились к воротам, а Белоусов шагнул с конторского крыльца.

– Глеб Сергеич? Так быстро? – Сторож Полыхалов, казалось, вовсе не обрадовался, а встревожился еще больше. – Ну ладно, теперь уж нечего... пойдемте, покажу...

– Да объясни же, наконец!

– Я это, приболел... три дня на бюллетене... Потом это... поправился маленько, вышел на работу, и сразу обход... я к своим обязанностям честно отношусь, Глеб Сергеич, не подумайте что... ну вот иду туда, а там...

Сторож Полыхалов, бубнивший все это себе под нос совершенно невразумительно, внезапно остановился. Белоусов, шедший сзади, едва не налетел на него. И сразу ощутил запах... тяжелое зловоние, исходившее откуда-то справа. Они находились уже недалеко от могилы, навещать которую Белоусов за эти пять лет приезжал всегда один, без жены.

Справа – кусты сирени и кладбищенские туи, низкие ограды, могилы с памятниками и плитами. И там, за кустами, бело-красной лентой был огорожен по периметру довольно большой участок. Именно оттуда несло трупной вонью.

– А там что такое? – Белоусов шагнул с дорожки.

– Подождите, не ходите туда! Не сейчас. Милиция вон приехала... Вандализм, говорят... а какой это, к черту, вандализм, это вообще ни на что не похоже... Я говорю, кто доставать-то это оттуда будет, эту падаль... А они: вы здесь работаете, вы и доставайте... Подождите, я говорю, не ходите туда, – сторож почти приказывал Белоусову, и тот, непривычный к такому тону, даже опешил. – Вам свое сперва глянуть надо...

Белоусов прошел еще несколько метров вперед и... Вон липа, ее хорошо видно с дорожки, заметный ориентир. Памятник он заказал простой и одновременно строгий – черный мраморный крест, довольно высокий, черная мраморная плита. Крест почти рядом с деревом, и его видно, а сейчас...

Он сделал еще несколько шагов и остановился.

Он не узнавал места, которое регулярно посещал в течение пяти лет – в день ее рождения... в день ее смерти... Иногда, как и многие, на Пасху...

Желтая глина и корни деревьев.

Осколки черного мрамора, торчащие из грунта, как зубья.

Крест – массивный мраморный памятник, – ткнувшийся боком в землю.

Яма...

– Там еще одна, ту кто-то лопатой выкопал, – шепотом, словно чего-то опасаясь, сообщил сторож Полыхалов. – Мерзость там... чертовщина... мух мясных вон целый рой... Но там лопатой орудовали, копали. А здесь сами видите. Тут оно все само.

Белоусов видел.

Но ничего не понимал.

ГЛАВА 7

ОСТАНОВКА ПО ТРЕБОВАНИЮ

Если встать поздно, провалявшись, проленясь в постели до одиннадцати, день все равно будет таким же длинным, как если бы вы вскочили в шесть. И нудным. Так казалось Кате, когда этот день начался и все длился, длился...

В Главк она должна явиться к обеду, потому что в этот день работали в ночь – в Балашихе как раз завершалась операция по поимке преступной группы, грабившей грузовые фуры на дорогах. И основных событий – то бишь задержания с поличным – ждали лишь к вечеру, если, конечно, повезет в оперативном плане.

Уголовный розыск, естественно, пахал круглыми сутками, а вот пресс-службу Главка решено было подключить только на конечном и самом ярком в смысле зрелищности этапе.

В результате Катя спала как сурок до одиннадцати, пока жгучее солнце, льющееся в открытое окно золотистым потоком, не разбудило... Нет, разбудил ее звонок мужа – Драгоценного В.А.

«Как ты?» – «Я прекрасно, как ты?» – «Я отлично, у тебя сегодня выходной?» – «Только до обеда, а у тебя?» – «У меня все дни тут почти как выходные, ты же знаешь».

Драгоценный звонил из Ниццы, где вот уже два месяца в очередной клинике лечился его работодатель, у которого он служил начальником личной охраны.

Катя как-то даже уже и привыкла и к отсутствию Драгоценного, и к его переездам по Европе... Говорят, в любом браке наступает вот такая пауза... неопределенность, когда вроде бы надо что-то решать, а оно не решается, и все чего-то медлят... Словно ждут.

«Как ты?»

«Я прекрасно, как ты?»

«Что будешь делать сегодня?»

Что мы будем делать сегодня... Катя подошла к зеркалу, повернулась боком, спиной, потом снова боком, тщательно и придирчиво разглядывая себя всю. Ну что ж, вообще-то недурно... Кто-то сказал, что современная красота – это длинные ноги, тонкая талия и высокие скулы. И то, и другое, и третье в наличии. Веснушки от солнца на носу, но это не портит, наоборот, придает задора и веселости, хотя... где уж тут веселиться, после таких звонков из Ниццы... Кошки бездомные скребут на душе, но все равно – на внешности это никак не должно отражаться. Итак, что мы имеем – волосы отросли, их можно собрать на затылке в хвост. Взгляд... о, конечно же, открытый и смелый. Чересчур даже... можно и поскромнее. Если бы глаза были черные, то совсем бы получился тот самый образ, который... который там, где-то в мечтах. Но глаза серые. Кто-то когда-то говорил, что в этих глазах можно утонуть. Кто-то говорил – он, Драгоценный, муж.

Она пила горячий кофе и смотрела в открытое окно на родную Фрунзенскую набережную. Здесь вам не Ницца, да уж... Если сегодня в Балашихе все же задержат этих чертовых ханыг, будет, интересно, стрельба или нет? Вот бы была! Парочка автоматных очередей ОМОНа и одиночные пистолетные... Ах, как бы это оживило и ее газетный очерк для криминальной полосы «Вестника Подмосковья», и сюжет для «Дежурной части», который готовят сотрудники главковской телестудии.

Позавтракав, Катя немного убралась, включила стиральную машину, а сама притулилась в кресле с ноутбуком на коленях – проверила, перечитала уже готовую статью и скинула ее по электронной почте в редакцию.

Потом зарядила походный «маленький» ноутбук, сунула в необъятную свою и любимую кожаную сумку цифровую камеру, блокнот, пару плиток горького шоколада, а также балетки. На работу она ходила на высоченных каблуках, но вот при выезде «на операцию» всегда меняла обувь на более удобную.

Самый обычный день, рутина. Правда, будет задержание... Посмотрим, а то прямо хоть от скуки умирай.

О Драгоценном она больше и не вспомнила. Нет... неправда... Но это было неважно, мало ли что и кто вспоминается... Воистину сложный период, и они оба все чего-то ждут. И некому даже пожаловаться, некому в жилетку поплакаться – подруги в отпуске, разъехались кто куда, общий друг детства Сережечка Мещерский возит туристические группы по Непалу, когда туда еще попадешь к нему...

В Балашиху отправились после обеда, а когда приехали, там все было как-то зыбко, неясно. Впрочем, так это обычно и бывает при крупных значимых задержаниях.

Все чего-то ждали и вместе с тем словно боялись сглазить. Где-то там, в городе и на трассе, расставлены засады, но точное место не называлось.

Катя вместе с телевизионщиками расположилась в отделении милиции, сидели в кабинете, пили крепкий кофе и ждали звонка. В отделении тем временем шла обычная рутинная работа – доставляли разную «мелкоту», оформляли протоколы.

В коридорах на банкетках ждали вызванные на допрос к следователям свидетели с повестками в руках.

Жарко и душно, и где-то там, далеко, собиралась гроза, и телевизионщики выглядывали в раскрытое окно кабинета – только ливня не хватало, если вдруг вот сейчас позвонят и скажут...

В отделении милиции, несмотря на недавний ремонт, витал еле уловимый и одновременно стойкий запах казармы. Банкетки, отполированные задами сотен свидетелей и задержанных.

Закат... солнце садилось, а они все ждали. Стало смеркаться...

В дежурной части работал телевизор, и под его бормотание, несмотря на весь выпитый кофе, глаза Кати начали слипаться... Она открыла ноутбук, перелистала файлы с фотографиями прежних задержаний.

Один из телевизионщиков принес в кувшине холодной воды для кофеварки, и тут позвонили.

И началось!

Увы, задержание, которого все так напряженно ждали, прошло тихо, без пальбы. На шоссе, где все и случилось – преступники тормознули фуру, а оттуда на них посыпался ОМОН, и оперативники подоспели, – проезжавшие мимо водители так ничего толком и не поняли. Проверка документов? Бывает.

Катя была даже разочарована. Профессионально, конечно, сработано, но без блеска, вот если бы погоня с мигалками, с сиренами, постреляли бы...

Однако она покорно занялась своими репортерскими обязанностями. Записывала, рассматривала и фотографировала вещдоки – фуру, машину, на которой ездила банда, изъятое оружие.

И время летело как на крыльях. Давно стемнело, а когда в Балашихе все в оперативном плане закончилось, наступила уже глубокая ночь.

Доехали до Главка – слепящие ночные огни, оставили аппаратуру в телестудии.

– Екатерина Сергеевна, сейчас машина придет оперативная, по домам всех развезет, – сообщил Кате знакомый дежурный.

Но тут за окном полыхнуло и громыхнуло! Пришла гроза. И такого ливня... такого бешеного, страстного ливня в городе не видели давно.

Узкий, как ущелье, Никитский переулок сразу же наполнился потоками мутной воды – с Тверской эти потоки неслись на Большую Никитскую. Ливень шумел, сточные трубы гудели, молнии, молнии сверкали одна за другой. И ничего не оставалось, как пережидать грозу под крышей – в круглосуточно работавшем главковском буфете, опять-таки за чашкой черного кофе – неизвестно какой уже по счету.

Может, именно количество поглощенного за день кофеина подействовало на Катю так странно уже потом, когда...

Машину подогнали во внутренний двор Главка, когда гроза слегка сбавила обороты – не до утра же тут куковать, и так уж четвертый час!

Садясь, Катя промочила ноги и на заднем сиденье, пока ехали по Никитской, начала переобуваться, пусть уж опять будут босоножки на шпильке, лишь бы только...

– Ну и ночка сегодня, – хмыкнул водитель-милиционер. – Устали? Ну ничего, сейчас дома будете. Айн момент, и...

Они как раз проезжали по пустынному и мокрому Гоголевскому бульвару. Катя ходила здесь тысячи раз пешком.

Огни, огни – тусклые, отраженные в глубоких лужах, отпечатанные желтыми пятнами на мокром асфальте. Огни, огни, мигают... синие огни...

Изумленный водитель резко сбавил скорость, и мимо, как при замедленной съемке, проплыли милицейские машины с включенными мигалками, почти перегородившие проезжую часть. А выше на бульваре Катя увидела еще огни – карманные фонари, шарившие по кустам, скользящие по стволам деревьев.

– Что-то случилось, – сказал водитель. – Молнией, что ли, кого-то там убило или пришили... Вон сколько патрульных сюда нагнали...

– Остановитесь, пожалуйста, – попросила Катя.

Водитель оглянулся, она уже тянула на себя ручку двери. Этот длинный день, эта грозовая ночь... ноги и спину ломит от усталости, каблуки, чертовы каблуки... там грязно, на бульваре, дождь, опять, что ли, менять обувь... Пусть она вымотана, пусть голова кружится от кофе, но проехать мимо, когда там что-то случилось, и не узнать, не поинтересоваться... Нет, она ведь профи, криминальный обозреватель, а там, в Балашихе, все произошло буднично, скучно и быстро, так, может, здесь повезет...

– Эй, вас подождать? – окликнул ее водитель.

Катя лишь махнула рукой – езжай, дорогой, спокойной ночи тебе.

А я... как это в старой песенке из мультфильма? «Сейчас мы их проверим, сейчас мы их сравним»... Когда вы в таком настроении, когда ваш муж утром звонит вам из Ниццы и делано равнодушно осведомляется: «Как ты?», и у вас комом в горле застревает это самое: «Я отлично», то...

То что еще остается в жизни, кроме профессионального любопытства и чутья?

Сквозь пелену дождя Катя видела там, на бульваре, сотрудников милиции. Сейчас она узнает, что произошло здесь, в самом центре Москвы.

ГЛАВА 8

МОНАСТЫРЬ

Солнце село за Александрову гору, окрестные леса потемнели. На центральной площади Переславля-Залесского, носившей название Народной, перед кинотеатром собиралась молодежь на вечерний сеанс. Скрипели калитки в палисадах, по горбатым улицам проносились полные автобусы, из дворов пахло жареной картошкой и подгоревшими котлетами. Переславль-Залесский отдыхал после трудового дня.

Пешая экскурсия возвращалась в город с Плещеева озера, после подъема на Александрову гору, после спуска и осмотра знаменитого Синего камня туристы – в основном женщины средних лет – плелись гуськом по обочине шоссе мимо высокой, заново отремонтированной стены Никольского женского монастыря.

В соборе недавно закончилась вечерняя служба, и туристки сетовали, что не успели послушать хор монахинь, что славился далеко за пределами монастыря и упоминался во всех путеводителях по Золотому кольцу.

В монастыре наступал тихий вечерний час, когда монастырский двор пустел, когда монахини разбредались по своим кельям, чтобы потом снова собраться в трапезной на ужин.

Те, кто не уходил к себе, возились в саду, поливали грядки из больших леек, пололи сорняки, подметали дорожки.

Это был час, наиболее любимый в монастыре, и настоятельница разделяла эту любовь к покою и уединению – еще не молитва, но созерцание, спокойный, безмятежный взгляд на мир, философский и мудрый.

Однако на этот раз безмятежность и покой были нарушены. По дорожке мимо клумб со стороны монастырской больницы к настоятельнице торопливо шла, почти бежала одна из дежуривших в палатах монахинь.

– Матушка настоятельница!

Монахиня молода, и голос у нее звонкий, и, наверное, от этого тревога и беспокойство, что были в ее тоне, особенно резали слух. Все, кто возился на клумбах и поливал грядки, обернулись – женщины, хоть и монахини, любопытны...

– Тише, не кричите так, – настоятельница сделала знак рукой. – Возвращайтесь туда, я сейчас сама подойду.

Монахиня на полпути остановилась, потом послушно повернула назад. Вот она уже поднимается на высокое крыльцо монастырской больницы. Помимо хора, это заведение являлось особой гордостью Никольского женского монастыря. Хотя сама больница была небольшая, но здесь имелся и зубоврачебный кабинет, и самое главное – отделение кардиологии с современным реанимационным оборудованием. Задумано все как первая неотложная помощь при сердечных приступах, которые могли случиться у пожилых паломников, многочисленных туристов и просто горожан. Так уж вышло, что среди сестер монахинь монастыря были бывшие врачи, в том числе и хорошие кардиологи. И вместо того чтобы гонять их на монастырские поля полоть картошку и свеклу, матушка настоятельница с помощью щедрых спонсоров решила организовать при монастыре пусть и небольшую, но свою больницу.

Поднявшись вслед за дежурной монахиней, настоятельница сразу же прошла в тесный кабинет, служивший ординаторской. Именно здесь стоял городской телефон. Вообще-то телефоны в монастыре не приветствовались, сестры по уставу не имели даже мобильных.

Все, кроме одной...

И это исключение с некоторых пор доставляло настоятельнице беспокойство.

– Ну как у нее дела сегодня? – спросила она дежурную монахиню.

– Лучше, хотя состояние по-прежнему средней тяжести. Инфаркт есть инфаркт. – В ординаторской монахиня (в прошлом медсестра) снова говорила так, как когда-то у себя в маленькой провинциальной больнице. – Но я хотела сказать о...

– Кардиограмму ей сегодня делали? – Настоятельница снова сделала рукой знак: подождите, не торопитесь так, милая.

– Да, конечно, вот... сестра Софья смотрела, сказала, что изменений к худшему, слава богу, нет... да я и сама вижу. Но она так испугана, так неспокойна, мы поставили ей капельницу, так она с такой злобой... Она словно не хочет, чтобы мы помогали, лечили... Она... сестра Галина... она не слушает ничего, она будто нас же и винит!

– Она просто не в себе, она же больна, – тихо сказала настоятельница.

О сестре Галине – пациентке кардиологического отделения – она знала не так уж много, но достаточно, чтобы... весьма осторожно выбирать слова, когда речь заходила о ней и ее болезни.

Ее доставили на медицинском вертолете из Москвы сюда, в Никольский монастырь Переславля-Залесского. Якобы по ее собственной просьбе, а до этого она после перенесенного инфаркта лечилась в Алексеевской больнице. А инфаркт случился с ней то ли сразу после паломнической поездки в Италию, то ли во время этой самой поездки.

Конечно, паломнические поездки за границу для духовных лиц сейчас самое обычное дело, в том числе и в Италию. Но, как знала настоятельница, сестра Галина пользовалась связями и влиянием, ездила в Рим, и, видимо, это была не просто паломническая поездка, она выполняла какие-то поручения церкви. В Риме одним из самых посещаемых мест, в том числе и для православных, являются древние христианские катакомбы. И сестра Галина посещала их, и вот именно там...

Но это были все досужие суетные слухи, и настоятельница гнала их от себя прочь. Достаточно того, что по поводу здоровья сестры Галины регулярно справлялись из Москвы – из самых разных государственных учреждений, а не только из патриархии. Достаточно того, что ее доставили сюда, в больницу, на медицинском вертолете, ведь кто-то же это оплатил!

Она сама так пожелала – быть здесь, в этом тихом удаленном от столицы провинциальном монастыре. Возможно, она чувствовала себя тут более комфортно... и в большей безопасности... Словно она боялась, пряталась от кого-то. Тревожное, тягостное ощущение.

Но у нее был обширный инфаркт, от которого она до сих пор не оправилась. И слухи о причинах этого инфаркта опять же ходили самые разные, темные слухи.

Чтобы еще больше не будоражить сестер монахинь, мать настоятельница жестко пресекала все сплетни и пересуды по поводу сестры Галины.

Она больна, она пожелала лечиться здесь, в монастыре. Ее доставили на вертолете. Да, возможно, когда-то в миру ее положение было таково, что... В общем, там, в миру, она до сих пор не забыта. И люди, которые знали ее когда-то, до сих пор не оставляли ее своим высоким покровительством.

Этого было абсолютно достаточно для настоятельницы. Но для монахинь сестра Галина должна была оставаться просто больной и страждущей, нуждающейся в заботе и врачебной помощи.

– Она же сама сюда приехала к нам, – выпалила молодая монахиня. – И мы делаем все для нее... все, что можем. А она как будто нас винит.

– Обиды надо прощать, Господь учит нас прощать сердцем, – машинально ответила настоятельница, думая совсем о другом.

Последние лучи угасли там, за Александровой горой... Светлый месяц, ночь будет ясной, и даже если где-то далеко бушует гроза, здесь, в монастыре на берегу Плещеева озера...

– Она несколько раз кому-то звонила.

Настоятельница обернулась от окна.

– Звонила? Она сама звонила?

– Да, и каждый раз... она настойчиво кому-то звонила, прямо маниакально, и мы с сестрой Софьей... Я не знаю, вы же не говорили нам, не можем же мы силой отнять мобильный телефон... Сестра Софья уговаривала ее, что ей нельзя так волноваться. Потому что сразу видно – эти звонки ее волнуют, приводят в отчаяние, она звонит, а ей там не отвечают... или, уж не знаю, отвечают не так... И она так возбуждена, и мы не знаем, что ей колоть, чтобы как-то привести ее снова в норму!

– Ах, господи, я и не подумала… Ладно, ладно, идите... Я сама с ней попробую поговорить, – настоятельница махнула рукой. – Ступайте, занимайтесь своими обязанностями.

Обескураженная монахиня вышла из ординаторской. Но она была всего лишь женщиной, к тому же в прошлом – медсестрой. И уйти вот так было выше ее сил, она украдкой прильнула к двери ухом.

Слышно, как настоятельница звонит кому-то по городскому телефону. В этот вечерний час, когда месяц взошел над Александровой горой в тихом Переславле-Залесском, из монастыря потребовалось сделать еще один срочный звонок – на этот раз по междугородней.

ГЛАВА 9

ОСЛЕПЛЕННЫЙ

Подняться на Гоголевский бульвар можно по ступенькам, «разрыв» в ограде как раз напротив Сивцева Вражка, где водитель остановил машину. Катя увидела людей в форме, и они почти сразу преградили ей дорогу:

– Сюда нельзя, проход закрыт. Не на что тут смотреть!

Странно слышать это в четвертом часу утра, есть фразы, которые не режут слух только днем. Катя предъявила удостоверение, они посветили фонарем на фотографию, потом на лицо Кати. Ее пропустили.

Сколько же народу нагнали... Наверное, весь Центральный округ на ноги поднят, а вон знакомые лица с Петровки 38, МУР... Следователь прокуратуры Берендеев, с ним она тоже встречалась, эксперты-криминалисты – там, у дальней скамейки, окружили что-то, как стая гончих, чуть ли не на коленях ползают в грязи, в лужах, собирают...

– Эй, а ты как здесь?

Катя обернулась. И поначалу подумала, что это какой-то гном низенький, коренастый ее окликает – в мокрой от дождя нейлоновой куртке, с низко надвинутым на лицо капюшоном, в сандалиях на босу ногу. Она заглянула под капюшон:

– Лиля!

Капитан московского уголовного розыска Лилия Белоручка не приветствовала ее аналогичным радостным возгласом, только шумно высморкалась. И Катя вынуждена была объясниться:

– Я из Главка еду домой, мы в районе задержались со съемкой, а тут вижу на бульваре столько машин... и наши все... то есть ваши, Москва... Что-то случилось? Что?

– Дерьмо, вот что, – Лиля Белоручка снова шумно, даже с каким-то ожесточением, высморкалась. – Ладно, пошли, сейчас сама все увидишь, раз уж ты мимо ехала. Все равно такое, как ни скрывай, рано или поздно наружу попрет.

– Тебя из дома подняли, да? Дежурный по городу? – не унималась Катя.

Но капитан МУРа уже отвернулась и... Катя поперхнулась собственным любопытством, потому что...

Ах, как бы это сказать поточнее, как выразить... Когда внезапно место, которое отлично вам знакомо, где бывали вы сотни и тысячи раз, предстает вдруг совершенно в незнакомом, странном виде. Может, то ночь была виновата, дождь, что все никак не затихал, частые сполохи молний, сопровождавшиеся уже далекими раскатами грома. А может, переизбыток кофеина, что взвинтил давление, задурил голову, застлал глаза туманом, но Кате почудилось вдруг...

Что-то не так здесь. Что-то не так во всем этом, во всех этих внешних декорациях, столь привычных и обыденных при дневном свете.

Деревья... Аллея...

Огненный зигзаг над крышами, там, наверху...

Деревья...

Аллея...

Бульвар...

Все выученное наизусть и вместе с тем – чужое, только лишь притворившееся знакомым, прежним.

Что-то не то... Что-то странное, несвойственное городу, дикое и грубое, почти первобытное во всех этих внешних декорациях, за которыми скрывается чья-то смерть... страшная смерть...

В глухой час...

В глухом месте...

Да, да, там это было бы более органично – там, в глухом месте, где лишь бурьян и ржавые болванки, темные кусты, овраг... Но не здесь, не на Гоголевском бульваре, пропитанном июльским дождем.

Ночная гроза не принесла с собой свежести, тут во влажном тумане под липами, в расплывающемся, каком-то неживом свете фонарей было просто непереносимо... отсюда хотелось бежать без оглядки прочь...

Катя стиснула зубы. Вот еще новости, что за мандраж? Просто это еще одно место преступления. И она сама, сама попросила водителя остановиться здесь. Так отчего теперь, когда есть возможность все увидеть и узнать, она празднует труса?

Ноги, подошвы ботинок с налипшей грязью, темные брюки... Эксперты, что плотно толпились вокруг, слегка расступились. Капитан Белоручка там, среди них, какая все же фамилия у нее, у Лильки, нелепая, смешная... Но вот вспомнила ее, и на сердце как-то сразу легче стало... Белоручка... А они слушают ее, эти опера из МУРа и эксперты...

Катя медленно приблизилась. Возле скамейки на раскисшей земле навзничь лежал крупный мужчина в белой рубашке, запачканной...

Стоп. Что у него с лицом?

Боже мой, что у него с лицом?!

– Задушен, как видите. Сила нужна была большая, чтобы справиться, потому что сам он, видимо, яростно боролся со своим убийцей.

– А эти раны на лице посмертного характера или же...

– Экспертиза более точно это покажет, но, судя по тому, что мы тут собираем сейчас, материала для исследований больше чем достаточно. В том числе и для будущей генетической экспертизы.

Криминалисты вполголоса разговаривали с капитаном Белоручкой, склонившейся над трупом.

Лицо мертвеца окровавлено. Глаза... отсутствовали, свет карманных фонарей упирался в мертвое лицо, в черные провалы глазниц...

– То, что от глазных яблок осталось, я собрал, – тусклым голосом сообщил один из криминалистов по фамилии Сиваков. – Вот здесь справа, в изголовье... раздавлены... вместе с частицами почвы собираем...

Кате стало дурно. Она быстро отвернулась и... Возможно, от обморока ее спасло опять-таки неуемное любопытство. Следователь прокуратуры вместе с оперативниками, светя себе фонарями, внимательно разглядывали какой-то листок бумаги, уже упакованный экспертами в полиэтилен.

– Смерть наступила около часа назад, его убили здесь, на этой аллее, либо еще до дождя, либо когда гроза только-только начиналась, – донеслось до Кати.

Туда не надо смотреть, смотри на этот листок бумаги в руках следователя... Вот так, хорошо, сейчас дурнота пройдет... Спроси, спроси у них что-нибудь...

– Кто его обнаружил? – спросила она.

– Дворники таджики. Когда дождь немного затих, они пошли стоки проверять, а то эту сторону бульвара со стороны Арбата сильный ливень затапливает. Ближе к метро «Кропоткинская» у них мусорные контейнеры и навес, говорят, взяли инвентарь и пошли по бульвару, здесь как раз хотели перейти на ту сторону, там вон спуск и... наткнулись на него, – следователь прокуратуры Берендеев, узнавший Катю, казалось, абсолютно не удивился, что в такой час она тоже тут.

Словно так и надо. Словно все они должны были собраться здесь, когда такое произошло.

– А он... этот потерпевший, он кто? Личность установили?

– Они его видели и раньше в этом квартале... дворники таджики, он тут работал постоянно, что-то вроде сторожа или охранника. А вот на визитке у него другое значится.

Катя смотрела на следователя. На визитке? Выходит, они нашли у него в кармане визитку? Та бумажка, что они так напряженно и сосредоточенно разглядывали, была визитка? Нет, что-то не похоже.

– Все при нем, ключи, бумажник, деньги, визитница, все в карманах брюк, пачка сигарет «Кэмел», – перечислил следователь. – Его фамилия Колобердяев, он здесь работал охранником, хотя на визитке его написано «Директор по хозяйственной части».

– Хозяйственной части чего? – спросила Катя.

И вдруг с той стороны бульвара кто-то из патрульных крикнул во всю силу своих молодых легких:

– Тут дверь театра настежь, а в фойе никого!

– Что, корреспондентка, с лица позеленела малость? – капитан Белоручка хлопнула сзади Катю по плечу совершенно по-свойски. – Айда в театр, прогуляемся, посмотрим, что там и как. Он ведь там работал, видимо, дежурил в ночную. А здесь, на бульваре, эксперты с ним еще не скоро закончат, у них тут работы до фига.

ГЛАВА 10

ФОЙЕ

Что-то там написано такое... какая-то абракадабра, белиберда – там, у входа, у новеньких дубовых дверей «под старину», там, где театральные афиши. Что-то там было написано... «Трагикомическая компания»? Нет, кажется, артель. В аккуратном чистеньком особняке, что на углу Гоголевского бульвара и Сивцева Вражка помещался театр. Ну как раз рядом с троллейбусной остановкой, где останавливаются 5-й и 15-й маршруты. Катя миллион раз ходила мимо этой остановки и этого особняка. Впереди, чуть поближе к метро «Кропоткинская», есть замечательный магазинчик распродаж, там сплошь все итальянские товары, и порой можно обувь приличную откопать по хорошей цене. Катя ходила мимо и никогда... неужели правда никогда не обращала внимания на то, что здесь вот, на бульваре, – театр или что-то вроде кабаре... Что-то трагикомическое... И вот только сейчас, когда они с капитаном Белоручкой подошли к зданию со стороны бульвара, где в луже крови лежал мертвец с вырванными глазами, она...

Если оглянуться через плечо – темная аллея там, за оградой. Старые липы, свет фонарей не проникает под их кроны, превратившиеся от ливня в сплошное мокрое месиво, у листвы цвет какой-то неживой, не зеленый, а металлический, словно листва покрыта алюминиевым порошком.

– И правда двери настежь, – капитан Белоручка потрогала створку распахнутой двери театра. – Что ж он все тут бросил без присмотра? Вот так сразу?

– Как это бросил? – спросила Катя.

– Но он же здесь, в театре, работал, я так понимаю, ночным охранником. Эта охрана обычно как дежурит? Запрутся у себя, камеры включат, если есть... Кстати, тут они имеются, камеры-то эти? И телик гоняют всю ночь, а потом баюшки завалятся, – капитан Белоручка внимательно оглядывала двери. – Смотри, запоры какие, а все открыто. Сам, что ли, открыл? Получается, что сам, раз вышел. На грозу любоваться? Да вроде она только-только начиналась, эксперт говорит: убили его либо еще до грозы, либо когда уже полил дождь. Чего ж он на бульвар поперся? Зачем?

– А вдруг его здесь убили, а туда тело перетащили?

– Нет, он был убит именно там, хотя... Будем смотреть, разбираться. Эй, тут есть кто?

– Товарищ капитан, Лиля, проходи сюда – через фойе, – откликнулся из темноты мужской голос. – Мы здесь с Федуловым помещение осматриваем, проходите, сейчас свет включу в вестибюле, тут у них, кажется, выключатели.

Свет вспыхнул, но из десятка ламп в фойе отчего-то загорелось только две, и освещение было скудным. Катя смотрела по сторонам – обычное театральное фойе, все новое, видимо, театр ремонтировали и денег в интерьер вложили немало – лестница, гардероб, буфетная стойка – закрытая чехлом, зеркала... много зеркал.

Открытые ночью двери театра. Он, потерпевший, вышел из здания и перешел на ту сторону, переход со ступеньками тут в двух шагах, она, Катя, сама только что поднималась по этим самым ступенькам туда, а он...

– Как его зовут? – спросила Катя. – Следователь мне говорил, но я...

– Колобердяев Александр Александрович, так на его визитке написано. Пожилой, на вид за шестьдесят уже. – Капитан Белоручка внимательно оглядывала фойе, потом прошла мимо буфета к дверям с надписью «Служебный вход».

Двери были приоткрыты, там горел свет. Катя увидела длинный коридор с серым ковровым покрытием, еще одна дверь открыта – вторая слева. На пороге показался оперативник.

– Мы зал зрительный осмотрели, там ничего, все тряпками укутано. По-моему, у них нет сейчас представлений, лето ж... А там, судя по всему, его комната. Камер внутреннего наблюдения нет, так что не за монитором он дежурил, а по старинке. Телевизор работал, когда мы вошли... Чайник электрический был еще теплый. Да, там список телефонов должностных лиц. Материально ответственный у них некто Мартов, ну мы ему сейчас позвонили – на мобильный, позвонили и Говорунову, за него жена ответила. Сказала, что тот приехать не может, мол, с самолета, только что из командировки прилетел и выпил лишнее... в общем, пьяный... А Мартов сейчас приедет, хотя тоже никак поначалу в толк не мог взять, что случилось. Подумал, в театре пожар.

Следом за муровцами Катя вошла в небольшую квадратную комнату, где забранное решеткой окно было открыто, жалюзи подняты, где без звука все еще работал телевизор (звук выключили оперативники). На письменном столе – остатки снеди, чайник электрический на тумбочке в углу, на спинке стула висел черный пиджак, а в воздухе витал запах сигаретного дыма и алкоголя.

Капитан Белоручка показала на бутылку водки, где зелья оставалось на донышке.

– Похоже, один гулял, дежурил... Но все равно проверить не мешает, забирайте на экспертизу, упаковывайте. И еду, сравним потом с результатами вскрытия, когда эксперт заключение даст по гистологии.

Закончив осмотр этого помещения, снова прошли по коридору, проверяя двери, – это оказались либо артистические уборные, либо гримерные, и все заперты на ключ. Затем заглянули в зрительный зал.

Сумрак. Кресла под серыми чехлами, похожими на растянутые паруса. Алый бархатный занавес. Зал напоминал конфетную бонбоньерку – все новенькое, начищенное до блеска, недешевое и одновременно какое-то ненатуральное, словно склеенное, вырезанное из бумаги и папье-маше. Катя подумала: у многих нынешних театров вот такой вид, что-то уж очень коммерческое, почти магазин, только с занавесом и креслами для зрителей. И кресла эти – как и в большинстве других таких же театров – сборные. Два с такой обивкой, три с другой. Она не удержалась, подняла чехол, проверила – так и есть, гнутые ножки, итальянские ткани, пестрота. Приют комедиантов... Нет, трагикомическая артель...

Он, этот человек, что лежит теперь там, на аллее, без глаз... он оставил все это, хотя должен был охранять. И один ночью в дождь пошел туда – на бульвар. Зачем? Что заставило его так поступить?

– Что? Ты о чем? – спросила капитан Белоручка.

– Я удивляюсь, Лиля, что заставило его так поступить? Выйти на улицу ночью? И вообще, как такое возможно в самом центре... здесь... Сначала задушили, а потом глаза... Он же кричать должен был, на помощь звать.

– Когда за горло железной хваткой возьмутся, не очень-то закричишь. А там хватка была что надо, следы на горле у него видела какие?

– А может, нападавших несколько было? Наркоманы, хулиганье? Увидели пожилого человека и... – Но Катя чувствовала, что эта ее версия, скорее всего, далека от истины.

Слишком уж вид у капитана Белоручки мрачный и сосредоточенный. И у всех членов опергруппы, что продолжали искать улики там, на аллее, вид был такой, что версия обычного хулиганского нападения сразу отпадала.

– И не ограбили его, да? – спросила Катя. – Следователь про его бумажник упомянул, про деньги...

– Ты-то как тут все-таки оказалась? Не пойму я. – Лиля Белоручка обошла сцену вдоль рампы.

– Я же объяснила, мы допоздна в районе сидели, там операция по задержанию, я репортаж готовила, ребята-телевизионщики снимали. А потом меня дежурная машина домой повезла, я мимо Гоголевского сто раз ездила, ходила. У меня подружка есть – фотограф Анфиса, у нее тут студия в двух шагах от Кропоткинской, комната в коммуналке. А тебя из дома вызвали, да?

– Ага, представляешь, только-только уснула с таблетками...

– А друг твой... Митя, он не разоряется, когда тебя вот так, среди ночи, по звонку вдруг...

– Еще как разоряется, дуется потом по два дня. Вида не показывает, но переживает, ревнует дурачок, – капитан Белоручка фыркнула. – К счастью, не было его сегодня у меня, он по делам фирмы в Твери, только завтра явится, то есть уже сегодня...

– Лиль, я понять не могу, по какой причине его убили, а потом так страшно изуродовали? – Катя и не слушала ее, думала уже о том, о главном.

– Вы здесь, товарищ капитан? – В зрительный зал зашел один из оперативников. – Лиль, слушай, там этот приехал, кого мы вызвали... Мартов... Он немного того, не совсем трезвый... Сама с ним поговоришь или...

– Я сама поговорю, он там, в фойе? Слушай, а сюда, в театр, пригласите эксперта, лучше Сивакова, он самый опытный. Если он на бульваре закончил, пусть детально осмотрит кабинет, двери... пусть входные двери тоже осмотрит и обработает.

В фойе в тусклом свете ламп их ждал мужчина средних лет. Катя поняла, что это какой-то то ли продюсер, то ли художественный руководитель.

– Здравствуйте, – низенькая капитан Белоручка доходила вновь прибывшему едва до плеча. – Московский уголовный розыск, вот осматриваем место происшествия. Позвольте ваши документы.

– Вот, пожалуйста, водительские права, только их успел захватить. Я думал, тут все горит, полыхает. Подъехал, а пожарных машин нет, только там, на бульваре, милиция... сколько милиции, – Мартов протянул документы.

– Так, хорошо, Константин Петрович. Меня зовут Лилия Ивановна, я старший оперуполномоченный по особо важным делам.

– Вы сказали, место осматриваете... Что случилось?

Вид у этого самого Мартова неважный, лицо с резкими чертами помято, как будто след от подушки отпечатался на щеке. А какой еще может быть вид, когда человека будят заполошным телефонным звонком в три часа ночи? От Мартова к тому же тоже исходил резкий запах алкоголя.

Что это они тут, все алкаши, что ли? Катя понимала – сейчас, если капитану Белоручке удастся разговорить этого «продюсера», она получит о потерпевшем важную первоначальную информацию, так что стоит, стоит послушать этот допрос. Но тревога, любопытство и страх звали ее туда, обратно на бульвар. Эксперт ведь сказал, что материала для исследований достаточно. Нашли они там какие-нибудь следы? Улики? Но ливень же был, ливень чертов мог все смыть, уничтожить...

– Константин Петрович, вы кем работаете здесь в театре? – спросила Белоручка.

– Я исполнительный директор – контракты, договоры, материальное обеспечение, финансы, организация гастролей, выступлений на корпоративах – все на мне, все хозяйство. Кроме художественной и постановочной части, правда, в новом сезоне я выступаю как продюсер... Пожалуйста, скажите мне, что здесь произошло? В нашем театре?

– Это не в вашем театре, это на бульваре, – Лиля Белоручка оглянулась. – Давайте присядем, вот тут, у буфета, будет удобно. Мы расследуем убийство гражданина Колобердяева, которое...

– Сан Саныча убили? – Мартов от волнения, от неожиданности аж поперхнулся и закашлял, попытался остановиться, но кашель бил его все сильнее. Еще резче запахло алкоголем. Мартов замахал руками. – Простите... сегодня в аэропорту просквозило... Сан Саныч... Да я же его только сегодня утром... Мы же с ним говорили... Он сегодня дежурил в ночь! Как же это... За что?

Вот и он спрашивает...

За что?

Кто?

– Колобердяев был здешний охранник? – спросила капитан Белоручка.

– Да он наш завхоз, отличный мужик, деловой, умный, хватка, как у настоящего хозяина. Мы с ним... я с ним... мы же с ним утром разговаривали, завтра хотели за стройматериалами на Окружную ехать в супермаркет, у нас тут в гримерных ремонт небольшой, пока основная труппа на гастролях... Кто его убил? Это ограбление?

– Это не похоже на ограбление. Пожалуйста, Константин Петрович, расскажите нам, что произошло сегодня? Когда вы видели Колобердяева... вообще, что он был за человек? Нам сейчас важна любая информация, вы понимаете?

– Да, да, я понимаю, но я настолько растерян... вы простите мне мой вид. Понимаете, у нас труппа на гастролях в Ханты-Мансийске. Они возвращаются через три дня. А сегодня, то есть вчера... прилетел наш администратор Говорунов Марк... С деньгами, с выручкой гастрольной, и я его встречал в Домодедове, рейс его на два часа отложили... Но ничего, долетел, ну и, конечно, потом, как водится, выпили с Марком за встречу... А Сан Саныч, он как обычно утром пришел к десяти в театр. Там по коридору его кабинет...

– Мы уже там были, продолжайте, пожалуйста.

– Он наш завхоз, а ночным охранником подрабатывает, он ведь на пенсии уже, так что деньги не лишние, понимаете?

– Где он живет? Вы знаете его адрес?

– Да, конечно, у него квартира однокомнатная на Таганке, я могу показать дом, подвозил его несколько раз, а точный адрес – у нас в компьютере, в бухгалтерии...

– Хорошо, хорошо, – Белоручка кивнула одному из коллег. – Надо вызвать срочно кого-то из бухгалтерии, найдите в списке телефон, пусть тоже едет сюда.

– Звоните Бегловой Раисе Захаровне, она имеет доступ к компьютеру и бухгалтерским документам, – Мартов похлопал себя по карманам. – Черт, сигареты в машине оставил... Я Сан Саныча видел утром, точнее где-то после одиннадцати, я уже в аэропорт торопился, мы столкнулись с ним здесь, в фойе, и я обрадовался, потому что... Короче говоря, мне вдруг позвонили из пожарной инспекции – у нас зимой еще конфликт был, приходили, проверяли, грозили театр временно закрыть, ну мы, конечно, все нарушения устранили, ну почти все... И я никак не мог их встретить из-за Марка Говорунова, понимаете, он с крупной суммой денег ехал, я обязан был его сопроводить. А с пожарной инспекцией сами знаете – говорить трудно, и поручить такое дело некому было, кроме Сан Саныча, и, когда он сказал, что все, мол, Константин, не беспокойся – решим этот вопрос, у меня прямо камень с души свалился.

– Так, а когда должна была явиться эта инспекция?

– После обеда, они сказали: «С двух часов ждите».

– Хорошо, это мы тоже проверим. Колобердяев, когда вы говорили с ним... вел себя обычно или, может, чем-то обеспокоен был, встревожен?

– Да нет, все как обычно. В хорошем настроении. На жару только жаловался.

– А театр когда закрывается, во сколько персонал домой уходит?

– В сезон в дни представлений обычно в половине второго ночи. Но сейчас труппа на гастролях, поэтому уже в одиннадцать здесь никого, кроме охранника.

– Мы в здании камер не увидели.

– А их нет у нас, пока еще не приобрели такое оборудование.

– Театр ваш недавно отремонтирован, да?

– У нас собственник сменился два года назад. То есть... я сам здесь два года работаю, к этому хозяину в общем-то и нанялся.

– Когда Колобердяев дежурил, он обычно закрывал все двери в театре?

– Конечно, здание большое, главный вход. Потом еще есть служебный, запасные выходы.

– Ключи всегда только у охранника?

– Нет, не только, еще во вневедомственной охране на пульте, так у нас по договору. И еще запасные есть.

– И у кого они, эти запасные?

– У меня. Я привез, там, в машине, я же думал, что пожар в театре... Скажите, а как его убили?

– На него напали, на бульваре. Задушили.

– На бульваре? А зачем он туда пошел ночью?

«И опять он задает наш вопрос, – подумала Катя. – Ах, парень, спроси что полегче...»

– А с кем он жил? Он семейный? – вопросом ответила капитан Белоручка.

– Да... то есть нет, понимаете, насколько я знаю... они довольно долго жили с женой, а потом разошлись, разъехались, даже квартиру разменяли.

– А почему?

– Ну, я сплетни-то особо не собирал... мало ли, почему люди расходятся.

– Пожалуйста, если что-то вам известно – скажите, нам все сведения сейчас необходимы, – Лиля Белоручка была вежливой и строгой, даже тон ее, даже строй речи изменился.

– Они долго жили за границей, он работал в МИДе.

– В МИДе?

– Ну да, он так говорил, он работал в посольстве нашем за границей – по хозяйственной части, и жена его привыкла к определенному укладу, а потом уклад изменился, пенсия... ну и разные проблемы, возраст... Немного стал злоупотреблять, и всего этого оказалось достаточно, чтобы... короче, она его бросила. Но официально, кажется, они не разошлись.

– А где живет его жена?

– Этого я не знаю.

– А дети у них есть?

– Нет, детей нет, и это не добавляло радости к общей грустной картине, вы понимаете? Но он был хороший, честный человек, отличный работник. Вы видели наш зрительный зал? Кресла... это он их заказывал, доставал. А потом вся эта катавасия с пожарной инспекцией... ведь он и тут все умел уладить, как надо. Я всегда был спокоен, когда Сан Саныч находился в театре, на него можно положиться во всем.

– Простите, а он сильно пил? – спросила капитан Белоручка.

– Нет... он всегда соображал, сколько пить и где, – Мартов, видимо, не желал говорить о покойнике ничего порочащего. – Он человек старой закалки. Послушать его, так ему в посольстве, мало что он всего лишь завхозом там был, Министерство иностранных дел особые поручения давало. Понимаете, особые. А таких людей со всех сторон проверяют, среди них запойных не водится.

ГЛАВА 11

ЖЕНА И МАНЕКЕН

После разговора с Мартовым вернулись на бульвар. Оперативники остались в театре связываться с бухгалтером и узнавать домашний адрес потерпевшего. У ограды бульвара Катя увидела «труповозку», санитары вместе с патрульными катили носилки, где лежал черный пластиковый мешок.

Саркофаг на молнии...

Вот и все...

– Одежду его после осмотра я заберу, – сказала Лиля Белоручка. – В кримлаборатории с ней поработаем, с манекеном. Вообще что-то совершенно не ясна сама картина нападения.

– Зато материала достаточно для исследований, – бодро повторил эксперт Сиваков, нагруженный оборудованием, он как раз направлялся к зданию театра. – Кто бы это ни был, он изрядно наследил. Ладно, здесь все закончил, теперь займусь помещением, как вы и просили, Лилия Ивановна.

– С графологической торопиться не надо, почерк нам пока все равно ничего не даст, интереснее сам текст.

Катя посмотрела на капитана Белоручку: ТЕКСТ. Она сказала – текст, а это может означать только одно. Та бумага в руках следователя прокуратуры...

– Лиля, что там было...

– Подожди, извини, – капитан Белоручка подошла к коллегам, и они стали тихо о чем-то совещаться.

Катя подняла голову – перестало капать, темный треугольник неба между домами начал сереть. Утро... Вот и утро... Какое оно здесь, на бульварах?

Мимо ограды, ревя мощным мотором, промчался «Порше» с открытым верхом, не обращая внимания на милицейские машины, рванул было в сторону Сивцева Вражка, а потом резко замедлил ход. Катя усмехнулась – гуляка клубный, наконец-то дошло, что здесь что-то стряслось, что-то не так, а то все мимо, мимо – бездумно и прытко.

«Порше» медленно ехал мимо «труповозки», куда санитары как раз загружали носилки с мертвецом. Катя попыталась разглядеть водителя, нет, темно, отсюда, с бульвара, не увидеть. И вообще... как тут, на бульваре, обстановка? Что-то сначала показалось такое... неуловимое, не выразимое словами. Надо вернуться сюда днем, пройтись, посмотреть, вон сколько домов, и все окнами сюда... Пусть в поздний час, когда произошло нападение, на аллее не было прохожих, но, может, из окон кто что видел подозрительное, а потом еще...

– Так, задание на ближайшие часы – полный подворовый обход квартала, – услышала она голос следователя прокуратуры. – Сейчас, в такую рань, не надо беспокоить жителей микрорайона, побеседуйте только с дворниками, с уборщиками подъездов, нам лишняя паника и ажиотаж не нужны. Позже, когда жильцы проснутся, можно будет пройти и по квартирам, окна которых выходят сюда, – вот эти четыре дома. И потом насчет уличных камер, надо запросить и изъять все пленки. Созвонитесь и с вневедомственной охраной, не срабатывала ли у них ночью сигнализация.

Ну вот, процесс пошел. Катя подошла к скамье, возле которой еще четверть часа лежало тело. Лужи...

Что это было? Записка? Послание? Письмо?

– Все, адрес пробили по компьютеру, – сказала Лиля Белоручка. – Бухгалтерша приехала, в шоке она, как и Мартов. Мы сейчас туда, а потом я поеду в отдел Центрального округа, где кримлаборатория, мне кое-что самой проверить хочется.

– Я с тобой.

– А не слишком жирно для тебя, корреспондентка? Ну-ну, шучу, не обижайся. Это ты что же, все для очерка про меня или как?

– Вот именно, для очерка, – Катя, не моргнув глазом, кривила душой. – С одной стороны, Лиль, твои спортивные победы, а с другой – дело конкретное, и какое дело...

– Вот именно, какое дело... Чувствую, Кать, хлебнем мы еще лиха с этим ночным дерьмом, – Белоручка вздохнула. – Давно такого не было в Москве – чтобы вот так демонстративно, с такой жестокостью, внаглую...

Квартира потерпевшего Колобердяева, адрес коей узнали так быстро и оперативно, располагалась действительно вблизи Таганки – на Марксистской улице, в обычной кирпичной девятиэтажке. Когда въехали во двор, там уже ждали поднятый по тревоге участковый и заспанный председатель ТСЖ, стали искать понятых, для того чтобы вскрыть дверь. Однако, когда поднялись на седьмой этаж, выяснилось, что двери-то две – Колобердяев имел на лестничной клетке общий тамбур с соседями, загороженный железной дверью. Пришлось в этот ранний час поднимать с постели соседей.

– Откройте, милиция!

– Что случилось, какая еще милиция?!

Соседями Колобердяева были старики – муж и жена. Не успели с ними слова сказать, как из глубины квартиры горохом посыпались дети – тройняшки лет пяти.

– Деда, это что? Зачем дяди к нам и тетя?

– Это внучки наши, сын с женой по туристической уехали Прагу смотреть, а внучек нам подкинули... так что же вы, дверь в квартиру сломаете? А сам-то Александр Саныч где? – соседка ошеломленно взирала на милиционеров.

– Он в больнице, в тяжелом состоянии, – капитан Белоручка не сказала правды. – Простите, что разбудили вас так рано, но...

– А что с ним, с соседом? – вторил жене старик. – А ордер-то у вас на обыск, на вторжение есть?

– Его что, машина сбила? – жена тянула его за майку. – Не лезь не в свое дело.

– На него напали, мы расследуем это преступление по горячим следам. – Капитан Белоручка здесь, в тесном тамбуре возле дверей, была само спокойствие и вежливость. – Еще раз простите за беспокойство. Скажите, а его жена... мы знаем, что они в разводе...

– Агнесса Леонидовна? Ой, о ней-то я как раз и не подумала, – соседка всплеснула руками, – ей же сообщить надо, она всегда просила меня звонить ей, если что с ним...

– Если что с ним? То есть как, что это значит?

– Понимаете, он, Александр Саныч, конечно, милый, хороший человек, уважительный, но у него слабость… Слабость... пьет он. Когда в отпуске или же выходные у него, запивает по-черному... Ну и случился однажды инцидент с возгоранием, возможно, уснул с сигаретой пьяный... Не подумайте, что я сплетничаю, но ведь было. Матрас загорелся, дыма полна квартира, мы пожарных вызвали, они приехали, вот как вы, стучат, а он пьяный спит или, может, полузадохся уж... Ну, в общем, выбили тогда дверь, потушили, откачали его. С тех пор жена его Агнесса Леонидовна всегда меня просит – сразу мне звоните, если что с ним опять. Да у нее же и ключи есть!

– Так у вас телефон его жены имеется? – капитан Белоручка достала мобильный. – Пожалуйста, дайте.

А Катя подумала: какое адское терпение нужно порой, чтобы говорить со свидетелями. Чтобы выудить такую простую вещь, как номер телефона, надо столько времени потратить.

– Сеня, принеси мне зеленую телефонную книжку и очки! – скомандовала старушка. – Книжка на кухне на телевизоре, а очки... где я их оставила?

– Наверное, там, где «Аргументы недели», ты же читала перед сном.

– Нет, очки тоже на кухне... И забери Лидочку, Машу и Катю, побудь с ними в комнате, сказку им расскажи, пока я тут с милицией...

Катя попыталась угадать, которая из близняшек ее тезка. Тщетно – тройняшки мелькнули, как клоны-фантомы. Если бы соседка не сказала, что это девочки, можно было бы подумать, что это мальчишки, в таком возрасте все одинаковые – в цветных пижамках, босоногие, сонные...

В результате очки и номер в телефонной книге оказались найдены, и дверь в квартиру ломать не пришлось. Ждали во дворе в машине, пока жена Колобердяева приедет на такси. Катя вспоминала рассказ соседки:

– Они не развелись, просто не живут вместе. Они раньше жили не здесь, они ту квартиру свою то ли продали, то ли разменяли... Агнесса Леонидовна как-то мне жаловалась: мол, та очень хорошая была квартира на Кутузовском... Ну, эта у него тоже ничего, хоть и однокомнатная. Ох, в таком возрасте расходиться – не дай бог. Но, видно, Агнесса устала терпеть. Они раньше-то за границей жили, работали при посольстве, ну и вещи там разные привозили, в общем, она привыкла. А потом его на пенсию вытолкнули, а тут еще его слабость обострилась... Вещи-то и ушли все… Но он, конечно, работал, не то чтобы пить целый день, нет, зачем, работал... Кажется, и ей, жене, что-то давал, несмотря на то, что не живут вместе. Квартира, если что, не дай бог, ей достанется по закону, она наследница... Еще богатой женщиной станет, если квартиру-то эту продаст.

А вот чем не версия? Убийство за квартиру... Наняла жена киллера, и он там, на бульваре, и прикончил ее мужа... А все остальное для отвода глаз...

Глаза вырвал для отвода глаз?

Катя увидела полную брюнетку в белых брюках и вязаном кардигане, вылезавшую из появившегося во дворе дома желтого такси.

Когда Лиля Белоручка вместе с оперативниками сообщила ей о трагедии, Агнесса Леонидовна только плотно сжала накрашенные вишневой помадой губы. Не заплакала, не запричитала.

– Значит, его убили? – переспросила она так, словно речь шла о совершенно обычном и будничном деле. – А кто это сделал?

– Проводится расследование, – капитан Белоручка, прищурившись, смотрела на столь хорошо владевшую собой вдову. – Вы, кажется, не очень-то и огорчены.

– Я устала. Вся наша жизнь с ним большая ошибка, роковая для меня ошибка. Теперь он меня освободил. Так вы не знаете, кто мог это сделать?

– Нет, пока не знаем. У вас есть какие-то подозрения?

– Какие у меня могут быть подозрения? Вот уже шесть лет мы живем раздельно и практически не видимся.

– Но у вас ключи от его квартиры, не возражаете, если поднимемся, осмотрим все там?

– Разумеется, я понимаю, что это вам необходимо в ходе следствия. Вот ключи, делайте, что хотите, там. Я обязана присутствовать?

– Желательно. Квартира была приватизирована вашим мужем?

– Да, и теперь достанется мне, вы это хотели сказать? – Агнесса Леонидовна надменно глянула на капитана Белоручку, потом на оперативников и отчего-то особенно недобро на Катю, стоявшую рядом. – Что, я уже в числе подозреваемых? А если у меня алиби?

– Алиби? А на какое время? Вам что, известно время, когда ваш муж был убит?

– Нет, но... вы не так меня поняли, – щеки дамы пошли пунцовыми пятнами. – Я не то имела в виду. Просто вчера вечером я допоздна играла с подругами в преферанс.

– Когда вы закончили вашу игру? – Это капитан Белоручка спросила уже в лифте, снова поднимаясь на седьмой.

– В половине двенадцатого ночи.

– Ну, это, я бы сказала, шаткое алиби.

– Шаткое? А потом я осталась у своей подруги ночевать, – торжествующе отчеканила Агнесса Леонидовна. – Именно там, у подруги, меня и застал ваш телефонный звонок на мобильный.

– Дура какая, – шепнула Лиля Белоручка в сердцах Кате, когда осмотр однокомнатной квартиры Колобердяева закончился. – Вот бабу мужику судьба послала, а? Чего он с такой змеей раньше-то не развелся, зачем до седых волос терпел? Пять минут мы с ней поговорили, и уже бежать без оглядки хочется. Алиби у нее, у змеи...

Катя кивнула. В квартире Колобердяева во время осмотра ощущение было действительно как в террариуме, где все ваши движения стерегла ядовитая кобра. Агнесса Леонидована хранила молчание, но весь ее вид говорил о том, что она старается все подмечать. Вот открыли шкаф, выдвинули ящики и... неплотно закрыли. Вот проверили в прихожей старые конверты, письма, забрали. Вот изъяли телефонную трубку с базой, где «память», чтобы отследить все последние звонки в квартиру потерпевшего.

– Пока до выяснения это помещение будет опечатано, – объявила вдове капитан Белоручка. – Ключи я у вас не забираю, но не советую в ближайшие недели ими пользоваться.

– Я повторяю, вы разговариваете со мной, словно я уже в числе главных подозреваемых.

– Сколько вы прожили с вашим мужем?

– Больше четверти века.

– Кто стал инициатором того, что вы после стольких лет разошлись?

– Я сама этого захотела. Я устала жить с этим ничтожеством.

– Но, насколько я знаю, ваш муж... он работал в МИДе, был уважаемым человеком.

– Да, завхозом в посольстве. А иногда выполнял обязанности шофера посла. И так «подай-принеси-съезди-встреть». А в это время другие люди получали должности, награды, действительно ответственные командировки... Но даже там, в Риме, он не мог удержаться от своего чертова пьянства! Сколько я мучилась, к каким врачам только не обращалась. Его кодировали шесть раз, однажды он едва не умер, потому что сам из себя выдрал эту штуку. Сам, в туалете, вместе с мясом. Вот что для него значила эта проклятая водка, – Агнесса Леонидовна сжала кулаки. – Ненавижу! Как я его ненавижу, даже сейчас. Вот скажите, разве сегодня, когда его нашли мертвым, он... разве он не был пьян?

– А в чем-то бабу понять можно, конечно, – вздохнула Лиля Белоручка. – Пьян-то он был и сегодня, только... Нет, все равно она гадюка, от такой гадюки не хочешь, а запьешь. Прямо радости не скрывает – «теперь он меня освободил». Пусть эту гадюку на протокол следователь допрашивает. И так настроение ни к черту, а она его окончательно испортила.

Катя снова кивнула, но уже осторожно. Стиль работы капитана Белоручки вызывал у нее недоумение – скажем так, и даже сомнения. «Нет, – подумала Катя, – наши по таким делам совсем по-другому первоначальные розыскные мероприятия строят. Лильке словно не интересно это все – вдова, тот парень из театра, Мартов, бухгалтерша – она с ней даже не встретилась, перепоручила другим. Как будто их показания вообще сейчас ничего не значат для дела. А что тогда значит? Что она, эта московская оперша, считает для себя в этом деле главным? И что это вообще за дело такое – убийство на бульваре?»

С чем мы столкнулись на этот раз?

В ОВД Центрального округа, куда приехали прямо с Марксистской улицы, в этот ранний час еще даже не начинался развод. Однако дежурный сразу провел их в криминалистическую лабораторию, занимавшую пристройку во внутреннем дворе. Там уже ждал эксперт – дядька в годах, судя по всему, не дежуривший «сутки по городу», а тоже поднятый по вызову из дома.

– Доброе утро, дядя Кеша, – поздоровалась с экспертом Лиля Белоручка. – Одежду привезли?

– Привезли, материал весь отработан, собран.

– Ну и хорошо, тогда Васю доставайте, – Лиля обернулась к Кате: – Располагайся, отдохни, потом кофейку попьем, погрызем чего-нибудь. Я сейчас только кое-что проверю. – Она подошла к столу и включила стоявший на столе компьютер.

А эксперт тем временем откуда-то из глубин кримлаборатории притащил... манекен.

– Вот, кому Вася, а кому и Василь Фомич, – сказал он. – Помощник наш безотказный.

Лицо у манекена было добрым, он гнулся и вообще слыл существом податливым. Лиля Белоручка с помощью эксперта начала одевать манекен в одежду, снятую с убитого Колобердяева, – брюки, рубашку, носки. И вот странное дело – манекен словно ожил, и даже выражение его резиновой физиономии изменилось. Катя никогда не видела потерпевшего живым, более того, она сейчас даже и не помнила точно, как он выглядел там, на аллее, мертвым. В памяти всплывали лишь детали... жуткие раны, кровь... А сейчас... сейчас она видела перед собой его – потерпевшего, особенно когда на манекен надели седой коротко стриженный парик.

Лиля Белоручка открыла файл с какой-то программой – на мониторе появилось трехмерное изображение человеческой фигуры.

– Сейчас посмотрим, что у него со следами удушения. – Она ввела какие-то данные. – Ну вот так примерно, но близко к реальности.

– Погрешность, конечно, нежелательна, – заметил эксперт.

– Но это предварительные данные, то, что я сама видела во время осмотра, я для себя понять кое-что хочу. Так, дядя Кеша, рост потерпевшего у нас метр семьдесят восемь...

Манекен «удлинили», сделав нужный для эксперимента рост. Лиля Белоручка начала «колдовать» с рубашкой, надетой на торс.

– Сверху двух пуговиц не хватает, видимо, оторваны во время борьбы с убийцей. Одну пуговицу нашли под телом, вторая пропала. Вот здесь на воротнике следы, эксперт обрабатывал, смотрел... Тут был захват, когда его душили, – низенькая Лиля Белоручка смотрела на манекен. – На шее кровоподтеки... Так, здесь как раз все совпадает, все точно. Пятна на рубашке – вот тут, справа, в области грудины, – судя по всему, убийца наступил на него, когда уродовал ему лицо, нажал коленом, и в этом месте на коже зафиксирован кровоподтек. Здесь тоже все совпадает. Ну-ка, давайте теперь его уложим в то положение, в каком он был там, на аллее.

Манекен уложили на пол, на маты. Катя наблюдала за всеми этими трюками. Да, сейчас вот так с манекеном мало кто из оперативников работает, а Лилька только на компьютер не полагается слепо, и правильно делает, программа программой, а «вживую» все же нагляднее. Что ее беспокоит? Что она хочет таким способом установить? Какого роста был убийца? Но это же...

– А что, точно не нож использовали, когда наносили раны на лице? – спросил эксперт.

– Явно не лезвие... но не когтями же он... Я не знаю, дядя Кеша, когда там про эти раны речь зашла, то сразу как-то... Много вопросов появилось. Судя по всему, когда на потерпевшего напали и схватили за горло, он стоял лицом к убийце. Ну-ка попробуйте вы – как это могло быть?

Эксперт снова поднял манекен, встал напротив и вдруг неожиданно вскинул руки и вцепился в резиновую шею. Вроде бы смешно и нелепо – этот неуклюжий жест, но Кате отчего-то стало не по себе. Вот так... это все и было там, на темной аллее при вспышках молний? Выпученные глаза Колобердяева, распяленный в крике рот...

– Нет, не так, следы на шее и воротнике рубашки не совпадают, – сказал Лиля, – ну-ка еще раз, с этой стороны.

Эксперт много раз заходил справа и слева, становился лицом к бедному «Васе» и хватал его за горло – так, вот так, еще раз вот так...

– В любом случае убийца напал совершенно неожиданно для потерпевшего, я бы сказал – молниеносно, и это не прыжок и не захват сзади – а только в таком примерно положении. А потом он его повалил и... вот так пальцы были на горле во время агонии... – Эксперт вытер вспотевший лоб. – М-да... здоровый ублюдок. Фактически голыми руками с мужиком справился. Потерпевший и пикнуть не успел, не то что на помощь позвать.

– Подождем результатов экспертиз, – сказала капитан Белоручка, – но, думаю, выводы наши с вами, дядя Кеша, они подтвердят. Ищем фигуранта плотного, ловкого, рост не менее ста восьмидесяти, спортивного, возраст примерно от двадцати двух до сорока, возможно, владеет навыками восточных единоборств, а чуть позже будут дополнительные характеристики, когда с запиской основательно разберемся. – Лиля Белоручка пристально вглядывалась в манекен, словно он уже являлся фигурантом, а не потерпевшим. – Ну-ка давайте ему рост увеличим.

Посреди кримлаборатории возникла высокая фигура, эксперт набросил на нее темный чехол, прикрыв одежду потерпевшего.

Катя тоже смотрела на манекен. Записка... Что же там написано?

Он оставил ее – этот призрак темных аллей?

Чехол, словно надвинутый капюшон, закрыл лицо манекена...

В коридоре ОВД послышались голоса и шаги – рабочий день вступал в свои права, в дежурной части начинался развод.

ГЛАВА 12

УТРЕННИЙ ВИЗИТ К ВРАЧУ

– Марина Петровна, по записи первый больной на девять тридцать.

– Хорошо, спасибо.

– Вы не дослушали, там еще один пациент к вам, без записи. Я пыталась ему объяснить, что так нельзя, но он сказал, что вы его примете. Настойчивый такой. Он ждет вас у кабинета наверху.

Марина Тумак – врач-уролог медико-диагностического центра широкого профиля «Асклепий», занимавшего два этажа клинического корпуса на Пироговке, – не могла себе позволить опаздывать на работу. Медицинский центр работал на коммерческой основе, и дисциплина здесь для врачебного персонала ставилась во главу угла. Врачи за места в «Асклепии» держались: хорошая зарплата – это во-первых, во-вторых, репутация. Центр поддерживал тесные связи с ведущими лечебными учреждениями столицы, и клиентура тут была весьма солидной.

Часы показывали без десяти девять, но все равно Марина Тумак – длинноногая, энергичная крашеная брюнетка – пронеслась через турникет, мимо регистратуры, как вихрь, как торнадо. В кожаных брюках в обтяжку, в шелковой майке, открывавшей загорелые худые руки, с массивной бижутерией, с густыми волосами, собранными в «хвост», на высоченных шпильках, она не походила на доктора, скорее уж на подругу дельца средней руки или байкера с Болотной набережной. Но в своем кабинете перед началом рабочего дня она преображалась до неузнаваемости – убирала волосы под шапочку, переодевалась в зеленую медицинскую робу, в тапочки.

Пациентами доктора Тумак в основном являлись солидные мужчины средних лет – чиновники, депутаты, страдавшие мочекаменной болезнью, пиелонефритом, простатитом и тому подобными недугами. И травмировать их и без того хрупкую нервную систему во время приема слишком большим декольте или чересчур высокими шпильками доктор Тумак, дававшая когда-то клятву Гиппократа, считала себя не вправе.

Медсестра в регистратуре сказала еще что-то – уже вслед, доктор Тумак ее не расслышала, она мчалась по лестнице наверх в отделение урологии.

Запись на девять тридцать, только-только успеть переодеться, привести себя в рабочую форму, выпить чашку кофе, «пролистать» на компьютере файлы с диагностическими данными...

Кто там еще влез без записи?

Марина Тумак резко остановилась посреди коридора – стерильного, белого, залитого светом энергосберегающих ламп. Мужчина в сером костюме ждал возле двери ее кабинета. Хотя вдоль стены стояли кожаные диваны, он даже не присел. И Марина Тумак сразу же его узнала.

Это был Глеб Сергеевич Белоусов, которого она...

– Что вам здесь надо?

– Марина, я приехал повидаться по важному делу.

– Уходите. Уходите немедленно!

Если бы кто-то из медицинского персонала слышал этот диалог, они бы возмутились – так с пациентами в стенах медицинского центра не разговаривал никто. Тем более с таким пациентом – в дорогом костюме, дорогих ботинках, со швейцарскими часами на запястье. С пациентом, которого у входа в центр дожидалась служебная иномарка с шофером, с номерами судебного департамента. Но коридор в этот час еще пустовал. Двери кабинетов были заперты.

Глеб Сергеевич Белоусов шагнул навстречу доктору Тумак.

– Марина, постой, выслушай меня.

– Не о чем нам разговаривать, убирайтесь.

Дверь туалета в конце коридоре открылась, и оттуда выглянула уборщица со шваброй, но тут же нырнула назад, решив, что к Марине Тумак (все в клинике знали, что двадцатисемилетняя брюнетка-докторша не замужем) явился спозаранку выяснять отношения какой-то состоятельный поклонник. Явно не пациент, на пациентов не шипят, как разъяренная кошка, «убирайтессссь!».

– Марина, я по поводу кладбища, – обычно звучный начальственный голос Глеба Сергеевича Белоусова глухо дребезжал. – Я вчера ездил... к ней на могилу. Ты давно туда...

– Не ваше дело. Дайте мне пройти, мне надо готовиться к приему больных.

– Да постой ты. Я же говорю, я приехал по поводу ее могилы, я был на кладбище вчера днем, и там... В общем, там полная катастрофа с памятником, и никто сказать не может, что произошло... Вроде как грунт провалился... там все разрушилось. Ты же ее самая близкая подруга была, ты же ездишь туда к ней часто, даже чаще меня, я знаю... Я пытался звонить тебе вчера, но ты заблокировала мой номер.

– Вы пропустите меня в мой кабинет или мне позвать охранника?

– Но ты же любила Лару... я приезжаю туда, на ее могилу, вижу цветы, вижу, что там все всегда убрано... я знаю, что это ты делала, и кроме моего «спасибо»...

– Ваше «спасибо» засуньте себе в жопу. – Доктор Тумак рванула ручку двери, забыв открыть замок кабинета своим ключом.

– Да я ж перед тобой ни в чем не виноват, что ж ты так...

– Насчет чьей-то вины не мне вам говорить, я не в суде работаю, а в медицинском центре.

– Там памятник разрушен, и сама могила провалилась. Я подумал, что это хулиганы на кладбище орудовали, тем более неподалеку от могилы Лары вообще какое-то непотребство охрана нашла в яме... Милицию вызывали разбираться... шабаш какой-то, настоящий шабаш устроили. Мы с могильщиком проверили – гроб цел, на месте... но все остальное... Я тебя спрашиваю, ты была там? Ты видела, что произошло?

– Дайте мне пройти, Глеб Сергеевич.

– Но тебе же не все равно, что я сказал! Ты ж была ее лучшей подругой, ты же любила ее... любила нашу Лару.

– Я и сейчас люблю ее.

Марина Тумак повернула ключ в замке, затем, грубо оттолкнув Белоусова, вошла, в кабинет, захлопнув дверь у него перед носом. И заперлась изнутри.

Белоусов потоптался в нерешительности какое-то время, а потом медленно поплелся прочь – к лестнице, к выходу. Из туалета снова высунулась любопытная уборщица – смотрела, как он уходит. Ухажер? Да вроде не похож. Хотя теперь мода такая у них, молодых, чтобы любовникам за «полтинник» перевалило, не поймешь – любовники или нет...

Ровно в девять часов доктор Тумак появилась на пороге кабинета в своей зеленой медицинской робе – строгая и деловитая. Перед тем как заняться файлами с результатами анализов пациента, записавшегося на девять тридцать, она еще раз тщательно проверила свой мобильный телефон. Там несколько номеров были заблокированы. Она переустановила блокировку заново и положила телефон назад в сумку, отключив музыкальный сигнал.

ГЛАВА 13

ЗАВТРАК В ЛЮДНОМ МЕСТЕ

Кристина Величко – директор отдела моды глянцевого журнала и автор блога street-fashion, проснулась в собственной постели в своей квартире от немого крика, прилипшего к пересохшим губам.

Вернулись из Рима...

Прилетели в Шереметьево...

Сели удачно...

А дальше...

Вот уже сколько дней подряд ночью один и тот же сон снится. Отчетливый такой, осязаемый, как хороший кадр, как черно-белый фотоснимок.

Как будто она идет тем самым туннелем и лампочки горят под потолком. Вот сейчас, сейчас они погаснут...

К черту!

Кристина сбросила легкое одеяло и встала. Спина затекла, поясницу ломит. Встать, что ли, на тренажер? Вон он, в углу...

К черту!

Она подошла к окну. Квартира ее – новая «двушка» на четырнадцатом этаже, вид на город, а под самыми окнами оптовый рынок «Люблино». Шум всю ночь от подъезжающих автобусов, от криков торговцев, от скрипа тележек, даже пластиковые стеклопакеты не помогают.

А когда они со съемочной группой, со стилистами находились в Риме... этот шум там, за окном... он тоже был? Или его не было, потому что она его не слышала?

Что за мысли? Так и с ума можно сойти.

Один и тот же сон которую ночь подряд.

Она идет тем туннелем в катакомбах...

Из спальни в коридор, потом направо, в ванную, вот сейчас она встанет под горячий душ и смоет это с себя, как смывают нечистоту, как смывают липкий пот страха.

Как назывались эти катакомбы? Башня из светлого песчаника, средиземноморские пинии... Они ехали туда около получаса, а за окном царила пыльная буря, налетевшая из-за моря. Это она все прекрасно помнит. Помнит и то, что случилось дальше.

Фреска... Амур и Психея... Туннель...

Кристина забралась в ванну и включила горячую воду. Вот так, сейчас станет гораздо легче.

И будет обычный рабочий день. Она поедет в редакцию журнала смотреть материалы для нового номера.

Ее стол там, в кабинете редактора, заваленный снимками... Офис в начале Пречистенки, окна на золотые купола храма. Как звали того святого там, в катакомбах? Теперь уже не вспомнить... Где стояла на коленях та женщина в черном, русская монахиня. Теперь уже не вспомнить... Что-то о каком-то послании переводчик-итальянец говорил... к римлянам послание...

А мы не римляне.

Это нас не касается...

А вот коснулось и мешает спать каждую ночь, пугая кошмаром. Там, во сне, все так ясно происходит. Она идет по туннелю, стены, ниши, а в нишах мертвые кости. И она касается пустых глазниц. Мокрицы лезут из ощеренных мертвых ртов.

Шаги за спиной...

Свет гаснет...

Тьма...

Кристина зажмурилась, потом открыла глаза – зеркало запотело от горячего пара, она стоит перед зеркалом голая с полотенцем в руках. Она смыла это с себя?

Еще месяц назад кому рассказать – в редакции, в баре в Столешниках, где она частенько зависала раньше на всю ночь, в незабвенном, канувшем в Лету клубе «Дягилев», где они так зажигали когда-то по молодости лет... – рассказать, что ей, Кристине, которую знает вся столичная модная тусовка, по ночам, словно какой-нибудь занюханной наркоманке, снится, как она...

Как она идет мимо мертвых стен, мимо тех старых могил, и свет гаснет. А потом шаги и чье-то дыхание – там, за стеной... Там что-то есть, и это «что-то» сейчас нападет. Оно уже выбрало себе жертву.

Если бы свет включился минутой раньше, она, Кристина увидела бы это, успела бы разглядеть и, наверное... наверное, была бы сейчас мертва.

Она стала бы свидетелем и... вряд ли бы ее оставили в живых.

Вот в чем дело, вот откуда этот страх. Эти мучительные сны каждую ночь. Это просто запоздалая реакция на пережитый там, в катакомбах, шок.

Но... она же не была единственной свидетельницей. Та женщина в черном, монахиня – она же тоже видела это. Это ее душили там, у каменного алтаря.

К черту!

Кристина накинула махровый халат и вышла из ванной. Стала одеваться, стараясь не глядеть на стены спальни. Сиреневые обои, она сама выбирала этот цвет, теперь он кажется желтым – как тот песчаник, как пыльная взвесь там, в Риме.

После душа Кристина в оные времена обычно неторопливо завтракала на просторной светлой кухне. Но сегодня, как и все эти дни после возращения из командировки, она старалась побыстрее покинуть квартиру.

Поесть можно и в городе. В центре, недалеко от офиса на углу Денежного переулка и Сивцева Вражка, есть симпатичное кафе «Винил». Там крутят старые пластинки, там даже в восемь утра людно, там пекут сдобные оладьи с джемом, и вообще...

Здесь, в квартире, одной завтракать... спать...

К черту!

Имелся бы муж, все было бы не так печально. Но ни мужа, ни постоянного приятеля нет. Есть только работа, блог, бесконечные тусовки, магазины, распродажи, воскресный дизайнерский рынок, выставки на «Винзаводе», а в редакции из мужского пола только фотограф Хиляй, но он влюблен в слушателя Академии бронетанковых войск, который и живет у него в квартире, потому что мест в офицерском общежитии на всех не хватает.

К черту!!

Странно, но в это утро кафе «Винил» оказалось совсем пустым. Кристина прошла в глубь зала, выбрала столик поуютнее, села на диван с подушками, заказала эспрессо и закурила.

– Здесь не курят.

Она оглянулась. Через два столика от нее сидел молодой мужчина в джинсах и черной рокерской футболке. Интересный. Кристина по привычке первым делом глянула на его ботинки – ого, кожа ската, дорогие. Что ж...

– Я только одну сигаретку. Тут зона для некурящих? Но здесь так уютно. Отчего-то во всех заведениях самые удобные места именно в зонах для курящих, вы не заметили?

– Заметил. Здесь, например, я сам вот так организовал пространство зала, полезную площадь.

– А-а-а, понятно. Вы дизайнер?

– Я хозяин.

Кристина окинула его взглядом с ног до головы. Вот так это уходит – не смывается там, в душе, горячей водой, а вот так – за столиком в кафе, когда незнакомец смотрит на тебя... Глаза у него темные, а может, он надо мной просто издевается?

К черту!

– Савва.

– Что?

– Меня зовут так, а вас?

– Кристина.

– А я вас видел.

– Где?

– В баре с подругами, а потом вы куда-то пропали.

– Я ездила по делам в Рим, в командировку, знаете, там было столько песка – летал прямо в воздухе. Буря из Африки.

– Не повезло. Я тоже люблю путешествовать.

– Так, как я в последний раз попутешествовала, никому не пожелаю.

– Почему? – Савва улыбался уголками рта, и улыбка у него... пожалуй, приятная, обаятельная – без сомнения.

– Так, просто... А вы часто здесь завтракаете?

– Иногда.

– Вы же хозяин... владелец, что посоветуете заказать?

– Что вам больше нравится.

– А если аппетита совсем нет? – спросила Кристина, гася сигарету о кофейное блюдце.

– Тогда... – Он встал и подошел к ее столику, сел напротив без приглашения. – Тогда... Слушайте, барышня, что у вас стряслось?

– А вы что, доктор?

– Нет, я не доктор.

– Просто интересно?

– Нет. Я вижу, что-то случилось у вас, и в одиночку вам с этим справиться трудно.

– Ничего у меня не случилось.

– Вы о смерти думаете... чаще, чем вам бы того хотелось.

Кристина глянула на незнакомца. Согласитесь, такие слова редко услышишь за столиком модного кафе, в баре в Столешниках и на тусовке на «Винзаводе».

Кто-то где-то – наверное, бармен за стойкой – поставил на проигрыватель пластинку. Старый винил... Негритянский блюз...

А в это же время в квартире на Гагаринской площади, где всего сутки назад за праздничным столом отмечали спортивные рекорды, кухонная старенькая магнитола выдавала «АББА»...

Капитан уголовного розыска Белоручка открыла дверь своим ключом, уверенная, что в этот час, в этот ранний час никого в квартире...

– Здра-а-ассте вам, ты как тут оказался?

Дмитрий Федченко – в майке и «семейных» боксерах – вышел из ванной с отверткой в руках.

– Я приехал, а тебя нет. Лиля, и где же ты была?

– На работе, меня в три часа подняли. Вот «окно» образовалось, оперативка у нас в десять, а сейчас только половина девятого, решила заскочить – умыться, переодеться, перехватить чего. Эй, у нас завтрак есть?

Лиля Белоручка скинула влажную куртку, сандалии и прошлепала на кухню. С Катей они расстались полчаса назад. «Поспи малек, корреспондентка, а то вон зеленая вся, как ряска, – напутствовала Катю Белоручка. – Ну а потом, будет настроение, звони, может, что после обеда и возникнет по нашему делу новое».

Катя отправилась восвояси, чему – положа руку на сердце – капитан Белоручка была рада.

– Что Тверь-городок? – спросила она, открывая холодильник. – Как там ваш офис, процветает или нет?

– Все в порядке, – Дмитрий, Митя Федченко, нахмурился. – И все-таки это как-то странно, Лилечка... Я приезжаю, а тебя нет дома.

– Сказала же, меня подняли по тревоге, убийство на Гоголевском бульваре, дрянь какая-то непонятная. Ну что ты, моей... нашей работы не знаешь, не помнишь?

– Мне было неприятно видеть, что тебя нет, когда я...

– Когда ты ехал, мчался, летел, ладно. Я устала и хочу спать и есть. Спать не получится, так хоть покорми меня, Митька... Ну Митька, Митенька... кактус ты мой колюченький, – капитан Белоручка обняла его и начала ластиться, подлизываться. – А что там в ванной?

– Кран надо подтянуть, капало. Я не могу, когда вода капает, меня это раздражает.

– Тебя все раздражает, ты у нас натура такая нервная, такая тонкая, интеллигентик ты мой. – Лиля звонко чмокнула его в щеку. – Фу, вы не бриты, поручик... Так все же, как там наш славный городок Тверь?

– Я же сказал, все нормально.

– Я думала, ты там заночуешь и сегодня к вечеру вернешься. Ты что же, всю ночь гнал по такой грозе?

– Гроза меня лишь краем зацепила, – он приглушил магнитолу. – Если я сейчас оладий напеку – это для тебя не слишком долго, подождешь?

– Нет, давай лучше омлет, твой фирменный. – Лиля сняла футболку и осталась в лифчике, сжала кулаки, подпрыгнула и сделала пару энергичных выпадов, как в боксе. – Повареныш ты мой... вот сидишь тут дома и не знаешь, какие в Москве дела творятся.

– А какие дела? – спросил Дмитрий Федченко. – Что на бульваре стряслось?

ГЛАВА 14

ТЕКСТ

Катя из ОВД Центрального округа тоже поехала домой. Собственно, сегодняшний день – ее законный выходной. И кто осудит ее, если она захочет посвятить его целиком себе?

Например, вот сейчас отдохнет немножко, позавтракает и... Можно съездить в бассейн – поплавать, а можно пройтись по магазинам. В обувном, кажется, вовсю уже распродажа летней коллекции…

По магазинам в такую жару?

Ночная гроза не принесла ни прохлады, ни перемены погоды.

Только тревогу.

В самом центре города, на бульваре...

Дома Катя сразу нырнула в Интернет – что там пишут об убийстве на Гоголевском. Ага, уже в новостях, но пока еще сухо – «убит пожилой мужчина», «личность и мотивы устанавливаются». Так, видимо, пресс-центр Петровки эту информацию в сводку происшествий по городу для прессы подал. Все «подробности» остались пока за кадром, надолго ли?

Катя наполнила ванну горячей водой, бросила туда ароматную «бомбочку» и легла в душистую пену. Вот так. И еще закрыть глаза... Полежать тут, подремать… А потом сделать себе апельсинового сока.

Лилька к себе домой завтракать звала, но... Нет, надо и честь знать, это она из вежливости. Странный у нее метод работы, и вообще – такое преступление, такое убийство, а она женщина молодая, пусть, конечно, оперативный сотрудник, но женщина! Наши областные ни за что бы к такому убийству женщину близко не подпустили. Полковник Гущин, например, или Колосов Никита – с ними все ясно, настоящие профи, вцепятся, как бульдоги, и давай раскрывать... А тут Лилька Белоручка... В детстве, наверное, Сонькой Золотой Ручкой дразнили, вот она драться, боксировать и выучилась. Чуть что не так – сразу в нокаут. Но спорт, соревнования – это одно, а тут такое убийство, такая явная демонстрация...

Вот именно, они там все на бульваре, вся оперативно-следственная группа, сразу это усекли – это именно демонстрация. Прямой вызов.

Катя вспомнила манипуляции с манекеном. Какое зверское лицо эксперт корчил, когда хватал его за горло. Его – потерпевшего... Представляя себя им – убийцей.

Что-то капитан Белоручка с выводами торопится. Уже и приметы преступника себе наметила... На такой скудной, куцей информации... Стоп, но там же есть просто бесценная информация – записка.

Текст – они о нем говорят как-то вскользь. Видимо, пока с этим текстом ничего не ясно. Но если это действительно вызов, демонстрация силы и наглости со стороны убийцы, то... Не в тексте ли ключ?

Выскочив из ванной, Катя, пока на кухне работала включенная соковыжималка, лихорадочно искала в записной книжке телефоны сотрудников экспертно-криминалистического управления.

Капитан Белоручка хотела, чтобы там, на месте происшествия – на бульваре, а также в кабинете Колобердяева в театре, – поработал эксперт Сиваков. Что ж, это личность известная не только на Петровке, к нему и область часто за консультациями обращается. Опытный криминалист.

– Алло, Иван Денисович, добрый день, капитан Петровская из пресс-службы ГУВД Московской области.

– Здравствуйте, мы виделись уже сегодня, Екатерина.

– Да, но там, на месте происшествия, вы так заняты были, а я не хотела вам мешать.

– Дело Москва ведет, а область помощь оказать решила? – Сиваков усмехался.

– Да я мимо ехала – честное слово, – Кате не нравилось, что она словно оправдывается. – Ну а потом, когда поняла, какого сорта это дело...

– М-да, боюсь, что вы правы. Так, собственно, чем могу помочь?

– Там возле тела какая-то бумага была найдена.

– На скамейке – примерно в полутора метрах от трупа. Записка.

– Записка? Рукописная или текст напечатан?

– Рукописная. Будет графологическая экспертиза, хотя пока у нас нет образцов для сравнения.

– Да, да, я понимаю, но сам текст? Что там написано?

– Всего одно предложение. Могу зачитать, у меня текст скопирован.

– Я сейчас тоже себе запишу, подождите секунду. – Катя бросилась за ручкой – вечно она куда-то девается!

– «Я должен и эллинам, и варварам, и мудрецам, и неверным», – прочел в трубку эксперт Сиваков.

– Все? Это все?

– Это все.

– Но ничего же не понятно... Эллины, варвары, неверные... Неверные – это что-то мусульманское?

– Не обязательно. Ясно лишь, что это фраза из какого-то духовного текста. Мы уже связались со специалистами по религии, если потребуется, пригласим представителей церкви для оказания помощи. Если появятся другие послания такого рода...

Катя помолчала: вот оно. Они все уверены, что это лишь начало, что будет продолжение, потому что...

– Вы думаете, мы еще раз столкнемся с чем-то подобным? – спросила она.

– Хотелось бы верить, что нет. Но не верится. Опыт проклятый. – Сиваков вздохнул. – Опыт обратное подсказывает.

Катя сказала «спасибо», вежливо попрощалась и повесила трубку. Еще раз взглянула на текст.

Я должен и эллинам, и варварам, и мудрецам, и неверным...

Я должен...

Эта тварь, что вырвала человеку глаза... Что такого эта тварь «должна»? Означает ли этот странный текст, что мы имеем дело с религиозным маньяком?

Или это тоже слишком быстрый вывод, как и тот, с «приметами»?

ГЛАВА 15

ПЕРЕД БАНКЕТОМ

– Друзья, друзья, давайте соберемся и начнем наконец, у меня в консерватории перерыв кончается! Отыграем сейчас, и до вечера, а там, как обычно по программе с поправкой на то, что сегодня здесь, в ресторане, банкет.

Первая скрипка, он же и дирижер, и менеджер «музыкального коллектива» ресторана «Беллецца» строго постучал по пюпитру смычком. Шла дневная репетиция программы, но все музыканты маленького оркестра нервничали.

Юлия Аркадьевна Кадош, откладывая свою виолончель в сторону, дважды уже принимала лекарство. А что, кроме лекарства, поможет, успокоит в такой ситуации? Пришли к двенадцати в ресторан на репетицию, а тут какие-то люди, говорят, из уголовного розыска, и весь персонал какой-то вздрюченный, а на поваре вообще лица нет.

– А что случилось-то? – шепотом спрашивала в который уж раз Юлия Аркадьевна Кадош.

– Помните клиента – вон за тем столиком часто сидел, обедал, – тоже шепотом отвечал пробегавший мимо официант. – Ну, повар наш выставлял всегда ему, ну, в смысле угощал, а теперь, когда эти из розыска спросили, не признается, мол, знать ничего не знает, его дело сторона.

– Простите, я ничего не понимаю, а что с тем клиентом?

– Да убили его, и где-то здесь совсем рядом.

– Убили? Кто? За что?

Юлия Аркадьевна, как и все в ресторанном оркестре, могла задавать эти вопросы, но отвечать было некому – официант, махнув рукой, скрылся на кухне.

Милиция явилась в ресторан «Беллецца» в самый разгар подготовки к вечернему приему. Ресторан в кои-то веки сняли весь целиком под торжественный банкет – с семи часов вечера и, как говорится, до последнего клиента.

– По желанию заказчика должна звучать легкая музыка – что-то из классики неутомительное для слуха, фокстроты, танго и, конечно, современная танцевальная, потому что гости захотят танцевать, – весьма сбивчиво объявил первой скрипке оркестра метрдотель.

На дневной репетиции и начали наскоро составлять программу, но мысли вслух витали совсем невеселые.

– Да, Юлия Аркадьевна, вот так живешь-живешь, ходишь по ресторанам, а потом в один прекрасный вечер – бац, и в дамки, – пианист за роялем качал головой. – А я прекрасно помню этого мужика, и не такой старый ведь еще. Где-то тут поблизости работал. Да и вы его, кажется, знали.

– Мы просто здоровались, – Юлия Аркадьевна вспомнила Колобердяева. – Какая ужасная трагедия, а что конкретно произошло? И почему повар не хочет признаться, что они были знакомы?

Но и на этот вопрос Юлии Аркадьевне никто не ответил. Играя чисто автоматически привычную партию виолончели, она начала думать о... Вот какая все-таки судьба человеческая – кому болезнь, как ей, диабет, а кому скорая внезапная смерть, когда вроде ничто не предвещало. Но болезнь все же хуже. Вот и сегодня был приступ, а это звонок, может, скоро придется снова в больницу ложиться. А как быть с работой? Кто ее, Юлию, будет кормить? Кто – ухаживать? И потом, квартира, ее квартира... Она ведь так ничего и не решила тогда у нотариуса. И сейчас в случае чего по закону квартиру унаследует ее приемный сын Савва Кадош.

Савва...

Тут как-то на днях она видела его – шла по бульвару, а он мимо проезжал на роскошной машине. Правду нотариус о нем говорила – состоятельный у нее сынок приемный. Клуб вон у него рядом с Сивцевым и какой-то театр... Даже театр себе приобрел, негодяй, а матери... матери своей куска хлеба никогда...

Но это ведь она сама начала от него отдаляться, а потом и вообще сказала: «Лучше уходи. Убирайся прочь, чертово семя!» И он ушел, хлопнув дверью квартиры в Большом Афанасьевском. И не вернулся.

А потом, когда она лежала в клинике, когда только вышла из комы и думала, что умирает, он все же пришел, и у него было такое лицо... Такое торжествующее злое лицо... Он ждал ее смерти и надеялся... Да, да, она сразу это поняла. Быть может, и саму болезнь ее вызвала порча, которую он навел... Ведь он мастер на такие дела. У него вон целая практика, дьявольская практика, последователи, ученики, клиенты...

Они ему деньги платят, а он душу дьяволу продал...

Юлия Аркадьевна от волнения едва не взяла фальшивую ноту. Да, да, она-то знает все про своего приемного сынка Савву, а эти умники ей не верят – нотариус, священник в церкви, куда она однажды зашла за советом.

Он всегда был странным – с самых ранних лет. Но ей тогда казалось – это просто издержки возраста, и он такой талантливый, так быстро все схватывает, так легко, без усилий всему учится – языкам, музыке, рисованию. Любит читать, много времени проводит за книгами, и, наверное, поэтому друзей у него нет среди сверстников. А однажды она поняла, что дети... дети соседей по дому сторонятся ее приемного сына Савву, потому что... побаиваются его.

А потом она нашла те ужасные рисунки...

Но это было так давно, приемный сын вырос... стал мужчиной, красивым сильным мужчиной...

Да уж, обаяния ему не занимать, кому угодно глаза отведет... колдун...

Нет, конечно, колдуном его, пожалуй, трудно назвать. Сейчас полно шарлатанов, печатающих объявления в газетах, имеющих сайты в Интернете. Обманщики и мошенники. Савва не такой, он хуже. Он, Скорпион, искренне верит в то, что он...

Он сам так однажды сказал ей, своей приемной матери – еще будучи совсем молодым, и ей стало страшно...

Она испугалась и впервые задумалась: кого же она все-таки усыновила, что это за существо такое – ее приемный сын?

А может, это лишь ее болезненные фантазии? Ее обида на него и ревность? Ведь она думала, что он станет ее опорой в жизни, а вышло так, что они вот уже сколько лет не общаются, хотя разделяет их всего одна улица – Гоголевский бульвар, перейди на ту сторону и...

Этот мужчина, что приходил в ресторан обедать... Колобердяев... его убили, официант сказал, где-то неподалеку...

Юлия Аркадьевна Кадош почувствовала, что ее бросило в жар. Она словно впервые услышала и осознала эту новость. Человека убили здесь, неподалеку...

А ее приемный сын Савва... он...

Она же знает – он приносит жертвы. Он всегда приносит тайные кровавые жертвы тому, кому служит, чье имя лучше не поминать.

Перед глазами Юлии Аркадьевны всплыла сцена из далекого прошлого – она сидит на диване в своей квартире в Большом Афанасьевском. Савва перед ней – ему одиннадцать лет. Она держит в руках его рисунки. Он никогда не пользовался цветными карандашами, когда рисовал ЭТО, – только черным.

– Что это? – спрашивает Юлия Аркадьевна. – Что за ужас ты намалевал?!

– Это то, что здесь, – он прикладывает руку к груди.

– Где здесь? Что ты несешь?

– Оно всегда теперь здесь. Оно пришло само. Оно говорит со мной.

На ее глазах он, одиннадцатилетний мальчик, очень спокойно берет из коробки с рукоделием ножницы и вонзает ей в руку, а потом как клещ вцепляется в окровавленную кисть и начинает выдавливать кровь из раны на упавший на пол рисунок.

– Оно здесь сейчас, мама, его надо кормить!!

– На сегодня репетиция окончена, вечером прошу не опаздывать. – Дирижер, он же первая скрипка, снова стучит смычком по пюпитру.

Юлия Аркадьевна смотрит на свою левую руку – на запястье старый шрам. Затем смотрит на столик в углу – тот самый, он пуст...

ГЛАВА 16

ЗУБОВСКИЙ БУЛЬВАР

Марина Тумак – врач-уролог медицинского центра «Асклепий» ровно в девять часов открыла дверь кабинета и начала прием больных по записи. И так все две смены. В июле медицинский центр, как и все в городе, переживал сезон отпусков, и Марине Тумак пришлось взять на себя дополнительную нагрузку.

В половине восьмого вечера она закончила прием, отметилась в регистратуре и поспешила на лекцию. Курс лекций по повышению квалификации читали в здании медицинской академии, расположенной в начале Большой Пироговской улицы.

В этот вечер лекция была посвящена иммунологии, а по окончании ее Марина Тумак заглянула в иммунологическое отделение на седьмом этаже.

Летние сумерки давно уже сменились темнотой и яркими огнями на Садовом кольце, а Марина Тумак все еще продолжала работать вместе со знакомыми врачами в лаборатории.

– Вы скоро закончите, Марина Петровна? – спросил коллега в белом халате.

– Сейчас, совсем немного осталось, только кое-что проверить, – Марина Тумак работала на портативном компьютере, пальцы ее так и летали над клавиатурой.

– Тут скоро все закроют, а вам пора отдохнуть.

– Да, вы правы, достаточно на сегодня, – доктор Тумак закрыла ноутбук. – Спасибо за консультацию.

– Не за что, приходите, когда возникнут вопросы. А сегодня отдыхать, что-то вид мне ваш не нравится, как самочувствие?

– Нормально, просто...

– Больной попался с характером?

– Да не больной, а знакомый... с утра из колеи выбил. Знаете, порой пытаешься как-то оградиться от человека, ну чтобы не видеть его никогда больше, голоса не слышать – никаких контактов чтобы, звонков, встреч... И вроде, кажется, все, все для этого сделала. И вдруг он является.

– Да пошлите вы его куда подальше, – усмехнулся коллега в белом халате.

– Что я и сделала. Но все равно, – доктор Тумак вздохнула, – весь день наперекосяк...

– Вы очень привлекательная женщина, Марина. Может, в этом все дело? Возвращаются даже те, кого отшили. Липнут, как мухи на мед.

– Что?

– Я говорю, липнут к вам...

– А... я не поняла, вы об этом... Нет, это совсем другое дело. Совсем, совсем другое. Ну ладно, до свидания, еще раз спасибо. Я пошла.

В лифте она, однако, нажала не первую кнопку, где гулкий пустой вестибюль и проходная, а вторую – там курительные комнаты с настежь распахнутыми в любую погоду окнами.

Курила доктор Тумак очень редко и поэтому долго шарила в объемистой сумке в поисках старой завалявшейся на дне пачки сигарет и зажигалки. В пачке всего одна сигарета. Но сначала в руку, запутавшуюся в содержимом сумки, словно сам собой, словно нарочно, лег небольшой плоский кожаный футляр.

Доктор Тумак открыла его, потом сунула сигарету в рот, щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась.

В футляре две фотографии. Одну доктор Тумак достала. Свет в курительной был тусклым, но она хорошо знала каждую черточку лица, изображенного на снимке. Нежный овал, темные брови, светлые завитки на висках и улыбка... Ее улыбка...

Они знали друг друга так давно... Учились вместе – сначала в школе, а потом пошли в один институт – в медицинский... Только она, Марина Тумак, закончила его, а вот та, что на снимке, не успела...

На обороте снимка не было никаких надписей, но Марина Тумак помнила день и час, когда его сделали.

Если вы кого-то любите очень сильно и теряете его, любовь не кончается с потерей. И замены, равноценной замены, порой так и не найти – в этой жизни, в той жизни... И остается только боль.

Доктор Тумак неожиданно всхлипнула – брось, брось, брось, прекрати, не надо, это бесполезно, это не поможет... Никогда не помогало...

Девушку, которая улыбалась так весело и безмятежно на снимке, звали Ларисой.

Когда-то от одного ее голоса – звонкого голоса – сердце доктора Тумак трепетало от счастья. Потому что они дружили, крепко дружили. А ведь нет ничего благороднее и прекраснее дружбы. Может, только настоящая любовь.

Аккуратно спрятав фото в футляр, доктор Тумак докурила сигарету и по лестнице спустилась на выход.

По Большой Пироговской она дошла до Зубовского бульвара. И здесь попыталась поймать машину, чтобы ехать домой. Но час был поздний, и останавливались только какие-то подозрительные личности на «Жигулях»-развалюхах с затемненными стеклами. Им доктор Тумак нервно и раздраженно показывала жестом: проезжай мимо.

Устав голосовать, она двинулась по Зубовскому бульвару. Впереди точно плыла по воздуху темная громада торгового центра – там что-то случилось с электричеством, и на всех этажах из стекла и бетона разом погас свет и отключились камеры наружного наблюдения.

Но доктор Тумак об этом не подозревала, только было как-то не по себе оттого, что окна здания не освещены и на всем Зубовском бульваре не горят фонари.

Алый огонек светофора как глаз... Доктор Тумак пошла быстрее. Внезапно она оглянулась – ей послышались чьи-то шаги.

ГЛАВА 17

«БУЛЬВАР САН-СЕТ». ЭПИЗОД ВТОРОЙ

Катя кликнула распечатать, и листы бумаги поползли из принтера. Она отодвинула ноутбук и прочла – ну вот, статейка о капитане МУРа вроде бы выходит неплохая, и если снабдить ее еще и фотографиями, то вообще получится очень даже ничего.

А вот со снимками с места происшествия придется погодить, вряд ли они будут опубликованы.

Рабочий день клонился к... одним словом, клонился. Финиш. Для очистки совести Катя спустилась в розыск, посмотрела последние сводки происшествий по области. Глухо, ничего интересного, сплошная бытовуха. Так часто бывает – тихо, тихо, а потом раз – как снаряд взорвется. И все забегают, засуетятся, бросятся раскрывать – сирены завоют, джипы с синей полосой милицейской по дорогам замельтешат, начальство охрипнет, отдавая приказы – «усилить, принять меры, доложить». МУР, Петровка сейчас в таком ритме, должно быть, пашет...

Бедненькая Лилька...

Позвонить ей по поводу статьи и не только?

Она набрала номер мобильного капитана Белоручки.

– Лиль, добрый вечер, это я. Очерк готов, могу по электронке тебе скинуть прямо сейчас.

– О, приветик! Скидывай, а ты не дремлешь, корреспондентка, я думала, после всех этих ночных бяк лишь денька через три признаки жизни подашь, зашевелишься, – капитан Белоручка что-то с аппетитом жевала. – Хорошая хоть статья-то? А то в прошлом году тоже вот из «Щита и меча» приезжал умник – строчил что-то, строчил в блокноте, потом выдал – мама моя, я как себя на фотке увидела… ну прямо зверюга бешеная. Это он момент во время боя рукопашного подловил, когда я... Обидно, Кать, и так не бабьим делом занимаюсь, а тут еще такие фотки. Разве мне нужен этот рукопашный или бокс? Болевой прием или в зубы сразу без разных там прелюдий? Но этого профессия моя требует – чтобы я была готова в любой момент… даже к задержанию вооруженного один на один. А на мужиков, сама знаешь, какая сейчас надежда. Никакой. У нас в органах они еще более-менее на мужиков похожи снаружи-то – вроде крепкие, вроде крутые, а копни поглубже – все одно: либо истерик, либо маменькин сынок, либо алкаш, либо рвач, либо дитя малое, неразумное. А то еще бывают с манией величия дураки.

– О статье сама будешь судить, диктуй адрес электронки. – Катя слушала молча, не во всем она соглашалась с капитаном Белоручкой. – А что по нашему делу нового?

– По месту работы Колобердяева опросили всех сотрудников театра. Ну и студия, я тебе скажу... Одни афишки чего стоят. Может, это правда мода сейчас такая? Стриптиз на сцене? Я по театрам-то не хожу, некогда все, так, иногда с Митькой в «эстраду» выберемся – концерт послушать, Задорнов когда читает – тоже нормально поржать можно. Но Митька все мину корчит кислую – не нравится ему, он ведь у меня интеллигентик, такой весь из себя хрупкий внутри... Так вот, ничего нового не узнали в театре. Ребята и в ресторан ходили в Колымажном переулке, где Колобердяев обедал иногда. Там о нем мало что сказали – вроде просто клиент, и все. Место работы его нам официально подтвердили. Он действительно в МИДе раньше работал и за границей бывал, в Италии – почти семь лет, в посольстве по хозяйственной части... Ах да, в ресторане – он тоже, кстати, итальянское название носит – «Беллецца», – когда наши с официантами и с музыкантами говорили, многие показали, что Колобердяев – хороший знакомый тамошнего повара Ивана Шуляка. А когда того стали допрашивать – он напрочь отказался это признать.

– То есть как? – удивилась Катя.

– А вот так. Не знаю, говорит, ничего. Колобердяев был просто клиент – и все. Да, говорит, когда-то мы в одном ведомстве служили – повар тоже мидовский, посольский бывший. Но близко знаком я с ним не был и вообще впутываться во всю эту историю с убийством не хочу. Подите, мол, вы все к черту.

– Может, он причастен?

– Будем проверять, конечно, но... нет, кажется, просто хмырь. Впутываться он в историю с убийством не желает, говнюк... Сейчас много таких – моя хата с краю, только меня не беспокойте. И не потому, что боятся, Кать, а просто – не хотят, по фигу, и все. Ну, что притихла? О самом интересном отчего меня спросить не хочешь? Я ведь знаю – звонила ты Сивакову в экспертное.

– Звонила, Лиль, – призналась Катя. – Я как там, на бульваре, ту записку в руках следователя увидела, то... Текст непонятный какой-то...

– Текст как раз очень даже понятный, известный, священный. Это цитата из Послания к Римлянам апостола Павла. Глава первая, стих четырнадцатый.

Катя умолкла в изумлении. Сам тон капитана Белоручки сейчас...

– Это специалист по религии определил?

– Да. Только я почти сразу это узнала, когда текст себе списала. Мне Митька подсказал. А потом нашел и показал – главу и стих.

– А он настолько знаком с евангельскими текстами?

– Он книжник, эрудит. Я же говорю – интеллигент. Много чего такого знает – стихи, литературу, философов, историю церкви, Библию читал, цитировать даже может. Не то что я, серость. Он утром приехал ко мне, вернулся из командировки, и я ему сразу текст показала. Ну он и нашел, откуда цитата.

– Лиль, у нас на Гоголевском – маньяк? Религиозный маньяк? – прямо спросила Катя.

– Знаешь, ты эти свои корреспондентские вопросы брось, – голос капитана Белоручки стал жестким, – работа ведется, розыск идет. И все – поняла? Терпеть этого не могу – маньяк не маньяк. Одна из рабочих версий это – ясно? Точно такая же, как и та, что супружница Колобердяева киллера могла нанять, чтобы замочить его из-за квартиры. А все остальное, все эти художества кровавые, – для маскировки истинного мотива. И потом...

– Ладно, ладно, мне все ясно, я не буду забегать вперед, – Катя поняла, что в таком деле надо быть осторожнее.

– Вот и хорошо, что усекла. Я говорю – работа идет, проверка. Вон у меня пачка рапортов… Сотрудники из местного отделения милиции обошли дома, что на Гоголевский выходят. С жильцами говорили, с обслугой домовой. Жильцы в основном либо иностранцы, либо наши сливки общества. Половина квартир вообще пустует – лето же, кто за городом живет, кто за границей отдыхает. В общем, никто ничего не видел и помочь не может. А работа была проведена адова – целый квартал прочесали.

– А камеры?

– А на этом участке камер нет, оказывается.

– Нет?

– У метро «Кропоткинская» камеры и в переулке Сивцев Вражек на здании ювелирного магазина. На бульваре в этом месте камер вообще нет. Там ни кафе, ни ресторанов, ни бутиков, только дома.

– Может, он об этом знал? Убийца?

– Все может быть. Ладно, отбой, ко мне тут люди косяком прут.

Ту-ту-ту в трубке. Катя швырнула мобильник на стол. Она была раздосадована – подумаешь какой опер из МУРа... Подумаешь, какая цаца эта Лилька Белоручка... рапорты у нее столе... А сама-то что же розыском конкретным не занимается? Этих ей допросили, с теми для нее побеседовали, квартал городской прочесали. Даже откуда текст, что маньяк подкинул, хахаль ей подсказал! Тот самый Митя... Катя вспомнила, как во время домашнего застолья в квартире на площади Гагарина Митя – Дмитрий Федченко – угощал ее пирожками с яблоками. Вот – парень, на макаронину похожий внешне, а и то больше ее, профессионального сотрудника милиции, соображает.

Сразу разобрался, откуда текст.

Глава первая, стих четырнадцатый...

И рост у него высокий...

Когда там, в кримлаборатории, Лилька манекен одевала, то...

Стоп.

Катя собрала сумку, глянула на часы – все, домой. Это вчерашние сутки были ненормальными, а сегодня все как всегда. Она прошла КПП Главка, попрощалась с постовым.

По дороге зашла в супермаркет и после, нагруженная сумками, поймала такси.

Дома открыла настежь балконную дверь, не спеша приготовила свой любимый салат, щедро полила его соусом, проверила автоответчик – ага, был звонок от разлюбезного муженька, от Драгоценного, ничего, завтра ему ответим, пусть подождет, больше скучать будет. Посмотрела новости по телевизору и, так как смотреть было больше нечего, включила DVD-плеер, поставив старый голливудский фильм «Бульвар Сан-Сет».

А потом, когда стемнело, разобрала постель и улеглась. Самый обычный день, будни... Завтра пятница, можно позвонить кому-нибудь из подружек и заманить на дачу – покупаться, позагорать.

Только не надо, не надо ночью ходить по бульвару...

По темной аллее, мимо старых лип, что все видели, все знают, но никогда ничего не расскажут...

Главные свидетели – они...

И свидетели эти молчат.

Звонок.

Это во сне.

Звонок, звонок, звонок...

– Алло? Вадик, это ты? Ты знаешь, сколько сейчас времени в Москве?

– Половина четвертого, – голос не мужа, Драгоценного В.А., голос женский, знакомый, только сквозь сон Катя никак не могла его узнать. – Спишь, корреспондентка, так вот вставай, приезжай, если хочешь, если интерес еще есть.

– Куда приезжать? – Катя узнала голос. Ну, конечно... Что же это, Лилька статью по электронке получила и среди ночи ей претензии намерена высказать? – Что? Что еще?

– Эпизод второй. Женский труп на бульваре.

– Где?!

– Считай, что на том же самом месте. Тут уж полна коробочка, прокуратуру ждем, сейчас бригада приедет.

Ночь теплая, а город пустой. И такси приехало быстро.

– На Гоголевский бульвар, пожалуйста.

Заспанный таксист оглянулся на Катю, севшую сзади, но ничего не сказал – на бульвар так на бульвар... в четвертом часу утра, м-да...

Скопление милицейских машин Катя увидела уже в самом начале бульвара – практически у памятника Гоголю.

Значит, сегодня это случилось здесь. Не совсем на том самом месте, но близко.

От проезжей части со стороны Старого Арбата Гоголевский отделяла гранитная ограда. Одна сторона пологая, а другая крутая, ну конечно – город-то на семи холмах построен, вот он и холм, один из семи. С проезжей части не видно, что происходит там, на аллее.

– Все же странно, что она выбрала в такой поздний час именно эту дорогу – через бульвар.

– Она подрабатывала в ресторане – вон в том, на углу. Наши сотрудники розыска ее опознали – они только сегодня днем там были, опрашивали персонал. С ней, правда, не беседовали, но видели ее – она виолончелистка, играла в ресторанном оркестре.

Это было первое, что Катя услышала, поднявшись по ступенькам прохода в ограде. Разговаривали двое прокурорских. Не имя, не фамилию потерпевшей услышала, а вот это «странно, что она выбрала эту дорогу...».

Тело лежало поперек аллеи, покрытой гравием. От Кати его загораживали эксперты и оперативники, среди которых она увидела и криминалиста Сивакова, и капитана Белоручку. В нескольких шагах от тела валялся футляр от виолончели. То ли от удара о землю, то ли еще от чего он открылся, инструмент покоился внутри и казался таким беззащитным в своей наготе – изящный гриф, изгибы корпуса, полированные деки...

Тело на аллее, неестественно выгнутое, словно в последней агонии, вывернутая шея... поза такая, какой не может добиться самый гибкий, самый ловкий гимнаст. И на лице, повернутом в профиль...

– Глаза выколоты, как и у первой жерты – Колобердяева, но здесь еще и уши... мочки ушей оторваны, сломан ушной хрящ. Записывайте, я буду осматривать и диктовать.

Это говорила капитан Белоручка, и Катя опять не узнала ее голос, потому что он снова звучал иначе. Голос-хамелеон...

Здесь, на этой темной ночной аллее Гоголевского бульвара.

– Смерть наступила не менее полутора часов назад, причина смерти – удушение, судя по позе трупа, сломаны шейные позвонки.

Катя видела голые ноги убитой – полные, испещренные прожилками вен. Удобные босоножки на низкой танкетке – не новые, стоптанные, но на вид аккуратные. Подол длинной белой юбки запачкан... Нет, это не кровь. Желтые пятна. Так порой бывает при удушении.

– Женщине на вид около шестидесяти лет, волосы крашеные, рост метр шестьдесят два, полная, с избыточным весом. Такая долго сопротивляться не могла. На нее, судя по всему, сзади напали – толкнули, повалили и сзади же рванули шею вот так – назад, а потом уже начали душить. Раны на лице уже посмертного характера. Спереди на блузке множественные потеки крови, – капитан Белоручка обошла труп, продолжая диктовать. – Давайте теперь перевернем осторожно, – она подняла голову и встретилась взглядом с Катей. – А, приехала, хорошо... Ее здесь убили, на этой аллее...

Тело перевернули и... Катя не смогла на это смотреть.

– В метре от тела находится дамская сумка, закрытая, на первый взгляд содержимое не тронуто. С другой стороны музыкальный инструмент в футляре. На внутренней обивке бурые потеки.

– Возьмем на анализ. И опять, судя по всему, материалов для исследования больше чем достаточно, в том числе и для генетической экспертизы, когда будет возможность с чем сравнить, – это сказал криминалист Сиваков. – Неосторожный... следы оставляет на трупе... Хотя многие, конечно, в такой ситуации не задумываются особо... если учесть психическое состояние... в раж впадают...

Маньяк... Они уверены, что здесь орудует маньяк... Катя старалась не пропустить ни слова. Смотреть на этот ужас не можешь, нервы шалят, так хоть слушай.

Она хотела задать вопрос. Самым логичным было бы спросить: «Личность убитой установлена?», но вопрос с Катиных губ слетел совершенно иной:

– Текст есть? Записка оставлена?

Капитан Белоручка лишь ниже наклонилась над трупом, продолжая осмотр. А эксперт Сиваков извлек из папки аккуратно запакованный клочок бумаги с рукописным текстом. Катя успела рассмотреть – почерк был какой-то рваный, неровный, а буквы крупные, уродливые, самые неестественные буквы, какие она только видела.

– «Открывается гнев божий на всякое нечестие». Здесь одна фраза и, судя по смыслу, она в прямом контексте с первым посланием.

ГЛАВА 18

«ЗАЗЫВАЛА»

– Юлия Аркадьевна Кадош, проживала... ага, Большой Афанасьевский переулок, – капитан Белоручка внимательно изучала паспорт, извлеченный из сумки. – Документы при ней, портмоне, деньги, вот тут еще отдельный кошелек для мелочи, ключи от квартиры. Все вещи на месте.

– Большой Афанасьевский в пяти минутах ходьбы, – сказал следователь прокуратуры. – И все же идти бульваром женщине ночью, одной...

– Напротив Колымажного переулка, где ресторан, как раз переход сквозной через бульвар, – капитан Белоручка показала жестом в темноту аллеи. – Но там фасад дома с той стороны бульвара в лесах, а для пешеходов проход оставлен в виде деревянного коридора, как обычно. Наверно, идти тем переходом не захотела, а с этой стороны бульвара, где ресторан, идти вообще неудобно – тут же этот, как его... московский Пентагон. Все здания за стеной, а ее красят. Получается, именно здесь самый оптимальный маршрут – по аллее до памятника Гоголю и потом на ту сторону на Арбат, а там и Афанасьевский. Но все равно уточнить надо немедленно.

«У кого? – подумала Катя. – В четыре-то утра?»

Однако в ресторане «Беллецца», куда перебазировался штаб оперативно-поисковой группы после того, как осмотр трупа и места происшествия был окончен и тело погрузили в «труповозку», свидетелей толклось немало – ночной охранник, уборщица, посудомойка и двое официантов, еще не закончивших уборку зала после банкета.

Но, кроме этого, возле ресторана уже стояло несколько машин и сновали репортеры – видимо, те, кого милиция, стоявшая в оцеплении, не подпустила к месту убийства. Машины принадлежали телеканалам.

– Утекла информация, моментально слили, – чертыхнулась капитан Белоручка.

– Можно ваш комментарий? Опять убийство, как и сутки назад? На том же сам месте? Убийца на бульварах снова вышел на охоту? – Настырный корреспондентишка совал чуть ли не в лицо свой диктофон.

Убийца на бульварах... А неплохой заголовок – машинально отметила Катя, и тут же спохватилась – нет, это дело такого сорта, что с сенсациями пока придется погодить, наступить, что называется, на горло своей репортерской песне.

– Да как же так... она же... Юлия Аркадьевна ушла всего пару часов назад, как все тут закончилось. – Официанты, уборщица, посудомойка и охранник выглядели растерянными и напуганными. – Это мы здесь, пока все не уберем... а оркестр, музыканты, они давно ушли, их Эдуард Дмитриевич, метрдотель, сразу отпустил, как банкет закончился.

– Закончился во сколько? Помните точное время? – Следователь прокуратуры сел писать протоколы допросов.

– В два десять – два пятнадцать, некоторые гости еще раньше ушли, а это уж самые пьяные, за ними такси приехали. Банкет вроде какой-то депутат давал, так что народу много было, а это у нас не часто сейчас. Ну и оркестр сразу отпустил Эдуард Дмитриевич, и часть сотрудников, кому завтра днем работать.

– А ваш повар... Шуляк, – сказала капитан Белоручка, – он во сколько ушел?

– Около половины третьего, он кухню не убирает, на это подсобные есть, то есть мы.

– А во сколько ушла гражданка Кадош?

– Да мы и внимания не обратили, как музыканты уходили. Их же всех сразу отпустили. Пианист и скрипач – они оба на машинах... да они почти все на машинах, только Юлия одна пешком всегда домой ходила, потому что ей тут рядом, немного бульваром пройти. Она здесь рядом жила, сколько раз говорила, мол, так удобно работать в двух шагах от дома.

– И что же, никто из коллег, кто был на машинах, не мог ее, женщину, в такой поздний час до дома довезти? – спросила Катя.

– Да ей сколько раз предлагали, – охранник махнул рукой. – Я сам слышал. Она отказывалась. Тут на машине ехать до Афанасьевского переулка, где она жила, не больно-то удобно. В ту сторону к Арбатской площади налево разворота нет. Надо вон куда ехать – аж до Никитской и только там уже разворачиваться. Или по Знаменке, а потом направо – по Волхонке и по Пречистенке, а затем переулками кружить. Так всего понастроили, понагородили, знаков запрещающих понатыркали, что людям уж и проехать негде стало! А пешком тут через бульвар пять минут. Ей сколько раз вечерами предлагали подбросить до дому, она отказывалась. Деликатная была женщина... Царствие ей небесное. А как ее убили-то? Ограбили?

– Мы не исключаем такую версию, – ответила Лиля Белоручка уклончиво.

– А вот тот случай недавний с клиентом-то нашим, который обедал... его вроде, говорят, не грабили... изувечили только сильно.

– Пожалуйста, что вам еще известно о гражданке Кадош? Давно она работала здесь, в ресторане?

– Полтора года – это точно. Музыканты все друг друга знают, многие из консерватории, а тут подрабатывают.

– Она частные уроки музыки давала, Юлия Аркадьевна-то, – вмешалась уборщица. – Ученики у нее имелись, и все в разных концах города, очень она сокрушалась, жаловалась мне как-то – далеко, трудно ездить общественным транспортом. Она ведь болела очень – не знаю уж чем... но придет, бывало, сядет вон там – никак отдышаться не может, лицо белое, как простыня.

– В сумке лекарства обнаружены, эксперт говорит, это от диабета что-то, – шепнула капитан Белоручка Кате. – А скажите, она одинокая, да?

– Мужа у нее не было – это точно, а вот насчет остального не знаем. Да, звонили ей иногда по мобильному – и сюда в ресторан во время дневных репетиций, вроде родственники какие-то... все здоровьем ее интересовались.

– А тот клиент, Колобердяев, что обедал у вас...

– Это которого убили? – они, весь персонал, спросили это почти хором.

– Он с гражданкой Кадош был знаком?

– Нет, не был, – ответил официант.

– Точно, не был, приходил вроде к повару нашему в качестве гостя, только он... Иван Германыч, повар-то наш...

– Молчите, вы ничего не знаете, нравилась она ему как женщина, – перебила всех уборщица. – Глянулась, я сколько раз замечала – смотрел он на нее так... ну так, понимаете? Люди-то они оба немолодые... особо-то не развернешься... И она на него порой посматривала, он поздоровается – она тут же улыбнется. А красилась-то она на репетиции для кого, интересно? Всегда в макияже, всегда с прической. Да и вообще она видная была женщина, хоть и толстуха, а он, покойник-то, наверно, полных женщин любил.

– Вместе они когда-нибудь из ресторана уходили?

– Нет, вот это точно нет, – уборщица покачала головой. – Так просто, флирт за столиком, и все – переглянутся, улыбнутся. Ну, может, парой слов перекинутся. Она ж тут работала, оркестр днем репетирует, так что уж не до гулянок с клиентами, простите.

– А по вечерам Колобердяев здесь, в ресторане, не бывал?

– Нет, никогда. Только днем, и то нечасто.

– Ну вот видишь, Кать, уже кое-что, – сказала Лиля Белоручка, когда они покинули «Беллеццу» и буквально продрались сквозь толпу газетчиков и телевизионщиков (они все прибывали и прибывали по мере того, как на улице светало). – Итак, обе жертвы были знакомы... Это первое. И второе, в отличие от Колобердяева дорога через бульвар для нее была обычной дорогой домой.

– Ты там, в ресторане, сказала им, что это ограбление. Зачем? Все равно ведь они узнают, что это... не ограбление, смотри, сколько прессы, утром вся Москва уже будет говорить...

– О чем? О том, что у нас на этот раз чертов «зазывала»?

Катя помолчала. «Зазывала»... вот, значит, как об этом деле в МУРе думают... «Зазывала» – особый тип серийного убийцы, который...

– Лиль, ты что, сразу об этом подумала, когда вы первую записку нашли? – спросила Катя.

– Глава первая, стих четырнадцатый... Интересно, какая глава, какой стих сейчас. В первом случае удаляет глаза жертвы, во втором – глаза и уши. И место выбрано одно и то же – бульвар. Убийца на бульварах, они его теперь так и будут звать, эти твои коллеги-газетчики. Небось сама думаешь – какая сенсация. Вон с какой миной меня в тот раз про маньяка спрашивала. «Что, у нас маньяк?» А вот «зазывалу» не хочешь? Каждое убийство у таких – ступень, шаг, зазывают, подводят к чему-то, только им пока известному. И загадки подбрасывают, подлянки свои чертовы... На этот раз записки с цитатами – мол, разгадаете, что я имею в виду, может, и...

– Каждый «зазывала» таким способом дает понять, что он хочет, чтобы его остановили.

– Это «классический» маньяк, такие лишь в теории бывают и в книжках, а те, которые в жизни... А те, которые в жизни, Кать... Они не желают быть пойманными, не хотят остановиться, охотятся как хищники. Ведь и криков ее никто из свидетелей не слышал. И не видел никто ничего. А ведь «зазывала» в крови должен быть с ног до головы, судя по тому, как он на месте наследил, сколько там образцов изъято.

– И все же, если это действительно «зазывала», он таким образом хочет нам... то есть вам что-то сказать. И пока ничего не остается, как принять его игру и начать отгадывать загадки. – Катя ощущала внутри себя усталость и какую-то растерянность, легко сказать – начать отгадывать. А что на таком материале отгадаешь?

– Для начала надо все закончить на бульваре. – Капитан Белоручка пошла к коллегам.

И следующие двадцать минут – все указания, все решения и разговоры самые обычные, рутинные, как это и бывает на местах происшествий: оцепление, дополнительные патрули, снова обход всех прилегающих к данной территории домов, поиск возможных свидетелей, в том числе и в начале Старого Арбата, учитывая его близость к месту убийства, опрос водителей-частников и таксистов, дежурящих на Арбатской площади перед рестораном «Прага», а также уличные камеры...

– Изъять записи примерно с девяти часов вечера и сравнить с пленками, изъятыми в ночь первого убийства. Все, абсолютно все совпадения фиксировать – кто проходил, кто проезжал, машины, номерные знаки, в общем, все.

«Они хотят зацепиться за что-то конкретное, – подумала Катя, – хоть за маленькую деталь, перед тем как начать отрабатывать непосредственно версию «зазывала».

– Я в Большой Афанасьевский, ты со мной? – сказала Лиля Белоручка. Сказала так, словно это само собой разумелось.

Они сели в оперативную машину и в отличие от законопослушных автолюбителей в нарушение всех правил развернулись посреди пустой в этот час Арбатской площади там, где левый поворот запрещен, – так было ближе к Афанасьевскому. А они спешили.

Правда, в такой час спешить было особо некуда – кирпичная девятиэтажка в Большом Афанасьевском видела десятые сны. И опять все повторилось, как и там, на Марксистской улице, – ждали председателя ТСЖ, поднялись вместе с участковым на пятый этаж.

– Мужа нет, так, может, родственники хоть какие-то есть, отзовутся, – капитан Белоручка нажала кнопку звонка.

Глухо. Соседняя дверь – тоже никого.

– По закону подлости на даче, что ли, все? Где сейчас понятых найдем? – Капитан Белоручка позвенела ключами.

– Эй, вам что тут надо? Уходите, я сейчас в милицию позвоню!

Гневный и одновременно испуганный голос проскрипел из квартиры напротив, дверь приоткрылась, удерживаемая толстой цепочкой.

– Здесь уже милиция, московский уголовный розыск, – капитан Белоручка протянула в сторону двери руку с удостоверением. – Вы знаете Юлию Аркадьевну Кадош? Откройте, пожалуйста, нам нужно с вами поговорить.

Катя стояла у лифта. Все повторяется – бульвар, осмотр, квартира, соседи, свидетели... Словно карусель...

А там, на аллее, уже светает, и тело увезли.

– Я не вижу ваше удостоверение, ближе, – сипели за дверью, но цепочку не снимали. – Вот так, еще ближе...

Что там за Баба-яга с таким голосом... Ближе, ближе... А вот сейчас, когда подойдешь, детка моя, когти мои тебя достанут...

Катя словно очнулась – это все оттого, что она уже почти двое суток без сна. И совсем это не Баба-яга, а самая обычная женщина – в халате, в бигуди, в тапочках на босу ногу, как и положено в пятом часу утра, встревоженная, разбуженная появлением милиции в родном подъезде.

– Что с Юлей? Умерла?

– Убита сегодня ночью.

– Убита? Она убита?! Господи, спаси и помилуй нас, грешных, спаси и помилуй ее!!

Женщина в бигуди пошатнулась и, цепляясь за косяк, начала сползать вниз. Такой реакции никто не ожидал.

Одна лишь капитан Белоручка ринулась на выручку:

– Внизу в машине аптечка, там нашатырь и сердечное, быстро! – Она приподняла женщину, стараясь держать ее голову повыше. – Ничего, это просто обморок. Сейчас, сейчас, все будет хорошо.

Притащили аптечку, сунули женщине под нос пузырек с нашатырем, она закашлялась, открыла глаза.

– Вот таблетку нитроглицерина под язык. – Лиля Белоручка помогла ей сесть поудобнее. – Ну что, вам легче? Может, попробуете подняться, мы вам поможем.

Под руки женщину подняли и повели в квартиру. Она оказалась большой – четырехкомнатной, с просторным холлом и высокими потолками. С обоями и мебелью восьмидесятых годов.

– Вы простите, что я так... так среагировала... но вы сказали: ее убили, и сразу подумала... Где это случилось?

– На бульваре недалеко отсюда. Скажите, вас как зовут? – Лиля Белоручка с помощью Кати усадила женщину в кресло.

– Сусанна Павловна... фамилия моя Кровопуск.

Как? Вот это фамилии у свидетелей в деле о маньяке-«зазывале»...

Катя рассматривала женщину – совсем обычная тетка, кажется, ровесница потерпевшей. Та, правда, полная, а эта худая, точнее, тощая как жердь.

– Она, Юля, все смерти ждала... Она же болела очень серьезно. Но, значит, это не болезнь... Нет, это он... Он до нее все же добрался.

– Кто он, о ком вы говорите?

– Он чудовище. Не верьте ему. Он чудовище, – Сусанна Павловна вцепилась в руку Кати. – И, наверное, вы никогда не сможете доказать... что это он убил ее. Но это точно он. И не думайте, что за квартиру, как вас некоторые будут убеждать. У нее хорошая квартира – четыре комнаты, вы увидите, за такую площадь сейчас вполне могут убить, но... Не квартира ему нужна, ему нужна она, Юля, ее бессмертная душа.

Катя мягко, как можно мягче, высвободилась из ее железной хватки, потерла запястье. Итак, налицо свидетельница по фамилии Кровопуск и явно с заскоком.

– О ком вы говорите? – спросила капитан Белоручка.

– О ее сыне. О Савве. Вы разве не задержали его?

– У гражданки Кадош был сын?

– У нее не было сына никогда.

«Ну точно, с заскоком», – подумала Катя.

– Мы что-то плохо вас понимаем, Сусанна Павловна, – мягко сказала капитан Белоручка. – А вы не волнуйтесь так, вы все по порядку. Нам любая информация важна, вы же хотите помочь следствию? Вы одна здесь живете?

– Одна, муж умер несколько лет назад. Он работал в ЦК, хотя сейчас многие предпочитают такое свое прошлое не афишировать. Но мы никогда не отказывались от своих убеждений. Муж был настоящий ленинец, и я тоже состояла в партии.

– Отлично, всегда приятно иметь дело с человеком твердых убеждений.

Катя слушала Лилю Белоручку – и опять у нее тон другой, она – хамелеон, словно подлаживается к каждому из свидетелей. Хорошо это или плохо? Для опера-профи это, пожалуй, хорошо – такие вот метаморфозы. Но в личном общении... Не так-то вы просты, Лилечка, как кажется на первый взгляд.

– Вы дружили, как я понимаю, с гражданкой Кадош?

– С тех пор, как здесь поселились. С шестьдесят второго года, вся жизнь прошла в этом доме, вся молодость. Ах какой это был дом, какие люди – известные, уважаемые. И когда у них, у Кадошей, вдруг появился этот ребенок...

– Ну, дети не вдруг появляются. Был, наверное, отец – муж Юлии Аркадьевны.

– Никто не знает, кто был его отец. И она... она была ему приемной матерью. Она никогда не выходила замуж, а ребенка хотела. Тогда было сложно усыновить незамужней, но ее родители... Ее отец сумел все устроить, он располагал большими связями, он был очень известный человек, знаменитый хореограф. Они взяли мальчика из детского дома. И мы – все их знакомые – сначала так этому радовались. Юля казалась такой счастливой, а этот ребенок... Савва... он был такой милый. Он рос, они занимались его воспитанием – Юля, дед, бабка. Он очень хорошо учился, занимался в музыкальной школе. Нет, не по классу виолончели, как Юля, он играл на пианино. И просто блестяще учился, прямо вундеркинд какой-то. А потом родители Юли умерли – друг за другом в один год, и она осталась одна с ним. И вот тогда мы все стали замечать, что... Что у них в семье что-то не так. А с ним и всегда было что-то не так, правда, это крылось у него глубоко внутри, а потом вдруг полезло наружу, как гной.

– А сейчас у них какие отношения?

– Сейчас? Никаких. Она вычеркнула его из своей жизни. Но вы не дослушали меня. Я хочу, чтобы вы поняли. Я часто приходила к ней в гости. И порой... порой мне казалось, что я пришла вовремя, понимаете? Что они на грани, нет, это я поняла лишь потом, когда в лифте... – Сусанна Павловна прижала руку ко лбу. – Я путано объясняю вам. Но знаете, в восемьдесят пятом мой муж с делегацией ЦК летал в Болгарию, и они ездили к Ванге. Ну, тогда это было модно. И он увиделся с ней. Она сначала была спокойна, а затем... затем она сказала: уезжайте, уезжайте из своего дома и скажите ей, чтобы остерегалась. У вас в доме зло. Это с виду только человек, а по естеству это зло. Мой муж никогда не был суеверным, поэтому он не придал значения предупреждению ясновидящей. А я... я уже сказала вам, я часто бывала у Юли дома, и он... он варил нам кофе – такой милый мальчик, такой улыбчивый. Елейная улыбка ехидны. Но был так вежлив, так предупредителен, и я сначала относилась к нему как к родному. И вот однажды я сажусь в лифт. А он входит за мной. Ему и было-то всего лет шестнадцать. Нажимает на кнопку, лифт трогается, я спрашиваю его, как дела в школе, куда надумал поступать после, в какой институт... А он поворачивается ко мне и говорит: «Скоро сдохнешь... боишься, наверное, сдыхать? Хочешь узнать, как оно все будет там? Скажи, могу помочь». Он схватил меня за промежность, понимаете? И в этот момент лифт остановился. Юля открыла дверь квартиры. А я, взрослая баба, не могла даже кричать, я дар речи потеряла. А он спокойно так: «Ну, Сусанна Павловна, я еще не определился с институтом. Может, просто стану певчим в церковном хоре». У него была такая мерзкая улыбка, такой оскал... а ведь он симпатичный парень...

– Давно он не появляется по этому адресу? – спросила капитан Белоручка.

И опять по ее тону Катя не поняла, как та относится к таким показаниям свидетельницы.

– Много лет. Юля говорила, что он как-то пришел к ней в больницу, она с диабетом лежала, тяжелая форма... А он пришел.

– А вообще чем он занимается, она не говорила вам?

– Чем он только не занимался! Он ведь правда пел в церковном хоре и потом даже документы подавал в семинарию. Но его не приняли. И он вроде бы учился в какой-то духовной школе – не знаю, у кого, то ли у сектантов, то ли у иезуитов. Но опять же это давно было – в начале девяностых. А потом, кажется, выступал с какими-то сеансами. Понимаете, мы, наш круг, никогда такими делами не интересовался. Это все суеверие, мракобесие, но... Я не знаю, черт ли ему помог, или воровал он где, в мафии состоял, но он сейчас очень богатый человек. Какая у него машина – иномарка, я такие только в фильмах и видела, верх откидывается. Как в короткий срок можно заработать такой капитал? Что он делал?

– А почему вы так уверены, что это именно он, ее сын, убил Юлию? – спросила Катя.

– Я знаю, что это он, больше некому.

– Но почему? Вы утверждаете, что не из-за квартиры, хотя это корыстный повод.

– Однажды он уже пытался ее убить.

– Пытался?

– Она призналась мне однажды. Он ударил ее ножницами. У нее шрам на руке, вы увидите... Он был совсем еще мальчик, и они подумали, что это что-то вроде приступа подростковой истерии. Но это была не истерия. Юля сказала мне: ему нужна свежая кровь, нужна жертва. Без нее он не может существовать.

ГЛАВА 19

КОНКРЕТНОЕ

– А шрам-то старый на левой руке у потерпевшей действительно есть, – сказала капитан Белоручка уже в машине, когда ехали с Большого Афанасьевского в ОВД Центрального округа, где продолжал свою работу оперативно-поисковый штаб.

На этот раз в семь утра ОВД уже гудел как улей – по тревоге подняли на ноги не только весь Центральный округ, Петровку, 38, но и министерскую бригаду кураторов. Во дворе стоял синий микроавтобус прокуратуры.

В семь пятнадцать началось совещание по горячим следам, на которое Катю, как «чужую», естественно, не позвали. Странно было ощущать себя «чужой», даже немного обидно. Да, если бы такие дела случились не в Москве, а в области, она бы сейчас, что называется, варилась в самой гуще поиска, все бы слушала, все бы запоминала, фиксировала для будущей статьи, а тут сиди у закрытых дверей. Невыспавшаяся, недовольная, любопытная... Адски любопытная!

И все же репортерский инстинкт заставлял ее сидеть, терпеливо дожидаться развития ситуации. Что-то вот-вот начнется, это Катя уже чувствовала. Да и капитан Белоручка шепнула ей на ухо перед началом совещания: «Погоди линять, из семинарии спец приедет по тексту».

Катя спустилась на первый этаж к дежурке – там она заметила аппарат, продающий кофе. Зажав пластиковый стаканчик в руке, она вышла во двор ОВД.

Итак, утро нового дня. Запах бензина, аромат эспрессо, растрескавшийся асфальт.

Окна соседнего жилого дома открыты настежь, дворники-таджики шуршали метлами.

«Люби-и-и-мый го-о-род может спа-а-ать спокойно и видеть сны...»

Музыка в машине...

Москва просыпается...

Так демонстративно, так жестоко... второй раз и на том же самом месте...

Зазывала...

Ну что ж, они, МУР, она, Лилька, хотели найти что-то конкретное, чтобы зацепиться. И вот показания Сусанны Павловны... Странный портрет сынка потерпевшей она нарисовала. Но можно ли верить свидетельнице по фамилии Кровопуск? И как это ее мужа с такой фамилией приняли на работу в ЦК в те-то времена? Врет она, наверно...

А квартира потерпевшей, когда ее вскрыли с понятыми, действительно оказалась такой, что за нее, пожалуй, кто-то вполне мог убить. Четыре комнаты, два туалета, огромный холл, три лоджии, кухня, на которой хоть пляши. Но все запущено. Мужчины в доме давно нет, хозяйка больна... то есть была больна, денег на ремонт не хватало. И в результате...

Убиты двое пожилых людей – он и она, которые, как оказалось, хоть и шапочно, но были знакомы. Оба работали в районе Гоголевского бульвара и встречались порой в ресторане «Беллецца».

«Надо мне самой днем пройтись по Гоголевскому от «Кропоткинской» до Арбата и все, все хорошо осмотреть. Но не сейчас, сейчас я...»

Катя обернулась: кто-то что-то вежливо спрашивает у нее. Мужчина в черном, с дорогим кожаным портфелем. Не в костюме – в рясе священника, подпоясанной широким поясом. Подстриженная бородка, модные очки. Время – семь сорок пять.

– Простите, это отдел милиции Центрального округа? Я пешком шел от церкви, что-то заблудился в переулках. Мне спешно позвонили из семинарии во время заутрени, просили приехать.

– Ой, здравствуйте, я как раз вас встречаю. – Катя обрадовалась, что спец из семинарии – а это, несомненно, он – не прошел мимо, а попал в ее цепкие репортерские руки. – Немного придется подождать, сейчас оперативка кончится и все наши освободятся. Простите, а как к вам обращаться?

– Отец Иоанн. – Мужчина в рясе и с дорогим портфелем был очень прост в общении.

– Кофе хотите?

– Не откажусь.

– Черный или со сливками?

– Черный, спасибо.

Они еще не успели допить свой кофе, поговорить о погоде, как оперативка кончилась и во дворе возник сотрудник розыска, посланный встречать...

– Слушай, коллега, тут поп должен был приехать, ты его не видела? – опер обращался к Кате по-свойски.

– Ждет уже, – Катя кивнула на отца Иоанна, отошедшего полюбоваться новеньким «Лендровером» ГИБДД, припаркованным во дворе отдела.

В кабинете, где собрались сотрудники МУРа, все было строго и чинно – длинный стол, жалюзи опущены. Копии тех самых записок на столе. Тут же и фотографии с обоих мест происшествий.

Лиля Белоручка махнула Кате – садись со мной.

Отец Иоанн поздоровался со всеми, затем сел к столу. Прошло четверть часа, он изучал текст и снимки.

– Итак, что скажете нам хорошего? – спросил эксперт-криминалист Сиваков.

– Обе цитаты взяты из текста Послания к Римлянам апостола Павла. Глава первая, стих четырнадцатый, и вторая фраза – стих восемнадцатый.

– То есть это два последовательных текста? – сразу уточнила капитан Белоручка, перед ней лежал блокнот, и сейчас, быстро все записывая, она напоминала Кате прилежную ученицу.

– Абсолютно верно.

– А вот смысл первой цитаты: «Я должен и эллинам, и варварам, и мудрецам, и неверным» – в чем он?

– Здесь все связано напрямую с самим названием послания. Апостол Павел обращался к римлянам – к горожанам, жителям Рима, а Рим в его времена был густонаселенным мегаполисом, если так можно сказать, где проживали различные этнические и социальные группы – эллины, те, кого сами римляне относили к своему римскому миру, варвары – жители удаленных провинций и не завоеванных Римом земель.

– А мудрецы и неверные?

– Категория образованных людей, тогдашней интеллигенции, и неверные – не верящие в бога или приверженцы темных языческих культов. Апостол Павел обращался ко всем без исключения – он говорил то, что был призван сказать. Вторая цитата: «Открывается гнев божий на всякое нечестие», – отец Иоанн взял вторую записку. – Эта фраза имеет тот смысл, который в нее вложен, – всякое нечестие, всякое преступление вызывает божий гнев.

– Если такие фразы выбраны намеренно, означает ли это, что преступник, которого мы ищем, хочет дать нам понять, что он тоже должен что-то сообщить – причем всем, всему городу, всем горожанам без исключения? – спросила капитан Белоручка.

– Можно это предположить... Только зачем ему нужна такая широкая огласка?

– А если он считает себя орудием божьего гнева?

– Психически больные люди часто именно таковыми себя и считают.

– А если он с медицинской точки зрения здоров?

– Ну, тогда это высшая степень богохульства, – сказал отец Иоанн.

– Богохульства?

– Вот именно. Берется священный текст, из которого вырываются цитаты, и потом они соединяются вот с такими ужасными вещами, – отец Иоанн указал на снимки. – Я бы сказал – изощреннейшее богохульство. Ваш преступник знает, что делает.

– О каком «нечестии», вызвавшем гнев, может идти речь?

– Этого я не знаю.

– А в Послании к Римлянам?

– Тут прямо сказано: «всякое нечестие», фраза проста и понятна.

– Но в нашем контексте – это что-то конкретное, ведь так?

Катя слушала капитана Белоручку. Ну и хватка у нее, у этой опер-девицы, вцепилась в бедного отца Иоанна как клещ, вон у него даже очки запотели от усердия...

– Думаю, что это предстоит выяснить именно вам, правоохранительным органам.

– Так, ясно, по-вашему, человек, использовавший эти цитаты, хорошо знаком с самим посланием и вообще с церковными текстами?

– Послание к Римлянам весьма известный, широко цитируемый текст. Его многие знают.

– А что вы можете сказать про это? – капитан Белоручка указала на снимки.

– Лица жертв уродовались уже после смерти?

– Да, у мужчины вырваны глаза, у женщины тоже вырваны глаза и оторваны мочки ушей, повреждены ушные раковины.

– Слепые и глухие...

– Что?

– Не знаю, я подумал... так, ассоциация. Слепые и глухие, не хотят видеть и слышать очевидного... Знаете, во времена апостола и в Риме таких было предостаточно – не хотели ничего замечать, что вокруг творится, что город полон греха и беззакония, что нет справедливости...

– По-вашему, преступник таким способом пытается привлечь наше внимание к какому-то конкретному факту?

Опять это дурацкое слово... Конкретное...

– Я могу помочь вам только с текстом, – ответил отец Иоанн. – Маньяки – это не мой профиль... простите, я не должен этого говорить, простите.

– Мы думаем, что это серийный убийца. И нам важно понять его мотив. Вот вы назвали это высшей степенью богохульства... Это как-то характеризует личность убийцы?

– Разные могут быть характеристики – душевная болезнь, религиозный психоз, цинизм и жестокость, богоборческие идеи – трудно сказать вот так... Порой это высшая степень духовного отчаяния... разочарования в самом порядке божественного мироустройства, следствием которого являются ярость и месть. Очень скудный исходный материал, чтобы строить какие-то догадки, здесь только две записки...

– И уже два трупа, – эксперт Сиваков покачал головой. – Скажите, а тип этот не может принадлежать к вашей... ну, к духовной среде?

– Паршивая овца, выгнанная из стада? Паршивые овцы есть везде. Текст, который используется, популярен, есть в открытом доступе, каждый может его прочесть и процитировать. Нет, тут не нужно каких-то специальных религиозных познаний. Если вы это имеете в виду.

– Ну что ж, спасибо за разъяснение.

– Обращайтесь, если что-то будет новое, всегда готовы помочь.

Короткая и сухая консультация. Катя была разочарована, она ждала намного больше от анализа текстов, от самой беседы, от версий и выводов. Ведь если предположить, что это ключ, который по какой-то причине убийца сам оставляет на месте преступления, то...

А что они услышали от спеца из церкви? Да фактически ничего – про какое-то богохульство... и еще про «разочарование в самом порядке божественного мироустройства». Такие фразы не для оперов с Петровки, 38, опера в таких фразах тонут... тонут с головой.

– Данные с уличных камер наблюдения за двое суток. Лиля Ивановна, хочу, чтобы вы лично взглянули на результаты анализа.

Это прозвучало из соседнего кабинета, когда отец Иоанн со своим модным портфелем уже покинул стены милиции. В кабинете вот уже несколько часов подряд оперативники отсматривали на мониторах изъятые пленки.

– Этот участок бульвара, как и тот, где убили Колобердяева, прямо не просматривается. Вот камера ювелирного магазина на Сивцевом Вражке – вся пленка за тот день и ту ночь, вход в театр, где работал Колобердяев, не виден. А вот пленка в начале бульвара, возле детской площадки, это пленки с камер у метро «Кропоткинская».

Маленькие серые фигурки на серой пленке, машины, машины. Поток авто от Арбата к Остоженке и в обратном направлении. У Кати зарябило в глазах.

– Время – шесть часов вечера. А вот пленка с камеры банка на углу бульвара и Старого Арбата, – оперативник сменил файл. – Это уже ночь.

– Бульварная аллея все равно здесь не просматривается, – сказала Лиля Белоручка. – Мы любые совпадения ищем... Тут же ничего не видно.

– Прохожие... вот компания молодежи – это прошлые сутки, время примерно полночь, свернули в переулок, вот еще компания... Грузовая «Газель», поливальная машина... время час сорок пять...

– Я же говорю, мы ищем совпадения за два дня – человек или машина, которые попали в поле зрения камер и в ту ночь, и в эту.

– Совпадение только одно – машина марки «Порше». Вот ее здесь хорошо видно и здесь тоже, – оперативники включили еще один ноутбук. – Тут крупный план, часть номера есть. Одна и та же – здесь верх поднят, а тут – нет. Только эта машина попала в поле зрения камер как дважды проезжавшая по бульвару в течение двух суток.

– Время?

– Четыре пятьдесят – в ночь убийства Колобердяева. Тогда уже наша следственно-оперативная группа на бульваре работала. Вот – видите, едет, замедляет ход.

Катя вспомнила машину «Порше» – точно была такая там, на бульваре. Ехала мимо, и верх был поднят, а водителя она разглядеть не успела. Да и тут его на пленке не видно – серая муть, а если укрупнять, как они сейчас укрупняют, вообще все в туман превращается.

Труп тогда уже грузили на носилки...

Водитель ехал мимо медленно и смотрел, наблюдал...

– А второй раз? – спросила капитан Белоручка.

– Второй раз – уже в ночь убийства потерпевшей Кадош. Время одиннадцать часов вечера, машина «Порше» двигается со стороны Соймоновского переулка и... вот камера метро фиксирует – останавливается и паркуется на пятачке в начале Гоголевского бульвара у метро «Кропоткинская». Водитель выходит и идет... не к метро, а к пешеходному переходу.

– Знаю отлично это место, – шепнула Катя капитану Белоручке. – Там, на углу, магазин распродаж и «Азия-кафе», и еще магазин оптики.

– Крупный план... более контрастно, но водитель тут только со спины снят. Вот и все – ушел из поля зрения. Время двадцать три ноль три. Потерпевшая Кадош в это время была жива и находилась на своем рабочем месте – играла в оркестре ресторана на той стороне Гоголевского бульвара.

– Высокий... и вроде не старый, – Лиля Белоручка смотрела на экран ноутбука, где застыл стоп-кадр с темной расплывчатой фигурой. – По времени ни черта не совпадает, но все равно будем проверять. По номеру надо срочно установить, кому принадлежит эта машина «Порше».

ГЛАВА 20

МЕРТВАЯ ДОЧЬ

В этот ранний предрассветный час тихо, чуть надтреснуто звонил колокол, сзывая монахинь Никольского монастыря на молитву.

Настоятельница стояла у окна в своей келье и наблюдала, как темные фигуры словно плывут по дорожкам монастырского сада в молочном июльском тумане.

Туман опустился на землю ночью и все скрыл, все как будто стер – и Александрову гору, и Плещеево озеро, и спящий город Переславль-Залесский. В эту ночь в кельях Никольского монастыря монахини молились о всех путниках, о плавающих и путешествующих по суше, а также о летающих авиарейсами, чтобы взлет и посадка туманной ночью на всех земных аэродромах прошли успешно.

Так рано, что и птицы еще не щебечут. А под сводами церкви скоро раздадутся женские голоса – монастырский хор.

Матушка настоятельница любила эти минуты – вот сейчас они встретят новый день, все вместе, единым псалмом, и эхо его еще долго, долго будет звучать...

Да рассеется туман!

Темные фигуры монахинь...

Ледяная вода льется из крана, и брызги оседают на краях фаянсовой раковины...

Льняное накрахмаленное полотенце хрустит...

Легкие босоножки на низком каблуке, их не видно из-под рясы. А когда-то ведь она носила туфли на шпильках...

Ох, все суета, суета...

В монастырскую больницу сегодня приедет комиссия из Минздрава... Надо встретить... Надо все показать, и чтобы все, все было достойно...

Боже, какой вопль!

Матушка настоятельница как раз надевала рясу через голову, когда услышала этот жуткий крик. На мгновение она застыла – оглушенная, ослепленная темной тканью, закрывшей лицо с нелепо воздетыми руками. Потом рванула одежду, ткань где-то треснула...

Когда она выскочила во двор, на какое-то мгновение позабыв и о своем сане, позабыв от волнения и испуга обо всем на свете, монахини, шедшие в церковь, уже сгрудились под окнами монастырской больницы. Все показывали на окно одной из палат. И настоятельница прекрасно знала, кто в этой палате лежит.

– Тихо, тихо, сестры, успокойтесь! – Настоятельница первая открыла больничную дверь. – Где дежурная сестра? Где санитарка?

Монахиня, исполнявшая в эту ночь обязанности дежурной медсестры, появилась со стороны флигеля, где жили монастырские паломники.

– Матушка настоятельница, я здесь, я только на четверть часа отлучилась – меня срочно к паломнице позвали, ей плохо стало, приступ астмы, я укол сделала... Там санитарка осталась в ординаторской... Господи, кто же так кричал?

Настоятельница шагнула через порог. Первое, что она увидела, – на бежевом линолеуме больничного коридора красное пятно, вытекавшее из-под двери палаты...

Под ногой хрустнул осколок.

Молоденькая монастырская трудница, работавшая в больнице санитаркой, ринулась к настоятельнице.

– Я ничего не сделала, я ей ничего не сделала, богом клянусь, я только в палату вошла... хотела узнать, не надо ли ей чего... потому что она проснулась и встала, я слышала, как она ходит, а ей же нельзя пока вставать... А она... господи, у нее было такое лицо, такое жуткое лицо, я думала, она меня убьет...

Настоятельница вместе с дежурной сестрой бросились в палату, дверь которой была распахнута настежь. Монахини заполнили узкий больничный коридор – после пережитого шока, вызванного криками, женское любопытство взяло верх над страхом.

А смотреть было на что. Странное зрелище открылось.

Сестра Галина – пациентка кардиологического отделения, – босая, простоволосая, в одной лишь ночной рубашке, открывавшей полные плечи, сидела на полу. Бежевый линолеум был запачкан красным. У настоятельницы потемнело в глазах – ей показалось...

– Господи, она что, вены вскрыла?! Сестра Галина!!

– Да нет, это кисель, – пискнула сзади перепуганная трудница. – Я к ней с кувшином киселя вошла... хотела налить в чашку... в трапезной кисель варили свежий ягодный, богом клянусь, я к ней только вошла, а она...

Сестра Галина, втянув голову в плечи, была похожа на птицу, на хищную птицу с перебитыми крыльями.

– Милая моя, сестра моя, да что с вами? – Настоятельница опустилась на колени. – Вы так кричали... мы не знали, что и думать. Что случилось?

– Она была здесь.

– Кто?

– Она... моя мертвая дочь...

– Тут никого не было, – молоденькая трудница чуть не плакала. – Я кисель вам принесла... свежий сварили из ягод... А вы... вы меня чуть не задушили... господи, даже сейчас глотать больно...

– Она была здесь... Лариса... мертвая... За мной приходила вот сейчас, а я... я не пошла. – Сестра Галина начала внезапно смеяться, и смех этот становился все громче, громче.

– Сделайте же что-нибудь, у нее истерика, – настоятельница обернулась к медсестре. – Давайте положим ее на кровать, и уберите, уберите здесь все немедленно! Вымойте!

Ее пальцы стали липкими и красными от киселя, она вытерла их о рясу. А сестра Галина продолжала истерически хохотать, и смех этот – нет, вой звериный – все никак не кончался.

Молоденькая трудница выскочила из палаты, зажав уши руками, она больше не могла этого слышать.

ГЛАВА 21

БОЙТЕСЬ ВУНДЕРКИНДОВ

– А любопытный портрет сынка Юлии Кадош нарисовала ее соседка, не находишь? – с этими словами капитан Белоручка вошла в кабинет, где вот уже около часа скучала Катя в ожидании результатов проверки машины «Порше».

Катя отложила газету, которую пролистывала: «Бойтесь вундеркиндов, у них печальное будущее» – заголовок статьи зацепил, но в чем там дело с этими вундеркиндами, Кате прочитать не удалось.

– И расклад любопытный получается, надо же... Кое-кто из наших мужиков, ну которые самые олухи прокурорские, уже поговаривают, что мы тут, как никогда, близки к раскрытию нашей бульварной «серии», – капитан Белоручка сунула сигарету в рот, поднесла зажигалку. – Ты не куришь? Молодец, здоровье бережешь... А жаль, сейчас бы перекурили это дело с тобой.

– То есть как это вы уже близки к раскрытию? – Катя аж привстала. Вот Петровка, 38 дает! Время на часах восемь тридцать утра, а они уже...

– Пробили тачку по банку данных – целехонькая, не в угоне, ничего такого. А принадлежит… догадайся сама кому. Ему и принадлежит – господину Кадошу Савелию Аркадьевичу.

– Погоди, она же сама Аркадьевна по отчеству, а он ее сын приемный, а не брат.

– Так точно, он сын потерпевшей. И его машину дважды засекли на бульваре в дни, когда произошли оба убийства, правда, время не совпадает... А насчет отчества... так он же приемный ребенок из детдома. Они взяли его и усыновили в семью. Он получил отчество по деду – отцу нашей потерпевшей, а дед у него был народный артист СССР, заслуженный артист Молдавской ССР, лауреат Ленинской и Государственной премий, художественный руководитель ансамбля народного танца. Это его квартиру мы сегодня с тобой осматривали. Старик умер в девяносто втором году, а теперь нет и его дочери Юлии. Остался только он – Савва. И, учитывая тот поразительный портрет, который нарисовала нам милейшая соседка Юлии Кадош, знавшая этого типа с детства, получается... Что у нас получается? Классический подозреваемый. А если приплюсовать сюда и наши оперативные данные, то вообще... Прокуратура готова ордер на арест уже выписывать.

– Откуда ты все о нем знаешь? – перебила Катя, – Лиля, какие оперативные данные? У вас что, на него уже информация имелась какая-то?

– Кличка у него па-а-атрясающая – Скорпион, – капитан Белоручка затянулась сигаретой. – А насчет информации... Дважды он у нас уже всплывал, светился, оказывается. Первый раз по делу о столичном метро. Тогда на старой ветке Сокольнической линии вроде как диггеров задержали. А оказались это вовсе не диггеры, а сатанисты. И проводилось там, в этих подземельях, что-то вроде «черной мессы». И даже были акты добровольного членовредительства участников – ножом себя полосовали, придурки. Ну и всякая прочая дрянь – живность какую-то резали, жертвы приносили – Вуду не Вуду, не пойми что. Все молодежь зеленая – лет по семнадцать-восемнадцать, этих дураков там и задержали. Ну, вроде как «хулиганка» – больше-то ничего за это не пришьешь. А его, Кадоша, тогда на месте происшествия не оказалось, но имя потом в ходе следствия всплыло. Сначала кликуха – Скорпион. Тоже, мол, был там – Верховный Жрец или как-то еще, не знаю, всем этим действом руководил. Ну а когда начали детально все проверять – это уже в рамках спецоперации по борьбе с экстремизмом, – вторично имя его всплыло – уже в связи с закрытым для свободного доступа ночным клубом «Яма». Местечко то еще... Бывает там вся тусовка столичная, а у нас эта «Яма» по всем банкам данных светится. А Савва Кадош владелец клуба. Кстати, очень, очень богатый мальчик... И кафешки есть у него, ресторан и еще что-то. Не женат. А мать приемную вот теперь на кладбище свезет.

– А еще что про него известно?

– Известно, что он фактически теневой лидер подпольной секты и в определенных кругах пользуется неограниченным влиянием на своих адептов. А среди адептов и просто тех, кто посещает их сборища, полно всяких разных – от золотой молодежи до «представителей бизнеса и политики», как у нас выражаются весьма осторожно. Мода сейчас и на колдунов, и на адептов. Да, еще деталь – по нашим данным, он действительно несколько лет тому назад пытался поступить в духовную семинарию, но ему было отказано на собеседовании. Он три года учился в Праге и где-то еще за границей. И вообще большой путешественник. Как бы за бугор не смылся, если что-то почует такое... Наши олухи опасаются. Ему уже позвонили, сообщили об убийстве матери.

– Ты сама с ним разговаривала?

– Нет, лейтенанту поручила. Есть у нас такой – заикается через каждые два слова, – капитан Белоручка потушила сигарету. – И вызываем мы Кадоша не на допрос, а на опознание тела в криминалистическую лабораторию. На пять часов вечера вызываем.

– Как он воспринял известие?

– Спокойно. Но это еще ни о чем не говорит. Они же с Юлией Кадош вроде как давно никаких отношений родственных не поддерживали.

– Но твои коллеги его уже подозревают? Я правильно поняла?

– А чем он не кандидат в «зазывалы»? Жрец черного культа, отверженный церковью когда-то... Даже с посланиями все вроде сходится – с этой самой «высшей степенью богохульства», про которую нам батюшка толковал.

– Да, много чего сходится. И то, что он ехал в ту ночь, когда убили Колобердяева, смотрел. Я его машину видела там, на бульваре. Чего его туда ночью носило? И второй раз тоже, когда припарковался у метро «Кропоткинская»? И по приметам, наверное, подойдет вам, да, Лиль? Подойдет ведь?

– Думаю, да.

– А чего ты тогда такая взъерошенная? – Катя посмотрела на коллегу из МУРа. – Если все сойдется, то... Это же классно, фактически раскрытие по горячим следам.

– Все будет зависеть от экспертиз, – капитан Белоручка провела рукой по лицу. – Что-то устала я, Кать... выжатая как лимон... И Митька мой еще куда-то делся, обещал вчера вечером заехать, так не приехал. Звоню на сотовый – недоступен. Очень переживает, ревнует, когда я дома не ночую. А что я могу с такой чертовой работой? Подняли по тревоге – опять поехала дерьмо разгребать. А Митька из себя выходит, обижается. Видно, проучить меня решил... А сегодня в пять я собираюсь от гражданина Кадоша получить образцы для генетической экспертизы. Убийца нам столько материала оставил, что... В общем, только это и будет одним бесспорным доказательством вины.

– А еще почерк, – сказала Катя. – У нас же две рукописные записки. Диктуй адрес криминалистической лаборатории, я тоже приеду. Если это последний этап операции, я не могу, как журналист, пропустить такой эффектный конец – делу венец.

Ровно в девять Катя была уже в Главке – ее любезно подвезли до Никитского переулка коллеги из МУРа. И рабочий день шел как обычно. Только вот голова кружилась от усталости, от недосыпа. И в ушах шумело, как там, на бульваре, ночью, когда ветер...

Этот ветер пополам с дождем...

И мокрая листва...

И лужи на асфальте, в которых дробился свет фонарей...

В ту, первую ночь...

А во вторую ночь дождя не было...

Лишь темная гигантская фигура – памятник Гоголю в самом конце аллеи...

«Я никогда не представляла себе Москву вот такой. Просто бежала мимо по делам, торопилась куда-то, как и все... Слепые, глухие... Ничего не хотим видеть и слышать... Ничего не хотим знать. Но это же неправда! Неужели кто-то хочет таким вот жутким способом не только напугать, повергнуть в шок, но и заставить нас...»

Катя закончила репортаж о раскрытии серии квартирных краж в Подольске и Павловском Посаде, где была задержана целая шайка воров, и сбросила статью по электронке в редакцию газеты.

Потом она просмотрела прессу – везде криминальные полосы уже вовсю пестрели заголовками о ночном происшествии. Об убийствах на бульваре вышли репортажи и по телевизору в утренних выпусках программы «Чрезвычайное происшествие». Как и предполагала Катя, везде теперь звучало одно и то же: «Убийца на бульваре» – репортеры словно смаковали это прозвище серийника-«зазывалы». К счастью, о записках речи не шло – эту деталь, видно, все же удалось сохранить в тайне. Милицию, как всегда, ругали и упрекали в нерасторопности, комментарий давал замначальника ГУВД Москвы – информировал москвичей о том, какие меры безопасности приняты на улицах города и в общественных местах.

Все как обычно в таком случае – дополнительные наряды, патрули, проверка подучетного контингента.

Пяти часов Катя ждала с таким нетерпением! Если этот Кадош... этот маньяк явится в морг на опознание тела, и они возьмут у него образцы для генетической экспертизы, и ловушка захлопнется, и все совпадет, то... То это будет такой успех, такая профессиональная удача! А что, собственно, Лилька сделала для этого? Ей просто повезло на этот раз или же она так грамотно выстроила все поисковые мероприятия, что практически за двое суток раскрыла сложнейшее дело...

Нет, получается, что заслуга МУРа тут небольшая. Если это действительно Савелий Кадош, то он сам засветился. Причем практически сразу. Зачем? С какой целью? «Открывается гнев божий на всякое нечестие». О каком нечестии идет речь?

Однако в пять часов ничего такого не произошло. От допроса же Саввы Кадоша у Кати осталось сложное, почти неприятное впечатление – как будто в висок вам входит тупое сверло и ворочается там, ворочается, ворочается...

Возможно, он обладал гипнотическими способностями – этот высокий стройный мужчина в черной футболке и джинсах, со слегка одутловатым, но довольно красивым лицом и большими темными глазами. Взгляд их в какую-то секунду был тяжел и неподвижен, словно фокусировался на собеседнике, но уже в следующее мгновение в его глазах не читалось ничего, кроме равнодушия и легкого презрения. А потом вновь появлялась эта тяжесть – там, в глубине зрачков.

Катя и так чувствовала себя скверно после двух бессонных ночей и полного рабочего дня, а поприсутствовав на допросе Кадоша, вообще ощутила, что силы покидают ее.

Тело приемной матери Савва Кадош опознал:

– Это она.

Допрос происходил прямо в помещении криминалистической лаборатории, где через какое-то время судмедэксперт должен был приступить к вскрытию. В лаборатории находились следователь прокуратуры, эксперт Сиваков, капитан Белоручка, два крепких оперативника и Катя – у окна поодаль, чтобы не мешать и чтобы не так отчетливо видеть труп на цинковом столе.

В кримлабораторию Кадоша впустили одного, хотя приехал он на «Лендровере» не один, а в сопровождении троих молодых то ли приятелей, то ли охранников. Юноши лет восемнадцати, не больше, одетые в черное, смахивали на галок. Самому же Кадошу было здорово за тридцать.

– Н-на н-нормальн-ной т-тачке п-прикатил, – сообщил Кате тот самый лейтенант-заика, которому капитан Белоручка поручила звонить подозреваемому. – А т-то в п-прошлый р-раз, к-когда его п-по п-поводу н-несанкцион-нирован-н-ного п-проникновения в п-подземные к-коммун-никации т-тягали н-наши, они в-вот т-так к-компанией на к-катафалке н-на П-петровку п-прикатили п-по п-повестке.

– Это по поводу «черной мессы» в метро? – Кате было жаль лейтенанта до слез. Зачем идти в уголовный розыск заике? И для чего так длинно и так научно строить фразы, когда спотыкаешься на каждой букве? – На катафалке приехал? Прикололся, что ли?

– М-может, он и н-на б-бульваре п-прикололся, – мрачно ответил лейтенант. – Д-дважды.

– Да, это она, – Кадош произнес это спокойно, внимательно оглядев труп, а потом так же внимательно осмотрел кримлабораторию. – Как ее убили?

– Задушили, – по сравнению с его глубоким баритоном голос капитана Белоручки показался Кате тонким, почти детским.

Опять эта Лилькина метаморфоза! Сначала заику к подозреваемому подсылает, а теперь сама, как комар, пищит. Бдительность, что ли, так усыпляет? Все, мол, в милиции дураки или «приготовишки» – не бойся, наглей дальше, авось и раскроешься, выдашь себя.

– А что у нее с лицом?

– А вы сами не видите, Савелий Аркадьевич?

– Приятного мало. Это все? Я могу быть свободен?

– А вас что, не интересуют детали, подробности – например, когда и где ваша мать была убита?

– Вы же мне все равно ничего не скажете.

– Когда вы в последний раз виделись?

– Месяцев семь назад, она лежала в больнице, я ее навещал, – Савва Кадош медленно переводил взор свой с одного сотрудника на другого. Задержал взгляд на эксперте Сивакове.

– Вы не ладили с матерью? – продолжала спрашивать капитан Белоручка.

Он на нее не глядел.

– Много лет назад она выгнала меня из дому. Ну, выгнала и выгнала. Я ее прощаю... простил.

– Вы всегда знали, что вы не родной, а приемный сын?

– А вы уже тоже в курсе? – Савва невесело усмехнулся. – Вот видите, никаких тайн в славной семейке Кадош. До девяти лет я жил в детдоме, а потом у них. И она... мать никогда не уставала напоминать мне, что я им не родной.

– Но она вас вырастила, дала вам образование.

– О да, у меня никаких претензий... Делали из меня вундеркинда, я, конечно, старался, очень старался. Ну а потом все как-то обрыдло разом.

– Мы делали обыск в квартире в Большом Афанасьевском...

– В бывших совминовских хоромах? У матери пунктик был, что она неизлечимо больна, что все только и ждут ее смерти – особенно я... ну, чтобы стать в этих самых замшелых хоромах полным хозяином. Там уборная в стиле незабвенных семидесятых и еще совковые обои.

– А вы... не рады наследству? – вкрадчиво осведомилась капитан Белоручка.

– Я многое в этой жизни заработал сам и ни в чем сейчас не нуждаюсь.

– Что вы делали в ночь на среду? Где были, чем занимались?

– Так, были дела за городом.

– Где именно?

– На Рублевском шоссе.

– А конкретней?

– Не помню. При чем тут ночь на среду? Мать убили не более суток назад.

– Вы в этом уверены?

– Достаточно на ее тело взглянуть.

– Вы так хорошо разбираетесь в судебной медицине, чтобы судить о времени смерти?

– Достаточно хорошо.

– Неужели криминалистику изучали?

– Интересовался в свое время.

– Вы меня просто поражаете, Савелий Аркадьевич, – пропищала капитан Белоручка совсем уж каким-то невозможным голосом. – Вы меня восхищаете все больше и больше!

– Вы дурочку со мной не валяйте. По таким убийствам...

– По каким таким убийствам?

– По таким, – повторил Савва Кадош, – родственников всегда подозревают, если... если больше некого подозревать, если в вашей работе полный провал. Так вот, я не Нерон.

– Вы не... кто?

– Нерон, римский император, повелел убить свою мать, стал самым известным матереубийцей в Риме. Я на роль Нерона не подхожу.

– В Риме... – капитан Белоручка покачала головой. – Надо же... мы тут тоже про Рим недавно вспоминали... А вы бывали в Риме?

– На днях вернулся.

– Ваша машина, «Порше»... кстати, где она, отчего вы не на ней сегодня?

– Она в автосервисе на профилактике.

– Ваш «Порше» зафиксирован уличными камерами в четыре тридцать на Гоголевском бульваре в ночь на среду и на следующие сутки – вы приехали в одиннадцать вечера к метро «Кропоткинская» и припарковались там.

– И что с того? Да, возможно. И что с того?

– Ваша мать была убита ночью на Гоголевском бульваре, а за сутки до нее там же, на бульваре, был убит пожилой мужчина.

– И что с того, что я там проезжал и припарковался?

– С какой целью?

– Вам эта цель должна быть хорошо известна. Вам, милиции.

– Нам?

– Да, да, именно вам. Подымите архив свой, не далее как год назад я объяснялся у вас в управлении по поводу... ну когда компания юных пылких влюбленных в оккультизм студентов спустилась в столичное метро. Меня вызывали давать... я не понял – то ли объяснение, то ли консультацию по этому смешному поводу. И ваши сотрудники интересовались моим клубом.

– «Ямой».

– Вот видите, вы в курсе, – Кадош неожиданно ослепительно улыбнулся.

Улыбка его была такой открытой, такой светлой и притягательной, что Катя на долю секунды ощутила себя мотыльком, летящим на свет лампы, – вот, вот сейчас... эта его улыбка... А потом он как-то резко сжал губы, и лицо его стало другим, и баритон, похожий на мягкое тупое гипнотическое сверло, тиранящее ваши бедные мозги, зазвучал снова в тесном помещении кримлаборатории, пропитанном трупной вонью и запахом формалина.

– Ваши коллеги тогда интересовались адресом моего клуба. Он в Чертольском переулке, это возле Гоголевского бульвара. Я когда еду со стороны Пушкинской, просто поворачиваю, а когда еду с Кремлевской набережной приходится парковаться у метро, там поворота, увы, нет.

По виду всех присутствовавших на этом странном допросе Катя поняла – они это всё знали. Вот вам и пленки уличных камер, вот вам и улика...

– Ах да, совсем забыл – если будете беседовать с кишиневскими родственниками матери или же с соседями по дому – не обращайте внимания, – Кадош снова улыбался. – Они будут уверять вас, что это именно я ее прикончил. Еще и мое бедное пионерское детство вспомнят, каким я был вундеркиндом, как они меня музыке учили... на рояле бренчать... И про мою детскую неуравновешенность вспомнят. «Знаете, ведь это гены, – он скорчил гримасу, прошамкал скрипуче. – Это гены у него, ведь неизвестно, чей он сын»... Всю жизнь меня детдомом попрекали, что, мол, безродный, испорченный, развращенный... Про то, что я душу черту продал за деньги, еще не говорили вам, нет?

– Нам потребуются образцы для генетической экспертизы для установления родственных связей, – сказала капитан Белоручка. – Это займет минуту – простой мазок из полости рта.

– Я для этих образцов не гожусь, я ведь всего лишь приемный сын, бедный подкидыш, – Кадош уже не скрывал презрения. – Что ж, если вам надо получить от меня образцы – пожалуйста.

«Он все понял, – подумала Катя, – зря Лилька соврала так неуклюже».

– И потом, вам надо будет написать заявление – вот бумага, вот ручка, пишите, пожалуйста, это для уголовного дела – заявление ваше о признании вас законным представителем потерпевшей, – следователь прокуратуры положил на письменный стол бланки и чистые листы бумаги.

Образец почерка его хотят получить.

Катя сразу отошла от окна. Письменный стол вплотную придвинут к подоконнику, а ей не хотелось, чтобы этот мужчина... этот в общем-то весьма интересный привлекательный мужчина приближался к ней, был рядом.

«Похож, – сделала для себя категорический вывод Катя. – Он действительно похож на серийника-«зазывалу». И ведет себя... Они всегда так себя ведут... Как будто играют с нами в игру, воображая, что против них нет доказательств. Подставляются, чтобы потом... Снова нанести удар. Это свойство их психики, их вывихнутых мозгов...»

– Вы можете вызвать своего адвоката, если хотите, – сказал следователь.

– Зачем? Адвокат мне не нужен. Я же сказал, я не Нерон. К несчастью, мне далеко до таких, как он. Вы только зря потеряете со мной время, уважаемые, предупреждаю от чистого сердца.

Это «чистое сердце» так резануло слух, что всем как-то стало неловко, не по себе.

ГЛАВА 22

БОЙФРЕНД

Маленькая вроде бы, ничтожная деталь, а досадно – специальная тряпочка из микрофибры для протирки очков, что всегда лежит здесь, в кармане брюк, а теперь ее нет.

Дмитрий Федченко – тот самый, кого Катя помнила как Лилькиного Митю, угощавшего пирогами, чье имя всплывало в последние дни ненароком то тут, то там, – сунул руку в карман – нет, пусто. Протереть очки нечем.

В такую-то жару...

По характеру он был педант. В другом кармане всегда лежал чистый носовой платок, но протирать замутневшие стекла очков им казалось нарушением раз и навсегда заведенного ритуала.

Дмитрий Федченко только что вышел из здания центральной экспертно-криминалистической лаборатории, что на улице Расплетина. И его подруга... его любовь по имени Лилия весьма бы удивилась, узнав, что он эту самую лабораторию посетил.

Лилия... ее имя оставляло неповторимый вкус на его губах.

И аромат... Аромат тоже...

Странно, но в первые минуты их знакомства он как-то этого не понял – имя ей не шло. Лилия... какая она лилия. Стриженная под мальчишку, порывистая, порой нарочито грубоватая и такая всегда деловая, готовая сорваться с места.

Лилия... А спустя час после их знакомства – там, тогда, место и время как-то стерлись из памяти, остался только образ, воображаемый фантом, – спустя час после знакомства возник этот неуловимый волшебный аромат.

Лилия... ее звали Лилия...

Во всем своем несовершенстве она была как прекрасный цветок.

И ее, оказывается, так легко сорвать, сломать, ранить...

Но он желал тогда лишь защищать ее.

И теперь... теперь тоже.

Маленькая досадная деталь – замутневшие от пота очки. И потерянная тряпка для их протирки – потерянная где-то в гулких коридорах центральной криминалистической лаборатории.

Да... Лилия... она... любовь... капитан Белоручка очень, очень бы удивилась тому, что он в этот вечер вернулся туда – на улицу Расплетина.

Мобильный телефон снова зазвонил, а он снова не ответил. В «памяти» скопилось уже много неотвеченных вызовов. Ну что ж, порой надо вот так – помолчать, побыть одному.

Та их ночь... нет, это было уже утро, он просто забыл, когда она вернулась, точнее, заскочила на минутку домой переодеться после выезда на место происшествия на Гоголевском бульваре... То утро... все его тело, весь он, вся его пьяная кровь все еще была наполнена тем утром до краев.

Ее лицо и щеки, горячие от румянца, и вся она была усталой и одновременно свежей. И он вдыхал ее аромат, к которому примешивались запахи ночи – да, другие запахи, шлейф которых все еще витал там, на бульваре...

Она рассказывала ему, все рассказывала. Говорила, а он смотрел на ее розовые губы, а потом – потом снял очки и поцеловал ее – как тогда, в первый раз, тем вечером в гулком пустом коридоре центральной криминалистической лаборатории.

«Митька, ненормальный!»

Она могла и умела сопротивляться, но она подчинилась ему… – в этой светлой комнате, заставленной старой мебелью, окнами на площадь. И он был благодарен ей за то, что она так остро и щедро дала почувствовать ему, что он – мужчина.

Все эти глупые прозвища, которыми она награждала его дома...

И ее частые, слишком частые отлучки: «Ты же понимаешь, Митька, работа такая».

И ее тело – сильное и упругое, как мяч, и одновременно податливое как глина в его руках, когда он хотел ее...

И незабываемый бешеный аромат ее имени, что вошел в его плоть, заставляя вечно думать, сходить с ума, ревновать.

Он ревновал ее.

И желал только одного: чтобы они вечно были связаны единой крепкой нитью, даже когда она не ночевала дома, отправляясь исполнять свою работу, о которой он знал достаточно, чтобы порой ее ненавидеть.

Никто не говорил, что будет легко.

Никто не собирался протягивать между ними эту крепкую вечную нить.

В этом надо было уповать лишь на собственные силы.

Дмитрий Федченко оглянулся на двери центральной криминалистической лаборатории, да... что ж... микрофибровый клочок ткани для протирки очков уже не найти... Не стоит сейчас туда возвращаться.

Через минуту он уже сидел за рулем своего черного «Пежо». А еще спустя сорок минут медленно ехал в потоке машин мимо Гоголевского бульвара, который в этот вечерний час выглядел на удивление многолюдно. Мимо, мимо... вверх по бульварам, к Петровке, к столичному Главку.

Она еще не ушла, она все еще на работе.

С КПП розыска можно будет ей позвонить.

Он сам сделает первый шаг. Один звонок – и все вернется на круги своя, все будет как прежде.

Она даст ему бумажную салфетку, и он протрет замутневшие стекла очков, ощущая ее аромат.

Они вместе вернутся домой.

В воскресенье, если она будет свободна, можно поехать за город – купаться.

Эта нить, о которой он думает постоянно, соединяющая их...

Какой материал для нее выбрать, чтобы была крепче?

ГЛАВА 23

«НАПУГАТЬ МОСКВУ»

Результатов сравнения и исследования образцов ДНК надо ждать сутки. И эти сутки Катя проспала. А когда проснулась, был уже вечер субботы. Никогда прежде такого не случалось – чтобы вот так безбожно отключаться. Сны снились, но вспомнить их не получалось – какие-то обрывки, смутные, ничтожные и нереальные. Похожие на клочья влажного тумана, клубившегося там, на аллее.

Нет, все же один сон...

Как будто снова посреди ночи звонит телефон, и опять надо ехать туда, на бульвар, на то же самое место, где...

Вскочив с постели, Катя первым делом проверила автоответчик – вдруг и правда, а она проспала? Но нет, никаких тревожных звонков. А это означало, что в деле наступила пауза.

Конечно же, он не осмелился, мы же вызвали его и взяли образцы...

Катя поймала себя на мысли, что думает о Савве Кадоше уже как о единственно возможном подозреваемом. Нет, нет, так не пойдет. Это самый проигрышный, бесцельный путь – зацикливаться вот так на одном подозреваемом. Мало ли что тебе показалось... Мало ли что ты почувствовала, стоя с ним рядом. Ты не ясновидящая и не экстрасенс. Да и не всякому экстрасенсу по силам это – угадать «зазывалу».

Единственное прямое доказательство – это экспертиза ДНК. И в ожидании ее... Но ведь нового убийства не произошло. А это может означать, что он... Кадош испугался, ударился в бега... Почему МУР, почему они не задержали его сразу – до выяснения? Покинув Москву, он может уехать куда угодно – в другую страну – и там продолжать убивать.

Или же ему важно, чтобы все происходило именно здесь?

Катя позвонила капитану Белоручке – что Лилька? Как там дела с результатами экспертизы? Гудки, гудки…

И тогда Катя (сил не было уже ждать) снова набрала номер эксперта Сивакова. К нему первому поступят все данные из лаборатории.

– Алло, Иван Денисович, добрый вечер, извините, что беспокою. – Катя ощущала странное волнение (вроде бы что такого – самый обычный деловой звонок, сколько их было, таких вот звонков. Отчего же сердце так прыгает в груди?). – Я по поводу... ну вы знаете. Совпали результаты?

– Нет.

– Нет?!

– Категорически нет. И вообще что-то с данными, изъятыми с мест убийств, непонятное, какая-то петрушка... Все, пока больше ничего не могу сказать, сами разбираемся. Я занят.

Это «я занят» эксперт Сиваков сказал почти зло, точнее, с такой досадой... Катя стояла в прихожей и смотрела на себя в зеркало. Вот так. Результаты категорически не совпали.

«Я не Нерон, это он был самым известным матереубийцей в Риме»...

В ванной Катя встала под холодный душ. Потом закуталась в махровый халат, села на кухне, уставилась на часы – семь часов вечера. Весь день прошел. То ли ужин, то ли завтрак... Духота такая, в спальне балкон настежь, а все равно...

Вот тебе и зацепились за что-то конкретное, а ничего конкретного на самом деле нет. Два изуродованных трупа – только это. И два послания убийцы.

Завтрак на закате, солнце садится...

Выходной день, центр города словно вымирает в это время, и на бульваре...

Она же хотела все там проверить, осмотреть сама – спокойно, без суеты. Пройтись тем же маршрутом, что и они – бедные жертвы. И время как раз подходящее... А позже на бульваре зажгутся фонари. Дома-то все равно как в тюрьме – в четырех стенах, в духоте, сидеть у телевизора, как разбитая кляча? Ждать звонков от Драгоценного, который не торопится звонить? А на бульваре в это время... Нет, нет, там в это время никого. Убийца оттого и выбрал Гоголевский бульвар, потому что он неудобен для праздных пеших прогулок.

Катя неторопливо, тщательно оделась. Ну что ж, значит, тем же маршрутом по темной аллее... Одна... Что-то вроде подсадной утки, а вдруг клюнет?

Настраиваясь на нужный рабочий лад, Катя вышла из дому, пару остановок прошла пешком по родной Фрунзенской набережной. Ветер с реки слабый, горячий, солнце село, сумерки...

Потом она поймала машину и назвала адрес: метро «Кропоткинская».

Ей казалось, что она ко многому была готова, однако то, что она увидела на Гоголевском бульваре в этот вечер выходного дня...

Толпы народа!

Водитель аж присвистнул от удивления – поди ж ты... Могло показаться, что на бульваре организован рок-концерт, как на Васильевском спуске. По Волхонке, по Остоженке, по Пречистенке к бульвару подтягивалась молодежь. Народ выходил из метро – останавливался, глазел, а потом брел по бульвару – парочки, стайки подростков, молодые, пожилые.

– По телевизору передавали – убили тут вроде кого-то вчера и позавчера. Ну и теперь всем любопытно, как и что, – усмехнулся шофер. – Вы как только мне адрес сказали, я сразу понял, что и вы тоже... Конечно, интересно на все этакое самому посмотреть.

На что посмотреть?

Никогда в жизни Катя не чувствовала такую досаду. А ведь она была готова почти к подвигу – пройтись тем самым маршрутом одна по темной аллее. И если повезет, встретиться там во тьме лицом к лицу с чудовищем и победить его.

Мимо профланировала пожилая пара:

– Что ты мне говоришь, все дальше произошло, а не здесь. Я в газете читала, там все подробно, кровищи – лужи...

Подростки на роликах – мимо как пули, лавируя в плотной толпе зевак.

– Называют его «убийцей на бульваре». Может, и сейчас он где-то тут? Почему здесь сегодня столько народу?

– Круто, а потом можно и... смотри какая телка плывет!

Катя оглянулась – вход в метро, торговые павильоны, небольшая площадка между ними, выложенная плиткой, и золотые купола – там, левее, храм Христа Спасителя. Ну, положим, здесь, у метро, всегда людно. Дальше, дальше, вверх по бульвару...

– Мужчину зарезали, а женщину на другой день задушили...

– Нет, их обоих задушили...

– А Клавдия Михайловна видела, как дворники, точнее, как машина поливальная кровь смывала – во-он с той стороны...

Хотелось уши заткнуть. Катя попыталась сосредоточиться – хотела же все сама проверить. Итак, грунт – за площадкой, выложенный плиткой, далее на всем протяжении, гравий. Плохо держит, плохо сохраняет следы. Как убийца мог попасть на бульвар? Да очень просто: спуски-подъемы – лестницы есть и на той, и на этой стороне. Первый вход напротив Гагаринского переулка. И рядом детская площадка, а дальше стоят мусорные контейнеры... Странное соседство. У помойки гужуются бомжи. Сидят на детских качелях, пьют пиво. Интересно, а их допросили? Может, среди них найдутся свидетели?

Катя замедлила шаг.

– Ишь, набежало, как вшей...

– Интересно ж...

– Петровичу журналюги за любые сведенья пятьсот рублей предлагали.

– Ну и?

– «Вы хочете песен, их есть у меня»... Журналюгам что ни скажи, всему поверят.

Так, с этими «свидетелями» все ясно. Дальше, в сторону Арбата, еще один спуск. Там находится театр, где работал Колобердяев. Если подняться по ступенькам... Что можно увидеть?

Катя стояла напротив памятника Шолохову. Вот основное, что можно увидеть с той стороны, с тротуара, от дверей театра, но это она проверит на обратном пути. Странно, а вот она в ту ночь на памятник никакого внимания не обратила, будто его и нет здесь – каменной фигуры, мраморной плиты, странных, точно срезанных гильотиной, лошадиных голов, что то ли плывут в каменных волнах, то ли просто торчат, как пеньки.

А вон то самое место. И все проходят мимо. Потопчутся возле памятника и идут дальше. А та самая скамья, возле которой лежало тело Колобердяева, те самые липы – они ничем не отличаются от других скамеек и лип, и крови не видно, смыта кровь...

– Убийца на бульваре на проституток нападает, как Джек Потрошитель...

О молва, молва! О людские языки!

– Вообще-то страшно, кого ни встретишь из знакомых, только об этом и говорят: слышали про убийцу? В Москве – маньяк...

Катя остановилась возле той скамьи – отсюда правая сторона бульвара толком не видна, потому что здесь как раз склон холма и ограда высокая, хорошо просматривается только сторона, прилегающая к Сивцеву Вражку, но это они еще тогда, ночью, отметили. И здание театра видно, двери. Если убийца ждал свою жертву здесь, он мог заметить, как Колобердяев выходит из здания. Но зачем, зачем пожилой завхоз поперся в три часа ночи сюда, на темную аллею?

Вывод один – он что-то увидел. И ему стало любопытно, как и всем этим зевакам. Он захотел «взглянуть своими собственными глазами».

Катя прошла дальше – вон Колымажный, ресторан «Беллецца» на той стороне. И напротив – вход на аллею, ступеньки. Фасад жилого дома – в строительных лесах, со стороны Колымажного – тротуар узкий и стену, начинающуюся от здания поликлиники Министерства обороны и продолжающуюся до самой Арбатской площади, красят. А тут в сторону Большого Афанасьевского, где проживала Юлия Кадош, через бульвар идти действительно удобно – пять минут – и вы дома, и за эти пять минут...

Вот та вторая скамейка, где обнаружено тело Юлии Кадош. А вон там лежала ее виолончель. Народу здесь тоже хватает – все доходят до конца, до памятника Гоголю, толкутся на пятачке, а потом бредут назад – вроде все сами видели своими глазами, о чем передавали по телевизору.

Для Юлии Кадош этот путь был обычный. А вот в случае Колобердяева... Но ведь он ходил в ресторан на противоположной стороне. И тот путь через бульвар к ресторану тоже был для него обычным.

А что, если...

Если их связь не столько в том, что они знали друг друга, сколько в том, что всегда ходили этими самыми своими любимыми маршрутами? Что, если они и выбраны убийцей лишь по этому признаку?

Вообще, зачем из всех столичных бульваров убийца попытался привлечь внимание именно к Гоголевскому? И это ему удалось.

Катя повернула назад. На аллее один за другим зажигались фонари. Но народа только прибывало. Казалось, что это теперь самое популярное место в столице. По аллее двигался патруль ППС. Несколько милицейских машин Катя заметила и в переулках. Ну что ж, действительно, как и обещали по телевизору – охрана общественного порядка усилена.

– Убийца лица жертвам уродует, глаза выкалывает. Может, сам какой-нибудь ущербный? Вот и мстит, злобу на людях вымещает?

А это чем не версия? Глас народа – глас божий... Странно, что никто не знает о записках. Неужели хоть эту информацию удалось сохранить в тайне?

Консультант из семинарии говорил, что послание, откуда взяты цитаты, обращено к городу, к горожанам. Ну что ж, теперь весь город здесь, на бульваре. Цель свою «зазывала» достиг.

Катя спустилась к Сивцеву Вражку. Тут на углу театр, эта самая, как ее... «Трагикомическая артель», и дальше можно пройти в сторону Чертольского переулка, взглянуть на клуб «Яма», о котором столько говорили вчера.

Но результаты экспертизы не совпали...

А это значит...

Внезапно Катя остановилась, потому что увидела... как будто время повернуло вспять и картина открылась, которая до этого была нарисована лишь воображением, – двери театра распахнуты, и в дверном проеме человек – без пиджака, в белой рубашке. Стоит и пристально смотрит – туда, черед ограду, на темный бульвар.

Катя вспомнила его фамилию: тот самый свидетель Константин Мартов – менеджер или продюсер «Трагикомической артели». А что, у них в театре сегодня спектакль? Он же говорил, что труппа на гастролях.

– Добрый вечер, а что, у вас сегодня спектакль? – Она повторила это вслух.

Он посмотрел на нее с высоты своего роста, явно не узнав.

– Мы позапрошлой ночью с вами беседовали.

Вышло совсем уж пошло – мало ли с кем он «беседовал» прошлой ночью. И Катя подкрепила фразу служебным удостоверением.

– А, здравствуйте, то-то, я гляжу, лицо знакомое, – Мартов кивнул, – а вспомнить не получается. Тут за эти два дня столько всяких-разных перебывало. Из милиции, из прокуратуры, телевидение приезжало – четвертый канал. Еле отбились, и всем какие-то подробности нужны про беднягу Сан Саныча... про завхоза нашего. А у вас что, опять вопросы возникли?

– Да нет, я еще раз на место хотела взглянуть.

– Что-то плохо смотрите вы и ваши коллеги. Прошлой ночью вон женщину убили здесь же, на бульваре. Весь город слухами оброс. Видели, сколько народа там? А днем еще больше было.

По ступенькам, ведущим на бульвар, поднялся еще один милицейский патруль.

– С утра милиции вон нагнали, а все зря.

– Почему зря? – спросила Катя.

Она ощутила запах алкоголя, исходящий от Мартова. Как и той ночью – тогда, правда, он гораздо сильнее был навеселе. В этих маленьких театрах они все пьют по-черному... Но, с другой стороны... Вот прицепились к одному подозреваемому Кадошу, а с ним полный облом. А если вспомнить Лилькин манекен и возможный портрет маньяка... Мартов вон тоже высокий, телосложение крупное. Первую жертву он хорошо знал, вторую тоже мог встречать и был в курсе, что Колобердяев ночами дежурит, а Юлия Кадош поздно возвращается с работы. Чем не подозреваемый, а? Вон повара Шуляка в «Беллецце» будут проверять, а этот Мартов чем хуже?

– Второй жертвой стала музыкантша из ресторана напротив, – сообщила Катя как бы между прочим.

– Она в ресторане только подрабатывала, а так музыку преподавала и жила тут рядом.

– Вы в курсе?

– Да здесь все со вчерашнего дня уже в курсе. Газеты читали? Новости слушали? И в Интернете вовсю обсуждают, во всех подробностях. – Мартов махнул рукой, и запах алкоголя стал резче. – Вас клянут, милицию, мол, никакой защиты, в центре города уже убивать стали...

– Фамилия убитой – Кадош. Вы не знали ее, нет?

– По фамилии не знал, но видел пару раз в «Беллецце». Как-то с Сан Санычем заходили туда по рюмашке пропустить. Он ее всегда приветствовал улыбкой – солидная такая женщина, в возрасте. А потом я узнал, что она...

– Что вы узнали?

– Так, ничего, это к делу отношения уж точно не имеет.

Катя смотрела на него. Вот сейчас повернется спиной, захлопнет дверь «Трагикомической артели» и...

Мартова в этот момент и правда кто-то окликнул.

– Иду, извините.

– А я хочу еще раз взглянуть на комнату вашего завхоза, – Катя ухватилась за соломинку.

– Да пожалуйста, если нужно.

– Ой, а что у вас тут в театре – ремонт начался? – Переступив порог, Катя ожидала увидеть, как и в прошлый раз, пустое сумрачное фойе и чуть не споткнулась о деревянные ящики.

– Это декорации к будущему спектаклю, из театральных мастерских привезли, вот разбираем, часть уже установили на сцене.

По фойе сновали люди. Время уже начало десятого, а театрик, чья труппа еще на гастролях, и не думал закрываться на ночь.

– Сезон срочно открываем. Приказ хозяина. Лови момент, как говорится, хотя и грешно... Но такой ажиотаж вокруг этого места, столько публики, а театр закрыт. Мы двадцатого августа открытие сезона планировали, а теперь все меняется. – Мартов на ходу четко отдавал распоряжения рабочим: это грузить туда, это разбирать предельно осторожно, а это в зал и начинать монтировать.

– Что в коллективе у вас говорят по поводу происшедшего?

– Да что говорят, в шоке все... Сан Саныч мужик был безобидный, – Мартов вздохнул. – У нас тут этим бульваром к метро почти все сотрудники ходят вечером, а спектакли, сами знаете, поздно кончаются. В шоке все, боятся. Два таких убийства на одном и том же месте. Говорят, кто-то таким вот способом Москву напугать пытается.

– Напугать Москву?

– Ну да, а вы думаете на периферии Москву, москвичей больно любят? Знаете, что говорят: зажрались мы тут... Свински зажрались. Буржуазный, похабный Содом... Чего только не говорят, чего только не наслушаешься на гастролях. И тем не менее все сюда прут, все едут – со всех концов нашей великой, могучей.

– Знаете, мы тоже пришли к выводу, что убийца намеренно пытается привлечь к своим поступкам внимание.

– Поступки? Вы так это называете? Это что, профессиональный сленг? – Мартов усмехнулся. – Ох, девушка, девушка... Какие советы хоть дадите нам, чтобы как-то обезопасить себя?

– Бульваром не ходите.

– Так ведь их в Москве много – бульваров, – Мартов всплеснул руками, – вы что же, милиция, думаете, натыркали патрулей от Арбата до «Кропоткинской» и этого достаточно? Вы карту возьмите, посчитайте, сколько в городе таких вот аллей. Его ведь теперь, убийцу, газетчики «убийцей с бульвара» окрестили, думаете, он про это не знает? Если он внимание к себе привлечь пытался, думаете, такая вот широкая огласка, такая слава, прозвище, каким его наградили, – это все ему не в кайф? А кайф ловить снова и снова – кто от этого добровольно откажется?

«Он прав. Ишь, разошелся... – Катя смотрела на Мартова. – Под мухой, конечно, а у таких язык быстро развязывается... Стоит к нему приглядеться повнимательней. И кто знает... Завтра же утром вызвать в лабораторию и взять образцы ДНК. И у повара тоже взять. Если это единственное пока решающее доказательство, их всех – всех, кто более или менее по приметам подходит, надо через эту процедуру провести».

Выстроив примерную модель будущих взаимоотношений с этим свидетелем (а кто знает, какими окажутся результаты экспертизы?), Катя почувствовала себя увереннее.

– Покажите, пожалуйста, еще раз комнату Колобердяева.

– Прошу, – Мартов открыл дверь, – она не опечатана прокуратурой.

Все, как и тогда, ночью, бутылку, правда, из-под водки изъяли. И пиджак, что висел вон там, на спинке кожаного кресла...

– Зачем он на бульвар поперся? Вот чего мы здесь, в театре, понять не можем. – Мартов покачал головой. – Ну выпил и выпил... Он и раньше себе немного позволял...

– Не только это не ясно. В этих убийствах и другие загадки имеются, – машинально ответила Катя. – Мы разбираемся.

Он снова глянул на нее сверху вниз, и в его взгляде явно сквозило: уж вы-то разберетесь...

– Труп куда нести? Прямо на сцену?

Это прозвучало... в этой комнате на первом этаже с зарешеченным окном, еще хранившей в себе застоявшийся водочно-чесночный запах... это прозвучало, как...

– Что ж вы так побледнели-то, девушка? Это ж просто реквизит, – шепнул Константин Мартов на ухо Кате.

А она...

Стыд и позор...

– Минералки дать?

– Н-нет, да, спасибо, дайте.

– Присядь-ка...

Он вышел, через минуту вернулся с бутылкой воды и стаканом. Смотрел, как Катя пьет минералку.

– Ну что, лучше вам?

– Что это за реквизит такой у вас? – Катя встала.

То была лишь минутная слабость. Все, она уже взяла себя в руки. И пусть этот хмырь... этот тип, от которого разит коньяком, не ухмыляется так...

– Взглянуть желаете?

– Да, желаю.

– Тогда заранее приглашаю вас на премьеру. Это наш спектакль «Вишневый сад».

На маленькой сцене с раздвинутым бархатным занавесом двери распахнуты в цветущий белый сад.

Декорации... задник размалеванный...

А посредине на скамью рабочие укладывали раздувшееся, изуродованное тлением тело. Старая ливрея, клочки седых волос, пальцы, скрюченные, как когти. Труп... нет, весьма натуралистично выполненный муляж.

– Говорят, у каждого свой «Вишневый сад». Это вот моя версия.

– Ваша? – Катя смотрела на труп.

– Наша, нашего театра... Это, как вы, может, догадались, Фирс, лакей. Служил, служил, а потом его бросили умирать в запертом доме. Наш спектакль начинается с конца пьесы. Когда они все... все эти люди, устав от всеобщего воровства, от лжи, от собственной трусости и никчемности, снова возвращаются домой, к своим пенатам, в свою нору – больше-то им просто некуда деваться, – открывают запертые наглухо двери, а тут сюрприз – мертвец из прошлого, гнойный и вонючий... бедный старик, жертва их равнодушия... в общем-то случайная жертва... хотя, по моему мнению, это почти непредумышленное убийство, даже хуже, чем убийство, полный пофигизм.

– Уйдут ваши зрители с премьеры, прямо с середины первого действия. И потом никто не пойдет смотреть такой «Вишневый сад».

– А мы сюрпризик еще один имеем на этот случай – сцену с раздеванием, стриптиз... ну это когда Раневская вечер в поместье устраивает... стриптиз и что-то вроде парижского борделя. А Шарлотта, гувернантка, будет лесбиянкой в мужском костюме. Придут смотреть из одного только любопытства.

– Скамейка на сцене точно такая же, что и на бульваре, – сказала Катя.

– Заметили? Сегодня утром привезли, в свете последних событий очень актуальная деталь, – Мартов усмехнулся. – Босс наш позвонил и лично распорядился. В чем в чем, а в этом ему не откажешь – в умении быстро и точно подбирать детали.

– А кто хозяин театра?

– Сын той самой женщины, которую убили. А вы не знали? У нас тут все это знают. Савелий Аркадьевич приезжал вчера вечером, распорядился, собирается прощание с матерью и поминки делать здесь, в нашем театре. Он приемным сыном был, и они не ладили, но смерть... такая смерть все стирает, предает забвению.

– Кадош хозяин театра?

– Да, ему вообще много чего принадлежит – клуб здесь рядом, несколько кафе. Я не хотел вам говорить, думал, это к делу не относится, да и вы в курсе, наверное, – вы, милиция.

Катя смотрела на Мартова, на муляж там, на сцене. Свидетель, надо же... Таким тоном он все это сейчас вещает... Нет, проверять, проверять немедленно на причастность и тебя тоже. Вон ты, оказывается, какой осведомленный во всем.

– А вам не кажется, что вы тут с этой вашей постановкой тоже решили «напугать Москву»? – спросила она.

Мартов равнодушно пожал плечами – вам виднее, и вообще что за странный такой разговор... Не видите разве – мы тут дело делаем, нам некогда. Лицо его стало другим, как будто погасло, словно он разом потерял интерес и к происходящему, и к своей досужей собеседнице.

ГЛАВА 24

НЕ СОВСЕМ КОНКРЕТНОЕ

Вернувшись домой, Катя весь вечер допоздна провисела на телефоне, ей не терпелось изложить свои соображения и подозрения по поводу беседы со свидетелем, представшим вдруг в столь неожиданном свете. Но мобильный капитана Белоручки был все занят, занят. Можно было бы понять, если бы Лилька вообще отключила связь – все же суббота, выходной, но... Какие, к черту, выходные, когда такие дела в Москве творятся! Катя знала – капитан Белоручка где-то интенсивно «пашет» в составе следственно-оперативной бригады, созданной по делу «убийцы на бульваре», – проверяет, перетрясает подучетный контингент, встречается с агентурой...

Да, да, скорее всего, а в таких делах всякие-разные посторонние звонки – лишь досадная помеха.

Но Мартов! Тогда ночью в фойе Катя и внимания-то на него не обратила особо, а сейчас он категорически не нравился ей, почти так же, как и Савва Кадош. Тот сатанист (вроде как по оперативным данным, хотя пока эти сведения толком ничем еще не подкреплены), неформальный лидер какой-то то ли оккультной, то ли экстремистской секты, а этот театральный продюсер пьесу Чехова патологически уродует! И труп-то у них на сцене жуткий, натуралистичный, где такой только изготовили – прямо со знанием дела, и скамейка такая же, как на бульваре... Но скамейку Кадош приказал привезти в театр... Ну и что, а зато у этого Константина Мартова такой вид был, когда он... «Минералки дать?» – прошипел в ухо, как змей. Нет, это он сказал нормально, даже сочувственно, зато потом... И спиртным от него разит. По Уголовному кодексу, «состояние алкогольного опьянения» – отягчающее обстоятельство. Однако... однако маньяки, настоящие маньяки, практически не пьют, и это факт установленный.

Интересно, а тот повар из ресторана «Беллецца», которого она еще в глаза не видела, отрекшийся фактически от знакомства с потерпевшим Колобердяевым, – у него как по части коньяка и водки? «Ничего не знаю, не впутывайте меня в это дело»...

Как это консультант из семинарии говорил: слепые, глухие, ничего не хотят знать, понимать, видеть, к таким вот римлянам и было обращено послание апостола. А теперь мы вот в этой роли слепых и глухих. И убийца, чтобы встряхнуть нас, заставить себя слушать, убивает и уродует, оставляет свои кровавые знаки на мертвых телах.

Мартов? Повар? Или кто-то еще? Спрятавшийся до поры до времени в миллионном мегаполисе, в Третьем Риме?

И как эти, с Петровки, сумеют найти его, вычислить? Проверять всех на идентичность оставленных на месте происшествия следов? Сотню за сотней, тысячу за тысячей – сколько времени на это уйдет? Кадоша проверили, теперь очередь остальных...

Катя открыла глаза. В окно светило горячее солнце. Все приснилось – эта вот мучительная белиберда, источившая мозг, – все это во сне. Она брела по темной аллее бульвара, и вокруг ни души. И никто не напал сзади.

Сейчас она опять позвонит капитану Белоручке. Сигнал – трубка в руке, а звонок входящий.

– Алло?

– Привет, я тебя не разбудила? – капитан звонила сама. – Слушай, в архиве вашем у тебя никого знакомых нет? Срочно поднять надо прямо сейчас, одно старое дело проверить.

– Архив Главка закрывают на выходные и опечатывают, доступен будет только в понедельник. Лиль, а я тебя искала вчера весь вечер, хотела кое-что сообщить. – И Катя весьма подробно начала излагать свои соображения и подозрения.

Мартов, Мартов, Мартов...

– Мы установили, кому принадлежит весь собранный на месте происшествия биоматериал, кто следы оставил, – Лиля Белоручка оборвала ее на полуслове.

– Установили? Как? Когда?

– Вчера по федеральному банку данных. Данные анализа ДНК совпадают с данными некой Ларисы Белоусовой.

– Это женщина?

Катя задохнулась – вот так, вот так и разбиваются вдребезги все скоропалительные версии, подкрепленные лишь хваленой треклятой «женской интуицией», спотыкающейся на каждом подозреваемом!

– Так это женщина?

– Слушай, можешь сейчас приехать ко мне в управление? Я у себя, встречу тебя на проходной. Не знаю... посоветоваться надо, такое дело, я просто не знаю. Я сама все трижды по банку данных проверила, файл скопировала. Ошибки никакой, все точно, полное подтверждение, но... я просто не знаю. С мужиками нашими вообще не знаю, как про это говорить – не поверят. А ты, ты вроде нормальная, с пониманием. Приезжай, вместе все еще раз проверим.

– Я уже еду, уже одеваюсь, – Катя юлой вертелась по комнате. – Лиль, а что... Что у тебя голос такой странный? Сиваков вчера тоже что-то... Что там не так у вас?

– Она мертвая, понимаешь?

– То есть как это мертвая?

– Ларису Белоусову убили пять лет назад у вас в Подмосковье.

ГЛАВА 25

И УЖ СОВСЕМ, СОВСЕМ НЕ КОНКРЕТНОЕ

А потом... Что же было потом? Они сидели перед новеньким ноутбуком «Sony» в кабинете на Петровке, 38, окнами на внутреннюю тюрьму. Капитан Белоручка, эксперт Сиваков (воскресенье – свой законный выходной – он тоже проводил здесь) и Катя – чужая, гость в этих суровых стенах.

Нечасто бывая в МУРе у коллег, Катя всегда отчего-то вспоминала кадры из телефильма «Место встречи изменить нельзя». Так уж повелось, классический образ. Но интерьеры сильно поменялись. И дело не только в жалюзи и компьютерах, кофемашине в углу на подставке и пластиковой обшивке стен, некогда щедро выкрашенных зеленой, довоенной краской.

Дело было...

Вот, например, этот снимок на экране ноутбука. Фотография с места происшествия пятилетней давности, сохраненная, как и вся прочая информация в федеральном банке данных, как это воспринимать?

– Экспертиза врет, – сказала Катя. – Надо все еще раз проверить и...

– Экспертиза не врет, – эксперт Сиваков закурил сигарету.

Всего полчаса назад, когда они смотрели эти данные, эти потрясающие данные, он признался, что не курит уже год. И вот теперь, когда капитан Лиля положила на стол пачку сигарет, потянулся к ней.

– Экспертиза выдала результат, и его несколько раз проверяли – полное совпадение данных. Следы на месте убийства, на трупе оставлены Ларисой Белоусовой, проходящей, по федеральному банку данных, по уголовному делу... тут вот номер… Дело находится в архиве ГУВД Московской области, приостановлено на основании неустановления лица, совершившего преступление.

– Но она же... – Катя только развела руками. То, что она услышала в стенах МУРа... Ну как, скажите, к этому относиться?

– Программа сравнения биоматериалов, изъятых с места происшествия, была запущена нами сразу же после осмотра места убийства Колобердяева. Компьютер делает не выборочную проверку, а сплошную по всем убийствам, независимо от способа их совершения, где впоследствии изымались образцы ДНК. Это и раскрытые дела, и нераскрытые, но в большинстве все же такие, где обвиняемые уже есть, отбывают срок, – Лиля Белоручка объясняла все это Кате, пока они шли пустыми коридорами Петровки, поднимались на лифте. – То есть это тотальная проверка имеющихся в федеральном банке данных – все подозреваемые и обвиняемые, которые когда-либо проходили через подобную экспертизу ДНК. И ничего, компьютер выдал ноль... А потом я решила проверить и другие данные... со стороны потерпевших, жертв. И мы получили вот этот результат.

На снимке изображено тело женщины – на полу у двери. Пол светлый – то ли качественный ламинат, то ли дерево. Косяк двери заляпан красным, на заднем плане – часть просторной комнаты. Чучела зверей, охотничьи трофеи – кабан, косуля... Виден также и фрагмент кованой люстры.

На переднем плане – голые женские ноги в розовых босоножках на платформе, зияющая рана в области живота – одна из многих ран... Рука, вцепившаяся в плинтус и...

Катя поймала себя на том, что не просто смотрит, а впитывает все это в себя, как губка – квадрат за квадратом.

Лица не видно, его закрывают кудрявые волосы, они невероятной длины, густоты, красоты.

– Лариса Белоусова убита пять лет назад в загородном доме, принадлежавшем их семье, в поселке Мирное Видновского района. Причина смерти – ножевые ранения в область груди и живота. Вот тут данные, кто обнаружил тело... так, ее родители, давность смерти на момент приезда опергруппы не более полутора часов, – Лиля Белоручка читала распечатку с информацией, сопутствовавшей файлу. – Проводилось вскрытие... центральная лаборатория ЭКУ делала, там же был сделан и забор образцов для сравнения. Все материалы хранятся... тут вот номер и серия капсул... срок хранения... Вот, в настоящее время уголовное дело приостановлено. Висяк, не раскрыли его ваши в этом вашем Мирном.

– Послушайте, так, может, это вовсе не ее ДНК, а ДНК убийцы, который и ее зарезал, и через пять лет объявился здесь, в Москве, на Гоголевском? – Катя не могла понять и искала самое простое объяснение.

– Это ее, ее, понимаешь ты? Это ее ДНК, – Лиля Белоручка взмахнула распечаткой. – Нет никакой ошибки, все точно. А она... она мертва вот уже пять лет.

– Еще когда по убийству Колобердяева работать начали с собранными уликами, вопросы некоторые возникли у меня и у коллег, – эксперт Сиваков кашлянул. – Ну, в общем, материал странный, я бы сказал... но к сравнительному анализу абсолютно пригоден.

– Завтра, в понедельник, я в девять приеду к вам на Никитский, дело поднять из архива срочно надо, все проверить, – Лиля Белоручка уже командовала, – Кать, пропуск мне закажешь и встретишь, проводишь в архив. Мне докладывать надо что-то шефу завтра на оперативке, и я... и мы вот с экспертами... ну, в общем, будем докладывать по результатам экспертизы и по дополнительным данным, которые я из вашего висяка узнаю.

– Я не понимаю, как ты вообще догадалась, что надо проверять банк данных по жертвам нераскрытых убийств? – спросила Катя. – Ведь этого практически никогда не делают. Они же мертвые, чего их проверять-то? Как ты додумалась проверить, сравнить, прогнать через компьютер эти файлы?

– Я... ну, в общем, мне Митька посоветовал. – Лиля Белоручка аккуратно сложила распечатку в папку.

– Твой Митя? А он... а как это? Почему?

– Ему идея вроде такая ночью пришла, сумасшедшая, блестящая. Он же бывший эксперт-криминалист.

– Твой Митя?

– А что ты так удивляешься? Да, Волгоградскую высшую школу заканчивал, потом стажировался в Институте криминалистики на кафедре, затем работал в центральной лаборатории на Расплетина, там как раз и хранилище всех изъятых образцов... А после уволился... Кстати, мы там, в ЭКУ, с ним и познакомились, он уже увольнялся, правда.

– А почему увольнялся?

– Зарплата маленькая, отчего у нас народ из органов бежит, разве сама не знаешь? – Лиля усмехнулась. – Сейчас вон в фирме... ничего, доволен вроде, не скучает по прошлой своей чумовой работенке. Я ему рассказала, что мы программу «поиск» включили, а результатов никаких, тогда он и предложил дополнить данными по жертвам.

– И все равно я не понимаю, – Катя пожала плечами. – Ведь быть такого просто не может, раз человек мертв уже пять лет! А что, если... что, если тогда, в Мирном, ошиблись, и там убита была вовсе не Лариса Белоусова, а...

– Ее родители опознали. Я это дело смутно, но помню, – сказал эксперт Сиваков. – Ее отчим... да, точно, ее отчим судьей лет двадцать проработал, а тогда его как раз на большую должность в судебный департамент прочили. Помню я, какие слухи тогда ходили по управлению – мол, вот судьба, с одной стороны, такая удача, такой пост, а с другой – горе, несчастье.

– Тут вот в данных: «Тело после проведенных экспертиз выдано родственникам, о чем составлен акт, потерпевшая похоронена на Покровском кладбище – 9-й километр Киевского шоссе». Эти данные на случай эксгумации, дело-то до сих пор не раскрыто, – капитан Белоручка встала. – Вот что, если в воскресенье архив опечатан и до дела не добраться, то... хотя бы на кладбище можно съездить, проверить: а точно ли там есть могила этой нашей новой подозреваемой?

Загорелые ноги в розовых босоножках и копна светлых льняных волос. Лариса Белоусова была натуральной блондинкой.

Экран ноутбука погас.

ГЛАВА 26

ОСЕННИЙ БУЛЬВАР

Кристина Величко – директор отдела моды глянцевого журнала и автор популярного блога street-fashion проснулась... странное ощущение покоя и полного блаженства, в котором, как в сладком сиропе, растворяется и тело, и мозг, и память...

Где я? Что со мной?

Ночи, полные страха и странных снов – они позади, их нет.

Солнечный свет в окне, зеленая штора, голова утонула в подушке, убрать челку со лба, вот так...

Все эти дни по возвращении из Рима она не находила себе места, буквально не находила себе места, боялась наступления темноты, одиночества в пустой квартире окнами на Люблинский рынок. И вот – как отрезало. Все позади. Какая чудная терапия...

Он, этот человек за соседним столиком в кафе «Винил», он просто спросил: «Что случилось?» И еще что-то про страх смерти... Да-да, именно об этом. И она рассказала ему все. Ее словно прорвало там, за столиком кафе «Винил», а потом...

Что же было потом?

Чья это постель? Чьи это зеленые шторы? Чья это квартира?

На тумбочке у изголовья – книга... Кто-то читает перед сном. Надо же – Библия, и вся сплошь в закладках. Тоненькие такие бумажки, полоски, оторванные от страниц газет. Кто-то читает Библию перед сном и делает закладки, чтобы лучше помнить прочитанное?

Ибо закон производит гнев. Потому что где нет закона, нет и преступлений.

Никогда не понимала... религиозных людей... никогда... А ведь они, наверное, думают, что что-то знают, что им что-то такое открыто – по вере, по их вере... Глава 4, стих 15 – откуда это? Закладка на смятой странице...

Кристина Величко встала с постели, она была абсолютно голой. Подошла к окну – как и тогда... дежавю... ночи, полные страха по возвращении из Рима, а за окном – вид на Люблинский рынок. А здесь… здесь вид совсем другой. Осенний бульвар, новые дома, просторная кирпичная лоджия. Место знакомое, прежде она часто бывала тут, на Осеннем бульваре, в этой большой пустой квартире – с ним.

Это он читает Библию на сон грядущий и делает закладки?

В ванной шумит вода. На полу разбросано белье. Они занимались любовью всю ночь – с ним.

А как же кафе «Винил»?

– Проснулась? Я все смотрел на тебя, когда ты спала.

Кристина обернулась. Вспомнила. Она все вспомнила.

Глеб Сергеевич Белоусов – с мокрыми волосами, с полотенцем в руках, обвязанный по бедрам махровой простыней, – стоял на пороге спальни.

– Сколько времени, Глеб?

– Двенадцать уже. Как ты, девочка?

– Я прекрасно, лучше не бывает.

Кристина подошла к нему и прижалась, прильнула вся голым телом, чувствуя, как он сразу напрягся. Мужчина в возрасте... как трогательно, как забавно они порой реагируют на любую ласку, на любое прикосновение. И какой он был вчера старательный, какой заботливый в постели – немного натужно все у него выходило, но он... просто из кожи лез, чтобы доставить ей удовольствие. И доставил.

Это ощущение блаженства...

Нет, нет, нет, это чувство появилось гораздо раньше. Оттого-то она, Кристина, и согласилась поехать к нему, и отправилась сюда – в его пустую квартиру на Осеннем бульваре.

Нет, нет, нет, отпустило – там, внутри, в душе, глубоко в сердце вовсе не здесь, не с ним, а там – за столиком в кафе утром, когда она все рассказала, по сути, незнакомому ей человеку с внимательными темными глазами, который слушал ее...

Савва, его имя Савва...

А Глеб Сергеевич... Он просто старый, добрый, солидный дядюшка, ее любовник, – респектабельный мужчина, по сути, холостой, занимающий высокую должность, и не где-нибудь, а в судебном департаменте. Порой он мелькал по телевизору, когда показывали совещания или какие-то иные мероприятия, посвященные «совершенствованию судебной системы». С таким мужчиной, ей – Кристине Величко, директору отдела моды, светской девушке – не стыдно было показаться на людях. Они знали друг друга два года. И встречались нечасто, примерно раза два-три в месяц, обалдев на работе, изголодавшись по сексу.

Совсем как в сериале «Секс в большом городе». По сути, очень одинокие, очень занятые люди, самец и самка...

Кристину устраивало и самое главное в их отношениях – она не уводила Белоусова из семьи, не отнимала у жены. Они встретились позже.

– Обедать поедем в итальянский ресторан, хорошо, девочка моя?

Он всегда обращался к ней так вот – девочка моя. Порой Кристине даже казалось, что это обращение слетает с его губ само собой, словно он уже звал так кого-то когда-то.

– Опять в «Беллеццу», что ли? – Кристина укуталась в простыню.

– Там тихо, уютно, никто мешать нам не станет.

– По телику передавали – там убили кого-то на бульваре. Кажется, мужа и жену...

– Нет, там два разных эпизода, – Глеб Сергеевич Белоусов открыл шкаф в спальне. – Я тоже слышал – передавали. Выберешь мне галстук?

Стоя под душем, Кристина вспоминала: беседа в кафе «Винил», после которой ей стало так легко, так спокойно, с тем человеком по имени Савва кончилась практически ничем. Ах да, он взял ее телефон и оставил свой – в мобильнике. И еще он подвез ее до офиса, машина у него роскошная, новая. Вообще-то Кристина надеялась на продолжение, но он лишь улыбнулся и сказал: «Еще увидимся, да?»

Улыбка у него просто потрясающая... Кто он такой? Он вроде бы назвал свою фамилию – Кадош, и она что-то слышала... Надо в Интернете пошарить. Кто он вообще такой? Экстрасенс? Психолог? Принц? Или просто гениальный малый? Добрый, такой добрый, он был так добр к ней, и она...

Она же теперь совсем ничего не помнит, что случилось в Риме, в катакомбах, что так напугало ее, заставило неотступно, постоянно, неотвратимо думать о смерти.

О смерти, что стояла рядом, там, в темноте, и прошла мимо... Надолго ли?

Прошла мимо... Смерть...

И та монахиня тоже не умерла...

А Глеб Сергеевич... Глеб – старый, добрый, респектабельный, грузный, – он позвонил ей вчера вечером, просто позвонил вдруг и предложил встретиться.

«Ты свободна, девочка?»

«Да, сегодня я свободна, а ты?»

Он привез ее в свою квартиру на Осеннем бульваре, где когда-то жил с семьей, а теперь совершенно один, и взял... До спальни они не добрались, просто не дотерпели. Он был сильно возбужден и кончил быстро, но потом, уже в постели, очень, очень старался. И она громко кричала, потому что знала – ему так нравится, когда она кричит и умоляет его «перестать», а сама обнимает его все крепче и крепче, прижимается, льнет, а затем затихает, слушая его хриплое дыхание, бешеный стук его сердца.

Немолодой уже мужчина...

Остро, болезненно, почти трагически переживающий свое одиночество.

Иногда Кристине становилось так жаль его, по-женски искренне жаль... Но любви к нему она не испытывала. Наверное, потому, что и с его стороны особой любви не наблюдалось.

Они там, в своих судах, в своих судебных департаментах – зачерствевшие, закосневшие в праве и процессуальном регламенте, что они знают о любви? Смешно даже думать...

Хотя, конечно, личная жизнь им тоже не чужда, не из камня же они сделаны, из глины, как и все прочие божьи твари.

Однако... и Кристина это знала – если Глеб Сергеевич и любил кого-то в своей жизни, то явно не ее.

– Вот этот галстук, Глеб. К этому костюму просто идеально будет.

– Спасибо, девочка моя, у тебя отличный вкус. Я вчера забыл тебя спросить, так обрадовался, что ты со мной, что совсем растерялся и забыл – как ты в Рим съездила?

Кристина завязала ему галстук. Зачем тебе знать, Глеб... Я уже рассказала об этом – тому, другому, совсем, совсем незнакомому человеку, который...

Это только благодаря ему я сегодня здесь, с тобой – такая довольная, такая счастливая...

Он успокоил, он нашел какие-то слова... да я и слов-то толком не помню, только взгляд, только прикосновение его руки, прямо колдовство какое-то, магия...

Случайная встреча – и страх смерти отпускает.

– Нормально съездили, но такой ужас был, прямо светопреставление – пыльная буря, представляешь?

– А, я слышал, по телевизору в новостях передавали.

– Глеб, а где та фотография?

– Какая фотография?

– Вот здесь, в изголовье стояла у кровати. Ты говорил, это фото твоей дочери. А теперь там Библия.

– Я ее убрал.

– А... хорошо... я просто подумала – столько лет прошло. И ты говорил... ты рассказывал мне о ней, помнишь? Бедная она... А как твоя жена?

– Она по-прежнему все там же – в монастыре. И не называй ее моей женой.

– Конечно, ты не сердись. Я понимаю, когда вот так туда уходят, то все связи обрываются и...

– Я звоню в ресторан, заказываю столик.

Кристина надела белье, потом чулки. Она не лукавила, ей было жаль Глеба Сергеевича. Его историю она знала от общих знакомых, история была достоянием того круга, в котором они оба вращались.

– Можно мне Библию взять? Хочу погадать. Говорят, все сбывается, что выпадает по тексту.

Глеб Сергеевич подал ей книгу с бумажными закладками, но Кристина, чье сердце было сейчас, в данный момент, как никогда спокойно и безмятежно, уже не обратила на них никакого внимания.

ГЛАВА 27

РЕСТАВРАЦИЯ ПАМЯТНИКА

Покровское кладбище находилось почти сразу за МКАД, поблизости, по обе стороны Киевского шоссе располагались новые коттеджные поселки, здесь же, в низине между холмами, раскинулось и Мирное – старое подмосковное дачное место, теперь сплошь застроенное особняками за высокими заборами. Катя хорошо знала этот район и почему-то совсем не удивилась, когда увидела у ворот кладбища милицейский «газик» Видновского УВД и вылезавшего из него участкового Зайцева.

Эксперт Сиваков с участковым был тоже давно знаком:

– Приветствую, какими судьбами?

– Участок мой, шалят вот, – сказал майор Зайцев – верзила двухметрового роста и сущий флегматик.

– Дело пятилетней давности – убийство дочки судьи Верховного суда тут, в Мирном, подробности не помнишь? – с ходу попросту спросил эксперт Сиваков.

– Дочки судьи? А, Белоусовы... помню, не раскрыто дело до сих пор. Тут вот и похоронили ее, – майор Зайцев, кажется, не удивился, что его спрашивают о старом деле.

– А точно ее похоронили? – спросила Лиля Белоручка. – То есть... это она была, потерпевшая, без всякого сомнения?

– То есть как это? А кто же?

Катя не вмешивалась в разговор, оглядывала окрестности – маленький цветочный базар, ворота, контора под черепичной крышей, кирпичная стена вдоль шоссе, и там, вдали, – лес, темный лес.

– А кто же? – повторил участковый Зайцев. – Родители ее хоронили, много народа пришло. Он сам, судья, человек известный, сейчас вон шишка большая в Москве. Жена его тоже... она ж депутатом областной Думы была, а до этого сколько лет в мэрии проработала. Волевая баба, а только вот горе-то ее сломало. Переехало, как колесом.

– Мы на могилу приехали посмотреть, – сказала Катя. – А вы тут по каким делам? Кто шалит на кладбище?

– Да уж и не знаю, кто тут у нас завелся. Не местные, пришлые это, точно. Местным до такого непотребства не додуматься, – участковый Зайцев поморщился. – Постойте, я сейчас сторожа выдерну, он нам здесь все покажет, проводит.

Сторож появился через пять минут, что-то дожевывая. Смурной мужичок с красным носом и фамилией Полыхалов.

– Если вы по поводу того безобразия, то я знать ничего не знаю, я на больничном был, – с ходу бросил он.

«Какого еще безобразия?» – подумала Катя.

Шли тенистой аллеей довольно долго, потом свернули на другую аллею и пошли вдоль кирпичной стены.

Стук, словно ритмично бьют долотом...

Ограды, кусты, стук громче, громче, ограды, кресты...

Запах в этой части кладбища возник странный. Катя поморщилась – что это? Какая-то застарелая вонь? Кругом только могилы и деревья, много относительно недавних «дорогих» захоронений с богатыми памятниками и вычурными низкими оградами.

– Как же все это произойти могло, непотребство это, осквернение, Полыхалов, а? – басом пророкотал участковый Зайцев. – Про больничный ты мне брось заливать. Ты тут каждый день ошиваешься. Чтоб мимо тебя что проскочило здесь?

– У начальства интересуйтесь, они за охрану ответственны, это охраны дело смотреть, чтоб по ночам тут никто не шастал, только...

– Что – только?

– Нечистый, не к ночи будь помянут, кому хочешь, любой охране глаза отведет, вот что я скажу.

Катя обернулась – тон у сторожа... о чем это он?

Стук стал громче, а потом они увидели старую липу, а возле нее троих рабочих, демонтировавших низкое мраморное ограждение одного из захоронений. С ним, с этим захоронением, что-то было не так – под липой, уткнувшись в землю, лежал сломанный мраморный крест. Часть мраморной плиты – отколотую – сняли и прислонили к соседней ограде. На дорожке между могилами остановился мини-трактор с прицепом, полным песка. Еще двое рабочих накладывали песок лопатами на тачку и везли к липе, грунт под которой обвалился, образовав что-то вроде ямы или глубокой промоины.

– Тут засыпем. Выровняем, потом там будем засыпать.

Вонь...

– Там надо было сначала, а не здесь!

– Нам здесь заплатили, хозяин участка нанял, а там... там подождет, милиция пока не велела ничего трогать.

– А вот и милиция, бог в помощь, похоронная команда, – пророкотал участковый Зайцев. – Тут вот коллеги из Москвы на могилу дочки судьи хотят посмотреть.

– Так вот она, она самая и есть, – сторож Полыхалов указал на...

Провалившийся грунт... Открытая могила...

Катя не сразу осознала то, что видят ее глаза. Буквы на отколотой части мраморной плиты: БЕЛ... Белоусова Лари...

Она подошла к провалу. Другая часть мраморной плиты косо съехала вниз. Буквы... Лариса Глебовна... дата рождения, дата смерти... Ей было всего двадцать два года, когда она умерла, нет, когда ее убили.

– Что здесь у вас? Что это с могилой? – спросила капитан Белоручка.

Рабочие только покосились, хмыкнули неопределенно. Она обернулась к сторожу:

– Что с могилой, я спрашиваю? Ее что, кто-то вскрыл?

– Никто не вскрывал. Само оно, понимаете? Я ж объяснял, вот когда хозяин участка Глеб Сергеевич сюда приезжал... я на биллютне был в ту ночь, а тут гроза... ну, может, молния, откуда мне знать, и ливень сильный, а здесь вода близко, вот и подмыло, земля и просела. А потом вообще вниз, – Полыхалов бормотал что-то явно невразумительное.

– Тут раньше еще глубже яма была, гроб выперло, мы засыпали уже много, – хмуро сказал один из могильщиков. – Знаешь, Полыхалов, не бухти и рот свой закрой.

– Как это все могло провалиться? – Лиля Белоручка подошла к самому краю. – Да это просто невозможно!

– Все возможно. Само оно...

– И памятник вон на земле валяется. – Эксперт Сиваков присел на корточки возле поверженного креста, оглядывая мраморный скол у основания. – Следов внешнего воздействия нет, если бы ломом или лопатой – обязательно следы бы остались, а тут рваный скол, видимо, центр тяжести сместился, когда грунт поехал. А красивый был крест, заметный.

– По нему и ориентировались, – буркнул Полыхалов.

– Кто ориентировался? – быстро спросил участковый Зайцев.

– Откуда мне знать.

– Ты ж сам сейчас сказал – по нему ориентировались. Кто?

– Ну мы. Все мы, кладбищенские.

– Ой ли, только ли кладбищенские? Ну-ка выкладывай, что тут в ту ночь у вас творилось?

– Да не знаю я! На биллютне я был, я ж говорю. Биллютню из поликлиники, может, показать? – сторож Полыхалов окрысился.

И по тому, как он окрысился, Катя и все присутствующие поняли: сторож врет, явно что-то недоговаривая.

– Мы думали сначала, что это акт вандализма, – сказал участковый Зайцев. – Но администрация уверяет, что в провале этом грунтовые воды виноваты, да и по всему видно, что лопатой здесь никто не орудовал и крест не опрокидывал намеренно. Лопатой во-он там, чуть поодаль, работали, яму копали.

Между могил прошли к стене кладбища. Катя увидела калитку и ощутила, что тошнотворный запах усилился.

Возле стены имелись свободные участки, выставленные на продажу. Некоторые уже огородили, кто-то покупал места захоронений впрок.

Катя зажала нос рукой. Вонь... Яма... Четырехугольная яма, свежевырытая, с осыпавшимися краями. А там, на дне...

– Убитое животное, свинью зарезали, и кровь в яму спускали, – сказал участковый Зайцев. – Здоровенная свинища, центнера на полтора. Утром после той грозы ночной охрана все и обнаружила, позвонили к нам в дежурку. Я тут все уже осматривал – там, в кустах, тележка брошена, а вокруг все истоптано было, много следов. Человек десять минимум здесь ночью хороводилось. И следы протекторов на обочине – там, за калиткой. Машины парковали, подъехали со стороны леса. А сама калитка...

– Охрана ее должна проверять, им за это деньги платят, – буркнул сторож Полыхалов.

– Калитка открыта была настежь. И ощущение такое, что приехать-то приехали, дело сделали, а потом все бросили. В спешке уходили отсюда, – сказал участковый Зайцев.

Лиля Белоручка нагнулась и потрогала землю на краю ямы. Гниющая туша свиньи была там, внизу.

– Кровь, кажется.

– Да там в яме кровищи свиной полно, – Полыхалов смотрел в сторону могилы Ларисы Белоусовой. – Одновременно все и делалось и там, и тут... Они-то, ну те, кто приехал, дьяволил-то, ноги свои унесли, а оно... оно само...

– Что само, что оно? О чем вы говорите, Полыхалов? – Лиля Белоручка повысила голос, но в тоне ее не слышалось прежних ноток уверенности.

– Оно... уж и не знаю, как и назвать. Когда кто-то мертвецов кровью кормит, оно... оно все, все может. Свет, воля... Думаете там, в земле сырой под плитой, под крестом, ему лежать охота? Нет, оно сюда хочет, в мир, на волю, к нам.

– Что вы несете? – спросил эксперт Сиваков. – Пьяны, что ли?

– Я и ему так сказал, Глеб Сергеичу, хозяину участка. Само оно на волю из могилы выбралось свежей крови отведать.

– Родители Ларисы Белоусовой приезжали на кладбище?

– Один он, все пять лет один он сюда ездит и деньги мне за догляд приплачивает.

– А его жена? Мать девушки?

Полыхалов только махнул рукой.

– Вам не кажется, что этот сторож и половины не сказал того, что ему известно, – шепнула Катя участковому Зайцеву.

– Само собой, скажет, если спрашивать станем не здесь и не так. А что вы из Москвы так срочно приехали? Какая надобность возникла с этими Белоусовыми? – участковый Зайцев требовал у Кати разъяснений как у «своей», «областной». – Дом их загородный в Мирном. Моя это территория, дом пустует давно. Сам Белоусов туда носа не кажет. А жена его... вы же про жену интересуетесь? Она после похорон дочери умом вроде как повредилась. У нас слухи в отделе ходили – не то чтобы развелись они, а... в монастырь она ушла, бросила разом и мужа и все.

ГЛАВА 28

СТАРОЕ ДЕЛО

Ту оперативку, которая прошла в родном Главке в понедельник утром с «присутствием коллег из МУРа», Катя потом вспоминала долго.

И не потому, что там решали что-то важное, экстраординарное, а так, вообще...

Конечно, конечно, они были на Покровском кладбище и видели могилу.

– «Отверстые гробы», – в качестве вводного комментария процитировал эксперт Сиваков непередаваемым тоном.

И та чепуха, что бормотал сторож Полыхалов, – конечно, конечно, они слышали все сами...

– Лаборатория экспертно-криминалистического управления трижды проводила сравнительные исследования, а затем все изъятые с мест убийств материалы мы направили на независимую экспертизу в Институт криминалистики, – на оперативке в розыске эксперт Сиваков делал свой доклад сухо и без эмоций. – Все исследования дали один и тот же результат – следы ДНК принадлежат Белоусовой Ларисе Глебовне, уроженке Москвы, двадцати двух лет...

Сотрудники областного уголовного розыска начали переглядываться, перешептываться. Катя, присутствовавшая на оперативке, наблюдала их реакцию – многие хорошо помнили то дело.

– Дальше, – попросила эксперта Сивакова Лиля Белоручка. – Ну, что же вы замолчали, мы ждем.

Катя видела: подруга ее из МУРа сильно волнуется, просто сама не своя. Чем вызвано это волнение? Таким вот странным поворотом этого дела?

– Да, повторяю, двадцати двух лет, – эксперт Сиваков откашлялся, – убитой пять лет назад в загородном доме, принадлежавшем ее родителям...

– У нее отец тогда в Верховном суде работал, а сейчас управление департамента возглавляет. В Мирном у них дача, судья сам строил.

– Туда на место следственно-оперативная группа выезжала во главе с Колокольцевым из областной прокуратуры, дело они вели, а потом оно к нам в областной архив вернулось как нераскрытое.

– И эксперты привлекались из центральной лаборатории.

– А на похороны Ларисы... отлично я помню эти похороны, море людей собралось – друзья их, соседи, те, кто с ее родителями работал, студенты медицинского – она же сама в мединституте училась... Пышные похороны... Мы туда сотрудников из отдела убийств направляли – посмотреть на публику, съемку провести, как это обычно бывает. Пленки в качестве дополнительных оперативных материалов к делу прилагаются...

– Я сам туда выезжал, на похороны, на кладбище – если какие сомнения у кого возникли насчет похорон: мол, она это или нет... Так вот, она самая, прощались с ней в морге, она в открытом гробу лежала, все подходили – их знакомые, ее подруги... Только мать ее не присутствовала на похоронах, это я хорошо помню, потому что спрашивал... сам спрашивал – почему, мол? Шептались, что плохо с ней совсем, не в себе она была. Отец всем распоряжался на похоронах – судья Белоусов, один.

– Белоусов ей не отец, а отчим. Он женился на ее матери, когда Лариса школьницей была. А мать ее Галина Викторовна... ну, кто же ее в Подмосковье не знал? Сначала в исполкоме областном работала, потом в мэрии в департаменте благоустройства земель, затем ее депутатом областной Думы избрали. Энергичная дама, я сколько раз ее в районах встречал – она с различными комиссиями по Подмосковью ездила, такой нагоняй всем давала. Работала много, да и муж ее, Белоусов, тоже все время на работе... Он так и объяснял нам тогда.

Катя жадно слушала своих коллег. Областной розыск, оказывается, отлично помнил это дело пятилетней давности. И ни у кого из оперативников не возникло и тени сомнения, что там, в той могиле была похоронена она, Лариса. Ее видели, когда прощались, провожая в последний путь. Много людей видели ее из тех, кто когда-то хорошо ее знал.

Тогда как же понимать результаты экспертизы ДНК?

Конечно, конечно, еще там, на дне, на самом дне, остается то, что сказал обо всем этом сторож Полыхалов... Пьянчуга...

– Вот дело из вашего архива, – капитан Белоручка открыла толстую папку. – Мы запросили его и... я буду добиваться в прокуратуре его возобновления по вновь открывшимся обстоятельствам, которые... которые мы установили в ходе расследования двух убийств – мы предполагаем, серийных, происшедших на прошлой неделе в центре Москвы. Я ознакомилась с материалами, тут много допросов, экспертизы проводились... Орудие убийства так и не было найдено... Девушке нанесли четыре проникающих ножевых ранения – в грудь и в живот, два из них были смертельными. Все произошло вечером шестнадцатого июля, как было установлено, Лариса находилась одна в загородном доме, принадлежавшем ее родителям в поселке Мирное...

– Она там жила в то лето, отец ее нам рассказал, судья. Комната ее находилась наверху – там и компьютер стоял, и книг полно, – сказал один из оперативников Видновского УВД, тоже приглашенных на совещание, – все фотографии и видеопленки в деле. У них участок большой, забор. Дверь дома была открыта, отец ее показал, что Лариса никогда не запиралась – калитку держала запертой и считала, что этого достаточно. Это ж дача, все мы так на дачах живем – закрываемся только на ночь. А это вечером произошло, около десяти, летом только-только сумерки...

– Да, время смерти установлено патологоанатомом, – капитан Белоручка перевернула страницы. – Вот, ее обнаружили родители... в луже крови... Когда приехала милиция, давность смерти была около полутора часов. Тут вот весьма подробно и досконально отрабатывались версии ограбления...

– Судья Белоусов показал, и соседи подтвердили, что в коттедже на соседней улице строительными работами занималась бригада из Молдавии, мы эту версию тщательно проверяли. Потом выяснили, что двое судимых за грабежи были в этой бригаде. Сразу ударились в бега, до сих пор в федеральном розыске.

– То есть гипотетически эти гастарбайтеры и сейчас под подозрением в совершении убийства? – спросила Катя.

– В том-то и дело, что гипотетически, – оперативники зашумели. – В бега они рванули по привычке, видно, что-то за ними еще есть. А на тот вечер у них – у всей бригады – алиби имелось: в шашлычной они гуляли на Киевском шоссе, получку от работодателя обмывали, в материалах ОРД показания хозяина шашлычной и официантки.

– Тут много версий отрабатывалось помимо ограбления, – капитан Белоручка снова перевернула несколько страниц. – Областная психушка... пациент сбежавший...

– Корчевский.

– Сколько он крови нам, паразит, попортил, пока отыскали, – зашумели оперативники. – Все вроде как на него указывало, а экспертиза не подтвердила. Тогда вот и был сделан забор ДНК потерпевшей и отправлен на хранение в центральную лабораторию – для последующих сравнений в ходе расследования.

– Шесть месяцев шло следствие... я имею в виду активную фазу поиска, что ж, коллеги, все как обычно, – капитан Белоручка вздохнула. – Только вот результат у нас теперь, спустя пять лет, такой, что... Слушайте, коллеги, ребята, помогите, а?

– Да о чем речь, наше дело, раз возобновляется таким вот чудным образом, будем... начнем и эту вашу «бульварную» версию отрабатывать совместно с вами. Только пока, честно говоря, не ясно, какова эта самая ваша версия?

Наступила тишина. Катя напряглась.

– Ясно пока одно – между недавними убийствами на Гоголевском бульваре и убийством в Мирном имеется связь. И она... она не какая-то там потусторонняя, мистическая, – капитан Белоручка запнулась, взмахнула рукой, – не потусторонняя, а вполне материальная, раз экспертиза дает вот такой результат по ДНК.

– А кто тут вообще говорит о потустороннем? – это с ба-альшим интересом спросил хорошо знакомый Кате лейтенант Должиков из отдела убийств – самый молодой в областном управлении розыска.

Ну да, конечно, конечно...

Без всякого на то сомнения...

Вот только если бы не та могила на Покровском кладбище, провалившаяся, отверстая... Земля, пропитавшаяся свиной кровью...

Как там брякнул незабвенный сторож Полыхалов – если уж кто-то мертвецов кровью кормит, то оно само...

Катя смотрела на коллег – ну же, друзья мои? Я надеюсь на ваш опыт и на ваш здравый смысл. Больше-то в такой странной ситуации вроде не на что надеяться.

– Тут одна деталь, я уточнить хотела. В деле нет ни одного допроса матери Ларисы. Только ее отца, то есть отчима – Глеба Белоусова, – сказала капитан Белоручка. – Почему?

– Да с ней плохо было... Убийство так на нее подействовало. Белоусов ее в клинику положил, а потом она в Алексеевской больнице лечилась. Мы несколько раз пытались ее допросить. А после... пошли дела церковные, там есть бумага из епархии...

– Раз дело возобновлено, необходимо снова встретиться с родителями и осмотреть повторно дом, – капитан Белоручка захлопнула папку.

На пол упал белый конверт. Катя подняла его, открыла – фотографии. Катя сразу поняла, что это она.

Это были, видимо, снимки из семейного альбома.

Катя разложила их на столе.

Пора встретиться с мертвой, похороненной пять лет назад Ларисой Белоусовой вот так – лицом к лицу.

ГЛАВА 29

РЕДКАЯ КРАСАВИЦА

– А эта наша жертва-подозреваемая была красотка, – заметила Лиля Белоручка позже, когда на нескольких оперативных машинах все ехали в Мирное осматривать дом, где произошло убийство.

Катя подумала: вот с ходу изобретен новый процессуально-уголовный термин жертва-подозреваемая. Надо лишь уточнить – мертвая. Однако капитан Белоручка метила в цель: судя по снимкам из семейного альбома, Лариса Белоусова была...

– Да, редкая красавица, – согласилась Катя. – Глаза какие, улыбка, а волосы... Помнишь, Лиль, сказку про Златовласку? И Русалочка... та в свои волосы закутаться могла...

– Жалко девку, такая милашка и под нож пошла, – капитан Белоручка опустила стекло машины и закурила. – Только я все же хочу знать хоть в общих чертах, что мы имеем там, на бульваре? Что это?

Кто бы подсказал? Может, ее отчим – судья?

Белоусову в судебный департамент позвонил лично начальник ГУВД, а затем через секретаршу опергруппу известили, что Белоусов в свой обеденный перерыв выберет время и подъедет в Мирное.

Старые дачные участки Мирного прятались в лесу. Практически везде деревянные дачи давно заменили кирпичными коттеджами и «замками» под медными крышами за высоченными заборами. Участки были обширными – по полгектара.

– Это вам не нынешние таунхаусы, муравейник, – хмыкнула Лиля Белоручка, когда переехали по мосту узкую речушку и остановились у длинного бетонного забора. У калитки уже ждали участковый Зайцев и пожилой мужчина в комбинезоне цвета хаки. – Потому и очевидцев нападения не выявили. Кричи не кричи, дома далеко друг от друга, не услышат.

Мужчина в хаки оказался комендантом – у него имелись ключи от калитки и от дома.

– И тогда доверяли, и сейчас Глеб Сергеевич доверяет – бывало, позвонят, приедем, мол, на выходные зимой, осенью, я дом открою накануне, отопление включу, водопровод проверю, проветрю все, – комендант вздохнул. – Всей семьей приезжали, Лариска маленькая еще была, прямо куколка, потом барышня... Глеб Сергеевич, хоть и не родной ей отец, а души в ней не чаял. Мать-то, Галина, та была строгая... А в то лето Лариса тут одна на даче жила, видел я ее пару раз – на велосипеде в магазин за хлебом ездила, любила это дело – велосипед-то свой.

– А кто-нибудь к ней приезжал? – спросила Лиля Белоручка.

– Машину несколько раз я тут возле забора видел, темная иномарка, так, обычная – не «Майбах»... Подружка иногда гостила, брюнеточка такая, тоже я их вместе видел.

– Там, на въезде в поселок, пост охраны, – сказала Катя.

– Это потом они уже тут организовали, – басом пояснил участковый Зайцев. – Зараз после убийства. А пять лет назад не было тут никакого поста, дачи свои многие продавали, а другие покупали – люди с деньгами... Там артист вон жил известный, от рака умер зимой, а вон дача солиста Большого театра – балетный, а ближайший дом, где тогда бригада шабашников работала, это Супрунов – клиника у него пластической хирургии.

– Глеб Сергеевич распорядился вам открыть и дом показать, он вроде как и сам приедет, – комендант отпер калитку. – Проходите. Давненько он тут не показывался, с осени... А сама-то хозяйка вообще сколько лет... Говорят, в монахини подалась. Такая женщина... Галина, боярыня – бывало, как на мужа глянет, так у него только кадык вот так на шее заходит.

– А что, они плохо жили? – спросила капитан Белоручка.

– Нет, тихо жили, спокойно. Особо-то я не вникал. Люди они важные, государственные... Кроме как насчет отопления и канализации – починить, мол, нам с ними и общаться-то не приходилось, сами понимаете.

Участок был в запустении – все заросло, деревья давали густую тень, садовый стол и скамейки сгнили, покрылись мхом. Но дом – из красного кирпича, двухэтажный, просторный – все еще казался относительно новым. Пыльные окна, опрокинутый набок глиняный вазон для цветов на крыльце...

Внутри, несмотря на жаркий день, стояла прохлада – просторный холл, кухня, ванная и гостиная на первом этаже, на втором спальни.

Начали осматривать помещение, то и дело сверяясь с материалами уголовного дела, с фотографиями и планом. Лиля Белоручка осмотрела входную дверь.

– Замки капитальные, немецкие, если бы заперлась тогда вечером, осталась бы жива.

– Я вот тоже на даче дверь не запираю целый день, – сказала Катя. – А калитка ведь тогда была на запоре, и в протоколе осмотра отмечено, что взлом отсутствовал. Как же убийца проник на участок?

– Через забор перемахнул, плевое дело, – участковый Зайцев махнул рукой. – Кирпичные столбы с выступами, поставил ногу, подтянулся – и готово.

– Ее комната наверху.

Поднялись наверх. Спальня – явно родителей, с большим шкафом и кроватью, все застелено газетами. Еще одна комната и...

– Как тут пусто, – Катя оглядела стены. – Кровать и ту разобрали, вон матрас у стены... Странно, словно хотели все здесь разрушить. Обычно родители, когда с детьми происходит несчастье, берегут их комнату, весь интерьер в неприкосновенности. А тут все убрано, словно хотели с глаз долой...

– Чтобы не напоминало, тяжело порой смотреть, – Лиля Белоручка подошла к стене, на которой висела полка с книгами. – Медицинские все... Она должна была врачом-эндокринологом стать, я в деле читала. Там показания ее близкой подруги Марины Тумак, я хочу и ее вызвать.

Катя чуть было не спросила: «А зачем? Что все это дает? Эти поездки, эти свидетели – дело пятилетней давности и потерпевшая похоронена. Что это дает для расследования новых убийств?»

– Вон «Мерседес» остановился у калитки, – оповестил участковый Зайцев, – Белоусов с водителем.

Спустились вниз и в холле увидели высокого седовласого мужчину в черном дорогом костюме и модном галстуке. Ему было далеко за пятьдесят, но выглядел он для своего возраста неплохо: мужественные черты лица, волевой подбородок, широкие плечи и крупные сильные руки.

– Мне позвонили из областного Главка. Что, есть какие-то новые обстоятельства по делу об убийстве Лары?

Капитан Белоручка чинно представила всю оперативную группу и тихо, вкрадчиво начала плести, как Лиса Патрикеевна, про то, что «возникла настоятельная необходимость поднять дело из архива и заново осмотреть место происшествия и побеседовать со свидетелями».

– По какому поводу? – спросил Белоусов. – Милиция на кладбище вчера приехала, мне сторож доложил. Я могу знать причину? Пять лет никто ничего не делал, а тут вдруг... Что, вы наконец-то нашли негодяя, который убил мою дочь?

«Вот как ты ему объяснишь, ведь надо же объяснять. Он бывший судья, а теперь чиновник большого ранга. Вот так простыми отговорками, типа Лилькиного трепа, от него не отбояришься...»

– В центре Москвы за последние три дня произошли два убийства, – капитан Белоручка, прямо глядя в глаза судье, начала объяснять с самого главного.

Браво, Лиля! Это и есть «муровский стиль» расследования?

– Я слышал по телевизору, на бульваре, недалеко от ресторана, в котором я часто обедаю. Ну и что? Что, я вас спрашиваю?

– А в каком ресторане вы обедаете? Не в «Беллецце»?

– Там итальянская кухня. Но мы говорим сейчас не о ресторанах, а о смерти моей Лары.

«Нет, все же «все эти разговоры» кое-что дают. – Катя наблюдала за беседой затаив дыхание. – Вот и вышли еще на одну весьма интересную деталь... Судья Белоусов тоже, оказывается, бывает там, на Гоголевском...»

– У нас появились неоспоримые факты о связи всех этих убийств.

– Факты? Какие, могу я узнать?

– Результаты экспертизы.

– Это невозможно... Вы... вы шутите?

Катя почувствовала... что-то изменилось сразу и бесповоротно – вот здесь, в этом пустом доме, в этом холле... Неуловимое и грозное, оно коснулось их всех. Но что это было? Его реакция? Его голос? То, что мелькнуло в глазах и тут же пропало – изумление, отчаяние, страх... Хотелось схватить ЕГО за плечи и повернуть к окну, к свету, чтобы увидеть, что там было – внутри зрачков, на дне, на самом дне.

Лилька сказала ему правду. Часть правды, а он...

– Вы ошибаетесь, это невозможно, – сказал Белоусов.

– Нет, мы не ошибаемся. Почему вы не считаете возможным, что маньяк, убивший вашу падчерицу...

– Она моя дочь.

– Объявился снова? – Лиля Белоручка закончила вопрос.

– Потому что прошло пять лет, потому что... впрочем, наверное, ничего невозможного в этом нет. Простите, я в некоторой растерянности. Пять лет назад, несмотря на все мои усилия, дело приостановили, всякая розыскная работа по нему прекратилась, и вдруг...

– Я понимаю, прошу вас ответить на некоторые наши вопросы. Это ведь вы обнаружили Ларису здесь?

– Мы с женой... у меня вся эта сцена до сих пор перед глазами. Она... девочка в луже крови. Она уже не дышала.

– Вы приехали на дачу вместе с женой из Москвы?

– Да, мы решили... Лара работала над материалом для будущего диплома, тут спокойно и удобно заниматься, она сама этого хотела – пожить здесь, она ведь, в конце концов, была уже взрослая... Но мы с женой... сами понимаете, родители всегда беспокоятся. Обычно мы приезжали в пятницу на выходные, а тут вот решили среди недели, в среду... Жена мне позвонила на мобильный, видно, как чувствовала, я ее захватил, и мы поехали. Мы опоздали.

– Вы приехали на своей служебной машине с водителем?

– А какое это имеет значение? Нет, мы приехали на нашей машине, я был за рулем. Какое это сейчас имеет значение? Почему вы спрашиваете? Это все в деле есть.

– Да, да, конечно, я просто уточнила, простите, Глеб Сергеевич, – Лиля Белоручка излучала сочувствие. – Вы вошли на участок... у вас ведь есть ключи от калитки?

– Да, у нас ключи… и калитка была захлопнута, а дверь дома открыта, я все это рассказывал тогда, давно. И мы вызвали «Скорую» и милицию... С женой сразу стало плохо там, в доме, когда она увидела, когда поняла, что Лара мертва.

– Лариса ведь ваша приемная дочь, так? В каком возрасте вы ее удочерили?

– Я встретил Галю... мою жену, у нее была пятилетняя дочка, мы стали одной семьей, понимаете?

– А отец, настоящий отец Ларисы?

– Галина о нем никогда не говорила, его не было в нашей жизни. То есть... это была случайная связь по молодости лет, я понимал, я не судил жену.

– Нам необходимо встретиться с вашей женой. Где она сейчас?

– Это невозможно.

– Дело возобновлено, нам необходимы ее показания.

– Это невозможно, она приняла постриг, она... ушла из этого мира в монастырь, вы не вправе тревожить ее.

– Простите, но вы сами юрист, и мне удивительно слышать от вас...

– Мне наплевать на то, что вам удивительно! Моя бывшая жена в монастыре, она пошла на этот шаг, потому что горе ее, горе матери, потерявшей дочь, безмерно. Она не желает, чтобы ее беспокоили!

– Ладно, я поняла, – Лиля Белоручка вроде как сдалась. – Ответьте мне, пожалуйста, на последний вопрос: Лариса была очень красива, у нее имелись поклонники, молодые люди?

– Она всегда знала, как себя вести с ними. Она слишком хорошо была воспитана.

– А у нее был жених?

– Нет, насколько я знаю.

– А на похоронах...

– Что вы меня об этом спрашиваете? Пять лет назад ваши люди из милиции проводили на кладбище скрытую видеосъемку, это всегда так делается, я знаю, я же в одной с вами системе работаю. Что вы меня спрашиваете? И что вы, интересно, хотели узнать на кладбище? Лучше бы занимались своими прямыми обязанностями – искали убийцу и тех подонков, что устроили на днях там, на могилах, настоящую сатанинскую оргию, надругавшись над памятью похороненных... сломав, изуродовав надгробья, осквернив последнее, что нам дорого!

– Нет, ты видела его реакцию? – шепнула Лиля Белоручка Кате, когда садились в машину. – Он был взбешен. Нет, что-то тут не так. Он был взбешен, когда я начала спрашивать. Взбешен тем, что дело возобновлено. Заметила, как он покраснел? Тут что-то не так...

– Судья Белоусов, по-твоему, сам похож на маньяка? – спросила Катя.

И не получила ответа.

ГЛАВА 30

СТРАСТНОЙ БУЛЬВАР

Звонок из московского уголовного розыска застал Марину Тумак на работе в медицинском центре «Асклепий». Она принимала больных, а тут вдруг: «Не могли бы вы срочно подъехать на Петровку, 38 в связи с возобновлением дела по убийству вашей подруги Ларисы Белоусовой? Через час сможете? Пропуск вам уже заказан на проходной».

Приятный женский голос, звонившая представилась – капитан милиции... Марина Тумак не запомнила ни фамилии, ни имени.

Это было неважно.

Важно было другое.

Дело возобновили.

А пять лет назад, когда не было никаких результатов и дело вообще сдали в архив, она испытывала только отчаяние и боль.

Боль потери...

Разочарование во всем.

Страх.

Ей не терпелось узнать – сейчас, прямо сейчас... и она бросила прием, больных и спустилась в метро. Потом поднялась по эскалатору на станции «Чеховская», и почти бегом... ее ждали там, в милиции, через час, они возобновили дело, а ей не терпелось узнать...

Почти бегом по Страстному бульвару вниз, к Петровке – мимо лип и скамеек.

И вдруг словно чья-то рука сжала сердце, и ноги сделались как ватные. И силы покинули – вся энергия, все нетерпение, надежда... если хотите даже мечта...

Солнечный свет...

Липы...

Шум большого города...

Марина Тумак опустилась на скамью в центре аллеи.

Они ждали ее через час и заказали пропуск, и снова хотят, наверное, что-то спрашивать, уточнять, как будто все не было выстрадано и понято пять лет назад, когда...

А потом она увидела ее и себя.

Качели... Старые дачные качели между такой же вот липой и березой. И они вдвоем. Какой это год? Сколько им обеим лет? Пять? Семь? Еще та старая дача в Малаховке, лай собак за забором, дымок шашлыков, почти антикварный дедушкин самовар, выставленный на крыльцо... Они обожали наблюдать, как в черную самоварную трубу набивают щепки и шишки, как в сказке... дедушкин самовар...

Качели скрипят.

Она, Лара, всегда раскачивала ее, Марину, стоя рядом...

Старая дача... А потом школа... А после город на Неве, полный света и солнца, где они, все они познакомились и подружились и полюбили друг друга, еще будучи детьми...

Звонок велосипедный...

Эй, посторонитесь!

Лара идет рядом, ведет свой велосипед за руль...

Знаешь, подружка...

Я не знаю, я ничего не знаю, что ты хочешь мне сказать?

Что ты хочешь сказать мне перед тем, как я пойду туда, к ним, и стану отвечать на их вопросы...

Марина Тумак подняла голову – солнечный свет. Тень выплыла откуда-то сбоку и закрыла его. Так бывает, когда к вам, когда вы сидите на скамейке на бульваре и смотрите на воробьев, кто-то подошел...

Кто-то подошел, кого вы узнали – не по облику, не по голосу – по дуновению воздуха, по вздоху.

Она подошла и встала рядом, сбоку. Ее можно было бы увидеть всю, целиком, если повернуть голову. Но Марина смотрела прямо перед собой – аллея бульвара, солнечный свет.

Волосы, которые она так часто заплетала в косу или собирала в хвост на затылке, в беспорядке распущены по плечам.

И ни капли крови...

Ни одной раны...

Ведь там, в морге, тела тщательно гримируют, готовят к похоронам, убирая все неприглядное, ужасное...

Чтобы все было пристойно и, если хотите, красиво.

Черный гроб, белое кружево, белые лилии...

А потом – холмик, и позже – мраморная плита и вычурный крест – памятник работы известного столичного скульптора.

Чтобы и здесь тоже все выглядело пристойным и, если хотите, красивым...

Марина Тумак побелевшими пальцами вцепилась в скамейку. Она задыхалась. Вот сейчас... сейчас...

Вот сейчас это произойдет – их встреча здесь, на бульваре, и все будет закончено, и никакой врач уже не поможет, даже она сама не поможет себе – со своим дипломом, со всеми своими знаниями...

Они вместе жили на старой даче.

И учились в одном классе.

Сидели за одной партой десять лет, а потом поступили в один и тот же институт – медицинский.

Если ты будешь врачом, то и я буду врачом.

Если тебе будет плохо, то и мне будет плохо.

Если ты умрешь, то и я умру вместе с тобой.

Так они поклялись друг другу в тринадцать лет.

Детская клятва...

Ты хочешь, чтобы я ее исполнила – здесь, на бульваре?

Или тебе важно другое, чтобы я, твоя лучшая подруга, пережившая твою смерть, рассказала им...

А какой правде они там, в милиции, поверят?

У каждого ведь своя правда в этом деле.

Или же правда все-таки одна?

Воробьи вспорхнули с дорожки, словно их кто-то спугнул.

Девушка в джинсах – по виду явно студентка, спешившая по аллее, замедлила шаг и подошла к скамейке, на которой сидела женщина с темными волосами, в льняном брючном костюме с белым как полотно лицом.

– Что с вами? Вам нехорошо?

– Нет, все в порядке.

– Мне показалось, что у вас с сердцем плохо стало... Может, позвонить, вызвать «Скорую»? Я с вами посижу до их приезда.

– Нет, все нормально, спасибо, девушка... со мной все хорошо. Я пойду. Меня ждут.

Марина Тумак поднялась со скамьи. Тень... Тень моя, где ты? Или то была вот эта сердобольная девчушка... рыжеволосая и курносая, совсем непохожая на тебя, моя тень, моя подруга, любовь моя детская...

Я не могла ошибиться.

– Спасибо, я пойду, меня ждут.

ГЛАВА 31

«ТРАГИКОМИЧЕСКАЯ АРТЕЛЬ»

Он позвонил, когда Кристина Величко – директор отдела моды глянцевого журнала – его звонка совсем не ждала.

Ночь в квартире на Осеннем бульваре...

Старый знакомый, любовник на час, солидный, солидный мужик...

Итальянский ресторан – пустой и тихий, с вкрадчивыми, словно виноватыми в чем-то официантами на углу Колымажного и Гоголевского, красное вино...

И наутро, когда осталось лишь мимолетное воспоминание о нормальном удовлетворении чисто физиологической потребности с тем, с кем это делать не противно, а приятно, наутро, когда градус занятости на работе в офисе редакции зашкаливал, внезапный звонок и...

– С кем ты вчера была? Я видел тебя в ресторане. Он тебе кто?

Кристина... у нее задрожали руки, она едва не уронила «айфон»... надо же, как бывает – случайная встреча за столиком кафе, случайный разговор с незнакомцем, случайная, почти вынужденная откровенность и... Сердце в груди трепещет как лист, и сама вся как тряпка – войди он сейчас в кабинет, делай что хочешь, все что угодно, лишь бы...

Да какое он имеет право спрашивать ее таким вот тоном?

– Савва, это вы?

Он ее на «ты», она его на «вы»... И голос, ее собственный голос, от которого порой стены офиса дрожали, когда она – леди-босс – распекала ленивых стилистов или же запоровшего снимки фотографа Хиляя – голос не узнать.

– Это вы?

– Это я.

Его фамилия точно была Кадош, и она уже успела почерпнуть информацию о нем в Интернете и так – по сплетням, по слухам – о нем знали в Москве, в кругах, в которых она привыкла общаться, любопытные сведения сообщили и приятельницы – завсегдатаи бара в Столешниках, расписанного под хохлому.

– Это мой знакомый, он из судебного департамента, его фамилия Белоусов, мне надо было проконсультироваться с ним по одному вопросу...

Она оправдывалась перед ним – невероятно, но факт! Оправдывалась перед парнем, которого встретила утром за завтраком в его же собственном кафе «Винил» и один раз поговорила «за жизнь», и рассказала про смерть, и о том, как ей было страшно. Мучительно страшно – там, под землей, в катакомбах, куда удалялись от мира и где хоронили мертвецов.

– А, вот в чем дело, а я знаю этого типа, видел...

Он говорил с ней, как ее хозяин, как ревнивый любовник. И от этого сердце Кристины замирало и млело в груди – дура, вот дура, какая же я дура... Говорит, как ревнивый любовник, а мы и не спали... Она провела прошлую ночь с Глебом Сергеевичем – оставшимся на склоне лет без жены, без семьи, таким галантным и внимательным и таким горьким, нудным.

А Савва Кадош...

В барах по обе стороны Тверской и Петровки Кадоша знали исключительно под именем Скорпион.

«У Скорпиона ночной клуб, и вообще весь квартал между Арбатом и «Кропоткинской» – его, все у него арендуют, ну ты сама, Кристин, понимаешь».

«Яхту себе купил».

«Вилла в Доминикане».

«Два года назад был один инцидент, у Малаховичей сын погиб девятнадцати лет... вроде как самоубийство, так они предъявили претензии к Скорпиону. Кристин, ты сама понимаешь, что это за люди – приехали с охраной... У него что-то вроде секты или, может, клуба по интересам... Впрочем, я такими вещами никогда не интересовалась... В общем, там был конфликт, они прямо обвинили его в доведении их отпрыска до самоубийства... А потом уже Малаховича-старшего нашли повешенным на вилле, в предместье Рима... понимаешь?»

«Красивый мужик, но опасный, я бы на твоем месте... Впрочем, вокруг него много всяких разных вертится, а он у них царь и бог... и кто знает, может, его вообще одни пацаны интересуют...»

– Савва, я так рада.

– Чему?

– Что вы... что ты позвонил мне.

Кристина не узнавала себя. Таю, растекаюсь...

– Ты свободна сегодня?

– Нет... то есть да, да! Я сейчас на работе, но это подождет, ничего срочного.

– Хорошо, давай проведем этот день вместе. Не хочу быть один в такой день. Не хочу, чтобы и ты была одна.

– В какой день? – спросила Кристина.

Все стало ясно позже, но появился привкус какого-то фарса, фарса во всем... Он приехал на «Порше», и ей сначала показалось, что он везет ее в свой клуб, в «Яму», о котором плели столько всего разного и в блогах, и в газетных статейках, и за стойками баров по пятницам и субботам.

Они мало говорили по дороге, Кристина ловила себя на том, что то и дело заглядывает ему в глаза – сбоку, украдкой, почти виновато. Одна-единственная встреча в кафе и... Это странное чувство вины – вот сейчас, после ночи с Белоусовым. Словно она изменила любовнику, самому дорогому человеку, и теперь терзалась, а ведь они никогда не были близки.

Как это понимать – такое вот ее состояние смятения?

Или он сам все это ей внушил? О нем говорили в столичных барах разное – что он, возможно, сильный гипнотизер, потому что ПОДЧИНЯЕТ себе даже тех, кто не особо привык кому-то подчиняться.

Неформальный лидер... гуру... А она теперь что же, подруга неформального лидера?

Кадош привез ее не в «Яму», хотя кружили все переулками между Пречистенкой и Арбатом, потом выехали на Гоголевский бульвар. «Снова на Гоголевский, как и с Белоусовым, – подумала Кристина. – Вот так вся жизнь и пройдет на этом бульваре».

Вдруг возник маленький уютный театрик на углу, и название-то у него было потешное – «Трагикомическая артель». Кристина сначала подумала, что там дают спектакль в неурочный дневной час. А оказалось, что...

Их встретил какой-то полупьяный парень в джинсах и белой несвежей рубашке с распахнутым воротом.

– Костя, все готово? – осведомился Кадош.

– Все, как вы хотели – там, на сцене, среди наших декораций, – ответил Константин.

– А его родственники пришли?

– Нет, у него только жена бывшая. А к вашей матери тоже никого... вы ведь не захотели, ну и мы не похоронная команда, не душеприказчики семьи, – Костя разговаривал с Кадошем почтительно, но каким-то странным тоном.

– Мартов, проводи даму в зал, я сейчас.

Кристина Величко никак не могла взять в толк... Оглянулась – и прекрасный кавалер ее куда-то исчез.

– Идемте, – Мартов широким жестом указал на двери зрительного зала.

– Куда? А я что-то слышала о вашей «Трагикомической артели», правда, правда, зимой, кажется, разразился скандал... на сцене раздевались и... откровенное порношоу по Шекспиру, на вас тогда невозможно билета было достать...

– Прошу, – Мартов распахнул перед ней двери, и она...

Кристина пережила такой же шок, что и Катя, – те же декорации к «Вишневому саду» – белая аллея, вишневый весенний цвет, а на авансцене...

В тот раз это был муляж, обманка, театральный реквизит в виде разложившегося трупа. А на этот раз гробы и покойники были настоящие.

На сцене «Трагикомической артели» бок о бок лежали обе жертвы «убийцы с бульвара» – Колобердяев и Юлия Кадош.

Нарисованные вишни на задниках...

Черные крышки гробов – их еще не закрыли, и они просто стояли...

Восковые лица, которых уже не узнать, не узнать...

– Я не понимаю, – пролепетала Кристина Величко. – Это что?

– Прощание. – Мартов был грустен – в меру, от него разило алкоголем. – Он у нас работал долгое время, а она... она мать...

– Мать? Мать Саввы?

– Приемная мать, и он захотел, чтобы с ней прощались именно здесь, в его театре. Мы ведь тоже его... крепостные актеры, – Мартов улыбнулся. – А вы новенькая, я смотрю, вас раньше с ним не было.

– А что, были другие?

– Были и другие.

Кристина смотрела на сцену. Он что, издевается – этот театральный администратор или как его там. «Были и другие»... Ох, Савва, Савва... Привез ее не в свой ночной клуб, а на похороны матери.

– А почему нет никого? – спросила она.

– Наши все из театра с Сан Санычем Колобердяевым уже простились. А ее... он никого не позвал, таково его желание было. Сейчас транспорт придет, похоронный автобус и катафалк.

Кристина подошла ближе к сцене по театральному проходу между кресел. Восковые лица... Точно такое же лицо – неживое – было и у той монахини, там, в катакомбах. Неживое, словно она уже была не здесь, не там, словно увидела что-то такое, что и видеть-то до времени нельзя. Но она ведь не умерла. Это она, Кристина, спасла ее там, под землей. Это ее испугался душитель. Или это тоже миф? Нет, там, в катакомбах, она боялась выдать себя даже вздохом...

– А как так получилось, что они оба умерли в одно время? Автокатастрофа?

– Слышали, наверное, об убийствах здесь... вот здесь, в нашем квартале, – Мартов кивнул.

– Так это они? Те самые? Значит, его мать тоже?

Кристина вытянула шею, чтобы рассмотреть ее – вторую жертву... И на какое-то мгновение, на долю секунды, ей показалось, что, пока она смотрит на нее, тот, что рядом, в другом гробу среди цветов, тот покойник повернул голову и пошевелился. Она тут же обернулась, но ей почудилось, что и она – его мать – тоже пошевелилась на своем смертном ложе и теперь смотрит на нее, прямо на нее, словно чего-то ждет.

Нервы?

Разыгравшееся воображение?

Или же опять то самое, что настигло и клещами сжало сердце там, в римских катакомбах. Страх...

Страх смерти, отпустивший, улетучившийся, как дым погребальных свечей, а теперь вновь вернувшийся...

– Вот и я.

– Транспорт уже на месте, автобус подогнали к служебному входу, наши, кто поедет на кладбище, все ждут.

– Пусть ждут.

Кристина обернулась и увидела Кадоша – на нем что-то длинное, черное. То ли мантия, то ли плащ некроманта. В другое время она бы засмеялась, сцена с переодеванием выходила какая-то дурацкая, навроде Гарри Поттера. Но сейчас как-то было не до смеха. Отчего-то очень хотелось уйти отсюда, из этого нелепого театрика, похожего на расписную шкатулку, бежать без оглядки и уже не возвращаться сюда, к нему, несмотря ни на какие желания плоти и сердечный трепет.

И Кадош словно угадал, прочитал ее, Кристину Величко, директора отдела моды, светскую тусовщицу, которую знала вся Москва.

– Пусть сюда никто не входит, проследи, – велел он Мартову, и тот сразу вышел вон. – А ты останься, – он обернулся к Кристине.

Никогда еще прежде она не видела мужчины красивее, фантастичнее, чем этот... этот...

– Пора тебе понять, что это только смерть, – Кадош положил тяжелые руки ей на плечи. – Начало всех начал.

ГЛАВА 32

ПОДРУГА И ДРУГИЕ

Когда вернулись из Мирного на Петровку, 38, туда уже оперативной группой был доставлен кладбищенский сторож Полыхалов. Катя сразу оценила этот чисто муровский прием – Полыхалов, явно считавший, что там, на кладбище, где только сегодня в который уж раз побывала милиция, его оставили наконец-то в покое, форменным образом обалдел. Его допрашивали два молодых оперативника – по классическому сценарию: один «злой», другой «добрый». «Злой» повышал голос до крика, «добрый» уговаривал «рассказать все, что известно».

В кабинете капитана Белоручки слышимость отличная. И капитан не вмешивалась в этот перекрестный допрос, дожидаясь, пока Полыхалова окончательно дожмут.

– Лиль, и все-таки мне не ясно, – сказала Катя.

– Мне тоже пока не ясно.

– Нет, ты не поняла, мне не ясно, как твой Митя... как он дал тебе такой совет – проверить по банку данных жертв и сравнить. Ведь так никогда не делается! Я вот сижу вспоминаю – сколько дел было, сколько проверяли, но всегда лишь подозреваемых, а чтобы жертвы, погибших... ну ты подумай, зачем их проверять, время тратить, если они уже мертвые? А тут вдруг твой Митя дает тебе такой странный совет, и ты ему следуешь...

– Я вместе с Сиваковым и группой экспертов.

– Да, конечно, вы все вместе. Но все равно. Нелепый ведь совет, и такое стопроцентное попадание... А ты всегда своего Митю слушаешь?

– Всегда. Он профи, понимаешь, хоть сейчас и не работает по своей основной специальности.

– А тебе не приходило в голову, может, он раньше знал об этом деле? Об убийстве Ларисы Белоусовой?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, просто... образцы ее ДНК через центральную лабораторию проходили, а ты сама говорила – он там работал и... и вообще это громкое было дело – убийство дочери судьи.

– Нет, что ты хочешь всем этим сказать? – Лиля Белоручка отложила дело ОРД, которое внимательно изучала.

– Да ничего, просто мне непонятно.

– А мне непонятно, отчего убийство Белоусовой вами, вашей областью, еще тогда не было раскрыто, по горячим следам.

– А что ты злишься?

– Я не злюсь... просто я ненавижу, когда вот так начинают и таким тоном... Кто-то когда-то чего-то там недоделал по собственному неумению или того хуже, а нам теперь разгребай все это!

– Да что разгребай-то? Она же, эта Лариса, – мертвая! И нет в этом никакого сомнения.

Они посмотрели друг на друга.

– Между прочим, я сегодня прокурору звонила по поводу эксгумации тела... ну то есть, возможной эксгумации. Прокурор запросил обоснование. А я веского обоснования дать ему не сумела, – Лиля помолчала. – Эксгумацию ведь обычно проводят, когда надо сравнить образцы ДНК. А они у нас и так в наличии. В избытке. Кроме того, к делу об убийстве Ларисы Белоусовой в качестве сопроводительных материалов уже приобщена видеозапись патологоанатома о вскрытии ее трупа в морге и проведении судмедэкспертизы и видеопленки, сделанные во время ее похорон пять лет назад. Обрушение могилы на кладбище произошло вследствие какого-то природного явления, возможно, тех же самых грунтовых вод, гроб не поврежден и не вскрыт... Наши эксперты все там осмотрели, их выводы категоричны. Я сказала прокурору, что хочу посмотреть... одним словом, убедиться, там ли... на месте ли труп... А он спросил, а вы что, в этом сомневаетесь? Таким тоном, словно я дура или пьяная. Спросил, сколько лет я в органах проработала... Его тоже понять можно, ему в вопросе насчет эксгумации без согласия ее родственников не обойтись. Прокурору это с судьей Белоусовым надо решать и с ее матерью... А судья с высоты своей должности в департаменте тоже ведь запросит «веские обоснования». И что наш бедолага прокурор ему предъявит? Мое милицейское «хочу посмотреть, там ли все еще ее труп»?

– И все же поговори дома с Митей, может, он тебе объяснит, как ему в голову пришла эта блестящая идея проверки по банку данных именно жертв, – после паузы сказала Катя.

– А он всегда, еще экспертом, предлагал неординарные решения. Он так мыслит парадоксально, у него принцип такой – ничего нельзя исключать, если есть возможность, данные надо все проверить. И вообще – к чему ты клонишь, говоря все это таким вот тоном? Таким чертовым тоном?

Но объяснить Катя не успела, потому что по громкой связи из кабинета, где допрашивали сторожа Полыхалова и где «злой» оперативник уже недвусмысленно и грозно обещал тому увольнение с хлебного кладбищенского места и так далее – вплоть до водворения в камеру, раздался отчаянный крик души:

– Да что вы ко мне-то пристали, с директора кладбища вон спрашивайте – это они со Скорпионом вась-вась, вы что думаете, первый раз у нас там такие сборища? И прошлой весной было, и осенью... А в этот раз могилу заставили копать, оплатили... Кто ж думал, что они туда падаль эту свиную затолкают? Они ж дьяволу там, на кладбище, по ночам служат, однажды я видел тайком, ночью целая кавалькада приехала – на «Мерседесах» и с мигалками там были машины. Кто с фонарем, а кто и с факелами... А этот, как его, Скорпион, – самый главный у них, черный балахон на себя нацепил. Я недолго смотрел, не по себе стало, а в этот раз от греха вообще биллютню взял. Я ж думал, они так просто там, беса тешат... А вышло-то вон что. Вон что вышло!

Капитан Белоручка встала и пошла в кабинет допроса. Катя, мигом позабыв все распри, ринулась за ней, как нитка за иголкой.

– Так что же вышло-то, уважаемый? – спросила Лиля Полыхалова.

Тот обернулся. Выражение лица его было каким-то странным. Понимаю, мол, я говорю что-то не то, знаю это, но... и не сказать не могу, потому что правдой это считаю. Вы ведь от меня тут правды добиваетесь...

– А то, что могилу ту... это, как дверь, вдруг взяли дьявольским хотением своим и отворили, кровью свежей замки отомкнули. Я же знаю, помню – она... она ж загубленная душа, не отомщенная. Покоя ей там нет, на волю, на свет она вырвалась и мести, лютой мести ищет, крови жаждет... Живой и уже не кабаньей, а человеческой крови!

– Вы лично со Скорпионом общались? Опознать его по фотографии сможете? – спросила Лиля.

Полыхалов после своего «спича» лишь молча таращился, а потом, когда принесли фотографии, все так же молча ткнул в снимок Саввы Кадоша.

В это время позвонили с проходной – явилась свидетельница Тумак по вызову.

– Посмотрим, что теперь расскажет подруга про нашу главную подозреваемую.

У Кати не нашлось ответа на эту реплику капитана Белоручки.

Порой даже говорливым криминальным обозревателям лучше помолчать.

А вот Марина Тумак скорее понравилась, чем не понравилась. Чем-то она была безмерно взволнована – это сразу бросалось в глаза. Вызовом в милицию? Новым допросом после стольких-то лет?

– Вы следователи? – сразу спросила она.

Они представились официально.

– Вы не следователи... тогда меня все в прокуратуру вызывали, такой дундук там сидел, я ему одно, а он про другое... Мне по телефону сказали, что дело Лары возобновлено, это правда?

Марина Тумак говорила так сбивчиво, словно горло у нее перехватывало.

– Это правда, расследование возобновлено в связи со вновь открывшимися обстоятельствами, – ответила Лиля.

– Какими обстоятельствами?

Подруга задала почти тот же самый вопрос, что и Белоусов до этого. Но тон, интонация... Катя насторожилась, пожалуй, в этом деле, где главная подозреваемая – особа с того света, видимо, придется все больше и больше вслушиваться именно в интонации свидетелей...

Все это почувствовала и капитан Белоручка, поэтому следующий вопрос ее прозвучал немного странно, нелогично:

– Когда вы виделись с Ларисой в последний раз?

Катя затаила дыхание. Вот... вот сейчас брякнет эта брюнетка на шпильках с таким бледным, словно загримированным лицом – вчера, и тогда...

– За день до ее смерти. Я приезжала к ней на дачу в Мирное.

– Лариса тогда готовила материалы для будущего диплома?

– Мы вместе готовили и дипломы хотели вместе писать, мы же учились на одном потоке, только на разных отделениях, но это уже в последние годы.

– Вы врач?

– Да.

– И работаете сейчас по профессии? Где, в какой больнице?

Марина Тумак назвала адрес медицинского центра.

– С Ларисой вы долго были знакомы?

– Всю жизнь. Тут у вас можно курить? – Марина Тумак достала из сумки сигареты.

– Пожалуйста, – Лиля подвинула ей пепельницу. – Я читала ваши показания в деле... Вы с Ларисой познакомились...

– Нам было лет по пять, наши семьи по-соседству жили в Малаховке. Они снимали дачу... Лариса с бабушкой и... Мать ее приезжала на выходные, она тогда еще замуж не вышла за этого человека... за будущего Лариного отчима. И мы, наша семья, на дедушкиной даче – забор в забор. Вместе росли, мы и в школе одной потом оказались – в седьмой английской, здесь, в центре. Я рядом жила, а Лару во втором классе мать перевела... Ей ездить приходилось на троллейбусе, они на Трубной жили тогда и уже гораздо позже переехали на Осенний бульвар, и добираться стало очень далеко. Поэтому Лариса часто оставалась у меня дома. А на даче тоже все каникулы вместе... в девятом поехали в Питер... мой двоюродный брат, он...

– Что ваш двоюродный брат?

– Ничего, просто он нас снимал на видеокамеру в Петродворце на фоне фонтанов, я вдруг вспомнила, – Марина Тумак провела рукой по лицу. – Так, детские воспоминания... Мы очень дружили, мы всегда все очень дружили...

– А что она была за человек – Лариса? – спросила Катя. Ей показалось, что надо как-то приблизить разговор к событиям пятилетней давности.

– Очень хороший человек, – Марина ответила односложно.

– Она такая красавица, у нее были приятели-мужчины?

– Нет.

– Вас и тогда об этом спрашивали, Марина, – капитан Белоручка указала на дело. – Вы и тогда отвечали так же категорично. Но что-то не верится... Вам ли, лучшей ее подруге, не знать о ее личной жизни. Не скрывайте, пожалуйста, это очень важно.

– У нее не было никаких приятелей. Отчим... он бы не позволил ей кого-то иметь.

– Белоусов? Он что, был таким строгим отцом?

– Он ей не отец.

– А ее мать... она...

– Вы разговаривали с ней? Допрашивали ее? – спросила Марина.

– Нет.

– А почему? Вы же сказали – дело возобновлено.

– Она сейчас в монастыре. Мы должны установить сначала ее местонахождение.

– Это в Переславле-Залесском, женский Никольский монастырь.

– Вы навещали ее там?

– Я никогда ее не навещала. Она звонила мне. Сама.

– Когда она вам звонила?

– Недавно, дня три назад.

– И что она сказала?

– Мы не разговаривали, она оставила сообщение мне на мобильном.

– Может, она встревожена тем, что случилось на кладбище с могилой Ларисы? – спросила Катя.

Марина Тумак посмотрела на нее. У Кати сложилось впечатление, что вопрос ее прошел мимо... Подруга сейчас думает о чем-то совсем ином.

– Она сука рваная, а не мать.

– Как вы можете так говорить? – Катя была поражена. – Она такое горе пережила, потерю дочери...

– Гадина она, б...!

В кабинете настала мертвая тишина.

– Ладно, к этому мы потом вернемся... – Даже капитан Белоручка растерялась от этой выходки. – Когда вы виделись в последний раз с Ларисой – какой она была, не казалась ли чем-то обеспокоенной, огорченной?

– Нет, если не считать того, что она... фактически ушла из дома.

– Ушла из дома? Но она же жила на даче.

– Ну да, хоть какая-то крыша над головой. Она хотела квартиру снять, а на какие шиши... Я ей сразу предложила переехать ко мне. Я бы и раньше это ей предложила, если бы она мне только сказала. Ведь это же не тогда началось, это уже длилось столько времени... А она... ей стыдно было сказать, ведь она считала, что в семье живет, что он отец ее, она и относилась к нему, как к отцу... он же вырастил ее.

– Вы говорите о Белоусове? – спросила Катя.

– А его-то вы хоть допросили по новой?

– Да, мы его допросили, но...

– Он ее домогался, – сказала Марина. – Там, на даче, она рассказала мне все. Сказала, что он словно с ума сошел. И все это случилось не в один день, а в течение нескольких лет. Но сначала он как-то сдерживался, просто она чувствовала, что его отношение к ней изменилось. А потом... потом он будто спятил... козел вонючий... и она уехала, сбежала в Мирное. Вы про парней спрашивали, да у нее отвращение было ко всему этому именно из-за него, из-за этого скота, папаши... А мне всегда казалось, что Лара... Я ведь любила ее, как свою сестру, даже больше, чем сестру. Мы дружили, понимаете? Я бы жизнь за нее отдала. И мы... если бы вы знали, как мы все жили там, в Малаховке на даче, все же было нормально, как у нормальных людей! И вдруг... все разом лопнуло... пошло к черту...

– Лариса тогда с вами не уехала из Мирного. Почему? – спросила Катя.

– Знаете, как бывает, когда все идет к черту? Все, чем вы жили с самого детства, что ценили и любили? Она не поехала со мной, ко мне. Она хотела остаться одна, ей надо было побыть одной.

– Она любила своих родителей?

– И я любила своих. Я тогда там, в Мирном, поняла – есть такие вещи, такие сферы, где и сестра-подруга не может помочь, даже рядом побыть не может.

– В деле есть показания свидетелей, что в Мирное за несколько дней до убийства кто-то приезжал к Ларисе. У дачи видели темную иномарку.

– Я не знаю.

– Савелий Кадош – это имя вам знакомо?

– Нет, – Марина покачала головой.

– Пожалуйста, припомните... может, вы знали его по прозвищу Скорпион. Вот его фотография, взгляните.

Марина Тумак взяла снимок, распечатанный из Интернета.

– Нет, с этим человеком я никогда не встречалась.

– А Лариса?

– Нет.

«И опять все мимо цели, – подумала Катя, – хотя даже если бы она сказала, что покойная Лариса знала Скорпиона-Кадоша, что бы это дало нам сейчас для расследования?»

Странный ритуал на кладбище с принесением в жертву свиньи...

Провалившаяся могила...

Следы ДНК на трупах...

Она мертва вот уже пять лет...

Если бы подруга вот сейчас сказала, что Лариса знала Скорпиона, как бы это повлияло на процесс расследования убийств на бульваре? Куда бы мы зашли с такой вот версией?

– Лариса была религиозным человеком? – спросила Лиля.

– Да нет, иногда на Пасху в церковь ходили, как все, больше ради любопытства.

– Может, она Библию читала, Евангелие, послания апостолов?

О чем Лилька ее спрашивает, куда она клонит, неужели...

– Нет, она всем этим мало интересовалась.

– Но мать ее, Галина Белоусова, ушла в монастырь.

Марина Тумак вскинула голову, в глазах ее вновь вспыхнул мрачный огонь. Но на этот раз она сдержалась, не промолвила ни слова.

– Вы кого-нибудь подозреваете в смерти Ларисы? – спросила Лиля.

– Пять лет прошло.

– Мы возобновили дело. Я читала ваши показания в прокуратуре. Вы интересовались... нет, даже настаивали на самом тщательном осмотре места происшествия.

– А что я еще могла сказать... всем известно, что убийцу можно найти только по уликам, по следам, которые он оставляет. Но за пять лет вы так никого и не нашли. Чем вы занимались все это время? Даже мать ее не удосужились допросить. Тот следователь в прокуратуре, он же, как только узнал, что Белоусов в Верховном суде, он лишь одного его и слушал, действовал по его указке!

– Там много версий проверялось, большая работа была проделана, – Катя не могла не заступиться за родной областной Главк.

– Да бросьте! Я вам не верю. Как узнали, что он судья, все сразу стало по-другому... А потом, когда его большим начальником сделали... Никто уже и не возникал, все в тряпку молчали. Через полгода вообще все заглохло. Меня ни разу больше не вызвали, плевать стало на все наши показания!

– Зачем вы так говорите, вы же не знаете, какая работа была проделана, сколько версий... сколько подозреваемых по этому делу проверили.

– Я так понимаю, Марина, что вы, учитывая то, что нам здесь сегодня поведали о гражданине Белоусове, именно его подозреваете в убийстве Ларисы, – сказала Лиля. – Но вполне достоверно установлено, что он приехал на дачу с женой. Они вместе туда приехали на машине, вдвоем, понимаете? И ваша подруга к тому времени была уже мертва.

– А у вас есть этому свидетели? – резко, зло спросила Марина. – У вас есть этому другие свидетели, кроме них?

ГЛАВА 33

БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ

Едва солнце село за лесом в тучу, начался дождь. Капли барабанили по листьям, по кладбищенской стене из красного кирпича ритмично и дробно.

Сырой сумрак сменила тьма, насквозь пропитанная дождем.

По дорожке, посыпанной гравием...

По тропинке, заросшей лопухами...

По низким металлическим оградам, о которые так легко споткнуться...

По стволу старой липы, что видела и знала...

Били, стучали, дробились прозрачные капли – сверху, с небес.

А луна...

Ее не было там, наверху. Может, она стеснялась, или боялась, или просто не хотела... У ночного светила свои прихоти и капризы. Мало радости светить в полную силу серебряного диска своего на кладбище, где по ночам нет никого, где никто не взглянет вверх, не восхитится красотой. Где только земля, прах и мрамор...

Расколовшуюся плиту с фамилией и датой так пока никто и не убрал. Плита все еще стояла, прислоненная к стволу дерева. И сломанный крест еще не отвезли на тракторе в гранитную мастерскую. Надо было по поводу всего этого распорядиться хозяину участка, где находилась могила, но хозяин пока так и не приехал. И больше не звонил.

Видимо, был занят...

Чем-то очень, очень занят...

Зловонную яму у стены уже засыпали и утрамбовали. Гниющую свиную тушу достали. Могильщики сожгли ее на костре за пределами кладбища на пустыре у леса. Странное это было зрелище. Плеснули бензином из канистры, бросили спичку...

Пламя полыхнуло.

Все стояли вокруг, переминались с ноги на ногу, молчали.

Но ушли лишь тогда, когда убедились, что последний уголек погребального костра догорел.

Было ли то завершением обряда?

Об этом никто не говорил. Да могильщики ничего такого и не знали.

Было лишь замечено: пока на пустыре полыхал костер, в кладбищенской часовне в неурочный час молился священник. А на закате он обошел все кладбище с кадилом. И сам лично проверил – заперта ли калитка, выходящая к лесу.

Потом полил дождь.

А луна...

Она появилась на небе в полночь, когда небо очистилось. Над Москвой, над бульварами, соперничая светом с городскими фонарями и огнями рекламы.

По Гоголевскому бульвару проносились редкие машины, а на темных аллеях, несмотря на поздний час, снова собралась молодежь. Всем было интересно. И каждый косился по сторонам – а вдруг.... вдруг тот, кто убивает, снова здесь? Вдруг он, она, оно явилось... Пришло...

На Тверском в полночь рвались петарды – шло закрытие Московского кинофестиваля.

По аллее Страстного ползли враскачку два пьяных бомжа. И все никак, никак, никак не могли выбрать скамейку, где завалиться спать.

На Осеннем бульваре на мокром от дождя асфальте столкнулись на перекрестке две машины.

На Зубовском стеклянный аквариум нового бизнес-центра был снова темен и пуст.

Темен и пуст...

Как и все...

По ночам при луне лучше сидеть дома, чем бродить...

И ответы на вопросы лучше искать днем, когда светит солнце, потому что луна по природе своей не любит вопросов. Она уклоняется, тускнеет, а в конце просто ускользает за тучу, оставляя тех, кто идет в неурочный час по бульварной аллее, наедине с тьмой.

ГЛАВА 34

ДОПРОС

С допросом матери Ларисы, Галины Белоусовой, тянуть было нельзя. Однако немало времени потребовалось на уточнение через епархию показаний свидетельницы Тумак о ее местонахождении в Никольском женском монастыре.

В результате в Переславль-Залесский на следующий день отправилась сводная оперативная группа из числа сотрудников МУРа и подмосковного уголовного розыска. Катя присоединилась к коллегам – хоть и далеко, а такую поездку проворонить – потом себе не простишь.

– Ну, посмотрим, что скажет мать, – Лиля Белоручка всю дорогу в оперативной машине дымила как паровоз. – На муженька ее, судью, Тумак вон какую бочку катит. Она насчет него и на первых допросах, пять лет назад, в выражениях не стеснялась – все есть в деле.

– Если в их семье сложилась такая ненормальная ситуация, повод для убийства у него имелся – ревность, или он ее изнасиловал, а потом убил. Нет, про изнасилование в заключении экспертизы ничего не сказано. – Катя смотрела, как за окном машины мелькают поля, леса, перелески.

– В прокуратуре тоже не дураки тогда сидели и ваши опера работали, там вот такая пачка допросов знакомых семьи Белоусовых. И все сплошь уважаемые люди: генерал с женой, бывший замминистра юстиции с женой, завотделом администрации области и так далее, вплоть до одного космонавта. И все в один голос твердили, какая это хорошая, благополучная семья и какой Белоусов был для Ларисы отчим – «лучше отца». И кому верить? А на Тумак в деле справка ОРД пятилетней давности, якобы посещала клубы, где собираются геи и лесбиянки... Чушь собачья, как будто это как-то влияет на правдивость ее показаний, хотя... впечатление уже тогда пытались создать, что она к убитой неровно дышала. У нас ведь все сразу оболгать готовы, даже дружбу самую чистую.

– Тумак обвинила Белоусова в том, что он пытался на ход расследования повлиять, да и нам с тобой показалось, что он не обрадовался, когда дело возобновили.

– Да нет, он лишь категорически возражал против допроса жены, объясняя это плохим состоянием ее здоровья. Там куча справок от врачей. А потом, когда она очутилась в монастыре, вообще стала для допросов недоступна. А насчет всего остального... Белоусов тогда на каждом допросе твердил: «Как можно скорее найдите убийцу».

«И правда, чему и кому верить?» – подумала Катя.

– И все же это наша недоработка, – она вздохнула, – что Галину Белоусову не допросили сразу. Прокол, да еще какой.

– Она без памяти упала там, на месте убийства, когда дочь мертвой увидела. В деле показания врачей «Скорой» – когда привели Белоусову в чувство, все никак не могли ее от трупа оторвать, она словно с ума сошла в одночасье. Сколько экспертиз проводили – результат один, полно родственных ДНК, мать, что называется, все собой перекрыла, все следы. Так бывает. Видимо, у убийцы тесного контакта с жертвой не было, когда он удары ей наносил. Либо просто повезло ему, либо опытный, сволочь.

– А какая информация из епархии пришла?

– Да никакой особо – подтверждают, что она в монастыре, что постриг приняла пять лет назад. Из нашего ОВИРа справка – ей загранпаспорт нового образца выдавался с «биометрикой» для поездок в Европу и Америку, в Риме она находилась несколько месяцев.

– Не хило для сумасшедшей, – усмехнулась Катя. – Слушай, Лиль, а можно я тебя об одной вещи спрошу? У нас же записки убийцы на руках. А о графологической экспертизе одни лишь разговоры. Отчего ты у Белоусова не попросила образцы почерка... Нет, не его. ЕЕ! Наверняка у них дома остались – лекции ее, записи какие-то... письма...

Капитан Белоручка ничего не ответила.

– Время еще этой экспертизе не пришло? Так, что ли? – Катя ждала ответа – тщетно. – ДНК на трупах ее. А потом вдруг окажется, что и писала тоже она. Ты этих выводов боишься?

– А что мы с этими выводами делать будем? Куда мы пойдем? Куда сунемся с такими выводами?

И правда... Истинная правда... Куда? Где тот суд, который примет такие вот доказательства вины?

– А что еще в деле? – после долгой паузы спросила Катя. – Ты человек ведь опытный, и глаз у тебя свежий.

– Там большая переписка с центральной криминалистической лабораторией – куча рапортов с их стороны с требованием предоставить материалы для исследования. Когда выяснилось, что «мать все собой перекрыла», естественно, они хотели получить образцы ее крови напрямую. Их тоже можно понять, они свою работу должны были выполнить. Бомбардировали прокуратуру запросами. Обычно наоборот бывает, это мы их все теребим, торопим.

Да, торопим, когда нам кажется, что результаты экспертизы станут тем самым последним и решающим доказательством. И вот сейчас оно у нас есть. Мы знаем имя убийцы. И что, что, что это нам дает?!

Дорога казалась долгой, нескончаемой, а потом вдруг городок Переславль-Залесский возник из-за поворота внезапно, когда уже усталость и апатия начали одолевать. И что-то там синело вдали – большая вода...

В городском отделе милиции опергруппу встретили местные коллеги во главе с начальником, что называется, с хлебом-солью, если вы, конечно, правда по возобновленному делу, а не с тайной подковерной министерской проверкой.

Капитан Белоручка быстро коллег успокоила, и в Никольский монастырь двинули уже целой представительной кавалькадой – для солидности.

По дороге видели озеро и Александрову гору, старинные соборы и маленькую уютную площадь, мощенную булыжником. И вот наконец автостоянка с многочисленными туристическими автобусами и ворота Никольского монастыря. Он выглядел каким-то веселеньким, этот монастырь, снаружи – крашеный и яркий, как пасхальное яйцо. И совсем не походил на скорбное убежище.

– Маковки да луковки, – хмыкнула Лиля, когда вся представительная процессия втянулась в ворота. – И цветочков натыркали... Смотри, смотри, монашки все молоденькие. Нет, вон и бабулька, значит, разные они тут. Ну никогда вот этого не понимала. Чтобы сейчас, в наше время, в монастыре запереться. Скукотища же тут!

– Ну да, ни тебе Интернета, ни фильмов в формате 3D, – Катя хотела съязвить, но простодушный коллега-абориген не понял шутки.

– Интернет у них есть, даже сайт свой ведут, – возразил он, – есть очень образованные дамочки среди сестер – кандидаты наук, учительницы, врачих много. Они тут больницу открыли, и городских тоже лечат, не только своих, церковных.

– И все равно, – Лиля уже шептала на ухо Кате. – Вон идут, глянь, девчонки совсем. С таких-то лет в келью запирать себя. Ладно наша Белоусова – у этой горе какое, а эти... Чего ж раньше времени в старух превращаться, отказывать себе во всем – ни детей, ни мужика.

– Каждый сам выбирает, как жизнь строить, – ответила Катя. Но и ей молодые монашки в черном показались грустными, почти призрачными существами. Странно они смотрелись на фоне веселеньких стен и яркой новой краски церковных фасадов – тени полуденные, что-то болезненное, щемящее сердце. Хотелось все изменить: пусть фасады и стены будут мрачными, а лица, одежда – полные красок, живого огня. Но, видимо, в монастыре такие метаморфозы были невозможны. Здешний порядок надо принимать таким, каков он есть.

– Это вы из милиции? Матушка настоятельница ваш ждет, прошу вот сюда по лестнице, – голосок встречавшей монахини тоненький, как у москита.

Кабинет... нет, келья, а может, приемная – Катя не знала точно, как назвать помещение, где приняла их мать настоятельница, однако выглядело оно вполне современным – без излишеств, но и без аскетизма. Компьютер, кожаное кресло, буйная комнатная растительность на широком подоконнике, иконы на стенах.

– Здравствуйте, присаживайтесь, нам звонили из Москвы, так в чем дело? – Матушка спрашивала спокойно, но за напускным, хорошо натренированным спокойствием явно ощущалось напряжение и чисто женское любопытство.

Капитан Белоручка изложила суть вопроса – так и так.

– Сестра Галина действительно находится у нас. Она очень больна, лежит в нашей больнице в кардиологии. Она перенесла инфаркт, и боюсь, что любые разговоры для нее сейчас невозможны, – сказала настоятельница.

– Мы зададим ей всего несколько вопросов. Дело об убийстве ее дочери возобновлено. И нам необходимо ее допросить.

– Я слышала о том, что у нее в семье произошла трагедия. Но, боюсь, в нынешнем ее состоянии она не сможет с вами говорить.

– Неужели она так плоха? – спросила Лиля.

– Мы делали все возможное, и сейчас состояние здоровья ее улучшилось. У нас тут опытные врачи и сестры, но... Вы можете взволновать ее своими вопросами, и тогда все наши усилия, все лечение пойдет насмарку. Я не могу этого допустить.

– В Москве произошли убийства, и они напрямую связаны с трагедией, которая случилась с ее дочерью. Мы ехали сюда к вам полдня. И мы не можем вот так развернуться и отправиться назад, когда вы говорите «я не могу этого допустить».

– Я все понимаю, у вас служба, – тон настоятельницы делался все более плавным, вязким, гипнотизирующим. – Но и вы нас должны понять. Сестра Галина нуждается в покое – нуждается сейчас, быть может, даже больше, чем когда-либо. После того, что с ней произошло...

– Но ведь минуло уже пять лет.

– Нет, я имею в виду то, что случилось совсем недавно – месяц назад, когда на нее было совершено нападение.

– Нападение? Когда? Где?

– А вы разве ничего об этом не знаете? – удивилась настоятельница. – Я вот тоже все изумлялась – как это такой вопиющий случай прошел практически без всякой реакции со стороны правоохранительных органов. Неважно, что это случилось за границей, но она же пострадала – слава богу, ее не убили, но ведь она в результате стресса от разрыва сердца едва не умерла! А от властей никакой реакции. Заботу, чуткость проявили – сюда к нам аж на вертолете доставили и звонили потом из Москвы из разных учреждений, справлялись о самочувствии. Но конкретно-то по тому нападению ничего сделано не было.

– Пожалуйста, расскажите, что произошло? – не выдержала Катя.

– Я сама не знаю. Это надо спрашивать не меня, а наше представительство в Риме. Сестра Галина находилась там по делам международного отдела патриархии. Я знаю, что она посещала святые места, в том числе и римские катакомбы. И там на нее было совершено нападение – кто-то пытался ее задушить. Господи боже, да когда ее к нам сюда на вертолете МЧС доставили, у нее на шее все еще такие кровоподтеки были страшные, словно ее обручем железным давили...

– Ее пытались задушить?

– Да! И где – в катакомбах, где похоронено столько святых и мучеников, одинаково почитаемых всем христианским миром. У нас слухи ходили – убийцу там кто-то спугнул. Но бедная наша сестра Галина так испугалась, что сердце ее не выдержало. Слишком много испытаний... слишком уж много.

– Простите, но в таком случае нам просто необходимо увидеться с сестрой Галиной, – сказала Лиля. – Вот, пожалуйста, у нас тут бумага на ваше имя...

Это был «ход конем» – сопроводительное письмо с подписью кого-то (Катя не стала проявлять любопытство, от кого именно МУР добыл такую нужную бумажку и чьей весомой подписью заручился).

Настоятельница молча прочла документ. Поджала губы.

– Тут сказано, что я обязана оказать вам полное содействие, – она отложила бумагу, сняла очки. – Хорошо, в таком случае можете пройти в кардиологию. Сестра Ефимия вас проводит. Но вынуждена вас разочаровать. Сестра Галина все равно ничего не скажет вам. Ничего такого, что вы от нее ждете.

– Это почему же она нам ничего не скажет? Это смотря как и про что спрашивать, – хмыкнула капитан Белоручка, когда уже покинули приемную и шли по дорожке вдоль клумб. Сестра Ефимия – щуплая, веснушчатая – семенила впереди.

– Вы с ней поосторожнее будьте, – сказала она. – Больная она, конечно, страстотерпица, но... бесы-то, они как вирусы липучие... с больным им легче справиться, чем со здоровым.

– Вы о чем, простите? Какие еще бесы?

– Те, имя которым – легион, – сестра Ефимия отчего-то хихикнула. – Наши сестры, что дежурили по ночам в кардиологии, зря болтать не будут.

– О чем болтать?

– Так, о разном... Прежде по одной дежурили, а теперь только по две соглашаются. И больных из города мы сейчас практически перестали принимать, а раньше все отделение полнехонько было. А теперь не можем себе такого позволить. А все из-за нее.

– Вы объяснить толком не можете?

– Нет, толком, – сестра Ефимия покачала головой, – увы, не могу. Уж как есть, так и объясняю. Ибо, как сказано апостолом Павлом «не хочу оставить вас, братия, в неведении о тайне сей».

– А где это сказано апостолом? – спросила Катя.

– А в его Послании к Римлянам. К вечным язычникам... К таким же вот, как вы, – кто в святой женский монастырь как на дискотеку вырядились – в джинсах протертых да простоволосые, тьфу, прости меня господи!

Это был меткий упрек. И одновременно – было ли то простое совпадение... Эта цитата...

– Вот наша больница. Сестра Софья, принимай гостей незваных!

И правда... самая обычная больница. К чести монахинь Никольского монастыря, все в этой больнице сверкало чистотой.

– Она бодрствует, она вообще сейчас практически не спит, – сообщила сестра Софья, вышедшая встречать опергруппу. – Вот ее палата.

Перед тем как войти, Лиля Белоручка тихо переговорила с экспертом Сиваковым, и тот направился вместе с сестрой Ефимией в лабораторию для анализов.

– Постараемся выполнить запросы пятилетней давности, те, что в деле, – пояснила Лиля. – Они ж кровь у нее тут на анализ берут, так пусть поделятся.

Белая дверь, белая палата. Большое окно, открытое настежь. Ни дуновения из этого окна – духота. И особый тяжелый больничный запах, как в палатах лежачих. Но здешняя пациентка вовсе не лежачая, она...

– Господь всемилостивый, да где же она? Где сестра Галина?!

Палата была пустой, постель смятой – сбитые, скомканные простыни, истерзанная подушка. Сестры монахини сразу же ринулись к открытому окну – первый ведь этаж, а там двор монастырский, сад, огороды...

А Катя... было такое ощущение, что сзади к затылку кто-то приложил горячие угли, прижал к коже, обжигая... Катя обернулась: за дверью, прислонившись спиной к стене, стояла растрепанная полная женщина. В руке сверкнул шприц, который она держала как нож, явно намереваясь обороняться. И этим вот шприцем она молча, молниеносно попыталась нанести Кате удар...

Лишь каким-то чудом Катина реакция оказалась быстрее. Никто ничего не понял – сотрудники опергруппы еще и войти-то в палату не успели. Катя рванула дверь палаты и заслонилась ею, как щитом.

А-а-а-а-а-а-а-ааааа!!!

Прижатая снова к стене дверью, сестра Галина орала так, что у них едва не лопнули барабанные перепонки, чтобы вырвать у нее шприц, пришлось навалиться всем – и монахиням, и операм.

– Господь всемогущий, ей снова чудится, что она... Она здесь!

– Кто – она?

– Да дочь ее покойная! Мерещится ей она, мол, все приходит, с собой туда забрать хочет!

– Куда – туда?

– Осторожнее, не пораньте ее! Сестра, ну успокойтесь вы... Это же мы, вы же нас знаете... это вот сестра Ефимия, а эти люди из милиции, приехали поговорить с вами...

– Ох, не надо было вас сюда пускать! Видите, что вы наделали? А у нее инфаркт!

– У нее психоз маниакальный, а не инфаркт!

– Выйдите вон! Я говорю, вон отсюда немедленно! Не понимаете, что ли, что это она на вас так неадекватно среагировала!

Катя... оглушенная, обалдевшая, испуганная, с трудом поняла, что это ей с перекошенным лицом кричит кроткая сестра Софья.

– Давай отсюда, Кать, ну, пожалуйста, без разговоров, может, удастся еще в чувство ее привести. – Капитан Белоручка быстро и весьма бесцеремонно вытолкала Катю за дверь в коридор.

Катя без сил опустилась на кожаную банкетку. Сердце ее колотилось.

Как же так? Что же, теперь она так ничего и не узнает, ничего и не услышит? Каким жутким взглядом она смотрела на нее из-за двери, намереваясь ударить. Что ей привиделось?

Кого она так боялась на самом деле?

Прошло полчаса. Там, в палате, все затихло, но никто не выходил. Потом из больничной лаборатории вернулся эксперт Сиваков. И тоже сел на банкетку. Стены тут были тонкие, наверное, он все слышал, потому-то и не стал задавать вопросов. Достал из внутреннего кармана пиджака фляжку, отвинтил пробку-стакашек.

– Глотнешь?

Катя покачала головой – нет.

Эксперт Сиваков пригубил сам.

– Чтоб я еще с таким поганым делом связался… – буркнул он. – А мы ж в нем увязли... как в тине. То ли еще будет, чует мое сердце...

Прошло еще полчаса. А потом еще час.

Катя устала сидеть и вышла на монастырский двор. Туристы давно уже покинули его, и все автобусы уехали. Смеркалось. Ласточки, пища, чертили вечернее небо. И свежо и пряно пахли левкои на клумбах.

Отчего-то хотелось выйти за ворота и брести, брести, куда глаза глядят, может, туда – к большой воде, к Плещееву озеру, окунуться в него, как в купель, чтобы смыть с себя...

Как же она страшно смотрела, сжимая свой шприц...

Такое ощущение, что... Ей не впервой убивать...

Уже почти совсем стемнело, когда опергруппа покинула больничную палату.

– Ну что, соколики, приуныли? – спросил коллег эксперт Сиваков.

– Дурдом, зря только ехали, бензин жгли, – ответил один из сыщиков.

– Ну что там было? Сказала она вам хоть что-нибудь? – спросила Катя.

– Я все гадаю, что за представление она нам устроила, – Лиля достала из сумки влажные салфетки и вытерла вспотевшее лицо. – Вкололи ей что-то, и вроде успокоилась она, вроде как очнулась... Вроде и не помнит – минутное, мол, помрачение рассудка... Монашки, конечно, поверили... А мы... Знаешь, я там не столько спрашивала ее – в основном ребята вопросы задавали, сколько наблюдала. Жох она баба, вот что я скажу. И раньше жох была, и сейчас в монашенстве своем такой и осталась.

– Как это жох? – спросила Катя.

– Умная чересчур, хитрая. Я про нее в показаниях читала – она больше четверти века на госслужбе, где только не работала, связи везде имела. И тут в монашестве – горе горем, а сразу в международный отдел патриархии устроилась. А теперь припадочную из себя корчит.

– Они говорят – у нее видения, кошмары.

– Это они говорят, они тут, наверное, всему верят, так уж жизнь монастырская устроена, верить во все.

– А что она сказала?

– В целом подтвердила показания мужа пятилетней давности, но скупо, коротко. Ощущение, что это некогда твердо выученный и хорошо усвоенный урок, – Лиля смотрела на окна больницы, где уже зажегся свет.

– Что она говорила о Ларисе?

– Что она вырастила ее. Дала образование.

– И все? И только?

– И только.

– А о недавнем нападении? Она помнит подробности?

– Она сказала, что помнит лишь римские катакомбы, где она почти ежедневно молилась на могиле какого-то святого... я там записала.

– А сам момент нападения? Кто на нее напал?

– Я задала этот вопрос. Знаешь, что она спросила в ответ? Есть ли у меня семья.

– А при чем тут это?

– Потом сказала, что умереть от чужой руки внезапно несравнимо легче, чем...

– Чем что? – Катя насторожилась. – Чем что?

– Чем ждать вот так, каждую ночь, смерти на больничной койке.

– А о муже, о Белоусове, вы ее спрашивали?

– Она сказала, что всегда любила только его. И, знаешь, в этот момент она мне искренней показалась. А весь наш остальной разговор был либо фальшью, либо бредом.

Ей снова чудится, что она здесь... Ее мертвая дочь за ней по ночам приходит...

– Лиль, а может, и правда у нее с рассудком не все в порядке? Ты ее глаз не видела, когда она на меня бросилась... совершенно безумный взгляд.

– Видела я ее глаза.

На монастырском дворе зажглись фонари, заскрипели ворота – на ночь их всегда запирали. Несколько монахинь вышли из Никольского собора и направились прямиком к зданию больницы – ночная дежурная смена вместо сестры Ефимии и сестры Софьи.

– Нет, тут мы пока концов не найдем, – ответила Лиля. – Если и есть концы... реальные концы, а не потусторонние сказки, то они... они там, не здесь.

Где там?

Где здесь?

Где?

ГЛАВА 35

«ПРЕСТУПЛЕНИЕМ ОДНОГО...»

Дорога назад была длинной, как жизнь. Катя тщетно крепилась – лес, лес, лес, лес... Огни, огни, огни... И все мимо, мимо. Вихрем несутся куда-то, а машина стоит на шоссе. Им только кажется, что они едут, возвращаются домой. Это все только кажется...

Тени, тени, одетые в монашеские балахоны...

Все цветы на клумбах завяли...

И монастырская больница отныне не принимает больше больных...

Тут сказано, что я обязана оказывать вам содействие...

Но я не могу...

И даже если там, на кладбище у могилы, принесли жертву и напоили землю кровью...

Всю землю кровью...

И аллеи...

Прямые как стрелы аллеи бульваров...

Все равно...

Кровь ничего не значит...

Это просто побочный продукт...

Годный на экспертизу...

Но не дающий ответа...

Привета...

С того и с этого света...

– Катя, очнись!

Катя открыла глаза – огни, уже Москва? Новый Арбат, золотая корона, пурпурный всплеск – это реклама...

Темной ночью в глухой час мы вернулись домой...

В дежурной машине трещала рация, и Лилька трясла ее за плечо:

– Катя, очнись! Только что дежурный по городу передал, мы едем прямо туда!

– Что? – Катя стряхнула с себя остатки этого тягучего, как патока, морока – полусна-полузабытья.

– Труп женщины в Соймоновском проезде. Да очнись ты! Это практически там же... Это ж продолжение Гоголевского, только с другой стороны, бульвар у набережной. Там на месте опергруппа Центрального округа начала работать.

Виктор Петрович, это я... Мы уже подъезжаем, осмотр без нас не начинайте! – Лиля почти кричала в мобильный, словно там, на том конце, собрались глухие или же такие вот сонные. – Но у меня к вам сразу поручение – пленки со всех камер во всем прилегающем квартале – «Кропоткинская», Пречистенская площадь, Соймоновский и, конечно же, Гоголевский бульвар от Старого Арбата. Изымайте тотчас, сажайте двух сотрудников за компьютеры и немедленно начинайте отсматривать все подряд, без исключения.

Соймоновский проезд является, по сути, окончанием Бульварного кольца со стороны Москвы-реки и храма Христа Спасителя. В этот предрассветный час (без четверти три) он был темен и только сполохи милицейских маяков, только карманные фонари оперативников загорались то тут, то там – под липами на аллее.

А луна...

Она висела над набережной, как зеленый шар. И Кате показалось, что никогда прежде она не видала тут, в городе, такой полновесной, такой щедрой, такой безмятежной...

– Задушили, так же, как и тех...

– Раны на лице наносились уже после смерти – тот же почерк.

– Поза неестественная... убийца ее руки изуродовал... На правой руке удалены большой палец, безымянный и мизинец. Два оставшихся скрещены. Знак такой, словно...

– Так делают, когда намеренно лгут. Скрещивают пальцы, – хрипло сказала капитан Белоручка.

Они с Катей были на месте, уже в самом эпицентре – на аллее Соймоновского проезда: справа белела громада храма, впереди горели огни станции метро «Кропоткинская», и только здесь, на бульваре...

Жертва – молодая и темноволосая, большего о ней Катя сказать не могла – лицо было все в крови, вместо глаз – черные ямы. Из одежды – модные босоножки-«гладиаторы», топ и джинсовая мини-юбка.

– Сумку, как и тогда, не взяли. Вот ее портмоне, кредитки, а вот водительские права на имя Величко Кристины, тут еще пропуск на работу в редакцию.

Вот и окончилась римская дорога...

Пыльная буря из Африки...

Пиния у обочины...

Там, под землей, испугалась смерти, а здесь, на бульваре, успела ли испугаться, понять?

Нет, ничего такого они, опергруппа, о жертве не подумали, они просто не знали.

Они думали о другом.

– Текст есть? – спросила Лиля.

– Вот. Фактура бумаги та же.

Записку эксперты уже упаковали в пластик. Но текст при свете карманных фонарей читался четко:

«ПРЕСТУПЛЕНИЕМ ОДНОГО ПОДВЕРГЛИСЬ СМЕРТИ МНОГИЕ».

– Это уже не просто цитата, это уже что-то вроде прямого пояснения, – Лиля вернула записку эксперту. – Слепые, глухие, да еще и лгут... Знают правду и лгут.

– Об убийстве Ларисы Белоусовой? – спросила Катя. – А что с уликами, с биоматериалом для экспертизы?

– И тут тоже хватит с лихвой, – ответил старший эксперт из группы Центрального округа. Они вместе с Сиваковым уже приступили к изъятию.

– Когда ее убили? – спросила Катя.

– Не более полутора часов назад.

– На нее напали здесь, на аллее?

Но ответить эксперт не успел: со стороны мобильной кримлаборатории, припаркованной напротив японского ресторана, посигналили фонарем. В машине сразу на двух ноутбуках сыщики отсматривали пленки уличных камер.

– Вот здесь запись суточной давности. Очень похожа на нашу потерпевшую. Пленка с камеры из Колымажного переулка.

– Да, вроде она, выходит из машины у ресторана «Беллецца», – сказала Лиля. – Кать, а этого узнаешь, кто рядом с ней? Под руку ее держит.

На брюнетке, запечатленной на пленке, были те же самые босоножки-«гладиаторы». Вот она обернулась и посмотрела прямо в камеру – атласная челка до самых бровей, весьма снисходительная улыбка, когда она обращалась к своему спутнику. А спутником был не кто иной, как Глеб Сергеевич Белоусов.

Глаза Кати застлала пелена. Судья... отчим... Неужели он и вправду...

– Тут еще одна пленка, уже сегодняшняя – время двенадцать двадцать две, самый полдень. Узнаете машину, Лиля Ивановна? На прошлых записях камер она уже мелькала.

На новой пленке машина «Порше» – кабриолет с открытым верхом. Тот самый, который Катя видела в ночь убийства Колобердяева, тот самый, что действительно мелькал потом – «Порше», принадлежавший Кадошу-Скорпиону. Он сам сидел за рулем, а потерпевшая Кристина Величко была рядом с ним. Они ехали вдоль Гоголевского бульвара как раз по направлению к Соймоновскому проезду – ехали медленно в потоке машин, все вниз, вниз по бульвару и...

– Вот остановились на углу, тип их какой-то встречает...

– Ба, да это администратор театра Мартов, – Лиля не сводила глаз с экрана ноутбука. – Идут в эту, как ее... в артель театральную, внутрь, а тут что же – похоронный автобус?

– Да, вот он во внутренний двор театра заезжает, больше, к сожалению, ничего – там камер нет.

– Театр проверили?

– Там все закрыто – три часа ночи уже, а у них теперь и охранника нет…

– Ну и с кого ты начнешь? – тихо спросила Катя Лилю. – С судьи или с колдуна?

– С экспертизы ДНК, но ее ждать примерно сутки, – капитан Белоручка глянула на часы. – А мне утром начальнику Главка докладывать первые результаты по горячим следам. Так... клуб этот ночной его, гадюшник... Он практически тут за углом – «Яма», они там гужуются от заката до рассвета. Если Скорпион там, то... ему придется объяснить нам, как труп той, с которой он встречался днем здесь, на бульваре, оказался ночью тут же, на бульваре, в таком вот... виде, с таким вот посланием... Может, он нам и главу этого послания назовет, и стих? И про кладбище пусть расскажет, про ритуал, что они там проводили... на ее могиле.

– Ее могила была рядом, – сказала Катя.

– Ладно, пускай рядом... Я звоню в ОМОН, вызываю подкрепление, своими силами нам в этой чертовой «Яме» не обойтись.

ГЛАВА 36

ПРАЧЕЧНАЯ НА ДОМУ

Где-то далеко-далеко монастырский колокол прозвонил три раза – за лесами, за морями, за той Александровой горой. А может, то отбили время куранты. Или это таймер сработал...

Таймер в стиральной машине, включенной на кухне в такой неурочный час.

В комнате с эркером на площади Гагарина, где когда-то стоял праздничный стол, где шумели гости, говорили тосты, хлопая пробками от шампанского, затаилась тишина. Горела лишь одна настольная лампа у дивана. И в ее свете личики кукол, с давних времен сидевшие наверху, на шкафу, застыли в немом ожидании. Куклы в костюмах народов СССР, запылившихся от времени, – кукла-украинка, кукла-узбечка, кукла-молдаванин в крохотной бараньей папахе...

Все путем, все путем...

Все путем тут было когда-то...

А теперь вот – пыль, пыль, пыль... Молодая хозяйка в делах, в разъездах, молодой хозяин, точнее, близкий ее друг...

Дмитрий Федченко был на кухне. Стоял перед стиральной машиной и загружал в нее новую порцию белья. Брюки, футболка, ветровка... Что за надобность так срочно стирать белье в три часа ночи?

Ничего, ничего... Все путем...

На то и придуманы стиральные машины, чтобы вот так облегчать людям жизнь.

И что такое три часа ночи для человека, который привык...

Загрузив машину, Дмитрий Федченко пошел в ванную. Зашумела вода. Он встал под душ.

Сквозь полиэтиленовый занавес была видна лишь его тень – темный силуэт на фоне белого кафеля.

Шумела вода...

Он что-то напевал...

Если бы куклы могли, они давно бы слезли со шкафа и подкрались к двери, чтобы послушать. О чем он там поет – этот парень? В прошлом – талантливый эксперт-криминалист, а ныне...

Офисный клерк, каких тысячи, тысячи в миллионном городе.

В стиральной машине крутилось белье.

Ночь – чем не время для стирки, если днем, утром, вечером на это просто не хватает времени.

Времени нет...

На что же оно тратится?

Я люблю вас...

Я люблю вас... Лиля... Как одна безумная душа...

Это не Ленский и не Лемешев поет, это он... там...

Еще любить осуждена...

Крутится белье в стиральной машине в пышной мыльной пене...

Колокол ночной звонит в старом монастыре – за озером, у Александровой горы – оттуда все уехали, так ничего и не узнав.

От Старого Арбата к Гоголевскому бульвару, к Чертольскому переулку, где расположен известный в определенных кругах ночной клуб «Яма», уже спешат машины с ОМОНом.

Я люблю вас... Я люблю вас, Лиля, как одна безумная душа...

В стиральной машине снова сработал таймер. Его услышали только куклы.

Перезагрузка...

Новый этап...

Нет ничего проще, чем покончить с грязным, запачканным бельем, когда ты один дома ночью, когда рядом с тобой никого нет.

ГЛАВА 37

ПОБЕЖДЕННЫЕ ГОТЫ

В половине пятого утра клуб «Яма» в Чертольском переулке (до которого и вправду было рукой подать), окруженный бронированным ОМОНом, показался Кате этакой наглухо задраенной коробочкой – без окон без дверей, полна горница людей.

Нет, окна в этом двухэтажном особняке, конечно, имелись, но их прикрывали железные ставни, дверь... В нее сначала вежливо постучали – начальник УВД Центрального округа, командир столичного ОМОНа и капитан Белоручка, затеявшая весь этот сыр-бор-штурм.

– Откройте, милиция!

Но дверь не открыли. Напротив, внутри стали слышны какие-то глухие раскаты – то ли врубили рок на полную мощность, то ли забили в барабаны.

– У нас в оперативных сводках это часто мелькает – в основном готы тут собираются на вечеринки, молодежь зеленая, но бывают люди и посерьезнее, машины порой с такими номерами по окрестным переулкам припаркованы, – начальник УВД Центрального округа прищурился. – А вы уверены, Лиля Ивановна, что штурм – это именно то, что сейчас нужно, что это поможет раскрыть убийство.

– Третье убийство в вашем округе, – поправила его Лиля Белоручка и повернулась к командиру ОМОНа. – Ну что ж, с богом!

– Ломайте дверь!

Команда прозвучала и... в железную дверь «Ямы» бухнули штурмовые кувалды.

Катя закрыла уши ладонями. Не открывают готы... а это может означать лишь одно, что... что самый главный гот или как его... маг, жрец, Скорпион – там, внутри.

Сделал дело... там, на бульваре, сделал дело и гуляй теперь смело, но... Судя по данным экспертизы ДНК, двух первых убийств Скорпион-Кадош не совершал. И если это же выяснится и по поводу убийства Кристины Величко...

Пока ждали ОМОН, времени зря не теряли.

– Вот данные из Интернета, сейчас скачали, она известная дамочка в столице была, – оперативники, сидя в дежурной машине, вовсю шуровали в Сети. – Вот тут про нее сколько всего. «Модный гуру», самый популярный блог об уличной моде... Вот ее снимки, тусовалась она весьма активно, а вот реклама журнала, где она писала о моде... Вот самые последние записи в блоге – Миланская неделя моды... И вот еще «римские каникулы»... Тут модная фотосессия выложена целиком. Место съемки – римские катакомбы... Модель в платье от Dior и...

– Они фотографировали в римских катакомбах? Когда? – Кате отчего-то показалось это важным – слух зацепило... необычное какое место для модной фотосессии. И на мать Ларисы Белоусовой, по словам настоятельницы, тоже ведь кто-то напал там, в римских катакомбах, месяц назад. – Когда они снимали? Там не сказано?

– Нет, но это самая последняя выкладка снимков в блоге Кристины Величко, хотя никаких личных комментариев она не оставила.

БАХ-Х-Х!

Сокрушительный удар кувалдой!

Дверь «Ямы» затрещала, подалась, и ее буквально сорвали с петель. Дюжий ОМОН бронированным клином попер внутрь, сминая охранников клуба, а они, как успела в этой давке, в этой гуще, в этой свалке заметить Катя, были тоже все как на подбор – косая сажень, длинноволосые, в черных кожаных рокерских жилетах и браслетах с шипами, с кастетами.

Готы...

Внутри «Яма» походила на пещеру или грот – искусная дорогая отделка, неоновая подсветка, отливающая то багровым, то синим, то малиновым, а то вдруг погружающая все и всех на секунду в абсолютный мрак.

Железные клетки с шипами под потолком, а в них, словно сказочные птицы, полуголые стриптизерши в кожаных бикини и с хлыстами.

У самого входа – гроб, обитый черным бархатом, об него споткнулись омоновцы и отпрянули, потому что из гроба вдруг что-то полезло, поперло... Оказалось, что это тоже то ли стриптизерши, то ли гостьи клуба – голые, разрисованные углем и киноварью, в огромных париках цвета воронова крыла, с искусственными ногтями, выкрашенными черным лаком. То ли накурившиеся, то ли пьяные, то ли погруженные в транс, они лишь шипели, как змеи, и плевались...

На танцполе было не протолкнуться.

– Всем оставаться на местах! Проверка документов!

Это прогремело в динамик. Но лучше бы этого не произносили, потому что именно это, а вовсе не штурм дверей подействовало на гостей «Ямы», как спичка, брошенная в муравейник.

– Они здесь!

– Внутри!

– Атас!

– Скорпион, что же ты? Покажи себя, покажи свою силу! Убей их!!

Там, на танцполе, кокаиновый градус уже зашкаливал. Катя в какой-то момент испугалась, что ее сейчас задавит, сомнет эта безумная, озверевшая толпа. Потом ОМОН как-то сгруппировался, надавил и... стало легче дышать, место очистилось... Толпа отхлынула в глубь танцпола. А на импровизированной эстраде в меняющихся лучах подсветки возник силуэт.

Тьма... Она обрушилась со всех сторон. И «Яма» сразу наполнилась ревом и криками. Но тут же сработали новые светодиоды, свет стал багровым, и вот уже вопли стихли, и стало видно, кто стоит там, на помосте эстрады...

– Гражданин Кадош!

Нет, здесь, в «Яме», он всегда был Скорпионом. И вот, странное дело, увидев его, Катя отчего-то мгновенно успокоилась, ибо в этом парне не было ничего экстраординарного, пугающего, наоборот, все сейчас отдавало каким-то дешевым оккультным балаганом – и его отрешенный, нарочито «жреческий» вид, и его черный кожаный балахон, сапоги, отделанные серебряными вставками, бледное, гладковыбритое лицо, аккуратная модная стрижка... Он воздел руки над головой – левая ладонь была разрезана чем-то острым, и на пол капала кровь...

– Гражданин Кадош! Кончайте этот цирк! Прикажите вашим гостям успокоиться и спускайтесь! Вы арестованы! – это резко и громко скомандовала капитан Белоручка.

Катя увидела ее у самой сцены, Лиля стояла впереди омоновцев.

– Скорпион, что же ты?! Убей эту ментовскую суку!!!

Это крикнул кто-то из задних рядов, кто-то невидимый, кто-то, кого так потом и не нашли, хотя искали с великим пристрастием...

Кадош-Скорпион левой окровавленной рукой рванул из внутреннего кармана пистолет и выстрелил...

Он выстрелил Лиле прямо в лицо.

А потом... Все смешалось.

ОМОН, готы, ОМОН...

Сломанные ногти, наручники на заломленных в болевом приеме руках, звон разбитого стекла, треснувшие зеркала, брошенный под ноги щит, которым крушили, отбивались, резиновые дубинки...

Катя сидела на полу и больше не боялась, что ее сомнут или затопчут в свалке. Она боялась другого – было страшно посмотреть... посмотреть вот сюда вниз... она лишь чувствовал Лилькину руку... Она держала Лилькину голову на своих коленях и не могла, не могла взглянуть на ее лицо – все казалось, что выстрел разворотил это чудесное, это милое, это прекрасное, девичье, мальчишеское лицо... изуродовал, убил, убил...

Вот так, на ощупь...

– Прекрати, щекотно...

Словно пелена упала. Или то малиновая подсветка зажглась... малиновая, вместо багровой.

– Лилечка, мы сейчас «Скорую» тебе... Куда, куда ты ранена, скажи?

Капитан Белоручка пошевелилась, потом ощупала свое лицо.

– Кажется, никуда, вот тут только на лбу кожу больно, жжет.

Она села, а Катя...

Она все еще не верила: ни капли крови, ни единой капли. Но он же стрелял на глазах у всей кодлы.

Готы свидетели и ОМОН...

Он стрелял в нее в упор.

– Где Кадош? Взяли его? – Капитан Белоручка поднялась. Катя и командир ОМОНа подхватили ее под руки.

– В автобусе в наручниках.

Она слегка пошатывалась и все ощупывала свое лицо.

Катя вывела ее на улицу. Из «Ямы» омоновцы доставали последних готов и заталкивали их в автобусы – в ближайшее отделение милиции, в «обезьянник», оформлять протокол на каждого по отдельности.

В Чертольском переулке светало. Первые солнечные лучи освещали балконы соседнего многоквартирного дома, усеянные разбуженными жильцами.

Слепые, глухие проснулись...

– Правильно! Молодцы! Давно надо было этот притон прихлопнуть. А то устраивали тут Хеллоуин каждую ночь!

– Зеркальце дай, – уже в машине попросила Лиля. – Сейчас приедем на Петровку... пока со Скорпионом будем разбираться, пусть к девяти судью Белоусова доставят... И образцы почерка... Негоже, конечно, столько дел сразу делать, но, кажется, подружка, ничего нам больше не остается. Время пришло...

ГЛАВА 38

ВРЕМЯ ПРИШЛО

На Петровке, 38 работали совершенно по-другому, и Кате, привыкшей к совершенно иному ритму, к иной структуре, организации, привыкшей к своему областному Главку, опять пришлось смириться с мыслью, что «в гостях – не дома». Терпят, дают собирать информацию для статьи – и на том спасибо.

Еще не было девяти, а уже толклось кругом так много начальства. И Кате до слез было жаль Лильку – раненую Лильку (она же видела, как Скорпион стрелял в нее!), которой приходилось докладывать, рапортовать всем этим важным, надутым министерским индюкам.

Начальственные лица менялись, едва лишь речь заходила о поразительных результатах анализа ДНК.

Первой реакцией было – НЕ ВЕРЮ! И тогда в дело вступал всеми уважаемый эксперт-криминалист Сиваков и читал свой обстоятельный доклад, оперируя данными экспертиз по убийству Колобердяева и Юлии Кадош. С часу на час ждали результаты экспертизы и по убийству Кристины Величко. И тогда раздраженное начальственное «не верю!» уступало место озадаченности.

Однако Катю волновала совсем другая экспертиза.

– Что с пистолетом Кадоша? – спросила она, улучив момент, эксперта Сивакова. – Осмотрели?

– «Макаров», без номера, по базе данных не проходит. С холостыми патронами в обойме.

– С холостыми?

Катя сжала кулаки. Ну, конечно... он стрелял в Лильку холостыми... Гад, испугать хотел...

Кадоша-Скорпиона она увидела в коридоре розыска в наручниках – его вели в лабораторию «откатывать пальцы». Катя хотела было последовать за ним, но неожиданно увидела в конце коридора группу людей. Новых свидетелей доставили – работников «Трагикомической артели». Среди них Катя узнала и Константина Мартова – их тут же развели по разным кабинетам допрашивать по поводу посещения Скорпионом и Кристиной Величко театра накануне убийства.

Одновременно на Петровку привезли и персонал ресторана «Беллецца». И Катя впервые лицезрела того самого повара Шуляка, о котором столько всего говорили. Это был высокий крупный мужчина с седыми висками и офицерской выправкой, в отлично сшитом костюме. Катя обратила внимание на его руки – сильные кисти с длинными пальцами... Должно быть, там, у себя на кухне, готовя телятину по-тоскански, он весьма ловко орудует ножами и держит поварешку мертвой хваткой.

Мертвой хваткой... такими вот руками повара-артиста...

– Да, приезжал... с молодой женщиной, с дамой – вдвоем, значит... ужинали... столик у окна с видом на бульвар... Все чин чинарем... Он наш постоянный клиент – последние год-полтора только к нам и ходит обедать. Да, эта вот самая и есть – брюнетка, она мороженое фирменное заказала на десерт... И фамилию его знаю – Белоусов его фамилия, водитель от него иногда заезжает на служебной машине, делает заказ на дом – на его имя... Но это редко... Что в тот вечер было? Ничего – поужинали, музыку послушали и ушли. Нет, не танцевали, он, видно, не любитель танцев-то, возраст не тот... Она? Нет, не казалась она расстроенной или встревоженной, та еще вертихвостка... то есть дама... Мужчина платит за все, отчего ж не попользоваться, правда? Да, ушли вместе, его служебная машина ждала. Колобердяев Сан Саныч? А что вы меня все про него спрашиваете? Я же сказал – шапочно мы были с ним знакомы: здрасьте – до свидания. Что вы меня все о нем пытаете? Нет... не знаю я... С Белоусовым вместе? Да нет, не были они вместе никогда... всегда порознь в ресторан наш приходили, в разное время... Я не интересовался... Говорю вам, не интересовался я, у меня своя работа, у плиты стоять... И вообще, не впутывайте вы меня в это дело!

Несмотря на солидный вид, голос у повара Шуляка был противный. Предательский какой-то голос...

– Лжет ведь, подлец, глазом не моргнет.

Катя оглянулась: кто это застукал ее, подслушивающую допрос у двери? Мартов – стоит руки в брюки.

– А что, с вами уже закончили беседовать? – спросила Катя.

– Подождать велели в коридоре. Прицепились – отчего нетрезвый, под мухой? Как будто я знал, что меня на Петровку спозаранку опера потянут, – Мартов усмехнулся и присел на банкетку.

Лицо у него покраснело и вспухло – то ли от недосыпа, то ли от алкоголя.

– Почему это повар лжет? – Катя села рядом.

– Потому что сукин сын, если бы не Сан Саныч, подвизался бы где-нибудь сейчас в шашлычной с шаурмой... А тот его в центре на хорошее место устроил. Повара этого, Сан Саныч мне сам рассказывал, из мидовской обслуги с треском поперли – продукты крал... Там же у них все по госрасценкам – икра черная, поросята, омары и все такое для дипломатического стола... Давненько, правда, это было, но репутация-то все равно порченая, а Сан Саныч его в «Беллеццу» устроил, а он... И не жаль ему, подлецу.

– Можно подумать, что вам жаль Колобердяева.

– Вчера хоронили его, наши провожали всем театром. – Мартов потер рукой грудь под рубашкой. – Эти ваши-то здесь спрашивали – чего было вчера, зачем похоронный автобус приезжал. Похороны – двойные, вот и автобус.

– Как это двойные?

– Сан Саныч и мать покойная хозяина нашего... Ну этого, кого вели тут по коридору в браслетах... За что его арестовали-то?

– Он в убийствах подозревается.

– В тех, что на бульваре? Мне утром рабочие в театре сказали – еще кого-то нашли уже на той стороне, ближе к набережной.

– Она к вам приезжала вчера в театр вместе с Кадошем... со Скорпионом на его машине.

– Эту самую девку убили?

– Что она у вас там забыла в театре?

– Он ее с собой привез. Якобы... ну не знаю, или на похороны, с матерью проститься, или показать...

– Что показать?

– Ей – ее или, наоборот, матери – ее.

– Его же мать мертва.

– А у него с мертвыми свои особые дела, – Мартов усмехнулся. И, прочтя на лице Кати изумленный вопрос, покрутил пальцем у виска. – Бзик у него на оккультной почве... малолеткам все таким способом поначалу мозги пудрил, авторитет зарабатывал, а потом, кажется, и сам уверовал. Но в бизнесе он деляга, бизнесу его это не мешает, нет, наоборот, укрепляет, нашу артель вон как поднял – реклама, сборы, идеи провокационные...

– Что вчера произошло у вас в театре? Эта девушка, Кристина, она...

– С собой он ее взял. Из театра мы в крематорий поехали на Донское... Автобус похоронный, сотрудники, а они вдвоем на машине. Там дел было много, я, простите, за ними не следил.

– А куда они потом поехали?

– Не знаю. С какой стати он мне докладывать должен? Кто я ему? А девчонка эта куда угодно бы с ним поехала... как кошка в него влюбилась, глаз с него не сводила.

– Знаете, а ведь мы точно знаем, кто совершает все эти убийства на бульваре, – сказала Катя.

– Кто же?

Ей показалось, что тон его дрогнул, изменился?..

– Это женщина.

– Женщина?!

– Мы знаем ее имя и фамилию, обстоятельства ее жизни и...

– Женщине такое просто не под силу. В газетах вон про маньяка бубнят, а маньяк – это всегда мужик.

– Это женщина, у нас есть тому доказательства.

– Жаль, что я сейчас такой пьяный, – Мартов наклонился к Кате. – Никак не врублюсь. Вы что же это, меня... нас... весь наш коллектив артельный предупреждаете – мол, будете ночью по бульвару после спектакля возвращаться, женщин остерегайтесь? И какая же она – молодая?

– Молодая и очень красивая. – Катю вдруг «понесло», с этим пьяным парнем разговаривать было легко, свойски. Наверное, это ночи бессонные виноваты, бульвар, тело с изуродованной, лишенной пальцев правой рукой, штурм «Ямы», похожий на осаду крепости, тот чертов холостой выстрел, разом лишивший все смысла... сил... Если бы патроны были боевые, он бы ее, Лильку, убил и тогда... тогда какая разница... зачем вообще все: поиск, жертвы, надежды... Они бы сейчас сидели в кабинете здесь, в МУРе, а там, на проходной, появился бы портрет в траурной рамке и венок...

– Молодая и красивая, – повторила Катя. – И с ней самой сделали такое, что ее нельзя винить... Ее уже ни в чем нельзя винить, понимаете?

– Нет, – Мартов заглянул ей в лицо. – Тебе бы, детка, не мешало поспать.

– Ну что, пришли в себя, Мартов? – Дверь соседнего кабинета открылась, и на пороге возник оперативник. – Мозги проветрились? Можем продолжать?

Катя осталась в коридоре на банкетке одна. А потом увидела еще одну знакомую фигуру – в сопровождении начальника МУРа и столичного прокурора по коридору проследовал начальник управления судебного департамента Глеб Белоусов.

А потом в коридоре появилась Лиля.

– Идем.

Катя послушно пошла за ней. Лестница, третий этаж, коридоры. Еще одна лестница, переход в другое здание, КПП...

Это был следственный изолятор, та самая «внутренняя тюрьма на Петровке», про которую ходило столько рассказов. Вон из окна въездные ворота видны со стороны переулка и церквушка... Именно там, кажется, снимались сцены для телефильма «Место встречи изменить нельзя», когда счастливые сотрудники МУРа в свой выходной на автобусе едут копать картошку в колхоз... И Владимир Конкин... и Высоцкий...

– Ему пока оформили предварительное задержание, – сказала Лиля. – Пистолет-то у него настоящий.

А патроны холостые...

Кадош... нет, Скорпион – Катя теперь для себя именовала его именно так – сидел под конвоем в следственной комнате – уже без наручников. Когда они вошли, он молча встал.

– Привет, – он усмехнулся.

– Это ваш пистолет? – капитан Белоручка показала ему оружие.

– Зачем спрашивать?

– Зачем было стрелять?

– Я знал, что никто не пострадает. Вы не пострадаете.

– А я вот не знала, – Катя не могла не вмешаться. – Дай сюда, – она почти грубо отняла у подруги «макаров», как и в разговоре с Мартовым, ее снова «понесло»: – А я вот не знала... Скорпион... Трюк такой, да? Как там, на кладбище? Трюк? Стреляешь, а патроны холостые? А если у меня вот тут с собой боевые патроны? Что тогда?

– Отдай, это не игрушка, – капитан Белоручка, кажется, все поняла.

– Подожди. Не суйся. Он, видишь ли, знал, что ты не пострадаешь... А я этого не знала. Я вот там на рожу твою смотрела... Эй, Скорпион... смотрела и видела, что ты стреляешь, что ты попал в нее, убил... И, знаешь, мне это не понравилось. Ты мне вообще не нравишься, Скорпион. Может, кому-то – да, может, Кристине... помнишь Кристину? Но только не мне.

– Вы что? – голос Скорпиона – секунду назад насмешливый, презрительный – дрогнул, как до этого и у Мартова. – Я не пойму, вы что? Что вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы тебя не было. – Катя с пистолетом в руках обошла его и встала у него за спиной. – Тут боевые патроны, я в кримлаборатории обоймы только что заменила... Лиля, молчи! Я видела, как ты стрелял. И мне это не понравилось.

– Вы что, белены объелись?!

– Всю эту неделю я ни одной ночи не сплю, трупы за тобой на бульваре подбираю. И мне это тоже не нравится. Пистолет у твоего виска. Двинешься – нажму спусковой крючок, а потом мы скажем, что... это ты сам. Что мы просто недоглядели... прокол-с... ну максимум неполное служебное за это после расследования инцидента... А где будешь ты?

– Вы... это была просто шутка... ну да, трюк... там же было полно народа, моих людей, и все они ждали от меня... я не мог... Но и вы тоже – вы ворвались в мой клуб, к моим гостям... я просто не мог иначе!

– А где будешь ты?

– Да прекратите же! – Кадош стиснул кулаки, и в этот миг Катя прижала дуло пистолета к его виску. – Ну, пожалуйста... я не мог, они считают меня сильным... я должен был доказать им всем... но вы же не пострадали...

– Значит, просто трюк? Холостые патроны, – сказала Лиля. – Ладно, так и запишем в протоколе. А на кладбище?

– На каком кладбище?

– На том, где свинью зарезали.

– Я не понимаю, о чем вы.

– У нас свидетели – работники кладбища, директор показания даст, сторож. Что там было той ночью?

– Ничего. Клянусь, ничего серьезного... Если хотите – еще один трюк. Приехали, надо было просто выпустить пар, развлечься, расслабиться...

– Значит, и этот трюк, и тот трюк – оккультный. Кровь мертвецам... И ничего серьезного? Без всяких последствий? – Лиля протянула руку, и Катя вернула ей пистолет.

Кадош-Скорпион дотронулся до виска, словно там был ожог.

– Это просто формальность... ритуалы... но многих это привлекает. Все непонятное всегда привлекает.

– А зачем вы разрыли соседнюю могилу? – спросила Лиля.

– Мы не трогали.

– Как это не трогали, не разрывали. Вот у меня протокол осмотра, могила некой Белоусовой Ларисы – повреждено надгробие, сломан памятник.

– Это не мы.

– Что же, по-вашему, могила сама собой вот так? – Случайно или намеренно капитан Белоручка спросила это совершенно особым тоном.

– Я не понимаю вас.

– Не понимаете? Там у нас задержанные сидят из числа ваших адептов. Уж не знаю, кто они – готы, сатанисты, оккультисты, а может, они в вас, Скорпион, верят как в своего мессию... Сотрудники наши побеседовали с ними... И опять же по вопросам веры – так вот для них все эти мертвецы ходячие, покойники восставшие, зомби – прямо как родные, не сомневаются они в их существовании...

– Это же подростки!

– Да нет, люди солидные, бородатые даже есть.

– Дураки.

– А вы были знакомы с Ларисой Белоусовой?

– С кем? Нет, я никогда не был с ней знаком.

– Но вы знали, что она там похоронена?

– Ничего я не знал, я понятия не имел, чьи там могилы, для нас должны были выкопать яму на кладбищенской земле, так положено... это же просто ритуал, перформанс такой, игра...

– Ах, для вас это просто игра. А цель какая же была в этой игре?

– Там разные цели. Для всех игроков – разные. Каждому – своя.

– Вы хотите сказать, что вы мошенническим путем обманывали тех, кто верил вам?

Кадош посмотрел на них. Он уже успокоился, и сейчас в его глазах была такая ненависть...

– А это обязательно – унижать меня? Сначала угрозой убийства, а теперь вот так?

– Кристина Величко какую цель имела в этой вашей «игре»?

– Это пусть она сама вам ответит.

– Ее убили сегодня ночью. На бульваре – так же, как и вашу приемную мать.

– Ее убили?

– Похоже, это для вас новость. Сядьте, в ногах правды нет, – Лиля указала ему на стул. – Так новость это для вас?

– Я... Послушайте, я этого не делал. Вы и тогда с матерью меня тоже... Я этого не делал. Я прошу... нет, требую присутствия на допросе моего адвоката.

– А я вам верю, что лично вы этого не делали, – сказала Лиля.

Кадош моргнул – он был явно сбит с толку.

– Кристина Величко была с вами днем в принадлежащем вам театре «Трагикомическая артель», где проходило прощание с вашей покойной матерью и... тем, вторым, то есть первым убитым на бульваре. По показаниям работников театра, вы вместе поехали в крематорий Донского монастыря, а что случилось потом?

– Она ушла... сбежала. Я хотел, чтобы мы весь этот день провели вместе. Она тоже этого хотела, мне так казалось. А потом там, на Донском... Она... Видимо, она передумала и ушла. Я попросил ее подождать меня в машине, а когда вернулся, ее там уже не было.

– Она была вашей любовницей?

Он не ответил.

– Она принадлежала к кругу ваших последователей?

– Нет... возможно, в будущем... Она просто панически боялась смерти.

– Боялась смерти? Ей кто-то угрожал?

– Мы случайно познакомились в моем кафе. Она рассказала мне историю: в Риме... она ездила в Рим на днях, и ее кто-то сильно напугал в катакомбах.

– В катакомбах?

– Они делали съемку для журнала мод. И там что-то произошло, она толком не поняла – сказала, свет погас и кто-то напал на русскую монахиню, молившуюся там у захоронения святого. Кристина испугалась.

– Она сказала вам, что видела нападавшего?

– Нет... она видела смерть... Это прошло мимо во тьме в нескольких шагах от нее.

– Что это?

В следственную комнату заглянул оперативник.

– Лиля Ивановна, вас просили прерваться, результаты экспертизы готовы.

ГЛАВА 39

ВИШНЕВЫЙ БУЛЬВАР

Когда они ушли, в следственную комнату вернулся конвой. Его отвели в камеру, и он остался один.

Скорпион поднял жало...

Дверь закрылась, звякнул засов, и она вошла...

Те нелепые, смешные, страшно модные босоножки-«гладиаторы» все еще были на ней, а ведь в морге... в морге при вскрытии покойников раздевают догола...

Она молчала, все так же молчала, как и тогда, в машине по дороге к Донскому крематорию. Но молчание уже не было знаком покорности, полного подчинения, в нем таилась угроза. И он это чувствовал.

Дверь камеры закрылась, звякнул засов...

Холодом повеяло...

И она вошла сквозь закрытую дверь...

Думал ли он о такой встрече там, в темноте под звездами, когда приносил свою жертву, когда яма полнилась свиной кровью...

Думал ли он об этом, там, в «Яме», полной ярких неоновых всполохов, когда поднял пистолет и выстрелил...

Темная челка падала ей на лоб, она двигалась как слепая, вытянув вперед руки... Он старался не смотреть на ее руки... Нет, не надо смотреть на них...

Босоножки-«гладиаторы»...

Юбчонка-мини, худые колени...

Тогда, в сумраке зрительного зала... того самого зрительного зала, похожего на расписную бонбоньерку, среди духоты и пыли траурных венков она в этих ее «гладиаторах» и короткой юбчонке показалась ему чертовски соблазнительной. Хрупкая, испуганная, удивленно таращившаяся на покойников, выставленных на сцене для последнего прощания...

О, ты теперь знаешь, как это бывает, когда кто-то возвращается...

И не ради этого ли тогда на кладбище ломалась вся та комедия с зарезанной хрюшкой?

Она протянула к нему руки – на правой целы только два пальца, и они шевелились, как щупальца, скрещиваясь, переплетаясь, складываясь в знак: ложь – правда, правда – ложь...

Она дотронулась до него – нет, нет, нет, тогда в сумраке зрительного зала это он, он, он, Скорпион, поднявший жало, коснулся ее...

Кристина...

Там, в сумраке зрительного зала под пристальными взглядами мертвых, на той белой аллее бутафорского вишневого сада, намалеванного на задниках, он обнял ее...

Мать, взгляни на нас – вот ты там, а я здесь, и эта женщина, эта юная, своенравная, умная, испуганная женщина со мной... Живая...

Мертвая...

Она протянула к нему руки. А он опустил свои руки ей на плечи. Смерть – это тайна, начало всех начал, открытая дверь... И каждая трагедия, каждый пережитый нами страх – это лишь часть общего миропорядка... Он что-то еще плел ей, задыхаясь от похоти, которую ощущал все острее и острее, как собственное жало внутри, расстегивая на ней блузку, раздвигая ее ноги, лаская руками бедра, живот... И ты узнаешь, сейчас ты узнаешь, поймешь, почувствуешь, что это не страшно...

Она вскрикнула и забилась в его руках, отчаянно сопротивляясь, прося, умоляя – нет, не здесь, не при них, не при мертвых, уложенных в черные, обитые бархатом гробы... Нет, я не хочу, не могу... Они смотрят, они смотрят на нас...

Он не изнасиловал ее, нет. Она выбилась из сил и сдалась. И потом уже не сопротивлялась, когда он делал с ней все, что хотел – в театральном проходе, на пыльной ковровой дорожке, истоптанной ногами зрителей «Трагикомической артели».

Никогда еще он не чувствовал себя так хорошо.

Он и правда хотел, чтобы они провели весь этот день вместе, не расставаясь...

И вот теперь...

Мертвая, слепая, с оторванными пальцами на руке, она пришла к нему сквозь закрытую дверь тюрьмы...

Ты ведь жертвовал кровь мертвым...

Ты хотел...

Может, ты не знал, кто придет?

А может, то и правда было для тебя лишь ритуалом, перформансом, игрой, как ты заливал сейчас тем двоим...

Но ты сам сказал, что в этой игре у каждого – своя цель?

Он хотел вскрикнуть «Кристина!», потом заорать, позвать конвой, но она жаждала тишины.

Изуродованная мертвая рука стиснула его горло, и оттуда вырвался лишь хрип. Она прижалась окровавленным, лишенным языка ртом к его враз пересохшим губам.

Этот день мы проведем вместе...

А потом как знать... смерть – это лишь начало...

А может, конец белой нарисованной аллеи... на каком-то безымянном бульваре, намалеванном на театральном картоне.

ГЛАВА 40

ОБРАЗЦЫ ПОЧЕРКА

Внимательно прочитав заключение экспертизы по результатам вскрытия трупа Кристины Величко и анализу ДНК, Лиля передала его Кате. Та отошла с бумагами к окну.

– Все то же самое, – сказала она чуть погодя. – По ДНК подозреваемого тождество, как и в двух первых случаях. Лариса Белоусова, убитая пять лет назад...

– Нет, не все то же самое, читай дальше.

– «Примерно за три-четыре часа до смерти потерпевшая имела половой контакт...» Ты об этом?

– Нет, с этим потом разберемся. Я вот о чем, – Лиля забрала заключение. – Вот... «Давность наступления смерти на момент обнаружения около 9—10 часов». Ее на бульваре обнаружил в половине третьего ночи патруль ППС, а это значит...

– Не могла же она там лежать столько времени!

– Ее там и не было. Мы с Сиваковым еще когда место, где нашли труп, осматривали, уже сомнение имели. Ее, в отличие от двух первых жертв, убили где-то в другом месте и уже потом подбросили на аллею. Получается, что призрак... мертвец, восставший из могилы, вдруг взял и изменил своим привычкам?

Катя оторвалась от документов. На лице у Лильки сейчас улыбка какая-то кривоватая... неестественная, портит ее...

– Ты как себя чувствуешь?

– После выстрела в упор – вери гуд, отшень карашо, – Лиля достала платок и высморкалась. – Ну что же, думаю, вот теперь самый момент встретиться нам с безутешным судьей, бывшим мужем отрекшейся от мира монахини... м-да, бывшим отчимом... Он уже здесь, в управлении.

– Я его видела, Лиль.

– Мой шеф сам за ним ездил в судебный департамент, а потом они отправились к нему на квартиру на Осенний бульвар за образцами почерка.

– Ее, Ларисы?

В принципе Катя спросила это в пустоту...

Допрос, нет, беседа, конечно же, беседа с Глебом Сергеевичем Белоусовым в присутствии прокурора города и начальника МУРа произошла не в тесном кабинете розыска, а в просторной приемной управления.

Белоусов расположился в кожаном кресле – нервно и непоседливо, на самом краешке. Капитан Белоручка вежливо поздоровалась и попросила включить в приемной телевизор.

Телевизор включил сам прокурор.

Новости по четвертому каналу, другая приемная – на этот раз уже в Кремле. На экране – прокурор города и министр МВД на докладе...

«Дело так называемого «убийцы на бульварах»... оглушительный резонанс после того, как сегодня ночью в самом центре столицы вновь был найден труп еще одной потерпевшей... принятыми мерами... правоохранительным органам поручено немедленно...»

– Сегодня в девять утра были срочно вызваны для доклада... Дело такое, что... давно уже за известные рамки перешагнуло... да, за допустимые рамки, Глеб Сергеевич, – прокурор кашлянул – с Белоусовым они были знакомы почти двадцать лет.

– Я не понимаю, при чем тут я и... моя покойная дочь, – Белоусов говорил тихо. – В прошлый раз на кладбище от ваших сотрудников мне пришлось слушать какие-то сказки... форменным образом странные... Возмутительные сказки!

– Вы были знакомы с Кристиной Величко? – спросила Лиля.

– Да, был. Ну и что? Милая женщина – одинокая, интеллигентная. В ресторане посидели вдвоем. И что? Это запрещено?

Лиля включила звук телевизора погромче – сейчас как раз говорили о личности последней жертвы «убийцы на бульварах» – корреспондент вел репортаж из офиса редакции модного журнала. И если бы Кристина присутствовала здесь... она бы увидела всех своих – секретарей, стилистов, фотографа Хиляя, наперебой дававших теперь интервью.

– Факт знакомства подтверждаете, – сказал прокурор.

– Да, я ее знал, мы были знакомы, познакомились уже после... одним словом, когда... когда я уже жил один, – Белоусов выпрямился в кресле. – Но я не понимаю, при чем тут моя покойная дочь, моя Лара! Почему вы фактически сделали обыск у меня на квартире и изъяли... изъяли ее студенческие конспекты, записи... даже письма ее нам, родителям, которые она писала еще из летнего лагеря... письма пятнадцатилетней давности и те забрали! По какому праву?

– Нам необходимы образцы для почерковедческой экспертизы, – сказала Лиля.

– Но зачем?!

– Один человек сказал: кто-то хочет вот так напугать Москву, – сказала Катя. Негоже ей, чужой, гостье вмешиваться, однако...

Белоусов повернулся к ней.

– А мы считаем, что не только напугать, встряхнуть, но и заставить вспомнить нераскрытое убийство пятилетней давности.

– Убийство Лары?

– Да, убийство вашей приемной дочери, которую вы – ее отчим, вырастивший ее, – преследовали, домогались.

– Как вы смеете?

– У нас есть тому свидетельница, и она готова к очной ставке с вами.

Катя имела в виду Марину Тумак – только ее, да и насчет этой самой «очной» была совсем не уверена, а брякнула просто так, в запальчивости, оттого что снова «понесло», но...

Его реакция поразила их всех. Белоусов поднялся – его шатало, он стал весь серый, потом багровый.

– Она... Это она вам все сказала?

Легкими неслышными шагами подошла, подкралась сзади... Мертвый оскал... Что, что, что там могло остаться от ее прекрасного лица за пять лет дождей, снегов, зимней стужи... Висящая гнилыми лохмотьями плоть... Волосы, спутанные, перепачканные глиной, с кишащими в них червями...

Слепые, глухие, боящиеся дневного света...

Черви...

Когда земля провалилась и треснула плита, червям пришлось искать новый дом...

Наверное, Белоусова можно было бы «дожать», «добить» вот сейчас, прямо сейчас. Но они все упустили этот момент – каждый подумал... о чем-то совсем непохожем на то, о чем думали другие. А может, прокурор, знавший Белоусова двадцать лет и искренне переживавший и хотевший помочь, все испортил. А может, и наоборот – все поставил на свои места одним вопросом:

– Кого вы имеете в виду?

– Ее. Вы же ездили туда, к ней в монастырь. Мне настоятельница вчера позвонила.

В приемной наступила пауза.

– Вы говорите о своей жене? – уточнила Лиля.

Белоусов оперся на спинку кресла, ноги отказывались его держать. Он словно постарел у них на глазах.

– Что-то темно... в глазах темно... Ну что ж, я так и знал – рано или поздно это случится, она не выдержит. Они там в монастыре уговорят... за тем ведь и ушла туда – за покаянием... Они там в монастыре уговорят, умолят...

Он медленно начал оседать, и прокурор едва успел подхватить его.

В следующий час приемную оккупировали врачи «Скорой».

А Кате... ей так хотелось услышать все, наконец-то услышать все... вот сейчас, прямо сейчас, не откладывая, не отвлекаясь на такие «пустяки», как чей-то там шок или инфаркт...

А потом они сидели в кабинете и ждали звонка из ЭКУ, где в срочном порядке сразу три группы экспертов-графологов проводили экспертизу образцов почерка главной подозреваемой... с записками, изъятыми на бульварных аллеях.

Они ждали этого все.

А эксперты запаздывали.

ГЛАВА 41

ВЗАИМОИСКЛЮЧЕНИЕ

– Итак...

– Ну что? Каковы результаты?

Когда из ЭКУ наконец позвонили, эксперт Сиваков не подпустил никого к телефону, снял трубку сам.

– Ну что, что там?

Катя, Лиля отреагировали чисто по-женски, коллеги из МУРа, оперативники областного Главка, да и сам прокурор города вместе с членами прокурорской следственной бригады – одним словом, все напряженно замерли в ожидании.

Ведь такого дела в практике не было никогда. С таким делом вообще как-то трудно смириться...

– Ответ отрицательный, – Сиваков буквально прилип к трубке. – Ну конечно... конечно, коллеги... естественно... Нет, это не она.

– Пусть сейчас же, немедленно пересылают заключение экспертизы по электронной почте! – приказал прокурор.

Сиваков попросил.

Через пять минут пришел mail. Они все обступили компьютер, сделали сразу несколько распечаток.

– Вот... три группы исследовали представленные образцы почерка отдельно, и выводы однозначные и категоричные. Никакого сходства. Нет ничего общего между почерком покойной Ларисы Белоусовой из представленных на экспертизу прижизненных образцов записей и... и теми чертовыми записками, – эксперт Сиваков вытер вспотевший лоб. – Ну, конечно... А я уж, братцы-товарищи, думал, что мы... что я того... потихоньку с ума схожу со всеми этими нашими экспертизами...

Никто пока не комментировал это самое «а я уж думал... потихоньку с ума», все жадно вчитывались в копии заключений почерковедческой экспертизы.

– Что и требовалось доказать.

Это произнес кто-то из оперативников. Катя почти физически ощутила, как напряжение – то самое напряжение, которое она чувствовала все последние дни, напряжение недоговоренности и еще чего-то, чему и названия-то нет, – постепенно, словно температура после приема сильнодействующего лекарства, спало.

– Фильм есть такой старый «Пятнадцатилетний капитан», помните? – Прокурор города сквозь очки смотрел на капитана Белоручку. – Так вот там фраза мне запомнилась: «Не будьте суеверны, капитан...»

Однако в самой Кате все еще что-то сопротивлялось такому повороту... Неужели она настолько свыклась с мыслью, что это дело действительно из ряда вон?

– Но как же так, – Катя потрясла распечаткой заключения. – А как же тогда данные экспертиз ДНК по всем трем убийствам?

– Взаимоисключение. – Сиваков взялся было за телефон снова, потом отложил трубку.

– Но экспертиза ДНК, данные геномных банков – это сейчас стержень всех доказательств во всех расследованиях, считается, что эта экспертиза абсолютно...

– Я не говорю, что те экспертизы ошибались, я говорю о взаимоисключении.

– И какая же тогда ваша версия, – это спросила капитан Белоручка, спросила не Катю, а старого опытного Сивакова. – Какая же версия теперь у нас, помимо той... что это Лариса убивала... жаждущая крови покойница, вызванная из могилы с помощью ритуала, проведенного на кладбище подозреваемым Кадошем по кличке Скорпион?

Когда такое было сказано вслух, наконец-то озвучено, все только переглянулись... хмыкнули... мол, черт, да кто этому верил-то, в конце концов?

Но напряжение, то адское напряжение... пропитавшее атмосферу, как запах формалина... Оно улетучилось. Никто не признался, но все вздохнули с облегчением.

– Версия может быть только одна: кто-то водит нас за нос, – сказал эксперт Сиваков.

Вошла секретарша начальника МУРа:

– Там, в приемной, Белоусов, врачи уже уехали, сказали: ничего серьезного. Сейчас он уже в норме и может говорить.

ГЛАВА 42

ПРИЗНАНИЕ

Глеб Сергеевич Белоусов сидел все в том же кресле в приемной, но теперь уже без пиджака, без галстука, с расстегнутым воротом, с засученными рукавами. Врачи «Скорой» ввели ему несколько препаратов в вену, и сейчас уже краски вернулись на его до этого серое бескровное лицо – пунцовыми пятнами покрыли щеки и лоб.

В руках он держал стакан с успокоительным. На столике стояла открытая бутылка коньяка.

Врачи разрешили...

Если так... Легче, проще...

– Я хочу сделать официальное заявление, – даже в таком «расслабленном» состоянии он действовал как юрист и судья. – Если моя жена вам все рассказала, если она призналась... В преддверии той самой очной ставки с ней, о которой тут упоминалось... А она, естественно, будет в рамках уголовного дела... Я бы хотел сразу заявить... то есть максимально разграничить ответственность...

О чем он говорит? Катя, стоявшая позади, в самых дверях приемной, напрягла слух.

– Я хочу, чтобы мои показания были занесены в протокол.

Начальник МУРа, все это время находившийся в приемной вместе с Белоусовым, кивнул. Записывать показания села сама Лиля – без ноутбука, от руки на бланк допроса.

– Я так и знал, что этим все кончится, – признанием... Все эти пять лет. С тех пор, как она ушла... как скрылась в монастыре. Я знал, там ее уговорят, обработают. Они это умеют! Уговаривать, призывать к покаянию. Как будто внутреннего покаяния недостаточно, словно все это обязательно должно быть предано гласности... Даже такая вот трагедия, где, по сути, нет виновных. Только чудовищная ошибка... ошибка, беда, – Белоусов закрыл глаза рукой. – Нет, я своей вины не отрицаю. Но я... видит бог, я не хотел... я боролся, как мог, с собой, а она, Галина, моя жена, она всегда бешено ревновала меня. Скольких женщин-секретарей в суде мне пришлось уволить... то есть расстаться, потому что она... Она всегда была патологически ревнива, с самых первых дней, как мы зажили вместе.

Лиля Белоручка записала. Белоусов замолчал. И неизвестно, сколько бы это молчание продлилось, если бы старый его знакомый – прокурор города – не заставил его повелительным тоном:

– Продолжайте, мы все ждем.

– Лев Евгеньевич, вы же... ну вы же знали Галю, бывали у нас... Вы знали ее, разве она была плохая жена, плохая мать? Она делала все для семьи, для Лары... Когда той исполнилось десять лет – я помню, – она заболела скарлатиной, и Галя от ее постели не отходила, на службе отпуск взяла, думаете, тогда в областной администрации это легко было – вот так на месяц вылететь из обоймы по уходу за ребенком? Потом она, конечно, меньше уделяла ей внимания, она много работала. И я тоже много работал – часто задерживался... А Галина все это воспринимала... она неверно все это истолковывала, неправильно...

Белоусов снова умолк, словно поперхнулся словами. Затем залпом выпил успокоительное.

– Пять лет, пока она жила в монастыре, я все ждал... Вы, может быть, подумаете, что это я ее туда спрятал? Боялся, что она не выдержит и когда-нибудь на допросе все расскажет вам, все... Но эта идея с монастырем, точнее, это решение было целиком ее. И это не от страха, это из покаяния, поверьте мне, никто так не может раскаиваться, как мать...

– Мы вам верим, – сказала Лиля.

– Все эти пять лет она держала все это в себе, но, видно, монашки... О, эти монашки, они свое дело не хуже следователей знают, – Белоусов криво усмехнулся. – Разные там посулы, обещания... Царствие небесное, отпущение греха... Уговорили, уломали Галю... А может, тот странный, возмутительный инцидент на нее так подействовал, когда какой-то хулиган на нее напал в катакомбах... Она до смерти испугалась, сердце не выдержало, а сердце-то у нее всегда здоровое было как у лошади, мне еще тогда, пять лет назад, врачи говорили – сердце у вашей жены о-го-го...

– Вы не знаете, кто на нее напал? – спросил прокурор.

– А она сама не сказала?

– Она порой говорит странные вещи, Глеб Сергеевич, – ответила Лиля. – Нет оснований верить бреду. У нее расстроенное воображение.

– Ну да, ну да... на чем-то вы ведь выстроили эту свою фантастическую версию насчет Лары... Кстати, каковы результаты экспертизы почерка?

– Об этом мы после поговорим, продолжайте.

– О чем это я? Ах да, сердце у нее было... Только в ту минуту безумия она об этом забыла... Она была вне себя.

– Вы состояли с вашей приемной дочерью Ларисой в интимной связи? – бесстрастным голосом следователя спросила Лиля.

– Нет! Я... Вы же видели ее фотографии, она была чудом. И это чудо явилось не где-то там – на экране, в кино, а дома, у нас дома. У меня на глазах подрастала восхитительная, обольстительная, редкая, неземная... Иногда по утрам, это еще было там, на старой даче в Малаховке, рано утром мы вдвоем ходили на реку купаться... Ее тело, ее жемчужная кожа... Ей было пятнадцать, потом шестнадцать… семнадцать... Это была такая мука. – Белоусов стиснул кулаки. – И она ведь по крови не являлась моей... моей дочерью, так что с точки зрения природы... не было ничего невозможного. Я так думал, но когда я смотрел ей в глаза... Девочка, она любила меня, она считала меня своим отцом. Когда она обнимала меня, смеясь, я... Это была такая мука, сладкая мука – каждый день, дома... Видимо, я уже не мог этого скрывать. Я забыл, что жена, Галина, умна и наблюдательна... и ревнива, и зла... И что она любит меня...

– Лариса хотела уйти из дома, потому что ей стали ясны ваши чувства?

– Я сорвался, один… всего один раз, я не удержался, не смог контролировать себя. Это случилось в машине, я заехал за Ларой в институт и по дороге... Она сидела так близко, рядом, аромат ее духов... Она все поняла – женщины видят все... Она выскочила на светофоре. Когда я приехал домой, она уже собирала сумки. Сказала, что едет на дачу, что ей надо пожить одной. А я видел, что руки у нее тряслись, я видел, что она боится меня... меня, своего отца... И когда она уехала, я сорвался окончательно. Галина вечером приехала домой с заседания в мэрии, я наговорил ей черт знает что. И она – если у нее и были какие-то подозрения, они укрепились. Она мать – что она должна была подумать? Обо мне, своем муже, о дочери? Она впала в ярость, я никогда не видел ее такой.

– И что произошло потом?

– Она вроде как успокоилась. На следующее утро все было как обычно. И я решил...

– Лариса была в Мирном на даче?

– Да, и я решил вечером поехать туда. Клянусь, я хотел только объясниться и... я хотел вернуть ее назад. Невыносимо было существовать без нее, не видеть ее прекрасного лица. Я хотел лишь объясниться, уговорить ее вернуться, я сам был как помешанный. И я поехал в Мирное.

– Вы поехали один? – спросила Лиля.

– Да.

– На допросах пятилетней давности вы всегда говорили, что поехали на дачу на своей машине вместе с женой.

– Она же вам все сказала, какой смысл теперь... Я поехал один. Я хочу, чтобы вы поняли, чтобы степень вины была разграничена. Так будет проще всем.

– Продолжайте.

– Я остановился у ворот, открыл калитку своим ключом. Дверь дома была открыта, Лара сидела на веранде. Она увидела меня на пороге и... Ее лицо... Столько отчаяния и любви... и страха... Такая хрупкая и беззащитная, моя девочка, моя радость... Я бросился к ней, обнял ее. И в этот миг появилась она – Галина. Я не узнал ее – она всегда так великолепно владела собой, а тут словно обезумела. Что-то крикнула нам, какое-то чудовищное оскорбление и... Я даже не понял, что это нож у нее в руке – так, блеснуло что-то, и она ударила Лару в грудь, а потом в живот... ножом, родную дочь, из-за меня...

Пауза...

В углу приемной мелодично-басовито напольные часы пробили три раза.

– Я закричал, Лара закричала... она... Галина тоже кричала и резала ее ножом... А потом наша девочка упала, а моя жена... рухнула на пол как сноп, а когда осознала, поняла, что она натворила... Я ее не мог никак поднять, оторвать от тела, она вся была в крови... Лара была мертва, я сразу это понял. Она убила ее, зарезала свою дочь.

– Дальше, продолжайте, – велел прокурор.

– Хотите знать, что было потом? Это же так просто. Это только на первый взгляд кажется, что уже все равно. Нет... Я своей вины не отрицаю. Я и тогда не отрицал, не снимал с себя ответственности. С женой мы прожили почти восемнадцать лет – как такое можно вычеркнуть, выбросить...

– Насколько я помню, в то время решался вопрос о назначении вас руководителем управления в департаменте...

– Можете думать, как вам угодно, – Белоусов обвел их всех взглядом. – Что я сделал все, что было сделано потом, в том числе и ради своей собственной карьеры. Но... передо мной, практически лишившись рассудка от горя и ужаса, была моя жена... убийца... И тут же в доме – труп ее дочери, моей Лары... Я должен был выбирать, в конце концов, нас обоих могли обвинить. Мне следовало принять меры. И я их принял. Я кое-что там убрал – в доме, кое-что подправил, я сочинил версию – простую и практически непрошибаемую – о том, как мы вместе с женой приехали и нашли Лару уже вот такой...

– А на самом деле как ваша жена добралась до Мирного? Она следила за вами? Поэтому в тот день ушла с весьма важного заседания, где должна была выступать? – спросила Лиля.

– Да, она следила и приехала в Мирное на частнике, я кое-как добился от нее – она сказала, что не въезжала на машине в поселок, ума хватило... вышла на шоссе и прошла пешком через лес. Она решила поймать нас с поличным – меня и Лару и... Ей показалось в тот миг, что она нас поймала, но это было не так, произошла чудовищная ошибка. Лара никогда... никогда не питала ко мне иных чувств, кроме как... Она не предавала свою мать. Когда я там прибрался, я вызвал врачей и позвонил в милицию, я сделал вид, что мы только что переступили порог. Врачи «Скорой» увидели мою жену на трупе дочери, она обнимала Лару, словно пыталась поднять ее, разбудить – вне себя от горя. И это не было притворством, игрой. Она действительно сходила с ума. И вот что я вам скажу – я ее не судил тогда, я пытался помочь... И не вам ее судить. Есть вещи, где все это бесполезно, бессмысленно – суд, следствие, очные ставки, прения сторон, экспертизы... есть вещи, где все это не играет никакой роли. Это я вам говорю – судья с двадцатилетним стажем.

Это я вам говорю... судья...

– Где орудие убийства? – спросил прокурор.

– Его больше нет, я позаботился, чтобы вы его никогда не нашли, там на рукоятке ножа были ее отпечатки... Набор кухонных ножей мы вместе с Галей купили... в магазине «Все для дома», настоящее немецкое качество, «золинген»... остальные из набора я тоже выбросил. Потом, уже после всего.

– Прочтите и распишитесь внизу, – Лиля подала ему бланк допроса.

Он сосредоточенно прочел.

– Что-нибудь хотите добавить?

– Я сожалею. И я несу свою долю вины за ее смерть. Вы можете думать все что угодно: что я испугался тогда суда, скандала, огласки, испугался за свою карьеру, за должность... Да, тысячу раз да, но и НЕТ. Не дай бог никому стоять перед таким выбором, как я. Это... такая беда... Такие дела, каких ныне стыдимся, потому что конец им – смерть.

– Это что-то из Библии? Вот сейчас вы сказали? – спросила Лиля.

– Да... то есть нет, это «К Римлянам»... Вот, возьмите, тут все верно, я подписал.

Лиля Белоручка забрала протокол и вышла из приемной. Катя проводила ее взглядом – что, вот так срочно понадобилось проверить главу и стих Послания апостола?

Эта последняя фраза Белоусова...

– Будет организован следственный эксперимент с выходом на место, – сказал прокурор. – Там, в Мирном, в вашем доме покажете все, как было тогда, пять лет назад.

ГЛАВА 43

ВНЕ СУЕВЕРИЙ

Они еще не закончили, а она... Лиля Белоручка вышла в коридор – Катя видела, как она плотно притворила за собой двери приемной.

Свет, льющийся из окон...

Звонок мобильного телефона...

Нет, нет, нет, она покинула приемную секундой раньше, словно почувствовала – сейчас, вот сейчас...

Звонок... номер такой знакомый...

Я люблю вас... Я люблю вас, Лиля, как одна безумная душа...

Еще любить осуждена...

Звонок, звонок, звонок...

Кем осуждены и приговорены мы любить вот так?

Капитан Белоручка осторожно положила протокол на подоконник. Бесполезная теперь бумага... вот сейчас, в эту самую секунду – бесполезная...

Коридор МУРа, где снимали десятки фильмов и сериалов «про оперов»... бесконечная аллея...

Звонок оборвался...

Нет, вот снова, снова...

Свет, льющийся из окон, запертые двери кабинетов, аллея, липы, калитка в кирпичной кладбищенской стене, яма...

Подошла, подкралась легкими неслышными шагами...

Села на край и зачерпнула ладонью жертвенной крови...

Липкое, красное...

Размазала по губам...

Призрачный силуэт и еще что-то там, спрятанное в его тени...

Что-то спрятанное, укрытое от света...

Звонок...

– Алло...

– Лилечка...

– Митя? Митька, это ты? Митька мой...

– Ты занята, можешь говорить?

– Могу.

– У меня выходной сегодня, я весь день дома. Вот убрался, как сумел, в квартире... Ты скоро домой?

– Нет, я не скоро.

– А, ну ладно... просто я подумал...

– Ну ты же сам все знаешь, все понимаешь.

– Я все понимаю. Но ты моя жена, и я хочу видеть тебя... хотя бы изредка.

– Давай дома об этом поговорим, ладно?

Спрятанное, укрытое от света...

Вне реальности и вне суеверий...

Само по себе, только ждущее своего часа...

– Лиля Ивановна!

Шаги по коридору. Помощник дежурного по управлению розыска.

– Митя, ну все, тут меня зовут, я должна...

– Ты вечно всем что-то должна, а мне?

– Митька, подожди...

– Лиля Ивановна!

– Ну что, что? Что там еще?

– Гражданин Кадош... Ну, этот, как его, Скорпион... оккультист...

– Что с ним?

– Из следственного изолятора телефон обрывают. Они не поймут, что это – то ли придуряется, бузит, то ли взаправду с ним истерия. Голову себе пытался разбить об стену, еле-еле они справились с ним, скрутили. Орет благим матом, просит, чтобы в камере его не запирали, чтобы не оставляли там одного!

ГЛАВА 44

ВЕРСИЯ

Прошло совсем немного времени. Лиля... капитан Белоручка вернулась к коллегам. Катя так и не спросила ее – что это ты так внезапно...

А по поводу инцидента во внутренней тюрьме с Кадошем-Скорпионом все решили, что это обычная буза, нервный срыв, запоздалая реакция на все – на задержание, разгром «Ямы», на выстрел, пусть и провокационный, холостой.

На это вообще мало кто обратил внимание, потому что все были заняты другим.

– И какова же ваша версия? – эксперта Сивакова на этот раз спросил уже сам прокурор.

– С чего начинали, к тому и вернулись – «ЗАЗЫВАЛА».

– «Зазывала»?

– Только необычный. Уникум, я бы сказал, – эксперт Сиваков оглядел их всех. – Профессионал высшей категории.

– Вы хотите сказать, что к убийству, которое пытался скрыть судья, таким вот кошмарным образом пытается привлечь общественное внимание...

– Это кто-то наш. Может, бывший... но наш, профи до мозга костей. Эксперт-криминалист.

Лиля отошла к окну, открыла раму, впуская в кабинет свежий воздух. Она стояла спиной, Катя не видела ее лица.

– Этот «кто-то», – продолжал Сиваков, – во-первых, был в курсе событий в Мирном, во-вторых, он имел и имеет доступ к образцам ДНК, и, в-третьих, он умеет работать с ними так, что даже у нас... действующих сотрудников, и тени сомнения не возникло, что это... мистификация, по сути – обман, подлог. Так умеет работать, что, убивая, своих следов не оставляет. А подбрасывает нам следы покойной Ларисы Белоусовой.

Катя подошла к Лиле.

– Ты в порядке?

– Да, я в полном порядке.

– И четвертое, – эксперт Сиваков еще не закончил, – учитывая, что со смерти девушки прошло уже пять лет, а он так и не смог с этим смириться... можно сделать вывод, что когда-то он и она... В общем, я думаю, что судья Белоусов сказал нам не все. Кое о чем он умолчал.

– Давайте Белоусова снова сюда, – приказал прокурор. – Лиля Ивановна, пожалуйста, возьмите новый бланк протокола. Я сам буду задавать вопросы, вы только фиксируйте.

Когда Белоусова привели в кабинет, он недоуменно обвел их всех взглядом.

– Что-то еще? Я думал, мы закончили.

– Я тоже думал, что мы закончили. Но возникли кое-какие вопросы.

– Ко мне?

– Вы знали Ларису... свою приемную дочь как никто. Она росла на ваших глазах.

– Хотите предъявить мне обвинение еще и в педофилии?

– Глеб Сергеевич, сядьте, не надо вот так. Словно это мы тут все виноваты, а вы один ангел безгрешный... Это ведь из-за вас и вашей жены-убийцы все.

– Что все?

– Да все, что сейчас происходит. Это из-за вас он убивает безнаказанно и остервенело.

– Кто – он?

– Это вы нам скажите, кто этот человек.

– Я не понимаю вопроса.

– Разрешите все же мне, – тихо сказала Лиля, перестав писать протокол. – Мы хотим знать, был ли у Ларисы кто-то? Близкий ей человек, который любил ее.

– Самым близким человеком был ей я.

– Вы были ей всего лишь приемным отцом, испытывавшим к ней чувства, что отцу заказаны. Я имею в виду близкого ей мужчину – жениха, любовника.

Бледное лицо судьи снова внезапно побагровело. Он поднялся, выпрямившись во весь рост.

– Вы считаете Лару девкой гулящей, проституткой?

– Она, как и все, имела право на женское счастье.

– Она не имела никаких прав, слышите вы? Она выросла в моем доме, я кормил ее, одевал, обувал. Я создал ей все условия, чтобы она никогда не покидала меня, слышите вы, чтобы мы всегда были вместе, всегда, пока смерть не разлучит...

– Да она хотела уйти, сбежать из вашего дома, от вас!

– Ложь!

– Ее подруга Марина Тумак подтвердит это на очной ставке с вами.

Судья вдруг застыл. Потом лицо его скривилось в гримасу.

– А, вот оно что... Дражайшая Мариночка подтвердит, значит... даст показания – и против меня, и против моей бедной жены... А против себя? Против себя и против этого негодяя, ублюдка...

– О ком вы говорите? – спросил прокурор, – Глеб Сергеевич, кто это?

– Значит, про нас, нашу семью она вам все рассказала, а о своем брате двоюродном умолчала? Никаких упоминаний? Тогда я скажу. Но запомните, этот тип никогда не был Ларе близким человеком! Ей было шестнадцать, и мы с женой отпустили ее вместе с Мариной в Питер на каникулы, и там они познакомились. Потом он приезжал... я знаю, он приезжал специально, чтобы увидеться с Ларой – она ездила в гости к Тумак в Малаховку, мы когда-то соседствовали на дачах. Но мы-то жили на государственной, а они... они потом продали дом и участок, когда дед умер. А после этот негодяй дошел до того, что сделал ей предложение, и когда она отказала ему... Слышите, она сама отказала, потому что относилась к нему, как к клоуну, как к юродивому, он... он сделал попытку застрелиться – они с Мариной гуляли по набережной, а он подошел и сказал, как бы в шутку: «Выходи за меня замуж, а не то...» Лара сама мне все это рассказала, что он приставил пистолет к виску и нажал на спусковой крючок. Видимо, произошла осечка. И тогда я категорически запретил ей...

– Как его звали?

– Откуда я знаю? Лара всегда его называла «этот ненормальный»... «Знаешь, папа, этот ненормальный опять...» Она смеялась, когда это говорила... Ей нравилось, я видел, ей очень нравилось, что этот ублюдок сходил по ней с ума. Они, женщины, всегда это знают, всегда видят, когда кто-то хочет их... до смерти хочет... Спросите Марину Тумак о нем, она знает о нем все, это же она сводила их... Она делала это якобы из дружбы... Лживая гадина, всегда, всегда она настраивала Лару против меня!

– Откуда он взял пистолет? – Лиля не отрывалась от протокола.

– Как откуда, табельный... Он же был из нашей... то есть из вашей системы... Перевелся в Москву, только чтобы видеться с ней, ни кола ни двора – съемная комната в коммуналке и ваше нищенское ментовское жалованье – вот все, что у него было за душой! И он все равно пер как танк... И она, Лара... Нет, между ними никогда ничего не было – слышите вы? Даже если ей и нравилось такое отношение – эта чертова его любовь...

– Вы его видели? Узнать сможете?

– Я видел его всего раз. Ничего особенного. Через два месяца после похорон Лары они с Маринкой имели наглость явиться... Жена была тогда в клинике, она еще не приняла постриг. Они добивались встречи с ней. Маринка держала себя в рамках, а он... он вел себя со мной хамски... Сказал, что узнает всю правду о смерти Лары. Холоп, ментовская шкура...

Слова вылетали как плевки... И все это говорил судья...

– Фоторобот составить сможете? – бесстрастно спросила Лиля.

– Да пойдите вы в жопу со своим фотороботом! Разговаривайте с Тумак о ее дражайшем братце! У вас же убийства нераскрытые, висяки... Интересно, что она скажет на этот счет. Но запомните мои слова – между Ларой и этим ненормальным не было ничего! Сама судьба предназначила девочку мою мне, и я...

– Стал соучастником ее убийства, – сказал прокурор.

– Это вы мне?

– Прекратите орать. Вы не у себя дома и не в своем департаменте. Вы в МУРе.

ГЛАВА 45

ПУСТАЯ КВАРТИРА

Начальнику уголовного розыска УВД Переславля-Залесского Лиля позвонила уже из своего рабочего кабинета. Катя чувствовала себя неуютно – с чего бы это? Кабинет как кабинет, евроремонт, жалюзи, и распоряжения по телефону толковые отдаются:

– Добрый день, это ваши коллеги из МУРа... Да, в связи с делом, по которому мы на днях приезжали... Просьба немедленно организовать круглосуточное наблюдение за Никольским женским монастырем... особенное внимание уделить монастырской больнице.

Закончив, Лиля открыла сейф, выглядела она очень сосредоточенной. Кате казалось, что подруга из МУРа намеренно ее не замечает, игнорирует. И, как всегда, она ошиблась.

– Куда что делось у судьи, весь апломб, все воспитание, – сказала Лиля. – И доктор Тумак тоже, оказывается, о самом интересном факте умолчала. Надо же, свидетельница... ловко она нас к Белоусову подтолкнула.

– Ты что ищешь? – спросила Катя.

Заглянули оперативники:

– Лиля Ивановна, звонили в медицинский центр «Асклепий». Тумак сегодня и завтра выходная. Домой к ней уже поехали.

– Он может ее убить, – Катя ощущала острую тревогу. – Она единственный свидетель, который... И она нам ничего не сказала. Что это может значить? Только одно. О чем-то она знала или догадывалась насчет этого своего... кузена.

– Шеф поручил с управлениями кадров связаться срочно – министерства, экспертных управлений и лабораторий, а также с нашим, столичным и областным. В Питер будем звонить, может, оттуда какие-то данные полезными окажутся, – оперативники спешили «доложиться». – Насчет переводов по месту службы за последние десять лет.

Лиля кивнула, сейф по-прежнему поглощал все ее внимание.

– Знаешь, я подумала, – Катя тоже заглянула в сейф, – он... этот человек, он ведь не прячется под маской Ларисы. Он никогда не имел такой цели – спрятаться, поэтому он дал нам ключ к его будущей идентификации – эти самые его записки, послания. Он не прячется, но он хочет дать нам понять, что считает себя с покойной Ларисой Белоусовой одним целым. Для себя он все уже решил и не боится разоблачения. А это делает его в сто раз опаснее.

Катя увидела, как Лиля достала из сейфа табельный пистолет. Проверила обойму, предохранитель, потом достала кобуру и надела ее. В узких брюках и белой футболке с кобурой она выглядела как маленький стойкий оловянный солдатик.

Взяла со стула пиджак, надела, застегнулась на все пуговицы.

– Ну все, мне надо отъехать примерно на час.

– Ты куда? – Катя внезапно испугалась. Черт, вот черт!

– Домой надо заглянуть, – Лиля улыбнулась, но улыбка ее была странной. – Ну пока. Если будут спрашивать, скажи, я скоро.

– НЕ СХОДИ С УМА!

– Ты же сама все время удивлялась.

– Чему я удивлялась?

– Говорила, что «так ведь никогда не делают». Не проверяют геномный банк жертв. Блестящая профессиональная догадка...

– Лиля, не сходи с ума. Как ты можешь вот так?

– У тебя парень есть?

– Есть, муж, правда, мы...

– А ты много о нем знаешь?

– Достаточно, чтобы не обвинять вот так с ходу в том, что...

– А я тоже кое-что о Митьке знаю, – Лиля выпрямилась. – Мы знакомы полтора года, живем вместе. Когда я его впервые увидала – кстати, в центральной лаборатории ЭКУ на улице Расплетина, – он уже увольнялся, ходил с «бегунком», подписывал... В общем-то это была чистая случайность, наше знакомство, и он не особенно... это я проявила инициативу. Мне казалось, что он немножко мямля, слегка не от мира сего...

– Да так и есть, я же видела твоего Митю.

– Что там у него было до меня, я не знаю. Я всегда считала, что ничего, что просто он вот такой... тихий, закрытый... Тридцатилетний девственник... Мне так было спокойнее, комфортнее жить. Никаких вопросов, никаких обязательств.

– Послушай...

– Это ты послушай. Он натолкнул нас на эту идею – проверить подозреваемого по банку ДНК жертв преступлений. И мы вышли на Ларису Белоусову только благодаря ему, Митьке.

– Но этому может быть объяснение. Другое объяснение!

– Он учился в Питере, в Высшей школе на экспертном отделении, а потом перевелся в Москву в Институт криминалистики на кафедру систематизации данных и СКП – специализированных компьютерных программ. После работал в центральной лаборатории на Расплетина. А именно там хранилище образцов ДНК. Он и сейчас туда часто заходит, у него там масса приятелей осталось. Катя, эти образцы, что мы находили на трупах, ДНК покойной Ларисы Белоусовой, их нельзя вот так просто хранить дома в холодильнике, необходим особый режим.

– Все равно...

– Это тебе все равно. Что ты понимаешь? А мне не все равно. Это мое личное дело.

– Ладно, как хочешь. Но я сейчас поеду с тобой.

Они спустились на лифте в вестибюль.

– А ты уверена, что он дома? – спросила Катя.

– Был дома полчаса назад. То есть он так сказал мне, когда звонил...

– Своих никого не будешь предупреждать?

– Это мое личное дело – разобраться до конца, прямо сейчас.

Во внутреннем дворе Лиля открыла одну из припаркованных служебных машин. Вставила ключ зажигания и на секунду замерла.

А потом заревел мотор, и они тронулись – с Петровки до Лубянки, через Варварку по набережной, через Каменный мост на Ленинский проспект в сторону площади Гагарина.

Катя на пассажирском сиденье молчала.

Если все это... весь этот бред... лишь прелюдия к задержанию...

Слезы вот-вот польются...

Никакой выдержки, вот кретинка, а еще погоны носишь...

Двор кирпичного дома, подъезд. Катя вошла – в подъезде было прохладно, из ящиков торчали газеты, вечерняя почта. Лифт поднял их. Дверь квартиры, обитая черным дерматином. Она тут уже гостила однажды. Щедрый, хлебосольный дом, стол – скатерть-самобранка. Смешные куклы на шкафу, тосты, пироги... Сердечность и радость во всем, никакой фальши.

Не было никакой фальши, я бы почувствовала. Или нет?

Лиля открыла дверь своим ключом. Они вошли в квартиру.

ПУСТО...

– Вот так, – Лиля прошла по коридору, заглянула в комнату, на кухню. Шторы задернуты, на стиральной машине – стопка высушенного белья.

Лиля опустилась на стул, словно силы покинули ее. Потом достала... Кате померещилось – пистолет, опять этот чертов пистолет! Но нет – диктофон.

– Тумак упоминала о нем, мы просто с тобой забыли. Вот. – Она включила запись.

Тот единственный допрос самой важной свидетельницы.

«А на даче все каникулы вместе... в девятом поехали в Питер... мой двоюродный брат... ВОПРОС: Что ваш двоюродный брат? ОТВЕТ: Ничего, просто он нас снимал на видеокамеру в Петродворце на фоне фонтанов, я вдруг вспомнила, так, детские воспоминания... Мы очень дружили, мы всегда все очень дружили...»

– Надо было спрашивать: «Кто ваш двоюродный брат?», что-то плохо у меня с грамматикой, «два с минусом»... Знаешь, подружка, а он ведь и меня тоже снимал на видеокамеру. И тоже на фоне фонтана... на ВВЦ.

– Чушь, мало ли на свете двоюродных, мало ли кузенов, а твой Митька... Вон Кадош-Скорпион, он же приемным сыном был, никто не знает, кто его настоящие родители, родня...

– Скорпион у нас. Не поймешь, то ли бузит, придуривается, то ли правда истерикой захлебнулся. А мой сокол где?

Лиля набрала номер по мобильному.

Гудки, гудки, гудки, гудки...

Катя прислонилась к двери. У кукол там, на шкафу, личики из пластмассы, хитрое что-то и недоброе, а в прошлый раз казалось... Кукла-молдаванин в крохотной бараньей папахе, кажется, вообще ухмыляется плотоядно...

Гудки, гудки, гудки...

– Алло...

– Привет, – Лиля встала. Катя видела, каких усилий стоило ей, чтобы голос... голос звучал как обычно, не срывался. – Я дома, а ты где?

– Тебе правда интересно, где я?

– Конечно... я вот домой приехала, как ты и просил.

– Мне подачек не нужно.

– Ты где сейчас?

– А почему у тебя такой тон?

– Я хочу, чтобы ты мне ответил на мой вопрос. Тогда с экспертизой ДНК ты мне подсказал проверить по геномному банку жертв...

– Ты же получила сразу результат.

– Откуда ты знал? Митька, скажи мне, откуда ты это знал?

– Я ведь сам разрабатывал эту поисковую систему с программистами, тебе это отлично известно. Наилучший результат может получиться лишь при проверке всех имеющихся в базе данных без исключения. Чем меньше исключений, тем больше вероятность – такова идея системы.

– Где ты сейчас?

– Почему ты допрашиваешь меня таким тоном?

– Когда ты звонил, сказал, что ты дома...

– А ты сказала, что, как всегда, занята.

Гудки, гудки, гудки...

Лиля смотрела на дисплей мобильного.

– А он правда в центральной лаборатории ЭКУ занимался разработкой банка данных? – спросила Катя.

Звонок.

– Ну вот видишь, психанул, а теперь одумался, сейчас он тебе все объяснит! – Катя толкнула подругу: давай скорей отвечай!

Звонили с работы.

– Лиля Ивановна, на квартире по месту жительства Марины Тумак нет, соседка сказала, что видела ее утром, когда с собакой гуляла, Тумак в такси садилась. Мы оставили засаду на всякий случай. Вы скоро вернетесь? Шеф о вас уже дважды справлялся.

ГЛАВА 46

ВОЛЖСКИЙ БУЛЬВАР

Припарковавшись у центральной проходной Петровки, 38, шофер Белоусова Крабов спал невинным сном младенца, откинувшись на сиденье, включив кондиционер, до тех пор, пока в стекло служебного «Мерседеса» не постучали – властно и настойчиво.

Крабов мгновенно проснулся (привычка!), встрепенулся (тоже привычка) и уже хотел открыть двери – шеф наконец-то закончил на Петровке все свои дела, как вдруг узрел у машины двоих – одного в форме сотрудника ГИБДД, второго в штатском, но тоже явно «оттуда».

– Можете ехать, Белоусову сегодня машина не понадобится, – объявил штатский.

– И завтра тоже, – дополнил гаишник.

– Почему? – Крабов вытаращил глаза от удивления.

– На казенный счет теперь повезут. Все, поезжайте, свободны.

Крабов зарулил, засуетился, быстрей, быстрей – по Петровке к бульвару – и тут лишь осознал. «Взятка! Ну, мать честная, ну Глеб Сергеевич... Как пить дать – взятка, больше-то за что? Ну дела, приехал на машине к операм, бугор бугром, а теперь вот под белы руки да за казенный счет...»

У светофора Крабов остановился. Глянул в зеркало заднего вида, пригладил темные волосы, стряхнул прилипшую к усам крошку. Свободен... Ах, шеф-шеф, вот тебе и судейский... Сердце наполнилось ликованием и горечью. Ликованием оттого, что... ну, в общем, паскудное чувство – кто не рад беде ближнего своего? А горечью... да потому что все, финиш – как-то разом вдруг кончилось... А бывало, сколько раз возил его – то в Общественную палату, то в Минюст, то в Счетную палату, то к любовнице... той, что журналом мод заведовала, то в ресторан итальянский на бульваре обедать... пицца там королевская, объеденье... а то на кладбище, где дочка его, царствие ей небесное, а если потребуется, то и куда подальше... в Переславль-Залесский, где одни церкви да монастыри... Дорогой едешь, номера-то федеральные, сразу видно: департамент судебный, вся эта мелочь гаишная только под козырек.

Ну а теперь вот «свободен». И куда теперь – в гараж? Доехав до Пушкинской площади, Крабов решил рвануть к матери – проведать, домашнего борща похлебать. А в гараж можно позже, там всю ночь диспетчер дежурит.

Мать Крабова жила в Текстильщиках, и добираться туда в час пик пришлось сквозь бесконечные пробки. Но Крабов уже никуда не спешил. На дорогу он тоже мало обращал внимания. Успеется... теперь сам себе голова... Свободен! А Белоусов-то, эх... интересно, сколько ему дадут?

С забитой под завязку Волгоградки он свернул на Волжский бульвар и опустил стекло – хотелось курить. Мельком увидел в зеркале, как сзади его догоняет темная иномарка. Вроде видел ее уже сегодня, только вот где? И до этого вроде тоже видел... Так, ничего особенного, не новая, без особых примет, но для шофера со стажем одну тачку от другой отличить ничего не сто...

Иномарка резко вильнула в сторону и «клюнула» «Мерседес» в бампер с правой стороны. Толчок был несильный, но вмятина...

Крабов резко нажал на тормоз. Иномарка остановилась сзади. Он выскочил из машины, пылая гневом:

– Куда прешь.............?! Твою мать!!!

Подскочил к двери со стороны водителя и... буквально прилип. Из салона на него смотрело дуло пистолета. Лица водителя он не видел... то есть видел, но не врубился... не смел даже глаз поднять... оторвать от этой крохотной черной дырки, нацелившейся прямехонько ему в горло.

– Т-ты что, к-к-командир?

– Ключи от машины.

Крабов протянул. Дуло пистолета уперлось ему в грудь. Тот, кто держал пистолет в руке, вышел и был теперь близко, прижавшись почти вплотную. Крабов чувствовал запах его тела.

– Ты уронил, подними.

Крабов не понял, что он уронил, однако покорно нагнулся. И получил удар рукояткой пистолета по голове.

В дальнейшем он помнил лишь то, что все случилось именно на бульваре – Волжском бульваре. На затылке под волосами осталась ссадина, потом она зажила.

ГЛАВА 47

СТО ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ КИЛОМЕТРОВ

Когда вернулись... да, да, когда они вернулись на работу – быстро, почти моментально, подгоняемые тем настойчивым, а может, спасительным телефонным звонком, Катя все ждала – вот сейчас. Сейчас, прямо тут, в служебном кабинете, капитан Белоручка... Лилька объявит: « Я подозреваю, что тем, кого мы ищем, может оказаться...» И дальше все окажется лишь делом техники – описание примет, список связей, объявление в розыск. «Всем постам» – и тому подобная служебная чушь, но...

– Вы где пропадали, Лиля Ивановна? Шеф срочно вас искал. Мы персональный ноутбук Марины Тумак проверили, что в ее кабинете изъяли в медицинском центре. Врачи, ее коллеги, в шоке были от нашего появления, все за Тумак горой – положительные характеристики, ответственная, внимательная к больным и все такое. Кстати, кое-какую информацию мы в этом центре «Асклепий» получили весьма любопытную.

– Что с ее ноутбуком? – спросила Лиля.

И Катя... вздохнула с облегчением. Нет, публичного объявления не будет. Хорошо это или плохо, каким боком это выйдет для дела, еще рано судить.

Рано судить...

Или самое время вмешаться? Сказать им, куда мы ездили и кого не застали в квартире на Гагаринской площади?

– Вот, по поисковику... А вот по ящику с ее электронной почтой, пароль несложный – она обращалась в туристические фирмы «Туры выходного дня» и «Путешествия по Золотому кольцу». Вот, целый список, сейчас их все обзванивают. И еще информация – месяц назад Тумак ездила на неделю в Рим по турпутевке. Мы проверили через федеральную пограничную службу, установили даты ее пребывания там.

– А что по медицинскому центру?

– Лечебное учреждение широкого профиля, предлагают своим пациентам в том числе и услугу установления отцовства, ДНК-экспертизу. И по существующим правилам все такие клиенты должны пройти обязательное обследование у врача-уролога, кроме Тумак, в центре работают еще два уролога, посменно, оба мужчины... И там у них есть специально оборудованное хранилище, где они держат образцы ДНК для последующего лабораторного анализа.

Катя пыталась вспомнить выражение лица Марины Тумак, когда она сидела перед ними здесь, в этом кабинете...

– Есть! Информация по турфирме, – в дверях появился еще один оперативник. – В «Славянских древностях» – это турфирма так называется – подтвердили, Тумак обращалась к ним и приобрела тур Сергиев Посад – Переславль-Залесский. Это двухдневная поездка на туристическом автобусе, отправление состоялось сегодня утром в восемь ноль-ноль с площади трех вокзалов.

– Она утром уехала в Переславль? – перебила Катя.

– Нет, первый у них по маршруту Сергиев Посад, лавра, а потом переезд и ночевка в гостинице в Переславле-Залесском. Сказать точно, когда они там появятся, в агентстве затрудняются – как дорога.

– Она купила одну путевку или две?

– Одну, расплатилась кредитной картой.

– До Переславля сто тридцать шесть километров, – Лиля глянула на наручные часы. – Кать, помнишь, за сколько мы в прошлый раз туда доехали?

Мы доехали быстро...

А теперь придется ехать еще быстрее...

Итак, публичное объявление внезапно возникших, пусть и не беспочвенных, подозрений откладывается?

– Сообщите номера туристического автобуса в областную ГИБДД, пусть они осторожно досмотрят автобус на маршруте, мол, проверка в целях борьбы с экстремизмом и терроризмом. Надо узнать – она все еще в автобусе или уже...

Или уже...

Катя все пыталась вспомнить лицо этой женщины, когда они беседовали вот тут, за этим вот столом...

Если прежде люди не совершали никаких преступлений, как оказывается сложно с ними работать... Даже родственные связи, даже имя и фамилию кузена установить очень непросто, с уголовниками намного легче, потому что они уже в банке данных...

И эти банки данных, все эти многофункциональные поисковые системы кто-то может вот так виртуозно использовать в своих целях...

А в результате мертвая станет главной подозреваемой...

И все ради чего?

Ради того, чтобы старое, сданное в архив дело снова было возобновлено и чтобы судья признался в убийстве, которого он не совершал, но пытался скрыть все эти пять лет?

– Он, кто бы он ни был, – Катя обращалась к Лиле и только к ней, – кто бы он ни был, возможно, он уже знает, что судья у нас. Если он следил... следит за ним. И теперь осталась только она – мать Ларисы. Там, в Риме, ее убийство сорвалось. И она до сих пор не призналась... Понимаете, эта женщина до сих пор ни в чем не призналась.

ГЛАВА 48

ПУБЛИЧНОЕ ПОКАЯНИЕ

Солнце давно зашло за Александрову гору. И городок Переславль-Залесский включил фонари. В летних сумерках они неудержимо влекли к себе ночных бабочек и комаров, которых развелось в этот год на берегах Плещеева озера видимо-невидимо.

Городок готовился ко сну, в провинции ложатся рано и встают тоже рано. Рейсовые автобусы шли пустые. И на улицах не слышно было шагов прохожих.

Над воротами Никольского монастыря горел сиротливо фонарь, монахини давно уже закрыли ворота, в трапезной закончился ужин.

И тут на пустынной площади показалась машина – яркие фары, мощный мотор. Машина ехала медленно и остановилась у монастырских ворот. Водитель посигналил.

Двое сотрудников милиции местного ОВД (наряд наблюдения, оставленный у монастыря по просьбе коллег из Москвы), скучавшие в старенькой служебной «Ниве», сначала решили, что это приехали на ночь глядя сами москвичи-муровцы. А потом увидели номера – федеральные, судебного ведомства. Машина была явно служебная – «Мерседес», в салоне шофер и еще кто-то второй – на заднем сиденье.

Водитель снова посигналил и облокотился на руль. В свете фонаря он был отлично виден – все чин чином, в белой рубашке, при галстуке. Лишь по третьему нетерпеливому сигналу заскрипела монастырская калитка, и к машине подошла монахиня.

– Добрый вечер? Вам кого?

– Добрый вечер, это машина начальника управления судебного департамента Глеба Сергеевича Белоусова, его жена находится в вашей больнице...

– Простите, но час уже поздний, монастырь закрыт.

– Это вы нас извините великодушно, – голос водителя звучал вежливо, однако настойчиво. – Но мы так долго до вас добирались, такие пробки на дорогах, у меня письмо от моего шефа к вашей настоятельнице, до вас ведь не очень-то дозвонишься сюда в монастырь. И деньги... пожертвование монастырю. Мне поручено лично передать их настоятельнице.

– Хорошо, я скажу, матушка вас, конечно, примет, но придется немного подождать, сейчас все в церкви, на службе. А это кто с вами? – монахиня с любопытством заглянула в салон.

– Это врач-кардиолог из центра Бакулева, в письме все написано. Глеб Сергеевич Белоусов хочет, чтобы она осмотрела его жену и проконсультировала лечащего врача больной.

– Хорошо, хорошо, я передам и сестре Софье тоже, подождите, пожалуйста.

«Мерседес» остался у монастырских ворот. А пост наблюдения срочно связался с ОВД – так и так, каковы дальнейшие инструкции?

– Номера судебного департамента, говорите? Так мы права не имеем ни задерживать, ни досматривать, – ответил дежурный по ОВД. – Кто в машине?

– Водитель и женщина... врач-консультант из Москвы.

– Не имеем права задерживать, пропустите и продолжайте наблюдение, – повторил дежурный. – А начальнику отдела я сейчас доложу.

Казалось, они поступают правильно, но на чем это было основано? Катя мучилась этим вопросом всю дорогу, пока они ехали... мчались... кавалькада милицейских машин с синими мигалками и воющей сиреной. Такой кортеж лучше всего наблюдать со стороны, с обочины, а когда находишься в эпицентре...

То, что это дело завершится не в Москве на бульваре, а в монастыре... это же просто еще одна версия. Догадка... И никто не давал никакой гарантии.

Кто вообще может дать какие-то гарантии по таким делам?

Когда уже проехали больше половины пути, ДПС сообщили по рации об экскурсионном автобусе турфирмы «Славянские древности». Экскурсанты давно уже покинули лавру и направлялись из Сергиева Посада в Переславль-Залесский, где для них в гостинице были забронированы номера. ДПС во избежание обострения ситуации досматривать автобус на маршруте медлила. Одно точно знали – в четыре часа в местном ресторане, где обедали экскурсанты, все заказанные заранее места были заняты. До этого по запросу турфирмы экскурсовод подтвердил, что все туристы, купившие путевки, «присутствуют на борту».

Однако разница во времени и в пути оставалась по-прежнему внушительной. Сто тридцать шесть километров по свободной дороге – это одно, а по загруженной до предела Ярославке – совсем, совсем другое.

– Боюсь, что опоздаем, – Лиля на заднем сиденье курила в окно.

К чему?

Но что толку было спрашивать?

Звонок!

– Да, я... Что? – Лиля обернулась к Кате. – Только что сообщили: примерно три часа назад угнали машину Белоусова в районе Волжского бульвара. Водителя по голове ударили, сейчас он в больнице. Его на улице прохожие нашли без сознания.

Синие сумерки за окном, темные леса...

Говорят, что из всех на свете дорог главная только одна.

Какая дорога?

– Добрый вечер, МУР беспокоит, ну что там в гостинице? Прибыл автобус? – Лиля... капитан Белоручка названивала по мобильному в Переславль начальнику ОВД. – Ага, они уже приехали? Экскурсия? Так... У стойки регистрации... Я не отключаюсь, жду...

Сумерки, сумерки за окном, темные, темные леса...

Мимо, мимо, мимо...

С какой скоростью мы сейчас едем?

– Да я, слушаю... Тумак нет? Ключ от номера на стойке регистрации она не получила?

– Что там у них? – не выдержала Катя.

– Автобус приехал к гостинице, это в центре города. Пока высаживались, выгружали вещи... На стойке регистрации вместе с портье наши проверяли паспорта. Ключ от одного номера так и не был получен, а паспорт на имя Марины Тумак не предъявлен. Она приехала туда, в город, а в гостиницу не пошла. А в Москве угнали машину Белоусова. Ты понимаешь, что это означает?

– Все, практически уже подъезжаем, – ободрил водитель. – Только бы железнодорожный переезд быстро проскочить.

Не проскочили быстро.

Шлагбаум. Красный свет. Грохочущий товарняк...

Заработала рация.

– Дежурный по городу сообщает, доложили с поста наблюдения у монастыря: в ворота въехал черный «Мерседес» – номера федеральные, судебного департамента, в машине водитель и пассажир.

Тяжелый товарняк, груженный углем и лесом, внезапно кончился, пролетел мимо. Сразу стало очень тихо. Катя увидела огни – городок Переславль опять встречал их, загадывая загадки.

– К Николькому монастырю, – скомандовала Лиля.

Всем постам! К монастырю!

«Мерседес» с номерами судебного департамента медленно въехал во двор монастыря – недолгое ожидание окончилось.

В церкви пел хор.

К машине со стороны монастырской больницы подошла сестра Софья.

– Пойдемте со мной, матушка настоятельница вас примет.

Сестра Софья на водителя внимания практически не обратила, больше ее, как врача, заинтересовала коллега-кардиолог. Надо же, какая честь, из самого Бакулевского центра... приехала на консультацию, видно, заплатили хорошо. Молодая, слишком уж молодая, чтобы быть профессоршей.

Настоятельница ждала их у себя.

– Добрый вечер, – поздоровалась она степенно и приветливо. – Мне сказали, что вы из Москвы и хотели меня видеть, у вас ко мне поручение и пожертвование монастырю от...

– Где она? – спросил водитель.

Настоятельница удивленно глянула на него.

– Вы сказали, что у вас ко мне письмо...

– Где она? В какой палате?

– Она... сестра Галина сейчас в церкви, мы отвезли ее туда в кресле, она хотела присутствовать на службе, это для ее же пользы...

– В церкви? Ах вот даже как. Это еще лучше, словно по заказу. Отведите нас к ней.

– Да, да, конечно, потом, когда она вернется в палату...

Все дальнейшее произошло в считаные доли секунды. Настоятельница сначала даже не поняла... Водитель схватил стоявшую рядом с ним сестру Софью. Она вскрикнула и сразу же затихла, потому что дуло пистолета... О Господь Всемогущий, дуло пистолета уперлось ей в подбородок.

– Мозги вышибу этой твоей, а потом тебе. Ну? Не слышала, что сказал? Веди нас к ней. Считаю до двух – раз...

Он не кричал, не повышал голоса. Он сказал это самым обычным тоном. И тем не менее настоятельница сразу поняла – он... этот... Не водитель... Он сделает.

ДВА...

По лестнице с монастырского крыльца...

Через двор...

Где тьма...

– Подождите, не бегите так... задыхаюсь... сестру... сестру Софью отпустите!

Он... они не слушали.

Фонарь над закрытыми воротами... А в городе и не знают, что здесь... Подождите, ради бога... не так быстро...

Открытые двери церкви...

Хор...

Тьма...

Свечи...

Когда они вошли, хор смолк, все обернулись.

Все, кроме одной монахини, сидевшей в инвалидном кресле перед святым распятием.

Монастырь выглядел как неприступная крепость. Кате показалось, что ворота... эти вот железные ворота, через которые они проходили тогда, когда приехали сюда впервые, сейчас будут брать штурмом, как двери «Ямы». Но ворота сразу открылись – бесшумно и просто.

Молоденькая трудница в синем переднике тряслась как овечий хвост:

– Там что-то, вот там... господи, спаси нас!

– Где там? – Капитан Белоручка выскочила из машины первой.

Трудница указывала на собор, купола его тонули во мраке.

– К собору! Окружить! Включить фары! Дать свет!

Отрывистые команды...

Ступеньки, вход...

– Свет!

Вспыхнул и ослепил их...

– Ты же сказал, что не станешь ее убивать, ты же обещал мне это, если она...

Это истерически кричала женщина. Хотелось зажать уши руками, чтобы не слышать этого крика...

А потом опять стало тихо.

И Катя увидела ЕГО.

Он стоял возле распятия, и вокруг него было пустое пространство. Монахини жались к стенам: темные тени на фоне старых полустершихся фресок.

Кате показалось... в тот самый миг, когда она увидела ЕГО, ей показалось, что ожил манекен – тот самый манекен из кримлаборатории.

Лицо, взгляд... вы его видели, помнили, а потом тут же забыли, и снова вспомнили при встрече – короткой случайной встрече...

Это был Константин Мартов. Он держал за волосы сестру Галину, сорвав с нее платок. Дуло его пистолета подрагивало...

Не отпуская ее, он обернулся.

Катя увидела Марину Тумак и мать настоятельницу. На полу перед ними валялось перевернутое инвалидное кресло.

– Чем больше народа, тем лучше, – Мартов повернул сестру Галину так, чтобы они – его преследователи – могли лучше разглядеть ее.

– Отпустите ее, бросьте оружие! – капитан Белоручка в боевой стойке с табельным оружием в руках впереди...

Боже, как нелепо она выглядела сейчас! Катя была тому свидетельницей – как нелепо и жалко, потому что... все в ней сейчас выдавало растерянность и слабость...

Она ожидала встретиться здесь лицом к лицу с совсем другим человеком. И биться с ним насмерть. А ее встретил... их встретил другой.

Константин Мартов... И разве это можно было теперь назвать трагикомической артелью?

– Чем больше народа... Стоять! Иначе я ее сразу пристрелю... А было бы досадно... Ну? – Мартов встряхнул сестру Галину. – Видишь, сколько народа собралось тебя послушать?

– Ради бога... помогите мне, я не понимаю, чего он хочет... этот ненормальный...

Галина Белоусова задыхалась, но... Катя не верила ушам своим – голос ее испуганный и слабый...

– Я не понимаю, чего он хочет от меня!

Тон ее был лжив, фальшив и одновременно полон дикого, животного страха. И знания.

– Я хочу, чтобы ты покаялась, призналась.

– Помогите, я не понимаю...

Фальшь в ее голосе резала слух.

– Отпустите ее, умоляю вас, – настоятельница протянула к Мартову руки. – Она ушла, отреклась от мира, от всего... Это и есть покаяние... чтобы она ни сделала, какой бы грех ни совершила в прошлом, это уже и есть покаяние... внутри, в себе...

– Внутри? В себе? И вы думаете, этого достаточно? Это всех удовлетворит? И все исправит? Вот он сказал, – Мартов кивнул на распятие, – царствие божие внутри вас... А что у нее внутри? Что у тебя внутри?! Говори! – Он рванул Галину Белоусову за волосы. – Что ты сделала с ней?! Со своей дочерью? Говори здесь, при всех!

– Мартов, отпустите ее! Ее муж все нам рассказал, он признался! – крикнула Катя. – Отпустите ее, мы и так все уже знаем. Мы приехали, чтобы арестовать ее!

Лицо Белоусовой изменилось – дикая злоба... что-то по-настоящему бесовское... нет, не безумное, как тогда, в тот момент, когда она кинулась в больничной палате со шприцем... нет, осмысленное, затравленное, исполненное бешеной ярости...

– Ублюдок, – прошипела она. – Сумасшедший ублюдок, и тут меня нашел, добрался-таки до меня... Да знаешь ли ты... знаете ли вы все, что сделала она, моя дочь? Трахалась за моей спиной с моим мужем, своим отцом... И я наказала ее за это. Да, я наказала ее – зарезала как свинью!

Мартов... внезапно он отбросил пистолет.

– Ты же обещал мне, что не убьешь ее, если она признается публично! – крикнула Марина Тумак.

Настоятельница опустилась на колени.

– Смиренно прошу... умоляю вас... отпустите ее.

Мартов глянул на настоятельницу, на тех, кто застыл в дверях с оружием в руках – он был в досягаемости их выстрелов...

Свечи, инвалидное кресло, пистолет на полу...

Он словно колебался...

Безоружный...

– Нет, – его руки сомкнулись на горле Белоусовой. – Нет, нет, я сам, нет, я должен сам...

– Мартов! – крикнула Лиля... капитан Белоручка.

Он не ослабил хватки, лицо Белоусовой посинело, глаза выкатились из орбит.

ВЫСТРЕЛЫ!

Катя увидела, как на его белой рубашке расползлись алые пятна – на спине, сбоку. Все три пули попали в цель, но Мартов... он не отпустил свою жертву. Они рухнули на пол вместе. Белоусова уже хрипела.

– Он ее задушит! В голову стреляйте!

Лиля... капитан Белоручка выстрелила – нет, не в голову, в правую кисть, раздробила кость и порвала сухожилие.

Не причинив ни царапины той, что корчилась на полу, как червяк.

ГЛАВА 49

ЗАВЕРШАЮЩИЙ ЭТАП

Люди видят... нет, скорее хотят видеть лишь то, что перед ними. Хорошо это или плохо? Кто решает? Во многом так проще.

Прошло тринадцать дней. И Катя видела перед собой сейчас только машину. Во внутреннем дворе Петровки, 38 бригада экспертов под руководством Сивакова осматривала «темную иномарку» – ту самую, прежде лишь мелькнувшую в показаниях, а на поверку оказавшуюся обычным «Фольксвагеном». Машину Константина Мартова.

Лиля... капитан Белоручка, конечно же, тоже присутствовала. И кроме нее... Да, все же Катя видела сейчас лишь то, что было прямо перед ней. Еще одна «темная иномарка» – черный подержанный «Пежо», на котором приехал Дмитрий Федченко.

– Митя...

– Что? Слушай, Лиль, на их месте я бы в салоне «фолькса» использовал подсветку под другим углом, так намного легче отпечатки на приборной панели искать и фиксировать.

– Ну так скажи им, а лучше сам помоги, тряхни стариной.

Катя видела их обоих. Тринадцать дней – большой срок, они помирились. То была просто любовная ссора, он просто психанул и уехал тогда. Пустая квартира, Лилькины глаза, когда она поняла, что его дома нет...

Но об этом лучше забыть. Это уже в прошлом. Итак, что тут прямо перед нами?

– А вот и контейнер в багажнике, – объявил эксперт Сиваков. – Вот он, родимый... усовершенствованная форма BG – мобильный спецконтейнер для перевозки образцов ДНК. Вот Мартов в чем биологический материал возил. Умно и стерильно.

Катя увидела небольшой пластиковый ящик обтекаемой формы серого цвета.

– Управление кадров подняло из архива его личное дело, он уволился из органов спустя десять месяцев после смерти Ларисы Белоусовой. – Лиля подошла к багажнику. – Работал он после перевода из Питера не в центральной лаборатории ЭКУ, – она оглянулась на Митю, с жаром объяснявшего что-то экспертам, – а в выездной бригаде министерства. Это те, которых на самолете могут перебросить куда угодно в случае чего – на место авиакатастрофы, взрыва и тех преступлений в регионах, где нужна срочная оперативная помощь. Он профи до мозга костей... то есть был... да и сейчас... А Ларису он очень любил, Марина Тумак на допросах твердит: «Он был просто помешан на ней всегда, с самой первой их встречи».

Катя точно помнила, что сказала Тумак, она присутствовала на том допросе:

– Мой брат был просто помешан на ней всегда, с самой первой их встречи. И с ее смертью это не кончилось. Я дружила с ней, понимаете – я дружила с ней. А он ее любил. И для него ничего не закончилось, перешло лишь в иное измерение, в другую реальность.

– Непосредственного участия в расследовании обстоятельств гибели Ларисы он не принимал, их бригаду не привлекали к экспертным исследованиям, – продолжала Лиля, – но как профессионал... Черт, Кать, он ведь сам, в одиночку, вышел на них – Белоусова и его жену. Увидел в данных экспертизы ДНК то, что было на поверхности и самым главным – следы одного человека, ее матери, на трупе, и никаких других. У всех глаза были точно тестом замазаны – и прокуратура, и ваши в области приняли их «семейное» объяснение – мол, приехали вместе на дачу и обнаружили Ларису убитой, в крови, и безутешная мать бросилась на ее труп – обнимать и оплакивать. А он, Мартов, этому не поверил, потому что знал – Лариса рассказала ему обо всем – о домогательствах отчима, о ситуации в семье, когда он приехал к ней в Мирное накануне. Марина Тумак сказала на допросе, что он просил Ларису уехать с ним, но это ведь была ее семья, до этого такая счастливая, из благополучных семей трудно бежать... И когда ее нашли мертвой, он, как профессионал, учел лишь то, что было, – следы ДНК, и нашел этому самое простое объяснение. Понимаешь, самое простое и верное. Он догадался, кто ее убийца. И понял, что сделал судья... А поделился своей догадкой только с сестрой.

Мы дружили. А он любил ее...

Три трупа на бульваре...

Изуродованные, выставленные напоказ всему городу...

– А мне казалось, что он просто пьяница, – сказала Катя. – Обычный театральный администратор, вечно навеселе...

– В ночь убийства Колобердяева он специально выпил много уже после того, как мы позвонили ему и вызвали в театр. Лучшее алиби, Кать... Актерские задатки, видно, он имел всегда, потому-то после увольнения из органов он так быстро раскрутился и эту «Трагикомическую артель» из захудалого театра превратил в модное кабаре на бульварах – но это с подачи и при участии Скорпиона-Кадоша, владельца заведения. В жизни он устроился, но успокоиться не мог. Он пил, Марина Тумак говорит об этом... И все равно успокоиться не мог. Пять лет... Сначала он не оставлял надежды, что дело все же будет раскрыто. Перед увольнением из органов он сумел забрать часть образцов ДНК Ларисы – просто на всякий случай. Тумак на всех допросах тогда еще, пять лет назад, говорила о судье Белоусове, но ее не слушали. Человек такой пост занимает, такое горе в семье, жена, потерявшая дочь, ушла в монастырь... По просьбе Мартова Марина Тумак хранила образцы ДНК в лаборатории их медицинского центра «Асклепий», там имелись все условия. Но никто уже не проводил никаких экспертиз, само дело сдали в архив. Всем надоело этим заниматься, все забыли Ларису Белоусову, кроме одного человека – Мартова.

– Но что-то должно было стать толчком, поводом... к убийствам на бульваре, которые он совершил спустя пять лет.

Это произнес Митя, вместе с экспертами Петровки он закончил осмотр салона темной иномарки.

– Тумак на допросе сказала, что Мартов случайно на Гоголевском бульваре увидел Белоусова с молодой пассией, с Кристиной Величко. Они входили в ресторан. Сытый, благополучный, надменный... иномарка с шофером, новая девица... по возрасту примерно такая же, какой могла быть сейчас Лариса... Для Мартова это стало ударом, шоком. Справедливость так и не восторжествовала, она вообще не была никому нужна. И тогда он решил действовать сам. Отомстить за Ларису. Убить – сначала мать, а потом судью. За Галиной, ставшей монахиней, отправился в Рим.

Катя помнила показания Марины Тумак и об этом эпизоде. Они с Мартовым летели в Рим вместе. Тумак клялась, что ничего о планах убийства не знала, но... это выходило у нее так фальшиво. Они ведь поехали туда вместе как туристы, и на всякий случай именно она, двоюродная сестра, создавала брату алиби – весь день были вместе, гуляли по городу...

Но в Риме в катакомбах убийство Галины Белоусовой сорвалось.

– Он выследил ее в том подземном музее, начал душить, но его спугнули. Странные бывают совпадения, – Лиля вздохнула. – И когда убийство сорвалось, он понял, что... просто смерть – их смерть его не удовлетворит. Ему было нужно больше. Он хотел, чтобы все узнали правду о смерти Ларисы. Он фанатично этого хотел. Тут у нас некоторые поговаривают о том, что с головой у него явно не все в порядке. Возможно, и так... Экспертиза психиатрическая назначена, она и даст ответ – псих он или не псих. Он был охвачен маниакальной идеей – чтобы все узнали правду, и она как огонь жгла его изнутри.

И все узнали правду. Только вот какой ценой?

– Лиль, он выживет? – спросила Катя.

Конечно, такое можно было бы и не спрашивать о серийном маньяке... Об убийце с бульваров...

Разве смерть не есть высшая мера?

– Выживет, организм у него крепкий. Пули наши из него достали... Он в сознании. Я сказала ему там, в реанимации, что они оба – Галина и Белоусов – арестованы и предстанут перед судом. Она по обвинению в убийстве дочери, а он в сокрытии улик этого убийства.

– И что Мартов тебе ответил?

– Ничего. Но он слышал меня. И еще я сказала, что если он не признает своей вины в убийствах и не расскажет суду о причинах, толкнувших его на мистификацию с ДНК мертвой Ларисы, если он не расскажет свою правду, то... Судья ведь волк, он будет защищаться, выгораживать и жену, и себя. Он будет сражаться в суде, а он это умеет. И все будет напрасно – все принесенные жертвы... все...

Все жертвы...

Все отнятые жизни...

Оборванные прежде срока нити...

Мертвые частицы...

Не воскрешенные мертвые...

Пылинки праха...

И месть...

И кровь...

И память...

Все будет напрасно...

– И что Мартов?

– Он выслушал. Думаю, он понял. Ему-то уж точно теперь нечего терять.

Где-то далеко на бульваре...

Нет, за кладбищенской стеной...

А может, за высокой горой над Плещеевом озером...

– Что ж, дело закрыто, можно освещать в прессе, – Катя попыталась за улыбкой скрыть странное, смешанное чувство. – Этим я и займусь, если ты, Лиль, не возражаешь. Но для меня один вопрос так и остался непонятным.

– Когда и где он убил Кристину Величко? Там, на Донском кладбище, задушил в машине во время похорон, когда она ждала Кадоша. Сунул тело в багажник, а затем уже ночью отвез труп на бульвар.

– Нет, я не про это. С этим все ясно. Я совсем о другом. В ту ночь перед убийством охранник Колобердяев... кого он увидел там, на бульваре? Он вышел из театра и перешел улицу.

– Он увидел Мартова. Кого же еще? Увидел и удивился, решил узнать – что так поздно тот делает возле театра. По сути, Мартов таким образом выманил его из здания.

Катя кивнула – да, конечно, и тут самое простое объяснение. Не нужно искать сложных решений. Надо лишь уметь видеть то, что перед тобой.

ГЛАВА 50

И ЧУТЬ ДАЛЬШЕ

Для вдовы Колобердяева Агнессы Леонидовны день выдался хлопотным – утро она провела в кресле дантиста, а потом сидела в очереди в нотариальной конторе. Ключи от квартиры покойного мужа на Марксистской улице все это время и так находились у нее, но она жаждала как можно быстрее вступить в права наследства и получить бумагу на владение собственностью.

Надо побыстрее...

Сейчас такие времена, что все возможно.

Сегодня так, а завтра иначе...

Надо спешить.

Вечером она собиралась с подругой в театр на Константина Райкина, а до этого решила еще заглянуть в салон к знакомой парикмахерше – так, без звонка и без записи, спонтанно. Корни отросли, надо бы подкраситься, привести себя в порядок. Как только с бумагой на квартиру все уладится, можно будет осторожно приступать к продаже, а уж потом... Возможно, вскоре она сможет позволить себе самые дорогие, самые модные салоны красоты, самые лучшие санатории. Один раз ведь живем. Один раз, особенно если жизнь... одинокая вдовья жизнь уже клонится к закату.

Метро Агнесса Леонидовна терпеть не могла, на такси жаль было денег. Поэтому она села в троллейбус и покатила – через Москву, через пробки, к себе. Смотрела в окно – сколько всего понастроили в центре. Ехала, перебирала в уме, какие еще документы необходимо собрать – в треклятом БТИ, в паспортном столе, в Пенсионном фонде, а также по месту работы бывшего мужа в этом, как его... театральном вертепе...

За окном проплывали улицы, дома, липы. На табло у кабины водителя побежала «красная строка» с названием остановки, двери открылись, и Агнесса Леонидовна увидела, что троллейбус остановился на Гоголевском бульваре, совсем рядом с местом, где...

На следствии, когда она уже знакомилась с материалами дела в качестве официального «представителя потерпевшего», как жена Колобердяева, ей показывали снимки...

Агнесса Леонидовна схватила сумку, вскочила.

«Осторожно, двери закрываются!»

– Откройте, мне надо выйти!

Это был мгновенный порыв. Она сама от себя не ожидала. Ведь она даже не пришла проститься с ним, его сожгли в Донском крематории за счет театра, и урна с его прахом все еще была там... она не ездила получать, она занималась квартирой, наследством, так что же сейчас, сейчас, вот сейчас...

Что это? Что с ней?

Агнесса Леонидовна перешла дорогу и по гранитным ступенькам спустилась на бульвар. Здесь? Нет, чуть дальше – там, у Сивцева Вражка...

По бульвару мчались машины сплошным потоком, спешили прохожие. Был самый обычный день – четверг. Она оглянулась – над крышами домов парили золотые купола, и маленькая серая туча плыла с востока на запад, как погребальная ладья.

Они прожили вместе целую жизнь, а когда разошлись... когда разошлись, он остался один, и на этом самом месте, здесь, на бульваре, его убили... И ей не было жаль его.

Порыв ветра…

Вой сирены «Скорой» – где-то там, на Арбатской площади...

Голуби взлетели стаей, хлопая крыльями...

Агнесса Леонидовна внезапно увидела то, что было сейчас прямо перед ней. Нет, чуть дальше – там, на той стороне тротуара за оградой бульвара. Она увидела мужа – в черных брюках, в белой рубашке, без пиджака, он стоял неподвижно и тоже смотрел, неотрывно смотрел...

Ехали машины, шли пешеходы, и все это мелькало, двигалось сквозь него... зыбкий фантом... урбанистический мираж... призрак...

Агнесса Леонидовна ощутила, что ей не хватает воздуха в груди, внезапное удушье. Нет, нет, нет, не зови, я не пойду! Я не пойду с тобой, я хочу жить... это ты мертвец, а я живая... живая...

И тут она поняла, что он смотрит вовсе не на нее. А туда, чуть дальше, правее.

Агнесса Леонидовна с усилием повернула голову.

На спинке скамьи под липой, на том самом месте, сидела девушка с длинными светлыми волосами, словно отдыхала перед дальней последней дорогой.

Ехали машины, шли пешеходы, и тоже все мимо, сквозь мертвую плоть, сквозь этот мираж...

А потом все замутилось, затуманилось, смешалось, слилось воедино – то и это... пропало, пропало совсем... И возникло вновь с новым порывом ветра – мерцая, маня, поднимаясь все выше, уходя, исчезая, с запада на восток, с востока на запад, прямо сюда, навстречу и дальше, чуть дальше...

Радужной тенью на фоне золотых куполов.

ТАТЬЯНА СТЕПАНОВА: ЖИЗНЬ КАК ДЕТЕКТИВ

Татьяна Степанова родилась в семье профессиональных юристов. Ее отец долгое время работал заместителем начальника уголовного розыска ГУВД Московской области, так что вся милицейская кухня знакома Татьяне с детства.

В молодости Татьяна очень талантливо читала стихи, в девятом классе ее приглашали в театральную студию. Она даже задумывалась о карьере режиссера, но идти в театральный отговорил известный актер Андрей Миронов, с которым был знаком ее отец.

Поступление в Московский университет стало для Татьяны самым ярким и радостным событием юности. Она до сих пор вспоминает этот момент: «…Казалось, была непосильная гора, которую я никогда не одолею, как Монблан. Я видела огромную очередь поступающих… Но я поступила! Увидела свое имя в списках. И это было незабываемое впечатление. Меня папа взял тогда под руку, и мы протанцевали с ним круг в фойе, на глазах у всех. Пожалуй, это было самое сильное радостное потрясение юности».

Отучившись пять лет на юридическом факультете, Татьяна хотела поступать в аспирантуру, но для этого было необходимо отработать год по специальности. Вот тогда отец и предложил ей поработать следователем. Работа была очень сложной, но увлекательной. Затем ее пригласили работать криминальным обозревателем в милицейскую газету «На страже».

В свободное от работы время Татьяна Степанова написала свою первую детективную повесть «Леопард», которую опубликовали в журнале «Милиция» в 1994 году. А уже в 1995-м книги Татьяны Степановой стали издаваться в издательстве «Эксмо».

Татьяна Степанова познакомила читателей с новым литературным жанром: детективом-триллером. Остросюжетные истории с невероятно закрученным сюжетом всегда открывают больше, чем просто детектив. Чтобы разгадать предложенную головоломку, нужно не только выстроить логическую последовательность преступления, но и соприкоснуться с неведомым и загадочным. В ее романах органично сочетается психологизм детектива и мистическая составляющая. Книги Татьяны Степановой кинематографичны: каждый эпизод или поворот в сюжете – прекрасная мизансцена для фильма, и подбор деталей красноречив. Первый сериал – «Темный инстинкт» по одноименному роману – вышел в 2006 году. Главную роль сыграла знаменитая оперная певица Любовь Казарновская. Вскоре был экранизирован роман «Готическая коллекция». Съемки фильма происходили в Калининграде, и режиссер без труда нашел место для съемок по описаниям книги, а ведь Татьяна Степанова никогда в жизни там не была – воображение писателя нарисовало пейзажи, опираясь только на слова приятеля, который провел там некогда лето. Многосерийный сериал вышел на экраны под названием «Бухта страха».

В настоящее время Татьяна Степанова подполковник милиции с более чем двадцатилетним стажем. Работает старшим инспектором по особым поручениям в Управлении информации и общественных связей ГУВД по Московской области. Ее книги с большим успехом издаются как в России, так и за рубежом, готовятся экранизации по книгам «Улыбка химеры», «29 отравленных принцев», «Флердоранж – аромат траура» и «Молчание сфинкса».

Примечания

1

Подробно об этом читайте в романе Т. Степановой «Царство Флоры», издательство «Эксмо».

2

Подробно об этом читайте в романе Т. Степановой «Три богини судьбы», издательство «Эксмо».

Content

Татьяна Степанова
ДНК неземной любви

ГЛАВА 1 СОЗВЕЗДИЕ СКОРПИОНА

ГЛАВА 2 СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В КАТАКОМБАХ

ГЛАВА 3 ДОМАШНИЕ РАДОСТИ

ГЛАВА 4 БУЛЬВАРЫ

ГЛАВА 5 ЮЛИЯ АРКАДЬЕВНА

ГЛАВА 6 СУДЕЙСКИЙ

ГЛАВА 7 ОСТАНОВКА ПО ТРЕБОВАНИЮ

ГЛАВА 8 МОНАСТЫРЬ

ГЛАВА 9 ОСЛЕПЛЕННЫЙ

ГЛАВА 10 ФОЙЕ

ГЛАВА 11 ЖЕНА И МАНЕКЕН

ГЛАВА 12 УТРЕННИЙ ВИЗИТ К ВРАЧУ

ГЛАВА 13 ЗАВТРАК В ЛЮДНОМ МЕСТЕ

ГЛАВА 14 ТЕКСТ

ГЛАВА 15 ПЕРЕД БАНКЕТОМ

ГЛАВА 16 ЗУБОВСКИЙ БУЛЬВАР

ГЛАВА 17 «БУЛЬВАР САН-СЕТ». ЭПИЗОД ВТОРОЙ

ГЛАВА 18 «ЗАЗЫВАЛА»

ГЛАВА 19 КОНКРЕТНОЕ

ГЛАВА 20 МЕРТВАЯ ДОЧЬ

ГЛАВА 21 БОЙТЕСЬ ВУНДЕРКИНДОВ

ГЛАВА 22 БОЙФРЕНД

ГЛАВА 23 «НАПУГАТЬ МОСКВУ»

ГЛАВА 24 НЕ СОВСЕМ КОНКРЕТНОЕ

ГЛАВА 25 И УЖ СОВСЕМ, СОВСЕМ НЕ КОНКРЕТНОЕ

ГЛАВА 26 ОСЕННИЙ БУЛЬВАР

ГЛАВА 27 РЕСТАВРАЦИЯ ПАМЯТНИКА

ГЛАВА 28 СТАРОЕ ДЕЛО

ГЛАВА 29 РЕДКАЯ КРАСАВИЦА

ГЛАВА 30 СТРАСТНОЙ БУЛЬВАР

ГЛАВА 31 «ТРАГИКОМИЧЕСКАЯ АРТЕЛЬ»

ГЛАВА 32 ПОДРУГА И ДРУГИЕ

ГЛАВА 33 БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ

ГЛАВА 34 ДОПРОС

ГЛАВА 35 «ПРЕСТУПЛЕНИЕМ ОДНОГО...»

ГЛАВА 36 ПРАЧЕЧНАЯ НА ДОМУ

ГЛАВА 37 ПОБЕЖДЕННЫЕ ГОТЫ

ГЛАВА 38 ВРЕМЯ ПРИШЛО

ГЛАВА 39 ВИШНЕВЫЙ БУЛЬВАР

ГЛАВА 40 ОБРАЗЦЫ ПОЧЕРКА

ГЛАВА 41 ВЗАИМОИСКЛЮЧЕНИЕ

ГЛАВА 42 ПРИЗНАНИЕ

ГЛАВА 43 ВНЕ СУЕВЕРИЙ

ГЛАВА 44 ВЕРСИЯ

ГЛАВА 45 ПУСТАЯ КВАРТИРА

ГЛАВА 46 ВОЛЖСКИЙ БУЛЬВАР

ГЛАВА 47 СТО ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ КИЛОМЕТРОВ

ГЛАВА 48 ПУБЛИЧНОЕ ПОКАЯНИЕ

ГЛАВА 49 ЗАВЕРШАЮЩИЙ ЭТАП

ГЛАВА 50 И ЧУТЬ ДАЛЬШЕ

ТАТЬЯНА СТЕПАНОВА: ЖИЗНЬ КАК ДЕТЕКТИВ

Примечания