Ярослав Гашек

Урок закона божьего

Чудо св. Эвергарда

Отцы францисканцы в Бацкове далеко простирали свои святые загребущие руки. Из дальних деревень сюда тянулись крестьяне-словаки, чтобы пополнить щедрыми дарами монастырскую кухню и помолиться в церкви перед тусклым образом чудотворца Эвергарда. Святой этот для словаков весьма близок, ибо при жизни своей был королевским наместником, утеснял словаков и прочий мелкий народ и устраивал походы на негров, нумидийцев и других басурманов. После смерти воитель Эвергард был причислен к лику святых, ибо он:

1) не щадил живота и сил своих, дабы церковь святую огнем и мечом уберечь от ереси и безбожия;

2) для грешников, выхваченных им указанным надежным способом из пещи адовой, построил несколько монастырей;

3) изрядно ободрав басурманские земли, заложил во Франции пропасть церквей и богато одарил их из военной добычи;

4) преставился в 855 году от р.х.

И мужики регулярно приходили приложиться к образу св. Эвергарда. С незапамятных времен сюда тянулись паломники со всей округи и, помолясь перед чудотворным образом святого, оделяли смиренной лептой святой монастырь, И с незапамятных времен отцы францисканцы чтили образ св. Эвергарда, как источник всяческого благополучия, а мужички знай платили да кланялись, пока вдруг не случилась ужасная вещь: другой францисканский монастырь во Фриште потребовал образ назад.

I

Бацковский настоятель отец Парегориус мрачно глядел из окна своей кельи на зеленые кущи леса и перебирал в памяти все разнообразные венгерские ругательства, памятные ему еще со времени жизни в суетном свете, где святой отец был гусарским поручиком. Перед ним на столе лежало это распроклятое письмо фриштовского настоятеля, отца Данулиуса. Внизу по монастырскому саду жизнерадостно прогуливались монахи. Они беспечно беседовали, а брат садовник напевал развеселый чардаш – «Повеселимся мы от души». Братья еще ничего не знали о письме.

– Олухи! – выругался аббат, снова покосившись на письмо. – Ишь разрезвились. Закачу я вам внеочередной пост, сядете у меня на капусту...

II

Честно говоря, образ св. Эвергарда действительно принадлежал фриштовскому монастырю. Во времена королевы Марии-Терезы его спер оттуда монах Иеремия.

Брат Иеремия и тамошний настоятель отец Цезарь грешили в ту пору с маркитанткой гусарского полка, квартировавшего по соседству. После недолгих колебаний маркитантка полностью перенесла свой пыл на молодого брата Иеремию, а преосвященный получил отставку. За это он засадил Иеремию на хлеб и воду и наложил тяжкую епитимию: вызубрить наизусть толстый том сочинений епископа Кемпенского «Наставление к жизни благочестивой и праведной».

Искушенный в мерзостях брат Иеремия, не закончив даже первой главы, удрал ночью из монастыря, и вместе с ним исчез образ св. Эвергарда, который еще в те времена славился по всему краю. Кроме образа св. Эвергарда брат Иеремия захватил всю наличность из аббатовой шкатулки: 400 серебряных талеров. Образ он загнал в городе какому-то старьевщику, a сам навострил лыжи в Турцию, где принял ислам и, к чести его будь сказано, пленным христианам перед казнью никогда не отказывал в облегчении души святым причастием.

Образ св. Эвергарда немало помыкался по разным церквам. В то смутное время ему не приходилось долго задерживаться в одном месте. Мародеры, обиравшие церкви, продавали его из рук в руки, и, наконец, он достался графу Бартану де Шарон, который подарил его францисканцам в Бацкове. Такой подарок сердцам францисканцев был милее, чем целое угодье, ибо образ делал великую рекламу.

А теперь вот новый фриштовский настоятель пишет им:

«Вo имя бога великого и всеблагого.

Преосвященный отец! Не изволь гневаться, что пишу на тему о монастырской собственности нашей. В вашем братском монастыре пребывает образ св. Эвергарда, который, как явствует из записи св. архива, был дарован нашему монастырю в году 1715, при аббате Эмилиусе, и украден монахом Иеремией при аббате Цезаре в царствование ее величества Марии-Терезы.

Имущество церковное свято и неприкосновенно, и потому я надеюсь, что ты, высокочтимый отец и коллега, получив лично от меня доказательства правильности вышеизложенного, вернешь образ нашему монастырю.

Засим да хранит тебя бог. Данулиус, аббат ордена св. Франциска Ассизского во Фриште».

Ну кто, скажите, не лопнул бы с досады, получив такое мерзкое письмо?!

III

Отец Парегориус был мрачен целый день. Придирался, распекал проштрафившихся братьев, накладывал посты, покаяния и молитвы. Днем и ночью у него перед глазами стоял тусклый лик святого, этот образ, выцветший и туманный, на котором мало что можно было разобрать.

Монахи, без различия чина и святости, узнав мрачную новость, ходили подавленные и молились и пели, как автоматы. Еще бы – отнимают чудотворный образ! Образ, который так притягивает верующих. А ведь набожный люд хорошо платит. Доходы были изрядные. В стойлах полно скота, птичий двор кишит живностью. Монастырские угодья тянутся аж к Тематину. А сколько там зайцев, серн, куропаток и прочих тварей божьих, бегающих и прыгающих! Отцы-экономы умеют готовить из них десятки чудеснейших блюд...

И вот теперь образ возьмут другие монахи, и на чужой улице будет праздник. Паломники с гор не остановятся у них. Дальше, низиною они пойдут во Фришту...

«Суета сует и все суета. Суета отдаваться утехам плотским и забыть о том, что есть радость вечная». Так рассуждали монахи до поздней ночи и под конец сознались друг другу: «Да, но постом да молитвою сыт не будешь».

Эта истина их удручала. И, поглядывая на тучных поросят, кур и гусей, они вспоминали фриштовское письмо и подумывали о том, что ведь некоторые требования не выполняются.

И в один прекрасный день отец Парегориус хлопнул кулаком по столу, отменил все посты и велел заколоть полдюжины поросят. Наевшись до отвала и упившись церковным вином, он возвестил грозно:

– Так не отдам же св. Эвергарда! Пусть приезжает этот Данулиус.

IV

Вскоре приехал аббат Данулиус из Фришты. Святые отцы сердечно обнялись, и началась обильная трапеза. Говорили на церковные темы. Отец Данулиус заявил, что точная высота вод при потопе составляла 17000 футов.

Отец Парегориус, разгоряченный вином, кричал, что нужно считаться с законами физики, ибо и они суть от господа бога.

Данулиус заявил, что бог сотворил мир из ничего наперекор всяким физикам.

Бывший гусарский служака Парегориус икнул и пробурчал, что сотворение мира явно шло походно-лагерным порядком: раз, два, три – и готово. «Честное слово, отче. А в общем пей, преосвященный, чего там!»

Они снова чокнулись, и до сих пор ни словечка о св. Эвергарде. Наконец, после долгого обеда фриштовский аббат отправился в покои хозяина и только там осторожно завёл речь про образ.

– Ну так вот что, отче, – отрезал разгоряченный вином Парегориус, – образ ты не получишь.

– Ан, получу, отче.

– Получишь не образ, а фигу.

– Преосвященный, я приехал за образом.

– Преосвященный, уедешь без него.

– Это хамство, образ – наш! – кричал возмущенный Данулиус.

– Веди себя приличнее, преосвященный, не то схватишь в ухо.

Отец Данулиус выскочил в коридор и завопил: «Лошадей!»

И через полчаса укатил домой.

На другой день, протрезвившись, он написал обстоятельную жалобу, где изложил историю образа и свои претензии на него. Приложил документы, в том числе дарственную грамоту графа Галла де Элемонте, и все это отправил в консисторию. Через месяц пришло заключение: требования Фриштовского монастыря правильны. Бацковский настоятель получил строжайший приказ выдать образ. В присутствии самого епископа образ св. Эвергарда был снят и с благоговением перенесен в бричку, где восседал торжествующий Данулиус.

Монахи плакали. Душераздирающее зрелище представлял собой отец-эконом. Его с трудом удержали от мученической кончины, которую он хотел добровольно принять под копытами лошадей, увозивших основу их процветания.

Подавленный отец Парегориус назначил трехдневный пост и всенощное бдение неделю напролет. Бушевал – аж страх, а вечером после скудной трапезы сказал монахам:

– Вот увидите, св. Эвергард сотворит еще чудо, от которого не поздоровится фриштовским блудникам!

V

Образ прибыл благополучно. Школьников вывели встречать его чуть ли не за 5 километров. Подъезжая к городу, тщеславный аббат сам взобрался на козлы, и в таком виде бричка въехала в ворота монастыря, разукрашенные гирляндами. Под малиновый перезвон колоколов образ св. Эвергарда был торжественно внесен в собор, к немалой радости монахов, которым уже надоело молитвами и воздержанием подготавливать себя к столь славному событию.

И вот образ помещен над алтарем, темный, неясный, как его исторические судьбы.

Аббат Данулиус устроил роскошную трапезу в честь св. Эвергарда и высокопоставленного гостя – епископа. После усердных возлияний во славу св. Эвергарда епископ сказал аббату: «Итак, св. Эвергард в новой обители. Не мешало бы ему подновиться по этому случаю. Велите его вымыть. Я вам дам адрес живописца, который прекрасно реставрирует иконы. Ваш Эвергард будет совсем, как новенький. Вот увидите».

И в монастырь был призван популярный реставратор икон, мастер Готхард из Вены. Перед образом поставили леса и натянули холст, чтобы живописец не упал.

– Ну как? – нетерпеливо вопрошал аббат.

– Завтра будет готово.

Назавтра, после обеда, мастер Готхард объявил, что образ протерт луком и выглядит, как новенький. Монахи с аббатом во главе направились взглянуть на обновленного святого. Сняли холщовую покрышку, живописец провел по образу губкой, смоченной в уксусе, и отец Данулиус с отчаянным криком отпрянул и грохнулся в обморок.

С образа св. Эвергарда на него глядела св. Екатерина, растянутая в голом виде на крапивном ложе...

В Бацкове вам теперь укажут пустое место в монастырской церкви, где висит табличка:

«Св. Эвергард. Вознесся на небо».

Вы услышите историю о диву достойном чуде св. Эвергарда, который таинственной метаморфозой заявил о своем нерасположении к дальнейшим переездам.

И в Бацков по-прежнему валом валят верующие, бойкотируя Фришту, ибо бог лишил ее чудотворной иконы.

О святом Гильдульфе

I

Тирольское селение Обервашберенталь раскинулось у перекрестка двух дорог. Само по себе это обстоятельство не представляет ничего достопримечательного, но на том перекрестке стоит столб, а на столбе – изображение человека с бичом в руке. Под этой фигурой надпись: «Святой Гильдульф, молись за нас, грешных!»

Образ этот не лишен занимательности, поскольку святой Гильдульф указывает своим бичом на селение Унтервашберенталь, как будто грозит ему. Примечателен он и тем, что нарисовал его бродячий подмастерье-полировщик, когда оказался в неоплатном долгу у старосты Обервашберенталя – содержателя местного трактира. Не будучи в состоянии расплатиться, он очутился перед выбором: либо послушаться старосты и нарисовать какого-нибудь святого, который грозил бы бичом Унтервашберенталю, где все село – «сплошь бандиты и враги обервашберентальцев», либо отправиться в тюрьму.

Бедняга предпочел первый вариант и нарисовал святого. Когда же работа была закончена и его спросили, как звать этого святого, он оказался в большом затруднении. Но тут, на счастье, парень вспомнил, что в Линце у него есть дядюшка по имени Франц Гильдульф; трясущейся рукой вывел он тогда под своим творением: «Святой Гильдульф», а приходский священник приписал к этому по-латыни: «Молись за нас, грешных!»

Но главное заключалось в том, что дядюшка бродячего подмастерья сразу стал святым, а жители Обервашберенталя были введены в заблуждение, так как обращались со своими молитвами к святому Гильдульфу в непоколебимой вере, что такой святой действительно существует.

Однако священник вражеского селения Унтервашберенталь, изучив святцы, установил, что Гильдульфа там нет.

Обервашберентальцы восприняли это как оскорбление. И их священник (который и раньше был личным врагом своего коллеги из Унтервашберенталя, потому что, когда играл с ним в пикет, всегда проигрывал) в ответ на оскорбительное утверждение соседа торжественно провозгласил, что святому Гильдульфу вовсе и не обязательно быть в святцах: совершенно достаточно того, что он вместе с другими избранными радуется на небесах, а на перекрестке грозит бичом Унтервашберенталю. А, в конце концов, пусть в этом безбожном гнезде говорят, что хотят, хотя бы и вместе со своим духовным пастырем, который жульничает при игре в пикет, – святой Гильдульф будет и дальше ходатайствовать за всех, кто горячо помолится перед его образом и опустит свою лепту в церковную кружку, прикрепленную к столбу.

Каждую субботу причетник вынимал из кружки деньги, и унтервашберентальцы говорили, что священнику понадобились денежки для карт. Все это было им совсем не по нутру. Святой Гильдульф начал успешно конкурировать с их святым, установленным на их перекрестке, – со святым Вольмаром, которого обервашберентальцы сразу перестали почитать, как только обзавелись собственным святым.

Они теперь с презрением смотрели на святого Вольмара и, проходя мимо, не останавливались, как раньше, чтобы попросить блаженного настоятеля из города Болоньи хранить их скот от порчи, падежа и мора.

Зато к вечеру, когда солнце в последний раз окрашивало снежные вершины Альп, когда коровы на горных пастбищах, звеня бубенчиками, укладывались на ночь в загонах, тогда они останавливались перед святым Гильдульфом и горячо молились, чтобы провел он их счастливо этой грешной жизнью к вечному блаженству, чтобы могли они после смерти вечно радоваться...

– Храни, святой Гильдульф, нас и наш скот от порчи и мора! Молись за нас, грешных! – просили они и назло своим соседям весело горланили свою тирольскую: «Голарио, голарио! Голари, голари, голарио!»

Что тем оставалось делать? Пить со злости по своим трактирам и ругать святого Гильдульфа. Нет, дальше так продолжаться не могло. Святого Гильдульфа нужно было чем-то унизить. Некоторые пугались: зачем его оскорблять публично? Заднюю калитку всегда нужно оставлять открытой на случай отступления. А вдруг – не дай бог! – Гильдульф и на самом деле существовал?!

Само собой разумеется, что этим половинчатым врагам чужого святого, этим трусам поразбивали головы.

Унтервашберентальский кузнец Антонин Кюммели заявил после этой славной битвы: «Я собью спесь со святого Гильдульфа!»

И так случилось, что на следующий день обервашберентальцы нашли своего святого изуродованным: та рука, которая грозила бичом Унтервашберенталю, была замазана черным скипидаровым лаком. Он стал одноруким.

Жители Обервашберенталя, которые видели это, плакали. Плакали старушки и старички, взрослые и дети, плакал и сам священник – плакало все селение.

И в тот же самый день около трех часов пополудни по селению разнеслась страшная весть: кузнецу Унтервашберенталя Антонину Кюммели полчаса тому назад отрезало соломорезкой руку.

Сразу всем стало ясно – произошло чудо. В Унтервашберентале поднялась паника. Священник бросился к старосте со словами: «Святой Гильдульф разгневался!..». Это было страшно. И уже никого не интересовало, что кузнец был пьян, когда так неосторожно засунул руку в соломорезку, и что когда он пришел в себя, то клялся и божился: «Это не я! Я ту руку не замазывал! Провалиться мне на этом месте! Отсохни язык! Это не я! Отец наш небесный, ведь это был не я!»

Кузнецу никто не верил...

II

Вскоре кузнец поправился и был осужден судом за святотатство. Все тирольские католические газеты писали о нем как о взбесившемся звере. Напрасно он твердил, что всю ту ночь напролет спокойно спал и что дома у него нет ни капли черного лака. Это не помогало. Дело было настолько ясным, что никакие доказательства его алиби в расчет не принимались. Итальянский орган духовенства опубликовал биографию святого Гильдульфа с указанием даты его смерти.

Иллюстрированные журналы поместили фотографию святого Гильдульфа и однорукого кузнеца-святотатца.

В Инсбруке два еврея-старьевщика разом приняли христианство. Окрещенные евреи-старьевщики поселились в Обервашберентале, основали там торговое дело и начали печатать и продавать открытки с видами его окрестностей.

Срочно требовалось найти поблизости от столба с образом святого Гильдульфа источник лечебной воды. По приказанию священника крестьяне изрыли кругом всю долину, но, к сожалению, никакого источника не обнаружили.

Нужно было перенести столб куда-нибудь поближе к воде. Священник распорядился поставить его в своем саду, около колодца, аргументируя это тем, что там он будет охранен от возможных злодейских покушений. Одновременно он повесил пять кружек при входе в сад, две – на особый столб около колодца, и две добавил к той, которая была под самым образом.

За первую неделю он собрал триста монет, на которые вычистил и облицевал свой колодец. Все свидетельствовало о том, что Обервашберенталь станет притягательным и выгодным местом паломничества.

Даже в Унтервашберентале перестали молиться своему святому Вольмару.

III

Между тем осужденный кузнец продолжал твердить, что он невиновен, и был настолько дерзким, что даже подал апелляцию. Это известие вызвало в обоих селениях бурю негодования.

Тут произошла новая неожиданность. Однажды утром святого Гильдульфа нашли глядящим на свет синими глазами, вместо черных, которыми он обладал раньше. Хотя здесь и была всего-навсего лишь обыкновенная синька, но выглядело это необычайно красиво. А через три дня у старосты Обервашберенталя родился мальчик с прекрасными синими глазами, как у отца и матери. В тот же день счастливый отец прибежал к священнику, и, целуя ему руку, взволнованно стал рассказывать:

– Произошло новое чудо! Я все думал о том кузнеце. Когда он лишил святого Гильдульфа руки, то и сам утратил свою руку. Вот я и подумал: у тебя синие глаза, родится у тебя ребенок, а кто знает, какого цвета будут у него глаза. Мне хотелось, чтобы они были синие. И тут Мне пришло в голову, что если я окрашу святому Гильдульфу глаза в синий цвет, то и дитя родится с синими глазами. И святой Гильдульф услышал мою молитву.

Это новое чудо необычайно взволновало все село. А на следующее утро святой весь был разукрашен пятнышками извести и цветной глины: это причетник хотел, чтобы ожидаемый теленок родился в крапинках.

Не знаю, исполнилось ли его желание. Не знаю также, как закончилось дело осужденного кузнеца, поскольку апелляционный cyд затребовал мнение авторитетного историка церкви, существовал ли на самом деле святой Гильдульф. Знаю только, что Франц Гильдульф имеет в Линце, напротив вокзала, трактир и что он до сих пор никак не может понять, почему у него вдруг оказалось сразу два крестных имени.

Святой Гильдульф, молись за нас, грешных! Голарио, голарио! Голари, голари, голарио!

Чаган-Куренский рассказ

У монгола Сакаджи, из племени халхасов в Чаган-Курене, было пять верблюдов, двенадцать лошадей, восемнадцать волов и пятнадцать баранов. Был у него также свой бог: Уисон-Тамбу. Он стоял у него перед кибиткой на деревянной подставке. У бога была пьяная рожа. По обе стороны от истукана стояли два маленьких истуканчика с высунутыми в знак почтения языками. Однажды с севера пришла большая вода и унесла бога Уисон-Тамбу, двух верблюдов, трех лошадей, пять волов и четырех баранов.

Сакаджа остался на некоторое время без бога. И прекрасно обходился без него, сам съедая чашку жареного пшена, которую до этого ежедневно приносил в жертву Уисон-Тамбе. Прежде ее съедал старичок лама, нищенствующий священнослужитель Уисон-Тамбы, ходивший по кибиткам и кравший у господа бога пшено, пользуясь при этом всеобщим уважением.

В то время по Чаган-Курену странствовал миссионер Пике. В одежде монгольского пастуха, с золотой шишечкой на шапке, он ездил по долине реки Пага-Гол, проповедуя католическую веру и страдая от насекомых под названием «ту-лакци», то есть красных вшей, сильно докучавших ему в его миссионерских трудах.

При этом он принимал от всех, кому проповедовал новое учение, не только сапеки – мелкую монету грубой чеканки, но и унции серебра; кроме того, вел бойкую меновую торговлю, приобретая собольи шкурки по поручению крупных торговцев в Пекине, и выполнял функции «яочанг-ти», то есть вымогателя налогов.

На доходы от молитв он откупал долги пастухов в этом богатом травой крае и на основании императорских законов наживал проценты с процентов, а также весьма успешно занимался всевозможными интригами, умело сочетая их с истинной верой и западными молитвами.

В то время как самым крупным хищникам, грабившим монгольский народ, не удавалось содрать со своих жертв более трехсот процентов, достопочтенный отец Пике брал не меньше пятисот процентов, так как, кроме долговых обязательств, пускал в ход и нового бога, во славу которого звенело серебро.

Он отличался необычайным красноречием. За несколько лет перед тем в стране Ортушев на него напали разбойники. Достопочтенный отец Пике обратил их в христианство и обобрал до последней сапеки, собственноручно повесив на шею каждому медный крестик. С тех пор ортушские разбойники стали нападать на караваны во имя нового бога..

Позже, когда миссионер Пике, покинув долину реки Пага-Гол, перенес свою деятельность в страну халхасов,торговые операции его пошли менее удачно. Он вернулся бы на прежнее место, если бы река, разлившись, не отрезала его от страны обетованной, принудив остаться там, где уже до его прихода царила бешеная конкуренция между служителями культа. Китайские священники и ламы из Сок-по-ми обчистили страну на год вперед, и в ней, кажется, не осталось кибитки, где можно было бы получить хоть сапеку. Только в скрытой холмами долине Гобиль-хану не появлялись посланцы бога Фо и бога Самчимичебату. Там-то как раз и жил Сакаджа – без бога.

Когда в эту долину явился достопочтенный отец Пике, гостеприимный Сакаджа пригласил его к себе в кибитку и угостил чаем с овсяными лепешками, печенными в золе.

– Храни тебя бог, – сказал миссионер, утолив голод. – Пошли он тебе мира и счастья.

– У меня нет бога, – ответил Сакаджа. – Мой бог Уисон-Тамбу уплыл от меня в период дождей. Но я продам коней и куплю себе в Голубом городе нового бога.

– Сын мой, – возразил отец Пике. – Уисон-Тамба не был истинным богом, и потому его унесла вода. Так повелел всевышний, предвечный и всемогущий. Но без бога тебе быть нельзя, и ты поступишь правильно, если продашь не одного, а трех коней и приобретешь бога, втрое более могущественного, чем Уисон-Тамба, ибо предвечному угодны такие жертвы.

И долго, до поздней ночи, пока на озере не крикнула ночная птица юэн, беседовал достопочтенный отец Пике с Сакаджей о презрении к суете мирской.

Когда же они утром встали с верблюжьих войлочных подстилок и Сакаджа совершил преклонение перед Пра-старым, то есть Солнцем, отец Пике начал так:

– Сын мой милый, ты вчера говорил мне, что у тебя после наводнения осталось девять коней. Какой тебе толк от этих девяти коней, если ты не имеешь смирения и усердия к единому истинному богу, пославшему тебе знамение и предостережение в виде наводнения, которое унесло ложного бога? Будь у тебя хоть тысяча коней, какой в этом толк, если нет над тобой милости божьей. Но у тебя только девять коней. Продай их, сын мой, и полученное серебро вручи мне. Ибо суетно алкать призрачного богатства. Отврати сердце свое от любви к мирскому, прилепись душой к вещам невидимым и готовься со своими конями в дорогу. Я поеду с тобой в Голубой город и сам обращу их в наличные, чтобы удержать тебя от греха суетности.

Продав в городе коней, отец Пике сунул деньги к себе в пояс, и Сакаджа, по возвращении, попросил его поставить нового бога на пустой столб.

– Еще не время, сын мой, – возразил достопочтенный муж. – Ибо ты еще потакаешь своим мирским желаниям и держишь трех верблюдов. Собирайся завтра в дорогу, ибо я продам их, милый сын мой. Пусть не насыщается око твое их лицезрением и не наполняется слух звуками их шагов.

И продали они верблюдов в Голубом городе; и ответил, пряча унции серебра к себе в пояс, отец Пике Сакадже на вопрос о том, поставит ли он ему бога на пустой столб:

– Воздержись от чрезмерного любопытства, ибо этим можно прогневить бога. Знай, милый сын мой, что еще не пришло время: ведь ты хвалился в харчевне «Трех совершенств», что держишь еще тринадцать волов. А ведь самые прекрасные волы – суета и тщеславие. Ты холишь их, пася в степи и невоздержанно стремясь к тому, чтобы они тучнели и благоденствовали. В душе твоей дремлет столько низменных влечений, что тебе необходимо покаяться. Покаяние примирит тебя с богом. Не возлагай надежд на предметы земные, милый сын мой. Продай волов своих, ибо кто питает истинную любовь к богу, тот равнодушен ко всем житейским радостям.

И продал он волов, и осталось у Сакаджи только одиннадцать баранов.

– Я крещу тебя, милый сын мой, – сказал торжественно отец Пике, – и, как только мы съедим этих баранoв, пойду дальше проповедовать истинную веру.

Сакаджа был окрещен, и они стали каждый день кушать баранину, беседуя о новом учении.

– Святой отец, – сказал как-то раз Сакаджа, указывая на деревянный, крест, сделанный отцом Пике после обряда крещения и установленный им на пустом столбе. – Ты говоришь, что это только знамение, которое ты, как посланник божий, поставил мне на столб. Я – великий грешник, и мне мало этих двух сколоченных крест–накрест досок. Мне бы хотелось, чтобы ты остался у меня навсегда, как посланник божий. Чтобы в доме моем было побольше этой новой веры.

– Это невозможно, сын мой: южные страны Хиа-хо–по и У-фу-тьен до сих пор лишены радостей правой веры.

– Святой отец, – печально промолвил Сакаджа. – Я не могу жить без тебя. Мало мне бога только на столбе. Надо, чтоб возле меня был хоть ты – его посланник.

Ночью, когда достопочтенный отец Пике уснул, благочестивый Сакаджа задушил его и зарыл перед своей кибиткой, под столбом со знамением новой веры, озарившей его монгольскую душу. В поясе достопочтенного отца Пике она нашел в пять раз больше унций серебра, чем тот выручил за его верблюдов, волов и коней.

И на каждой из этих унций почила благодать божья.

Благочестивый Сакаджа накупил в пять раз больше верблюдов, коней и скота, чем имел до прихода достопочтенного отца Пике. Он спокойно сидел у столба, под которым зарыл посланника божьего, чтобы тот был под рукой, отменно толстел, приняв новую веру, и давил на себе вшей, чего не делал прежде, когда верил в переселение душ.

Одного только не мог он понять. Почему миссионер, приехавший к нему через год после погребения достопочтенного отца Пике под столбом, так быстро поспешил на юг, когда Сакаджа, сияя от радости, вышел ему навстречу со словами:

– Услышь мою просьбу, святой отец: войди ко мне в кибитку. У меня под этим вот столбом уже есть один посланник божий.

Святой отец не проявил сочувствия к этой, внушенной благочестивым рвением, коллекционерской страсти набожного Сакаджи и ничем на нее не откликнулся. А Сакадже не удалось сбить его с коня.

И остался Сакаджа один – при одном только посланнике божьем.

Поп и мулла

Большой и Малый Караджинач – две соседние пограничные деревушки. Так они похожи друг на друга и вместе с тем так различны! Дело в том, что Малый Караджинач находится на сербской территории, а Большой Караджинач – на турецкой. Кругом пустынное голодное плоскогорье, и жители обеих деревень работают как волы, чтобы добыть себе пропитание. Главный источник их существования – овес и быстроногие горные козы.

В Малом Караджиначе мужики продавали своих коз для того, чтобы уплатить подать сербскому королю, в Большом – чтобы заплатить оброк падишаху. Разница была только в названии. Православных сажали в холодную за неплатеж податей в срок, мусульман – за неуплату оброка.

В. Малом Караджиначе была церковь с крестом, покрытым плохонькой желтой позолотой. В Большом Караджиначе такой же позолотой был покрыт полумесяц на мечети. Кресты и полумесяцы продавались в лавке армянина Рекована в соседнем пограничном городке. И православные и мусульмане чрезвычайно гордились этой позолотой.

Увидев, что турки побелили свою мечеть, православные последовали их примеру. А когда христиане поднимали колокольный трезвон, мулла по ту сторону границы старался заглушить его возгласами: «иль-алла!» – «велик аллах!»

Окончив свой обряд, мулла слезал с минарета и, закурив трубку, отправлялся побеседовать с православным попом Богумировым. Они встречались у водопада, образованного горным ручьем, который отделял Оттоманскую империю от Сербского королевства. Поп Богумиров тоже дымил трубкой.

Разговор обычно начинался с перебранки.

– А-а, приковылял, басурман!

– А что у тебя за синяки под глазами, ты, распутный христианин?!

Потом беседа принимала более мирный характер: аллаха и вседержителя оттесняли козы. Оба священнослужителя разводили коз и любили прихвастнуть своим стадом, ибо это были не просто козы, но козы мусульманские и православные.

– Мои козы жирнее твоих, мулла!. – торжествующе восклицал поп.

– Как бы не так! А есть у тебя такая коза, как моя черная Мира? Знаешь ее? Какова красавица! Рога у нее, что у венгерской коровы...

И правда, Мира приносила изумительное потомство. Глаза ее, по уверениям муллы, были красивее очей красавицы Халютт, дочери старосты. Приходя в экстаз, мулла даже утверждал, что в ней живет душа гурии, подвергшейся заклятию. Поп Богумиров мечтал заполучить эту козу, чтобы улучшить породу своего стада. Сейчас оно паслось перед ним среди скал и огромных валунов.

Шумел водопад, блеснули первые звезды.

– Слушай, мулла, – возразил поп Богумиров, – твоя коза не такое уж сокровище, но мне она нужна. У меня, видишь ли, пала моя лучшая матка. Господь бог призвал ее к себе...

Поп перекрестился.

– Аллах велик, – произнес мулла, – но моя коза не продается.

– Слушай, мулла, – продолжал поп, – твой аллах не так велик, как православный бог. Творил ли он чудеса? Посылал ли он вам чудотворцев? Мой бог, например, может своей волей сделать меня чудотворцем. Ты же навеки останешься презренным язычником. Захочет бог – и я буду воскрешать мертвецов. А ты всю жизнь будешь кричать с минарета «алла иль алла!» и кружиться на месте, точно овца, заболевшая вертячкой.

Эти слова рассердили Изрима.

– Глупости ты болтаешь, поп! – закричал он. – Наш Магомет не велит будить мертвых. А ваш бог и в гробу не дает вам покоя. Вот что: если хочешь, чтоб я продал тебе козу, признай передо мной сейчас же, что ты не можешь воскрешать мертвых.

Поп призадумался. Коза Мира давно была его мечтой, но уступить в вопросах веры поганому иноверцу – тоже не шутка.

Мулла хладнокровно курил свою трубку. Синеватый дымок вился в тихом вечернем воздухе и стелился по скалам. В душе попа происходила великая борьба: скотовод боролся в нем с духовным пастырем.

– Мулла Изрим, жалкий, презренный язычник, – сказал наконец поп, – я признаю и соглашаюсь, что даже волей божией не могу воскрешать мертвых. – Он перекрестился. – Гм... Ну, сколько же ты хочешь за козу?

Начался долгий торг. Мулла требовал за Миру две козы и сто пиастров в придачу. Поп давал одну козу и пятьдесят пиастров. Потом он накинул еще пятьдесят, но с условием, что мулла заявит вслух – аллах вовсе не бог.

И поп, в свою очередь, стал спокойно покуривать трубку.

– Аллах вовсе не бог, – согласился мулла, – ибо сто пиастров – изрядные деньги, – прибавил он.

Так поп Богумиров приобрел козу у муллы Изрима.

Назавтра басурмане привели попу козу Миру. Был ясный, солнечный осенний день. В такой день у человека легко на душе. Особенно легко было попу Богумирову, ибо он вел на веревке свою новую козу Миру, отныне гордость своего стада. В радужном настроении шагал он с ней наверх, к горному ключу, где начинается ручей.

Добравшись туда, он скинул козу в воду и загнусил:

– Господи помилуй, господи помилуй!..

Ибо нельзя же было оставлять козу мусульманкой.

И поп Богумиров окрестил отчаянно брыкавшееся животное.

Урок закона божьего

Короуповские ребята знали из закона божьего только то, что господь бог в неизреченной благости своей создал камыш. Вслед за тем он создал законоучителя Горачека. Оба эти предмета взаимно друг друга дополняли. Потом он научил людей делать из камыша трости, а законоучителя Горачека – с необычайной ловкостью пользоваться этими тростями.

Начиналось обычно с того, что капеллан Горачек, войдя в класс, грустно смотрел на вытянувшиеся физиономии учеников и произносил:

– А ну-ка, Ваничек, идиот этакий, перечисли мне семь смертных грехов в обратном порядке!

В искусстве ставить вопросы законоучитель Горачек был настоящий виртуоз. Он заставлял учеников перечислять в обратном порядке десять заповедей господних или требовал:

– Людвик, скажи скорей, негодяй, какая заповедь на третьем месте от конца, перед «не убий»?

Получалась какая-то божественная математика, кончавшаяся поркой, в виде печального душеспасительно–арифметического итога.

Так было всегда; поэтому понятно, что каждый вызываемый – будь то Ваничек или Бухар, Людвик или кто другой, неохотно подымался из-за парты и подходил к кафедре.

Каждый шел, испытывая сомненье в неизреченной благости божией, заранее уверенный, что дело кончится печально и что религиозные понятия содержатся не в катехизисе[1], а в той части штанов, которая протирается от продолжительного сидения.

Дело несложное: выставить зад всем напоказ и дать опытной руке законоучителя отколотить тебя проклятой тростью.

Эти сцены повторялись регулярно через день. С ласковой улыбкой клал Горачек ребят одного за другим к себе на колено и говорил им:

– Благодарите бога, мерзавцы, что я могу пороть вас.

Как-то раз Вепршек из соседнего села Козьи Дворы принес известие, что хорошо, мол, намазывать трость чесноком: будто бы не так больно, а трость от удара ломается.

Известие это так отвечало их безумным мечтаниям и они до того уверовали в этот самый чеснок, что во время затирания трости Кратохвал даже плакал от радости.

Но произошло то, что можно назвать крахом всех чаяний короуповской школы, печальной повестью об обманутых надеждах.

Законоучитель исчерпывающим образом разъяснил им все на их задах. А затем прочел лекцию на тему о том, что проделка их с чесноком есть не что иное, как обман – к тому же смешной, как они могли убедиться. Наказаны они по заслугам: ведь они хотели обмануть бога. Он описал им губительные последствия, которые их поступок может иметь для них на всю жизнь. Это первый шаг к нравственному падению и полной гибели. Он готов душу свою прозакладывать, что чеснок ими украден, и за это он их еще раз выпорет. Нет никакого сомнения, что все они, за исключением сына управляющего Веноушека и Зденека (эти двое никогда не подвергались порке; отец Зденека был членом школьного совета), кончат жизнь на виселице...

Так безрадостно уплывал день за днем, не принося никаких перемен. Казалось, над короуповскими ребятами навис неотвратимый рок, от которого нет защиты. Однако хромой Мельгуба придал всей этой религиозной борьбе новое направление.

Играя с товарищами возле пруда, он поделился с ними результатами проделанного дома опыта с бумагой: он набил себе в штаны бумаги и разбил горшок с молоком; eго тотчас отхлестали ремнем, и боль была вдвое слабее, чем при обычных условиях. После этого сообщения школьники прониклись к бумаге таким же уважением, как китайцы, подбирающие каждую бумажку, чтобы сберечь ее; только в данном случае, наоборот, бумага должна была уберечь своих почитателей. Сын купца Мистерка взялся доставлять спасительное средство, и законоучитель скоро заметил, что на лицах несчастных уже не появляется столь ярко выраженных признаков страданья.

Тщательно вдумавшись в это обстоятельство, он пришел к выводу, что, видимо, у них огрубела кожа и что ему необходимо обзавестись для уроков закона божьего более крепкой тростью, поскольку господь бог позволяет произрастать также более твердому и толстому камышу.

И вот, выстроив в ряд перед кафедрой приговоренных к экзекуции, он объявил им, что они, видимо, слишком привыкли к тонкой трости.

– Вот тебе деньги,– обратился он к Мистерке. – Скажи папе, чтоб он прислал мне трость покрепче.

Видя, что лица преступников изображают полную растерянность, он потер себе руки. Губы его исказила жестокая гримаса. Он уже предвкушал новое наслаждение.

Отец Мистерки выбрал отличную трость, толщина которой сводила на нет все значение защитного слоя бумаги.

Возникла необходимость усовершенствовать изобретение, и однажды Мельгуба произнес возле пруда слово:

– Картон!

Оно произвело нужное действие, и законоучитель на уроках опять завздыхал:

– Господи, до чего толстокожи!

И в конце концов велел Мистерке купить еще более крепкую трость. На этот раз она была самая крепкая из всех, какие только бывали в Короупове. Картон ударов ее не выдерживал.

– Теперь нам крышка!– вздыхал возле пруда Мельryбa.

На следующем уроке закона божьего они сидели за партами, уныло глядя в пространство. Понимали, что всякая борьба бесполезна. Только Вепршек слегка улыбался.

В результате неправильных ответов на вопрос о том, когда бог впервые явил людям свое неизреченное милосердие, перед кафедрой предстало пятнадцать человек – в том числе и Вепршек.

Десять из них были уже выпороты и ревели, услаждая сердце наставника, когда настала очередь Вепршека.

Вот он лег на колено законоучителя. Вот толстая трость засвистела в воздухе и... бумм! Раздался страшный гром, как если бы кто изо всех сил ударил в литавры или трахнул дубиной в большой гонг.

Выпустив улыбающегося Вепршека, законоучитель взревел:

– Долой штаны!

Вепршек перестал улыбаться, спустил штаны и подал законоучителю жестяную табличку, которую взял накануне в костеле.

Законоучитель прочел на ней:

«Жертвуйте на построение храма божьего!»

Как мы помогали обращению в христианство африканских негров

Я не знаю, сколько теперь стоит маленький язычник – негритенок. При нынешней всеобщей дороговизне возможно, что бедные негры и вздорожали. Ведь расходы добрых миссионеров и духовенства увеличиваются с каждым днем.

Несколько лет тому назад маленький негритенок стоил двенадцать золотых, как нам говорил об этом в школе ксендз – преподаватель закона божьего.

Он утверждал, что существует одно общество, которое собирает деньги на покупку негров. Затем он говорил что-то о святости крещения и кстати поставил единицу по закону божию бедному Матвею, который, не имея представления о крещении, говорил, что при крещении дитя опускается в воду и держится в воде до тех пор, пока не окажется крещеным. Кроме этой единицы, ксендз за его смутное представление вообще о религии высек его при всем классе.

После проведения экзекуции над бедным Матвеем господин ксендз мягко говорил о том, что дети всюду собирают между собой деньги на выкуп и крещение маленьких негров.

– Так и вы, дети, должны будете собирать между собой деньги на негров-язычников. Просите при каждой возможности своих родителей, бабушек, дядей, тетушек, чтобы они жертвовали в «негритянский фонд». А ты, – указал он на меня, – будешь хранить эти деньги. И когда у тебя скопится двенадцать золотых, мы пошлем их епископу в Триполи, а тот перешлет их архиепископу в Алжир, который уже на эти деньги купит маленького негритенка. Где-нибудь в пустыне среди пальм ксендз окрестит его святой водой и отправит в Александрию, в Египет, чтобы там, в Египте, за нас с вами и за все наше село молились богу. За вас – потому, что вы купили, за меня – потому, что я организовал вас для этого святого дела. Те из вас, кто имеет какие-нибудь сбережения, пусть пожертвуют их в фонд. Мы не должны забывать, что несчастные негры, находясь в рабстве, горячо желают только одного – как можно скорее принять святое крещение.

С тех пор мы собирали деньги на негров. Конечно, без драки дело не обошлось. Сын старосты перед всеми хвастался, что если бы он хотел, то мог бы и один купить себе негритенка, за что мы расквасили ему нос. Негр, которого мы купим, будет принадлежать всему классу. Обедать он будет ходить из дома в дом и всюду превозносить христианство. Мы его будем купать, баловать, водить на поводу, а он будет прославлять бога и благодарить нас за то, что мы его купили и крестили.

– Рабская его душа, – говорил уже пострадавший из-за негра Матвей, – я его выпорю за свою смазку. Я отведу его на пруд и выдеру жгучкой. Только, ребята, собирай деньги, я ему устрою забаву. Я его тут буду каждый день крестить. Я его рабскую душу заставлю жить под водой, чтобы он знал ее вкус в Зубринском пруду,

Итак, мы «ради забавы» собирали деньги. Моей роли кассира все завидовали. Деньги я должен был все время носить при себе, преследуемый по следам многочисленной ревизионной комиссией, опасавшейся, чтобы я не растратил их на медовые пряники, рожки, сладкий сыр и прочие вещи и тем самым не встал на путь преступления.

В первое время наши родственники подумали, что мы все сошли с ума. Каждый из нас, придя из школы, занялся вымогательством и рассказал о том, что нам необходимы деньги для негра, которого за двенадцать золотых будет крестить господин ксендз. Но затем на нашу сторону перешли все дедушки и бабушки, развязывавшие узлы своих платков и жертвовавшие крейцеры в негритянский фонд. При этом от умиления бабушки плакали, а старички мечтали, как с ними будет ходить в костел маленький негритенок и петь стихиры[2]; а самый набожный, дедушка Швейцар, нализавшись, как-то сказал:

– Когда наш негр вырастет, мы пошлем его депутатом в парламент.

Деньги собирались быстро. Тот сэкономил пятак, тот гривенник, и наконец через месяц, как раз перед катастрофой, я констатировал, что у меня в кармане десять золотых.

Рядом в селе открылась ярмарка, на которой мы решили посмотреть бродячих артистов. Свой мешочек с общественными деньгами я взял с собой. Его я всегда носил на шее и с ним спал. Матвей от отца, а я от своего дяди получили по десяти крейцеров.

– Матвей, – сказал я, – отложим по пяти крейцеров на выкуп негритенка, а остальные пять израсходуем.

– Из-за черной души я не хочу, балда, портить себе ярмарку. Ты можешь делать что хочешь, а я израсходую все свои деньги.

Ярмарка была чудесная: фокусники, карусель, качели, марципаны, разные сладости, тиры, силомеры – все это моментально поглотило десять крейцеров Матвея, в то время как я ничего не израсходовал. Но, когда опечаленный Матвей ушел домой, я бросился с головой в ярмарочные удовольствия: проехал на каруселях, купил пряников, а затем... затем дело дошло и до общественных денег. К вечеру я израсходовал два золотых...

Господин ксендз любил играть в карты. В тот день, когда я растратил деньги из негритянского фонда, он весь вечер играл с учителем и старостой в пивной моего дяди в двадцать одно. Ему не везло. Он проиграл последний золотой, когда я, отягощенный сладостями и сознанием преступления, возвращался домой.

– Выйдем во двор, – сказал он мне, – я хочу с тобой поговорить.

Мы вышли на лестницу. Внутри меня все дрожало.

«Так он уже знает все. Он всеведущ и вездесущ. Я погиб».

– Сколько у тебя денег, собранных на крещение негра?

Я, сдерживая желание разрыдаться, с минуту молчал.

– Я хочу знать – сколько?

– Восемь золотых.

– Ну так дай их мне, – сказал ксендз.

У меня сразу отлегло от сердца. Я вытащил свой мешочек и передал ему восемь белых золотых, и все с ангелами. Господин ксендз погладил меня по голове, положил их в карман и снова ушел играть в карты.

Вечером я наблюдал за игрой.

– Иду по банку, – сказал господин ксендз.

– Пожалуйста, ваше преподобие, – отвечал учитель.

Ксендз проиграл, спокойно полез в карман и вынул оттуда восемь золотых. В банке стояло два золотых с ангелами... мои золотые. До десяти часов он проиграл все мои деньги.

Затем он вышел вновь за мной на лестницу и спросил:

– У тебя больше нет денег? Черта с два так соберешь на негра. Вы, шантрапа, никогда не дождетесь крещения бедных негров!..

И мы действительно не дождались.

На другой день на уроке закона божьего господин ксендз сказал:

– Вчера собранные вами деньги я отослал архиепископу в Алжир. Собирайте дальше на другого негра. Бог вас благословит и поможет в вашем благом начинании. Деньги теперь передавайте мне.

Эти деньги господин ксендз продолжал проигрывать в очко... Конечно, долго так не могло продолжаться. Но все-таки как усердно мы заботились с господином ксендзом о крещении бедных африканских негров!

Рождественский вечер в приюте

На рождество сироту Пазоурека заперли в кладовую, где хранились мешки с мукой, а также – о радость! – мешки с черносливом.

Это открытие было первым лучом света в окутавшем Пазоурека мраке безнадежности. Пазоурек охотно воздал бы хвалу господу за чернослив, если бы не был в таком настроении, когда невольно ругаешь именно господа бога.

Пазоуреку было совершенно ясно, что как раз по милости этого самого господа бога он и сидит взаперти.

Устроившись поудобней на мешке с мукой, он начал вспоминать по очереди все подробности рождественского вечера.

Вспомнил, как сперва в приюте появился Христос в образе учителя закона божьего, потом – директор приюта, еще два каких-то толстых господина и один долговязый, который все время сморкался и которого все называли «ваше превосходительство». Потом двое самых примерных сирот принесли из директорского кабинета пакетики с дешевыми шейными платками, сложили их под рождественской елкой и, поцеловав руку господину законоучителю, отошли в сторону.

Немного погодя пришли какие-то дамы, среди них одна вся в черном. Она гладила сирот по голове и расспрашивала их о покойных родителях.

Тоник Неговов ответил, что у него родителей совсем не было. Остальные сироты захохотали, а один мальчишка, Калоусом звать, крикнул:

– Ублюдок!

Это было первое, из-за чего учитель закона божьего заскрипел зубами и сказал, что Христу будет очень неприятно, если он, законоучитель, в такой торжественный день надает негодяю подзатыльников. Но что он все равно это сделает.

Ваша Матцер сказал, что у долговязого, которого называют «ваше превосходительство», воняет изо рта; Пивора предложил побиться об заклад на полсигареты, что неправда.

Все это было в столовой. Никто еще ничего не ел, все были страшно голодные и с нетерпением ждали знака «Христа», который должен был их выручить: ведь им всем пришлось поститься, за исключением тех двоих, что помогали на кухне: тем удалось стащить кусок праздничного пирога, и они хвастались этим. Но Пивора донес на них за то, что они ему не дали. Он думал омрачить этим их радость, но они уже успели все съесть, так что законоучителю пришлось ограничиться телесным наказанием в присутствии всех.

– Дал им «Христос» горячих, – хихикнул Пивора, толкнув в бок Пазоурека.

Воспитанники стояли в шеренгах, посмеиваясь над толстыми господами, которые все вздыхали:

– Бедные детки... Бедные сиротки...

Потом директор держал речь. Воздев руки к небу, он восклицал, что милосердный господь не допустит гибели несчастных малюток. При этом он сердито пучил глаза на Винтера, который показывал язык тому господину, что все время сморкался. Директор шепнул что-то законоучителю на ухо; тот позвал Винтера и удалился с ним в соседнюю комнату. Через некоторое время Винтер вернулся заплаканный и весь вечер был тише воды, ниже травы.

Потом учитель велел перейти всем в зал, где красовалась большая рождественская елка с горящими свечами и летящим ангелом наверху, которому кто-то успел подвести углем усы, видимо желая придать ему сходство с директором. Там пришлось довольно долго ждать, но наконец двери открылись, и вошли те дамы с гостями и все приютские учителя.

Законоучитель осенил себя крестным знамением и стал читать «Отче наш». Все молились громко и быстро, чтоб поскорей кончить. Но после «Отче наш» было еще «Верую» и «Богородице дево, радуйся».

Лицер заметил, что молиться лучше за ужином, а голод не тетка, молитвами сыт не будешь.

После троекратного славословия богоматери господин директор выступил вперед и произнес:

– Во веки веков, аминь!

Но этим не кончилось. Он завел на целых полчаса речь о Христе. В животе у всех урчало громче и громче. А директор все говорил, что, дескать, Христос тоже был такой маленький-маленький, и, не находя слов, показал руками: «Вот такой вот!»

Дама в черном чуть не рыдала, а директор, все больше воодушевляясь, говорил о скотах во хлеве, многозначительно поглядывая при этом на сирот. Наконец, сказав несколько слов о шейных платках, сел.

Его сменил законоучитель. Он объявил, что каждый из сирот на память о рождестве Христовом получит платочек на шею, и предложил им прочесть три раза «Отче наш», три раза «Богородице дево, радуйся» и один раз «Достойно».

До тех пор Пазоурек держался совсем смирно, несмотря на то, что Пивора все время норовил как-нибудь его спровоцировать. Но тут, услышав опять об «отченашах» и «богородицах», не выдержал и сказал Пиворе:

– Что ж это? Молись отдельно за каждую портянку.

Сморкающийся господин что-то тихо сказал директору, который в ответ сперва набожно наклонил голову, а потом, бросившись к сиротам, ухватил Пивору одной рукой за ухо, а другой ткнул его кулаком под ребра.

Почуяв, что все это грозит испортить ему праздничное настроение, Пивора закричал: «Это не я, это Пазоурек!»

Пазоурек, конечно, тоже стал защищаться. В общем поднялся шум, так что законоучителю пришлось прервать «Отче наш» как раз на словах: «И остави нам долги наши...» Все обернулись назад.

Дама, все время плакавшая, сразу принялась всхлипывать, пыхтеть, вздыхать. Остальные дамы, возведя глаза к потолку, многозначительно поглядывали на законоучителя, который был явно в замешательстве, но пытался скрыть это: вытащив из кармана голубой носовой платок и приложив его к лицу, он затрубил с таким азартом, что Воштялеку, Блюмлу, Качеру и Грегору показалось, будто это старый слуга Вокржал подает на улице сигнал к колядованию, и они дружно завизжали: «Народился Христос...»

Законоучитель поднял руки, стараясь водворить тишину, но все подумали, что он дирижирует, и подхватили в унисон.

Под этот торжественный рождественский рев директор схватил Пазоурека, как тигр ягненка, и уволок его в кладовую.

Пусть любезный читатель представит себе кладовую и в ней Пазоурека, мешки с мукой, мешки с черносливом, кувшин молока на полу. Муки Пазоурек, конечно, не тронул. Что он ел и пил, об этом нетрудно догадаться, равно как и о последствиях этого, особенно приняв во внимание, что в кладовую он попал после круглосуточного поста.

Нетрудно догадаться и о том, что два мешка муки, находившиеся в кладовой, после пребывания там Пазоурека пришли в полную негодность и что в момент освобождения узника директором после полуночи из кладовой шел запах, совершенно несвойственный местам, где хранятся продукты.

Юбилей служанки Анны

Председательница Общества по охране прав домашней прислуги – госпожа советница Краусова – готовила к завтрашнему дню торжественную речь.

В семье секретаря упомянутого Общества – госпожи коммерции советницы Тиховой – вот уже пятьдесят лет служит служанка Анна, взрастившая два поколения Тиховых. Общество постановило отпраздновать пятидесятилетний юбилей ее верной службы. Анне семьдесят пять лет, она всегда отличалась хорошим поведением и не зарилась на господское добро.

Завтра на торжественном заседании ей будет вручена награда: золотой крестик, золотая монета, достоинством в десять крон, чашка какао и две коврижки. Но это еще не все. Служанка выслушает юбилейную речь советницы Краусовой, и в заключение госпожа Тихова преподнесет ей молитвенник.

Ах, если бы речь была уже составлена! Извольте радоваться: советница вынуждена ломать себе голову из-за какой-то кухарки! Исписаны горы бумаги, а речь все еще далека от совершенства!

Пани советница нервно расхаживала по комнате и размышляла. Что же, собственно, надо будет сказать в этой речи? Не то ли уж, что теперь домашняя прислуга организуется в профсоюзы и требует выходных дней и ужинов от хозяев? Черт побери, эта публика может свести с ума! В старое время еще куда ни шло: дашь затрещину и выставишь за дверь. А теперь ведь побегут жаловаться!

Советница подсела к письменному столу и натерла виски карандашом от мигрени.

За примерами далеко не ходить: взять хотя бы ее теперешнюю кухарку! Бесстыдница завела себе ухажера, и тот снабжает ее всяческими книжками. Подумать только: эта дрянь хочет стать образованной!

Все это казалось настолько скверным, что советница снова потянулась за мигреневым карандашом.

Нет, так речь не подготовишь, только расстроишься... А ведь она уже не раз составляла подобные речи, не раз выступала с ними в Обществе. До чего же хочется сказать что-нибудь совершенно новое! Ну а что, если начать с упоминания о господе боге? Богом дела не испортишь: господь бог для прислуги в самый раз.

Молись и трудись! А как это будет по-латыни? Непременно спрошу у мужа, пусть он только вернется со службы. Вот и отлично, так мы и начнем свою речь: «Молись и трудись!» Советница вдохновенно застрочила: «Молись и трудись!» Прекрасны эти слова! Без молитвы не добьешься успеха в труде, без молитвы не станешь порядочным человеком.

Милостивые государыни, сия истина нашла свое лучшее подтверждение в судьбе нашего сегодняшнего юбиляра.

Как известно, она получала пять золотых жалованья ежемесячно, но и из этих денег, отказывая себе в ужине, ухитрялась делать сбережения для паломничества на Святую гору[3], куда с разрешения своих хозяев ездила ежегодно. Следует отметить, что она привозила на память им религиозные сувениры, а это как раз и свидетельствует о большой душевной чистоте нашей юбилярши. Она постоянно твердила, что готова отказаться от еды и питья, лишь бы получить возможность беспрестанно воздавать хвалу господу богу, и уверена, что это, а не обременительные заботы о своем грешном теле, дало бы ей настоящее счастье...»

Тут советница решила чуточку передохнуть. Ах, какой триумф ожидает ее завтра! Ее речь, вне всякого сомнения, будет упомянута в католической прессе. А потом ее можно будет издать в виде отдельной брошюры под названием «Эпистолы к домашней прислуге». Может быть, кухарки и перестанут безобразничать, когда узнают о жизни этой благочестивой старухи?!

Вдруг в дверях показалась горничная. Она доложила: «Госпожа советница Тихова». В комнату влетела раздушенная дама и, рыдая, упала в объятия председательницы Общества.

– Вы только подумайте, моя дорогая, какой скандал! – стонала она. – Наш юбиляр, Анна, только что испустила дух.

Госпожа Тихова проглотила слезы и, дрожа, принялась рассказывать:

– Вчера я послала ее в подвал за углем (разумеется, когда человеку семьдесят пять лет, то его все-таки жаль выбросить на улицу, ну, а раз я ее кормлю, то волей – неволей приходится требовать и работы)... Так что же вы думаете? Эта мерзавка вдруг возьми да и упади с лестницы, к тому же еще с полным мешком угля. Она так сильно разбилась, что сегодня поутру и подохла. Какой скандал! Ведь из-за такого пустяка так внезапно расстраивается весь наш праздник! А я заказала себе великолепный туалет... Да и похороны станут по меньшей мере в тридцать золотых, а на сберегательной книжке покойницы их всего-то двадцать пять...

Советница Краусова снова натерла виски карандашом от мигрени. Потом она дико взглянула на только что исписанные листы бумаги, и внезапно у нее вырвалось:

– А не думаете ли вы, госпожа Тихова, что ваша служанка сделала все это нам назло?..

Непоколебимый католик дедушка Шафлер в день выборов

Крейцер да крейцер – вот и золотой. Главное – бережлив ли ты и умеешь ли не упускать случая, чтоб обогатиться? Об этом как раз и думал дедушка Шафлер, глядя своими блестящими маленькими глазками на бумажку, подтверждающую его право участвовать в выборах, и избирательный бюллетень.

Дедушка Шафлер был человек верующий, поэтому он решил продать свой голос христианским социалистам[4].

– Слава отцу, и сыну, и святому духу! – произнес он, входя в канцелярию христианско-социалистической партии. – Где тут выборы?..

Молодой капеллан, заведующий канцелярией, поднялся ему навстречу, ввел его в комнату и усадил на стул. В канцелярии не было ни одной христианской души, кроме двух старушек, которые за три кроны молились в уголке с восьми часов утра до четырех дня (то есть до окончания выборов).

Собака капеллана, ни капельки не стесняясь, вылизывала себя в другом углу, под плакатом; она подняла заднюю ногу и полусидя-полулежа пыталась дотянуться нескромным языком как можно дальше.

Капеллан с самого утра жег в помещении ароматические свечки. На столах лежали чистые скатерти, казавшиеся в этом, церковном благоухании алтарными покровами. Сквозь занавески лился мягкий свет, и все помещение напоминало ризницу маленького деревенского костела. На избирательных участках других политических партий было полно народу, а здесь царила таинственная тишина, точно в каком-нибудь заброшенном монастыре. Дедушка Шафлер был сегодня первым избирателем, перешагнувшим порог этого участка, хотя уже пробило одиннадцать.

– Брат во Христе! – воскликнул капеллан, возведя очи горе. – До сих пор вы один устояли.

Дедушка Шафлер кивнул: ну что ж, он потребует двадцать крон.

– Враги Христовы взялись за руки и дружно ринулись в бой против церкви, против ее избранников. Кажется, будто вернулись дни преследования первых христиан... Ну, давайте ваш избирательный листок, дедушка, надо его заполнить..

Дедушка Шафлер почесал в затылке.

– Ваше преподобие, ей-богу, я искренний христианин – католик. Я знаю, что творят социалисты... У меня руки в мозолях, я не изменю господу нашему Иисусу Христу. Но уж больно тяжелые времена, ваше преподобие. Я старик, работать не могу... Как бы мне пригодились двадцать крон! Я рад голосовать за католика, но вы уважьте мою просьбу, ваше преподобие, не гневайтесь: меньше двадцати крон взять никак не могу.

Капеллан нахмурился.

– Не говорите так, дедушка, ведь это большой грех. Другие партии нанимают уйму агитаторов и агентов, сотни тысяч тратят на всякие пасквили и предвыборные листовки. А у нас – только убеждения, и мы идем в бой с ними, В день выборов мы публично исповедуем свою веру. Неужели вы хотите исповедовать веру за двадцать крон? Докажите своим примером, что в стране святого Вацлава[5] есть еще люди, которые не изменили своей вере и не стыдятся публично признаться в этом, опуская в урну избирательный бюллетень! Вот вам пять крон – больше мы дать не можем.

– Ваше преподобие, ей-богу, я искренний католик. Я читаю ваши католические газеты. Но подумайте, какая сейчас дороговизна! Я бы с радостью пострадал за господа нашего Иисуса Христа, да видите ли... надумал я купить козу у Штихи, этого негодяя косого, – может, знаете? В прошлом году он ее за пятнадцать золотых отдавал, а в этом восемнадцать просит. Видно, недаром господь бог наказал его – мальчишка-то у него хромой! Так вот, ваше преподобие. Ей-богу, я, ваше преподобие, с моим удовольствием докажу, вот как вы говорите... что, значит, в стране святого Вацлава – это как раз мой святой! – еще есть люди, которые не изменили святой вере и опустят за нее избирательный бюллетень... Дайте хоть пятнадцать крон, ваше преподобие!

– Что вы, дедушка! Искренний католик не должен так говорить. Встаньте под знаменем креста, если вы еще не стыдитесь его, и воскликните: «Святой Ян Непомуцкий[6], святой Вацлав, патроны чешской земли, святые покровители чехов, помогите борющимся за ваше наследие! Просвятая дева Мария, заступница христиан, помоги нам, борющимся за дело Христово!» Вот вам, дедушка, шесть крон: это моё последнее слово!

– Ваше преподобие! А вот, говорят, социалисты, которые требуют отделить церковь от государства и признать свободный брак, дают по пятнадцати крон за голос. Я, ваше преподобие, ежели это ваше последнее слово, к социалистам пойду. Бедному католику пятнадцать крон всегда пригодятся, кто бы их ни дал. Господь бог милостив. Он видит – я бедный человек, и простит, что я против него голосовал. Ему известно, какой я искренний христианин-католик.

– Как только у вас язык поворачивается, дедушка! Этого господь бог вам не простит. И вы поверили, что социалисты дадут вам пятнадцать крон? Проголосуете против бога, а пятнадцати крон вам все равно не видать. Только попадете в ад, вот и все. Однако мы этого не допустим. Вы наш человек, берите десять крон. Вас должна вести к избирательной урне вера. Так что получайте десять крон и давайте ваш бюллетень.

– Ну хоть еще две кроны, ваше преподобие: пусть уж будет двенадцать. Ведь я всюду исповедую веру Христову, я искренний католик, но мне надо пиджак и брюки купить.

– Близится священный миг. Вот вам, дедушка, еще крона.

– Ну так хоть водочки поднесите, ваше преподобие, – для храбрости!

Через полчаса на избирательном участке опять воцарилась тишина.

Собака по-прежнему вылизывала себя, старухи молились, комната напоминала костел.

Дедушка Шафлер уже проголосовал. Он доказал, что в стране святого Вацлава есть еще люди, не изменившие святой вере и не стыдящиеся публично заявить об этом при помощи избирательного бюллетеня, если у них в кармане одиннадцать крон.

Дневник попа Малюты

из полка Иисуса Христа

Март (Златоуст).

Возлюбленные о господе архипастыри, пастыри и все верные чада православной церкви российской вместе с божьей милостью царем всероссийским Александром IV (Колчаком) объявили гонения на язычников-большевиков. Из нашей братии сформирован батальон, к которому прибавили два батальона из татар и башкир. Это полк Иисуса Христа. Когда мы выехали из Челябинска, то купеческая публика на вокзале кричала нам: «Да здравствует капитализм!», «Вперед за православную веру!» Все татары и башкиры в нашем полку строго ответили: «Ура!»

Март (Бирск).

Меня, по милости божьей, назначили полковым адъютантом. Надеюсь, что приведу в порядок свои финансы, разоренные большевиками – гонителями церковнослужителей.

Отделением церкви от государства они лишили нас жалованья, говоря, что мы занимаемся не трудом, а обирательством. Поэтому мы, все священники, и собираемся вокруг Александра IV, богом нам данного, собирателя и строителя новой монархии на святой Руси.

И да поможет ему бог в этом великом деле, снизойдет на народную армию благословение божье.

В городе мы расстреляли несколько дюжин большевиков, с которых сняли сапоги и продали в полковой цейхгауз. Сегодня я высек нескольких солдат, чтобы не забывали, что дисциплина – это страх божий!

Апрель (Уфа).

Наш полк Иисуса Христа устроил еврейский погром. Всякий, кому дорога возобновленная родина и жизнь церковная, кто дорожит святым учением евангельским, кому дороги заповеди Христовы, шел бить евреев. Я сам зарубил шашкой на центральной улице одну старушку.

Да укрепит нас господь на служение правде божьей и на славу временного сибирского правительства!

Апрель (Белебей).

В Белебее мы построили ряд виселиц. Да будут виселицы Александра IV истинной школой жизни, источником воды живой, которую господь наш Иисус Христос дал нам в своем евангельском учении.

На фронте торжествует антихрист. Красные прогнали нас из Бугуруслана. Завтра преосвященный епископ Андрей устроит крестный ход по всему городу.

После крестного хода опять будет еврейский погром, так как уфимский гарнизон, бригады уральских горных стрелков нуждаются в обмундировании.

Июнь (Уфа).

Мне кажется, что мы напрасно мобилизуем татар и башкир вокруг забытого алтаря православной церкви.

Наши сдали Мензелинск. Красные гонят нас по Каме. К ним в плен попал один батюшка, служивший у пулемета в 27-м Челябинском полку, и они его, вместо любви христианской, расстреляли. Гонение жесточайшее воздвигнуто красными стрелками на армию царя Колчака. Вчера епископ Андрей в своей проповеди в соборе сказал: «Лучше кровь свою пролить и удостоиться конца мученического, чем допустить сдачу Уфы на поругание красным», а сегодня уже выехал из Уфы.

В особом послании зовет нас последовать за ним, идти на подвиг страданий, в защиту святынь. Наш эшелон отправляется завтра утром, в шесть часов, на Златоуст. Надеюсь, что бог поможет и мы еще успеем расстрелять до утра последнюю партию заключенных в тюрьме красных.

Июль (Челябинск).

Мужайся, Александр IV.

Иди на свою Голгофу. С тобою крест святый, дворянство, купцы, офицеры и помещики. Твое войско, побиваемое красными, переходит на их сторону, но с тобой воинство небесное.

Красные взяли Уфу, Пермь, Кунгур, Красноуфимск, идут на Екатеринбург и подходят к Златоусту. «Оскудеша очи мои в слезах, смутиша сердце мое» (Плач Иеремии, 2 гл.,11 ст.).

Эвакуируем Челябинск.

Июль (Омск).

Господи! Прости наш страх перед большевиками. Мы запуганы красными стрелками. Нас тревожит безвестный конец. Эвакуируем Омск.

Ярослав Гашек – писатель-атеист

Выдающийся чешский писатель Ярослав Гашек родился 30 апреля 1883 года в Праге. Его мать происходила из крестьянской семьи; отец был учителем гимназии, а затем поступил чиновником в банк. Семья постоянно испытывала нужду и лишения; особенно трудно пришлось, когда умер отец. Ярославу в то время не исполнилось и 13 лет. А вскоре новый удар – за участие в антиавстрийской демонстрации мальчика исключили из 4-го класса гимназии. Поступив по настоянию матери в трехгодичное коммерческое училище, Гашек окончил его в 1902 году, но по специальности работал очень недолго. Его призванием была литература. И месту чиновника в банке Ярослав Гашек предпочитает тернистый путь журналиста, фельетониста, поэта.

С первых же шагов в печати Гашек примкнул к демократическому направлению в чешской литературе. Но он не ограничивается чисто литературной деятельностью. Молодой писатель много путешествует по Чехии, Австро-Венгрии, Южной Германии, Балканским странам, встречается с людьми из народа, изучает жизнь простых тружеников.

Призванный в 1915 году в австрийскую армию и попав на русский фронт, Гашек в первый же удобный момент сдается в плен.

В России он активно участвует в организации чешских воинских частей, задачу которых видит в борьбе за национальное освобождение..

Гашек восторженно встретил Великую Октябрьскую революцию. В ее огне он сделал свой выбор, В марте 1918 года он стал членом Коммунистической партии. В том же, 1918 году он отправляется с Красной Армией в Сибирь, на Колчака. Весь свой талант, свою энергию писатель отдает делу борьбы за революцию. Незаурядный ораторский талант, широкая политическая осведомленность, личное обаяние снискали ему огромный авторитет в армии, проделавшей славный победоносный путь через Уфу, Омск, Красноярск. Наряду с громадной организаторской работой Гашек много пишет, «обслуживая все, что можно обслужить пером».

В декабре 1920 года писатель вернулся в родную Прагу. В течение 1921-1922 годов была создана сатирическая эпопея «Похождения бравого солдата Швейка». А 3 января 1923 года Гашека не стало: он умер, не дожив нескольких месяцев до своего сорокалетия и нескольких лет до своей мировой славы.

С выходом в свет в 1924 году «Похождений Швейка» о Гашеке узнали и за рубежом, его книга была переведена почти на все европейские языки.

«Похождения бравого солдата Швейка» – это шедевр Гашека, труд всей его жизни. В своей сатирической эпопее писатель дал широкую острую картину разложения «лоскутной монархии» перед войной и во время войны. В создании романа большую роль сыграло пребывание Гашека в Советской России и в рядах Коммунистической партии. Это позволило писателю более четко определить свою позицию по отношению ко многим фактам и событиям. Но, разумеется, книга никогда не была бы написана, если бы Гашек не отточил свое перо в сотнях рассказов-миниатюр.

Все творчество Гашека пронизано неиссякаемым народным юмором. Великолепное владение языками и диалектами Австро-Венгрии, знание фольклора позволило ему создать сочные и лаконичные, насыщенные пословицами и поговорками, яркие произведения.

Основными мишенями сатиры Гашека были бюрократический государственный аппарат Австро-Венгрии, тупоумные чиновники, буржуазно-мещанские нравы и, наконец, религия и церковь – то есть все устои буржуазного общества. Рассказы, бичующие религию и церковь, пожалуй, относятся к числу наиболее острых произведений Гашека.

Религия как часть государственного аппарата опутывала все сферы жизни. Начиная с младенческого возраста и до последнего вздоха над человеком висела тень «душеспасителя» – священника. И Гашек, с детства ненавидевший все, что угнетает человека, делает его рабом (все равно что: полицейские законы или нормы ханжеской морали, военная муштра или церковные догматы), еще в первый период творчества создает рассказы, в которых клеймит ханжество, лицемерие, безудержное корыстолюбие, продажность и подлость духовенства; В лаконичных и хлестких юморесках перед читателями проходит вереница колоритных образов миссионеров, монахов, мулл и т.п.

Трудно перечислить все разнообразные и порой неожиданные повороты антирелигиозной темы, которые мы находим в рассказах Гашека. Сатирик клеймит и католическую печать («О католической печати»), и политиканов в рясах («Непоколебимый католик дедушка Шафлер в день выборов»), и лицемерную благотворительность духовенства («Катастрофа в шахте», «Юбилей служанки Анны»).

Гашек знал, что освобождение умов от религиозного дурмана позволит людям увидеть настоящую жизнь, взглянуть на окружающее открытыми глазами и найти основного врага, против которого нужно бороться.

Участвуя в гражданской войне в России, Гашек написал несколько антирелигиозных рассказов и статей на русском языке. Наиболее острой миниатюрой, пожалуй, является «Дневник попа Малюты из полка Иисуса Христа» (1919 г.). где обнаженно, зримо представлены жестокость, подлость, тупость, жадность, что так характерно для большинства священнослужителей. «Полк Иисуса» не выдуман. Он действительно существовал и входил в состав колчаковской армии; в основном он состоял из монахов и других служителей религии.

Новая эпоха требует от художника новой формы. Гашек чувствовал, что грандиозные события, свидетелем которых он являлся, нельзя передать в рассказах-миниатюрах (даже если их будет много). И он начинает работу над сатирической эпопеей – «Похождениями бравого солдата Швейка», – великолепно показавшей крушение австро-венгерской монархии. «Похождения бравого солдата Швейка» – вершина творчества Гашека и вместе с тем вершина его антирелигиозной сатиры. Однако рядом с «Швейком» как нержавеющее оружие стоят блестящие, гневные и смешные, саркастические и иронические, убийственные и издевательские рассказы великого чешского сатирика. Они и сегодня служат борьбе с мрачным наследием прошлого – религиозным мракобесием.

С.Никоненко

Примечания

1

Катехизис – краткое изложение догматов христианского вероучения в форме вопросов и ответов. В православной, католической и протестантской церквах существуют свои катехизисы. Катехизис – источник распространения антинаучных религиозных представлений и буржуазной морали.

2

Стихиры – церковные песнопения.

3

Святая гора и костел у города Пржибрам (Средняя Чехия) были местом паломничества богомольцев.

4

Христианские социалисты – католическая партия.

5

Страна святого Вацлава – Чехия. Чешский князь Вацлав Святой (ок. 908-929) в средние века был объявлен церковью святым покровителем Чехии.

6

Ян Непомуцкий – чешский священник, живший, по преданию, в XIV веке и утопленный по приказу короля Вацлава IV за отказ выдать тайны его жены, королевы Иоанны, сообщенные на исповеди. В 1729 году Непомуцкий был канонизирован папой Бенедиктом XIII.

Content

Ярослав Гашек
Урок закона божьего

Чудо св. Эвергарда

О святом Гильдульфе

Чаган-Куренский рассказ

Поп и мулла

Урок закона божьего

Как мы помогали обращению в христианство африканских негров

Рождественский вечер в приюте

Юбилей служанки Анны

Непоколебимый католик дедушка Шафлер в день выборов

Дневник попа Малюты из полка Иисуса Христа

Ярослав Гашек – писатель-атеист

Примечания