Александр Иличевский

АЙ-ПЕТРИ

нагорный рассказ

I

Читатель! Перед тобой рассказ о любви. Он берет свое начало на Памире и обрывается в Крыму, покрывая время разлуки. Гораздо больше, чем другие рассказы о любви — он наивен, взвинчен и изломан чувствами. Автор просит у тебя снисхождения — и благодарит за возможность выговориться.

Когда у меня еще не было Велегожа, я часто откатывался из Москвы в Крым: в угол империи с ринга столицы. Крым я никогда не использовал для праздности — он был моим прибежищем, снадобьем. По причине места рождения (крайне счастливого) Юг в детстве как воззрение опыта всецело был занят Каспием, а Крым и Кавказ мной различались только на карте. Однако, в юности появился опыт чтения — и Крым решительно отделился от Кавказа в пользу свободы: отправной точки падения, бегства, в которой можно затеряться, как убаюканная парением чайка способна затеряться в воздушном сне — среди чередующихся миров: слоев восходящего бриза.

Тем не менее, Кавказ и его побережье для меня были осенены несчастьем дуэлей, самоубийств, любовно-трагических скитаний, набегов туземцев, пленительной враждебности природы. Удушающего влажного буйства субтропиков. Горных тропинок, безвозвратно ведущих в лазоревые выси. Хрустальных озер, влекущих в себя уморенного зноем путника — подобно тому как внезапно раскрывшаяся нагота манит раскаленного несбыточным стремлением любовника. Неистовства насекомо-животного мира. Богомолов, похожих на переломленные портовые краны и способных перекусить мизинец. Саранчи-кобылок, размахом крыльев обнимающих воробья. Тараканов, похожих на пятиалтынных черепашек. Четырехвершковых сколопендр, напоминающих гранатовый браслет и кусающих сразу всеми сорока но́го-челюстями, оставляя на коже красноватый долгий след, похожий на оттиск, какой оставляет на женском бедре чулочная подвязка. По-азиатски коварных чакалок, подсиживающих охотника, оглашая окрестности глумливым плачем. Говорящих медведей, швыряющих в путников камни с круч. Камышовых распадов, в которых ворочаются пудовые жуткие щуки. И главное: малярийных болот, одни только испарения которых уже вызывают душераздирающий вздор видений. Над их трясиной гигантские, двухперстовые шершни лепят гнезда, превосходящие размером, а формой напоминающие перевернутые саркофаги. Вид зыбучих дебрей, уставленных мускулистыми стволами, будто ногами исполинов, — увитых лианами, на которых то тут, то там покачиваются болванчиками утробно гудящие висельники, изрыгающие крылатые проклятья, — пронзал мое воображение до содрогания.

В конце концов, волшебная линза Кавказа мне чудилась веским хрусталем, в то время как оптика Крыма представлялась чистой акварелью.

Чуть позднее Кавказ немного просветлел для меня вот по какой причине.

Тогда — из свободолюбивых побуждений я разрабатывал способы бегства из родной страны, бурлившей непредсказуемыми трансформациями. Перемены в ее устройстве грозили либо бездомностью, либо обрушением, из-под которого откапывать было бы некому. И вообще, дело заключалось не только в самосохранении. Юности всегда беспрекословно требуется абсолют чувства физической свободы. Это во взрослом, притупленном мудростью состоянии можно согласиться на суррогат свободы — на «свободу внутреннюю». Напротив, молодость всегда вожделеет юное тело истины, а не дряблую зрелость правдоподобия. Тогда во что бы то ни стало мне требовалось остаться неподвластным катастрофическим обстоятельствам рушащегося государства. Были разработаны два маршрута, третий имелся на мази — и уже влек к разведке местности.

Первый как раз брал начало от кавказского побережья: из Батума на байдарке в Турцию — и наследовал Георгию Гамову, создателю теории эффекта квантового туннелирования. В 1934 г. он, вместе с женой, на байдарке, маскируясь прогулочным темпом, с третьей попытки преодолел туннелем свободы барьер госграницы. После лишений морского пути — мучительной зыби, зноя, безвестности — впереди у молодого физика были еще два великих открытия: реликтового излучения, с момента творения пронизавшего вселенную, — и генома. — И я втайне вторил ему, запасаясь двухместным «Тайменем», поддувными бортами, складным веслом, спасжилетом и стопкой плиточного шоколада.

Второй маршрут следовал хождениям Исаака Бабеля — через Памир в Гималаи. В ту пору в журнале «Вокруг света» была опубликована сенсационная находка — путевые заметки писателя, извлеченные из недр архива Лубянки. В конце 1924 г., оставив стремена 1-ой Конной Армии, Бабель тайно преследует волшебно-бессмысленную экспедицию Н.Рериха, искавшего в горах то, о чем только хотел следопытом узнать писатель, и о чем никто никогда не узнал. Устремленный негласной наводкой некоего одесского приятеля, агента НКВД, и взведенный своим сверхъестественным любопытством, Бабель лишь в компании с одним глухонемым шерпом, четыре месяца пишет «Конармию» и постигает абсурд высокогорных перемещений Рериха. И вот он проясняет в дневнике: «Рерих идет не на поиски Шамбалы, а на этюды. Горы вокруг него сияют не в воображении его веры — и даже не в его голове, а на холсте. Он из природы и Бога делает в лучшем случае декорацию. Он стремится найти точку изображения, в которой прежде никто не бывал. Призрак Шамбалы требуется ему только для высокого оправдания своего механического безумия. Рерих не стремится изобразить неизображаемое. В лучшем случае, он симулирует это изображением труднодостижимого».

Однако для этого маршрута требовался спецпропуск в пограничную зону. Чтобы получить его, перед каникулами второго курса мы с другом делаем вот что. Отец Вовки — известный физик — работал в одном академическом институте над проектом «Памир». Суть проекта состояла в разработке экспериментальной базы и оснащении детектирующими приборами высокогорной лаборатории по изучению элементарных частиц высоких энергий, пронизывающих космос. Эксперимент был нацелен на открытие новой частицы, ответственной за состав пресловутой «темной материи». Обнаружение «dark matter», являясь одной из фундаментальных задач мировой науки, должно было дать ответ на многие вопросы, связанные с эволюцией «одеяния Всевышнего» — Вселенной. В конце летней сессии с помощью Андрея Владимировича мы чудом попадаем в список разнорабочих Лаборатории, который посезонно пополнялся студентами-старшекурсниками нашего института. Хотя по сравнению со стройотрядом предприятие это было совсем безденежное, но за счет своей экзотичности пользовалось колоссальной популярностью.

II

И вот мы сидим в чайной горного кишлака, у сельсовета которого, в палисаде, расположился наш лагерь. Третий день мы ждем машину из Лаборатории. Спустившись с пятикилометровой высоты, она должна будет забрать нас и ящики с оборудованием, с которыми мы наморочились в грузовом отделении аэропорта Душанбе. За спиной у нас долина Пянджа, с ее парящими садами надпойменных террас, роскошными бахчами, похожими на поле сечи, с хрустальными арыками, кипящими серебром прозрачного омана, — в них водится сказочная «змей-башка», зубастая, доисторически страшная рыба, подобная кистеперой. За плечами — дорожный морок перевала на Хорог: заблеванный кузов «летучки», заложенные уши, подстилки из тухлой овчины, пересыпанные густо сизой солью, мигающее сознание в обочине над лужицей снеговой воды — в которой реют рериховскими старцами ослепительные вершины. Позади — непроходимая долина Бартанга, где даже выглянуть из кузова жутко: самолетная высота, озеро Сарез — 200 метров кристальной глубины — памирский Китеж: селение стоит на дне целехонько и ясно, как Геркуланум, погруженный в янтарь. И все муки, с которыми претерпевается дорога, выводят мнение, что мы направляемся как минимум в рай.

И вот мы здесь, в чайной. Дома вокруг, царапина дороги, шеренга телеграфных столбов, все это — щепотка песчинок у подножия снежного поднебесья. В горах сейчас непогода — над нами ползут, обваливаются и восстают сливовые косматые миры, за которыми страшно проступают блистающие знаменья пиков Бехешта.

Траверсом по гребням бредут золотые караваны. Вдруг они превращаются в конницу, в искристый табун, срывающийся рассыпчатой скалой с вершины — и, так галлюцинируя наяву, мы подвисаем в этой чайной, где день напролет в обществе трех аксакалов глушим чай вприкуску с крошевом сухого тута.

Один аксакал похож на высохшего богатыря. Над его головой парит облезлый беличий треух. Изредка старики вспыхивают, и тогда клекот и рубящие жесты взлетают над их столиком. Но очень скоро, так же внезапно, в чайной вновь еще на несколько часов восстанавливается тишина.

К вечеру мы переходим на «тутовку». Опьянение от этого напитка ясное, как от парашютного прыжка. Мы взлетаем от двух глотков, и драма горного пейзажа — за открытой дверью и в высоких окнах веранды — тянет нас все выше…

Вдруг из-за прилавка выходит тоненькая девочка — где была раньше, скрывалась скромностью? — берет пиалу, наливает себе чай, садится за столик в углу. У меня перехватывает дыханье. Девочка непостижимо прекрасна. Прекрасна и непостижима как низкая звездная ночь над Мургабом. Это сейчас я способен молвить. А тогда… Обреченный, я вглядываюсь в ее лицо. Скоро оно становится прозрачным, словно небо. Устыдившись, потупляю взгляд и рассматриваю вязанный орнамент на ее высоких, до колен, джурабах…

И тут происходит непоправимое. Девочка начинает тихо петь.

Она совершенно погружена в песню. Она и есть сама песня. Она поет совсем не так, как учат детей на уроках хорового пения, где они выразительно наклоняют набок головки. Девочка безукоризненно совмещает воплощение в звуке и совершенную отдаленность от той вещественности, которую он являет. Мелодия обретает телесность, и сама девочка становится прозрачной.

Ее песня без слов — и восходящий голос уносит мою душу в ослепительный простор, о котором я знал давно — как о том, что, наследуя вожделению, предшествует смерти и Богу.

Вовка толкает меня локтем — и пересаживается за столик девочки. Он заговаривает с ней — и она, залившись смущением и подбирая слова, отвечает невпопад.

Аксакалы переглядываются, один выходит. Тем временем Вовка беззаботно разглагольствует перед девочкой, неумело пытаясь кадрить. Девочка не понимает его ужимок, и отвечает сердечно.

Скоро аксакал возвращается, с ним крохотный старик.

Сцапав за руку, он уводит девочку.

Упорно ведя ее между столиков, — старик похож на ослика, который, впрягшись, влечет по небу легкий, но упрямый планер.

После чего к нам подсаживается худой усатый человек в кожаном пиджаке. Он разлепляет спекшиеся губы. Человек объясняет нам, что по их обычаям — обычаям езидов, если люди видели, как незамужняя девушка разговаривала с мужчиной, который не является ее родственником, то он, этот мужчина, обязан до захода солнца посетить дом её родителей. Иными словами, он ждет нас к себе в гости немедленно:

— Дом Нури вам покажет любой, — твердо сказал он, поднимаясь.

Мы метнулись в палатку. Вовка хотел бежать. Он кипешился и клялся сейчас же идти на контрольно-спасательную станцию за подмогой.

— Иди, — заорал я. Или тебя зарежет погоня, или горы накажут. 20 кэмэ не фунт изюма. Кругом зверья полно — и мы тут как овцы на майдане.

— Что же делать, что же делать… Ты слыхал? Он сказал — они езиды! Мне батя про езидов рассказывал. Суровые они, я тебе точно говорю — нам мало не покажется!

Замерев от зябкости, я вложил за пазуху ледоруб, клинком вниз; ежась, застегнул до ворота рубаху, куртку, и вышел. Достучавшись до полоумного сторожа, залегшего в сельсовете, я расспросил его, как найти дом Нури.

Вовка идти со мной отказался наотрез. Он собирался добраться до «ка. эс. эс», надеясь, что еще по дороге его подберет патруль с погранзаставы. Застава располагалась километрах в сорока, у Дуззахского перевала, но два патрульных маршрута как раз захлестывали к югу, за спасательную станцию.

— А не дойду — так в горах до утра перекантуюсь. Не ночевать же с этим зверьем, — Вовка рывком подтянул лямку рюкзака и повернулся идти.

— Значит, ты меня бросаешь? — спросил я, обозлясь.

— Считай, что так, — он скакнул вниз на дорогу, и крылатые синие сумерки опустились ему на плечи.

III

Скоро я сидел за низеньким столом. Во главе на подушках восседал старик-карлик. Он был погружен в яркий халат, очевидно великоватый ему. Атласная расшитая ткань топорщилась на плечах и шее как полусложенные крылья. По правую руку от старика, прикрыв глаза, сидел усатый человек в кожанке. По левую — девочка. Напротив меня восседали аксакалы, те самые, что были в чайной. Старик, похожий на ссохшегося великана, вежливо склонив голову, спросил меня:

— А где твой друг? Почему он не пришел?

Обыкновенно если человек ко мне обращался, едва зная русский, то я долго мычал, подбирая простые слова, чтобы понятно ответить. Но этот старик так испугал меня, что я выпалил, еще не поняв, о чем меня спрашивают:

— С моим товарищем случился приступ аппендицита. Я связался по радио с «ка. эс. эс», и они обещали его забрать. Сейчас он лежит в палатке и ужасно страдает.

Аксакал перевел, и старики удовлетворенно закивали головами.

На девочке был праздничный наряд, блестевший медью, шелком, филигранной вышивкой; он был украшен бирюзовыми бусами и браслетом; кусочек лазоревой ткани закрывал лицо до тончайшей переносицы. Теперь ее тайна мерцала птицей в незримых облаках, несшихся рваной чередой над этой небесной тряпицей.

Комната вся была устлана кошмами и белоснежными овчинами. Трапеции деревянных перекрытий поддерживались пятью столбами. Центральный столб примыкал к нашему кругу, как отдельная персона за трапезой. Время от времени аксакалы попеременно припадали к нему, проводя сверху вниз ладонью, шевеля губами и после целуя докоснувшуюся руку.

Угощение было невеликим — тот же чай и тутовник, и сухие сладкие лепешки.

Расспрашивали меня скупо, из вежливости. Да и я старался не витийствовать. К тому же ледоруб впивался в живот, и было нелегко дышать, не то что говорить. Их интересовало, чем занимается Лаборатория, какая у меня стипендия, когда за нами приедут, сколько мне еще оставалось учиться, кем работают мои родители, и сколько они получают.

Все мои ответы сопровождались качанием голов, мычанием и цоканьем языков.

Через положенные этикетом две пиалы — интервью закончилось и, помолчав, я откланялся.

Ни дед, ни отец девочки не молвили со мной ни слова. Сама она сидела с прямой спиной, не шевелясь, не смея поднять глаза.

Я был только рад, что никто не вышел меня провожать. Едва ночь сомкнулась за моей спиной, как я расстегнул рубашку и вынул ледоруб с облегчением человека, вынимавшего клинок из неопасной раны.

В полной тьме я шел к сельсовету и, не заботясь, иду ли по верной дороге, думал о девочке. Нет, вовсе я не представлял, как тайком увожу ее от этих дикарей в Москву. Или — напротив, как остаюсь здесь, в кишлаке, учителем физики, и стараюсь всеми силами стать достойным звания горца; подобно тому как ренегаты из астраханских казаков без посула, мучимые видениями гаремов, уходили в услужение к персидскому шаху. Мои мысли реяли несбыточней: настолько, что даже слов подобрать им нельзя. Они были скорее музыкой, чистым смыслом высшего желания, а не событиями фантазии. Теперь я понимаю, что это влюбленное размышление было способом, каким Бог являл мне о Себе. Что так меня Он ловил на живца, чтобы чрез эту утрату мне прозияло Его беспощадное величие, чтобы я содрогнулся от совершенства, с каким завтрашний день опустошит эту явленную полноту…

Я так и не добрался до палатки. Нарочно заплутав, опасно оскальзываясь на «сыпучке», я спустился в какую-то лощину и улегся на большом плоском валуне. Засыпая, я чуял, как тепло, скопленное камнем, просвечивает меня всего; как нисходящий ветерок обливает по бокам прохладой, как сочные звезды, дрожащие в разрывах облачности, падают, проходят сквозь, вливаясь через ноющую отметину, оставленную в паху клинком ледоруба…

Той ночью мне приснилось, что я иду по канату, протянутому над всем Памиром. На вытянутых руках вместо шеста я держу девочку. Она — нагая, легонькая как тростинка. Я иду, скольжу — неправдоподобно быстро, скороходом. Горы под нами то рушатся, то вздымаются на дыбы, почти до самых подошв — и вот уже отлично видна в стратосфере вершина, к которой протянут канат. Девочка улыбается и прикрывает глаза, гордая моим бесстрашием и уменьем. Остановившись, я целую ее грудь, мой язык нащупывает зернышко соска, и от высшей сладости забвения темнеет в глазах и слабеют колени… Но отнявшись, скольжу дальше и вдруг, внизу, у подножья, вижу скопление людей, лица их обращены горе. В руках они держат книжечки, их головы покрыты накидками. На верху, на вершине, сверкающей сине, как сахарная голова, сидит на скамеечке приземистый человек. Он задумчиво нервничает. То и дело протирает платком обширный лоб, снимает круглые очки, трет их неистово, надевает и принимается за прерванное письмо, которое он выцарапывает на мятом листе, положенном на колено. Нажим грифеля часто протыкает бумагу. Нестерпимое солнце твердым шаром катается, тычется у его ног.

В тот момент, когда я понял, что люди внизу читают то, что этот человек сейчас пишет, — я зашатался и рухнул. Девочка чудом осталась висеть, зацепившись за канат, но я уже не мог ей помочь, болидом пробивая плотный, как лед, сверкающий воздух.

В результате падения я вскочил на камне, озираясь. Предрассветный озноб разогнал остатки диковинного сновидения.

IV

Поднявшись в поселок, я увидел у нашей палатки Андрея Владимировича. Он сидел на земле, вытянув ноги — и, чуть раскачиваясь, курил. Я не сразу узнал его. Он что-то бормотал, лицо его было страшным. Будто на него наступили.

У грузовика переговаривались два человека в военной форме. У одного каркас фуражки был заломлен в натяг — на новый манер, как у эсэсовцев. Усатый здоровенный мужик в бушлате ходил туда-сюда перед машиной, забычившись в землю.

Под задним мостом грузовика поднималось солнце.

Я поздоровался.

Андрей Владимирович встал на четвереньки, поднялся и, шатаясь, вошел в сельсовет.

Далее этот день я помню отрывочно.

Более отчетливо он проступает в памяти уже на закате.

На площадке за машиной стоит вертолет. С лопасти обвисшего винта мне на колено падают капли росы. Смешанные с маслом, они разбиваются о брючину. Бижутерный крупный блеск вспыхивает над травой. Тело Вовки лежит на носилках, накрытое одеялом. Над ним, на крыльце сельсовета, стоит человек с обнаженным торсом. Это — сторож, полоумный Чашма. Полой снятого халата и обшелушенным электродом, с намотанной на конце марлей, он чистит ружье и вполголоса, безостановочно, матерится. Чашма болен полиомиелитом — мышцы его живота, грудь, бицепсы — дрожат и переливаются, словно у скаковой лошади после забега, — и халат, и переломленное ружье, и шомпол ходят в его зыбких руках с азартом жонглируемых предметов — как у тореро мулето и пика.

Одеяло у Вовки теплое, верблюжье. Барханы, облитые рыжим солнцем заката, надежно его укрывают. Меня уже давно — как его привезли, лупит озноб. Стуча зубами, я раскачиваюсь, обняв колени. Колотун унимается на минуту только глубоким вздохом.

Этой ночью развиднелось. Сверкающее царство гор стоит передо мной. Если долго на него смотреть, в проступившей слепоте всплывает видение. Неведомый город, чьи здания одновременно и нестерпимо белы, и прозрачны, разворачивается передо мной. Так сквозь стенку ковша, вынутого из горнила, виден колеблющийся уровень расплавленного металла. Город наполнен людьми из сновидения. Движениями рук они ткут блаженную слепоту, и я закрываю ладонью глаза, чтобы утишить под веками бешеную пляску кровяных разводов.

Мне почему-то кажется, что я согреюсь, если расплачусь.

Я встаю, подхожу к Чашме, прошу закурить. Он орет на меня, извиняясь:

— Не пидишь, врат, ружье делаю, а?! — Чашму трясет еще сильней и, чтобы унять судорогу, он сердито чуть притопывает ногой и засовывает ствол в карман галифе, чтоб его не так болтало.

Рядом с носилками лежит Дервиш-бей-хан — совхозный волкодав. Кличку его я знаю потому, что слышал, как следователь вслух диктовал для протокола данные паспорта пастушеской собаки: кличка, возраст — 5 лет, порода — алабай (туркменская овчарка), масть — белая, рост в холке — сто девять, приписка к совхозному стаду — пастушеская бригада Нури Закраева. Снежная, устрашающая голова Дервиш-бей-хана раза в полтора крупнее Вовкиной. Обкорнанные уши, обрубленный хвост, сжатый взрыв мышц. Отвисшие черно-розовые каемки губ, с жемчужными ниточками слюны, обнажают задние зубы.

Хотя животное словно бы раздавлено своей звериной угрюмостью, в его взгляде все же мерцает одушевленность. В печальных глазах пса стоят равнодушно горы.

Сегодня ночью с Дервиш-бей-ханом случилось несчастье. Несколько ночей подряд он чувствовал, как волки кружили неподалеку. К полночи он залаял, завыл и стал обегать отару — серый ковер, вспухающий волнами. Дервиш-бей-хан нервничал, и чересчур уж взвинчивал себя перед схваткой, бессмысленно наворачивая виток за витком, со зла покусывая за бока крайних овец, которых теснота на время вытолкнула наружу. Волки, чуя в воздухе наплыв псиной зыби, смешанной с запахами конского пота, костра и овечьего молока, которого пес вылакивал в день по две лоханки, никак не решались приблизиться к расставленным капканам. Если бы он догадался остановиться, они наверняка бы рискнули прорваться. Но Дервиш-бей-хан отлично помнил, как весной он дал маху, и теперь третью ночь подряд неистовствовал перед реваншем. Тогда, в мае, в капкан попался большущий волк, и пастух, по обычаю, подвел к нему волкодава, чтобы насладиться зрелищем волчьей смерти. Но Дервиш-бей-хан промахнулся. Волк, хотя и обессиленный капканом, в первые же мгновения сумел перехватить его за загривок и завалить, прижимая намертво к земле. Выстрел пастуха и две недели в ветеринарном стационаре спасли Дервиш-бей-хана от смерти.

Пастух, взяв ружье, обошел затихшую отару, похожую в темноте на мощеную площадь великанов, — и улегся в шалаше. Он включил транзистор и зашелестел коротковолновым приемом. Пес вдруг понял, что скоро вымотается этой беготней, и, вернувшись с пол-оборота, стал искать подходящее место для засады. Понюхав слабое движение ночного воздуха, Дервиш-бей-хан не сразу выбрал валун, чтобы он оказался с наветренной стороны от плато и был удобен для атаки. Походив около, пес сложно взлез на камень, покружил на нем, будто хотел оправиться, — и всмотрелся в головоломный овраг, раскрывавшийся под ним сбоку. Там шла тропа, обходящая крутизну чуть ниже, как бы по карнизу. Этой тропой редко кто пользовался, так как вела она в сложное место — к водомоине, переходящей в двухступенчатый отвесный колодец, грохотавший весной талыми водами, выпуская на разных уровнях крылья двух покачивающихся от ветра радуг. Пастухи этот колодец преодолевали только при срочной необходимости срезать километр расхожей тропы. Приходилось перед ним разуваться, скидывать вниз обувь и, в распор упираясь ладонями и ступнями в выглаженный языками весны каменный желоб, в одном месте распинаясь почти на шпагат, сползать по чуть-чуть через оба колена. По этой причине овраг рассматривался волкодавом непроходимым и был вычеркнут из карты напряжений инстинкта.

Благодаря своей полудикости Дервиш-бей-хан был добросовестней пастуха, надеявшегося на капканы и не слишком обеспокоенного тем, что совхозное стадо потеряет в эту ночь одну-две головы. Инстинкт таких собак всегда дает высшую пробу. Однако пес ничего не мог поделать со своей сытостью полуприрученного зверя, одолевавшей его сонливостью: благополучие ополовинивает воина. Лучшие солдаты — сироты и монахи. Это доказали крестоносцы и запорожские казаки.

Дервиш-бей-хан постепенно опускался на упругую грань дремы, и вокруг черного поля чутья, огромно покрывавшего мысленный вид стада, жавшегося от уступов, оврагов, лощин, — видел бегущие белые вспышки холодного клыкастого огня, занимающиеся и тут же гаснущие то тут, то там по краю. Он наскакивал во сне на эти молочные языки смерти и кусал их — и его пасть вспыхивала белым острым светом. Он мотал головой, тер лапой, пытаясь сбить, сорвать, но пламя полыхало не больно, гасло само, он удивлялся — и вновь ярость кидала его на следующий проблеск, вдруг разраставшийся неподалеку, словно играя. Он упивался, лакал, хлебал это белое пламя, словно бы погибая от жажды.

Этот холодный смертельный огонь и был запахом волка.

Однако дело не в хищности зверя. Дело в запахе. Любая собака, чуя волка — встречается со смертью в чистом виде. Смерть запахом метит волка. А не волк олицетворяет смерть.

Это редкостное чувство — совсем необычное человеку: встреча лицом к лицу со смертью в беспримесном виде, да еще и в виде запаха. Подобное обстоятельство содержится вот в каком непростом явлении существования. Есть женщины, которые пахнут жизнью. Они превосходные жены, их материнство — одно из наивысших земных наслаждений, предоставляемых Богом. Ради них мы живем. А есть женщины, которые пахнут смертью. Ради них, подчиненные безусловностью высшего рефлекса, мы убиваем себя. Запах такой женщины — как раз и есть тот белый огонь, передающийся при поцелуе — и пагубная ярость, с которой мы после охотимся, набрасываемся на это холодное пламя смерти — и есть тот дикий трепет, с которым мы эту женщину любим и в которой ради нее умираем. Да, это случается. Страсть, с которой мы убиваем себя при отлучении от запаха смерти, суть отчаянная попытка вернуть миг наслаждения, с которым раньше нам удавалось умирать. В дальнейшем я очень хорошо убедился в последнем на собственной шкуре. И хотя это и отдельная история, только о финале которой я в силах рассказать, но начало ее берется здесь, в этих горах, откуда спустился вертолет с телом Вовки на носилках и белоснежным волкодавом.

Да, не каждая собака, скованная инстинктом, способна преодолеть этот ужас перед смертью. Однако для собаки такое преодоление — шаг к очеловечиванию. Волкодав — это не порода, а мета избранности. Далеко не всякая овчарка рождается волкодавом. «Властителей волков» в горах всегда наперечет. И конечно, они — драгоценность среди совхозного добра. Дело тут не в размерах и силе. А в избранности. Подобной той, какой отмечается среди толпы пророк.

Дервиш-бей-хан и на этот раз вожделел разорвать смерть в клочья. Прошло время и вдруг белые языки один за другим погасли, потекли первые мгновения глухоты. Пес напрягся каждой мышцей, однако ради наивысшей чуткости сделал усилие — и не проснулся. И вот, провалившись, он услышал, как где-то высоко наверху в его сон, в котором ему снились та же ночь и те же горы, но подсвеченные скрытой, бегущей за внутренним взором луной, — кто-то вошел — и сорвав с тропы струйку осыпи, стал осторожно подвигаться к отаре.

Луна взметнулась вверх, дала свечу — и беззвучно взорвалась шатром ровного света, тут же затопившего снутри молоком весь дальний и ближний ландшафт: седловину перевала, речку, ворочающуюся далеко между отвесных скал провала, конус шалаша, прядку дыма над кострищем, овечьи морды, тянущие сон отвисшими губами…

Тогда пес вскочил, не залаял, кинулся растекшейся махом белой глыбой — и прыгнул, снес Вовку с тропы в овраг, поднялся, снова прыгнул, и еще — и встал над скатившимся, уже мертвым человеком с вырванным горлом.

Пастух, не разобрав со сна, выскочил, пальнул — и выстрел клинком из ствола рубанул над оврагом воздух, высек контуры камней, шалаша, овец, рассыпавшихся, как яйца из лукошка: упадая, они мотали курдюками и приседали на задние ноги, чтобы отскочить далеко вбок по склону оврага, внизу которого на дне темнел человек с раскинутыми руками, прогнувшийся спиной на рюкзаке. Ослепительно белый Дервиш-бей-хан, вытянувшись вверх над ним, завыл так, что кровь, пронизанная воем, отвердела в висках пастуха, и стая волков, уже подавшихся вверх с плато, к Югу, остановилась — вожак, понюхав ночь, затрусил было обратно, но что-то вдруг понял — и вернул стаю на прежний курс, припустив еще бодрее, чем раньше.

Пастух пришел на заставу, сообщил о нарушителе. Комзаставы отправил с ним патруль и связался с Хорогом. Вертолет с работниками угрозыска прилетел еще утром. Установив личность Вовки, опергруппа связалась с Лабораторией. После осмотра места происшествия и освидетельствования судмедэксперта, давшего предварительное заключение (рана горла, перелом шейных позвонков и травма черепа, несовместимая с жизнью), Вовку доставили в кишлак вместе с пастухом и собакой.

V

Мне холодно. Сиреневые вымпела восточных склонов сокрушительно реют над безмолвием.

Мне холодно. Одолеваемый зубной чечеткой, иду к носилкам.

Я уже видел Вовкино лицо — когда подписывал у следователя опознание, — но и сейчас оно поразило меня своей сосредоточенностью.

Тогда меня спас Чашма. Он успел выстрелить. Тень от заходящего солнца, распластавшись скачком во весь разлет лопастей вертолета, вскинулась на меня с громовым лаем. Не соображая, я продолжал стягивать с Вовки одеяло.

Над ухом раздался щелчок — и вокруг моей головы сорвался весь воздух.

В совершенной глухоте я видел, как белый волкодав, от которого вниз по склону с каждым его наскоком отлетала циклопическая тень почему-то крылатой женской фигуры, раз за разом был отбиваем танцующим Чашмой.

Едва ли когда в жизни мне было так страшно. Но не взбесившийся волкодав испугал меня. Размахивая прикладом, как косой, невидящий Чашма плясал перед чудовищным кристальным фантомом, в облик которого я, парализованный глухотой и страхом, впивался потрясенным взглядом.

В тот же день Андрея Владимировича вместе с телом сына отправили вертолетом в Лянгар.

Весь июль я провел в Лаборатории. Я штабелировал алюминиевые каркасы сцинтилляционных детекторов, блоки плат, залитые эпоксидной смолой, снимал, таскал, перекладывал стопки свинцовых пластин — экранов, разделявших ячейки гигантского калориметра, суммировавшего энергию космических частиц.

Калориметр представлял собой колоссальный зарешеченный куб горного воздуха. Казалось, воздвигнутый нерукотворно, сплошь опутанный проводами, целлофаном, обложенный стеклом, — он плыл пирамидой над молочно-облачной страной озер, которые, обтекая вершины-острова, уныло тянулись за горизонт. Их расплывчатым устьем в страшной дали означалось слияние границ Афганистана, Индии и Пакистана.

Время тянулось тягостно. Никто со мной не заговаривал о случившемся. Жестокосердие выдавалось окружающими за мужественность, или тактичность. Да и сам я, впервые воочию столкнувшись со смертью близкого человека, не знал, что с ней делать. Этот опыт ни рационально, ни интуитивно не попадал в спектр моего существования. Унизительно безоружный, я или клял себя за черствость, позволившую мне так легко перенести исчезновение друга. Или — напротив, призывал все силы души отринуть от себя скорбь.

Памир вокруг померк. На высокогорье при малейшей надсаде у меня из носа хлестала кровь. Наконец на середине срока Славатинский, начальник экспедиции, сочувственно откомандировал меня обратно в Москву — вместе с неподъемным рюкзаком, набитым дюралевыми кассетами с магнитолентой, хранящей потоки первых данных.

И вот, спустившись в кишлак, водитель тормознул у сельсовета — отметить командировку. У крыльца лежал Дервиш-бей-хан. Мятая миска и погрызенная чурочка валялись перед ним. Над миской кружили мотыльки.

Не поднимая морду с вытянутых лап, волкодав удерживал мой взгляд.

Но не узнал — и опустил набрякшие веки.

Чашма приветствовал меня, кривляясь ломкой гримасой, которая в палитре его сокрушенной болезнью мимики означала улыбку:

— А-а-а, ко-кко-мандир, приехал, да? О-о! Дай закурить!

Я отсыпал Чашме полпачки «Казбека». Сойти из кузова на землю я не решился.

Оказалось, что, временно отстраненный от службы, Дервиш-бей-хан находился теперь под начальством Чашмы.

— Вот бандит, — потрясал головой Чашма. Сейчас такой грустный, такой смирный. Наверно, хочет, чтобы Нури его осенью на выпас взял. А-а, зверь, хочешь обратно к овцам, будешь доить их, да-а? — и Чашма топнул на пса ногой.

Дервиш-бей-хан поднял голову, но не в сторону Чашмы. Из-за грузовика к нему быстро вышла девочка и, встав на колени, проворно развернула перед его мордой газетный сверток. Пока пес кусал и подмахивал розовым, большим как тряпка, языком крошки твердого овечьего сыра, девочка налила из кувшина полную миску молока. Пес бросил на секунду сыр и, рыкнув, с громовым хлюпом полакал молоко. Девочка осторожно подалась назад. Поднявшись, она подхватила спереди подол и побежала вниз по улочке, прижимая кувшин к бедру.

Тут водитель мой громыхнул дверцей, мотор взревел, и я распрощался с Чашмой. Перед тем как вырулить из кишлака, машина сделала несколько поворотов — и на какой-то улочке, от болтанки хватаясь руками за борта, я увидал позади кузова быстро идущую девочку. Теперь ей было не уклониться. Твердым взглядом она всмотрелась в меня. Висячие сережки у порозовевших щек блистали на солнце. И когда она остановилась, мне почудилась улыбка на ее устах, — с которой, вдруг вспомнив о чем-то, она махнула мне вслед рукой.

Так третий путь мечтательного бегства закрылся для меня навсегда, едва успев начаться. Но я еще долго был мучим в грезах этим таинственным совокупным образом — прекрасной девочки и белой как снег собаки-убийцы. Песня, которую я слышал в чайной горного кишлака, мне снилась не однажды — в виде ростка чистого могучего желания. Голос девочки плыл и возносился, и сила невыносимого душевного вожделения, поднимаясь, вырываясь всеми силами от притяжения тела вослед напеву, способна была покрыть в этом солнечном, бесконечном пространстве что-то прекрасно существенное — нечто, что было не залогом вечной жизни, а самой душой мира. Этот полет был схож с тем, как пчелиная матка при спаривании испытывает на отбор трутней. Поднимаясь все выше и выше, она дает настичь себя только самому дерзкому, самому выносливому — и тот, сгорая на пике стремления, последнее, что видит: долгий белый шлейф собственного семени, приношением жизни и смерти реющий за маткой — из эмпирея в мир дольний.

Тайна этого образа разрешилась не скоро — но однажды струна, протянутая над аурой его понимания, оборвавшись, спасла мне жизнь.

Случилось это лишь несколько лет спустя, в мой первый приезд в Крым.

Но прежде мне пришлось хлебнуть сполна, бешенным чутьем преследуя в пространстве Ее след, тщательной пчелой собрав, спахтав, сгустив простор своим безумным рыском.

VI

Как ни странно, Памир не отбил у меня охоту к путешествиям. В последующие сезоны, как только рассчитывался с сессионными экзаменами, я остервенело рвался из Москвы — туда, куда всю зиму лелеял мысль взойти. Руководимый необъяснимым талантом, я с безошибочным восторгом узнавания сверял карту своего воображения с ландшафтом реальности. За пять лет я исколесил и обнял пластуном волжские степи, на байдаре распутал и вымерил выход из лабиринта волжской Дельты на взморье, к Харбайской россыпи; жил целый месяц посреди войны властей с браконьерами на Карантинном острове, облазил субтропики Каспия и Кавказа; и как-то раз, знакомясь с тайгой, чуть не угробился «сифоном», сплавляясь рекой Нежная по Забайкалью.

Теперь я путешествовал в одиночку — не только во избежание трагических потерь. Основной причиной моего одиночества в странствиях — в ущерб залогу взаимопомощи — была глубочайшая интимность поиска откровения, на которое моя интуиция указывала в тех или иных областях. Хотя и отрывочное, откровение это не было замысловатым. Я искал бесхитростности сверхъестественной стороны мира, выраженной Творцом средствами исторической географии, геофизики, зоологии, этнографии — и другими изобразительными составляющими моего зрения.

Каспий, частично знакомый по Апшерону моего детства, привлек меня давнишним посылом. Хотя он и терял уже актуальность — в силу стабилизировавшегося разгрома страны, но мне все еще представлялось забавным: прочувствовать на местности, как можно было бы свинтить нелегалом через госграницу.

Готовиться к первой поездке я начал издалека, и вполне необыкновенным образом. За жуткие деньги купил в комке у метро «Фрунзенская» страстно осклабленное чучело медведя. Облезлое, занафталиненное до обморочного задыхания, оно сыпало клопами, опилками и комковатым, слежавшимся тальком — покуда я волочил его в обнимку, как забуревшего кореша, поверх городских барьеров. Бронзовая тарелка, с чеканкой «МГОРО — Московское Городское Общество Рыболовства и Охоты» и уткой, садящейся на воду у пучка камышей, — протягивалась топтыгиным в пространство с угрожающе-требовательным видом. Я отпилил ему лапы и, напялив их на сапожные колодки, с прилаженными сверху лыжными ремневыми креплениями, соорудил своего рода «спец. обувь перебежчика». (Четвертованный останок медведя был выволочен на помойку, где недолго пугал прохожих, пока кто-то не утащил косолапый трофей к себе в берлогу.)

Основывал я принцип действия своей поделки вот на чем. На Памире я слышал разговоры, что, мол, пограничники не столько озабочены поиском реальных нарушителей, сколько восстановлением системы сигнализации после пролома через нее мощных зверей — архаров, ирбисов, кийков. А медведь, судя потому, что я вычитал в БСЭ, был наиболее вероятным нарушителем границы с Ираном.

Очевидно, я осознавал отъявленную идиотичность этих медвоступов. Однако мне было необходимо хоть как-то обосновать свою иррациональную тягу к путешествиям. Я действовал по методу клин клином: поскольку твердо знал, что подлинный мотив моих стремлений к путешествиям таков, что его носитель заслуживает неотложной изоляции.

Два года подряд суммарный вектор моих странствований выправлялся на Пришиб, приграничный городок Южного Азербайджана. Мне представлялось несложным — перемахнуть оттуда звериными тропами через невеликие, хотя и снежные перевалы в Персию. Однако, сам переход был не важен, важно было только стремление. Побочный эффект разведки, исследования, вживания в ландшафт — познание «гения местности», genius terra, — и, возможно, слияния с ним исподволь — вот, что я преследовал на самом деле. Я никогда не вершил отчетливыми планами путешествий, зная, что все равно меня занесет непоправимо куда-нибудь в сторону, как смелого, но бестолкового мальчишку с акробатической катапульты. Важно было только найти некую будоражащую идею, которая бы мне придала, как маховику, как кумулятивному снаряду, начальной энергии для заброса на местность…

И вот, было решено — последовательно, с Севера на Юг — обследовать Каспий. На то у меня имелось по крайней мере две увлекательные причины. Во-первых, я прочитал у поэта: «Каспийское море суть геофизическая — и метафизическая линза России, оттого что в него Волгой — каждым ее притоком, речушкой, ручейком, родником — по капле собирается свет русской земли». И, во-вторых, Тур Хейердал в своем интервью журналу «Нейшенл Географик» за 1981 год, утверждая, что прародина всех народов Евразийского континента существует и не открыта только потому, что утаена водой, песком или вулканической пылью, — указывал на Дельту Волги как на одно из наиболее вероятных мест нахождения Евразийской Атлантиды. Хейердал выдвигал несколько аргументов в пользу своей гипотезы. Наиболее весомыми из них были: 1) наличие корреляции между колебаниями уровня Каспия и волнами послеледникового расширения ареалов древнейших общин; 2) археологическое свидетельство новейшего времени о том, что под огромной осадочной толщей Дельты погребено Хазарское царство. В заключение знаменитый путешественник призывал начать исследования морского дна Каспийского Взморья и подпочвенного слоя Акчагыльских степей.

В преддверии путешествия, часто пренебрегая лекциями, я часами просиживал в скверике у Областного Турклуба. Из закрытого отдела его библиотеки инструктор горного туризма выносил мне под полой уже несекретные «километровки». Расплатившись, я внимательно, не суетясь, калькировал их. Прижав листы «крокодильчиками» к эскизной доске, я делал вид, что набрасываю карандашный рисунок обрушенной, поросшей березками колокольни, возносившейся за сквериком по диагонали.

Но все это — навязчиво бесплодное желание свалить за кордон, спекуляции на тему исторической географии — были только потешными отговорками, предлогами, увиливаниями перед главной причиной того, что меня так подмывало, упиваясь полным отрывом от постылой жизни, пропасть на все лето где-нибудь в уймище стремительно дичающей, опустошенной страны. Дело в том, что мои поездки были не только следствием простейшей тяги к эскапизму, впрочем, уже взвинченному безрассудством вплоть до суицида. И не только лишь следованием убежденности, что степень присутствия Бога обратно пропорциональна плотности народонаселения. И что «Вселенная — Господь, природа — храм». Не только. Я искал наделы, где сознание поневоле пронизывается сакральностью мира — и благодаря энергии тайны растворяется в окружающей действительности, достигая той полноты, за пределом которой, как мне грезилось, находилась первая ступень восхождения к Ней… Так это было или иначе, но определенно — недовольный собой и миром, я стремился через путешествия войти в иной мир, найти вход в него в отдаленном пространстве — и, сделав разведку, постараться непременно вернуться.

VII

В качестве примера таких ходок, я хочу рассказать о самом страшном явлении природы, которое когда-либо мною было видено в жизни. По сравнению с ним — заставшая в степи гроза, когда молния прямым почти попаданием, на грани контузии, хлестала вокруг, как клинок по ослепительной змее, когда — в пьянящей ясности сознанья, полонившего весь сразу воздух — под ногами горела дребезжащим синим огоньком мокрая трава — нет, ничто не в силах сравниться с ужасом, в какой однажды меня повергли стрекозы.

Я сидел на песках, в низовьях Волги. Царил августовский вечер. Рыба мерно била на плёсе, пуская по протоке расходящиеся в блеске неба круги. У торчащего над водой топляка, у самого берега оглушительно гонял малька одиночный жерех. Речной простор, дремучие берега, мечтательный покой, какой овладевает путешественником после ужина и чая на привале — и, конечно, неизбежные комары, от которых спасение лишь привычка. Но вот появляются внезапно стрекозы. Стая, штук сто, не больше. Стрекозы — этажерчатые, огромные, быстрые, снующие мгновенно размашистыми, высокопилотажными зигзагами. Комары тут же исчезают, все скопом, будто вокруг проглочен воздух. Но не это главное. Главное — оглушительная тишина, наполненная ритмичным шелестом этого пронзенного слюдянистыми, блистающими витражами зрения. Свет затвердел, преломился вокруг и рассыпался на перламутр чешуи огромной бьющейся в воздухе рыбы. Я видел открывающиеся и закрывающиеся челюсти стрекоз, видел комаров, смятых в прикусе, видел восьмерочные россыпи наливных стрекозиных зенок. Но не это самое страшное. А страшное — вот тот самый четкий механический шелест, нежный стрекот — и безошибочность полетных хищных линий… Нет, не удается до конца уловить причину жути. Возможно, это атавистический страх, апеллирующий еще к доисторическим временам, когда стрекозы имели крылья метрового размаха и относились к серафимам. А что? Почему бы ангелам не иметь вот такие — слюдяные — крылья. Так ли уж нужны им антропоморфные перья?

К слову, в июне в Дельте я сполна познал комариные казни. Днем спасеньем было солнце, ветерок. На солнце — да и то в основном только поблизости от скота, вблизи молочно-транспортных ферм — терпимо грызла мошка, да слепни-оводы нажигали меж лопаток. Мрачные тучи комаров хоронились в лесу. Как-то на одной из стоянок, разведывая берег, я наткнулся на белую шелковицу. А любил я в детстве белый тутовник пуще меда. Дерево и земля под ним — все было усыпано ягодами. Я набросился на лакомство — но через секунду комары облепили меня ровным серым мехом — и я пулей вылетел на берег, на раскаленный песок. Несколько раз заскакивал под дерево — и тут же выламывался обратно, успев взять в горсть только несколько ягод… В скорых сумерках звонцы свивались над рекой в высоченные колеблющиеся столбы, вроде джиннов, сивые, гудящие — отчего воздух, уже проницаемый синей глубиной ночи, мутнел. Нельзя было поужинать без того, чтоб вместе с ухой не съесть десяток-другой комаров. Кто его знает, как Святослав воевал хазар в июне… Один раз к моей стоянке на Змеином острове приблудилась собачка, бежевой масти, вроде лаечки, видимо, с охотхозяйства. Так вот в связи с комариной напастью песик этот каждый вечер, как смеркалось, выполнял такой ритуал. Комары появлялись, сбивались в столбы внезапно, и вот перед тем как весь воздух, вся нижняя атмосфера над Дельтой напитывалась ужасным звоном, гудом — огромным звуком пространства, от которого шевелились волосы, — собачка принималась выть, жалобно и безнадежно. Вся ее морда покрывалась рубиновыми булавками, остервенело она начинала рыть яму в песке, прерываясь только, чтобы снова попробовать сбить лапой с носа комаров, после чего подтаскивала в зубах обломанную зеленую ветку и накрывалась ею, укладываясь в ямке. И вот, страдая поедом, я посчитал, прикинул, сколько же в Дельте комаров, исходя из одной штуки на пять литров воздуха. Получилось, что никак не меньше 200 тысяч тонн — чуть не сотня километровых ж./д. составов прессованных комаров! Но оно и понятно, думал я, — иначе бы здесь не было столько рыбы: мотыль составляет до четырех пятых пищевой биомассы речного дна. И ясно представил я себе, как съедают меня комары, как разносят тело мое по крупице над речной стороной, как толикой вхожу в круговорот корма, как река, воздух, лес становятся моим новым телом, как суечусь пропитанием, как движусь косяками на нерест, как сыплюсь икрой, личинкой, как гумусом спадаю в море, как ковыляю в придонье «водяным осликом», шевелюсь гидрой, губкой, рыскаю инфузорией, покоюсь тучным илом, и снова присоединяюсь к комариному сонму — и от этой мысли что-то повернулось в моей нервной системе, что-то перемкнуло, встало на новое место, как в неисправных часах, которые после сотрясения, легкого удара вдруг заново дают ход, верный, твердый.

Не один раз, и не два в своих путешествиях я сталкивался с настоящими опасностями. И каждый раз меня спасала благоговейная последовательность в своей кротости перед ними. Я старался не лезть на рожон и вести себя не заносчивей травы.

Тем не менее, со мной приключалось не мало занимательного. Например, однажды, заблудившись в низовьях Волги, снедаемый внимательным солнцем, я проплутал целый день по степному острову, между Ахтубой и Мангутом. Белоголовый орел-курганник следовал надо мной беспрестанным надзором. Птица плавала восходящими кругами над луговиной, и голова темно кружилась от запрокинутого взгляда. Дикие кони, играя, валялись в роскошных духовитых травах. Почуяв меня, они взметывались, — и я обмирал перед красотой демонической мощи: вспыхнув, кони неслись кончакским гнедым ветром, блистающим глянцем мышц, стрелами шей, токами грив. Избегая быть затоптанным, я мчался Робинзоном и прятался в тальник у ильменя, на лету распугивая зайцев, фазанов, пушечных коростелей, мгновенных гадюк. Уже на закате, теряя сознанье от солнечного удара, я спасался верхом на ветле от волчат, в конце августа экзаменуемых стаей на травле. Тогда, насмерть заеденный комарами, я был подобран степняками с займища «Рассвет». Пастухи нашли меня по босым следам. В поисках они верхом обследовали весь остров. И нашли вовремя: волчки, бросив гонять лошадей, обратили свой нюх и азарт на меня. Пастухи были добры ко мне, дали ночлег и ужин, — и прощаясь, я заверил их: если они только пожелают, мой дом в Москве станет их домом.

Под Сарай-Бату — «нижней» столицей Золотой Орды, в шторм, наискосок против шквального ветра, на переламывающейся, заливаемой волнами байдарке, в лук сгибая весло, поперек уклоняя от волны борт, я бесконечно пересекал горло Ашулука. После чего на том берегу, переводя дыхание, оторопело глядя на разгулявшуюся, бегущую бурунами реку, взахлеб пил пиво «Волжанин» — в компании с археологами: они рыли раскоп в надбрежной ордынской помойке и видели мой заплыв. (Эти археологи подарили мне набор глазированных черепков с кобальтовой арабской вязью. Вернувшись, я склеил из них пиалу. Археологи показали мне печь в раскопе: основание ее кладки относилось к временам Орды, а верх составляли гербовые кирпичи петровского времени. Оказывается, на этих печах варили селитру. Изготовленным из нее порохом русские войска громили шведов под Полтавой. Эпоха Петра Великого, открыв здесь пороховой промысел, наименовала это татарское поселение Селитренным. Что стало вторым рождением для Сарай-Бату, давно пришедшего в упадок. С тех пор, как Тамерлан обломал нашествием северную ветку шелкового пути и пустил караваны прямиком в Сирию, в течение лишь десятилетия иссушенная степь поглотила улицы, базарную площадь, а дома превратила в детали своего ландшафта. А некогда, в 14 веке, Дворец Батыя был украшен висячими садами, лазурными гаремами, караван-сараями, оснащен водопроводом и канализацией; тысячные стада паслись у его стен, на заливном берегу Ахтубы. Население тогда насчитывало 70 тыс. человек — против 40 и 50 тыс. в Лондоне и Париже — соответственно, и без удобств. Кстати, археологи обратили мое внимание на интересный факт. Почти все исторические центры Нижней Волги и Каспия находятся в зонах месторождений полезных ископаемых, имеющих стратегическое значение. Причем открытие этих месторождений случалось исключительно постфактум — уже после того как эти центры переставали играть ведущую роль в регионе.)

И вот, побазлав так по душам с археологами, я пешкодралом валил дальше на юг, через зыбистые озера рыжих песков, через вытоптанные, подъеденные до миллиметра родовые пастбища, многовековые, ровные и плотные, как ковер падишаха, поросшие островками верблюжьей колючки, непроходимой в сандалиях. Я шел мимо мрачных кладбищ кочевников, где в тишине, раскачиваемой стрекотом саранчи, среди полураскрытых могил, с сидящими в них полукружьем серыми мертвяками, горели рослые вечные огни сочащегося из-под почвы газа. У этих кладбищ, уставленных обряженными тряпками шестами, которые живо кривлялись в отсветах пламени, — я ночевал, сквозь усталость упиваясь жутью… А на рассвете, рассмотрев повсюду под ногами россыпи монет — ритуальные подношения, я заламывал зигзаг на юго-запад, обратно в Дельту. И вскоре пробивался кабаньими стежками по плавням, в одном месте километра три бегом спасаясь от нагона солоноватого прилива, со взморья нагнетавшегося моряной. Не успев собрать байдарку, я долго шпарил по колено в воде. Хотя и был в спасжилете, я холодел от знания, что при такой моряне можно запросто сгинуть — погружаясь по грудь, по шею, — по примеру египтян, в плавнях Чермного моря.

Потом, в Заповеднике, я дважды попадал в мрачные ловушки чилима. Это были узкие протоки, так густо заросшие водяным орехом, что сквозь них невозможно было продраться. Весло вязло, работая вхолостую, лодка стояла на месте. Спрыгнуть за борт, чтобы протолкнуть байдару к чистой воде, — было невозможно: глубина покрывала мой рост «с ручками». Приходилось тяжко пятиться и потом долго, в обход, лавировать по протокам, свирепея от путаницы их течений.

И дальше, простившись на Дамчике с Заповедником, я брел по размягченному зноем шоссе, обгоняемый плетущимися от перегруза дагестанскими, азербайджанскими, иранскими, турецкими трейлерами, следовавшими в Махачкалу, Дербент, Сумгаит, Баку, Ленкорань, Астару…

На Апшероне я обмер от вида мест пропавшего детства, от которого остались лишь контуры ландшафта. Я решил обойти полуостров по берегу моря. Через нобелевский поселок Насосный я вышел в Джорат и побрел к Бильгях. Отлежавшись на пляже под Пещерой Разина, набрался сил и, гонимый нашествием ватаги купальщиков из местного дурдома (синьковые пижамы, халаты, платки, панамки, дудки, слюни, бычьи взгляды — и ровное гудение, хождение в кружке, и в море, по колено), двинулся дальше — в Бакинский порт. Наведя справки, как можно морем добраться до Ленкорани, — через два часа, задыхаясь от напора воздуха, я мчался по волнам, прильнув пластом к вибрирующей палубе торпедного катера.

Невиданная Ленкорань, где родился мой прадед, и ее субтропические окрестности поразили меня. Там, в лазоревом краю охотничьего царства Сефевидов, до смерти пугаемый безмолвными болотными лунями, вдруг срезавшими воздух над самой макушкой, донимаемый на стоянках камышовым котом, преследуемый круглосуточным скулением шакала-прилипалы, в окружении хохлатых пеликанов и «огненных гусей» — фламинго, я дважды тонул в прожорливом батта́хе — жирном иле Гызы́л-Ага́ча, заповедном заливе, птичьем царстве Персии…

VIII

Во второй год за нелегальное пересеченье иранской границы я все-таки отсидел 23 дня в тюрьме. Где, впрочем, будучи принят — благодаря своим медвоступам — за дали́, сумасшедшего, снискал ласковое отношение надзирателя Мохсена.

Взяли меня только потому, что, умаявшись походом, я утратил настороженную проворность. С нашей стороны вообще никто не стерег границу. Об ту пору погранзаставы почти всем составом были заняты на базаре Верхней Астары челночной торговлей. Тормознули меня уже далеко за Араксом. Вошед в селение Нави, я разомлел в чайхане, уплетая с сладким крепким чаем теплый еще чурек, посыпав его крошками пендыра. И уж было собрался уходить, как, задумавшись, положил на стол руки и склонил потихоньку голову. Меня тут же слизнул сон, как тихая волна отвязанную лодку, и вскоре офицеры-пограничники, заехавшие в чайхану пообедать, растолкали меня для проверки документов.

В тюрьме я неплохо провел время. Российское консульство в Тебризе должно было прислать за мной представителя. Дипломаты не спешили. Да и тюремному начальству я не был обузой.

Тюрьма размещалась в древней невысокой башне, стоявшей неподалеку от моря. Камеры выходили на широкий колодец, образованный винтовой каменной лестницей. Они не запирались. Из-за жары я часто держал свою дверь нараспашку.

Кроме меня в тюрьме постоянно находился еще один сиделец. Это был старик-бухгалтер, много лет назад спустивший месячную зарплату всей сельхозартели на лотерейные билеты. К нему приходила дочь. Лицо ее было закрыто до глаз. Они о чем-то долго беседовали. Часто женщина начинала говорить взахлеб, а старик в ответ только заходился сухим кашлем. Случалось, женщина переходила на крик. Она не могла остановиться. На ее стенания выходил на лестницу надзиратель. Он молча брал ее за локоть и со скорбным выражением, терпеливо провожал к выходу.

Иногда на несколько часов, редко на ночь, инспектор рыбнадзора приводил в тюрьму рыбаков. И тогда вся башня наполнялась табачным дымом.

Кормили в тюрьме необыкновенно вкусно. Готовила нам жена надзирателя, Гузель. Я обожал ее фаршированные орехами баклажаны. Благоухая, Гузель обносила нас обедом, держа у бедра эмалированный таз, выложенный горками вкусностей. Толстый, сонный, седой, с планкой густых усов, — Мохсен любил после обеда пить со мной чай. Бряцая связкой ключей на поясе, он поднимал ко мне пузатый чайник, расписанный мальвами. На его надтреснутой, выщербленной крышке болтался обрывок мятой оловянной цепочки. Рядом на ступень ставились два грушевидных стаканчика и пиала с горкой колотого сахара.

Мохсен сносно знал английский. Он учил его по пластинкам еще при шахе, и просил никому об этом не говорить. Разговаривали вполголоса. Мохсен расспрашивал о России. Он считал, что в России снова воцарилась монархия. Только царь теперь пьяный и злой.

Мохсену нравились звуки русских слов. Он мог взять из разговора понравившееся слово и несколько минут отрешенно его повторять, на все лады тщательно отделывая языком и густыми губами непривычные звукосочетания:

— Моз-кба, Морц-ква, Моз-сква, Мац-ква, Маз-гва…

Ясное дело, нет худа без добра. Первые дни после ареста я хорошо отоспался. Помню, сразу понял, что сон здесь, в башне, какой-то необычный, сладостный. Я редко засыпал с удовольствием, скорее, сон для меня был необходимостью, а тут надо же: ложился спать — будто птицей вспархивал с ветки. Это при том, что далеко не все те сны были безобидны, случались и такие, что озадачивали, не имея разгадки.

Среди прочего приснилось мне там вот что. Будто бы одно время в Москве у меня имелось странное хобби. Я изучал бездомных собак. Происходило это в голодное время, воцарившееся тогда в стране. Помойки были пусты, собаки сбивались в стаи, уничтожали кошек, нападали на стариков, съедали самых слабых среди своих.

В стаях повсеместно попадались опустившиеся породистые псы, как и среди бомжей — благополучные еще совсем недавно горожане. В зимнее время в нашем районе доходило до 70 нападений на людей в месяц. Царила безработица, я долго не мог найти работу и вот мне предложили… Предложили в каком-то посольстве, в посольстве страны, куда я хотел с голодухи эмигрировать, но куда меня не пустили, однако сделав предложение о найме. Страна эта была мировым лидером по заботе об окружающей среде, по мониторингу издевательств над домашними животными и т. д. Сначала я отказался, но никаких других шансов устроиться на работу не возникло, и пришлось передумать. Да, это было голодное время, питался я раз в два дня — в основном сублимированным картофельным пюре. Мой друг разжился где-то мешком этого продукта: в качестве продовольственной помощи в нашу страну прибывали просроченные продукты из натовских стратегических запасов. Центральное Разведывательное Управление США повсюду организовывало центры сбора информации под видом офисов, контролирующих распределение продпомощи. Мой друг работал в одном из таких центров. Потом его застрелил сам Освальд, убийца президента Кеннеди, но мой друг выжил, и мы с ним снова встретились за дымящейся миской этого пластмассового пюре.

И вот я — за гроши, по сути, это был неоплачиваемый испытательный период — был внедрен в среду какой-то подмосковной собачьей стаи… Дело было в Малаховке, стая облюбовала заброшенную дачу, жители поселка обходили ее далеко стороной. Отстрелить псов не получалось — они мгновенно прятались от пуль в обширный подвал, куда уже пускали хлор, но в подвале было много лазеек, и газ утекал. На отравленное мясо псы не реагировали, проглатывали без последствий, еще и дрались за него смертным боем.

В стае насчитывалось около тридцати псов и только три сучки, которых кобели беспрестанно насиловали с отвратительной остервенелостью. Случалось в потасовках за очередность они загрызали кого-нибудь до смерти, и на сучку взбирался тот, кто мог превозмочь в себе голод. Сучка мучилась, но поглядывала — перепадет ли ей из останков бедолаги.

Породистые псы: два боксера, ротвейлер, ризеншнауцер, три колли, — которых бросили, не в силах прокормить, их хозяева, составляли низшую касту стаи. Здоровый ротвейлер, похудевший до неопознаваемости, пресмыкался перед каким-то сизым кривоногим бобиком. Состав стаи все время менялся — кто-то приходил новенький, кого-то съедали, кто-то начинал хаотическое движение по иерархической лестнице. На моих глазах сучку сенбернара, едва волочащую ноги, облезлую, всю в обвислой коже, покрытой лишаями — изнасиловали до смерти, она так и сдохла, уже не в силах повернуться, укусить, она свалилась, а на нее еще взобрался один подлец и торкал ей в круп алой ужимкой. Я тут же кончил его, швырнул оземь, разбил ему мозги — мгновенно его сожрали, а меня стошнило, ох как меня стошнило.

Почему-то стая приняла меня — сначала огрызалась, но потом вожак, крутолобый широкогрудый ублюдок, понюхался, рыкнул, и я рыкнул, он куснул меня — и всё, мы разошлись.

Но вот скоро что-то происходит, надвигается смутная опасность, и вся стая снимается с места, начинает продвижение в центр Москвы. Путь стаи тернист, она подвергается нападениям других собачьих банд, на территории которых мы попадаем. После боя некоторые собаки чужих стай примыкают к нам. Тем временем я мучаюсь проблемой передачи наблюдательной информации — в Центр Натурализации, который находится на задворках посольства и в который я наконец сумел дозвониться, продиктовать секретарше депешу. И вот мы приходим на Пресню, спускаемся к набережной и облюбовываем закрытое пространство заброшенных ремонтных мастерских под Калининским мостом. Огромные подвалы автобазы, где когда-то обслуживались правительственные ЗИСы, выходят к высотному зданию мэрии. Днем вся стая спит и только в сумерках отправляется на охоту. Мы опустошаем помойки в парке за Белым Домом и во дворах Трехгорки. Нас не трогают, потому что принимают за сторожевых псов, гужующих на хозяйстве ремонтных мастерских. Прохожие, на которых мы нападаем в темноте, спасаются тем, что выбегают на проезжую часть. Одну девушку не смертельно сбил грузовик, и пока ехала «неотложка», вся стая бесновалась от запаха крови, я отгонял псов.

После этого случая мне начинает казаться, что вот-вот меня раскусят — и псы тогда разорвут меня. Вот почему я не принимаю никаких мер, когда они загрызают бомжа, забредшего во время дождя под мост. Шум ливня и рев моторов заглушили лай и вопли, милицейский патруль, проезжая мимо, ничего не заметил.

Кончается все тем, что я узнаю о разрыве дипломатических отношений между Россией и той страной, посольство которой наняло меня наблюдать за подмосковными собаками. Таким образом, лишившись последней надежды, я становлюсь бездомным нищим. В это время в стае уже полно известных собак: Белый Клык, Синяк, Каштанка, Динго, Белка, Стрелка, Белый Бим Черное Ухо, Резо, Мухтар, и десяток безымянных шпицев.

Наступает Новый Год. Я решаю накрыть себе праздничный стол. Для этого я убиваю лобастого вожака, свежую его и жарю. Бьют куранты. Вся стая сидит смирно перед моим импровизированным столом, составленным из проволочных ящиков. Сам я почему-то не ем. Разламывая тушу вожака, я бросаю куски псам, с удовольствием наблюдая за вспыхивающей грызней. Наконец, все съели, полегли, зевая.

Выхожу наружу. Машин почти нет. В воздухе вертятся, плавают снежинки. Снег густо сыплет над рекой, в белой мгле сначала скрывается шпиль гостиницы «Украина», потом дома Кутузовского проспекта, набережная противного берега, затем пропадает незамерзшая полоса реки, мягкий буран накатывает на меня, крутит, вертит, густо пеленает глаза, руки, шею, и я растворяюсь в чистом белом свете.

На прогулки меня не выводили, но свободного хода в тюрьме хватало. Поход в нужник, находившийся внизу, у каморы надзирателя, уже был приключением. Мне очень нравилось это винтовое, кружащее голову пространство древней башни, похожей снаружи на рубку подлодки, зарытой в пески и камни. Спускаясь и бесконечно поднимаясь по ее стертым, удобным стопе, ступеням, вращаясь в долгом вертикальном полумраке, пронизанном спицами лучей, я ощущал себя необычайно уютно, словно бы искра души архитектора этой башни заронилась когда-то во мне.

Окном в моей камере служила бойница, образованная сходящимся конусом врезки в каменной кладке, полутораметровой толщины. Я любил лежать в этой нише, хотя узкий проем давал мало обзора. Я видел в отдалении два минарета — и вокруг них сады, скрывавшие плоские крыши домов. Кое-где на них видны были низкие лежанки, завешанные пестрыми одеялами. Иногда на крышах появлялись смуглые и коричневые горы вынутой из тюфяков овечьей шерсти, разложенной после мытья на солнце. За ними сидели старухи в платках и байковых халатах. Они взмахивали хворостиной, встряхивали — и пальцами, вымазанными хной, снимали с палочки шерсть.

Невдалеке от башни стоял ханский дворец. В нем размещался полицейский участок и сводный штаб пограничного контроля. Из белоснежного известняка, двухэтажный, с резными мраморными вкладышами, усеянными извлечениями из Корана, — дворец походил на шкатулку. Створки его мозаичных окон напоминали крылья махаонов.

Почему-то мои сны в тюрьме часто были связаны с прогулками по комнатам этого дворца. Никогда раньше мне не снились звуки — девичий смех, перелетавший из комнаты в комнату, по анфиладе… Но вот однажды приснилось, что будто бы неподалеку от этого поселка находится некая крепость, что на дворе 1828 год. Я так и увидел эти цифры — они отделились от какого-то фронтона и повисли, покачиваясь, в воздухе. А еще приснилась узкая улочка, приземистые дома сплошь без окон, эти плоские крыши… И будто бы я лежу в шкуре бродячего пса, расположившегося снаружи у порога — в ожидании помоев, или даже остатков вчерашнего хаша. Вдруг, шквал толпы, взбешенной неизвестной причиной, наполняет улочку. Мелькают палки, мотыги, коричневые тела в лохмотьях. Я едва успеваю вжаться в порог.

И вот нашествие черни, чудом оставив меня целым, схлынуло вслед за собственным гулом. Недолго спустя дверь осторожно приоткрылась. Я успел отскочить, пытаясь всмотреться. Паранджа. Пустые руки. Никакого внимания. Завернув краешек ткани, открыла лицо. Всмотрелась в конец пустой улицы. Задержалась взглядом. Я уселся смирно в сторонке. О, как она красива! Посмотрела в небо. И я посмотрел, жмурясь. Столб нисходящего зноя, рассеиваясь световым снопом, обрушивался с небосвода. Слепя, он лился из белого — в черный. В тело сна, наполняя его забвеньем.

Однажды я попросил Мохсена перевести одну из арабских надписей, которые кое-где имелись на внутренних стенах башни. Мохсен задумался, хмыкнул, принес из своей каморы словарь и долго что-то мычал про себя, сличая буквы, соображая. Потом, не менее озадаченно, перевел на английский: «Зверь нападает на человека, только если он кажется ему животным. Демоны руководствуются тем же чувством. Они глумятся над теми, в ком видят животное начало, но почтительны к тому, кто животное начало в себе полностью покорил — и в ком образ Создателя ослепителен и ясен. Потому не подвержен человек действию колдовства, что его заслуги велики».

— Ну, да, — согласился я. Страх делает тебя животным, это верно. Собака на тебя лает, только если ты ее боишься.

Мохсен, весь мокрый от усилий, недоверчиво помотал головой, захлопнул книжку — и стал спускаться, сердито бубня о чем-то.

На рассвете меня будили вкрадчивые вопли муэдзина. Их перемежали петушиные перекаты.

Чуть погодя я просыпался еще раз: во дворе скребла метла и фыркал шланг.

Белесый полдень наваливался тяжкой плитой на море, сады и крыши, отовсюду дочиста выметая живность. Две дворняги и полосатый кот заползали под полицейский «газик» и замирали там, распластавшись. Дежурные подхватывали нарды и табуретки и забирались внутрь участка.

К вечеру раскаленная добела дымчатая голубизна гасла, воздух наконец обретал глубину — и море резко отделялось от небосвода.

Иногда на закате можно было увидеть у горизонта квадратную скобку танкера или сухогруза.

Однажды Мохсен устроил мне экскурсию. Вышло это так.

Уже несколько ночей я дурно спал. Старик-бухгалтер страшно кашлял по ночам. Его дочь все эти дни была с ним рядом. Жена Мохсена приносила им в трехлитровой банке воду, окрашенную марганцовкой, и уносила скомканные газеты, из которых торчали обрывки окровавленной марли.

Этот день начался с того, что в нашу башню пришел врач.

Я видел, как он вышел из камеры. Дочь старика догнала доктора на лестнице и повисла на его руке, целуя ее и сползая по стене на ступеньки. Ее плечи вздрагивали.

Сразу после обеда я надеялся хорошенько вздремнуть, но Мохсен пришел ко мне пить чай. Четвертый стакан янтарного терпкого дарджиллинга меня ободрил вполне.

И тогда я вновь заговорил о Разине. Я сообщил Мохсену, что поначалу казаки просили себе лишь немного прибрежной земли, чтобы на ней поселиться с миром. Они вовсе не собирались пускаться в грабежи. И только коварство хана вынудило их совершить упредительные вылазки. А дальше — больше, семь бед один ответ.

В ответ надзиратель вскипел. Он так страстно жестикулировал, что я подумал: сейчас навалится животом и задушит.

Мохсен кричал, что Разин после резни в Астрабаде увез на остров 800 женщин. И всех их зарезал.

(Он сказал «eighteen hundred», — но поправлять его я не стал.)

Я возразил ему: на войне как на войне. Очевидно, после многодневной оргии женщины обременили казаков: их надо было кормить, с ними нельзя было воевать на море, корабли были перегружены. Вернуть женщин в Мазендеран означало окончательно предать их бесчестию — шариат жесток. Они и сами бы того не захотели. И что бы они там делали, без мужей? А казаки их облегчили, спасли от мук голодной смерти на пустынном острове. Я уверен, женщины сами упросили казаков совершить над ними такое.

Мохсен поник. Я вздохнул.

И тут надзиратель протянул мне наручники.

Я смиренно подставил запястья.

Мохсен приложил палец к губам, и мы тихо спустились вниз. Вложив в руку фонарик, надзиратель ввел меня в подвальный коридор. Он шепнул: «Go, see you later», — и я скрылся в подземелье. Сужаясь в иных местах до ширины грудной клетки — и тогда мне приходилось глубоко выдыхать, чтобы миновать теснину, — ход вывел в подобную башню, но меньших размеров. Только я успел оглядеться — вверх вела винтом похожая каменная лестница с веером широких ступеней, но без перил, — как дверь певуче отворилась, и в световом параллелепипеде возник Мохсен.

Я вышел наружу. Терпкий запах Каспия ворвался свободой в мои легкие. Волны мерно рассыпались у ног, выплетая по песку тающие галактики. Надзиратель рассказал, что этим подземным ходом Мирахмед-хан сумел вывести свою дочь. Бежав таким способом из-под осады казаков, они спаслись морским путем.

Не снимая наручников, я искупался в море, залитом маслом заката.

Ночью я снова никак не мог уснуть. Перед моими глазами одно за другим всплывали, метались, опрокидывались женские лица. Часто искаженные гримасой ужаса и страдания, или погруженные в скорбь, эти лики о чем-то безмолвно просили.

Снаружи надрывались цикады. Луна взобралась в зенит и, сжавшись, как световое пятнышко под лупой — в фокус, поливала округу серебряным молоком.

Я поднялся и на цыпочках спустился вниз.

На предпоследней ступени, на холме высокого тюфяка спал Мохсен. Переступить его огромное туловище и широкую высокую ступень было невозможно. Я остановился, не решаясь прыгнуть.

Надзиратель спал навзничь громоздко и грозно, как вулкан. От его храпа трепетала свеча, догоравшая в изголовье.

И тут кто-то тронул меня за плечо.

Я не обернулся, потому что не мог себе представить, что сейчас, в пустой тюрьме, меня кто-то может тронуть за плечо. Но чья-то легкая ладонь пожала и спустилась к локтю. Я дрогнул. Надо мной, ступенькой выше, стояла дочь заключенного бухгалтера.

Лицо ее было открыто.

Виновато улыбнувшись, она приложила палец к губам и другой рукой потянула меня за собою.

Мы вошли в мою камеру.

От страха я влез в нишу и выглянул наружу. Все вокруг было залито луной. Сияющее полотно пересекало море и вздымало горизонт. У входа в полицейский участок стояла фигура. Часовой курил. Собака пересекла двор и развалилась под фонарным столбом. Часовой скрылся.

Я обернулся.

Лунный луч пересек ее плоский живот и, слепя, скользнул по полноте грудей, по шее, когда, сняв через голову платье и оставшись в одних шальварах, она сделала два шага. Золотисто-смуглая кожа, пушистые долгие ресницы, мягкие внимательные губы и мучительно-пристальный блеск черных бархатных глаз объял меня всего и погубил.

Я многое узнал той ночью об этой хрупкой нервной персиянке.

Проснулся с чувством наслаждения, что ничего о себе не помню.

Солнечное пятно лежало на моих закрытых веках.

Я не хотел открывать глаза и вскоре задремал снова. И тут мне в послесонье привиделся кошмар. Я вдруг превратился в вертикаль, в тубус, в подзорную трубу — и сквозь себя узрел, что наша башня превращается в спираль гигантского карьера. Что теперь по лестнице вокруг километрового провала ползут крупнотоннажные механизмы, поднимающие на поверхность земли породу. Выйдя из своей камеры, я едва не был задавлен катящимся колесом размером с дом. В пазах колесного протектора я увидел взлетающие и опускающиеся камни, части человеческих тел, застрявшие по дороге. Я силился всмотреться в мертвые раздавленные лица, — но тем временем колесо опасно накатило, затмило, и еле успел проснуться.

Скоро услышал, как внизу подъехала машина. Не сразу выглянув, увидел, как два санитара загружают носилки с телом, обернутом белой материей.

Едва ли что-то соображая, я кинулся вниз.

Закрыв за санитарами дверь, Мохсен пожал плечами:

— Book-keeper died this night.[1]

— Last night, — поправил я машинально.

На следующий день приехал консульский работник. Им оказался вежливый сутулый человек с изнеможенным мятым лицом. Он страдал от жары и часто прикладывался к минералке. Хотя мой вид и вызывал у него ровное отвращение, перед пограничниками он был участлив, подобно вышколенной стюардессе. Бледное, не загоревшее лицо помощника консула выдавало, что полевая служба ему в тягость и что, видимо, он только и думает, как бы поскорей вернуться в свой филенчатый прокуренный пенал на Смоленке.

Оформление поручительства и самого выдворения заняло не больше часа — и, распрощавшись с Мохсеном, — мимо темнозеленых валиков чайных плантаций, мимо илистых низин, разбитых на квадраты рисовых полей, в которых слепящим закатом стояло зеркально солнце, — я был конвоирован пешим ходом в Верхнюю Астару.

IX

Да, Москва всегда мучила и морочила меня, вынимала с потрохами душу. Зиму напролет я был жив только мыслью о том, что в июне сорвусь куда-нибудь, куда размышлением призовет меня земля.

И вот, уже следующим летом, погоняемый поиском подтверждений хейердаловских корреляций Кавказа с прикаспийской прародиной — я отправился в Колхиду. Чего там только со мной не приключалось. Там я дичал от подножного корма в горах над Пицундой. Вместе с зверьем бежал от лесного пожара. Чуть не насмерть травился древесным духом, ночуя в молниевом разломе ствола исполинского анчара. Встречал далеко за Агепстой пещерных молчальников. Три немых монаха жили в средневековом скальном монастыре. Я нашел их по дыму, шедшему из расселины: они готовили ужин в келье-пещере, завешанной на входе полиэтиленом. Угощая меня перепелиной яишней, монахи оживленно осведомлялись записочками об абхазской войне, о событиях в мире.

Помню, спасшись от пожара, только сутки спустя я очнулся, обнаружив себя в овраге вместе с мертвым обгоревшим белым волом. И теперь стоит лишь прикрыть глаза, вспоминая, как внутри возникает огромный мученический взгляд быка, полный ужаса и печали…

В Зырхских горах я даже бывал в заветном плену у помешавшегося от одиночества егеря Анастаса. Обреченный на гостеприимство безумного грека, держась за хвост егерского Пегаса, я ходил по заповедным наделам Ачмардинского угодья, охотился с фотоаппаратом на пятнистых оленей; руководимый лайкой Настей, собирал вонючие трюфеля в корнях грабов и буков, посещал горные пасеки и, лежа под урчащим медогоном, объедался синегорским сбором — с цветов акаций, каштана, кипрея, тимьяна…

А у Михайловского перевала над Геленджиком я однажды просидел на дубке до рассвета, томясь кабаньей осадой. Два секача, окруженные молодняком, толпились, топтались внизу, у подножья, и — подрывая корни, пытались свергнуть меня на поживу. Тогда впервые — за всю перепитийную череду путешествий — иррациональный азарт диких свиней, обожравшихся каштанов и желудей, заставил меня содрогнуться.

Наконец, я страдал малярийной лихорадкой на берегу озера Рица, мучась в палатке галлюцинациями морских сражений. Под глубоким горным небом, полыхая горами оранжевого пламени, раз за разом на меня накатывали турецкие линейные корабли, фрегаты; юлили галеры, щетинясь, подымая весла по бортам — как накладные ресницы моргали в ладони. Зажигательные снаряды беспорядочно метались, будто ракеты обрушившегося фейерверка. Над гладью озера в золотисто-смуглых сумерках бухты Чесма горел турецкий флот. В совершенном безветрии на полных парусах кораблей, как на экране летнего кинотеатра — шла фильма с пунктиром моей жизни, — и пушечные ядра, укрупняясь вращением, с баснословной точностью ложились у меня между глаз прямым попаданием.

Однако, остервенение, с каким я путешествовал все эти годы, вдруг схлынуло после моего сибирского похода.

Тогда я впервые оказался в тайге. Пройдошный инструктор из Турклуба за полцены сбросил мне сплавный маршрут по Забайкалью, наскоро убедив в неописуемости тамошних мест. В результате я впервые решил последовать не абсолютному наитию, а наводке непроверенного человека. (Хейердал, в отличии от Паши Гусева, не вызывал сомнений.) Таким образом, промашка обошлась в покупку сверхлегкой каркасно-надувной байдарки «Восток» (12 кило, вместе с веслом, каской и спасжилетом) и 28 дней страдальческого заброса. Следуя ему, погруженный в гудящий столб гнуса, таинственными таежными тропами я пробирался к верховьям реки Нежная, откуда собирался махом, дней в пять, спуститься до Айчака, ближайшей ж.-д. станции.

Маршрут был проложен на карте в окрестностях русла и срезал напрямик его частые изгибы. Однако, сразу выяснилось, что зарубки, которым он следовал, уже порядочно затянулись корой и лишь немногие из них можно было различить в прямой видимости друг от друга. Потому я ими пренебрег, и пришлось нередко петлять в уклон, нащупывая правильный курс шалившим азимутом.

Величие бесконечной колоннады тайги, пронизанной теплым светом, устланной то хрустким серебряным, то мягким малахитовым мхом, — в котором я утопал по щиколотку и в прохладу которого так приятно было рухнуть ничком на привале. Пронзительная — одновременно и исступленная, и умышленная красота то скалистых, то дремучих берегов гремящей полноводной реки — с несущимися мимо обитателями: статными лосями, широко увенчанными боливарами; семействами взрывчато-задумчивых косуль; выводками барсуков, снующих по кромке воды бело-черными звеньями Морзе; докучливыми при сплаве хатками бобров, — с их порожистыми плотинами, опасно усеянными заточенными кольями; отвратительными росомахами, похожими на хвостатых, заросших мехом беглых извергов; медведями-рыбаками на отмелях: косматыми колдунами они застывали над стремниной, чтобы вдруг вышибить в воздух фокус — хариуса, плещущего то кольцом, то радужкой сверканья… — Все это трогало, но не было близким, не отзывалось в наитии звоном той самой сокровенной струны.

Напротив, часто казалось, что в какой-то момент может запросто что-то треснуть, пойти не так… Случалось, среди шума реки, внутри, в грудной клетке, мне вдруг чудился короткий хруст — и в воображении дальше по стремнине, слегка кружась, ныряя и отшвыриваясь боковым откатом, летела порожняя байдарка, темно-синяя, с ярко желтым, птенцоящерным, дном, с горбом притороченного рюкзака и тубусом для спиннинговой снасти. А выше по течению, на крохотном кружном пороге у бобровой запруды, на колу, не вышедшем из-под лопатки, еще корчилось по пояс в бурлящей ледяной воде знакомое тело, с лицом обескураженным болью и потрясением: человек силился спружинить весом, соскользнуть, но вдруг, выпустив весло, хватался обеими за ствол — и, прильнув, недвижно повисал.

Часто в тайге мне бывало страшно, чисто физиологически. Однажды я угодил на болоте в непроходимый осинник и долго не мог выкарабкаться. Выбившись из сил, излупленный молодыми деревцами, наконец я скрючился, упав из-под рюкзака на кочку. Облака в лужице стыли медленной перистой рябью, как буруны на взморье.

Беспричинное отчаяние, тогда овладевшее мною, было новым чувством. Никогда прежде, даже при кабаньей осаде, я не испытывал ничего подобного. Дрожащими руками я достал из клапана рюкзака приемник и нашарил станцию. Передавали урок японского языка для французов…

В путешествия я всегда брал с собой радиоприемник «Sony», с отличным коротковолновым приемом. Случалось, голоса дикторов становились моей единственной опорой в реальности. Радио меня сдерживало, отводило от стремительного уклона одичалого помешательства. С некоторых пор оно стало выражаться в том, что вдруг я терял границу между самим собой и, скажем, лесом-степью-рекой. Между внутренним пространством природы и своего собственного сознания, которое, остановив все речевые процессы, целиком — куда бы я не посмотрел — раскрывалось наружу, неожиданно становилось, отождествлялось с лесом-степью-рекой. Таким образом, — и это никак нельзя было списать на физическое истощение — я превращался в… зверя.

Я понял это далеко не сразу. Случилось это так. Я сидел на привале — и, отдохнув, вдруг впал в необычное оцепенение. Как таковой — внутренней длительностью оно не обладало. Трава прорастала сквозь меня, сквозь мои глазницы проплывали облака, мне в горло закатывалось солнце. Оцепенелое состояние это можно было бы назвать счастьем, если бы оно не было столь непередаваемым чувством. Очнулся я уже затемно, надо было здесь же устраиваться на ночевку. И вот, разводя костер, меня вдруг огорошило, что мне крупно повезло, что я только что заново родился. Что вот несколько минут назад меня не было — и вот я сейчас есть, и я есть я. Что до того — мое место было пусто. Пусто потому, что в нем не было страха смерти. Наподобие сомнамбулы моя оболочка могла запросто встать — и, оставив рюкзак и все человеческое, навсегда раствориться в своей подлинной стихии. Вот как раз это отсутствие страха и озадачивало задним числом, пугало до смерти.

X

Впредь, обладая приличным запасом батареек, на привале я всегда слушал радио. Своей новостной сумятицей оно осаживало меня в рамки привычного.

Да, много всяких приключений пришлось мне претерпеть во время путешествий. О некоторых забавно и жутко вспомнить. Помню, в Дельте однажды встал на ночевку на совершенно плоском острове. Его береговая линия вся была испещрена небольшими бухточками, заводями, ямами, так что перемещаться приходилось как по лабиринту — долго обходя, или напрямик проваливаясь по грудь в воду, отчего небольшое пространство, будучи криволинейно сгущенным, казалось целой игрушечной страной — с заливами, лагунами, фьордами, — карта-макет которой совпадала с ней самой. В ямах дно бороздили беззубки, кипели серебром мальки, плавали черепашата, охотились ужики, утолщавшиеся на глазах вдвое от жора. Иные ямы, обсохнув за день, отсоединялись от отмели, назавтра вода в них была горяча, всплывали зазевавшиеся мальки, заваливались набок и раскрывали створки языкастые перловицы. Зайдя далеко в реку я напрасно охаживал спиннингом судака, шумно кормившегося на песках. Крик чайки пересекал неторопливое пение лески. Птица зависала над водой неподвижно против ветра, часто-часто, совсем как колибри, взмахивая крыльями: там повисит, сюда переметнется, — в надежде высмотреть малька покрупнее. Я загорал на острове два дня и следующим утром хотел сниматься с места.

Уже взошла луна и стемнело, когда, поужинав, я решил вернуться на отмель, завершить возню с давешним судаком, приступившим теперь к ночной охоте. Ловля на вобблер при свете луны вряд ли могла увенчаться успехом. Однако, одна за другой последовали две потычки, и теперь я без устали махал спиннингом, как всегда наслаждаясь филигранной биомеханикой заброса. Погода менялась, судак бил вяло и скоро пропал совсем. И вот собралась гроза, налетел шквал. Я вспомнил, что на моем проводящем графитовом удилище стоит маркировка «перечеркнутая молния»: ловля в грозу запрещена. Смотав удочку, специально неся ее пониже у бедра, я пошел к палатке.

Плоское, сколько хватало глаз, ажурное пространство реки — остистые, извилистые отмели, россыпи островков, канальцев, распространявшихся к горизонту, охваченному излучиной — все накрылось страшной чернотой, которая задернула розоватую низкую луну, мокрые звезды. Молния сверкала так, что ее сеть озаряла белой смертью половину небосвода. Все пространство, дрожа, опрокидывалось наизнанку своим негативом. Вдруг белая летучая мышь раскрылась над далеким деревом на том берегу. Ветки припадочно вспыхнули, тут же погасли — и я бросился сооружать громоотвод, поскольку макушка моей головы и гребень палатки были самыми высокими точками чуть не в километровой округе. Воткнул в песок невдалеке от палатки весло, примотал к нему спиннинг — и, чтоб не было так жутко, забрался в спальник слушать радио. Весь эфир оказался забит грозой. Я вырубил транзистор и откинул полог. Ливня как такового не было, дождь только то накрапывал, то сеял — но молнии лупили так, что воздух ходуном шатался над головой, уши закладывало.

Постепенно напор грозы стих, дождь усилился — и, решив, что дело тем и кончится, я снова включил приемник. Потасовав станции, напал на колючий куст помех, в котором после позывных Би-би-си замелькали новостные сообщения. «На Ближнем Востоке бушевал мирный процесс. В Праге прошел митинг в память о восстании августа 68-го года. В Норвегии похищено национальное достояние. Оказывается, сегодня днем в Осло совершено беспрецедентное вооруженное ограбление музея Эдварда Мунка. Грабители похитили две картины всемирно известного норвежского художника: „Мадонну“ и „Крик“. Преступники среди бела дня ворвались в музей, взяли под прицел охранников, сорвали картины со стен, выбежали из здания и скрылись на автомобиле. Свидетели сообщили, что при бегстве грабители уронили одну из картин: „Крик“. В связи с этим эксперты выражают обеспокоенность состоянием полотна, так как оно довольно ветхое. Кроме того, Мунк применял особый, нестойкий тип смеси красок и пастели, что увеличивает вероятность повреждения. Обе похищенные картины живописца входят в незавершённый цикл „Фриз жизни“, выражающий, по замыслу автора, беспомощность человека перед равнодушными силами любви и смерти. Общая стоимость похищенных картин превышает 150 млн. долларов. Полотна не были застрахованы».

Палатка насквозь вспыхнула как перегоревшая лампочка, и тут же гром справа-сзади хлобыстнул по ушам. Явственно я помнил кощунственно влекущий облик мадонны Мунка, ее надломленный отчаянием взгляд. Я слышал еще скрипучий шорох мелованных страниц, среди которых однажды мне впился в сердце этот образ. Он ошеломил меня новым зрением. Я увидел в нем скрытый — тем, что гораздо ближе к осязанию, чем кожа и лицевые мышцы — тот же страшный к р и к. Сделано это было примерно так же незамысловато, как Леонардо утаил свое лицо под ликом Джоконды. Очевидно, к р и к был сокрыт не только графической уловкой анатомического подражания, он совпадал с самой идеей облика мадонны. (То же было бы и с уловкой Леонардо, если бы, благодаря взаимной однозначности, его автопортрет так же скрывал Джоконду, как она его.) И вот эта замедленная очевидность, пронзительность — нарастание острия в живой плоти сознания, глаза — сводила с ума.

Станция сипела и подвывала о чем-то уже другом, а лицо мадонны, совмещенное с к р и к о м, еще стояло у меня перед глазами, в ливневой потрескивающей мгле — и, будто свеченье перистых облаков в вышине, гасло над речной страной.

XI

Да, приемник часто меня выручал. И особенно он пригодился здесь, в тайге, где так припер меня напряг. Вдобавок ко всем прелестям, бескрайность замкнутой топологии тайги парадоксально вызывала приступы клаустрофобии. Единственный способ их прекратить состоял в том, что я немедленно залезал на сосну, карабкаясь к нижним ветвям верхушки, где уже колыхалось, ходило корабельное, мачтовое море, а ветер шумел великим гулом хвойных крон, чуть сиплым, свистящим в игольчатых кистях. Приступ заканчивался сразу, если мне удавалось разглядеть впереди, среди безбрежных волнообразных вздыманий тайги — некий уступ, проблеск, намек на отклонение в ландшафте: будь то ледниковая «скатерть», уставленная валунными моренами, заросшая кипреем, чабрецом, иван-чаем, полынью, зверобоем, — или речной луговиной, на которой можно было предаться ухе и печеной кумже с брусникой…

Вообще, нервишки стали сдавать уже в конце первой недели. Ночью я не расставался с ракетницей и один раз с испугу саданул по шебуршившему неподалеку ли́су. Куст, в котором он прятался, даром сгорел, а от самой зверушки не осталось ничего, кроме оскаленной мумии и запятой зловонного помета. Я горевал, сетуя на нечаянную жестокость. Позже как раз выяснилось, что зверей следовало опасаться в наименьшей степени.

В пути дважды встретились скиты — лачуги, срубленные крепко, «в лапу», крытые корой и почерневшей дранкой. Ухоженные, выметенные, с мягкой лежанкой, устланной ветками лиственницы и папоротником, с печурой и поленицей, уложенной стожком. Двуперстые тусклые иконы означали красный угол, украшенный пучками чабреца и венками сухих цветов. И я смутно припоминал, что когда-то слышал о тайных монастырях старообрядцев-скрытников, схороненных где-то между Обью и Енисеем, настолько труднодоступных, что уже сам путь послушника был вступительным испытанием на благодать и смирение.

Внутри скитов пахло чистотой, дымком, смолой и лугом, — и мысль о годе уединенной жизни здесь, в тайге, вдали от муки жизни ненадолго овладевала мной. Однако, хотя и представлялось заманчивым переночевать в уюте, я спешил ретироваться, не смея дотронуться ни до одного предмета.

А однажды я вышел на настоящий лесной огород, с грядками репы, свеклы, капусты. Оттуда слабая тропа привела меня к бугорку землянки. На крыше ее, покрытой мхом, пританцовывала привязанная коза. У входа курились угли, рядом с кострищем была разложена деревянная посуда. Тут же стояло детское пластмассовое ведерко с куском медовых сот. Я позвал: «Есть кто живой?» — но поняв, что хозяева не желают со мной общаться, поклонился и, пятясь, двинулся в обход.

Но только я повернулся, как наткнулся на человека. Это была женщина, вся в белом. Она смотрела вбок и вверх и округло проводила рукой, ограждая себя.

Кричать я не мог, пропал голос. Я рухнул с рюкзаком на колени и не мог уже больше подняться. Я бы бежал что есть силы, но вместо — я неподвижно рыдал, хрипел, не знаю, что на меня нашло, я не подозревал, что способен на такое…

Я перестал реветь, когда понял, что эта женщина слепая. В белом холщовом одеянии, высоко подпоясанная солдатским ремнем, ужасно бледная, в тугой косынке, с зрачками, растворившимися в белесой радужке… — я не решался на нее смотреть, ее облик пугал меня.

Мимика ее безбрового лица, отрывистые, суетливые движения тела составляли вычурный танец. Что-то мыча, выпевая сквозь сжатые губы, женщина переминалась, вытанцовывала вполоборота и пробовала нащупать мое лицо. Не находя, она крестила узловатыми, скрюченными пальцами воздух.

Отстранился. Сказал:

— Извините, я напугал вас.

Женщина что-то забормотала, я ничего не понял: это было похоже и на причит, и на молитву. Вдруг она выпалила:

— Молоко у меня есть. Будешь молоко-то? И меду дам. Только не тронь. Не тронешь? — она застыла, и лицо ее сморщилось в плаче.

— Нет-нет, с чего вы взяли, я не причиню вам вреда, — прислонив рюкзак к дереву, я его выжал вприсядку и стал поправлять лямки.

— Пойдем, молочка попьешь.

Чтобы перестать бояться, я согласно пошел за ней.

Лицо женщины приобрело жесткость. Твердой поступью она вышла к землянке, погладила козу, сцедила из вымени полплошки и, не видя — протянула в сторону. Я подошел, взял, скинул рюкзак и сел на него, поджидая, когда спадет пена с поверхности молока. Женщина, обратив вверх ладони, стояла и, часто моргая, смотрела в сторону, вполоборота. Начищенная пряжка на ее ремне блистала.

Я чувствовал, что с угощением не стоит рассусоливать и, прихватив дыхание, залпом выпил густое, сладкое, чуть с хвойной горчинкой молоко.

Я поблагодарил и, довольный, отер губы.

Сияющая пряжка успокоила меня. Я решил разговорить хозяйку.

— Как же вы здесь живете? Не страшно одной?

Женщина не отвечала.

Я пожал плечами, поставил плошку и огляделся.

Вокруг стоял великий светлый лес. Перепевались птицы, далеко трещал дятел, укала отрывисто кукушка. Шагах в сорока от землянки начинался глубокий овраг, не буреломный — чистый, выстланный мхом. Внизу в камнях, урча, пробирался ручей.

Вдоль склона оврага, спускаясь в него пышной, петлистой, мускулистой кроной, лежала поваленная сосна. Ее могучая корневая система держала в воздухе целую площадь земли.

В сумерках этого естественного навеса сидела собака.

Ее раскосые глаза глубоко светились.

Встретившись взглядом, я увидел, как волк встал и, будто по ниточке, стал приближаться.

Я сунул руку за пазуху, снял с предохранителя ракетницу.

Оледеневшую спину свело, и белая прозрачная глыба накатила на меня, привалив грудь и горло.

Не успел я шевельнуться, — как волк, подойдя к женщине, сел у ее ног.

Она рукой провела по холке. Зверь отстранился.

— Извините, собака не тронет? — спросил я, прерывисто выпустив вдох.

— Иди, иди, не бойся, — ответила слепая. — Я посторожу.

Я видел раньше волков. И в зоопарке, и на воле. Но все они были лишь немного крупнее лайки, и только повадка — их ледяная отстраненность друг от друга, при полной согласованности, и сосредоточенность на чем-то неуловимо потустороннем, на неком непознаваемом умысле — говорила о том, что перед тобой особый зверь, а не существо, принадлежащее здешнему, доступному привычке миру.

Этот бирюк был исполином. Серебряная шкура, мощный загривок, могучая ожесточенность морды. И необыкновенный, неописуемой силы, какой-то инородный взгляд. От него нельзя было оторваться.

Ужас был неодолим. Я никак не мог с собой совладать. Раньше я не знал, что такой страх можно испытывать дольше, чем мгновение.

Женщина повернулась и посмотрела прямо на меня.

И тогда — глядя в её гладкие, беззрачковые глаза — я все понял.

Необыкновенно жаркая легкость подняла меня в воздух.

Рюкзак в одной руке взлетел охапкой перьев.

Я бежал — падая, перекатываясь, вставая — до тех пор, пока не рухнул замертво.

Очнувшись, я не мог подняться. В исступлении бега, мое тело превратилось в ветошь. Оно трепетало как отдельная вещь. На плечах и поясе проступили кровоподтеки от лямок. Мышцы дрожали и скручивались, с ожесточенной непроизвольностью лягушки, подключенной к электрическому разряду.

Наконец, отлежавшись, я решил срочно выходить на реку.

Река оказалась совсем рядом. Уже вечером закат вдруг разлился в нижнем ярусе открывшихся уступов, — и, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, я услыхал раскаты порога.

Выйдя на берег, я срочно собрал байдарку, погрузился, ринулся в путь, — и успел до сумерек пройти еще километров пять.

Река была третьей категории сложности, и пока что следовали не пороги, а так — перекаты-порожки: знай только выгребай, не зевай. Зато беспокоили завалы топляков, о которые приходилось часто препинаться, а иные брать коротким волоком в обход. Однако в любом случае на воде расслабляться не следовало. Вдобавок, ниже на маршруте были проставлены три четверных порога и небольшой водопад. Это при том, что я не был уверен, от какой именно точки начался мой спуск — и каково мое реальное местоположение.

XII

Ночевки я устраивал только на противоположном берегу, у самой воды. Теперь я чурался тайги и не чаял, когда из нее выберусь.

Я все никак не умел взять себя в руки. Да, теперь я мог убедиться, что ни одна симфония не способна так потрясти человека, как какофония голосов таежной ночи. Опалесцирующие звериные зенки чудились мне за костром в потемках — и потихоньку тускнели, покачиваясь перед глазами, когда я засыпал, сжимая раскаленную рукоятку ракетницы.

Теперь я молился встретить на реке туристов, геологов, беглых, хоть кого — так я стосковался по живой душе.

Но опустошенная страна хранила молчание.

На третий день среди камней на правом берегу по ходу байдарки мне померещилась собака. Сначала длинно мелькнула серой шкурой, покатилась меж камней, я видел прижатый хвост — и короткий прыжок скрыл ее в навале прибрежных валунов, оставшихся за уже набравшим ходу поворотом…

Было ли это причудливое сложение траекторий камней, проносящихся мимо лодки, контуров берегового рельефа, или в самом деле чья-то собака вышла к реке попить, подышать у студеной воды (стоял август и днем жара выбиралась за тридцать) — так или иначе, но наставшую ночь я провел посреди реки. Я умудрился заснуть в лодке, укрепленной клином между двух валунов, вдали от стремнины, на неглубоком, по колено, месте. Шум воды сделал этот сон марлевым, но скоро я воздал должное своей трусости.

Луна появилась и, скользнув, скрылась за гребнями леса. Свет ее, опускаясь, последовательно раскрыл несколько теневых слоев, планов, — из-за чего вся обозримая тайга отдалилась в некое художественное, обузданное пространство. Это усилило боль.

Расправив спальник, расстегнув спасжилет и устроив из клапана рюкзака подушку, я заснул неглубоко, но быстро. Звезды вдруг завертелись между угольных верхушек сосен. Напор воды, резавший скулу байдарки, стал тише и мелодичней. Засыпая, я полетел невысоко над рекой. Чувство скольжения скрашивало заунывность речного пути.

Среди ночи меня пронзил, оглушил вой.

Все мое тело невесомо приподнялось в воздух и, задыхаясь, я пустил ракету.

Молочный свет разливом пронзительно выхватил и опрокинул лес, каменистый берег, уходящий вверх по уступу, надвигающийся справа утес, нос лодки, пенистую струю за острым камнем — и мою руку, судорожно вкладывающую в ствол следующий патрон.

Шагах в десяти, в сжимающемся шаре воздуха, охваченном дрожащим серебром, стоял на камне волк. Жмурясь и поводя головой от опускающегося света, он слепо всматривался поверх реки.

Обманчивая непреодолимость водной преграды, вызывала у него раздражение. Переминаясь, он то заносил лапу, то осаживался на хвост, не решаясь на прыжок.

От вспышки лес поделился на черный гребень и серебристую стену и начал опрокидываться, воздух весь зазыбился и задрожал, резкие тени дрогнули и поползли, закривлялись, пронизанные пляской дужек, прожилок, длинных искр разъярившегося на излете заряда. Волк вдруг вытянулся и свирепо замер, пропадая потихоньку весь, всем серым блеском, от чего еще страшнее стало сквозное свеченье его глаз, перепадавшее то горячим янтарным, то зеленым раскаленным стеклом.

Но вот световой шар замигал, схлопнулся — и обрушившаяся темнота вбросила меня в приступ безумия, с каким я выхватил весло и, высвободившись, оттолкнувшись от швартовых камней, выгреб на стремнину.

С упоением ощущая тугие хлопки волн в корму, чуть не ломая весло, я греб наобум. Брызги, стремительная темь, произвольность потока, одолевшего весло, очертания то близких, то отваливающихся косыми пластами берегов, набегающие в отлет корявые призраки завалов — все это наконец охолонуло меня, — и озабоченная гримаса спасения на лице моей судьбы сменилась сосредоточенностью борьбы с потоком вскипевшей вокруг прорвы.

Однако, борьба не была долгой, я не сумел выгрести к берегу — лодка ударялась о струи отката, о камни — и отражалась в самую жилу стремнины. Я быстро набрал такую скорость, при которой было опасно грести — временами меня кружило, и боковой удар грозил взметнуть вверх киль. Весло мне теперь служило только балансиром, позволявшим не опрокинуться с гребня. Черные берега выросли, река стала теснее и оглушительней. Я затянул до отказа постромки спасжилета, успел к ним закарабинить гермомешок с НЗ и документами, — и бессмысленно уперся лбом в Бога.

Река набрала уклон — и клином ринулась вниз.

Меня спасло лишь мгновенье, в которое после удара я еще не потерял сознание.

Я вылетел из лодки той же траекторией, какой вылетает из седла кавалерист, под которым при атаке убило лошадь.

Солнечный шар протуберанцем снес мне голову. Сухая потрескивающая тишина проглотила целиком.

И все. Только слабые меланхолические щелчки бродили по всему телу неуверенными позывными. Это потрескивали счетчики фотоумножителей, которыми был оснащен ажурный строй калориметра памирской установки. Я иногда приходил туда ночью «послушать космос». Усаживался на откосе — и, содрогаясь от звезд, от кристального объема их высоты, слушал, как элементарные частицы, пронизав вселенную, распространив ее на душу — и душу взорвав до отождествления с ней, — ставят засечки на моем теле, на ленте магнитного накопителя…

Меня протащило метров сто, не меньше. Все ощущения — пронзительно неживое чувство частицы потока, меньше атома, — настолько велика была мощь течения и бесполезна борьба. По всем параметрам я должен был всплыть либо с размозженным черепом, сломанным позвоночником, свернутой шеей, либо непременно потом — в спокойном течении, контуженный, захлебнуться, мордой вниз, без сознанья. Однако, ничего этого не произошло — я вырубился лишь, когда обернулся вверх, ртом в воздух — и спасжилет аккуратно пронес меня навзничь до первой отмели.

И все, далее следовал провал.

Между тем снится мне, что волк рвет меня на части, растаскивает по всему лесу, по логовам, где должны быть волчата, и я так и лежу — разнесенный во весь лес — и словно бы каждой своей частью вижу. Огромное пространство я покрываю зрением всего тела. Вдруг слышу, как кто-то ходит по лесу, отнимает по куску меня у волчат, собирает, прилаживает и сшивает вместе. Зрение мое постепенно беднеет, сужается. И вот я вроде бы уже почти целый. И вот ведет меня та — кто собирал, шил меня заново — и повела она меня, растерзанного, и поддерживала, покуда мы восходили к ней в дом по винтовому подъезду. Раздела всего, поставила в ванну; как маленького, обмыла от крови, которая еще пульсировала, выплескиваясь все слабее на уже загустевший, онемевший слой. Кровь никак не останавливалась, дошивать пришлось по живому. Вглядываясь, как ныряет в бесчувственную опухшую мякоть игла, я невольно прикусываю язык. Так мне в детстве всегда велела сделать бабушка, когда что-то правила, подшивала на мне. «А то память зашью», — говорила она и сама брала в уголок рта кусок нитки. Девушка шьет выверено и нежно. Очевидно, у нее легкая рука медсестры. Небольшой золотой моток шелковых хирургических ниток, шурша пергаментной оберткой, шевелится под ее филигранным запястьем, стравливает стежок за стежком мое избавление. Но вот завершила, затянула губами, обрезала узелки, окропила перекисью, помазала зеленкой, стала бинтовать, и тут я застонал и, теряя ноги, рухнул. После мне привиделся короткий сон, в котором надо мной склоняется нагая девушка. Она рассеянно вглядывалась в мое лицо, распуская косу. Точь-в-точь ее волосы были такие же, что и нить, которой мне шили ногу. Я тщился посмотреть вниз, на свое бедро, попробовал привстать, но девушка не дала мне это сделать, мягко прильнув ко мне вся и скрыв мой взгляд ласкающей теменью волос.

Но вот темь стала разрежаться. Я увидал, как сквозь дым, едкий медленный дым, от которого я заплакал, — надо мной по очереди склонялись две женщины в белых одеждах. Одну я уже видел, там, в тайге, у землянки. Она была слепой — и чтобы напоить меня, нежно-нежно проводила пальцами по моему лицу, намечая коснуться краем плошки моих губ… Другая была совсем юная — я не видел ее лица, но знал, что она прекрасна, — и образ сокровенной чистоты, ускользая, становился прозрачным, как только я пытался в него всмотреться, удержать, запомнить. Пока старшая что-то делала со мной, младшая тихо пела — на странном, неизвестном языке, как ни силился — я не узнал его, да и слова все, не имея промежутка, сливались в одно протяжное, замкнутое слово, которое сладостно обвивало все мое существо ласковой, крепкой тягой. Слепая долго жестко ощупывала меня всего, я прядал от боли. После чего обрывками жесткого лыка, спеленав, она привязала крепкие ветки, вместе с листьями, к моим рукам, ногам, спине, груди, — так что я не мог пошевелиться.

Я лежал невдалеке от водопада, на котором едва не убился. Саму реку видеть не мог. Однако, время от времени, приходя в сознание, я хорошо видел радугу над ней, видел медленную эволюцию — некоего крылатого существа, одетого в пестрые одежды. Оно то скрючивалось, то, раскрыв объятия, напряженно сгибалось над чем-то могучим, над укрощаемым зверем… К вечеру оттенки радуги насыщались сиренью — и врубелевский демон могучими пятнами ложился на мою сетчатку.

Потом я долго-долго в боковом зрении видел белоснежную козу, она грубо ходила рядом, мотала чудовищным выменем, мемекала, блеяла, куда-то звала, вытягивая в сторону дрожащую нижнюю губу. Ночью она приваливалась тугим гулким боком ко мне, согревая или греясь — и один раз рогом едва не выбила мне глаз. И вот однажды — спустя трепещущее проблесками забытье — коза вдруг разлилась передо мной сплошной белизной. Белизна эта плотной, но легкой массой, тяжело помещаясь рогами, вошла и наполнила меня всего, сосредоточиваясь в костях — и вдруг я увидел изнутри себя свой скелет: светящийся, гулкий, звенящий, теперь крепкий. И тогда приснился мне сон, что та слепая женщина в белом — она и есть моя искомая родина. Я закричал во сне, осознав это, — и та прекрасная девушка, лица которой я так и не запомнил, — утишая боль, склонилась надо мной и поцелуем — сильным, нежным, наполнила меня легкостью, вдохнула, вложила мне в рот свой язык, а сама отнялась наконец от меня — с моим языком и, ласково глянув, исчезла. И встал я, и пошел я вот так — повинуясь чужому, другому, но верному языку, следуя ему беспрекословно, становясь постепенно ему родным, говоря неизвестные слова, но чуть спустя их узнавая, и новая жизнь — новый вкус, новый звук, новый смысл, новая страсть пронизала, воссияла вокруг новым радостным миром… Я шел по нему все узнавая, но всему удивляясь, шел взбудоражено и смело, как идут навстречу смерти люди, уже целиком принявшие свою участь.

И еще мне снилось, что я лежу на какой-то свежей насыпи. Черная мягкая земля крепко обнимает меня парным черноземным духом. Вверху тянется невесомое облачное царство. Небо пересекает трос. Мощный ржавый трос. По нему ползут раскрывные ковши. Из них на ходу сыплются, падают комья породы, камни, какие-то страшные доисторические окаменелости: огромные перламутровые спирали, танкетки трилобитов, обломки стрекозиных витражных крыльев… Ковши ползут медленно, по восходящей — и, насколько наваливающаяся земля позволяет видеть, опорожненные, они спускаются обратно — в глубь месторождения, над уходящей вниз витками километровой тубы открытой разработки. По виткам этого провала ползут горбатыми жучками БелАЗы. Очередной ковш чуть не дотягивает до места разгрузки и, зевнув, обрушивает мне на лицо тягчайшие потемки.

Очнулся я над тем же местом, куда меня приволокло теченье, сразу за водопадом, на краю заросшей кустарником террасы. Внизу непроходимо громоздился завал из подмытых, снесенных теченьем деревьев, их еще зеленых в воде веток, косм осоки, прядей тины, какие образуются наносом на флангах разлива спокойной воды после тесного буйства порога.

Надо мной был разложен навес: две слеги, крытые густо лапником. Судя по сухости луба на торцах слег, я провалялся здесь не день и не два, а может, неделю, больше. Вокруг земля была усыпана козьими шариками. У изголовья стояла деревянная миска. На донышке голубело молоко.

Ощущая себя здоровым, я подобрал гермомешок, спасжилет и спустился к реке.

Три выдры, кургузые как пингвины, одна за другой сиганули с дерева, нависшего над черным медленным бочагом.

Поверхность омута дышала охватами вспученностей, доносящихся от отраженных по спирали придонных потоков. Я долго смотрел на них, погружаясь созерцанием в зрение своего забытья…

Наконец, оглядевшись на пустой реке, я поднялся повыше над весенним урезом и стал нащупывать ход вдоль берега.

Вечером, следуя прерывистому запаху костра, я вышел к турлагерю. Он состоял из двух штормовых палаток, трех карабинов, приставленных друг к другу пирамидой, костра, над которым на вертеле поджаривалась гирлянда перепелов, и шестерых крепко пьяных мужчин.

Это оказались американские туристы. Ведомые инструктором из Иркутска, они уже месяц путешествуют по Забайкалью.

Инструктор — бурят Жора, веселый малый, обрадовался моему появлению. Пригласил к костру, попросил мне налить: виски, в кружку, всклянь. Я жахнул и, переведя дух, вкратце поведал, как облажался на пороге.

Американцы взбудоражились. Оказалось, мою лодку они обнаружили километрах в сорока ниже по течению. Уже шестой день они идут вдоль непроходимого берега, ломая ноги, в поисках хотя бы трупа.

Жора, вполуха выслушав мой рассказ о том, как я упустил лодку, как сушился, как догонял — не поверил. Помотал головой и глаза его блеснули в щелочках. Он так и сказал, хлопнув меня по плечу:

— Ну, братишка, долго же ты ходишь… — и, отсмеявшись, помрачнел, стукнул о зубы край кружки.

XIIа

Так что тайга надолго отбила у меня охоту к походам.

Однако, пережитое в них — не шло ни в какое сравнение с цивильной жизнью. Страсть, которую мне довелось испытать в путешествиях, — привила меня, как сокола охота. Я это помнил всем телом, и тосковал в неволе. Но в то же время подспудно чуял, что надо крепиться, надо сдюжить, что разгадку следует подпустить еще ближе…

Вскоре моя московская жизнь неожиданно вскипела, закончилась учеба, началась работа, взорвались сильные чувства и проч. Однако, сколь глубоко не поглощали меня продукты сгорания личностной жизнедеятельности, где-то на самом краю сознания все же мерцал маячок освобождения.

Но вот, спустя четыре года, такое — своего рода отложенное существование подвело меня к опасной развязке.

И тут маячок погас.

Благодаря чему, когда приперло, я не усмотрел никакого выхода, кроме. Конечно, сейчас я вспоминаю об этом, будучи совсем не в силах представить себя вновь в том стоянии. Теперь дряблость сердечной мышцы попросту избавила бы меня от этой передряги. Но в те времена мой «мотор» еще был вполне «пламенным» и вырисовывал на медосмотрах отменную кардиограмму. Однако, в тот момент единственный раз в моей жизни испытываемая боль достигла такого предела, когда утишить ее могло только устранение самого субъекта испытания.

И я уехал в Крым. Наобум. Нет, это не было побегом — маячок давно уже затянулся небытием, и я совсем о нем не помнил. Отъезд мой был простым следствием необходимости исчезнуть. Так смертельно больные животные умирать уходят далеко от жилья, из гигиенических соображений.

Бессознательно я выбрал Крым. И вовсе не потому, что никогда в нем раньше не был. Просто ноги сами привели меня на Курский вокзал, поставили в очередь в билетную кассу. Я мог уехать куда угодно — в Анапу, Донецк, Баку, Тихорецк, Ставрополь, Минводы. Но тут появился этот дядька…

Да, это только сейчас, спустя две жизни, мои поездки в Крым слились в один кристально-сложный — многогранный шар, повисший над землей подобно летающему острову. Причем конец веревочной лестницы, ведущей на него — как ключ, всегда при мне, в кармане. Сейчас эта лестница — мое довольствие и средство утоления; мне становится спокойнее, когда я нащупываю в кармане ее начало. А тогда я поступил по правилу — чем абсурднее, тем лучше.

Да, так я и отправился впервые в Крым — нечаянно.

А если подробней, то вышло, что исход моей юности совпал с жестоким любовным припадком. Дело было весной. Вообще, у меня имелось верное средство борьбы с любою душевной горячкой. Я ее выхаживал, в прямом смысле. Я вымерял ее шагами по Москве. Случалось, требовалось три дня беспрестанной ходьбы, чтобы усмирить, намотать клубок бешенных мыслей на катушку безучастного пространства. Маршрут мой был дик и необуздан, я тасовал пешим ходом Воробьевы горы и ст. «Новодачная», Матвеевский лес и дебри Ботанического сада, Сокольники и Битцу, Архангельское и Измайлово, берега Сетуни и заставы Южного порта — я ходил как заведенный сутки напролет, лишь несколько часов до рассвета пережидая на Аэровокзале. Там я выпивал в буфете стакан какао, мизинцем сдвинув пенку, морщинистую, как старческое веко, закрывал глаза и, соскальзывая с лавки в полудрему, видел одну и ту же грезу. Как меня несет чья-то меховая спина — то ли собаки, то ли волка, — несет через неистовый поток, проходящий по границе дня и ночи, по меже неясного прошлого и нежеланного будущего. Шерсть зверя вонючая, жаркая. Он несет меня мощно, яростно, упорно, взметывая из бурунов лапы, сильнее прижимая уши, вытягивая выше шею. И я упадаю и верчусь вместе с ним, распластавшись, вцепившись в скользкую мокрую шерсть необъятного загривка, и никак нам — мне и волку не переплыть поток…

Но вот я просыпался и вновь устремлялся в теперь розовеющую Москву. Мне нравился утренний город, особенно летом. Запах влажной пыли на облитой, выметенной панели. Поливальные машины с обочин правили вверх свои раскидистые струи. Я входил под их веерные радуги. И растерев с силой мокрое лицо, отправлялся дальше — мимо подметаемых дворниками скверов, мимо опорожненных урн, шарахаясь от бегунов, выпрыгивающих, как убийцы, длинными шагами из-за скамеек, мимо газетных киосков, где шла приемка новых номеров. Мне нравился густой влажный запах свежей печати, и я останавливался подсмотреть, как киоскер, отрешенно шевеля губами, с цирковой ловкостью орудуя в лоснящихся от типографской краски напальчниках, пересчитывает толстенные пачки газет, на весу бегущие вразлет, как баян, растянутый в мажоре…

Но той весной, никакая ходьба не помогала. Тогда со мной стрясся худший из раскладов, определяемых маячащей изменой. Я умирал от страсти, как муха на клейкой полоске сладкого яда. Как ополовиненный шрапнелью пехотинец, я подыхал от боли, шаря в пустом паху, — и некому было меня прикончить.

Бродя по городу, я каждый день сосредоточивался на том, что вечером ей позвоню. Но день за днем откладывал. И вот я позвонил. И тогда она сказала э т о. Содрогаясь от рыданий, я кинулся в метро и выскочил в Сокольниках. Я позвонил еще раз и заклял ее спуститься вниз, на два слова. Когда подошел к дому, она стояла у подъезда. Не одна. Встал на колени. Она была непреклонна. Тогда я бросился на соперника.

После всю ночь наворачивал круги по пустеющему Садовому кольцу, потом шел через город. Я не понимал, что со мной. Я казался себе настолько огромным, настолько взошла во мне душа, что я не знал, куда себя деть, как утешить, как смирить, как умалить, как уничтожить. Я готов был отрезать и швырять куски себя в небо.

Сейчас я думаю, что, должно быть, примерно так же — с той же потрясенностью, ощущал себя пророк после слов Бога.

О, как мне был тесен город. Вселенная сжалась до размеров горошины. Она лишь драгоценно блистала в короне моего горя. Я ничего не соображал, высшая — и в то же время самая низменная одержимость подмяла меня под себя — и пронизала соподчиненностью, как горный поток щепку. Мной овладела тогда всепоглощающая сокрушенность половым влечением, некая тягчайшая, болезненная избыточность души, получившая могучее продолжение в теле, мощное и пагубное настолько, что легко могло раздавить меня, как гора — родившую ее мышь.

Ценою жизни я готов был уничтожить эту боль.

Вечером следующего дня ноги сами привели меня на Курский. И тут появился этот дядька с портфелем, садовник. Отчего-то я его запомнил. Видимо, он развлек своим обликом мою сосредоточенность. Потерявшись в огромном пальто с каракулевым воротником, он нес на носу роговые сильные очки, едва за ними поспевая — такова была его манера шага, надставленная утиным носом и оттопыренной нижней губой. Смотрящий обогнавшими его глазами, выкаченными линзами наружу, обутый в пару каких-то канапе, на резких поворотах он придерживал портфель мизинцем с большим перстнем из белого металла. По всему видно — командировочный мелкий управленец, он ходил вдоль очереди и, мигая, шептал в сторону:

— На Симферополь, купейный, нижняя полочка, на семь двадцать… На Симферополь, нижняя полочка, купейный.

До отправления оставалось сорок минут, билеты тогда еще были неименные, я слышал в очереди, что граница с Украиной уже есть, но вроде бы «форму погранцам еще только пошили», — и вот эта нетребовательная безымянность меня и подкупила.

Я тронул его за плечо:

— Симферополь — это в Крыму?

— Ну, как можно? Столица!

— Почем?

— Своя цена. Семь сотен.

Расплачиваясь, я прикинул: на обратный билет денег уже нет.

— Как вас зовут, молодой человек? — довольный сделкой, он посмотрел на меня с надеждой.

— А вас?

— Май Петрович, младший научный сотрудник Никитского ботанического сада, — обрадовался он.

— Поздравляю, — я отвел от пожатия руку и, повернувшись, направился к путевому тоннелю.

Поезд тронулся незаметно, перрон отплыл из-под ног. Я хотел шагнуть наружу, сделать три быстрых шага, погасить скорость и не оглядываясь отвернуть в сторону, к выходу в город, — как вдруг проводник оттеснил меня в тамбур, закрывая дверь.

Вагон был полупустой. Проводив огни Москвы в неизвестность, я кинулся на верхнюю полку.

Каждая моя мышца была напряжена от многодневной бессонницы и возбуждения. Я попробовал глубже дышать, и погодя удалось забыться. Однако, в вагоне топили как в бане — и сон от духоты оказался морочным, неглубоким. Он состоял из разболтанного стука колес и мертвой тишины стоянок.

На рассвете меня растолкали таможенники. Их интересовал мой багаж. Точнее его отсутствие. В начале апреля, студент, москвич, без турснаряги?

Очевидно, подозревая во мне финансового курьера, они забрали паспорт и вывели меня в тамбур. Я подумал — и насторожился, вспомнив о ракетнице и патронах, оставленных в куртке, которую, свернув, подложил под подушку.

Таможенники наседали — терпимо, но впритык.

Тогда я сказал, что в Ялте у меня умерла невеста.

Испугавшись, они отстали.

XIV

Поезд в Симферополь пришел поздно вечером. Я хотел ехать непременно к морю, в Ялту. Мое невежество отождествляло этот город со всем Крымом. На вокзальной площади выяснилось, что в Ялту идет почему-то троллейбус. Я едва успел на последний рейс.

Припоминая карту, я поверил не сразу, что на троллейбусе можно преодолеть 70 км горной дороги. Мое представление рабски привязывало этот вид транспорта исключительно к городскому ландшафту, ограниченному Садовым кольцом, плюс-минус Пресня или площадь Победы.

Вскоре оказалось, что Ялта вовсе не пригород Симферополя: начался затяжной петлистый подъем, и горы темноты выросли в окнах.

Троллейбус остановился у поста ГАИ. Я прочитал на бетонном козырьке остановки: «Перевальное». Здесь уже лежал на обочине снег. Сонные милиционеры прошлись по салону и вышли в задние двери. Поговорив с водителем, гаишники отвели шлагбаум. На нем я заметил табличку: запрет движения при наледи на дороге отплыл в темноту. Под полом взвыл двигатель.

«Куда я еду? — наконец содрогнулся я. На троллейбусе, через горы, в снега?..»

У виска текло и дрожало черное холодное стекло. Я вслушивался в себя. Так крона поваленного дерева прислушивается к комлю, где уже остановился ток жизни.

Впереди дыбилась, накатывала, извивалась, слетала вниз дорога. Свет фар то обрывался над уступом, то зарывался в лесистый склон. Узость обзора новой невиданной местности вынуждала глаз достраивать темноту — контурами, плоскостями, раскрывать неведомые лекала.

Фары иногда выхватывали застигнутые врасплох деревья, чьи лица можно было на мгновение увидеть в пересечениях ветвей. Искаженные неожиданностью, они рассыпались в сплетениях.

Распухшая кисть, разбитая о скулу того, кто был сейчас с нею, сильно ныла. Я приложил ее к стеклу.

Скоро из-за поворота далеко внизу высыпал и задрожал рой огней. Мне хотелось поскорей уже расстаться с горным троллейбусом, и я удивился, что объявленная водителем Алушта — это все еще не окраина Ялты.

Как ни вглядывался, я не мог ни разглядеть, ни учуять присутствие моря. За Алуштой водитель стал оглашать остановки с будоражащими названиями. Из них можно было составить топонимику произведений А.Грина: Лазурное, Кастель, мыс Плака, Малый Маяк, Партенит, Артек…

И тут я поднял голову. Как в послесмертие, я въезжал в наделы «Военной тайны» и наименованного рая моего пионерского детства.

Погруженное в потемки, воображение было взвинчено чуткостью как осязание слепого. Далее последовали Гурзуф, Монтодор, Никита, Массандра… И когда представление ландшафта, основанное на звуке названий, достигло инерции почти цветового зрения, — водитель буркнул: «Конечная. Не забываем вещи», — и швырнул микрофон на торпеду.

XV

Впоследствии первое мое впечатление об этом городе долго сопротивлялось той развязной курортной обыденности, которой он оказался полон знойными летними днями. Тогда — той апрельской ночью, у моря, на краю расколовшейся льдины империи, Ялта привиделась мне сумрачным загадочным городом. Он выглядел так же таинственно и сурово, как декорации романтической трагедии.

Однажды мне довелось провести ночь во вспомогательном машинно-декорационном цеху Большого Театра, служившем как бы корабельным кладбищем списанных спектаклей. Цеховой сторож — мой институтский, отчисленный приятель — угощал меня узбекской мадерой «Сахра». Мы сидели на эшафоте из оперы «Мария Стюарт». Последний раз королева всходила на него в 1938 году. Рядом торчали очень искусные развалины ветряной мельницы. Мы играли в шахматы. Я опирался на древко фанерной алебарды, зажатой между колен. Бутылка стояла на плахе. Все высоченное темное пространство вокруг было заставлено, завешано, загромождено чужим драматическим воображением. Вдалеке справа располагался квартал двустенных домов, с черепичными крышами и проволочными винтовыми лестницами, с щитовой мостовой вокруг, с чередой балкончиков, заставленных вазонами, увитых тряпичным выцветшим плющом. Слева обложными плоскостями — в темные решетчатые выси колосников уходили гигантские холсты. Диковинный пучеглазый петух, потрясая гребнем, распустив красно-зелено перья, раскрыв гневный клюв, не то набрасывался на золотое лучистое яйцо, не то пел ему гимн. За ним следовал темно-синий холст, меланхолически увлекавший взгляд — луной, горой и раскинувшимся морем, с клинком световой дорожки. Прямо по курсу раскрывался во весь фронт, как «Явление Христа» в Третьяковке, холст — с полем, холмом, грудой камней около одинокого дерева — и удаляющейся за лазурный плавный горизонт извилистой тропинкой. Сидя на эшафоте и передвигая на доске фигуры, я старался не оглядываться. Сзади простиралось песочное полотно с ансамблем египетских пирамид подле гигантского изваяния собаки, сидящей наподобие сфинкса. Чуть правее виднелся холмик с невысоким «Т»-образным крестом, с перекладин которого свисали веревки. Их лохматые, джутовые косички были намотаны ровно вкось, как швартовые концы на тумбе причала. Дальше проступали в сумраке колонны Парфенона, размером не превосходящего сарай. Отрывистое неровное освещение скрадывало сделанность этих пространств. Тут и там слышалось шебуршание мышей, устраивавших царапучие бега, сыпучие прыжки. Иногда неведомый сквозняк приводил в шевеление холсты, или бессонный напарник моего сторожа, с воздушным ружьем на плече, проходил наискосок по полю с деревом и камнями — и, вздрогнув, я спешил глотнуть мадеры.

Там, в декорационном цеху, я мрачно чувствовал себя незваным гостем в наделах постороннего воображения. Так же я ощутил себя той ночью в темной Ялте. Город был похож на сумеречный, нежилой холст диорамы. Извлеченный из чердачных запасников — из недр стратосферы, вместе с пришпиленными раскладушками строений, он безжизненно свисал над штормящим морем, поглотившим всю землю…

Вне пределов автовокзала царила темень. Пассажиры, выйдя из троллейбуса, один за другим пропали в ней. Спохватившись, я едва успел настичь хромую старуху. Выслушав, она ткнула рукой в темноту, и пропала.

Было начало одиннадцатого, но в домах уже почти не было зажженных окон. На ощупь я двинулся к морю. Мне важно было поскорей осознать его близость. Море всегда для меня было опорой, домом. Вдоль него не заблудиться. Рядом с ним Бог ближе. Так мне казалось.

Спустившись к набережной, непредсказуемо открывшейся из-за домов, я был взволнован: наконец я услышал тонкий запах Черного моря. Родной запах Каспия — пронзительный, развязный, его было слышно чуть не за километр. Этот километр я всегда преодолевал, задыхаясь от восторга. Но вот Черное море подпускало почти вплотную, пахло вкрадчиво, в темноте его запах как бы подманивал в пучину.

На набережной у скамеек располагались группы подростков. Меня вдруг окликнули, приняв за своего. Я кивнул темноте.

Видеть море я не мог. Я его слышал. Справа на краю грохочущей бездны мигал маяк. Сразу за парапетом стояла стена мглы. В ней рыскали, вспыхивали серые кони, иные наскакивали, разлетались, — и водяная пыль летела в лицо. Мертвая безветренная зыбь — в совершенном воздушном покое обрушивала на мол свои шеренги.

Справа возникла фигура.

— Ты чей? — человек покачнулся.

Я подождал, когда он придвинется.

— Что значит «чей»?

— Ну, откуда ты. С Ливадии, с Горки, с Пушки. Я вот сам — с Дарсана, — подсказал человек.

Я едва различал лицо, но было очевидно, что парень пьян и возбужден.

— Приезжий, — не стал я врать.

— Ну, короче. Дай мне денег, — обрадовался он.

Я ссыпал ему в ладонь мелочь.

Не задумываясь, парень звякнул ее оземь и топнул ногой.

— Ты за кого меня держишь?! Ты на мороженое дал?! Дай мне тыщу, две, вот так, — он качнулся весь, двинув широко рукой. — Не ссы, земля круглая, ты тоже меня встретишь — поквитаемся, — он откачнулся обратно.

Всего в кармане было четыре тысячи. Уже вся эта сумма ни на что не годилась. Я легко мог расстаться с половиной. Но что-то на меня нашло. Я оттолкнул его. И поразился. Парень оказался неправдоподобно легким. Как фанерный щит. Он упал далеко, и я не видел, как он поднялся. Зарычал. Я занес кулак. Но он не приближался. И вдруг засвистел.

Заполошный свист поглотился шумом моря, потому что я отступил в темноту и, стараясь не переходить на бег, вдвинулся в прибрежный парк. Недолго пропетляв, я решил заночевать на скамейке.

Устроился поудобнее. И даже удалось забыться. Точно помню, звучно снилось море. Антрацитовые горы, ломясь за валом вал, на излете вспыхивали и взметались творожным строем кривляющихся духов.

Очнулся я от стука собственных зубов. Я дрожал весь, целиком, каждой мышцей, каждым суставом. Хотя дождя не было, одежда насквозь была мокрой. Я ничего не видел, даже собственной руки. Встав, почувствовал, как плотное влажное дыхание приникло к моему лицу и опустилось на грудь. И тогда я понял: туман.

Двинулся наобум вверх, в город, стремясь согреться ходьбой.

Вскоре наткнулся на парадное, у которого висела табличка с чашей, обвитой змеей, и курсивом: «Дежурная аптека». Сама аптека была заперта. В подъезде над прилавком за матовым, как в неотложке, окошком виднелся свет. Я постучал. Никто не открыл. Я постучал еще, подчиняясь ритму дрожи. Постояв, поднялся вверх на два пролета и сел, подперев стену.

Колотун не унимался. Кто-то вошел в подъезд. Раздался звонок. Открылось внизу окошко. Трапеция света скользнула по стене. Окошко захлопнулось. Человек стал подниматься. Я сжался, втянул голову. Шаги остановились. Не поднимая головы, я пробормотал: «Извините». Шаги спохватились скороговоркой и, миновав воздушным движением юбки, устремились вверх.

Я смертельно хотел в тепло, отдаться сну.

Не в силах справиться с дрожью, решил просто ходить.

Тем временем облачность поредела — и взошедшая за ней луна слабо проявила город. Поднимаясь все время вверх, скоро потерял нить возврата. Город был пуст. Лишь однажды встретил прохожего. Он открыто, напористо шел навстречу, но вдруг переметнулся на противоположную сторону и перешел на бег.

Я никак не мог согреться. В стеклах домов мутно блестел мрак. Решил спуститься обратно к морю и стал понемногу распутывать улочки, заставленные невысокими домами. В их обширных палисадах разглядел остролистые веера пальм.

Я плыл в потемках и, пытаясь согреться, колесом размахивал руками. Вокруг вырастали, разворачивались, проистекали причудливые силуэты домов. Увенчанные и обставленные башенками, мансардами, балконами, мезонинами, колоннадами, верандами, портиками и арочными галереями, они пропускали через себя рукава лунного сумрака. Слабое тепло шло от согретых за день тротуаров, камней, от кладки подпорных стен, от земли под кипарисами, от мягкой пальцам пыли, в которую я блаженно вжался ничком, чтобы согреться. Поднявшись, отряхнулся и стал соображать о маршруте. Впереди дрожала, неполно мигая неоном, дребезжа низко, как майский жук, вертикальная надпись: «ГОСТ ОР А ДА».

Вдруг внезапный свет, пролил под ноги тень. Она скользнула дальше вверх по переулку и преломила голову о белое, словно бы взмывшее наискосок, двухэтажное здание. Я оглянулся и обмер. Низкая, набухшая под линзой атмосферы, розовая, вся в мимических морщинках, луна выпуталась из сизых косм и озарила внизу чудовищную картину шторма. В полном безмолвии чернильные холмы, графитовые потоки и лавины блеска ходили грозно, взмывали, разливались и вздымались, будто черный шелк, покрывший поле рукопашной битвы великанов.

Содрогнувшись, я услыхал совсем рядом дробный скрежет. Выглянув из-за ограды, увидал, как из распахнутого в первом этаже окна показался человек. Оглядевшись, он спрыгнул в садик, снял с подоконника коробку (тут я лег под парапет ограды и влился по глаза в камень), прикрыл за собой окно, перенес коробку в автомобиль, завелся и, не включая фар, плавно, не газуя, скрылся из виду.

Дальше я мешкал не более мгновенья. Бормоча: «Двадцать пять, шестьдесят четыре, Константин, Мария, Федор», я затворил за собой калитку и взлетел на подоконник. Закрыл окно, задернул штору, пошарил по комнате, нащупал диван, натянул на себя с пола ковер — и мгновенно мое тело растворилось в сне.

Спал я долго, надсадно, затяжными бесконечными прыжками, просыпаясь только у самой земли, вдруг прекращавшей скользящее парение и грубо набегавшей близкой поглощающей стеной. Точно так же я пил воду из Ахтубы, когда, сдыхая от теплового удара, вышел степью к реке. Да, я спал как пил тогда — не поднимая головы, отрывался для вдоха и снова пил, сносимый теченьем, мордой вниз, пил до захлеба — и после срыгивал воду с теплым вкусом нутра, и снова жадно пил… И вот я поднимаю голову — и внезапно большое движение воздуха, — да, сперва я услышал звук, высокое движение, свист и шорох перьев: белоголовый орлан, застив взгляд по нисходящей, спланировал к реке, тяжело коснулся, задумчиво, как перо в чернильницу, погрузил плюсну в речную воду и, с подмахом оторвавшись, порожняком ушел за тот берег, за сбитые ограды левады, сарай, обрушенный коровник…

Дважды я просыпался днем, и один раз следующей ночью. Комната, с полукруглым окном, письменным столом, белым камином в углу, из его решетки торчал крюкастый зонт, сверху желто разлетался сельский пейзаж, по стенам шли книжные шкафы, помимо книг, уставленные всякой всячиной: фотографиями, часами, барометром, картой мира с линиями неведомых морских путешествий, футлярами с бабочками, рогатыми жуками, — покачиваясь бархатистыми крыльями махаона, комната мутно несла меня через забытье, и не в силах продрать глаза, я снова отключался. Сквозь сон я слышал отдаленные женские голоса. Они что-то обстоятельно обсуждали. Один раз я проснулся от того, что кто-то взял меня за руку. Я приоткрыл глаза. Сутулый изможденный человек в коричневом сюртуке, в пенсне, с бородкой, сидя на краю дивана, сжав мне кисть до боли, отрешенно считал мой пульс. Пенсне у его было самодельное, топорно скрученное из медной проволоки, без стекол. Отчего-то этот реквизит меня успокоил и, пробормотав: «Двадцать пять, шестьдесят четыре, Константин, Мария, Федор», — я потянул локоть на себя… Наконец, доктор отнял руку и приложил мне два ледяных пальца сначала к губам, потом ко лбу. И я снова заснул.

Ночью проснулся от того, что зажегся свет. Сквозь глазную резь я увидел, что за столом сижу я сам, докторский сюртук наброшен мне на плечи, пенсне заложено в нагрудный кармашек. Я что-то быстро пишу, изредка взглядывая сквозь отвал дивана. Встал, зашел со спины и, прежде чем ударить наотмашь, глянул на лист бумаги. Он был пуст.

Лампа слетела со стола и, сдерживаемая шнуром, шваркнула полукружьем осколки абажура. Ложась, поставил стоймя потухший останок и, прежде чем снова завернуться в ковер, тщательно отряс с ворса стекло.

Проснулся на рассвете. Необычайная легкость во всем теле никак не давала справиться с ковром, выбраться из-под него. Он опрокидывал могильной тяжестью. Меня шатало и, собирая на корточках осколки около дивана, затем расправляя ковер, я несколько раз садился на пол.

Вдруг увидел подле два каких-то опрокинутых столбика. Пригляделся. Цепь, обернутая бархатным чехлом соединяла их.

Из музея я выбрался, когда солнце, наконец перевалив, посеяло веером с горы и залило город.

Море блестело ромбом, открывшимся внизу, за спадом улицы. Сизый паром черной дужкой кормы тянул след через бухту. Болезненная легкость, несшая меня, вдруг качнулась, перемахнула через голову — и выбросила в море на корму парома, откуда, стоя на дрожащей под подошвами палубе, держась за поручень — я захлебнулся видом поворачивающегося амфитеатра — горы и города, перечеркнутого белыми зигзагами чаек, метавшихся над полосой остывающей вширь кильватерной пены.

Вскоре слабость обернулась острым голодом. Надо было как-то переждать позаранок — до открытия магазинов. Я двинулся вверх вдоль бетонного короба берегов быстрой мутной речки. Оглядываясь на вывески бакалеи, хлеба, молока, овощей и фруктов, я скоро вышел к каменистой мели. Продолговатый островок быстро несся над потоком. Внизу, подложив под голову руки, лежал человек. Вода заливала ботинки, шнурки вились в струях. Я посмотрел вверх и вдохнул чистое тихое небо. Страшно хотелось есть. Услышав храп, я тронул дальше и вдруг встал как вкопанный.

Невдалеке, у стройплощадки стояла свежевыкрашенная телефонная будка. Подобно декорации из кинофантастики, она белоснежно лоснилась на уклоне. На ее накрененной крыше лежала булка.

В Азербайджане, где я вырос, восточная традиция предписывала особенно бережно относиться к хлебу. Его нельзя было выбрасывать — все отходы должны были быть использованы. Помню, дома на нашей улице, подъезд за подъездом, обходили тучная старуха или худющий старик в сером вытянутом на горбе пиджаке, — они собирали в холщовые мешки салатовые от плесени корки. Если ты видел, что хлеб лежит на земле, ты должен был его поднять и утвердить на чем-то — на ветке дерева, на коробке светофорного реле, на уступе цокольного этажа. Частый сильный ветер сбрасывал сухие корки, обеспечивая богоугодной работой прохожих.

Булка была сдобная, с изюмом. И очень вкусная — хотя насквозь пахла олифой, несмотря на то, что я тщательно отщипнул пропитанную краской корочку.

Никогда с таким блаженством я не вкушал хлеб. Как умел — поблагодарил.

Обморочная слабость улетучилась. Покой обнял меня крылом.

Я обернулся к морю. Блеск горизонта выстроил взгляд.

Ее лицо стояло прозрачно в небе.

Глядя на море, я подумал: «Как согреется вода, тогда и заплыву. Буду плыть, пока силы не кончатся. Три, четыре, пять километров. Земля сначала будет колыхаться на волне у горизонта. Потом исчезнут горы».

Да, так я и утвердился в том, как именно убью себя.

XVI

Что дальше? Дальше я пустился во все тяжкие, на все лето до отказа.

В Ялте тогда я не задержался. Черт меня дернул — и вот я на симферопольской электричке, идущей через лиловую расцветающую степь, приезжаю в Евпаторию. Лишенный разума предвкушением ночевки на улицах этого плоского пятиэтажного городка, я вхожу в квартирное бюро у вокзала и интересуюсь суточными на комнаты. И тут, стукнув стеклянной дверью, повернувшейся драгоценно, дрогнувшей пластом солнечного утра, в бюро впархивает пылающая дама, осенней красоты необыкновенной, вся тонкая, порывистая, огненная, развевающаяся старомодной шанелью, газом и шелками. У нее в бюро дела, она взмахивает распечатанным конвертом, огромно мельком смотрит и разносится вокруг служительницы любезностями, скороговоркой меча ей посулы за поставку квартирантов.

Отчего-то вблизи нее я испытываю волну неведомого возбуждения, вроде легкого обморока — мутный воздух, отхлынув от головы, дает мне место, и я прислоняюсь к стене, подальше от конторского прилавка.

Она пахла так, как благоухал в моем детстве шифоньер, полный речного жемчуга, янтаря и платьев

— Да, — говорит строгая служительница, — непременно. — Ну, вот же, Наталья Николаевна, вот этот молодой человек интересуется комнатой.

Я мямлю, объясняя, что мне нужен ночлег всего-то на две ночи, да и денег у меня мало. Не слушая, она просит у меня паспорт, улыбаясь, взглядывает то на меня, то на фотку, прячет в сумочку, а взамен торжественно дает мне ключ от квартиры, подхватывает под руку и уводит в свое тусклое-тусклое царство.

Болтает она без умолку и дерзко кокетничает, и я раскрепощаюсь, поняв, что такова простая плоть ее речи; что, конечно, есть в ней распутство, что-то вечно млеющее, но то, что искупается очевидной сумасшедшинкой, благодатной разверстостью.

И вот она сидит передо мной на обшарпанной кухне, ломко вытянувшись тонким телом, склонив голову на руку, на столе синяя рюмка, зеленая ваза с дымчатыми стеблями ковыля, — и я вспоминаю — я вспоминаю некое несуществующее полотно, вот так нечаянно вдруг проплывающее мимо.

Юродивая задушевность и прямота. Оказывается, у нее растолстел муж, и она его бросила. — Ну, ты понимаешь! — скорбит, смахивая слезу, Наталья Николаевна. И вот сквозь рассказ появляются то и дело какие-то ее знакомые, друзья бывшего мужа и новые, то и дело захаживают они к ней, трезвоня в дверь и в память, с какими-то потайными целями, — и она уединяется с ними, и о чем-то они говорят, и о чем-то молчат. И она возвращается то расстроенная, то озабоченная, обсыпанная шелухой разговора, занятая мыслями, подавленной тоской по молодости, по материнству, — и глядит на тебя, будто видит впервые, но тут же собирается, вспомнив, и гостеприимно возвращается к беседе, но так, будто все уже, о чем говорили, забыла. И ты понимаешь, что она горячо испытывает тебя новым, другим, что ты больше не человек, а тень, вечный собеседник ее неутешного воображения.

И как она все мечтательно повторяла, расспрашивала, не слушая ответов: «Что ты, как ты? Хорошо ли учишься? Женат? Встретила другого? Ничего, будет хлеб — и будут птицы… Да!» — И вновь заводила косвенную речь о своих непознаваемых делах, где кто-то или умер, или попал под суд, то ли поменял квартиру, то ли упустил место на базаре… И вдруг спохватывалась, мечтательно возводя пронзительно синие глаза, под завитками рыжей, с нитками проседи, челки: «Представляешь, а ведь меня зовут как жену Пушкина! — Наталья Николаевна…»

Потом смертельно валит сон и накрахмаленное до хруста постельное белье в комнате, заставленной сплошь деревянными кроватями, по которым надо ступать и прыгать, чтобы добраться до нужной; в комнате опрятной, но тем не менее с клопами, от которых, проснувшись, пятнышки крови у подушки и чесотка на локте; прогулка по санаторной Евпатории, в кондитерской копеечные после московской дороговизны и пустоши безешки; и бутылка вина, которую я купил для того, чтобы завоевать расположение своей Н.Н., поскольку напоследок бесстрастно бросила: «Может, захочешь — и вина купишь…»

И как после, уже захмелевший, больше от вернувшегося в мягкость сердца несчастья, чем от вина, я потянулся к ней поцелуем. Остановила, спросив: «Сколько лет твоей матери?» И я соврал, и мой ответ ее оформил: «Иди спать», — отрезала.

И я бежал сквозь слезы. Бежал, скорей всего, чтобы увидеть море, чем от стыда или неудачи.

Море у Евпатории оказалось ровным и бледным.

Окрыленный побегом, я рванул обратно на Южный Берег.

Беспаспортный, через Симферополь приехал в Алушту и выступил в направлении Гурзуфа.

Однако, перво-наперво купил банку сливового компота и шерстяное одеяло. Рыба гниет с головы — цены в Крыму еще не отреагировали на инфляцию, и превосходное войлочное одеяло я купил за грошовую цену, какую в Москве давали за пачку «Честерфилда». И вот, в обнимку прикладываясь к компоту и обвернувшись одеялом, я пешим ходом устремился в Гурзуф.

Пробуждающаяся вокруг полуденная природа омывала покоем гибнущее сердце. После московской зимы нечаянная крымская весна казалась мне райским послесмертием, но облегчения не приносила. Справа вздымались горы, слева — после разлета дорожного серпантина, виноградников, заросших обрывов, рафинадных кубиков домов отдыха — разливалось в солнечном блеске море. Цветущее пламя, охватившее голые ветки миндаля и взмывающий строй иудиных деревьев — вдоволь жгло хрусталик. Жужелица долго-долго сонной танкеткой царапала на обочине бетон водостока. Пьяный богомол на обрезанной лозе валился в обморок каждые три долгих шага. Стрекоза, чья гофра опадала в тени и тут же эрегировала на солнце, когда сбегало облако, — вдруг взлетала сквозь мозг стеклянным восьмигранным мельком.

Спустившись в Гурзуф, я заночевал на лесистом склоне, у каменоломни. Выбрал место в укромной ложбине, заснул. Ночью пошел дождь. Вода подтекала под одеяло. Гул моря вздымался сквозь шум дождя. Наконец струйки со склона собрались в водомоину, которой оказалась моя ложбина, и меня смыло небольшим селем. Я едва не захлебнулся глиной. Отмывался утром в обжигающем море. Три дня сушил одеяло, ночуя в сарае пляжного инвентаря. Успокаиваясь, я гулял по Пушкинскому парку и сквозь деревья вглядывался, как под Аю-Дагом дышит море.

Дальше проездом миновал Ялту, где у автовокзала купил вина, живого карпа и три стакана семечек. Потом ехал автобусом до Фороса. По дороге карп неожиданно вспархивал в пакете и пищал. Ночевал в лесу, у костра. Кроме ракетницы и спичек, у меня была еще отвертка. Нелепая. Огромная как газовый ключ, с рукояткой из плексигласа. Не помню, как она у меня оказалась. Видимо, я прихватил ее в прихожей Н.Н. Оглушил отверткой и выпотрошил звонко лопнувшего карпа. Запах его внутренностей — запах озерной свежести — на мгновенье вернул меня в детство. Прежде чем запечь карпа на углях, подложив под него сырые веточки барбариса, я сказал вслух, нащупав верное:

— Эта рыба — я. Вот моя замена.

Бутылка хереса тогда залпом упокоила меня под звездным сочным небом.

Я начал оживать.

На Форосе я прибился к альпинистам, тренировавшимся на скале Парус. Не особенно расспрашивая, ребята неделю кормили меня, взимая лишь обязанности кашевара.

У них я научился азам вертикального восхождения.

Распрощавшись, скалолазы оставили мне разодранный тент, лопнувшую раму от «Ермака», моток шнура, нож с разбитой рукояткой, два карабина, горсть стрелянных крючьев и — главное — две половинки истерзанного каримата.

Дальше меня сразил упадок. Похолодало, затянул дождь. Я перебрался под самый Парус, в камни. Оставшись один, я затосковал в коконе из одеяла под протекавшим тентом и попробовал повеситься. Проблема была в низкорослости росших в округе деревьев. Я залез по скользким камням повыше, дотянулся и обвязал один из оставленных альпинистами страховочных крюков. Отмерил. Сделал петлю.

Серый каменный треугольник, кустарник вокруг, сверху тянется черно-желтая косичка шнура.

Двое суток я просидел под петлей. Дождь смешался со снегом.

Снег шел всю ночь. На рассвете воссияло солнце. Я залез на валун, срезал веревку. Собрался, спустился в поселок и уехал в Ялту. Последнее, что помню из дней того апреля. Яркое утро: пустая набережная, блещет чернильное, асфальтовое море, я трогаю влажные тяжкие листы магнолий, покрытые стеклянистым, стаявшим снегом. С листов, длинно сверкая, падают капли. Чайки качаются, раскатываются на бризе. Одна птица сидит на урне: клюнет — посмотрит, крикнет, клюнет — посмотрит, шаркнет, шагнет. Ободок снега на крышке урны. Снег на лавках, похожих на ослепшие пианино. Сонный дворник, обняв метлу, смотрит в море. Приоткрытая стеклянная дверь в кофейню. Гончий запах кофе.

XVII

Дальше меня вынесло на Восточный Берег. На ялтинской набережной я увидел обрывок афиши дельфинария Карадагской Биостанции.

На представление не успел. Навстречу мне промчались к автобусу школьники. На бегу они восхищенно кривлялись, изображая прыжки и хвостатые ужимки дельфинов.

Я бродил по усадьбе, вчитываясь в мемориальные доски, в таблички, установленные под диковинными многоствольными пиниями. Закат, озаривший базальтовое царство Карадага, перебравшись к югу по рваной когорте перистых облаков, осыпался теперь теплым пепельным ливнем над белым спокойным морем.

Ночевал на скамье в сквере перед дельфинарием. Долго не мог заснуть. Совсем рядом звонко переговаривались и плакали дельфины.

Звук резонировал под сводами пустого зала. Поглощаясь смыслом неведомого языка, я неотрывно слушал эти то крякающие, то хохочущие, то тоскующие, цокающие, свистящие, рыдающие переливы. И вот в глубине этот тайный безъязыкий смысл натолкнулся на ощущение чрезвычайно теплой, живой и животной моей середины, сердцевины имени. Сердцевины того последнего, что у меня оставалось, — и я испытал даже какое-то удобство — при виде того простого и ясного, что предстояло уничтожить.

Я многое готов был дать за то, чтобы уметь подать дельфинам голос.

На следующий день меня нашла работа. Продрав глаза и метнувшись к морю умыться, я столкнулся с сотрудницей биостанции. Ею оказалась внимательная пожилая женщина, сразу смекнувшая что к чему. В результате собеседования я был направлен на радиолокационную станцию. Она находилась в трех километрах, у подножия горы Святой, чья покатая лесистая вершина еще была повязана чалмой тающего тумана. Там, на станции, за забором, затянутом маскировочной сеткой и плетями плюща, я должен был снискать должность сторожа.

И я ее стяжал — у крепко выпившего человека. С дерзким выраженьем всей своей жилистой фигуры, сжав челюсти, сторож нетвердо стоял на расставленных ногах. Не отвечая на приветствие, он наматывал с бухты остатки алюминиевой проволоки — себе на пояс, пропуская ее в петли, вместо ремня. При этом тщательно поводил тазом, туда-сюда, способствуя перемотке. Наконец, обломав проволоку, взглянул на меня — и, мыча, выставил вверх большой палец. Я пожал плечами и объяснил, что имею к нему рекомендацию от Зинаиды Андреевны. Выслушав, человек сделал всеохватный жест — и выпал за калитку. Но тут же появился снова. Он вынул мне в руку связку ключей, дал расписаться в ведомости, скомкал ее в карман — и, быстро-быстро перебирая полусогнутыми ногами, пустился вниз по дороге.

Я остался один — наедине с небом, полуденным воздухом, скалами, горизонтом и морем.

Станция представляла собой несколько опустошенных построек. Здесь все было выкрашено в пятнистый защитный цвет, включая трансформаторную подстанцию и колоссальный цветок локатора, росший над самым обрывом. Ценность этого допотопного оборудования была загадкой. Во времена оны демонтаж оснастки сопровождался инвентарной описью, частью обнаруженной мной в распатроненном гроссбухе, прижившемся в нужнике. Судя по ее датировкам, станция была законсервирована в начале 70-х, еще до моего рождения. Вандалам здесь нечего было делать. Саму территорию вряд ли необходимо было стеречь от самозахвата. Вдобавок находилась она вдалеке как от моря, так и от туристических маршрутов, венчая неприметную грунтовую дорогу, шедшую к обрыву вдоль навала камней и языкастых осыпей. Однако, чувство подвоха полностью искупалось призрачным благополучием оседлости. То, что меня оставили на хозяйстве, повышало мой никчемный статус. Так бездомный нищий, разжившись на свалке оранжевой жилеткой, с рвением отдается роли дворника — и выполняет его функции добросовестней, чем настоящий.

Хотя деньги давно были на исходе, оплатой своего труда я не интересовался, поскольку работы за собой не ощущал. Я наслаждался весенним пейзажем предгорий и радовался, что существование получило толику обусловленности. Жил я в кунге — фургоне военного грузовика. Снятый с шасси, он стоял на стопках кирпичей. В нем был окаменевший топчан, удобный спине не более, чем вентиляционная решетка метрополитена, имелась малосильная электроплитка и утюг с оборванной вилкой. Были в кунге еще и сложные, утыканные тумблерами, приборы военной связи.

Ел я один раз в день, вечером. Днем курил папиросы «Ялта», початые желто-синие коробки которых были разбросаны по углам кунга. Свет вечером никогда не включал. За водой раз в три дня ходил в санаторий «Крымское приморье». На ужин, спеша успеть до захода солнца, либо варил рис, либо жарил лепешки из муки, воды, лукового крошева и соли — на вкуснейшем подсолнечном масле. Им я разжился на поселковом базаре. (Еще у меня было лакомство: хлеб, посыпанный солью, перцем и луком, все это я кропил тем елеем. Лепешки тоже были вполне божественными — для рассыпчатости я добавлял в них забродивший хлебный настой.) В последствие примерно такой же рацион будет питать меня все лето.

В конце ужина пил крепкий сладкий чай. После чего, разложив половинки каримата, укладывался навзничь на краю обрыва и, пеленаясь слабыми вскриками пробуждающихся цикад и хором прямокрылых, опрокидывался в кружащееся навстречу звездное небо. Случалось, зеленый метеор, фыркнув, озарял долго тающим головастиком сетчатку.

Однако, первые ночи на станции я сильно нервничал. Я представлял себе старых хозяев, вдруг вернувшихся на место. Это был протрезвевший сторож и его странный спутник: человек в черной длинной рубахе, с бородой и гладким белым шаром вместо лица. Они долго выбивали ногами дверь кунга. Затем спутник сторожа превращался в серого злобного пони, который, гоготнув, хватал зубами меня за большой палец ноги и вышвыривал наружу. В конце моего бессонного кошмара, прихрамывая, я потихоньку шел обратно в поселок — и вдруг проваливался, протяжно летел, задыхаясь от встречного потока, кусая стебель тугого воздуха — и врезался в воду, из звездной глубины которой — сплоченной и упругой — никак не мог всплыть на поверхность.

Успокоился я только, когда такой страшной ночью неожиданно вспомнил одну историю. В детстве я обожал слушать истории друга моего отца — легендарного М.З. Не смотря на абсурдность, они почему-то мной твердо увязывались с какими-то сверхсильными реперными клиньями, которыми вот-вот должна была раскрыться вся моя будущая жизнь. Так вот, в 62-м году М.З. довелось служить под Херсоном, как сейчас я уже понимал, именно на такой радиолокационной точке. Локатор стоял в степи, окруженный двойной полосой отчуждения. Ни в самоволку, ни в увольнительное ходить было некуда. Вокруг — степь да небо. Локатор вращался, ощупывая лучом стратосферу. Он был настроен на обнаружение высотных самолетов-разведчиков. Солдаты были убеждены, что домой вернутся импотентами. Настроение на точке царило бедовое. Однажды за ограждение залетела неповоротливая дрофа. Ее выпутали из колючей проволоки, свернули голову и ощипали. Невдалеке от локатора вбили в землю кол. Насадили на него тушку и направили параболоид. Через десять минут солдаты разрывали на части дымящееся распаренное мясо.

Моя жизнь на станции протекала безвестно. Дальше поселка я не бывал, хотя была охота съездить в Коктебель, подняться на Карадаг, на который, казалось, рукой подать. Никто меня не беспокоил, гостей не случалось. Только однажды заблудившиеся велотуристы, вежливо пошумев у калитки, спросили дорогу на Козы.

Кругом склоны цвели мелкими цветами, камнеломками, дикими тюльпанами, маками. Аромат лимонного тимьяна, вдруг окрасив движение воздуха, уносил сознание в иные наделы солнца. Частенько я был занят, от нечего делать срисовывая цветы в тетрадку, выдранную из гроссбуха. Подолгу не мог оторваться от этого занятия. Прошлым июнем мы с Настей исходили юго-восток Калужской области, собирая на приокских лугах рисованный гербарий, — таково было одно из летних заданий на ее факультете. Я не умел рисовать, но стремясь ей помочь, стал учиться. И вот сейчас, как тогда, сидя по-турецки перед цветком, обложенным крестом чистых листов, для фона, — с остановившимся сердцем, я взглядывал в сторону, пронзительно видя ее сосредоточенный профиль, обнаженную прямую спину, полуоборот талии, грудь, поднятый локоть, пядь с зажатым карандашом, откидывающую назад волосы, нависшие над альбомом.

Рисовал я также Карадаг, окрестные холмы, обрывы, море. Пейзаж мне давался гораздо сложнее, чем цветы. Сама проблема контурной свертки многих планов панорамного пространства — в ранг листа занимала меня чрезвычайно. С каждой попыткой мне все казалось, что ландшафт вокруг дышит — живет и волнуется, размещаясь непосредственно поверх складок мозговых напряжений, получаемых от впечатленности зренья.

Однако, большую часть времени я проводил, сидя на обрыве. Как заколдованный, смотрел в распростертое закругляющееся по краям море. Следил за эволюцией карты бриза — летучих морщинистых пятен, мучительно подвижных как фигуры моих снов, которыми то оживала, то гасла поверхность моря. И смотрел за горизонт. Я словно бы полностью поглощался далью, обживая парящей ощупью неведомое, насквозь солнечное пространство. Однажды я вдруг обмер от страха. Там, за горизонтом зрения, происходило нечто ужасное: высоченная волна прозрачной горой накатывала на полуостров. В ней как во вскипающем стекле я видел унесенные, вздымающиеся верчением постройки, деревья, людей, птиц, вместе с ураганным, сжатым воздухом захваченных пенным гребнем. Я едва смог оторваться от видения — и опрокинулся навзничь, хватаясь за грудь ледяными руками.

На обрыве я встречал и провожал по всей длительности курса случавшиеся мимо корабли: танкеры, сухогрузы, каботаж и яхты. Один раз в море появились два сейнера. Судна полдня параллельными курсами колесили в окрестных водах. За ними неустанно двигалась стая дельфинов. Они ритмично выныривали, кортежем выстраивая упряжку многоточья. На следующий день на рынке я за копейки разжился малосольной хамсой, не доставшейся дельфинам.

Предшественника своего я часто видел в поселке. Он то слонялся в окрестностях рынка, там и тут подсобляя на разгрузке товара, то сам продавал какую-то снедь, но чаще день напролет удил бесполезных зеленух на пирсе перед пансионатом. Встретив впервые, я нашел его трезвым — и тем объяснил себе то обстоятельство, что он не сразу меня узнал. Наконец, надменность в его лице дрогнула оскоминой понимания. Я доложил, что все на станции в порядке. Он сухо кивнул и отвернулся. Отныне, чтобы не тревожить его воображение, я с ним не раскланивался.

Тем не менее, вскоре я безотчетно обеспокоился не столько манерами бывшего сторожа, сколько своим положением самозванца. Я разыскал на биостанции Зинаиду Андреевну. Она только что рассталась с экскурсионной группой, которую водила Тропой Здоровья по заповеднику. Перво-наперво я выразил Зинаиде Андреевне свою благодарность. В ответ она мне подмигнула, и тут я услышал такое:

— Бога благодари, дурачок, — и вошла равнодушно в экскурсионную контору.

Тем же вечером я завернул свои вещи в одеяло, приторочил его к раме с рюкзачными лямками и забрался ночевать в чашу локатора. Ночь была безлунная. Море едва угадывалось по прерывистым световым дорожкам, пущенным от наиболее ярких звезд. Я достал и зарядил ракетницу.

Очнулся от шопота. Кто-то возился у кунга. Потом ударил ногой в дверь, прокашлялся.

— Слышь, парень. Ты только не того. Ты сиди тихо.

Стукнула калитка. Я подсветил часы, снял с предохранителя ракетницу и замер.

Спустя безвестность — свет фар запрыгал по склону, описал дугу — и от тарана стрелы ворота рухнули под колеса автокрана. Развернувшись, самоходка дала место еще одной машине.

Орудовали трое. Один в будке автокрана, пронизанной лучами фар, заламывал туда-сюда пучок рычагов. Остальные суетились под стрелой, покрикивая «майна-вира». Крыша трансформаторной подстанции была составлена прямо на кунг. Фургон со скрежетом просел и слетел со сваек. В два приема трансформатор был загружен в грузовик. Кража двух тонн чистогана — двух тонн отменной, как на монетном дворе, трансформаторной меди заняла двенадцать минут.

В полдень я сидел в кабинете младшего следователя прокуратуры г. Феодосия. Передо мной лежала мятая ведомость материальной ответственности, на которой я признавал свою подпись.

Дача показаний взяла не больше часа. Пришлось писать объяснительную об утере паспорта. Мои данные проверили по телефону, связавшись с паспортным столом в Москве. Следователь, почти не взглядывая мне в лицо, разговаривал со сдержанной ласковостью. В конце фразы он поджимал губы. Принимая подписанный листок, вдруг прошептал:

— А теперь — рюкзак, вокзал, Москва. Ты понял? Хоть в собачьем ящике, хоть самокатом. Еще раз увижу — посажу.

XVII

И я провалился — не так далеко, как желал следователь, но глубоко и высоко настолько, что вряд ли по плечу физическим телам. До Москвы мне не было ни сил, ни ходу, — и тем я оправдался про себя, что вышел из маршрутки в Щебетовке, и за поселком, провожаемый лаем собак, резко взял в гору.

Перевалив через восточный водораздел горного массива Эчки-Даг, я вышел на дорогу, древнюю настолько, что в иных местах обочины подымались мне до глаз. Как позже объяснит Черный Полковник, ныне разрушенная оврагами, дорога эта вела из Отуз в Козы. Начиная с VIII в. — и до середины XIX в., до тех пор, пока не проложили почтовую дорогу, совпадающую с современным шоссе, ею пользовались хазары, протоболгары, османы, греки, генуэзцы и венецианцы, а также Сумароков и Грибоедов. Извилистый наклонный желоб ее был полон света. Солнечные лучи пронизывали густой свод, сплоченный из крон дубков и вязов. Спустя час я миновал родник — и передо мной раскрылось обширное плато, получившее у туристов прозвание Сковородка.

Скрупулезность всеохватного обзора, отворявшегося с каждой точки этой яйлы, поражала. Видна была каждая тропинка, каждый излом обрыва, каждая складка, скат, упад, лощина, каждый куст, каждое дерево давалось глазу в неправдоподобной отдельности, — сама толща воздуха над плато действовала как сложный оптический строй, не сужая обзора, принимающий в себя наблюдателя. Пронзительная, будто бы просеянная дымчатая прозрачность пронизывала сферу света над этим древним покатым пастбищем, разместившемся в крылатых объятиях синклинали Эчки-Дага, похожего на трехглавого ожиревшего фазана.

Обширные живописные наделы этого доисторического кораллового рифа, нависшего замысловатыми, лесистыми, скалистыми, луговыми высотами над пляжами Лысой бухты, почти на все лето станут моим прибежищем. Я буду ночевать в складках мускулистых навалов, — конусообразных, изборожденных водомоинами осадочных холмов — минеральных метаморфоз пемзы и пепла, осевших над береговой кромкой, прежде покинув жерло Карадага. Я буду мыться, начерно обмазываясь их размоченной плотью — голубой глиной. Под ними днями напролет буду лежать распластанный, пронзенный солнцем, изредка вскакивая окунуться, пройтись спуртом кроля, охладить раскаленный белый облак мозжечка, — а вечером ползучая тень этих холмов вдруг окатит ознобом, и чувство голода прогонит меня в Козы, на огороды, или в совхозный виноградник.

Кругом над бухтой будет то кипеть, то замирать разношерстие полуобщинной жизни. Всеми силами стремясь уподобиться подлинным чунга-чангам, нагие цивильные студенты, научные работники всех регалий, обитая кто в палатках, кто в тростниковых хижинах, кто в шалашах, кто, забравшись выше к Эчки-Дагу, в скальных нишах и пещерах — будут соседствовать с хиппи, растаманами, чудаками и паразитами всех концессий: от огненных факиров, плюющих раскаленными добела спицами, горящими петухами, пылающим колесом — под барабанный транс над ночным пляжем, вудуистов из Луганска, там и сям оставляющих на Сковороде стоунхенджы из булыжников и перьев, — до простейших забулдыг и кришнаитов с бубнами и кошелями для подаяний. На рассвете йоги-отшельники (по преимуществу харьковской секты) будут выползать медитирующими бронзовыми статуэтками на скалы, нежно облитые восходом, потихоньку подбирающие под себя синие юбки тени. Кришнаит Серега, добрый увалень, настигнув у родника, станет уговаривать меня отправиться с ним автостопом в Учанапат:

— Прикинь, говорят, в Ришикеше белым хорошо подают! — и его бритая мягкая голова, обрамленная пухом бакенбард, растянется в улыбке доверчивого воображения.

Я познакомлюсь с обитателями крохотного каменного дома, стоящего у нижнего родника — с камином и дымоходом, каменной мебелью и самодельной утварью. По всем закоулкам этот дом был уставлен статуэтками мартышек, увешанных бусами и венками из мелких сухих цветочков. Большая шерстяная обезьяна, похожая на судью, с жемчужным ожерельем на шее, сидела в позе лотоса на особом, украшенном камне — в дальнем, алтарном углу жилища. Она изредка почесывалась. Поклонники обезьяньего бога — тридцатилетний изможденный программист, его безмолвная жена и двое беззаботных сыновей, один из которых рожден был позапрошлой зимой здесь, в Лысой бухте, уже третий год экспериментируют с походным проживанием. Живет семья на доходы, поступающие от сдачи в наем квартиры в Киеве. Нет-нет, о возвращении в город они оба думают с трепетом, как о смерти.

Я познакомлюсь с милой тонкой нежной хромоножкой. Она лучше плавает, чем ходит. Про себя я назову ее Русалкой. Ноги девочки и пальцы ног, сросшиеся от рождения, были с последствиями разделены хирургическими операциями. Совсем юная, отдыхая в Судаке с безумной матерью и строгой теткой, она сбежала от них — куда глаза глядели, на Капсель, и дальше. Я прикрываю сейчас глаза и, щурясь, вижу, как в белом блеске штиля она ковыляет, входя в воду, как изящная ее фигурка, вдруг теряет напряженность боли, и длинные светлые волосы над нежным углублением касаются воды, оттягиваются назад плавным толчком погружения… Слишком особая примета скоро выдаст ее ментам — и они подберут ее с берега.

Там, в Лысой бухте, в кромешной темени на кромке берега у отвесной стены, на скользком, как глаз Полифема, глинистом отвале, меня застигнет грозовой, теплый, парящий даже шторм, донесшийся из-под циклона, распекшего море где-то над Газмитом. Ревущая прибоем темень сокрушит меня — сплошь зга, волны молотят берег, выбивая осыпь глины, накатывают, заламывая в пояс, больно лупят в пах, и молнии бьют прямой наводкой метрах в ста — по белоснежной, вскипевшей в камнях лавине, как кнуты-каллиграфы над отарой.

Там, в Лысой бухте, приступами, по три дня подряд будет рвать и метаться дикий ветер. Волчки смерчей, сбиваясь в табуны, раз за разом будут слетать с гребня Эчки-Дага. Разбиваясь о скалы, холмы, подлетая и преломляясь на оврагах, беснующиеся прозрачные великаны, во все стороны разделяясь, как маг лампы по приказу Алладина, со свистом склоняя кусты и деревца, — станут прочесывать склоны прибрежья. Повсеместно будут рваться тенты, ломаться растяжки, лопаться «пауки», там и тут вдруг шквал сорвет, понесет, беснуясь, покатит плохо укрепленную палатку. Песок будет сечь лицо, полосовать глаза.

В такие дни я не смогу найти себе покоя — и один раз, не стерпев, заплыву в ночное штормящее море.

И вернусь с позором, солоно нахлебавшись — и воды, и слез, и страха.

Но вот третий день стоит совершенный, тугой, как полный парус, штиль, ни облачка; духоты особой нет, вода — тепляк, а у соседней стоянки ошивается черный долговязый песик, с белыми шпорами, с оранжевым, как спасательный круг, ошейником, и кличут его нелепо — Шарко́.

Я лежу на окоеме, кружась, как четвертующийся на колесе — и небо, раскалившись, буравит, расшвыривает меня воронкой яростного света. Могучий атомарный поток воспаряет меня к Эчки-Дагу, и на мгновенье провисаю белесой тонкой дымкой над вершиной, захолонув от высоты и разъятости.

И обратно чудом — вниз я собираюсь в мысль: если Бог покидает человека, лишает его и Своего гнева, и Своей любви, то тогда человек, если выживает, превращается в Его орудие.

Рельеф и формы пепловых натеков, нависающих над головой, поражают: конические навалы, конусы мощных оползней — собираются из складок, вздутых жил, лучевых вспучиваний. Явственно проглядывают раскинутые бедра, ягодицы, дельты, атлетический пресс, бицепсы, трицепсы, сжатый кулак — размером с дом. Свалка скульптурных эскизов, нагроможденная художественным бешенством тектонических исполинов, подавляет любую мысль о телесном совершенстве.

Сегодня во сне я вдруг осознал губами то, что знал всегда, но не в силах был произнести: что ты — душа моя. Извиваясь ночью на песке, сквозь муку, я полз, стремился к тебе, и вдруг стал, от прямого укола: как лицо отражается в воде, так сердце мое отразилось в твоем сердце.

В бухте регулярно появляются два конника. Об их прибытии можно узнать по травянистым кучкам помета на тропе, идущей из поселка вдоль самой кромки прибоя. Море нехотя подчищает меты. Лошади ухоженные, с тиснеными уздечками — белая и гнедая — осторожным шагом, западая крупами по сторонам, идут по крупной гальке. Копыта соскальзывают с булыжников со стуком кастаньет. Бесседельные эти всадники — татары, в тренировочных штанах, с наколками под закатанными рукавами. На белой — Кизим. Он главный. Манеры его глумливы. Едучи вдоль пляжа, мимо девушек проезжает, воззрившись и осклабившись. Кизим снабжает население бухты анашой. 20 гривен коробок. Но мне все равно. Денег у меня нет.

Против меня в воде камень. Его край чуть выдается над безупречной линией горизонта. На камне сидит нагая девушка, колени подтянуты к груди, лицо обращено к закату. Я засыпаю с приоткрытыми глазами. Во сне, сквозь ресницы, вижу, как девушка трогает ногой воду — и камень оживает, поднимая лиру рогов и вытягивая губы к солнцу.

Сейчас, на исходе заката — ртутная линза штиля наполняет бухту. Розовая дуга над горизонтом, тая, лучится широкими правильными углами: транспортир из небесной готовальни, да?

Прошлой ночью в бухту вошла двухмачтовая яхта и встала строго напротив. Я ждал десанта, но на палубу никто так и не вышел. Поднялась луна — и обнаружила: висящего на рее — руки по швам — человека. Я пригляделся в кулак, раздав диафрагму: костюмный манекен, наряженный — бескозырка, ленточки, ремень с пряжкой.

Тем не менее спалось дурно.

Утром бухта была пуста.

Сейчас я вглядываюсь за горизонт, точно на Юг, поверх той лучистой дужки, и мне кажется, что вижу город, белый от Бога.

А еще — поверх горизонта, в тонких кружных течениях закатной синевы я вижу твое прозрачное лицо — точней, мое понимание того, что я не помню твоего лица, и на глазах проступают дрожащие, плавные чешуйки… Впрочем, не удивительно — «знать», «помнить» значит «определить», — а важны только неопределяемые сущности, да?

Чтобы отвлечься, краем глаза я перечитываю облака и думаю, что ландшафт Эчки-Дага мне нравится тем, что похож на горы Иудейской пустыни, горящие фотки которой я видел в твоем альбоме.

Ходил отлить и наступил на цикаду — отпрыгнул: заверещала, как коробочка пожарной сигнализации. Носил ее, большеголовую, лупоглазую, на ладони, придавливая пальцем, чтоб извлечь оглушительную трель. Потом подбросил — взлетела тяжко, неуклюже, но все же высоту набрала достаточную, чтоб вдруг ее унес порыв верхового ветра.

При дворе китайского императора выращивали специальных музыкальных цикад. Ювелиры золотили им крылья, лапки, расписывали эмалью хитин. Отборных самцов распевали так. В брачный период сажали против самки, за стеклом. Спустя месяц, так и не дав спариться, разлучали. Держали певцов в золотых ажурных шкатулках, на шелковых думочках, имея подле специальную иглу, которой прижимали насекомое как скрипку — до крика.

Так вот. Я и есть такая расписная твоя цикада.

XIX

Июль был в разгаре. К тому времени я был уже занят коммерцией. Вышло это так. Как-то раз на берегу я познакомился с ветераном бухты — Черным Полковником. Ученый-физик, ежегодно проводивший отпуск на вольном крымском бреге, — мы сошлись с ним на почве общей alma mater. Стаж его пребывания в бухте отсчитывался с 1972 г. Прозвище ЧП наследовало драматическим событиям в Греции, пришедшимся на время его студенчества. В 1968 г. в Афинах хунтой «черных полковников» был устроен государственный переворот. Семитским профилем ЧП напоминал своим сокурсникам приспешника США, агента ЦРУ полковника Пападопулуса. (Забавно, что впоследствии прозвище ЧП было использовано его знакомой — технологом винзавода «Солнечная долина», — когда пришлось выдумывать название новому вину.)

Стоянка Полковника располагалась в отдалении от берега, под раскидистым дубом. Вокруг под уклон раскрывалось превосходное обозрение, оправленное оврагом и холмом, увенчанное завесой моря, неба. Пространство под дубом было обустроено едва ли не с сакральной замысловатостью. Сооружение из одноместной палатки, сшитой из парашюта и накрытой тентом, было растянуто множеством шнуров, обвязанных вокруг здоровенных каменюк, и напоминало одновременно косиножку и летающую этажерку. Кучки полудрагоценных камушков — халцедоны, яшмы, редкостные гелиотропы, сердолики. Пенопластовые «сидушки» из поплавков, снятых с рыбацких сетей. Штабеля бутылок с пресной и соленой водой. Пластмассовые тарелки и блюдца, какими дети лепят в песочнице кулички. Стальная кружка, обмотанная бечевой. Ведро с вырезанным дном и поддувалом (на этой домне чайник, питаемый клубком сухих колючек и горсткой щепок, вскипал за шесть минут). Гамак, налаженный из двух палок и куска невода. И много чего еще забавного можно было обнаружить у подножья дуба. С ветвей свисали на шнурках бульники, подвязанные сквозь отверстия, проделанные водой и тысячелетиями. Камни раскачивались от ветра и при столкновении издавали необычный, неслыханный звяк. ЧП собирал их на берегу. Он называл их «куриными богами» и утверждал, что еще хазары вывешивали такие камни в птичниках для повышения плодовитости несушек.

— Во всяком случае, они наверняка сводили с ума петуха, — возразил я, прислушавшись.

Кроме того, что Полковник был в молодости похож на Пападопулоса, нынче он напоминал одного священника, известного проповедника. Это сходство иногда было настолько разительным, что если бы не легковесный вид ЧП, можно было бы увериться в полной рифме.

ЧП подарил мне много любопытных рассказов: об истории окружающего ландшафта, о былых временах в студгородке нашего легендарного Института, о крымской аркадии 70-х годов. Я выслушал от него немало полезных советов, облегчивших мне походную жизнь.

Оборонная наука в стране стремительно хирела, замораживались проекты, расформировывались отделы, институты. Полубезработный Полковник, вздыхая о еще пока неблизкой израильской пенсии, оплачивал себе «курортные» траты некоторой коммерцией. К ней, зная о моем сокрушительном безденежье, он приспособил и меня.

Торговали мы на двух точках: в Курортном и на биостанции. Ассортимент почти исчерпывался «черепками» и «картезианскими водолазами».

«Черепки» — толстенные осколки пифосов, тонкие — амфор (горлышки и ручки шли по тройной цене), окаменевшие кости, п-образные подковы — парнокопытные воловьи и л-образные — лошадиные, обломки железных полос — ободьев арб и повозок, — все это добывалось на древней дороге под отрогами Эчки-Дага. Несколько веков жители ближайших исчезнувших поселений имели обыкновение выбрасывать на нее отходы, чтобы хоть как-то уберечь колеи от размывания.

«Картезианские водолазы» изготавливались из пластиковой бутылки, ампулы из-под глюкозы, нитки и стеклянного человечка или дельфинчика, которыми Полковник закупился еще в Москве, на Измайловском вернисаже. Человечек подвязывался к ампуле и как на воздушном шаре опускался в бутылку с морской водой. Уровень пузырька под стеклом тонкой настройкой регулировался так, чтобы картезианец завис под горлышком. Пробка завинчивалась — и теперь слегка стискивая бутылку, то есть нагнетая давление в ампулу и тем самым изменяя объем воздуха в ней, можно было гонять «водолаза» вверх и вниз, до изнеможения.

Именно этим я занимался часами напролет, думая о тебе, Настя. Наведя бутылку на солнце, я всматривался в болтавшегося между небом и землей картезианца, легким сжатием управляя его исходом — падением или вознесением, и думал о воздухоплавателе, повесившемся на шаре, о мертвом летчике, обретшем воздушную могилу.

«Черепки» приносили кратно меньший доход и были отданы на откуп мне, обязавшемуся заодно приумножить объем продажи «водолазов».

Кроме того, еще мы продавали подушечки с лимонной полынью. Их покупали женщины, чтобы положить в шкаф с бельем — для пахучести и от моли. Задыхаясь от душистых паров, я срезал полынь на заброшенной плантации совхоза «Солнечная Долина». Раньше эту фантастическую полынь, низкорослую, с маслянистыми метелками, пестовали для парфюмерной промышленности. Стежка́ми с перехлестом, ловко орудуя иголкой, Полковник шил подушечки из обрезков сатина.

Я обожал искать «черепки». Разжившись анашой, я забивал добрый косяк, срезал и связывал веник и подымался в гору — мести дорогу.

Особенным урожаем отличались раскопки сразу после дождя. Ливень смывал пыль, выделяя контуры деталей подорожья, и по всей длине дороги обнажались как грибы находки.

Конопля добавляла не азарта — но продленной, углубленной упоенности: от простора реющей высоты, от сочного вида мокрых скал, деревьев, блеска капель, моря — чернильного под отходящей тучей и серебристого у горизонта, огромного воздуха, сквозь который ступенями, медленными пластами вдруг ливмя проливался ток заката.

XX

Черный Полковник познакомил меня с одним из постояльцев Лысой бухты — художником, пронзительно похожим на Николая II. Он много лет подряд приезжал в бухту на пейзажи. Художник был болен манией найти верную цветопередачу, воплотившую бы золотисто-пепельный свет, которым сухие травы склонов Эчки-Дага насыщали воздух бухты.

У стоянки художника, на засохшем дереве было устроено из хвороста лохматое гнездо аиста. Вместо яиц лежала крупная ровная галька. Сам аист, со вздернутым раскрытым клювом, был как живой сплетен из виноградной лозы и сучков. Из пивных банок художник делал изящные кружки, с ручками и крышками, очень удобные в походных условиях. Из консервной жести он филигранно выделывал конных рыцарей, работу над которыми начинал с того, что придумывал им персональную легенду и герб. (Черному Полковнику он подарил рыцаря, герб которого был составлен из дуба и силуэта палатки.) А из двух камушков яшмы и полосок медной жести, бравших камушки в очковую оправу, у него получались волшебные жуки, которые, расползаясь по Лысой Бухте, случалось, приводили в трепет народонаселение.

Я повадился ходить с художником на этюды, нередко с ночевкой. Мне было интересно наблюдать за его то сосредоточенной, то искрометной работой. Сейчас отлично вижу его: стройный, в шортах, в белой заляпанной красками рубахе, широко перекрещенной подтяжками. Правой рукой, зажав в пальцах кисть, он упирается в бок, левой подкручивает усы и, прищурившись вполоборота, пристально-могучим взглядом приручает пейзаж к нарастающему объему холста.

Я брался помочь ему нести по горам этюдник и картонки, шутливо величая «вашим величеством».

Однажды в таком походе с нами произошел мрачный случай.

Десять лет назад художник работал над пейзажем недалеко от Судака и не окончил его. Этой весной, собираясь в бухту, он наткнулся на него в мастерской, отбирая этюды, которые было бы не жалко записать.

Дымчатый, насыщенный воздухом пейзаж изображал горную местность, дорогу, усаженную свечками кипарисов, которая вела к белому домику. Внизу вразлет шеренгами мазков шла плантация розовых кустов.

Вдумавшись, художник не захотел писать поверх. Он решил выбраться в те места, отыскать ту же точку — и из нее завершить детали, кое-что подправить.

На второй день пути мы вышли в небольшую пустынную долину. Горы, дорога и кипарисы были на месте. Белого домика не было и в помине. Поле заросло, исчезла волнистость его рельефа, очевидная на холсте. Розовые кусты одичали и напоминали заросли шиповника. Низовое движение воздуха, сообщающее различно прогретые части долины, изредка доносило благоухание роз. Их облекающий запах парализовал сознание.

Художник завис над пейзажем. Я улегся на взгорке.

На исходе дня за спиной художника прокашлялся старик, в длинной клетчатой рубахе. Он опирался на лопату.

Воспаленные глаза старика слезились. Он был слаб. Седая щетина неровно облепляла дрожащий подбородок. Линялая, но чистая рубаха, с надписями «Fiesta, Fiesta, Fiesta», штопанные парусиновые порты. Кланяясь, он снял с головы рваную соломенную шапку.

Мы разговорились со стариком.

Пятьдесят два года старик бездетно прожил здесь, «на розах». Возил на маслодавильню телеги груженые корзинами с лепестками, обрезал и окучивал кусты. Восемь лет назад похоронил здесь жену.

— Так я ее и схоронил свою голубушку, мою Аню… Столько лет прожили! Сколько вместе мы с ней и хорошего, и плохого напробовались… Как же мне ее жалко…

Одинокого старика правление совхоза переселило в поселок. Вскоре хозяйство пришло в упадок, совхоз развалился, дом разобрали на кирпичи. Сейчас, наведавшись на могилу жены, старик возвращался в Богатовку и увидел нас.

— Боюсь, помру, так ведь не закопают. Сожгут, да концы в воду. Вот и хожу к Анюте. Сам вот рядом себе яму рою, с Аней рядом. Потихоньку. Да как бы поспеть, сил-то уж нету, — старик говорил медленно, прислушиваясь к сказанному.

Ничего не объясняя, только что законченный пейзаж художник подарил бывшему хозяину изображенного, уже не существующего дома.

Старик отвел холст подальше от глаз, руки его задрожали сильней.

Решив заночевать у моря, чтобы завтра вернуться в бухту по берегу, мы поспешили отправиться в путь.

Распрощавшись, быстрым ходом заложили петлю вокруг розовых дебрей и вышли на террасы. Влажное солнце, плавя контуры ландшафта, заливая впадины, сгущая тени, — обернулось и лизнуло мне шею, затылок.

Я оглянулся. Взмахивая руками и приседая, старик топтал ногами картину. Наконец, разломав подрамник, разодрал холст. От рывка он упал.

Мы сбежали вниз.

— Что ж ты творишь, отец? — набросился художник.

Я скинул с сплеча этюдник. Дед ничего не соображал. Лицо было искажено бесслезным плачем. Изо рта лились слюни.

Мы попытались поднять старика, подвести к тропе, но у него отнялись ноги.

Пришлось заночевать. Распаковались. Разожгли костер.

Художник положил холст на угли. Краски в непросохших местах зашлись зеленоватыми всполохами.

Старик бессмысленно смотрел в огонь. Выцветшие глаза мутно отражали пламя. Он ровно прильнул к земле, подложил под голову ладони. Художник набросил на него спальник.

Я лежал навзничь, опускаясь потихоньку в звездное небо.

Запах роз тек над моим лицом. Я вспомнил, как в детстве не любил розовое, вечно засахаренное варенье. Засыпая, я увидел свою бабушку. Она стояла перед нашим домом, на Апшероне, в саду, среди кустов роз и, покачиваясь, обнимала сияние медного таза, в который щепотью широко бросала слегка увядшие лепестки хоросанского сорта.

Ночью, сквозь сон, я вдруг услышал запах старика — запах хлеба и мышей.

Утром мы не смогли его разбудить.

В начале кипарисовой аллеи, в стороне, я отыскал могилу с железным крестом, выкрашенным белой масляной краской. Рядом увидел яму, неглубокую, по колено. Крест обновляли недавно. На земле и растениях виднелась россыпь белых брызг. На стальной приваренной пластине была выцарапана надпись, без чисел: «Аня Голиновская».

Сначала я злился на художника, но потом утих, заметив, что, хоть он и кипел досадой, но и у него стояли в горле слезы.

Мы подтащили старика под кипарисы. Я сходил за лопатой. Стали копать, меняясь. Земля была сплошь каменистая. Лопата звенела. Нужен был заступ.

Я исследовал развалины дома, ничего полезного не обнаружил, вернулся.

Солнце жарило, оглушительно гремели цикады. Художник стоял в яме на коленях, вызволяя из земли большой камень.

Наконец, откинувшись, весь мокрый, он сплюнул:

— Старый хрыч. Специально при нас помер. Будто караулил. Если б не мы, еще бы бегал.

Огромная синяя муха страшно летала над соломенной шапкой, накрывавшей лицо старика, садилась, ползла по подбородку к углу раскрытого рта, скрывалась в нем — и выползала обратно; взлетала и садилась, блестя и отливая, на запястье; снова взлетала.

Я представлял себе, как сейчас нас кто-нибудь видит издали, как бежит, задыхаясь и оглядываясь, в поселок, доносит милиции о гробокопателях, — и у меня всплывало перед глазами сосредоточенное лицо следователя.

Художник копал исступленно, словно настоящий убийца старика.

Наконец, он сломал черенок лопаты.

До сумерек мы подкапывали, расшатывали и вытаскивали камни.

Мы похоронили старика рядом с женой.

Я срезал охапку роз. Оплел травой два пучка. Связал из цветов крест и укрепил камнями.

Всю ночь шли и на рассвете выкупались в море.

XXI

В первых числах августа, распродав всех дельфиньих «водолазов» вьетнамцам, высыпавшим из дельфинария, я сложил этюдник, служивший лотком, подсчитал выручку и поднял голову.

Передо мной стояла Зинаида Андреевна.

Я видел ее на биостанции и раньше, но ни разу она не выдала, что знакома со мной.

Сейчас она напористо улыбалась.

— Как дела, ловкач? Все деньги заработал? — ее лицо изуродовала ненависть.

Я отвернулся.

В нижней левой четверти я слышал, как она дышит, как шуршит ее блузка.

— Ты доалтынничался. Чтоб я не видела тебя здесь больше, тварь, ты понял? — она пихнула ногой этюдник и зацокала по асфальту.

Ночью я ушел из бухты. Прокрался к Полковнику на стоянку, положил под камушек записку и деньги за последних «водолазов», спрятал в тайник этюдник с нераспроданными «черепками» и отвалил в Козы.

В сухую погоду, даже в безлунную ночь, тропа светлее, чем земля, как Млечный путь светлее неба.

Заночевал я у самого моря, на плоском уступе над урезом зимних штормов. Спал глубоко, но почуял, как теплый туман с моря укутал и рассеялся, не успев увлажнить одежду.

И тут мне приснилось ее лицо, каким я видел его последний раз.

Лик, некогда полный ласки, нежной страсти, участия и — что самое невыносимое, что я не мог себе позволить представить даже на миг — гримасы любовного безумья, — вот этот родной лик теперь сковывала непроницаемая маска смерти, хуже — маска божества, беспощадного, созданного ради одного — ради умерщвления.

Огромная боль ударила мне в пах и темя, пригвоздила — и я заерзал вокруг, распинаясь на двух точках, завился, но вдруг разразился рыданьями и скоро задремал с миром.

Проснулся утром от робкого топота, то набивавшегося в уши, то сходившего на нет. Открыл глаза. Вокруг стояли, дергались, переминались шерстяные ноги, с острыми копытцами. Овцы толкались, развязно мотали замызганными курдюками, сыпали лоснящимися катышками.

Я поднялся и оказался посреди колышущейся отары.

Пастух пригнал ее к морю — купать.

Я огляделся. Нежное утро тихо происходило вокруг.

Пастух брал овцу в охапку, вносил в море, тер, жамкал, хлопал, чесал пятерней, отталкивал в свободное плавание и шел за следующей.

Шерстяные поплавки раскачивались на волнах. Блея, овцы выбирались на берег, просветлев, как облака перед восходом.

Я выкупался, расталкивая овец — мягких, торопких, бестолково вразнобой мельтешивших под водой всеми четырьмя ногами.

Что дальше? Дальше я решил оттянуться напоследок, — пешком вернуться в Ялту, погулять в удовольствие, исполнить какую-нибудь мечту.

Потому в Судаке немного прибарахлился, купил телескоп, шорты, рюкзак и выступил в путь.

Опробовал ЗРТ-60 (зрительная труба, шестидесятикратная) на горе Сокол, у Нового Света. Забрался на вершину ночевать. Расположился под триангулятором, сплошь увешанным обрывками тряпок, как чудо-дерево, как елка серпантином.

Вид с Сокола открывался великолепный. Все побережье, вплоть до Ай-Петри, простиралось в бело-дымчатой дали, отчетливо располагаясь на различенных планах. Сзади, к северу, спускалась ожерельем цепь древних крепостных башен. Внизу — под самолетной высотой — петляла над обрывом дорога, чередовались то изумрудные, то глубоко-синие подковы бухт; были рассыпаны кубики и арматурный остов недостроенного пансионата, бетонные крошки поселка; открыточно усыпанный виндсерфингами и яликами, ощетинившийся молами, синел и пенился городской пляж; его бухту с запада ограждал выгнутый как кошка утес, и дальше за ним волнами шли поросшие соснами и можжевельником горы.

Геометрическим наброском подсчитал, что отсюда — с вершины высотой в полкилометра горизонт удален на 80 км, — два дня ходу, вплавь — пять.

Весь день смотрел в окна и сады домов неразличимых невооруженным глазом. Подзор открыл в море корабли, разными курсами как на ладони застывшие в открытом море.

Я был потрясен, как просто открывалось великое незримое. Пространство сокрушительно ломалось через трубу, суставчато выстреливало — как лодыжка кузнечика в прыжке. Мозг соскальзывал сквозь в неведение, за тридевять земель, обманутый вестибуляр лишал сознание соответствия в теле, — и когда я наконец отводил окуляр, ближний мир обрушивался и вышибал из-под ног опору. Площадка вершины была крохотная, потому был осторожен и не смотрел из рук, — а ложился на камень и настраивал штатив на нужный стереографический угол обзора.

Ночью был ошеломлен тем, что различил кольца Сатурна и был взят так близко к Луне, что погрузился ресницами в ползучее движение теней её кратеров и гор.

Долго не мог заснуть. Могучий поток остывающего зрения напруживал и сводил судорогой мышцы. Под утро приснилось, что превратился в саранчу, и что в прыжке у меня остекленели крылья.

На рассвете, озябнув, спустился бегом, проскочил Новый Свет, можжевеловые рощи, кемпинг у Арпата, днем миновал Капсихор и вышел к скульптурному мемориалу. Табличка под каменной группой красноармейцев сообщала о десанте, высаженном в августе 1920 г. — для организации партизанской борьбы в тылу войск Врангеля. Среди фамилий запомнились: Пухов, Папанин, Мокроусов.

Ночевал на мысе, в развалинах замка генуэзских феодалов, братьев ди Гуаско. Эти неукротимые средневековые бандиты десятилетиями плевали на метрополию, воевали с местным сугдейским главком и творили на местности что хотели. Как под светом спички объяснил путеводитель, которым я обзавелся вместе с ЗРТ-60, эта наполовину уцелевшая в веках замковая башня на мысу Чобан-Куле была в 1942 г. поражена выстрелом немецкого крейсера, дозором обходившего здешние воды в поисках береговых укреплений.

Ночью снились виселицы и кресты, которые братья ди Гуаско сооружали вместо верстовых столбов вдоль дороги, по которой я снова шел в Капсихор. На иных видел трупы и полутрупы казненных, но большей частью в петлях и на крестах висели соломенные, вымазанные дегтем чучела. Рядом неизменно в тени куста спал, по пояс выпроставшись из рубища, стражник. Одному я хотел дать хлебнуть из фляжки, но стражник отогнал меня плетью. По дороге сквозь меня промчались всадники. У лошадей вместо шор были прилажены на ремешках отрубленные кисти рук. При галопе они хлопали по глазам; лошади всхрапывали. Я подошел к виселице и, сдернув чучело, просунул голову в петлю. Сзади подбежал стражник-карлик и натужился поднять меня, не давая петле затянуться. Но вдруг сам оступился, слетел с подмостков — и повис на мне, как котенок на занавеске.

Назавтра, раздумав пешком, вернулся в Морское — перекусить и сесть на автобус до Ялты. До обеда пролежал на пляже и в самое пекло отправился гулять по поселку. Мне всегда нравилось подставиться солнцу до изнеможенья, до удара. Солнечная пустота полдня — пустынные улицы, ненаселенный ландшафт — и то существование на грани, почти при смерти, каким одаривает, обезволив, беспощадное светило, — привлекали меня чрезвычайно. Под прямым яростным солнцем я начинал галлюцинировать, и мир обрушивался передо мной бушующей плавностью солнечных призраков, на время отделившихся от протуберанца.

Вокруг — даже если набрать ходу — нельзя было уловить ни дуновения. Жар от камней шевелил подошвы, поднимал на бреющий шаг — и обливал лицо, как обвал прозрачной геенны — взор стеклодува. (Вещь вообще, если ей привелось попаданием взорвать собственную идею — прозрачна.)

Вдоль обочины — шли лотки, залежи фруктов — раскоп Сезанна.

Огромное, как воздух, море было наполнено штилем.

Тутовник ронял кляксы. Ящерка от них слепла.

Отдыхающие «муфлоны» дохли от жары и так хлестали пиво, что вместе с ним, увлекаемы разжижением мозга, стекали, как в минное поле, в море.

Сами фрукты были для них отравой, не цены.

Полоумная чайка вдруг вонзила в пике: «Кто ты?»

Солнце, снижаясь, взорвало уже бойницу башни Гуаско, — торговля, однако, никак не двигалась с места. Как судьба немого.

Вдали дельфины вдруг заиграли пьяным пловцом, вышибая его как мертвого брата.

— Не плавай далеко пьяным. Тем более к дельфинам. Дельфины не любят пьяных, — учил меня художник.

Публика рукоплескала.

На «спасалке» взвыла тревога.

Солнечный призрак Андреотто Гуаско появился затменьем в бойнице.

Девочка лет двенадцати — иссиня-черная коса, ожидание — задумчивость и кротость, к которым припасть, как к злату — торговала янтарным мускатом.

Глаза девочки разливали мир, как солнце — прозрачность.

Прозрачность, в которую войти — как выйти.

Потому что мир без лучшей души не родится.

Бриджи до золотых колен.

Растерялась, когда спросил: «Сколько?»

Солнце лупило в развалины башни последним залпом, и чернел силуэт Гуаско: сны наместника туги и смертны, как течь в генуэзских корветах.

Карий воздух Рембрандта наступал приливом заката.

Она тянется за безменом, из ткани выныривают коленки, тянутся бедра. И смотрит.

На вытянутой руке: «Вот столько».

И тогда понимаю.

«Да, вот именно столько и столько, что меня нет и нет. Потому что ты смотришь в меня: в прозрачность».

Я протягиваю руку, чтоб взять.

Солнце, метнувшись, перекусывает мне запястье.

Невидимка отходит, рассыпая гроздья муската, сгустки света.

XXII

Следующий день доставил меня в Ялту, с пересадкой в Алуште.

В самой Ялте оказалось шумно. От волшебства апрельской опустелости не осталось и следа. Набережная была полна пришельцев, погнавшихся из-за Босфора за дешевизной: молодые турки, ливанцы, палестинцы, перекидывая в пальцах четки, вдруг увивались гурьбой за какой-нибудь толстоногой блондинкой и, отпихивая друг друга, с проклятиями преследовали ее, как бомбейские попрошайки европейца.

В тот же день я покинул Ялту — пешком по Нижней, тихоходной, дороге, неутомимо извивающейся над морем, связывая прибрежные поселки.

Изучив путеводитель, мне вздумалось посетить с ночевкой все дворцы Крыма. Начал с Ливадийского, продолжил Юсуповским и наскоро закруглился Воронцовским. Никаких призраков в их ночных парках — ни шелестящей шелками дамы с светящейся копной подъятых к затылку волос и пустыми глазницами, ни царя-Николая с бездыханным ребенком на руках, ни кого-либо еще из эфемеров я не обнаружил, зато в Воронцовском едва меня не покалечил пьяный сторож, из двух стволов пальнувший в упор солью с хлоркой. С окровавленной грудью, я отобрал у него дробовик, накостылял прикладом и после отмокал в море, задыхаясь от вони, плача от пульсирующей вместе с кровотоком, остывающей боли.

После ранения следовало отлежаться и так я осел между Мисхором и Алупкой, где поселился с облегчением, предполагая не спеша окончить дела.

Ночевал редко на санаторском пляже, чаще в ротонде, тургеневского типа, на повороте выезда от нижней станции фуникулера, под самою пятой горы Св. Петра. Мне всегда нравились постройки похожие на портик, даже бензоколонки. Вот и светлая ротонда — утиль профсоюзного рая — приглянулась мне строем частей: двенадцать свеч — колонн, силуэты танцовщиц, составлявшие балюстраду — и купол, хоть и высокий, метров шесть, но немыслимо утыканный кляксами сажи от догоревших спичек. Иногда ветер, вильнув, доносил от обрыва вонь мочи. Вниз к морю уходил головоломный сыпучий склон, по которому едва ли возможно было целым подняться обратно. К тому же, спуск выводил на территорию ампирного, сталинской постройки, санатория, со сторожами которого мне совсем не хотелось связываться.

Обычно, устроив изголовье между балясин, я засыпал, вслушиваясь в молчание парочек, тискавшихся там и тут у парапета над обрывом. Высокое море, вздымающийся в лунном свете силуэт горы, покров и царство ее тени, сосны, звезды, даль обзора, распахнутая из ротонды как нагота возлюбленной, — все это возбуждало предельную ясность.

Берег в отдалении гремел дискотеками. В кромешной темноте группы подростков, обдавая матерщинным гамом, гоготом, пыша перегаром и пылом сладострастья, шастали по дороге между пансионатами. Роль невидимки мне удавалась легко, как бродяге пешие километры.

Утром я умывался из бутылки, чистил зубы, устанавливал штатив, расчехлял свой «третий глаз» и шарил по излюбленным углам обзора.

Четвертый день подряд далеко в море около семи утра появлялась моторная лодка. Парень и девушка в ней, прикрытые бортом и завесой трехкилометровой дали, гимнастически занимались любовью.

К северу невдалеке от берега стоял на якоре здоровенный катер — моторная яхта, судя по навигационному локатору над спойлерным мостиком. Судно чуть покачивалось на волнах, как гоночный автомобиль на треке. Световая чешуя пересыпалась по борту.

Наконец появлялся рыжий мальчик. Он распутывал с мотовила и пулял в отвес самодур на ставридку. К нему присоединялся заспанный отец с коротким спиннингом. Мать, выйдя из каюты, ныряла с борта и взбиралась по лесенке на нос катера, где предоставляла себя утреннему солнцу. Над кормой шевелился американский флаг. Я с удовольствием представлял себе, как эта семья, сегодня отметившись в таможне ялтинского порта, завтра будет обедать на набережной Стамбула. Изумрудные ложесна Босфора — родильный путь истории моей родины предстанет перед ними. На десерт мальчику принесут мороженное с фруктами, он скормит голубям засахаренные вишни, а оставшиеся на тарелке сардины — облезлому коту. По крайней мере, я бы скормил, это точно.

Затем я разворачивал трубу к суше и пробегался по заборам и крышам поселковых окраин. Невыгодный ракурс — снизу вверх — вынуждал меня вновь напрасно планировать вечером подняться к первой станции фуникулера и оттуда оглядеть жизнь внутренних двориков.

Дальше я круто забирал вверх и отслеживал подъем суриковой кабинки на Ай-Петри. Зрелище захватывало дух. При том что простым глазом смотреть на гору было совсем не страшно. Масштаб, превосходя возможности представления, совсем не ощущался как нечто драматическое. Верхнее шоссе, отмечавшее уровень Кореиза, едва виднелось прерывистой нитью. Из структуры каменных складок и заросших обрывов ничего поразительного нельзя было вывести. Горе не хватало оживившей, взорвавшей бы ее метафоры, сдвига.

Но вот подзорная труба позволяла столкнуть лавину впечатления и сполна воспринять драму масштаба.

Я заглядывал в окуляр как в разверзшуюся у подбородка и ринувшуюся на меня пропасть.

Лица людей, стоящих в не видимой невооруженным глазом кабине, — добавляли живость наблюдению. Отвесность километрового, непоправимо нарастающего обрыва отражалась в их глазах, выдавалась бледностью, гримасой, подвижной смесью страха и восторга.

В лицах проплывали немыслимые глубины — и воображение выворачивало их наизнанку, погружаясь из распашного страха высоты — в клаустрофобный ужас владений капитана Немо.

Наконец, произошло то, что вынудило меня переменить место ночлега.

Август разъярился дикой жарой. Который день сила воли валялась в отказе под зебристою сенью пляжных навесов.

Днем в ротонде нечего было делать. Водители автобусов, привезших экскурсантов к фуникулеру, имели обыкновение торчать в ее тени. Сидя на корточках в кружок, матерясь, куря и поплевывая через плечо, они то дружелюбно базланили, то насмешливо примирялись, то жаловались друг другу на гнет турбюро.

Оттого я утром собирался и брел к санаторию «Днепр», где долго завтракал у татар и к полдню погружался в разнеженную лень пляжа.

В сумерках слегка отпускало, и я отправлялся в поселковую гущу, замешанную на приезжей энергии досуга. Невеликий багаж я всегда носил с собой, не доверяя тайникам в кустах и оврагах. Спина давно привыкла к рюкзачному горбу и походка перестроилась так, что без него передвигаться уже было неловко, «не с ноги».

На рынке покупал папиросы, творог, молоко, халу, бутылку белого вина; сливал вино в баклажку, доливал воды и спускался в прибрежный парк, развеяться.

Опорожнив кулек с жареной барабулькой, я скрывался в дурманных зарослях олеандра и, наблюдая сквозь ромбы ограды за танцующими парами, прихлебывал взасос разбавленное вино.

Затем шел на пляж, прятался за штабеля водных велосипедов и шезлонгов, раздевался у самой воды — и после заплыва, после упоительной качки на долгих черных холмах, испещренных дрожащими полосками и светляками огней и звезд — на вздыхающих теплых морских холмах, вырастающих из великой черноты и один за другим уходящих к берегу, лаская все нагое тело, — я выползал на гальку и, обсыхая, снова прикладывался к вину.

Один раз я слегка перебрал. Купил еще бутылку «Алиготе». Путь до ротонды брал с ног чуть меньше трех километров. Где-то на середине ко мне привязался в темноте человек. Он нагнал из-за спины и спросил прикурить. Я остановился.

Я не боялся неприятностей. Хотя и бесфонарная, дорога не была пустынной. Торговая свалка у фуникулера работала круглосуточно, ее мгновенно можно было достичь. Однако, что-то настолько невероятное мелькнуло голосе, обратившемся ко мне, что у меня похолодели губы.

Над зажигалкой осветилось лицо — с впавшими щеками, черно-смуглое, заросшее щетиной, это было знакомое лицо, — и я взволновался, насколько пьяный человек вообще способен взволноваться.

— Андрей Владимирович, какими судьбами? — я осекся — и от страха вытащил из бутылки пробку, сделал глоток.

— У меня стаканы есть, — человек полез в сумку — у него была какая-то сумка, на лямке через плечо.

— Нет, спасибо, — наконец испугался я, узнав голос Вовки. — Здесь продаются, сейчас куплю.

Я кинулся в темноту, соображая, куда бы деться. Господи, как я струхнул. Едва соображая, я в самом деле уперся в эти стаканчики, и я купил их с пивного лотка у фуникулера, продавец долго рылся среди коробок, а я озирался и видел, как этот человек стоит в стороне, затягивается сигаретой — и вот он снова подал голос:

— Есть у меня стаканы.

Нет, я не стал делиться вином с призраком, я дождался продавца.

Человек куда-то исчез. Но исчез так, что всю дорогу до ротонды я чуял его где-то поблизости.

Засыпал с гиблым чувством, точнее, никак не мог заснуть.

Наконец вышел, набрал камней, положил в головах, достал из рюкзака ракетницу, вставил патрон, снял с предохранителя, вынул футляр с трубой, взвесил его в руке как биту.

Духота стояла невозможная, бриз все никак не мог просочиться с распадка, я решил допить и скоро заснул.

Сквозь дрему бессильно слышал, как что-то шебуршит в кустах за парапетом, потом в траве, как что-то рядом возится, ползет, я потянулся за камнем, кинул, что-то отскочило — и мне было довольно, я не в силах был проснуться.

Утром очнулся с отчетливым чувством пустоты.

Рюкзака не было.

Ракетница и труба были на месте.

Вместо новенького «Норда», который вчера я отставил в сторону, лежала потрескавшаяся дерматиновая сумка. Я вытряхнул содержимое: катушку лески, газету «Спид-инфо», четверть буханки, валидол, коробку с крючками, поплавком и грузилами, газету «Труд», стопку вложенных пластиковых стаканов, спички, оплавленный обломок оргстекла, билет на электричку до пятой зоны, ржавый сломанный нож «Белка».

Куда он шел вчера ночью? Ведь явно не местный, местные по ночам в Алупку не прохаживаются. Значит он бродяга — как и я. Я спугнул его, и он оставил сумку. Или решил так компенсировать ущерб.

Отринув мысль утешиться заменой, я отбросил сумку и замер.

Вещи его мне были не нужны. И бродяжья судьба его не нужна. А может, он украл не рюкзак — а мою судьбу?

От этой мысли мне стало легче.

Лишившись личных вещей, я подумал о комфорте.

В ротонде оставаться было противно.

Я поднялся на окраины поселка в поисках съемного жилья. Руководствуясь соображениями обзора, стал бродить по улицам, отмечая выставленные на табуретках картонки: «комната», «полдома», «удобства под ключ». Карман шорт неудобно для шага оттягивала ракетница.

Мне повезло, я попал в межу в виду школьного сентября и предстоявшего не сразу бархатного сезона — так что уже в полдень отдельным входом вселился в веранду старинной дачи, которую, изучая округу, приметил среди прочих точек еще из ротонды.

Жилье сдавала старуха-гречанка. Дом, очевидно, был дореволюционной постройки. Хотя ракушечный балласт пристроек — на дне века — и облеплял его до неузнаваемости, все-таки можно было распознать — в ниспадающих округлых линиях лестницы, ведшей к теремковому, увитому виноградом крыльцу, в самой призматической форме веранды — элементы не то модерна, не то просто толковой работы архитектора. Полы веранды были мраморные, а калитка садика, наполненного персиками, айвой, азалией и олеандром — из превосходных чугунных кружев.

Худая и носатая как надломленный тростник, карга черно́ оглядела меня:

— Прошу окурки о пол не гасить, женщин не приводить, — старуха уставилась в окно распахнутое в сад.

— Разумеется. С чего вы взяли?

— Прошу деньги за весь срок вперед.

Я прикинул, сколько трачу на жратву, решил уравнение, отсчитал. Она сунула кулак в карман халата, вынула ключ и, пока я возился с дверным замком, тренируясь, из комода вышвырнула на топчан постельное белье, после чего я только услыхал, как стукнула калитка.

Я достал оставшиеся деньги.

На обратный билет снова рассчитывать не приходилось.

XXIII

Только ночью, когда вернулся с пляжа, я сполна оценил уединенность своего нового жилища. Калитка выходила не на переулок, а в тупичок, шедший между заборами соседей. Дорожка и каменные ступеньки подняли меня к веранде — довольно высоко, как к наблюдательному пункту, невидимому из близлежащего за забором пространства.

Я отлично выкупался. Весь день провел в воде — прыгал вместе с ребятней с буны, терзал тарзанку на причале спасалки, нырял с водного велосипеда за рапанами и проч.

На обратном пути хорошо поужинал и теперь мечтал о «козеножке».

Каковую и зарядил, сидя на крыльце и сквозь пунктиры цикад вслушиваясь в тягу южной ночи. Пыхнув раза два, расчехлил трубу и настроил ее в подзвездное пространство поселка, светящимися крошками осыпающегося в ночном мареве с подножия Ай-Петри.

Я увидел сначала соломенные пятна, затем лимонные объемы света. Размытая резкость в этом воздухе превращала любой источник света в звериный, напитанный сквозным свеченьем зрак. Но вот пальцы справились с винтовой настройкой, и контуры, натягиваясь, нехотя отжали существенность изображения.

Лампы были зажжены в укромно плывущих садах и двориках, под навесами, у гаражей. Люди пили чай, играли в шахматы, нарды, домино, сидели в ресторанчиках, танцевали под мигающим шатром цветомузыки. Окутанные сеточкой глазного дна, янтарные овалы плавали в дрожащем глазу ночи — горячей ночи, танцующей остывающими пластами воздуха. Полотна атмосферы, облекая прозрачностью прозрачность, скользили и стекали с Ай-Петри как складки парусов, спускающихся с мачт корабля под названием «День».

Наконец, я наткнулся на увлекательный ряд окон. В них хранилась позабытая жизнь: ореховые шифоньеры моего детства, коты и журавли и лисы, угольными черточками выжженные по фанере, термометр в лубяной избушке — спиртовой морковкой в лапах зайца, жестяные ходики-конструктор (2 руб. 40 коп.), с чугунной гирькой, выкрашенной в березовую чурочку; книги на проволочных стеллажах (стопки журналов «Работница», «Огонек», «Родина», «Крестьянка», разрозненное собрание фантастики — серая обложка, алый овал поверх корешка вокруг номера тома); большое распятие из дерева, самодельно вырезанное стамеской; продавленное кресло-кровать, подоконная бегония в вазонах, распавшийся на дыры тюль.

В следующем окне у двери лежала собака. Большая белая собака. Это было окно кухни. Я видел раковину и медный кран над ней. Из крана капала вода, наливаясь на кончике дрожащей блесткой линзы. К раковине прилегал дверной косяк. Я переключил рычажок кратности и чуть подстроил резкость.

Дверь приоткрылась.

Запоздав, как всякая массивная вещь, подавленная собственной биомеханикой, собака подняла голову и мощно поднялась, обернулась, показав набрякшие веки, черные вислые губы, язык, пульсирующую частым дыханием шею — и безуший профиль, от движения которого ледяной параллелепипед могуче развернулся в моем паху.

Но тут щель исчезла. Кто-то не решился или передумал войти.

Дервиш успокоился.

Прежде чем улечься, он обратился к окну, к небу, — что он мог еще видеть, кроме неба, звезд? — и посмотрел в меня, в мою точку.

И я не уклонился, я принял его взгляд. Его слепой, сокрушенный собственной функцией взгляд — взгляд ангела, предназначенного своей животной участи.

Когда впервые увидел ее — в соседнем окне вдруг вспыхнул свет, — от испуга я дернулся от окуляра и сбил все настройки. После чего долго не мог найти в муравейнике огней нужное многоточие, и едва не смирился с тем, что узрел видение.

Лицо девушки было наполовину обезображено несчастным случаем, на выбор: кислота, петарда, взрывпакет, плевок огнемета, осколки лобового стекла, я не пластический хирург. Что-то, от чего она едва успела прянуть, спасти глаза.

Если смотрела вполоборота, вы видели нетронутое чистое лицо, тревожной острой красоты. От нее в этом ракурсе невозможно было оторвать глаз. Я никогда не видел такого странного сочетания: благодати красоты, перечеркнутой надрывом.

Однако вторая половина лица принадлежала кричащему виденью ада — стянутая кожа, проступающие сухожилья, стяжки, искаженная непрерывным воплем мышечная плоть. Пламя, наползающее на портрет.

Травма сжимала ее как направленный взрыв, на слом костяка, арматуры, несущих конструкций. Очевидно, жизнь для нее не имела смысла, покража красоты, невосполнимый урон опустошил ее.

Что-то взяло меня за горло. Я следил за ней неотрывно. Будто кто-то вселился в меня, брал снутри за глаз, хоть он давно саднил, распухло веко, как если б с той стороны к нему приник циклоп, — и я вставал сомнамбулой с постели, обреченно садился перед трубой, повисая в минуте противления — огни поселка плыли и расплывались передо мной, янтарные соты фонарей, лепясь к силуэту Ай-Петри, обволакивали лоб — и я со стоном погружался в их ячеистый ворох, в их сладость, среди которой раскрывалось множество потусторонних, кишащих, как в плевке Левенгука, жизней — и вот я нащупывал ничтожным смещением азимута нужную каплю, клетку, микроб, мой крошечный организм, атом любви и страха, мой атом смерти, — и рука отводилась только по миллиметру, чтоб не вспугнуть затаенное дыханье…

XXIV

Она вся была сосредоточена на ожидании. На ожидании кого? Хозяина Дервиша? Это мне предстояло узнать. Одно было понятно. Возвращение этого человека означало для нее все. Только этот человек был способен сделать ее горе недействительным.

Поворачиваясь, лицо искажалось болью и ужасом. Ее тело ослепляло меня. Ее лицо, к страданию и уродству которого не возможно было привыкнуть, — приводило в трепет, выворачивало наизнанку душу.

Однажды сочетание острого стыда и боли полоснуло меня по глазам — и я не смог смотреть на нее, но следил вокруг, избегая прямого видения. Я продолжал наблюдать за ней и собакой, но только вскользь, я следил за зрением вокруг, удовлетворяясь лишь динамикой диспозиции.

Ночью, когда настольная лампа гасла, и луна пробиралась косым парусом на край ее постели, луч наползал на отброшенную руку, на плечо, начало груди, — рассудок мой мутился и, едва удерживаясь от порыва броситься вниз по переулкам, к ее дому, — я выходил на крыльцо, и сладостное лезвие желания, нестерпимой тягой надрезав грудь, невесомо поднимало меня в воздух.

Однажды она заснула так, что полночи пролежала на левом боку, скрывая поврежденную часть лица — и я не мог оторваться, я сидел перед трубой, подолгу дрожащими пальцами оттягивая распухшее веко, наконец отстранялся, зажигал спичку — и жадно прикладывался к папиросе, тут же перекидывал гильзу между безымянным и средним, досылал холодную затяжку из горсти. После стравливал дым и, откашлявшись, блаженно опускал веки, чтобы вновь и вновь с наслаждением почувствовать под ними пустые глазницы — и как в них ровный лунный свет, напитанный вытекшими глазами, их перламутровым молочком, облекает, обтекает ее тело.

И наконец что-то вдруг звякнуло, хрусталиком скатилось под ноги — и, уловив ее движение во сне, ее полуоборот, я заснул, устрашившись вновь приложиться к окуляру.

Очевидно, девушка боялась Дервиша не меньше моего.

На рассвете она выгуливала пса по пустынным улицам, иногда спускалась с ним на пляж. Точнее, пес, будучи неподвластен поводку, своевольно выгуливал ее. Превосходя раза в полтора по массе, он не воспринимал одергиваний. А вот она, случалось, падала от порывов его хода. Один раз я видел, как пес жестоко протащил ее по земле. И тогда я понял, откуда у нее ссадины на коленях и локтях. Девушка ни за что не хотела выпустить поводок. Метров десять протянула, подтягиваясь, припадая на колено. Взнуздав волкодава, она заплакала от напряжения и боли. В ее остервенелом желании овладеть псом — я увидел необъяснимую страсть. В какое соревнование она с ним вступала?

Поводком служила парашютная стропа, с характерными штрипками под карабин и капроновым плетением. Благодаря чему я с романтической тупостью связал занятие воображаемого — подлинного хозяина Дервиша с профессией летчика, с постоянными командировками в неизвестность и т. д.

Я не видел, чтобы волкодав реагировал на кошек, или на других собак. Однако, за ним наверняка водились грешки; сонм умерщвленных одним прикусом пуделей и такс порой бессмысленно стенал в моем воображении. Девушка предпочитала гулять с Дервишем на рассвете или поздно вечером, когда на улицах почти не было прохожих. Она так поступала совсем не потому, что стеснялась показывать кому-то свое обезображенное лицо. Ее походка и манеры были смелы и ничуть не смущались встречных.

Все же, глядя на ее сложную борьбу с пляшущим поводком, я видел, что еще не ясно, кто сильнее. Парашютная стропа, соединявшая их, была все-таки больше пуповиной, чем страховкой. И при мысли об этом у меня темнело в глазах.

Пес вел ее, тычась по сторонам — совсем слепой не то от возбуждения, не то из презрения к расхожему миру, в котором нет ни овец, ни волков. Или есть их подражания, но границы между ними так размыты, что перед Дервишем, в понимании его чутья — это было скопище шакалов, делящих падаль с воронами.

Он обнаруживал интерес — и то поверхностный — только к местам нужды. Возбуждение его было общим: обложная городская местность не была его средой обитания, и он был погружен в тоскливую ярость дикого зверя, униженного неволей.

Однако, мелькало у меня в мыслях, — и она была отчасти зверем: униженным, смиренным клеймом трагедии, — так казалось мне, когда в своем воображении я лишал ее добродетели.

По утрам, пока пляж еще оставался пустым, она купалась. Привязывала Дервиша к лежаку и входила в воду. Через некоторое время пес начинал скулить, подвывать, лаять, тянуть поводок. Тогда она поворачивала обратно и плавала около берега, или лежала у самой кромки воды, принимая в себя легкость набегающих волн. Восходящее солнце обливало ее кожу.

Выйдя из засады, я открыто шел далеко в сторону, к спасательной станции, раздевался, и поспешно входил в воду — в ту же воду, в которой была сейчас она, и глубина несжимаемо смыкала меня с нею, без ее ведома, тайным слепком облегала ее тело, как мой взгляд незримо облегал, ласкал ее с веранды, — так вода ласкала меня взаимностью.

Я дважды пытался пройти к дому девушки — и всякий раз плутал наглухо. В сплетении улиц и проулков, в сложном устройстве рельефа — дом Изольды, укрывшийся садами и заборами, казался недостижимым.

XXV

Изольда — так я назвал ее, не знаю, почему — я никогда не знал ни персонажа, ни человека с таким звучащим именем, и я произнесу еще — вот этот ломкий, льдистый строй: изо-льда, и-и-золь-да-т — такая фигура Ледяного Дома, льдинка, Лаже́чников, высокий берег Москвы-реки, туберкулезный рай в писательской усадьбе: заезжие казахи и калмыки, ногайцы и туркмены, как будто тубо-палочка — из их краев, из степи, полупустыни, все кашляют, играя напольно в шашки шахматами, фигуры размером с лилипутов — и кашляют, плюясь под стол бильярдный, стук шаров, повыщербленных от падений на пол; октябрь, глубокий воздух — праздник легких, весь воздух над рекой, над луговиной, над полями реет к лесу — под паутиной бесконечных парусов, по сизой дымке, поднявшейся с горящих кучек листьев, вокруг которых школьники скребут граблями парк; снегурка, что еще? Изменчивости суть, вдруг взятая, не то живой, не то из образа, из времени, из равнодушного течения, — да, таинственная суть желания, Бог близко — как земля к парашютисту, с нераскрытым парашютом.

Один раз она задержалась, на пляже стали появляться люди. Пришла молодая пара с маленькой девочкой, расположились поблизости. Изольда поспешила собраться, отвязала Дервиша. Волкодав вдруг рванулся — и с лаем кинулся на ребенка. Перепуганный отец подхватил девочку на руки, передал жене — и двинулся на волкодава.

— Ты чего? Да я тебе сейчас ноги повыдергиваю. Ты что творишь-то? — это был здоровенный мужик, с татуировкой десантных войск на плече. Было видно, как буря его гнева, сметя страх перед волкодавом, вдруг столкнулась с испугом, вызванным страшной маской…

Изольда еле оттянула готового к прыжку Дервиша.

— Извините, пожалуйста, извините, — повторяла она, изо всех сил дергая поводок. И расплакалась, и пес тяжело повернулся, и пошел за ней.

Да, она остерегалась Дервиша и, видимо, если испытывала к нему какие-либо сантименты, то лишь как заложник. Дома они никогда не находились вместе. Дервиш обитал в кухне, она в комнатах.

Я видел их параллельно. Пес иногда подымался с места от порога, вставал передними лапами на подоконник и, угрюмо глядя в белое небо, отсеченное скальным силуэтом Ай-Петри, — мотал башкой, отворачиваясь от мушиных посадок. Случалось, в это же время, пользуясь ненаблюдаемостью окон ни с одной из ближайших улочек, она ложилась на подоконник и, опершись на локоть, рассеянной задумчивостью погружалась в пейзаж.

Возвращаясь в квартиру днем, девушка часто приносила с собой пучок коровьих хвостов, — ливер и субпродукты можно было добыть в гастрономе у автостанции. Красно-белые точки и тире мяса и хрящей свисали как фарш из мясорубки. Она просовывала сверток в приоткрытую дверь, Дервиш вытягивал куш, и пока был занят, она имела возможность спрятать оставшиеся хвосты в холодильник и осмотреться в кухне по хозяйству.

Чего только в голове у меня не мелькало, сновало, тщетно пытаясь соткать хоть сколько-нибудь прочную ткань реальности, обосновывающую существование того, за чем я наблюдал все эти дни. В общей череде немыслимых догадок о мотивах ситуации, я вспомнил одну историю, услышанную когда-то.

Некий полковник, потомственный военный, суровый мужик, после службы в Афганистане вернувшись к мирной жизни, завел себе азиатскую овчарку. Воспитание сильной собаки требовало жесткого и даже жестокого отношения. Благодаря упорной дрессировке овчарка беспрекословно слушалась своего хозяина. И вот однажды в гости к полковнику приезжает его отец — генерал, мужик не менее суровый. Сын и отец давно не виделись. Они сидят в кухне, разговаривают. Собака сидит здесь же, у плиты, и внимательно следит за людьми. Разговор серьезный, речь идет о семейных делах: полковник собирается оставить жену, родившую ему двух сыновей. В какой-то момент, полковник перечит отцу — и генерал, возмутившись, прикрикивает на него и бьет кулаком по столу. Сын, устыдившись, потупляет взгляд и говорит: «Прости, отец». В следующее мгновение собака впивается в горло своего хозяина.

Я не знаю, отчего мне вспомнился этот случай. Поразившая в детстве история бакинской семьи Берберовых, прогремевшей на всю страну, очевидно, была более насущной. После смерти главы семьи — живший у них дома лев разорвал сына и оскальпировал вдову.

Мой сокрушенный жарой и влюбленностью мозг был ослаблен и не удивительно, что в связи с этой раной (Берберовы жили в соседнем квартале — и я оказался в толпе под окнами их квартиры, слыша непрерывные вопли истекающей кровью женщины, глухие удары и рык льва) я оказался повержен idée fix.

Дошло до того, что история эта мне приснилась во всех подробностях.

Есть две версии. По одной из них снится сидящая в обшарпанном кресле черная карга. Эта старуха — вдова зоолога Льва Берберова. Худая, скрюченная горбом и подагрой, скрученная морщинами страшная старуха. Она словоохотлива, она вспоминает, допустим у нее берут интервью, но я не вижу, кто сидит напротив, с блокнотом на колене. Старуха по-восточному эмоциональна, причитает, катит глаза, но она плохая актриса. Вижу тонкую лодыжку, колено — женское, голое, цветастый призрачный подол легко при нажиме карандаша подается выше. Старуха — моя хозяйка, она следит за мной, возникая внезапно в саду, с жгутом мокрой простыни на плече и какой-то наволочкой. Оказывается, вдова Берберова — хозяйка дома, у которой я снимаю эту веранду, где на мраморном полу сейчас сплю и вижу эту противную старуху, у которой берет интервью журналистка, в которой я тщусь по колену опознать Изольду.

Есть две версии, произносится за кадром. По одной из них Лев Львович Берберов был зоологом. По другой — архитектором. Он даже был когда-то главным архитектором г. Донецка, правда, недолго, всего два года. Но все равно мне не выбрать. Не выбрать, поскольку я не вижу, кому принадлежит это оголенное вожделенное мною колено, на котором лежит блокнот…

Есть две версии, говорит вдова Берберова. По одной из них Лев Львович для своих научных нужд взял из зоопарка в дом двухмесячного львенка. Имя ему стало Кинг. Львенок обнаружил себя любимцем семьи, вырос и выбрал лежанкой середину супружеской кровати. Но ему прощалось все, поскольку Кинг стал кинозвездой. Зарабатывал семье большие деньги, появляясь в эпизодах. В квартире стоял невыносимый запах львиного кала. Белесые пятна от едкой мочи расползались по паркету. Сквозняк гонял клочья шерсти и обивки. За несколько съемочных дней киностудии платили большие деньги. И вот в Ленинграде, на съемках «Дубровского» в Петропавловской крепости, Кинга застрелил милиционер, спасший от льва любопытную парочку влюбленных.

Есть две версии, говорит вдова Берберова. По одной из них Лев Львович умер. Но прежде он воспитал еще одного Кинга. Другого львенка подарили в утешение архитектору киношники. Второй лев не смог полноценно заменить первого. В душевном плане. Однако он продолжал зарабатывать деньги. Свою карьеру лже-Кинг начал с бенефиса — с фильма для юношества «У меня есть лев».

И вот, говорит вдова, Лев Львович умер. И вместе с ним исчезла власть, обуздывавшая лже-Кинга.

Есть две версии, шепчу я, измученный коленом. По одной из них сын Берберовой — школьник вернулся из школы. С порога он перетянул Кинга ранцем по морде. На этот раз лев ответил несколькими ударами по животу и, прикусив туловище посередине, потащил агонизирующего мальчика в спальню. Кровь заливала пол и обои.

Так рассказывала старуха.

Колено исчезло.

На крики мальчика выскочила мать. Объятая ужасом, она вырвала сына из пасти льва. Удар лапы снял с нее скальп. Обливаясь кровью, она ползком затащила бездыханное тело сына в ванную комнату. Лев кроил лапой филенчатую дверь до тех пор, пока его не пристрелил прокравшийся в квартиру милиционер.

Есть две версии, снится мне вдова Берберова. По одной из них пума — в квартире жила еще и пума, которую время от времени покушался съесть лже-Кинг, так вот, пока милиционер с пистолетом наголо крался по квартире, пума могла кинуться со шкафа и перекусить ему шейные позвонки. Но этого не произошло. Так вот, по второй версии слабоумный сосед, живший этажом выше — да, вот такой дистрофичный, в сильных очках и пижаме, перекошенный улыбкой идиот в этот день забавлялся тем, что поджигал куски целлулоидной расчески и бросал их вниз, на гриву льва, отдыхавшего на балконе. Это случилось как раз перед тем, как сын старухи вернулся из школы — и, почуяв непонятный запах паленой шерсти, льву по морде обрушил привычно ранец.

Да, так вот, по второй версии балкон превратился в веранду, а лев в меня, отлично почившего на топчане — и вдруг, дернувшись от куска пылающей пластмассы — кап-кап липким напалмом на ключицу, я вдруг распахнул глаза в предрассветное бледное небо, уже очнувшееся двумя-тремя розовыми облачками, чириканьем воробьев и гулким плакающим уканием горлиц.

XXVI

Я не долго пытался разгадать судьбу девочки, которая, впрочем, оказалась вполне податлива догадкам. Очевидно, собака ей не принадлежала. Самка не может быть хозяйкой прайда. Случай Берберовых это отлично доказывал.

Что у Дервиша существовал некий таинственный хозяин, который оставил девочку присматривать за псом, — с одной той целью, чтобы пес своим присутствием охранял, надзирал за ней.

Все это не слишком волновало. Я безболезненно допускал, что движитель ситуации состоит в ожидании этого загадочного хозяина — не то отца, не то любовника.

Есть две версии. Он некогда втянул девочку в свои криминальные перипетии. В результате однажды она получила ранение лица, которое невозможно было поправить пластической операцией. Или на эту операцию не хватило денег, и раны непоправимо зарубцевались. Неся за нее ответственность, он вывез ее в безопасное курортное место. А собаку оставил в качестве сторожа, более надежного, чем человек. Сейчас он или где-то в бегах, или как раз занимается опасной добычей денег для пластической операции. Возможно, он никогда больше не вернется.

— Нет, не только в этой диспозиции было дело. Меня интересовало само зрение, эта скульпутрно-изобразительная, пронизывающая восторгом и болью совокупность, которую составляли тела обезображенной девочки и собаки.

На веранде среди хлама обнаружил «Спидолу». Ее части гремели в разбитом корпусе. О, как мне тем летом не хватало радио! Купил батарейки и, не злоупотребляя, иногда стал слушать вполуха Би-би-си. Когда-то я изучил временной расклад по волнам вещания и расписание передач, которые вел Сева Новгородцев. На первых курсах мы все внимали King Crimson и Led Zeppelin. Серия передач Новгородцева, посвященная двадцатилетнему юбилею «цеппелинов», была записана мной на пленку. Эти кассеты тогда мгновенно получили распространение по всему Институту.

Однажды, когда я как раз дежурил под окуляром, на «Севооборот» был приглашен сексолог. Сева ловкой инсценировкой выспрашивал у него интересные вещи. Оказывается, если в семье рыбы-клоуна умирает женская половина, вдовец реагирует на это сменой пола: он превращается в самку. Оказывается, инстинкт продолжения рода настолько абсолютен, что в момент смерти он обусловливает рефлексивную эрекцию и изредка семяизвержение. Подавляющее большинство мужеских обезглавленных трупов Французской Революции, даже глубоко дряхлых, были освидетельствованы тюремными медиками в состоянии готовом к соитию. В бассейне р. Колыма японские ученые извлекли из вечной мерзлоты труп мамонта, замороженные гениталии которого, будучи во взведенном состоянии, доставили посевной материал, которым они теперь собираются оплодотворить самку индийского слона. Военные хирурги в полевых госпиталях при большом стечении раненых безошибочно и быстро устанавливали факт смерти, прощупывая твердость полового члена через простынку. Термин-присказка «стояк-с» — служил отмашкой к процедуре передачи тела похоронной команде.

Услышав такое, я поднялся и, задыхаясь от слез, приставил подзорную трубу к ширинке.

Наблюдая девушку и собаку, я вновь ощущал себя первооткрывателем тайны мироздания, понять которую был не в силах, но на обладание которой, угнетаемый страхом и страстью, претендовал. Все мое существо перевернулось, опрокинулось этой подзорной трубой — как даль заменой объектива окуляром. Я едва мог заставить себя оторваться от этого светового столба, выскользнуть из-под этой пленительной лавины зрения.

Конечно, у меня были соседи. Старуха сдавала большинство своих пристроек, но, кажется, не пускала квартирантов в покои. Вход у меня был доподлинно отдельный, и чувствовал я себя уединенно и уверенно, поскольку был затяжным, чуть не коренным постояльцем. Своих скоротечных соседей я встречал на улице, выходя из калитки, — или односторонне сообщался с ними через стенку. Одно время какая-то парочка доводила меня тем, что, вернувшись с пляжа, то бубнила, то визжала за стеной, бесконечно маскируясь или Равелем (писклявые рулады на исходе болеро), или Бобом Марли (прыгни, прыгни на Сион).

Старуха-гречанка следила за мной, внезапно появляясь в саду с тазом, из которого одна за другой в ее руках восставали дохлые удавы мокрых простыней. Однако, очевидно, считая меня шпионом, остерегалась связываться — не то со мной, не то с властями. Старуха уходила, а простыни чужих постелей белели между ветвей в саду, — и однажды, когда движение воздуха вдруг привело их в волнение, я разглядел за ними борющиеся тела теней, их сплетенный страстью клинч, — и влечение вновь вынуло из меня душу и понесло за взглядом вверх, на Ай-Петри.

Погруженный в иной мир, доставляемый в мозг шприцом подзорной трубы — трубимый ею, тубой миррой, трубным гласом — трагическим и упоительным призывом, — я вдруг вспомнил в мельчайших подробностях всю свою короткую и бессмысленную жизнь, давно уже переставшую волновать целиком, но засевшую внутри единой неустранимой болью. И она — жизнь, вдруг обогатившись внутренним приятием, успокоительно представилась мне одинаково бросовой и бесценной.

Много всяких мыслей и рассуждений пронеслось в те дни. Но ничто не задержалось — и под конец я превратился в сплошное зрение, в глаз, в свет, вся моя суть сосредоточилась на безусловном, не раздумывающем впитывании того, что видел.

XXVII

Однажды я увидел, как она вскочила, выбежала из дому. Я было рванулся перехватить, походить за ней, как мечталось, — пока одна, без собаки — скрываясь потемками, крадучись, обходя пятна фонарей теневыми сторонами; но передумал, вернулся от калитки.

Вернулась и она. С бутылкой вина. Повозившись с пробкой, вилкой протолкнула ее, облилась брызгами, но тут же из горлышка приложилась и села на подоконник. Она часто запрокидывала бутылку. Наконец, замерла, закрыв глаза. И тут ее стошнило.

Я отпал от окуляра, вышел на улицу, спустился к автостанции, купил вина и приложился к бутылке, как горнист к побудке.

Ночью вокруг меня плясали какие-то люди, красная карлица, с белым огромным бантом, тянула больно за руку играть в бильярд, петь хором, я убегал от них, потом пил с каким-то факиром на брудершафт, держал с ним пари, вставал на руки на перилах моста, падал в бетонный желоб водостока — и там красная карлица, оседлав мой пах, громко била меня по щекам, — а когда я очнулся, куда-то пропала, и после я шел и шел, и земля стелилась, мягко падала на грудь, или меня неудержимо тошнило, будто я только что слез с бешенной карусели…

Утром я проснулся в спасательной шлюпке, без весел, в море, в километре от пляжа санатория «Днепр».

Наконец я сумел выйти к ее дому и обследовать маршрут выгула.

Я едва узнавал местность, обкорнанную преломленьем, обрывками, урезами изученную в трубе. Но сориентировался, и стало ясно, что дом Изольды — как раз и есть этот двухэтажный коттедж, развалюха, ушедшая под мостки, перекинутые над изломом подпорной стенки, огибавшей гигантский, невиданный тополь. Внизу шел обводной желоб водостока, чуть в стороне, взятые в условный скверик, стояли две скамьи и потешный заколоченный ларек, с вывеской «Якiсть». Дивясь могучим тополем-гигантом, старательно, как ископаемое, обойденным, обведенным опалубкой и потоками бетона — тополь дерево рыхлое и редко, на излом изведенный борьбой с собственной массой, доживает до таких масштабов, — я присел на скамейку.

Дом находился в аварийном состоянии. Окна первого этажа были закрыты ставнями, косая трещина с угла упиралась в несущую балку, короста штукатурки, где отслоившись, где обсыпавшись, обнажала обрешетку. Заглохший садик вокруг был обнесен проволочной оградой, расколотые асбестовые трубы поддерживали тяжелый, волной заваливающийся в обе стороны, бурливший поток плюща, полонившего рабицу.

Я откупорил портвейн. Сделал два протяжных глотка, подождал, когда опьянение разметит мозг на просторные квадраты, хлебнул еще, стукнул бутылку на парапет — и полез на тополь, стремясь заглянуть в окна. Вскочил на перила, перехватился на ветку, подтянулся, выжал, схватился, вскарабкался, подтянулся, выжал, обогнул с перехватом, дотянулся, прыгнул, обжал, подтянулся, обжал, и т. д. Вскоре понял, что тополь огромен как город. Обломанные ветки кое-где были унизаны изумрудными свежевылупившимися цикадами, попадались дупла с глазастыми геккончиками, вспархивающими горлинками, мной пересекались магистрали короедов, похожих на осколки дагерротипов Млечного пути, встречались крылатые наездники, — вспугнутые, напряженные в дугу, они, трепеща, дергались застрявшим в коре суставчатым хвостом-пикой. Я полз по тополю как муравей по «медвежьей дудке». Изредка посматривал вниз, едва удерживая от продвиженья в паху мгновенный конус падения.

Окна были открыты. Она спала лицом вниз, подмяв под живот подушку. Раскаленная до прозрачности нагота, тихо сияя в глубине комнаты, проплыла мимо, опустилась, скрылась.

Постепенно я оказался выше крыши.

Крона тополя огромным самостоятельным царством лепетала вверху, дребезжа матовым серебром изнанки, темным верхним глянцем.

Желобки черепицы, выцветшей, поколотой, повсеместно выбившейся из строя кладки, пропускали пучки сухой травы, обнажали кое-где стропила, птичьи ходы.

Я было собрался спускаться, как вдруг услыхал запах табачного дыма. Она выбралась на подоконник и теперь я видел ее бедро, колено, руку, отводящую в сторону сигарету, нитку дыма, курчавящуюся, прежде чем распуститься в воздух.

Обмирая от близости, не смея пошевелиться, я обнимал теплый гладкий ствол, от напряженья рук теряя постепенно его объем, ускользая вниз по сантиметру, все быстрей, соображая, что наступит прежде: спасительный сук под стопой, или увеличивающаяся толщина тополя выдавит из обжима, с опоры, и скользну вниз, главное сгруппироваться, войти в кувырок…

Я поравнялся с окном в тот момент, когда услыхал шум воды, стук двери.

Громовой лай, от которого дрогнули ребра, чуть не сорвал меня с дерева, — и я был таков, успев схватить с парапета початую бутылку.

Не спеша, уверенный в своей невидимости, обогнул дом и подошел к сапожной будке.

Я вдохнул запах ваксы, окинул богатство шнурков, жестяных круглых коробочек, разноцветных щеток, строй колодок, металлических и деревянных, гирлянду «молний», зонтичных спиц, обрезков болоньевой ткани, собранных в пестрые пучки, прихваченные бельевыми прищепками.

Сапожник — седой, с мальчишеским сложением, в черной рубахе, тюбетейке, облаченный как в латы, под горло, клеенчатым фартуком, орудуя цыганской иглой, со скрипом подтягивал дратву, постукивал по свежему шву молоточком — латал кожаный мяч.

Отдыхающие, уморенные солнцем, купаньем, обедом, в обнимку с надувными кругами, матрасами, пляжными зонтами, с сумками через плечо, препоясанные газовыми шалями, полотенцами, вихляя филеями, шаркая сланцами, едва плелись по тротуару теневой стороны. Солнечные мягкие пятна и мозаика листвы обтекали их лица, волосы, кожу. Стукнув калиткой, они вешали мокрое белье на веревки и шлепали по направлению к кроватям.

Отдышавшись, я встал в сторонке и вытащил зубами пробку. Хлебнул.

Старик мельком глянул, выругался и достал из-под табуретки граненый стакан. Дунул в донце, протянул.

— А вам? — спросил я, принимая.

— При исполнении, — подмигнул старик.

Налил до краев и, обнаружив, что страшно дрожат руки, быстро понес к губам, расплескал, выпил. Налил остаток, протянул старику.

Зажав в зубах нитку, подтягивая пассатижами иглу, сапожник мотнул головой, — и я снова выпил.

— Извините, — спросил я, покачнувшись. — Интересуюсь. В том доме кто живет?

Скоро я сидел на скамейке и забивал с ладони козеножку, обильно рассыпая по голым коленям крошки. Наконец, прикурил, с легким треском зашлась, и затяжка обожгла дыха́лку.

В который раз к ларьку, за которым я примостился, кто-то подходил или подъезжала машина, кто-то обязательно стучал в жалюзи, потом в дверь, и кричал:

— Тань, а Тань?

После чего шел ко мне. Интересовался:

— Слышь, Татьяну не видел? Не была, нет?

Я уж хотел что-то в следующий раз соврать про Татьяну, но тут трава пробила, и спазма швырнула меня за скамью, к оврагу, опорожняя от портвейна.

Только проблевавшись, я смог понять то, что сказал мне сапожник. Что тут в Мисхоре нынче полно москвичей, за бесценок покупают дома, но больше квартиры, и вот прошлым летом купил этот заброшенный дом какой-то человек, немолодой, полтинник есть точно, приезжал сюда с ней, вроде с дочкой, красавица какая, собака была, и парнишка еще с ними лет двенадцати, прибыли на машине. Вот здесь ставил — здоро-овая такая, вроде американская, в кино такую видел, под самую будку подкатывал, да я-то чего, я не против, лишь бы людям где проход был. Почему знаю? Видел их часто, я ему еще кроссовки починял, один каши просил. Почему страшно? Собака как собака, большая только, на всю дурь мозгов не хватит, это верно. Так вот прошлый год побыли месяц, да пропали, — а этой весной, еще в конце марта, смотрю — он вдруг привозит ее и собаку. Ну, значит, привез, ночь одну машина постояла, и после не видал я его. Зато она тут как-то проходила мимо, поздоровалась. Я как глянул на нее, аж заплакал: «Дочка, что с тобой случилось?» «Обожглась дедушка, вот так-то. Хорошо еще жива осталась». Я говорю, конечно, что ж поделать, ничего, с лица воду не пить. Ну, пошла она, вот и разминулись. Гляжу ей вслед, фигурка легкая, длинноногая девчушка, красоты неписанной, — а у самого сердце болит, за что так.

Хорошо, но что она будет делать, когда кончатся деньги? Что мог я ей предложить? Взять с собой? Предложить — что? Себя — вместо Него? На фиг я ей нужен. Она смята, порушена, от нее ничего не осталось. Но как раз это — мой шанс. Быть с ней? Что это значит — быть с ней? Слиться, влиться, стать? Что это сейчас кипит во мне?! Героическая жалость? Страсть? Невозможность сжимает мое будущее в точку.

XXVIII

Ночью снилось, что пространство дернулось, мягко качнулось и остановилось, — мол, вот уже приехал, нужно выходить. Однако, долго не могу встать, отнялись ноги, хочу сказать себе: что вот, видишь, у тебя отнялись ноги, но голос не прорезывается, во рту не сглотнуть, — и тогда рывком встаю и выхожу в темноту, в какую-то горную местность, на вершину горы. За парапетом станции вижу навес базарчика, несколько будок. У мангала тлеет пир. Пахнет пряным дымом, шашлыком.

Я прохожу мимо, не откликаюсь на приглашение.

Мои глаза еще там, внизу — в бездне, в них еще стоит прерывистый зигзаг ее падения.

Шатаясь в поплывшем от слез зрении, я нащупываю дорогу и иду всю ночь, серпантином спускаясь в Гаспру, — иду с дикой, неисполнимой надсадой, которой, кажется, могу рушить горы. Она, эта надсада, смертельна, она торчит во мне подобно вогнанному клинку. С ней невозможно ничего поделать — она каменная, алмазная, достойная Зевса, зачинающего героя.

На восходе спускаюсь к морю. Выхожу на пляж, иду мимо сосредоточенной женщины, делающей дыхательную гимнастику, мимо храпящего вповалку мужика в тельнике, мимо мальчика, устанавливающего на доске парус. Раздеваюсь донага, швыряю себя в разливанную зарю — и плыву, плыву бешено, до изнеможения, до полусмерти, — до тех пор, пока не исчезает за волной Ай-Петри, пока не извергаюсь от ласки воды — в глубины — и облако звездной пыли, взорвавшись, клубясь внизу, ослепляет забвением — и потом рождает.

Тем утром я уследил, как пес понес по переулкам — и за ним Изольда, подобно шарику, по воздуху влекома, — и вдруг споткнулась, и этот зверь понес, и потащил, едва успела сдернуть петлю. Исчез. Присела на скамейку с краю, разрыдалась — не то от боли, не то из-за бессилия и униженья.

Я понял — вот мой шанс. Единственный. Я поводил и понырял за окуляром в переулки, по течению, по пунктиру мельканья белого хребта соотнесся с направленьем, схватил ракетницу — и ринулся вниз, холодея с затылка, от решимости.

Перехват случился у толкучки перед стоянкой такси. Никто не смел к нему приблизиться. Дервиш двигался рысцой, — и толпа раздавалась в стороны, теснилась к обочине. Я сбавил шаг и с удовольствием посмотрел им в глаза: каждый пятился в объятьях личного страха, оправленного недоумением, гримасой восхищения звериной мощью. Калейдоскоп характеров, я хорошо понял выраженья этих глаз. Да, весь лоск, все масло ровной жизни сошло с них, и взгляд стал вдруг исполнен живости, верткой чуткости, чтоб не совпасть с движением зрачков диковинной собаки.

Я двинулся за Дервишем, чуть назади, по другой стороне дороги.

Я понимал, что нельзя дать себе времени испугаться до смерти.

Мы уже миновали ротонду, где он приложился у парапета, — и скоро впереди должен был отделиться спуск к морю. Я напрыгнул на поводок рывком, будто пробил стеклянную стену. Волкодав обернулся, ослабив натяжение. Я снял ногу с петли. Невесомость отнявшихся ног приподняла меня в воздух. От страха, чтобы не убежать, я опустился на четвереньки и, гавкнув, завыл. Он бросился наскоком, — и я зажмурил глаза.

Удар вышел скользящим, в губу и переносицу, клякса зеленой вспышки отмахнула в сторону, и я почувствовал, как из онемевшей губы хлестнул соленый разлив. Чтобы не завалиться, ухватился за поводок, и был рывком выведен в положение неустойчивого равновесия, в удержании которого как раз и состоял теперь мой быстрый беглый шаг, с которым мне пришлось поспешать за псом, вдруг с прежней невозмутимостью зарысившего вниз, к пляжу, к месту, о котором он слепо помнил, как помнит вагон развилку, — куда он приходил с Изольдой.

Было бы преуменьшением сказать, что я чувствовал себя проходимцем, присевшим за штурвал аэробуса, пронзавшего небеса обморочного сновидения: пилоты отравлены, пассажиры объяты паникой, одно прикосновение к штурвалу необратимо выведет самолет из автопилотирования, посадка неизбежна.

Я провел с Дервишем весь наступивший день и ночь. Пустынный, неблагоустроенный пляж, был завален железобетонными, так и не отстроенными остовами, уже превратившимися в руины. Он примыкал к задворкам санатория, строительство которого прервалось вторжением новейших времен. Обрушенная, разбитая штормами буна плавно обтекалась зарослями водорослей, танцевавших, стройно мотавшихся под водой, как волосы на голове утопшего гиганта. Солнце уже наполнило море нестерпимым блеском.

В течение дня я ползком перемещался по раскаленной белизне вслед за тенью, отбрасываемой гранью бетонной глыбы. Дервиш, страдая от жары, забрался под лежак, который выглядел над ним несоразмерно, как панамка на атлете.

Мне боязно было куда-либо еще перемещаться с волкодавом, и я заночевал на пляже, в надежде, что Изольда догадается, где следует искать: по тем местам, где с ним гуляла.

На всякий случай я стреножил поводком лежак. Засыпал с тяжелым чувством незадачливого вора, задавленного собственной покражей. Звездное небо рушилось сверху, бубнило и охало море, Дервиш вздыхал, фыркал во сне, а я лежал, вспоминая дикую историю о бедолаге, укравшем из зоопарка Алма-Аты редкую человекообразную обезьяну. Его нашли по кровавому следу неподалеку, в парадной дома, он скончался от потери крови. Обезьяна впилась ему в сонную артерию — и сама погибла от стресса, ее труп обнаружили рядом. На фотографии, опубликованной в газете «Труд», бездыханная обезьяна, долговязая, очень похожая на Пьеро и художника Пикассо одновременно, обнимала за шею лежащего в черном пятне обезумевшего перед смертью человека.

Волкодав не тратил на меня внимания, позволял быть поблизости — и едва я не ободрился мнимой способностью к укрощению. Попробовал с ним говорить. Увы, Дервиш никак не отличал меня от очередной причины натяженья поводка.

Но вот утром произошло то, что еще раз заставило меня содрогнуться.

На рассвете Изольда так и не вышла на пляж. Подождав еще, я решил подняться сам — или выйти навстречу, хоть и не хотелось мне вновь испытывать судьбу самозваного вожатого такого зверя. Солнце уже взошло вдвое выше собственного, уменьшающегося диска, — и напоследок я решил искупаться. Дервиш следил за мной, не поднимая морды с лап. Я разделся и стал входить в воду, как вдруг со спины меня оглушил лай. Дервиш поднялся и, сотрясая забетонированный лежак, рвался лаем на меня. Я остановился. Что ему было нужно, чего он взбеленился? Может, с голодухи? Ведь весь день на жаре без жратвы…

Мне стало страшно. Оглушительный лай, сам громовой звук как таковой выводил из равновесия. Собака не успокаивалась, и я решил уплыть от греха. — Ну, его к черту, сам угомонится. А не то — плюну, да отнесу ей записку: «Заберите собачку с пляжа».

После чего развернулся — и ринулся в воду. Вынырнув, услыхал вой, толкнувший меня вновь уйти в нырок, — и рванул спуртом, как обычно отсчитывая двести бешенных гребков, после которых сбавлял темп и размеренным кролем уходил в скольжение на оставшиеся полтора километра.

Курсом я выбирал не азимут — откуда азимут в открытой стороне моря? — а солнечную дорожку. Мне нравилось с каждым вдохом подставлять щеку под прищуренный, разливанный поток солнца, выверяя направление движения по яркости зрачка, улавливаемого в лучистых космах.

Развернулся, завалился на спину и передохнул с полчаса, оглядывая роскошную дугу берега, громаду Ай-Петри, многоярусное побережье, череду стеклобетонных пирамидок санаториев и пансионатов, начинающуюся вдали курортную суматоху: ялики и виндсерфы поднимали паруса, моторки подтягивали к причалам надувные болванки, разноцветно появлялись первые точки пляжных зонтов. Едва не задремав, было уже собрался в обратный путь, как слух прорезал высокий, резкий звук, не то свист — нет, скуление.

Вглядевшись, я увидел голову волкодава. Он изо всех сил тянул ее из зыби волн за продыхом. Лапы мелькали отрывисто, суетливо, с большой амплитудой, доставая до поверхности. Пес отфыркивался, утробно екал — и видно было, что силы его на исходе. Он приблизился ко мне, попробовал гавкнуть — и, косясь, заложил дугу вокруг, словно бы увлекая меня к берегу.

Все то время пока я перебирал ленивым брасом, приглядывая за едва держащемся на плаву волкодавом, у меня не было никаких иных мыслей, кроме одной: двумя движеньями я могу эту собаку утопить.

Покой посетил меня, когда я выбрался на берег. Дервиш вышел за мной и, не встряхнувшись, на полусогнутых, волоча стропу, заполз под лежак. С его шкуры стекала вода.

Что именно он хотел от меня, было ли это блажью, или вот этот инстинкт собачьей лояльности стал причиной сбоя его функций — все это меня не волновало. Я лежал, прикрыв глаза, упиваясь солнцем. В раскаленной белизне под веками всплывал и взметался белый волейбольный мяч. Небесными дугами пересекая поля сознанья, он перенес меня в детство.

Каспий. Пляж. Волны длинными белыми рядами означают вдали отмеливые косы. Отец читает книгу. Я наблюдаю за игрой в волейбол. Белоснежный кожаный мяч взмывает в небо долгими дугами. Вдруг раздается крик. Кто-то тонет. Отец вглядывается, отбрасывает книгу и мощным разбегом уходит в море. Я смотрю по сторонам, мяч больше не взлетает. Точно такой же покой — совершенное спокойствие, уверенность овладевают мной. Я полон наслаждения. Но вот отец выволакивает на берег человека. Этот парень недавно играл волейбол. Сейчас он спит. Отцу помогают подтащить его к лежаку и, перекинув в поясе, засовывают ему в рот пальцы. Человека вдруг протягивает судорога — и потоки воды хлещут из его рта. Утопленник оживает. Волейболисты горячо благодарят отца, — и под руки отводят своего товарища к трамвайной остановке.

XXIX

Я нашел ее у котельной. Она стояла на задворках школьного двора и, прикрыв ладонью глаза, против солнца всматривалась в заросли на краю пустыря, приспособленного под футбольное поле двумя скобками для выбивания ковров. Было очевидно, что, оглядываясь, она смущается людей. Оттого, давая объяснение случайным прохожим и заодно ободряя себя, она время от времени выкрикивала — я не сразу понял — кличку:

— Иран! Иран!

Обернувшись, она кинулась к волкодаву и с колен обняла его.

Пес стоял ровно, смотрел прямо. Я видел.

Воровато оглянулась. Встала и, перебирая поводок, выбрала его из моих рук.

— Спасибо большое, — кивнула и пошла прочь, на ходу рванув стропу.

Я сразу понял, что у меня нет шансов и бросился в атаку как дурень в печку.

Мне удалось ее не то что разговорить, но хотя бы приучить к своей роже.

Я обрадовался, найдя ее источенной одиночеством — и стал целиться в одну точку. Очевидно, ей было приятно и в то же время ее насторожило, что кто-то — неважно кто — проявляет интерес к ней, и она — с некоторой радостью узнавания давно забытых и едва доступных чувств — потянулась из немой глубины животного страдания к простому слову. Так приговоренный к смерти внутренне отзывается обыденным, посторонним мраку чувством, увидев с эшафота в толпе зевак простое лицо человека, искренне сопереживающего факту смерти как таковой — безотносительно к личности преступника. Да, определенно, ее жесткость и решительность отрицания немного отступили перед моей незамысловатой болтовней.

Будучи убежденной в том, что люди не в силах с ней общаться из-за ее уродства, она и хотела, и не хотела говорить со мной, меня видеть. Идти рядом. Я вызывал у нее составное чувство опасности и в то же время облегчения. Так, должно быть, солдат, среди месива артобстрела, обнаруживает сначала оторванную ногу друга — и потом его самого, живого.

Нет, на нее не произвело впечатление то, что я привел Дервиша-Ирана. Она прекрасно знала, что такие собаки не покоряются никому, что это простая случайность, не требующая осмысления, что волкодав пришел бы сам, что волновалась она только потому, что он мог кого-то покалечить, а вот тебе повезло, — да, мне просто повезло — дурачкам везет, я еще сам не понимаю, что чудом остался невредимым. Я уперся языком снутри в рассеченную губу, сплюнул розовым.

Нет, приязнь, если она и была — основывалась на чем-то совершенно простом, что давно уже мертвело — и вот-вот готово было совершенно покинуть ее мир. Вот в эту еще живую теплоту я и должен был впиться, чтобы растревожить, разбередить, как растирают жестоко едва не отмороженный участок кожи.

Очевидно, будь она целой — она бы и минуты не потратила на меня. Ее тело — я задыхался от его всепроникающей идеи, каждая моя клетка была напряжена, полна подражательной геометрии, изысканного царства трех-четырех линий, я едва не терял сознание от близости, лишь от формы воздуха, от самого воздуха вокруг него. Ее тело лишь было сравнимо, лишь возможно было его хоть как-то облечь в некое приблизительное означение — о, я отлично помнил каждый квадратный миллиметр, каждую колбочку-палочку, впечатленную этой черно-белой репродукцией из четвертого тома «Малой истории искусств» — да, этими страницами, этим взрывом, в общем-то, и развилось мое подростковое воспитание. И то, что — подобно ее лицу — только часть лица Венеры была видна мне в зеркало, подносимое ей Купидоном, — вот это как раз и взвинчивало, сокрушало, сводило с ума — кровь обморочно отливала, проливалась от лица куда-то под ноги, в землю и, спохватываясь из слабости, я как забубенный шептал, цеплялся, перебирал губами по тонкой, прерывистой ниточке здравомыслия:

— Красота есть смерть желания, красота есть смерть… есть смерть желания…

Казалось, еще и потому она сходу меня не отринула, что неосознанно испытала сожаление за свою неосуществленную, но когда-то неминуемую небрежность, с какой я заведомо выпадал из ценза, по которому в ее пространство допускались ухажеры. Капля теплоты, зернышко благодарности и некоторая оторопь, с которой она видела, что нашелся человек, не отвернувшийся, не прянувший от нее в первую секунду, не потупивший взгляд, и сейчас заинтересованно идущий рядом, — все это было тонко, зыбко, но все-таки, тлея, позволяло сплестись дымке некоторого расположения. Однако, и я не мог допустить, чтобы хоть чем-то, хоть какой-то неучтивой неточностью дать повод счесть, что робкая моя смелость вызвана податливостью уцененной недоступности.

Кроме Би-би-си, я слушаю иногда «Маяк». В дневной сводке передали: «Чрезвычайное происшествие. В Крыму скала обрушилась на прогулочный катер: москвичке оторвало руку. Трагедия произошла между Балаклавской бухтой и мысом Айя. Камни обвалившейся скалы упали на проходящий у берега прогулочный катер, на борту которого были 8 россиян и 4 украинца. 41-летняя Анна Степанова потеряла правую руку. Остальные пассажиры доставлены в больницу в шоковом состоянии. Катер затонул.»

XXX

Мне было больно смотреть на нее. Мне это всегда было больно. И не только вблизи. Уродство левой половины лица страшило, наотмашь било взгляд. Я если и смотрел, силясь, то быстро слеп — такое невозможно было вынести. Казалось, из-за стены страха на тебя смотрит чистое прекрасное лицо — и чувство непоправимого, развивающегося горя охватывало меня всего.

И вдруг она стала отвечать. Односложно, с простой учтивостью, но стала изредка отвечать и, следовательно, слышать…

Всеми силами я старался не подать виду. Но вот она заметила, вспыхнула, однако тут же скрытно что-то обдумала про себя — и, успокоившись, твердо выбрала обочину — так, чтобы я не смог больше подпасть на ту — страшную сторону.

Я наседал, как мог убалтывал ее, я был клоуном, я заскакивал перед ней и, бормоча: «Ну, подождите, неужели…» — начинал плести очередную ахинею. От страха я спятил, я весь горел, и волосы зашлись, треща, костром… Я звал ее в кафе, она молчала, улыбаясь лишь какой-то внутренней формой губ. Я замирал, взглядывая на нее, а когда, размахивая руками, нечаянно коснулся запястьем, лишь черкнул по предплечью — рой пчел пронзил мой кровоток, мое сердцебиенье. Я витийствовал, я плел, я, задыхаясь, врал о рыбалке, о каких-то невиданных пеленгасах, тяжелыми синими бревнами подходящих к берегу, — верите, они жуют губами, они шамкают молодые водоросли на камнях, а их высматривают, идя по-над обрывом, с биноклем в руках, и иногда тут и бьют из «мелкашки», да, но чаще — чаще стараются не распугать косяк, берут удочки, понимаете, эти пеленгасы клюют на лиманного червя, я мотался за ним на Арабатскую стрелку, или нет, нет — в Евпаторию, на Мойнаки — и копал его, рыл, за час всего пять штук, представляете? — по пояс, по грудь в соленой грязи, в рапе. Я рассказывал ей о нудистах, о йогах Лысой бухты, о заповедных бухтах под Карадагом, под Караул-Абой, где сутками напролет можно наслаждаться живописной уединенностью моря, солнца, скал, камней. Я звал ее к морю купаться, гулять, пройтись до Алупки — но она все молчала, и вдруг я понял, что — да, дело швах…

Мы подошли к дому. Она строго посмотрела на пса. Все это время Дервиш, высунув язык, шел ровно, невозмутимо. Сейчас он сидел — белая глыба, вполоборота, ждал.

Я выдохся, разбился. Я не знал, что делать. Ляпнул:

— А как вам тут, на отдыхе, с такой крупной собачкой. Не накладно?

— Люди предают. И не только люди. И ты предашь. А вот эти, — она кивнула на пса, — этот не предаст.

XXXI

День напролет она или спала, или смотрела телевизор, читала журналы, потом вставала, шла в ванную, выходила с полотенцем чалмой на голове, снимала его и, суша волосы, бесцельно бродила по комнатам голой… И вот эта пронзительная, увенчанная трагическим уродством нагота, нагота полубога, уже запечатленная явью смерти, — и то мужество, с которым она продвигалась через уничтожающую недействительность жизни — все это вынимало из меня сердце, сжимая его в каменном кулаке, как птаху.

Чтобы любить ее, я стану зверем. Бешенным слепым волкодавом.

Регулярно, раз в два дня она отправлялась на почту — утром, к открытию переговорного пункта, когда еще не было столпотворения отдыхающих. Не однажды я видел ее, возвращавшуюся с окаменевшим лицом, она падала ничком на тахту, плечи неутешно вздрагивали — наконец, замирала. Она могла так пролежать до вечера. В соседнем окне я видел пса. Он был почти недвижим. Лишь изредка тяжко подымался, поворачивался к миске и, гоняя ее туда-сюда по полу, хлебал воду.

Да, все дело было в том, что девушка кого-то очень ждала. Случалось, ни в одном ее движении я не видел и проблеска удовольствия или хотя бы покоя. Она вся была сгусток тоски и пропажи — вся была поглощена чьим-то отсутствием. День напролет, закусив в углу рта шейный платочек, сосредоточенно, целиком впитана собственным невидящим взглядом, она ходила по комнатам, ложилась, распластывалась на широком подоконнике, замирала, но вдруг переметывалась на тахту, ничком, просовывала руку под живот — и по ее телу, набирая амплитуду, шла долгая волна, — мучила, боролась, сводила мышцы, выбрасывала из объятий — и по лицу, по расклиненному образу лились слезы, размывали границу.

Одевалась она с той простой изящностью, с какой бы въяве одевалось само Лето, чьи ткани — свет и воздух — определили бы его естественное одеяние. Плетеные сандалии и несколько марлевых сарафанов на тонких бретельках, чья ткань — при порыве ветра когда ладонями слегка обжимала по бедрам, проявляла смуглоту силуэта, — составляли ее гардероб.

Ее каштановые, тугие, собранные над затылком волосы обладали тонким солнечным оттенком, внутренним блеском, сообщавшим мерцанием полупрозрачность и довесок объема, — отчего казалось, что при повороте головы, или удлиненном движении, каким она порывисто скользила по комнате, вдруг решив взять с полки книгу, волосы словно бы отделялись от себя и сложным тоном своего перемещения развивали множественность умопомрачительных траекторий ее тела, — отчего у меня темнело в глазах и кружилась голова, как если бы передо мной прошла озареньем сильная стробоскопическая лампа.

XXXII

Но вот токи ночи начинают обтекать прибрежный ландшафт, как нежность ладони ласкаемое тело. Сгущающимся синим облаком ночь движется, неподвижно клубясь, с моря. Ее медленные струи взбираются в поселок и наполняют прохладным продыхом — улички, переулки, окна, балконы, дворы. Моя веранда наконец становится прозрачной для дуновенья.

В жару мозг распускает последние связи кристалла, и сознание, полнясь аморфностью всклянь — с дрожащим, как веко, мениском, дает обильную течь. Мозг вздувается малярийной чередой представлений, словно теснимый расплавленными песчинками впечатлений, попавшими под паническую дудку одурманенного стеклодува. Из-за безразличия к любому действию мысли в жару невозможна никакая логика. Любое утверждение апатично принимается или не принимается на едва живую от зноя веру: истинность и ложность сходятся оборотнями друг друга в колышущейся, размытой перспективе равнодушия. Вещи приобретают случайную безысходность — и существуют, длясь лишь по инерции первого впечатления, — сами по себе, не вступая ни в какие мыслимые связи. Живые и неживые предметы, как безнадежные больные, проникшиеся последней степенью мизантропии, вспыхивают обоюдной ненавистью. Но, впрочем, скоро расходятся, сливаясь размытыми очертаниями, в отдалении того же безразличия.

По той же причине любовное наслаждение в жару не различимо ни пороком, ни добродетелью. Распущенные от равнодушия — как к своему, так и к другому телу, — к телам, слитым и сплавленным в обмороке изнеможения, ласки плавают наобум по чувственным пределам сиесты — тычась, слипаясь, лепясь и хлопая жаброй в удушье, — истекая илом, нектаром, слезами, воском, смолой…

…И умирают ласки — по-разному. Одна — упадая в забытье, другая — бесясь по закрученной отчаяньем траектории агонии, — лишь теперь проявляя темперамент — подобно бабочке в безвоздушной склянке морилки: груди, налитые зеленоватым от инжировой листвы светом; прорва полных бедер, двумя огромными рыбами ворочающихся в сложном пространстве спутанных простыней — бедер, сходящихся клином помрачения куда-то в потусторонность, ощутимую бешенным мозжечком. Гиблая заводь серебряного подноса на комоде — с омутом замызганного пятна на юго-востоке. Распотрошенные гильзы папирос, будто свернутые на счастье записки, на базаре таскаемые из обоймы «Герцеговины» попугаем безрукого фотографа. И, конечно, снова — бабочки, вновь тугим последним трепетом густо взбивающие пыльцу по непроходимому стеклянному потоку колбы…

И понял я тогда: нет большего удовольствия, чем время, вкушаемое перед смертью самоубийцей.

XXXIII

Рушась параболическим зрением за горизонт, я бесконечно лежу — и, понемногу опускаясь, непоправимо ощущая над собой погребальную гору воздуха — замечаю беспомощно, что в жару кажимость, стекая с оплавленной зноем реальности, затапливает к вечеру зрение. Что, наступая с моря, вечер отдавливает духоту, как мигрень — от висков к затылку. Что пасть зноя-зверя, который намеревался проглотить небосвод словно ламповую колбу, подалась накалом горнила вспять и сомкнулась губным порезом на горизонте. Что, размывая контуры крыш, фасадов, оград, веранд, балконов, спасительно увлажняя готовые вспыхнуть сады (так остужает ссадину наслюнявленный лист подорожника), обволакивая глаз смягченной резкостью зренья, струи вечера — протягиваясь бризом, роясь сквозняками в проулках — снимают внимательный слепок с раскаленных камней.

Чтобы быть с ней, я готов выколоть себе глаза.

Звон цикад начинает волнами покачивать дыхание ночи.

Густой воздух становится упруг и податлив сладостным чувствам. В переливчатой осыпи уличных огней, колеблемых и тасуемых по зыбкой в мареве панораме, загорается где-то оконный маяк немыслимого гарема. Влекущей звездой он дрожит на краю наития. Расходясь от таинственного окна, огромные кольца счастья несут свой центр через солнечное сплетенье, наполняя его, как фокус, цветочной тревожной тягой южной любовной тоски.

Да, тем августом неизбывная духота объяла Южный Берег тучными меховыми объятиями, словно прозрачное чудовище свою любовную жертву. Полный штиль покорил море медленно мерцающим зеркалом. Повальная недвижность чумой полонила поселок. Любое шевеление отзывалось сердечным помутнением, и тело, словно напитанная губка при нажиме, обливалось истомой. Рука, потянувшись за предметом, трудно проходила сквозь горячий тинистый воздух и застывала на полдороге, удивившись обмороку мышц. Единственными живыми существами вокруг оставались кусачие мухи. Их подвижность была невыносима — нельзя было ни понять, ни согнать, ни сгинуть от их поползновений. Так подвижны черти-служки в аду.

Пульс снутри разносил черепную коробку бомбежкой, самолетики рассыпались, снутри разбегаясь мурашками по небосводу кожи — и, сипло всасывая воздух, я прядал из дремоты, взметываясь на постели, как из моря — по пояс — после глубокого нырка, перейдя предел задыхания.

Первого сентября рано утром она вернулась с переговорного пункта.

С прямой спиной села на подоконник. Окаменела.

Дети и мамы отовсюду спускались по переулкам к школе. Ранцы подпрыгивали, плыли охапки астр, гладиолусов, роз, георгинов. Опрятные, отмытые, выглаженные школьники смирно прощались с летом. Белые отложные воротнички, прямые спинки, отутюженные брючки, пышные банты, белые фартуки, кружева воротников, глянец туфель, — и тупое усилие на лице мальчишки, потянувшего мать за руку с быстрого шага, оглядываясь на рыжую — потягивающуюся на солнечном парапете — кошку: выражение, скрадывающее одновременно интерес, скуку, напряженное воспоминание о школьном мире.

Этим утром она узнала, что никогда больше Его не увидит.

XXXIV

Только что передали в новостях: «Сегодня Норвегии было возвращено национальное достояние: картины Эдварда Мунка „Крик“ и „Мадонна“, похищенные в августе 1994 года. Месяц назад Норвежское правительство отказалось выплатить за них выкуп. Скотланд-Ярд через подставных лиц, в качестве подпольных коллекционеров выступивших с предложением купить картины, вышел на похитителей. Полотна были обнаружены в одной из сельских гостиниц близ Лондона. Преступники арестованы».

Спалось тяжко. Я лежал на веранде, следил за неподвижной медлительностью звезд. Иногда поднимался и взглядывал в трубу, надеясь застать ее в окне. Но окно скоро гасло, или в нем вовсе не появлялся свет, и я вновь возвращался к звездам.

Мне нравилось растворяться в их неподвижности. Всегда в очень медленных процессах мне чудилось что-то фантастическое. В самой их медленности, незаметности для глаза, неспешности, выпадающей далеко из диапазона человеческого масштаба неподвижности, была скрыта тайна. Удивительно: движение существует и, находясь ниже порога человеческой чувствительности, сказывается потайным, выпавшим в параллельный мир. В детстве я дважды получал солнечный удар, когда часами просиживал перед подсолнухом, поражаясь его величественному обороту, следовавшим за восхождением в зенит. Со временем я так натренировал свой медленный взгляд, что стоило мне сосредоточиться — при этом я словно бы мышечным усилием наводил на резкость некий увесистый хрусталик в правой верхней доле мозга, — как медленный процесс взвинчивал свой ощутимый рост подобно быстрой съемке. Тем самым, управляя внутренним временем, я локально ускорял мир. Мне ничего не стоило построить муравейник. Вылепить гнездо стрижу. Наполнить золотистый объем смолы на стволе вишни. Поднять из-под иголок шляпки маслят. Поскорей закатать асфальтом площадку для запуска кордовых моделей. Или просыпать неделю до каникул сквозь пальцы, незаметно и без вреда, словно бы я наглотался сонных таблеток.

Я бесконечно лежал, почти не смыкая глаз, на веранде, как мертвый в лодке. Небо наискосок плыло надо мной. Ночью его то стремглав, то плавно пересекали спутники, в нем гасли метеоры. Крупные космические станции сияли как планеты. Постепенно я погружал себя в забытье. Но стоило только закрыть глаза, как едкий, бураковый закат взрывался медленно в башке и под слитными сводами век начинали тянуться гулкими косяками винтовые бомбардировщики. Это были двухвостые мощные Пе-2, и воздух тут и там ухал гроздьями зениток и ближней канонадой, словно тело от сердечного ёка, и радист размеренно позывал, как заведенный: «Витязь, Витязь, прием, заходим на цель, снижайтесь, азимут 700 — три, четыре, восемь, снижайтесь, снижайтесь, Витязь, Витязь, прием, 700…»

И наконец я понял, что не сплю не только потому, что жарко, или мне интересно смотреть на звезды. Я был взвинчен и неподатливая подспудность моей хандры не давала мне покоя.

И вдруг я подумал, что сходным образом собаки предчувствуют землетрясение, когда нечто необъяснимое их гонит прочь от жилья. Медленные, ощущаемые лишь мембранной линзой мозжечка, колебания земной коры слагаются в лавинную энергию беспричинного страха.

XXXV

И тогда я встал, зарядил ракетницу и вышел из дому.

Было не поздно. Шествие возвращающихся из прибрежных ресторанов курортников только началось. Далеко за полночь долгой шумной вереницей они будут подниматься в потемках круто в гору, к Кореизу: рассредоточиваясь, редея, разбредаясь по улочкам на ночлег. Это было особенное шествие. Будоражащий запах пудры, духов, вина и тонкий дурман девичьего пота окатывали меня, когда в потемках я сторонился на мостках, повсеместно переброшенных через сухие ручьи и водостоки.

Поселок повернулся крутым боком, скользнул и помчался под ногами, навалился на грудь наклонным напором тяготенья.

Хотелось пить. Я не стал спускаться к базарчику, чувство беспокойства гнало меня на лестницу, срезавшей петлю серпантина к началу ул. Горького.

Я взлетел по ступеням и на среднем прогоне ушел чуть вправо, уступая дорогу кому-то, кто тенью спускался сверху, из-под шатра фонарного света. Услышал: «Привет». Машинально пробормотал: «Привет» — и тут у меня отнялись ноги.

Опустился на ступеньку.

Задержавшись на мгновение, она сбежала вниз.

Она шла к автостанции — за молоком. Ей было зачем-то нужно молоко — и в дежурном гастрономе мы купили четыре пол-литровых пирамидки.

Я взял у нее из рук сетку.

Побродив, вышли на пляж и долго сидели в темноте у моря.

О чем говорили?

Сначала, как и в тот раз, я трепался со страху, но скоро заткнулся.

Ком немоты забил мне горло, пульсируя непроизносимыми словами.

Мы сидели на гальке, у белеющей кромки воды.

Потом она положила голову мне на плечо и сжала локоть.

Я не посмел шевельнуться.

Сзади гремела и завывала дискотека. В темноту пляжа с подрагивающей тусклыми огнями набережной то и дело спускались люди. Кто отходил в сторонку отлить. Кто раздевался и шел поплавать. Кто просто хотел посидеть под звездами у моря, выпить вина, покурить.

К нам подошел человек и попросил посторожить одежду.

Она спохватилась: надо выгулять и накормить собаку.

Мы дождались, когда у берега снова покажется поплавком голова пловца, и встали.

Дервиш напористо вынес ее из калитки и припал к забору.

Белый вихрь стал, волна желания накрыла меня с головой, подхватила, понесла.

Дервиш повлек нас по переулкам.

Она успела схватить меня за локоть. Властные рывки волкодава передавались через ее тело. Это было необычайное ощущение.

В своем рысканье Дервиш был неистов. Он несся сломя голову по всему поселку, набрасывал петли на пустырь, вокруг котельной, поднимался в переулок, замирал — и вновь устремлялся, забирая то вниз, то вверх, то по прямой рвался к нижней дороге.

Натягивая поводок всем упором инерции, мы лишь слышали хриплое дыханье, преодолевавшее строгий ошейник, и как когти волкодава, клацая, царапают асфальт.

Прохожие, столкнувшись в темноте с белой зверюгой, шарахались в стороны. Мы слышали ругань и визг. Сетка с молоком болталась, как праща.

Задыхаясь от быстрого шага, разогнанного урывками перебежек, спустились к пляжу, поднялись (я растянулся на лестнице и после догонял), ускорились до ротонды, испугали подростков, целовавшихся у парапета, и только тогда вернулись к фуникулеру.

Она не пыталась одернуть пса, хлестнуть поводком по морде, прикрикнуть. Сложное ощущение владело мной, возбужденное ее передавшимся трепетом.

За все время этой околесицы — за все то время, когда мы с ней мчались, рука об руку, сталкиваясь и соединяясь, сопротивляясь и подчиняясь, слаженно, как одно тело — она не проронила ни звука. Только с силой выдыхала от напряжения, постанывала сквозь зубы.

На площадке у фуникулера сорвала с запястья петлю — и поводок, обжигая ладони, вырвался у меня из рук. Пес белой громадой, жутко белеющим в сумерках строем мышц исчез среди деревьев, зарослями взбегавших по склону.

Она вскрикнула, кинулась за ним, но развернулась, крутанулась на месте и, закусив запястье, заревела от бессильной ярости.

Я обнял ее.

Потом мы сели на скамейку, и она все рассказала.

Оказывается. Вчера в Москве погиб хозяин Дервиша. Менты убили. Не договорились. Сегодня пес чуть не разнес весь дом. С ним невозможно сладить.

Послышалась песня, шум, разгоряченная компания сошла с фуникулера. Три женских голоса стройно выпевали: «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить, с нашим атаманом не приходится тужить… с нашим атаманом любо голову сложить…» Компания вышла на дорогу, а к нам подошел парень, провожавший их. Он имел вид непринужденный:

— Ребят, на горку прокатиться не желаете? Двадцатка с носа.

Она отвернулась. Я кивнул:

— Подумаем, командир.

— Работаем 25 часов в сутки. Прошу учесть, — парень сплюнул, бросил сыпанувший искрами окурок и, пошаркивая пляжными шлепанцами, двинулся обратно на станцию.

Колба фонаря, под которым мы сидели, была разбита, мелкие осколки блестели, хрустели под подошвами, дуговой сердечник тускло поливал ультрафиолетом. Ногти, рубашка, ее платье, обертка мороженого возле урны — флуоресцировали голубизной.

Я стал целовать ее, она отвечала, и всем телом я ощутил ее дрожь, губы впитывали ее учащенное, прерывистое дыханье — и уже не замирали от нечаянного прикосновения стянутой, твердой раневой ткани, и ладонь внимала ее гладкой как вода коже. Длилась эта мука бесконечно.

Наконец, чтобы не сгореть, я отстранился.

И вдруг ее взор прояснился. Она смотрела поверх моего плеча — и прежде чем зрачки дрогнули блесткой, прежде чем в них покатился углом серый шар, я почуял движение воздуха за спиной — и, мертвея, теряя ее взгляд, обернулся.

Пересекая площадку, Дервиш несся, вскидывая парно лапы, нижняя губа трепалась от напора, верхняя открывала оскал, черные зенки были потушены. Я вырвал из кармана ракетницу, но тело смекнуло, что с предохранителя снять не успею — и по правилам пенальти стал падать, зачем-то вбрасывая рукой сетку с молоком. Поводок, вторя скачкам, стелился волнами. Прыжок был точным, но я успел. Дервиш рефлексивно хватанул пакеты, молоко полыхнуло — и волкодав, словно бы еще в воздухе, занеся задние ноги и выбросив вперед передние, дав всем телом судорожную волну, упруго как хлыст развернулся, черно-алая пасть в капельных гроздях мотнула сетку — и, выпустив рукоятку, я встретил его обеими руками.

Сумел одной рукой схватиться за ошейник и переправить себя вниз, под его прыжок. Выскользнул из-под туши, выпростал ноги, завалился и рухнул коленом на хребет, изо всех сил натягивая ошейник. Левой рукой вывернул, заломил лапу, лишая упора. Дервиш замер. Потом что-то хрустнуло, и пес затрясся, рванулся, я опрокинулся — и, отводя руками клацающую пасть, два раза ткнул его мордой в асфальт, перекатился с ним через спину. Ударяя, ища лапой опору, полоснул по груди. Во второй раз мне удалось перекинуть ногу и закатиться, осесть ему на спину, ногой выбивая заднюю лапу, не давая опоры выскочить из-под меня — и снова натянул ошейник на удушенье. Волкодав хрипел, но я понимал, что вся моя возня для него припарки, сил у него больше, мне ему хребет не переломить. Остервенело и потом монотонно я бил его кулаком по морде, по глазам, ушам, носу. Затекла рука, плечо зашлось дрожью и стало слабеть. Рванулся со стоном, мотнул головой. Она стояла ровно. Ее внимательный взгляд убил.

Захват слабел, локоть разгибался, я понимал, что сейчас волкодав вывернется и сначала перекусит мне руку.

Присела на корточки, Дервиш дернулся, выламывая мне пальцы. Отщелкнула предохранитель и, держа двумя руками, вложила ствол, клыки ляскнули о метал.

Чуя, что агония может перемолоть и меня, я держал до последнего. Дервиш дернулся в последний раз — и, оглушенный могучей смертью зверя, я застыл, опускаясь в темноту, не в силах двинуться.

Она разжала мне пальцы. Потянула, усадила на скамью.

Тишина, насквозь раскаченная цикадами, звенела в ушах.

Она стояла на коленях, гладила Дервиша по морде, чуть раскачивалась, улыбалась, что-то шептала, слезы текли по ее изуродованному лицу.

— Тоже мне, сторож… — услышал я.

За деревьями по дороге шли, орали, смеялись, вспыхивали потасовками группы подростков.

Она подсела ко мне. Кивнула:

— Пойдем, похороним собачку.

Вернулась от станции вместе с этим парнем в шлепанцах. Он был пьян.

Сначала прянул, потом всмотрелся, присвистнул, рядом присел.

— Та, я бачу, сытно песик кушал…

Он взял волкодава за задние ноги, крякнул, с трудом сдернул с места, рывками поволок к станции.

Я тупо смотрел. Вдруг вскочил, оттолкнул парня, рванул тушу на себя, на колено, пробуя подлезть, перекинуть.

— Да, погодь ты, пособлю, — парень, кряхтя и матерясь, помог мне втянуть пса на горб.

Шатаясь, расставив ноги, я поднялся с третьей попытки. Белеющее здание станции закачалось мне навстречу.

Я шел с этим вонючим, жарким грузом — я протискивался сквозь теснину его мышц: и каждый мой шаг погружал меня все глубже в землю.

Я завалил пса в проем распахнутой дверцы, сам рухнул сверху.

Оранжевые барабаны, с мощными тросами, были сравнимы размером с кабинкой. Толстенные демпферные пружины подпирали буфера.

Спрятав деньги, парень решил ознакомить нас с инструктажем:

— Итак, дамы и господа, командир ракетной дороги Мисхор — Ай-Петри приветствует вас на борту одного из своих лучших лайнеров. Посредством почти вертикального перелета вам предстоит подняться на обалденную высоту 1234 метра, длина пути составит два километра двести метров, — начал он с привычной забубенностью, но вдруг осекся. — Короче, наверху не баловать. Если станете, не орите, не трепыхайтесь, любуйтесь звездами. Утром сниму. За дополнительную плату. Шутка, — зевая, парень зашел в застекленную кабинку, махнул рукой и со стуком опрокинул один за другим три рубильника.

Барабаны зашуршали, светлая станция ушла вниз, показались фонари на дороге, потом огни пансионатов, блеск моря — и ночь поглотила нас.

Промежуточную станцию у Верхней дороги миновали без остановки.

От мачты к мачте кабинка шла над лесистым склоном. Деревья, каменистые овраги были залиты лунным светом. Огни поселка поплыли вниз, и одновременно дрожащей массой стали всходить огни Большой Ялты.

Она сидела с прямой спиной, положив ладони на колени, молчала.

Постепенно перепад высоты стал значительно резче. Теперь мы ползли с уступа на уступ, почти вертикально.

Внезапно она заходится рыданиями, ее не удержать, ее колотит навзрыд.

Она открывает дверцу и ожесточенно пытается вытолкнуть, сдвинуть с места труп собаки.

Я помогаю ей, распластавшись по полу, упираясь ногами в борта. Луна блестит в остановившихся глазах Дервиша, блестит оскал, от него воняет паленым мясом.

Наконец, зверь соскальзывает.

Луна озаряет стену горы, паруса скал, уступы. Высокое море блестит волчьей шкурой. Холм блеска подымается застывшей рябью в космос.

Она смотрит мне в глаза, и полдень разгорается в солнечном сплетении.

Кабинка вползает в тень скалы.

Ее губы, руки, язык сокрушают мое тело.

— Ты не забудешь меня, правда? Не забудешь?

И вдруг отрывается, опрокидывается вниз.

Я не успеваю ничего разглядеть, кроме исчезнувшей мертвой птицы.

Падаю на колени над краем.

Кажется, что кабинка неподвижна. Такая темень, так далеко колышутся огни.

Вверху по тросам повизгивает подвеска.

22 марта 2005 г.

ДЕНЬ У МОРЯ

I

Там за пригорком в серебре

клинком при шаге блещет бухта

(палаш из ножен ночи будто),

где субмарину в сентябре

сорок четвертого торпеда

вспорола с лету. — Так от деда

в кофейне слышал я вчера.

Затем и прибыл вдруг сюда.

Из любопытства. Ночью. Чтобы

кефаль на зорьке половить.

Опробовать насчет купанья воды.

И, может быть, местечко полюбить.

Таксист мне машет: «Ну, пока»,

свет фар, качнувшись, катит с горки.

Луна летит — секир-башка —

над отраженьем в штиле лодки.

II

Ромб бухты тихо вдруг качнул восход.

И сердца поплавок приливом крови

шевелится — и с креном на восток

скалистых теней паруса на кровли

домишек белых вдоль по склону жмут.

В кильватере лучей стоит прозрачно

невеста-утро. Выбравшись из пут

созвездий карусели — верткой, алчной,

по свету местности приморской дачной,

нагой и восхищенной, держит путь.

Над небом бьется белый перезвон.

Штиль разрастается шуршаньем блеска

и поднимается со дна зонтом

зеркал. Вдруг бьет в натяг со свистом леска:

ночь — рыжая утопленница неба —

срывается… В руке — стан утра, нега.

III

Большое море. Плавкий горизонт

стекает в темя ярой прорвой неба.

Как мысль самоубийцы, дряблый зонд

висит над пляжем — тросом держит невод

метеоцентра: в нем плывет погода —

все ждет, как баба грома, перевода

из рыбы света, штиля, серебра —

на крылья тени, шторма и свинца.

IV

Чудесное виденье на песке

готовится отдать себя воде:

лоскутья света облетают

и больше тело не скрывают —

не тело даже: сгусток сна,

где свет пахтает нам луна —

и запускает шаром в лабиринт

желанья, распуская боли бинт.

V

Солнцем контуженный, зыбкий, слепой верблюд,

с вмятиной пекла на вымени, полном стороннего света,

из песка вырастает, пытаясь прозреть на зюйд,

пляж бередит, наугад расставляя шаги на этом.

VI

Натянув на зрачок окуляр горизонта с заката рамой,

по бархану двинуть в беседку рыбного ресторана.

Сесть за столик с карт-бланшем немой скатерки,

чье бельмо-самобранка будто Тиресий зоркий.

Опрокинуть в стакан полбинокля рейнвейна —

и лакать до захлеба этот столб атмосферы и зренья.

Десять раз опустело и раз набежало.

Бродит по морю памяти жидкое жало

луча — однакож, нетути тела, чтоб его наколоти.

Вылетают вдруг пробки, и дает петуха Паваротти.

Что ли встать голышом и рвануть к причалу —

раззудеться дугою нырка к началу.

То-то ж будет фонтану, как люстре, брызгов.

Но закат уж буреет, и полно на волне огрызков.

Постепенно темнеет, как при погруженьи.

Звезды дают кругаля, как зенки Рыб над батискафом.

Или — как соли крупа, слезы вызывая жженье.

От чего еще гуще плывут очертания лиц, местечек с их скарбом.

Вот выплывают Майданек и Треблинка, где утиль

женских волос, как лучей снопа, шел в матрасы,

на которых меж вахт на подлодках ревели от страха матросы.

И луна точно так же доливала в полмира штиль.

Июль, 01

Примечания

1

Бухгалтер умер сегодня ночью.

Content

Александр Иличевский
АЙ-ПЕТРИ
нагорный рассказ

ДЕНЬ У МОРЯ

Примечания