РАЗБОЕВ Сергей

"БЕЗУМИЕ ИСТИНЫ"

(трилогия)

Том 1: "ВОСПИТАННИК ШАО"

«Он один в поле воин, если воля сильна.

Он один в поле воин, если верит в себя.»

С.А.Разбоев

Часть первая

ЗАТВОРНЫЙ ДУХ

Пролог

Ветры.

Устрашающие… Ураганные…

Огромные массы воздуха, пугающие необузданностью, неукротимой силой все живое и сущее. Неистовые завывающие струи, сносящие, ломающие все, возникающее на пути. Стенающие в бешеном порыве на самых высоких вибрирующих тонах. Свирепые, яростно сокрушающие препятствия, не имеющие ни грани какой бы то ни было жалости, сочувствия.

Ветры.

Все, что имеет самое дикое, самое ужасающее для живого, самое ужасающее, воплотила природа в буйных ветрах.

Для живого страх и отчаяние. Напоминание сущему о бренности, никчемности, слабости. Безразличия к нему высших сил.

И негде укрыться от мятущейся стихии, напирающих исполинской громадой масс воздуха, крутящихся в хаосе направлений и мест.

Вершины ветшают под яростью неудержимых струй. Скатываются в расщелины гигантские обломки. Валуны богобоязненно скапливаются у подножий. Знойно вскипает вода в величественных просторах океана: гулко шипит, урчит, пенится. Морская пучина неожиданно вздымается, обнажает со дна свои неисчислимые сокровища, разносит разрушение и смерть по всей линии притихших берегов. Задыхаются от несокрушимой воли потоки брызг и клубящегося тумана. Мириады тонн живого дьявола ниспадают с неба, довершая полный хаос и смятение раскатистыми, заколачивающими ударами десниц громовержца. Ослепительно-белые вспышки молний сотрясают ухающее пространство земной тверди.

И никакой возможности на спасение, никакой надежды, никаких шансов.

Ничего…

Сиротливые ущелья обреченно кривятся в сполохах гроз, нещадных струй бездушного, бесформенного титана.

Все, что может, пригибается, изливается в стенаниях и скорби. Что не может — исчезает, растворяется в нечувственной стихии.

Нет ни слез, ни слов. Есть хаос, смятение, отчаяние. Животный, парализующий страх. Страх и слабость. Безволие. Непротивящее ожидание заранее уготованной участи.

Рок.

Мгновение бытия.

То, что каждую секунду отстукивает набатом существующего.

Момент состоявшейся истины.

Можно только молиться о ниспослании всевышним участи кроткой, но живой. Пусть безрадостной, но на вдохе. Молиться усердно, денно и нощно. Молиться, во испокон веков повторяя давно приевшиеся нудные слова нечувственной стихии, вымаливая пощаду собственной плоти и сути.

Молиться, дабы сохранить себя. Сохранить живущих рядом. Молиться, дабы, кто верует и кто не верует, поверили в магическую силу многократно повторяемого слова. Усердно заклинаемого… Взывающего…

Первое противление стихии.

Слово.

Слово и ветер.

Два понятия, влетающие и вылетающие из всех круговертей: первое — наводящее хаос в душах, второе — в природе.

Конкурирующие.

Не уступающие силой, могуществом, последствиями.

Что необузданно, то опасно. Что неукротимо, то нелюбимо.

Живущему нужен мир. Страждущему — сострадание. Говорящему — понимание. Понимание не только сказанного, но и того, что приходит с годами.

И был бы мир. Не были бы слова подобны разрушительной силе буйных ветров: бездушны, холодны, опасны, сродни штормовым захлестывающим шквалам.

И над Kитаем ветры губительные, продувающие Поднебесную с востока на запад.

Сырость…

На земле и в душах.

Темнота. Теснота.

Рыгающие вспышки молний. Гром, грохот, грязь. Беззащитность.

Покорность. Упорная покорность стихии. Все подчиняющая, принижающая.

1949 год.

Разудалые ветры Великой китайской революции, гражданской войны.

Треск ружей, пулеметов. Рев моторов. Смрадное уханье пушек. Ошарашивающее эхо сотен тысяч ликующих голосов. Вскидывание вверх такого же количества грозных кулаков. Песни.

Это революция.

Революция в Китае.

Быстрые отряды молниеносно снимаются, уходят на юг и под новые песни нового времени занимают боевые позиции.

Так надо.

Веление времени требует оперативности, самопожертвования, песен. Обязательно песен. Забыть себя, свое личное в лихом круговороте, в смятении чувств и мыслей. И делать то, что требуется всем.

Это революция.

Лозунги. Боевые призывы. Неразбериха.

Всеобъемлющий шум в такой степени действует на личность, что она оглушена, сбита с толку. Но времени нет, и нужно идти туда, куда уходит отряд или демонстрация.

С ними не соскучишься. Можно понять, почему вокруг вспенилось и бурлит яростно людское море; что требуется от тебя, срамного в своем оголенном непонимании таких простых и наглядных истин, какие творятся вокруг.

Харбин.

В это неспокойное время он напоминает растревоженный, визжащий обезьянник. Кто ходит чинно и деловито, а кто носится по улицам, выкрикивая лозунги, за которые в старое время от деда родного получил бы увесистого леща.

Революция.

Хаос.

Все можно.

Можно лазить по деревьям и заборам, карабкаться на крыши домов и оттуда с классовым понятием кричать, что тот, кто носит кожаную обувь и цветной галстук, — буржуи, а посему бить их нещадно палками, изгоняя из бесовых душ зачатки и остатки старого вредного сознания. Выбить крепкими ударами крестьянского и рабочего кулака затаившегося врага, под разными личинами скрывающегося от справедливого возмездия народного гнева.

Непримиримость — первое условие преданности революции.

Беспощадность — тоже первое, но за непримиримостью.

Месть всем врагам: и вашим, и нашим. Тоже первое, но за беспощадностью. Иностранец, чужеземец — он же варвар, не признающий революции, он твой невидимый враг. Уничтожен твой враг — не сиди, бей второго, иначе тот, второй, не будет ожидать, пока решишься ты.

Решимость — первое условие и впереди всех первых.

Большой слон не решается нападать на буйвола. Маленький тигр — решается. Он король. Он властелин. Ему править, ему решать. Маленькие обезьяны страшатся нападать на кого-либо. Но если они видят, что в смертельной схватке победитель выходит из нее уставшим и раненым — берегись король. Десяток обезьян не оставят ни праха твоего, ни памяти. Ибо их много, они живучи: они знают, что делают.

И это первое условие всех условий.

Берегись, кто не знает и не понимает китайцев. Они умны, решительны, непримиримы, безжалостны.

Каждый китаец — китаец. Все китайцы — народ, нация. Древнейшая. Признанная поддерживать и блюсти порядок во Вселенной, быть средоточием мудрости, традиций, культуры. Под небом бытия множество народов и государств, только Поднебесная одна. И только от нее исходят все благодетели разума, справедливости.

Слово не слово, если оно не приоткрывает истины. Иероглиф ничего не значит, коль не обнажает правды сути сущего, того, что требуется человеку простому, работящему. Вода, еда, кров над головой — суть бытия. Воздайте каждому: и воцарится на просторах вселенской равнины вечный мир, вечный покой.

Разберись: что есть что, и кто есть кто. В такие бурные, переполненные событиями дни, когда за день произносятся миллиарды слов, свершаются тысячи деяний, плохих и хороших, никто, быть может, и не обратил внимания на короткую злую поножовщину у ворот харбинского рынка, в результате которой от полученных ударов упал на землю бездыханный сын эммигранта из России. А рядом с ним — его молодая супруга, судорожно в беспамятстве притягивающая к себе малыша.

Оба были молоды, оба красивы. Оба на что-то рассчитывали в Великой стране.

Все было бы ничего. К такому в те жестокие дни уже привыкли и смотрели на все, как на рок. Никто не противился. Принималось, как само собой разумеющееся.

Если бы не малыш, около двух лет от роду. Он не плакал. Сухие глаза его с непониманием смотрели на родителей. Ухватив обоих за пальцы, тянул к себе. Обидчиво глядел то на отца, то на мать, не потерявшую своей прелести даже в эти предсмертные минуты. Женщина иногда вздрагивала, из уст исходил хриплый протяжный стон. Он резко прерывался, и тогда слышалось клокочущее бульканье крови в горле.

Мальчонка не заметил чьи-то тени, опустившиеся над ним. Он силился понять, почему отец с матерью не встают, и потому непрерывно тянул их к себе. Но положение не менялось, и ребенок обессиленно тянул руки.

Стоявшие возле него по накинутым балахонам и покрою хитонов скорее относились к монахам даосско-буддийского течения, но их выверенные движения воинов и цвет одеяния — не желтый и не красный — для сведущего подсказывал, что эти молчаливые фигуры могли принадлежать какому-нибудь старому тайному обществу или еретической секте.

Монахи обошли малыша, сели напротив. Их было четверо. Трудно определить возраст: сухая, туго натянутая кожа лица почти не оставляла морщин. Цвет лица у всех был одинаков: бледный, с землистым оттенком. Глаза острые, пронзительные, смотрели не только на ребенка, но и отрывисто, как бы прощупывая местность, вокруг себя, на прохожих, торопливо исчезавших под упорными, немигающими глазами четырех.

Женщина уже не вздыхала. На губах стали появляться темные пятна, лицо мужчины сохраняло отчаянность последних минут борьбы.

Подошли еще несколько монахов. Эти были явно моложе первых, но так же степенны, малоподвижны. Появились веревочные носилки, нанизанные на тесты. Один из старейших взял на руки малыша, предварительно укутав его в темный грубый материал. Молодые монахи перекатили тела на носилки и быстро засеменили к харбинскому кладбищу.

Там смотритель часто кивал головой, поддакивая в такт старшему. Все кланялся, уверяя того в надежности будущих забот. На углу в глухом месте общего кладбища появился холмик.

Малыш неподвижно сидел на руках: тихо наблюдал за скорбной процедурой, за снующими молчаливыми людьми, торопливо производящими погребение.

Так незаметно, как и появились, ушли монахи нестройным косяком по пыльному тракту в юго-западном направлении.

Глава первая

КИТАЙСКАЯ ТЕМА

Тонкий шлейф синеватого дыма неторопливо, замысловатыми зигзагами, поднимался над настольной лампой, расстилался вширь, собирался непринужденной покачивающейся мощью в плотное облачко, подплывал к дальнему углу комнаты и, как бы сбрасывая с себя налет навесного, ненужного, резко, дружным потоком, вытягиваясь в таинственного немого джинна, всплывал к потолку. Словно отработанная мысль, приевшаяся и порядком надоевшая, уступает место новым идеям, легким посвистом он выходил наружу через скрытое вентиляционное отверстие.

В комнате окон не было, потому мудрено играющий дымок сигареты придавал некоторый живой облик мрачноватому помещению, в котором, кроме большого двухтумбового стола, пары широких кресел, стального шкафа и карт на стене, ничего не имелось.

И тишина: мерная, спокойная.

Полумрак. Библиотечно. Даже архивно. Кондиционер не позволял излишне расслабляться, выходить настроению из-под контроля. Трескучие голоса двух джентльменов заставили бы вздрогнуть случайных свидетелей непривычной резкостью и черствостью интонации.

— Да, для интервью, парень, ты сегодня выглядишь неподходяще. Налей виски, взбодрись.

Сидящий напротив пренебрежительно сморщился, но от предложения не отказался.

— Значит, утверждаете, что столкнулись с толково затушеванной от внешнего мира и довольно странной в поведении сектой.

Офицер иронично медлил. Глаза его надменно и высчитывающе смотрели в темень угла помещения. Но, по-видимому, подчинившись найденным соображениям, изменил характер взгляда. Тень сосредоточенности опустилась на лицо.

— Сэр, мне, наверное, не стоит категорично утверждать сказанное. Это мои выводы, сделанные в результате встречи с монахами.

— Как же вы вышли на этот монастырь?

— В приятной полосе случайностей, сэр. Нашим людям попались на глаза списки участников соревновании в одной из провинций. Конкретно: Рус Ли. В Китае подобные имена не встречаются.

Майор пригубил виски. Сосредоточенность не покидала его.

Тяжелые глаза полковника неотрывно следили за реакцией офицера. Он не столько хотел услышать из его уст, сколько прочесть по лицу и понять.

Но подчиненный не смущался под диктаторским взглядом начальника. С сытым видом довольного бюргера сносно отвечал на вопросы и только изредка нервозно поеживался от назойливо лезших в память неприятных воспоминаний.

— Майор Споун, а что за контора — Шаолинь-су?

— Шаолинь? — вяло, с нотками безразличия, переспросил офицер, — старый сарай, набитый сказками и байками. Афиша для туристов и любопытных. Сидит в нем заведомый старик и, как давно заученное, бубнит интересующимся почти одно и то же. Хитер, бестия. И людей моих, похоже, раскусил. Никакой свежей информации, ни одного слова о том, что существует в настоящее время в монастырях западного Китая. И это лучшие агенты плелись с различными группами к прогнившему стойлу практически впустую.

— Не спешите с выводами. Споун. С хитрым противником нужно выжидательно действовать. Как знать, может этот архар не последнюю роль сыграет. Заранее ничего предсказать нельзя.

— Оно конечно. Но это упрямство сродни вызову.

— Пройдет. Слушаю вас дальше.

— Шаолинь пуст. Вывеска. Дальше темная яма, в которую ступить, не приглядевшись, опасно. Во всяком случае те лица, с которыми приходилось видеться, не внушают никакого доверия.

— Почему вы так решили? — недоверчиво бросил полковник. Его сигара трубно дымило на большущей пепельнице в виде авианосца с истребителями по бортам. Сам он, сплетя руки в пальцах и положив их на стол, снисходительно вслушивался в слова подчиненного. Полученные сведения удивили Динстона и в не меньшей степени озадачили. От майора он надеялся услышать законченный диалог с далекими монахами и приемлемые договоренности. Но ни то, ни другое достигнуто не было. И сейчас шеф китайского отдела служб Соединенных Штатов силился понять, что недоработано его людьми: недостаточная компетентность или совсем иные принципы существования монашеского клана, разговор с которыми так не вязался у Споуна.

— О'кей, — снова остановил подчиненного Динстон, — расскажите о монахах, только проще. Не укладывается в голове, что они так, только из своих соображений, не приняли столь выгодное предложение.

Теперь Споун в свою очередь посмотрел на шефа, как на неосведомленного.

— Не знаю, как и не знаю, за кого они приняли меня, но игра налицо. Маски у них надежные. Конечно, бутафорию переживаний я понял не сразу, несмотря на то, что вид их, поведение не совмещались со слышанным о них ранее.

Поначалу, довольно продолжительное время, пришлось нам ожидать в небольшой малоприятной комнатушке, пристроенной к монастырю у ворот. Сукины дети — они провели меня в первом раунде.

Споун деланно сплюнул.

— Не газуйте, майор, я вас понимаю. Представляют ли монахи что-нибудь серьезное для нас как потенциальные противники нашей миссии?

— Признаюсь, я в полном неведении об их возможном потенциале. Только одна подозрительность.

— Если можете, о каждом попробуйте.

— Двойственное чувство. — Споун отлег на станку кресла, густо задымил. — Когда они вошли, сгорбленные, шаркающие, я прикинул, что беседа много времени не займет. Но уселись перед нами с апломбом вселенских судей. Справа от старшего — настоятель монастыря, к нам немного боком, правая его рука не забывала подергиваться. Голову вперед наклонял, будто бы слабо слышал. Говорил еле слышно, хитро, с уловками. В основном только он с нами разговаривал. В центре старший, старейшина. Выглядел вполне прилично, хотя утверждают, что ему под сто. Только спящие глазки неподвижно следили за нами. Иногда кивал вслед сказанному. Прозорлив. Слова его опасны, сбивают с толку. Постепенно приходило в голову, что они не так дряхлы, как стараются выглядеть.

Слева от старейшины — Ван — Большой Чемпион. Его узнаешь сразу. Одноглазый. Ох и неистовый старик. Проще с самим дьяволом в карты собачить, чем с ним остаться с глазу на глаз. Вначале еще казался немощным. Но так его раздражали наши предложения, что злобный глаз его все время сверкал недовольством. После того, как он неожиданно вспылил при очередной перебранке, у меня отпали всякие сомнения в хилости здоровья монахов.

Темно-серые сутаны чисты. В каждом уверенность, спокойствие. Такое, надо отметить, несвойственное спокойствие: отвлеченное. Только Чемпион в заплатанном балахоне всяким жестом выказывал презрение к нам. Пальцы ежесекундно в движении, костяшки мозолисты, жестки. Одинокий глаз по-бычьи непримирим. Непокладистый.

— Ну что ж, — полковник продолжал пристально посматривать но Споуна, — описали вы вполне обстоятельно. Но, чтобы они ни говорили, верить надо настолько, насколько сказанное соответствует действительности. Она-то нам как раз и неизвестна. Придется ее поиски продолжать дальше.

Майор отложил сигарету.

— Тяжелый, неудобный народ.

— Не зарекайтесь.

— Нужны иные подходы.

— Но беспокойтесь. Мы уточним, что за гуси эти монахи. Они тоже смертные. И всяким человеческим их можно устрашить или приласкать.

— Естественно, — скорее для себя согласился офицер. — Но валюта как предмет воздействия отпадает.

— Запомните, — продолжал полковник указующим тоном, — нас всегда выручала информированность. Всегда. В мире нет второй фирмы, в которой бы было собрано больше сведений, чем в нашей. Нужно обращаться к экспертам, консультантам. Они буквальны в знаниях, хотя с них тоже нелегко выпытать нужное.

— Но что можно узнать у монахов про монахов? Что они исповедуют нам, если их ничего не влечет, ничего не интересует, если они ни к чему не стремятся.

— Послушайте, Споун, — полковник быстро нагнулся над столом, приближаясь к подчиненному. Майор вздрогнул от неожиданности. — Вообще-то следует знать, что китайская нация — нация раболепствующих плебеев. Несмотря на то, что они имеют свой апломб, любой нахальный прохожий влезь на бочку, гаркни смелее, топни зло на толпу, и она повинуется. Позже одумается, роптать начнет, но дело сдвинуто, и дальше нужно только умело верховодить. — Динстон выпрямился. — Подумать только, такую стену, как в Китае, могли сделать только они. Другим… — полковник махнул рукой.

— Здесь при толковых правителях давно могли бы стать мировыми гегемонами.

— Как знать, — возразил Споун, — может, это только начало стены…

Динстон прищурился. Неприязненные глазки внимательней ощупали подчиненного: «Не так-то он прост». И добавил уже спокойнее с большим оттенком равенства:

— Умеете импровизировать?! Похвально. Но не будем загадывать. Пока стена не так длинна и не столь опасно высока, нам, американцам, следует подумать, чтобы эта впечатляющая реликвия муравьиной нации для них осталась той стеной, за которую они, как за ворота запретной зоны, выходить без разрешения не смели бы. Ловите мысль?

Майор раздражающе ухмыльнулся.

— Сэр, сейчас молодежь гораздо сообразительнее, наглее. За «так» и «просто так» за воротами ее не удержишь.

Динстон засопел. Его глаза с еще меньшей любезностью отражали в своих напыщенных зрачках неясный силуэт собеседника.

— Вздор, Споун. Практика истории не имеет подобных случаев.

— Практика никогда не имеет случаев… Поколения меняются. Только почему-то сатанинская аналогия повторяется, из века в век.

Брови полковника круто поднялись,

— Ну, майор, где это вы набрались такой дряни?

— В России.

— Ну и ну. А я вас принимал за недоученного студента. Такие категоричные мысли. Вы не в меру резкий оппонент. Мне думается, если бы вы хотя бы чуть-чуть воздерживались, исход переговоров с монахами мог бы быть более приемлемым.

— ?..

— Не представлял я, что вы можете мусолить идеи, против которых мы и крутим всю кашу в мире.

— Оставьте, сэр, не то, чего доброго, я могу оказаться розовее вас.

— Может статься. Конечно, молодость категорична. Если не ошибаюсь, вы тридцатого года рождения.

— Не ошибаетесь, сэр.

— Оставим болтовню бесплодных домохозяек. Мы здесь не для определения ваших политических наклонностей. Поверьте, мне это ни к чему. Если компетентные службы нашли нужным прислать вас сюда, значит вы удовлетворяете требованиям данной миссии.

— А вот я уже не придерживаюсь этой точки зрения.

— Это потому, что вы не знаете всей сути. Но об этом позже, — Динстон замолчал, въедливые глазки немигающе уставились на неясные очертания подчиненного. — Нелогично, конечно, было бы полагать, что первый визит сложится удачно. Но убежденность успокаивала, что вы сможете заложить ту базу, с которой мы можем вести дальнейшие переговоры достаточно маневренней. Ничто не сильно во взаимоотношениях сильных так, как слово истинной силы. Оно единственное может решить исход многих начал. Там, где не умеют или не хотят добиться желаемого словом, начинается резня, — полковник мотнул головой. — Так с людьми, которых видишь впервые, нельзя. Пусть они нули, несведущи. Но и они вправе посмеяться вслед вам и указать, что янки как были примитивны во взаимоотношениях с прочими народами, так и остались.

Споун недоволыю поднял голову, отложил сигарету.

— Не скрою, сэр, мне нечем было крыть доводы монахов. Они диктуют условия. Но, уверяю вас, с ними я остался почтителен и ничем не стремился вывести их из себя. Если это и случилось, то благодаря Вану. Он не придерживался этикета. Первый визит был обречен изначально. Сошлись два крайне разных мира и представления о жизни. Это во многом сместило мои собственные мысли к порогу большей реальности. Стало наглядно ощутимо, что независимые группки и регионы запросто плюют на нас, не желая приближаться к пониманию наших догм.

— Это у вас после встречи с ними появилось столько желчи?

— Какое это имеет значение? Важно, что я хотел бы сейчас оказаться гне-нибудь в Париже или Монте-Карло.

— Согласен с вами, майор. После нескольких месяцев в Китае я твердо уверовал, что нельзя верить ни китайцам, ни женщинам, ни падшим физически или духовно.

Споун просто отмахнулся от подозрительно явного намека.

— Ну, хорошо, — продолжал Динстон, — не стоит принимать близко к сердцу шутки начальников. На какой сумме вы остановились?

— Мы не останавливались. Цену назвал я. А они мне довольно своеобразно дали понять о такой высокой духовной материи и такой низости материального бытия, что выше четырехсот тысяч я уже не решался предлагать.

— Да, они опытнее вас. Знают, в какую сторону загибать, чтобы лишить контраргументов. Но ничего, майор, вторая ваша поездка будет удачнее.

— Но будет ли она оправдана, сэр?

— Что за тон, майор Споун?

— Видите ли, дороги Китая так щедро кишат разбойничими шайками, что просто не представляю, как они сами пользуются ими.

— Майор, — глаза Динстона стали жесткими, лицо неподвижно и скупо, — о трудностях передвижения по здешним дорогам изложите как-нибудь в мемуарах. Я не буду возражать, если вы там что-нибудь от себя добавите. Но приказ извольте не обсуждать. От вас, боевого офицера, непривычно подобное слышать. Сейчас, чтобы успешно противодействовать затаившимся схимникам, нам требуется как можно более полная информация о них. Поэтому и ездить к ним придется не раз и не два. Прощупывать всевозможные каналы! Думаю, что эксперт по Китаю при торговом представительстве, мистер Маккинрой, даст нам полезную информацию. Он здесь четыре года, китаевед, подскажет, с какой стороны лучше подобраться. Сейчас меня больше настораживает сдержанность монахов. Как вы думаете, могут отшельники догадываться о наших истинных целях?

Споун сидел и старателыю дымил, чтобы периодически прятаться от назойливых глаз шефа.

— Мы не так долго были вместо и еще меньше разговаривали. Невозможно что-либо выделить из сказанного ими.

— Хорошо. Принимайте к действию вторую группу. Начинайте собирать необходимое. Через два дня, в шесть вечера, с докладом, здесь. Можете идти.

Споун встал, церемонно кивнул, бесшумно вышел. Тяжелая дверь медленно вернулась на прежнее место.

Несколько секунд Динстон смотрел вслед. Дымок неясно очерчивал силуэт майора, искажая форму, вытягивался и убегал под потолок. Когда весь сигаретный дым исчез, полковник иронично скривился в адрес подчиненного.

Через несколько минут должен войти Маккинрой. В Штатах ему настоятельно советовали придерживаться советов этого эксперта. Но сможет ли он что-нибудь привнести сокровенного о монахах.

Динстон отрешенно смотрел на свой профиль, отраженный в лакированной стенке пепельницы-авианосца. Искривленная рожа в изогнутой плоскости была ему противна. Он заскрипел зубами. Воинственный лик в сферической части уподобился широкой морде глупого китайца, с мятым носом, растянутым ртом. Почему-то представилось, что и в разговоре с узкоглазыми он выглядит обывательским простофилей: этаким китайским болванчиком.

Чего же ты хочешь? Пятый месяц в Китае. Поначалу все представлялось очень просто: завербовать какого-нибудь тибетского монаха, посвященного в тайны воздействия на человеческую психику, его волю, желания. Но немудреное задание на поверку оказалось трудно разрешимой задачей. Еще и неизвестно, чем все кончится. Все начала разбиваются о непроницаемые души несговорчивых монахов.

Каждый месяц приходится являться в штаб-квартиру с отчетом. А что он может доложить? То, что на подходах к монастырям гибнет определенное число агентов и завербованных.

Почему монахи не идут ни контакт? Почему особое раздражение вызывают у них иностранцы? Хозяин насторожен, если посетитель близок к заветной цели. Неужели Управление на верном пути? Осталось только выбрать оригинальную легенду, чтобы схимники меньше опасались. Но доклад Споуна наводит на мысль, что даже прилично закамуфлированным идеям ничего не стоит провалиться. Нужен нажим, нажим извне. Руководство торопит. Параллельные исследования зашли в тупик: препараты, изготовленные в лабораториях, на поверку оказались не так надежны и не так чудодейственны, как рассчитывалось. А вот сведений, что в Тибете имеются успехи, собрано немало. Неизвестно, каким путем местные добиваются этого: травами, алхимией, магией или еще чем-то, но факт установлен, и он, полковник Динстон, наделенный большими полномочиями, находится здесь. Но результата пока никакого. Даже службы Китая нейтральны в содействии. Неужели монахи обладают столь большой независимостью? Вопрос…

Динстон настолько углубился в свои размышления, что резко вздрогнул от неожиданно появившегося луча коридорного света. Прошло еще время, прежде чем он разглядел хитроватую усмешку на довольном лице Маккинроя.

Вцд и манеры эксперта не импонировали жестким понятиям Динстона о современном мужчине. С жестами учтивого джентльмена, тот более походил на высокородных сэров, нежели на какого-то мало известного чиновника. Роста выше среднего, блестящие смоляные волосы, ровные картинные залысины. Взгляд затихшего аристократа перед крупным карточным выигрышем — Маккинрой производил впечатление человека, полностью осведомленного о состоянии дел вокруг него, всегда готового дать критическую оценку обсуждаемому. Люди его склада никогда не тушуются, уверенные в себе, в полемике oни умело заставляют оппонента потерять почву под ногами.

Втайне Динстон завидовал им: они эрудированны, закончили лучшие колледжи, высоко котируются в высшем свете. Элита, к которой терпеливо подбирался он, Эдвин Динстон, но с которой нелегко будет ужиться. В своей практике всячески стремился подсидеть выходцев из высоких слоев. Но сейчас он зашел в тупик, и помощь эксперта ему была просто необходима.

— Хзлло, мистер Маккинрой, присаживайтесь.

— Хэлло, господин Динстон. Судя по вашей хмурой внешности наш идейный плащ прохудился. Скоро за кинжал возьметесь!

— Шутник вы, мистер, шутник. Хотел бы и я быть в таком же прекрасном настроении и так же сыпать остротами. Не скрываю, нахожусь в некоторой растерянности. Нуждаюсь в вашей консультации. Миссия, с которой мы здесь, по всем соображениям заходит в тупик. Не могу уяснить, кто и в чем нам может помешать. В двух словах дело обстоит так: у монахов тибетского района имеется послушник европейской национальности. Там он воспитывался и прошел почти полный курс обучения премудростям восточной борьбы. Нам он нужен, как специалист прикладного единоборства для обучения нашей агентуры. Как вы должны понимать, в некоторых нюансах нашей работы последний акцент нам приходится тщательно скрывать. Хитрить, потому что они ни в какую не согласятся выносить свои тайны за пределы стен монастыря. В предварительных условиях указано, что мы приобретаем его с целью агентурной помощи для некоторых наших служб, как агента-телохранителя. Согласны на некоторый обоюдно договоренный срок, после чего воспитанник возвращается обратно. Главное выманить его за стены мертво живущей обители. А там, думаем, он не откажется от жизни, которую сможем ему предложить. Но эти воинственные аскеты не согласны даже на частичные условия. Сможете ли вы что-нибудь пояснить в данной ситуации?

— Могу, господин Динстон, конечно, могу… Но, как говорится… Ваша фирма, наши…

Маккинрой недвусмысленно замолк, как бы соглашаясь со сказанным ранее.

— О, не сомневайтесь, мистер Маккинрой. Наша фирма уважает содействующих. Сумма, соответствующая весу сказанного, надежно пополнит ваш счет. Вопрос, с которым мы здесь задержались, принципиален для наших боссов, и они хорошо заплатят, лишь бы не тянуть с ним.

Эксперт удовлетворенно кивнул…

— Если вас не затруднит, расскажите мне подробности первого визита. Но главное, что за человек ездил в монастырь. Ваше личное отношение к Китаю и его гражданам.

— Даже не знаю, что сказать. Для такого щепетильного вопроса был послан человек, недостаточно отвечающий нужным требованиям. Мне думается, с китайцами могут разговаривать сами китайцы.

— Здесь вы на удивление точны, господин полковник, — манерно стряхивая пепел, подтвердил эксперт.

— Сам визит ничего не открыл, кроме новых вопросов, которые меня настораживают. О китайцах я нечего не думаю — плебеи, которыми нужно достаточно ловко манипулировать. Наглы, хитры. Побудешь среди них и таким дурачком себя ощущаешь, будто всю жизнь и был им. Терпкая нация.

Маккинрой расхохотался.

— С пристрастием, но верно. Видно, пресытились китайской действительностью, коль она вам так больно в почки засела.

— Не стоит отнекиваться. Все так. Но дурно то, что я в положительном исходе начинаю сомневаться.

— Пройдет.

— О, мистер, вы утешаете меня, как я несколько минут назад успокаивал подчиненного.

— Только прошу, не обижайтесь. В принципе я понял ваши трудности. Идти с голыми руками к китайцам то же самое, что угрожать бананом стаду обезьян. Засмеют. Но начнем. Первые ваши трудности связаны с самым обыкновенным незнанием как самих китайцев, так и образа их мышления: того уклада обыденной жизни, который не отвечает нашим понятиям. Не сочтите за дерзость: сколько вы в Срединной?

— А что это за район, мистер Маккинрой?

— Китай!

— Вот как?..

— Это не последнее, и все же?

Динстон помялся, как запнувшийся, не уверенный в себе ученик. Пожал плечами.

— Пятый месяц. Но не думаю, что это какое-то упущение.

— Нет, конечно, но… влияет.

— В каком смысле?

— Думаю, что не так вы взялись, не с того конца. Нация, господствующая на данной территории, сложная по характеру и отклонениям от общепринятых понятий. Этикет при деловой обработке с ними нужно соблюдать от первых до последних поклонов. И прежде всего уважение, учтивость. Подчеркиваю.

— Но не может же это в серьезной степени влиять именно на ход переговоров. Здесь главное — выгода. Ее мы и предлагаем. Но… — недовольная мимика Динстопа начала преобладать.

— В том-то и дело, что может. Такой они народ. Улыбнись, поклонись. Сделай удачный комплимент. Другом будешь. Но если вы будете действовать на гоп, с позиции требующего, то, боюсь, дело застрянет. Китай — не мелкая нация.

— Это тот уровень дебатов, который меня никогда не интересовал и ни к чему не обязывал. Мой круг исполнительских интересов не затрагивает побочно существующих моментов. Если бы миссия, с которой я прибыл сюда, была бы признана трудной, как вы считаете, то уверен, в Китай прислали бы специалиста более узкого профиля.

Динстон уловил в глазах Маккинроя необъяснимые хитринки. «Может, этот лукавый тип более догадлив, чем рисуется со своей светской простотой», — подумал он.

— Но понимаете вы, как далеки от Поднебесной те, кто не находится на ее земле?

— Вот с этим я согласен.

— Руководство поспешило, не зная сути. Оно заранее обрекло вас на неудачу.

Динстон резко выпрямился.

— А вот с этим я в категоричной форме не согласен. Откуда такой пессимизм, мистер Маккинрой?

Угрожающие нотки в голосе выдавали раздражение полковника.

— Не так уж они просты и податливы, как кажется из-за океана.

— Верю вам. Ну и что же? Я доверяю изложениям специалистов, но, думаю, вы сгущаете краски.

— Китай всегда был загадкой для исследователей.

Многогранен и искрист, как никто другой: то ли темный котел, то ли сверкающий водопад.

— А ваше мнение?

— Нужно с ними дипломатичнее. Терпеть и понимать.

— Это вам нужно. Для этого вы здесь. Мне нужно удачно завершить начатое.

— Я понимаю ваше нетерпение. Но все же, пока вы здесь, нужно показывать, что вы в курсе местных порядков и не менее воспитанны, чем они.

— Я постараюсь следовать вашему совету. Время рассказать, если, конечно, вам известно, про эти, укрытые от цивилизованного глаза, монастыри.

— О, это длинная история, требующая при пересказе очень много отступлений и дополнений, чтобы быть достаточно объективным.

— Ничего, не глупый, пойму.

Маккинрой изящными движениями раскурил сигару, предложенную щедрым жестом полковника. Сейчас он более походил на интригующего рассказчика, который стремился не столько посвятить в тайны, сколько привлечь особенностями их смысла.

— Вообще, по тем социальным и внутриполитическим условиям, что сложились в Китае в силу самобытности народа, только там и могла практика рукопашного боя достигнуть совершенных высот. В некоторых монастырях, где издавна сложилась база для теоретических и практических изысканий в повышении мастерства ведения поединков (тех групп, которые входили в какие-либо союзы бунтарского действия или политического сопротивления), жизнь заставляла со всей ответстветюстью и исследовательской тщательностью отнестись к способам защиты от нападений многочисленных противников. Со временем была разработана и система скрытой неудержимой атаки. Постепенно обычный вид уличной драки и боевого поединка перерос в стенах монастырей в редкое по зрелищности, удивительное по совершенству искусство единоборства. Соперничество переросло не столько в превосходство физических данных противников, сколько в противоборство мысли. Согласитесь, для столь сурового места и такая демократичность.

— Да, да, — поспешно заверил Динстон.

— Китай всегда оставался самой демократичной страной среди остальных.

— Не уверен, но прошу вас, мистер, не отходите от сути, не путайте меня.

Эксперт поднял палец.

— Так называемые стили ведения боя. Какой из них практичней, совершенней, доказывалось в смертельных поединках членов соперничающих школ.

— А вот это уже демократично, — перебил на фразе Динстон.

— Время было такое. Хотя, надо отметить, в Китае оно всегда такое. Без этих проломных усилий вид рукопашных схваток так и остался бы на уровне дилетанской дубинки. Только на тех высотах, в решающих схватках, когда дыхание смерти явно затрудняет рабочее дыхание, оттренированное свойство сохранять самообладание, управлять в критические минуты своим разумом, подчинять тело воле, подавлять панические инстинкты, добывались важнейшие элементы слагаемых побед. Этим познаниям способствовало то, что в Срединной издавна существуют тайные организации и еретические секты, как элемент китайской действительности. Сохранение жизни в условиях преследования и террора играло не последнюю роль в том, что все братства оказались живучими и исторически постоянными. Сложилась следующая закономерность: чем серьезнее организация, настойчивей в достижении всеобщего равенства и братства, тем глубже познание тайн человеческой психики, ее невидимых особенностей, выше индивидуальное мастерство, крепче боевой и братский дух среди самих членов.

— Это уже существенней для понимания монастырей. Может, мы на такой наткнулись? — прервал речь Динстон.

Эксперт кивнул, подчеркивая значимость и своих слов, и вывода полковника.

— В действительности эти организации и оказались более стойкими, имеющими значительное влияние на низы общества не только в целях борьбы с угнетателями, но и в формировании того китайского духа гегемонизма, особенностей нации, с которыми быстро согласились правящие слои и который так неудобен для нас.

Одной из таких еретических сект, до последнего времени выступавшей за равенство и братство, справедливость, за Китай для китайцев, являлся «Белый лотос». Самая долгоживущая и значительная секта из всех прошедших по истории страны. Именно от нее отделялись новые братства, увеличивая и без того многомиллионные тайные сборища Срединной, собирая по существу всю Поднебесную в единую монолитную систему, способную вершить большими делами на всех уровнях внутригосударственной жизни. Эти же дочерние секты — «братства» в основном оказывались вывесками, надежно прикрывающими собой от губительных мер центра базы и видимость «Лотоса».

— Круто. Каково положение с обществами сейчас?

— Сложно судить. Все они запрещены. Некоторые легализованы, стоят на учете. Но для китайцев всегда мало значит голос центра. Любой указ, идущий из столицы, разбавляется, затухает. Не имеет поддержки в народе. Думаю, что если присмотреться к жизни монастыря, можно будет что-либо определенное сказать.

— Представляют ли монастыри какую-либо опасность для общества?

Маккинрой пожал плечами, подвергая сомнению слова полковника:

— Вы не так меня поняли. Монахи не имеют выхода в свет. Закупоренный сосуд…

— Тем и опасней! Этот сосуд в любой неизвестный для наблюдателя момент может взорваться.

— Ого, глубоко вглядываетесь! Мне всегда импонировало чувство наших рыцарей видеть опасность там, где простой мирянин ее не осознает.

— Я принимаю вашу наивность, мистер, но все же почему в вас сквозит столько иронии?

— Наверное, потому, что для Великой Америки темные сутаны не могут представлять грозящей опасности.

— Не представлять… Это сейчас. Вы просто чиновник, клерк. Вы не имеете ответственности за будущее страны, потому и смотрите на все через призму защищенной беспечности. Мы не имеем права так предаваться необоснованному благодушию и спокойствию. Потому мы не выжидаем. Мы обязаны знать, что где творится и кто чем дышит. Всякая крамола не опасна, если о ней известно заранее.

— Я приветствую это, господин полковник. Только прошу, не действуйте напролом. Нахрап не поможет. Настоятели и старейшины очень обидчивы, самолюбивы, непомерно горды с иностранцами. Лучше самый обходительный такт, лучше переиграть. Это они легче воспринимают. Сейчас в Срединной крутые времена. Лучше не поднимать со дна и не мутить неспокойные воды монашеского омута.

— Ваш юмор с опаской, но мне нравится, что в нем много оптимизма.

— Видите ли, китайцы не оставляют места для бравады, потому приходится сначала думать.

— Хорошо. Надеюсь, мы не намного отклонимся от ваших предостережений.

— Это будет вашим самым сильным козырем в общении с монахами. Но, как вы думаете, не будет ли полезным, если я с майором навещу монахов в следующей встрече?

— О'кей, я уже подумывал предложить вам именно это. Но, так как вы выразили согласие, осталось решить, в качестве кого вам следует там появляться. И еще: майор выражает опасение за сохранность собственной персоны. Каково вам? Вам придется ехать при полном изменении личности.

— Не думаю, что это обязательно. Для них я мелок и неинтересен. Всего лишь эксперт. Могу предположить, что если было нападение на группу Споуна, значит монахи о многом извещены. Просто так в Китае редко нападают. У них еще высокое поклонение перед транспортом, особенно в западных районах. Машина у них ассоциируется с силой, могуществом.

— Тогда все, вами прежде сказанное, приобретает иную окраску.

— Да. И, по-видимому, этот монастырек, в который вы пожаловали, далеко не так безобиден, как можно предполагать.

— Придется со всей серьезностью отнестись к ним.

— Только почтительной вежливостью можно вызвать их на некоторую долю откровенности.

Динстон с той же внимательностью наблюдал за экспертом. Положительно он ему начинал симпатизировать. Этот с плеча не рубит. В нем самом много от китайцев проявляется, И, знает он их, видимо, неплохо.

— Мистер Маккинрой, — полковник не торопился. Еще и еще раз оценивал возможности специалиста. — Вам не доводилось слышать или встречать в каких-либо письменных упоминаниях о применении тибетскими магами и прочими мудрецами средств воздействия на волю и психику людей?

Маккинрой удивленно развел руками.

— Конкретно нет, хотя досужие вымыслы наполняют пространство вокруг уст болтунов.

— Но ваше мнение, и почему досужие?

— У меня нет никакого мнения. Не задумывался. Но байки и сказки у всех народов имеются.

— В данном случае я веду разговор не о байках, но об оружии как таковом. Ведь не можете же вы отрицать возможность подобного?

— Отрицают только невежды. Но и вы меня своей формулировкой в угол загнали.

— Так что вы думаете? — Динстон напрягся.

— Ровным счетом ничего. Фактов никаких не имею.

— Но считаете опасным, если что-то из этого арсенала может появиться у какой-либо агрессивной кучки маньяков.

— Несомненно.

— Не настораживает ли вас, что упорство затронутого монастыря может иметь под собой почву в стремлении сохранить имеющиеся секреты.

Маккинрой глубоко вздохнул. Растерянно вытер лоб.

— Ну вы меня снова… господин полковник. Все это, конечно, разумеется, но и ваши соображения мне кажутся плодами профессиональной подозрительности.

— Мы должны подозревать. В этом наша работа. И поэтому возможные очаги следует проверять, изучать, чтобы не оказаться в один прекрасный во всех отношениях момент на краю гибельной ямы.

— Меня успокаивает, что у наших высоких умов столь глубоко работает инстинкт самосохранения. Господни полковник, я прекрасно вас понял; если что-либо достигнет моих ушей, немедленно найдет и ваши.

— О'кей, мистер Маккинрой, это я и желал услышать от стопроцентного американца.

Маккинрой встал, показывая, что пора уходить.

— Постойте, самое главное, ради чего я вызвал вас к себе.

— Слушаю, сэр.

Эксперт остался стоять, осторожно взирая на полковника.

— Я надеялся, что вы мне сможете назвать человека, который, наверняка, сумеет местные спецслужбы обратить лицом к нам.

— А что, разве китайцы пасуют?

— Не знаю, чем объяснить их сдержанность.

— Лицо имеется влиятельное, но оно дорого стоит.

— Я уже ставил вас в известность.

— Понял, господин полковник. Завтра вас известят.

— Прекрасно!

— О'кей, господин полковник!

— О'кей!

Динстон остался один. «Ну и бестия. Такая же, как китайцы, — неудовлетворенно хмыкнул он, — говорил, говорил, но ничего толком и не высказал. Ждет взноса. Пять тысяч должно его успокоить.»

Глава вторая

ПРОДОЛЖЕНИЕ

(Тени)

Полумрак.

Настороженная тишина.

Мерный, подвывающий хлест лопастей вентилятора. Из-за огромного министерского стола тусклым светом оловянных зрачков выглядывают два малюсеньких немигающих глаза. Позади спинка непомерно большущего кожаного кресла. Не совсем понятно, кто восседает там. Но когда раздается шепелявящий голосок с высокими нотками экспрессивности, сомнения исчезают — человек.

Вернее — человечек.

Теневой — для того, кому он известен и на кого он жадно накладывает свою лапу (лапку) чиновника. Пигмей — за глаза, там, где он не может видеть или слышать даже при помощи выдрессированных ищеек.

Лицо влиятельное.

Шутить с ним не с руки. Достоверные слухи: один из членов «Организация 16 мая». Иначе…

Иначе никому не хочется. Жизнь — она одна. Одна на одного человека. Другой не дано. Иначе уже никакие мистические силы Вселенной не повторят твою запоминающуюся, неординарную, стремящуюся к совершенству личность.

И потому никто не осмеливается раздражать его, тем более…

— Ну-с, дорогой товарищ начальник, позвольте мне, недостойному, поинтересоваться вашим драгоценным здоровьем? Какие бы годы вы еще пожелали для себя, уважаемый?

— Покорнейше благодарю, товарищ министр, не жалуюсь И вам светлейше желаю того же, а годов поболее, чем моих, не меньше чем в три раза.

Стоящий мягко поклонился.

— Ну-ну, можно проще. Одни в этой комнате. Лучше ублажите мой слух следующим: почему приятели-американцы жалуются, что не способствуете прогрессу во взаимоотношениях? Мы не маленькие страны, чтобы пренебрегать имеющимся. Это и некоторое оное, понимаете ли, немало гнетет мое чувствительное к внешним раздражителям здоровье. Хотелось бы, чтобы ваши пожелания мне сходились с вашими делами.

Не меняя выражения лица, генерал внимательно посмотрел на Теневого. Кроме отблеска мышиных зрачков, ничего не угадывалось в полумраке.

— Я придерживаюсь официальной политики, тех положений и документов, что спущены мне сверху.

— Верно, дорогой мой товарищ. Печатно все верно. Только досадно слышать мне ответ сродни недалекому и посредственному чиновнику. Не зная вас лично, я бы так и подумал. Но вы работаете на ступеньках большой политики, а отвечаете мне, как ура-патриот из санитарного батальона. Но, кроме всего прочего, тем, кто не внизу, следует понимать цитату Великого Кормчего: «Полный беспорядок в Поднебесной ведет к всеобщему порядку». Очень, поясню вам, глубокомысленная фраза. Достойная больших умов. Не следует нам путаться в ее определениях и цели. Мы проводим ту политику, которую требует от нас партия. Мудрые цитаты Вечного точно направляют нас к великой цели и надо быть истинным китайцем и верным последователем товарища Мао, чтобы не плутать в столь простых, озаренных истинах. Думаю, вы погорячились, вверяя мне свои плакатные мысли о существе отношений — и, я охотно допускаю, что наши стойкие кадры негативно относятся к иностранцам. Это естественно. Но время — бурный поток; — и мы должны силой своего ума, врожденной хитрости, выжидательности, уметь своих прямых и косвенных противников заставить служить нашим интересом. Это намного сокращает путь к цели, которым мы идем. Думаю, что в существе пропагандисткой работы не лишним будет напомнить вам, что в политике существуют такие связи, которые пристегиваются к слову «будущее». Смыслом его мы и должны руководствоваться при определении наших негласных отношений с конкретными службами некоторых стран. Политика — та же девочка: сегодня глазки строит, а завтра фигу. И каждый раз с улыбочкой. Так вот, чтобы не чесать впоследствии потную лысину и не злиться на флиртующую подругу, надо всегда иметь при себе то, посредством чего можно заставить ее всегда быть благосклонной и покорной. Иначе. Иначе лучше прозябать на какой-нибудь другой работе. Бездарей политика не терпит. Слишком высокие ставки. Государственные. Из этого следует, что тот, кто стоит на трибуне, говорит толпе одно, а тот, кто под трибуной, делает все, чтобы подмостки власти были достаточно прочны, чтобы масса не роптала, не лезла валом на помост, не расшатывала утвержденные устои. Спецслужбы — это не просто шпионские гнезда с приличным окладом: это еще первый эшелон дипломатических отношений между странами. Для вас это не должно быть новостью. И, как следствие, не должно быть показной неприязни, вражды. Только игра. Игра умов: кто кого! В каждый момент качания политического маятника наши органы должны чутко среагировать и не терять времени для налаживания связей, которые у толковых начальников должны быть всегда. Вот здесь кроется мудрость нашей работы, и вашей, мой генерал. Но вы, я вижу, всячески стремитесь отдалить штаты. Они нам еще очень и очень пригодятся.

— Простите, товарищ начальник, но это для меня озадачивающее откровение, — простовато схитрил генерал.

— Может быть. Я доверяю вам. Но, предлагая столь ответственное место, наверняка учитывали, что вы не простак. Поэтому вкратце закончу так; мы не должны иметь врагов. Скверно, когда кругом одни недруги. Не определить, откуда может быть нанесен первый удар. Но бить их нужно. Бить так, чтобы не подозревали. Иначе уже они набросятся всем скопом. А это, признайтесь, чревато…

— Да, да. Я вас прекрасно понял, — недвусмысленно, стараясь не возбуждать человечка, заверил генерал.

— Я верю в вас. Так что там у вас?

— Наши специалисты осторожничают. Не решаются уступать таких мастеров, какими исконно являются монахи.

— И чем они это обосновывают?

— Высшее искусство единоборства — монополия только нашей страны. Распространению ни под какими предлогами не подлежит.

— Чушь… Возня закостеневших умов. Они вербуют его в качестве агента, телохранителя. Тем более, что по данным, которыми я располагаю на сегодня, этот монах ограничен в развитии и еще там во всяком, что относится к жизни.

— Мне лично не попадались ограниченные монахи, — не желая того, поддел Теневого генерал.

— Вы подвергаете сомнению достоверность сведений, поступающих ко мне? Докажите, и я отправлю своих неуклюжих болванов на каторгу.

— Никак нет. Здесь они имеют именно те данные. Но надо еще знать самих монахов, чтобы умело толковать их данные. Поверьте, монахи дурачков обучать не будут. Не простая это наука — искусство рукопашного боя.

— Ну и что. В этом ремесле он преуспел, а в науках ни бум-бум. Как спортсмены. А этот к тому же профессионал.

— Профессионал, — с насмешливыми нотками сомнения произнес генерал. — Профи, они за деньги тренируются. А эти?

— Хм-м, новое в рассуждениях. Это уже достаточно подозрительно. Значит закрытие и разгон монастырей имеет под собой определенную почву.

Генерал поднял брови. Неосторожно сделал шаг вперед,

— Но не будет ли тактическим просчетом преследовать буддийские и даосские святилища?

Маленький отмахнулся.

— Не будет… Не ваша печаль. Решено то до нашего с вами разговора, не нами. Очищение морального состояния нации полностью совпадает с курсом и учением товарища Председателя против религии и прочих ревизионистских отклонений, гибельных поветрий отдельных групп и группировок. Заодно выбивается из-под ног почва у сохранившихся негласных сект и обществ.

— Но сами монастыри воинственных течений находятся далеко в стороне от известных оккультных центров. Трудно найти проводника, который бы согласился указать дорогу к нужным разбойничьим базам.

— Патриоты всегда найдутся, товарищ. Мы по ходу решим, какие храмы закрыть, какие оставить. Но, замечу вам откровенно, вы удивляете меня. Или возраст или положение дает вам право снисходительно относиться к обязанностям внутренней безопасности. Это не похоже на шефа спецотдела. Где решимость? Вам решать дополнительно возникающие трудности на пути указаний Великого Мао! Ведь тогда непонятно, для чего, собственно, вы находитесь на столь ответственном и высоком посту в репрессивном органе.

От брошенных с размаху слов генерал ссутулился, обмяк. Лицо побледнело, красные пятна раздражения проступили на лбу.

Теневой понял, что перебрал, и, затушевывая возникшее отчуждение, поскорее спросил:

— А Шао?

— Только Шао? — без прежней силы прошамкал генерал. — Против него нет ничего, что давало бы основание для ответных мер. И как подозрительное гнездо, не входит в поле зрения соответствующих отделов.

— Но опять же, то, что они воспитывают убийц, — я правильно выражаюсь, — да еще не ханьской национальности, уже заслуживает быть наказанными.

— Если только так.

— В основном только так. Но, если они сумеют проявить понимание идей и курса Председателя, общих целей революции, дополняю: государственных и политических, — то в наших силах сохранить монастырь в его древней декорации. А воспитаннику нужно внушить, что тайны, принадлежащие народу, с которым он вырос, не должны распространяться. Он поймет, если не глуп. Если же его амбиции окажутся выше его возможностей, не думаю, что для ваших работников составит трудности убрать его, как не отвечающего интересам нации.

— Положительно можно предполагать, что при такой постановке вопроса они растеряют аргументы для обоснованного отказа.

В полумраке зловеще высветились улыбающиеся зубки человечка.

— Должны. И это втолковать в их скупые, неразборчивые головы надлежит вам. И американцев заодно потеребим в долларах. Игра стоит свеч. Она исключает потери с нашей стороны и одновременно входит в государственную задачу пополнения казны иностранной валютой. Так что отстаивайте себя, товарищ.

Глава третья

Вот так и ты:

Палимый лютой

Тоской по Знанью,

Чист и смел.

Застигнут смертною минутой,

Отдай все то,

что ты имел.

Евгений Винокуров

Скорые, по-кошачьи мягкие шаги на ступеньках деревянной крутой лестницы. Только притертый поскрип некоторых наиболее обветшалых досок.

Не меняя позы, настоятель выслушивал привратника. Состояние глубокой отрешенности сменилось настороженностью. Спокойное, ироничное лицо слегка искривилось при последних словах монастырской служки.

— Брат, проведи приезжих в боковую комнату встреч. Ко времени Ю[1] я предстану пред ними.

Так же тихо при последнем слове привратник исчез.

Настоятель сидел на верхней площадке крыши пагоды, созерцал окружающее, думал о своем. После сообщенной новости спокойный ритм углубленных размышлений — чань — прервался.

Довольно скорый, неожиданный приезд американцев напомиил о первой встрече. Тогда, после разговора, он рассчитывал, что янки вторично не появятся. Путь из Пекина в монастырь не близкий, и если визит повторяется, то вряд ли они скоро отступятся. Что за этим скрывается? В каком слове истинный слог настырности янки?

В одиночестве, наедине с самим собой, настоятель давал волю резким переменам настроения. Его сухое, благое лицо кривилось вспышками гнева, если он находил в действиях янки намек на попрание монашеской суверенности, передергивалось страшной ухмылкой, которая постепенно переходила в сосредоточенное выражение.

* * *

И все же старательного Споуна пробирал необъяснимый мандраж. Не боязливый, нет. Какой-то сторонний, нудный. В животе начинались склочные перемещения содержимого, несмотря на то, что он часов шесть-семь не ел. Что-то больно давило на стенки сосудов, бурлило.

Но он молодцом силился смотреть на монахов, остро чувствуя и их такой же пронзительный взгляд. Старался дословно следовать наставлениям полковника. Но как это было непросто. Майор видел перед собой лица, ровным счетом ничего не означавшие, одинаково скучные, неприятные своей сухостью, надменностью. Эти беспристрастные лица пугали его. Не мог никак решиться, с чего начать разговор, на что делать ставку. Голову пусто хладила отрешенность настороженного сидения.

А Большой Чемпион… Нет, на него лучше не смотреть. Еще не так поймет. От него можно сорваться, растеряться, сойти на хрип.

Спокойнее. Успокойся. Ты — визитер. Никому не враг. Вот только эти глаза Вана. Или глаз? Один глаз. Или все же два? Сколько же у него глаз? Узкий, словно граница между светом и тьмой. А кажется два. Но недь он одноглазый. Все говорят. Может, скрывает. Жук. Какое-то миражирование. Один глаз. Конечно, один. А может, два? Или смотрит, будто два. Нет, все же один. Раздваивающийся, проникающий. Разве с таким совладаешь. Что думаю? За моей спиной Великая Америка. Первый народ. А я, как из малоизвестного островного племени. Чушь. Глупости. Я дипломат.

Меня трогать нельзя. Оскорблять тоже. Я американский подданный. Я…

Минуты шли. А он все пожимал плечами, да поглядывал то на своих младших офицеров, то на монахов.

Настоятель изредка наклонял голову, давая молчаливое согласие иностранцу начать разговор. Но после очередного кивка у Споуна еще более озадачилось лицо, пальцы бессмысленно теребили папку с бумагами.

Неизвестно, сколько еще длилось бы неловкое сидение, если бы настоятель сам не начал тихим, но твердым голосом:

— Мистер Споун, положение вас обязывает начинать не с молчания. Благодаря какой инициативе вы совершили столь длинный и нелегкий путь сюда, в сердце среднего Китая?

— Да, да, господин настоятель, — согласно закивал майор. Он был рад неожиданной поддержке, — дороги в Китае ужасные. Как только вы ими пользуетесь?

— Довольно просто. Ходим пешком, — сухо ответил настоятель. Он не был склонен поддерживать разговор на лишнюю для него тему.

Споун понял намек, но не желал упускать нить.

— Мы потеряли несколько человек. Не могу назвать другой страны, где бы подобное по своей реальности близко подходило к здешней действительности.

Ничего не изменилось в лице монаха. Будто не слыхал, от кого прозвучали слова. Но он также тихо и убедительно пояснил:

— Что делать, не любят у нас иностранцев, особенно на машинах, особенно на военных, особенно не приглашенных.

Узкие щелки глаз без интереса продолжали смотреть мимо американцев.

Маккинрой, видя нервную нерешительность майора, решил вселить уверенность в подавленного Споуна.

— При первом знакомстве кто-то должен приходить первым. Как знать, может это зачатки больших и полезных отношений между поистине великими державами.

— Поднебесная облагораживает свое многочисленное одиночество и, по возможности, защищает свою прихоть.

Эксперт уловил неприязнь, но решил не идти на попятный.

— Все же для тех, в кого стреляют, мотив не становится яснее от видимой предвзятости.

Лица монахов растянула язвительная гримаса. Она хмурила Споуна, но никак не Моккинроя.

Споун проклинал свою неловкость. Но, стараясь сразу смотреть на всех, заговорил:

— Господин Дэ в прошлый раз мы остановились на том, что вы сможете уступить нам воспитанника, если для этого созреют условия. Наше руководство твердо намерено увеличить сумму вознаграждения за него до цифры, названной вами.

— Мистер Споун, прошлое не относится к настоящему, каким бы убеждающим оно ни было.

Майор подавленно уставился мимо монахов. Остальные офицеры непонимающе молчали. Маккинрой покусывал губы.

— Уважаемый господин Дэ, я офицер, выполняю приказ. Я не могу уехать от вас, не получив хоть какого-то утвердительного знака. Mеня будут до тех пор присылать сюда, и если не меня, то другого, пока вопрос не найдет ответа. Мне остается выполнять приказ моих боссов и лишний раз отвлекать вас от ваших насущных дел. Поверьте мне, лично я никогда бы к вам не совался.

Приходилось верить любезной физиономии Споуна.

— Охотно одобряю вашу откровенность, — кивнул настоятель.

— Вот-вот, почтеннейший господин Дэ, полмиллиона долларов за мальчика. Устраивает вас такая сумма? Если вы считаете, что мне не подобает так мелко предлагать, то назовите сумму, устраивающую вас. Уверен, наше руководство благосклонно отнесется к вашим требованиям.

— Мне нечего вам ответить, мистер Споун, кроме того, что я говорил ранее.

— Да, — помог майору эксперт, — нерезонно отказываться от гонорара. Ваша страна не богата. Правительство монастыря не субсидирует. Наши деньги для вас большое подспорье в вашей же деятельности. Господин настоятель, мы просим у вас одного человека. Мы не претендуем на ребят китайского происхождения. Ваши воспитанники — ваша гордость, ваше будущее. А русский? К чему он вам? За него мы предлагаем очень большие деньги. Вы сможете подготовить новых ребят, имея такие средства.

— Гладко говорите, если не ошибаюсь, мистер Маккинрой. — Эксперт кивнул. — А вы попробуйте что-нибудь разглядеть в пятилетних малышах, что из кого получится.

— Резонно, но не понимаю, зачем держать так крепко в монастыре европейца. Никаких дивидендов с него вы не снимете. Он мертворожденный для Китая.

— Мы не собираем дивидендов, мистер Маккинрой. Во-вторых, он китаец русского происхождения. И старайтесь помнить сказанное мною раньше.

— Я хорошо помню, — твердо изрек эксперт, — и не вижу серьезных причин повторять так упорно известное вам и нам. Недальновидно вы поступаете, отказываясь от очень выгодного для вас предложения.

— Ну насколько — решать нам.

Внимание монахов незаметно переместилось с поникшего Споуна на уверенного Маккинроя. Их пронзительные глазки недобро ощупывали эксперта.

— На что вам русский? — продолжал настаивать Маккинрой. — Научите вы его, вырастет он и растворится в толпе, ничего не показав и никому в жизни не послужив. Не изведав ни радости, ни печали, ни простого житейского удовлетворения.

Глазки монахов тускло отсвечивали на каждое слово.

— Мистер Маккинрой, у каждого свое понятие счастья и сущности жизни. Мне, как человеку немало пожившему и много передумавшему, искренне жаль вас. Ваша плотская слабость, которая со временем переходит во вредную для общества болезнь безмерного удовлетворения никчемной плоти, мешает не только совершенствованию человека, но и сдерживает эволюцию общества в целом. Поэтому мне, даже при желании, трудно помочь вам, так как в руки растления и общего упадка своих воспитанников давать я не намерен.

— Расчетливо сказано, но не доказано. И все же зачем он вам? Пустой балласт. Не лучше ли деньги?

Кто знает, не будут ли ваши ученики в будущем вашими же врагами. А это, признайтесь, нередкое явление в ваших странах.

— Мистер, вы претендуете на неплохое знание внутренней действительности.

Эксперт деликатно кивнул.

— Вы живете затворной жизнью и, наверное, потому думаете, что знание местной действительности ведомо только вам. Жизнь не утаишь. Все, что когда-то представляло привилегию немногих, постепенно является перед взором мировой общественности.

До этого отрешенный сквозной взгляд настоятеля, прощупывавший пространство за спиной американца, переместился на эксперта. Последнее резюме, видно, его очень заинтересовало. И оно точно передавало не случайный интерес иностранцев.

Рядом сидящие тоже настроились, глубоко перебирая услышанное. Только Ван, сидевший немного поодаль, в стороне, продолжал безучастно покачиваться. Мозолистые костяшки пальцев монотонно постукивали по утрамбованной земле.

Настоятель медленно обвел взглядом младших офицеров. По их сонным рожам определил: они непричастны к словам Маккинроя.

— Тот мальчик, которого вы так назойливо запрашиваете, предлагая нереальные для нас суммы, не может быть переведен в другое место по существенным причинам. Одна из них та, чти он не пригоден к жизни за стенами святилища, незнаком с нею. Второе: он подрастающая гордость монастыря. Готовится к соревнованиям среди молодых. Мы не можем уступать свои позиции.

Настоятель показал рукой на сидящих схимников. Те согласно кивнули.

— Они изъездили весь Китай, присутствовали на многих соревнованиях. Несмотря на то, что наш опекун будет самым молодым среди участников, он выиграет. Для каждой школы самый настоящий и действенный дивиденд — это чемпион, живущий в ее стенах.

Маккинрой был есь внимание. И теперь готов был к новой атаке. Похоже, нащупано уязвимое место у монахов.

Он учтиво, с оттенком укора, галантно заговорил:

— Насколько мне известно, господа, китайцы не допустят к внутренним соревнованиям представителей иной расы. Уважаемый Дэ и вы, господа служители, не мне напоминать то, что вы прекрасно знаете и без мои. Я заинтригован ваших парнем, и не будет угодничеством, если скажу, что я на его стороне. Так вот, разрешите мне предупредить от своего имени, что в дальнейшем жизнь юноши может оказаться под угрозой. Прошу прощения за некоторую указуемость, но Америка здесь уже ни при чем. Это ваш устоявшийся внутренний порядок. Русский не будет допущен к соревнованиям. Он у вас враг под номером один. Я сторонний наблюдатель, и то никогда нe решился бы ни подобный шаг. К трону Поднебесной патриархи Китая никогда не допустят мастера иной ноциональности, какими словами ни прикрывайся, и будь он семи и пядей во лбу.

Глаза монахов сузились до лезвия бритвы. От неподвижных лиц веяло холодом и скрытой угрозой.

Маккинрой был атакующей стороной. Он старался найти в них тень растерянности, замешательства. Понимал, что загоняет в угол, надеялся выявить на сухих лицах смущение, растерянность. Но те холодно буравили зрачками пространство, вбирая в себя сказанное американцем.

— Я знаю, много препятствий на нашем пути, но верую: разум возьмет верх, — также спокойно, как и сидел, изрек настоятель.

— Когда-нибудь, но не сейчас и не в ближайшее время, — примирительно согласился Маккинрой. Он видел: настоятелю нечем крыть. — При нынешнем нелегком материальном положении Китая деньги, предлагаемые вам, — очень сильное подспорье.

— Для вас деньги все. Для нас же искуснейший боец значит много больше. Наши традиции — наша жизнь.

— Но он еще в стадии обучения, — нетерпеливо, как бы сердясь на служителей, словно на упрямых мальчишек, информировал эксперт.

— В конечной стадии, — с прежней невозмутимостью уточнил настоятель.

— Хорошо, почтенный Дэ, вы упорны, непонятны. Семьсот тысяч за молодого, неискушенного в жизни парнишку. А? Семьсот тысяч! Какие значительные перспективы открываются у вас в будущем. Каких высот может достигнуть ваша обитель. А у нас он будет только агентом, связным. И то недолго.

— А у меня он будет чемпионом, — не унимался в своей идее монах.

— Наивность. Простая наивность. Необоснованная, неподтвержденная. В мире можно быть чемпионом, но только не в Китае. Вы его изначально обрекаете на гибель. Поймите, уважаемый Дэ: у вас же холодная голова, трезвый ум. Не той крови он. Не той. Разум здесь не совладает с предрассудками. Шовинизм вашей страны не менее, чем в Германии. А то, что испокон веков является монополией только Китая, ни под каким предлогом и никогда еще добровольно не отдавалось. И это уже ваша исконная черта.

— Не напоминайте мне, пожалуйста, негативные штрихи моей страны. Они не всегда будут доминировать в жизни, — холод начинал сквозить в слове настоятеля.

— Простите, почтенный отец, это у меня от того, что за мальчишку я начинаю просить, как за своего подопечного. Кому, как не вам, знать положение, бытующее в ваших провинциях.

Сейчас уже настоятель подозрительно косил на эксперта.

— Послушать вас, получается, что я толкаю своего воспитанника на гибель. А вы, его защитник, всячески пытаетесь воспрепятствовать нашему роковому шагу.

— Да-да, господин настоятель, выходит, так оно и получается. Даже преступники предпочитают охотно отсиживать свое, чем попадать под нейтрализацию своих дружков или противников.

Глаза настоятеля снова безучастны.

— Отметьте, мне шестьдесят шестой год. О чем могут думать в уединении люди моего возраста, размышляя над жизнью? Фактически это растянутая граница предела активной человеческой жизни. Пусть человек проживет еще двести, двести пятьдесят лет, но он уже никогда не будет строить долгосрочных планов. Надеюсь, вам понятно, что в таком возрасте, в любой достопочтимый момент бытия и по различным, часто не зависящим от нас причинам, человек очень легко отходит в мир иной. Не так ли, мистер Маккинрой?

— Так, тем более, что не каждый надеется дожить не то что до названных вами годов, но и просто до преклонного возраста. Но мне становится понятно ваше лирическое отступление.

— Ну, не столько лирическое, сколько прозаическое, — голос служителя стал растянутым, усыпляющим. — Мне шестьдесят шесть — черта, черта, от которой все чаще холодок темноты сжимает сознание. А ведь прикинуть: всего лишь шестьдесят шесть. Как неуловимо, странно устроено подсознание человека. Что приостанавливает мерное, удовлетворенное течение жизни? Какие сигналы исходят, предупреждая, что близка твоя преломная черта, отделяющая счастье бытия от вечного покоя. Неужели разум подает сигналы, чтобы ты поспешил, если еще не все сделал в своей жизни, неужели он кричит внутренней сутью, вызывая тебя к действию, не позволяя транжирить попусту oтпущенное тебе время. И это при всем том, что по своим возможностям живое существо может жить не менее двухсот лет. Не менее. Как мы нерасчетливо мнем и треплем нашу жизнь в буйной молодости, глядим свысока вдаль, которой боимся, не принуждая себя дорожить настоящим. Потом одинаково скорбим, что дни иссякают и что не продлится век наш более, чем у других. Приходит время и каждый, кто чем-то серьезно был занят в жизни, делает аккордный шаг в своем бытии. Да, я посвятил свою жизнь изучению и совершенствованию системы У-шу. Как патриарх наш, который не присутствует сегодня, и как славный Ван, который кроме всего прочего достиг уважительных побед. Одновременно готовил учеников-последователей. Почему в нашем монастыре только сироты? Только с одной целью дальнейшего развития искусства единоборства. Политика, так полонившая души людей, авантюризм, интриганство, с помощью которого добиваются для себя в жизни многих привилегий, у нас исключены. Большая общая цель не оставляет поводов для низменных вожделений. Люди отошли от зверей тогда, когда им мало стало быть просто сытыми. Нелегко пятнадцать лет учить и воспитывать человека. Ребят, которые не выдерживают, не усваивают нашу науку, мы отсылаем в родственные монастыри. Сирот больше некуда девать. Не могу сейчас ответить, почему судьба уготовила именно его. Не китайского, скажем, маньчжурского или пусть корейского происхождения. Но, как видите, мне шестьдесят шесть. Смогу ли я, хватит ли мне времени, да и встречу ли другого способного ребенка. Второй раз выложить душу не дано никому. Да и кто знает, на каком слове остановится моя молитва.

— Как не понять вас, мудрый Дэ. Но давайте еще раз проанализируем реальность. Вы много вложили в русского. Много сейчас ставите в планах на него. Но если не отодвигать саму китайскую действительность за ширму наивной близорукости, без предложений и увещеваний, то придется осознать тот факт, что все приготовления его как будущего бойца-чемпиона губительны для него. Это простая констатация неопровержимого. Мне хорошо известен китайский шовинизм, национализм. Ему нет равных в мире, как бы ни кричали о себе немцы или евреи. Вы все равно стоите впереди них. Обособленность как нации, это у вас непреложно во всех поступках. Стратегия и тактика на любом уровне человеческих и межгосударственных отношений. Берусь даже рассмотреть вопрос дальше, с той позиции, что многое может иметь удачное продолжение. Например, произойдет маловероятное, и ваш воспитанник будет допущен к соревнованиям. Он победит, как вы утаерждлете. Его первое место на турнире будет равносильно подписанию смертного приговора себе. И вы, уважаемый Дэ, будете не косвенным виновником его гибели. Ему не дадут продолжить карьеру чемпиона. Трудно припомнить, сколько чемпионов Китая дожило до старости.

Настоятель молча показал на сидевшего поодаль дремавшего Вана.

— Это единственный, — соглашаясь, не отступал эксперт, — уникальный случай, вызывающий восхищение той волей и собранностью, а главное, целью, которую имел перед собой Большой Чемпион. Но в вашим истории некороткий список граждан, имевших высшее звание. Где они? — Маккинрой знающе выпрямился. — Те чемпионы все китайского происхождения, и все равно, мало кого миновал нож или стрела, если они только раньше не оставляли трон вакантным. А ваш воспитанник будет как травинка на шквальном ветру. А ветер тот состоять будет из холодного оружия, применением которого так богата ваша страна. Против него ополчатся все, без исключения, школы и секции Китая. Все. Ваши союзники самое большее что смогут сделать, это остаться нейтральными. Ваш авторитет, популярность Вана не уберегут его. Только усугубят положение. Он падет, как пали многие до него: сильные, опытные, имевшие корни в своей же троне. Убьют его. Убьют, как убивали многих, кто не умел лавировать между жизненными реальными ситуациями.

Не теряя внешнего спокойствия, самообладания, настоятель глубокомысленно уточнил:

— Он должен уметь защитить себя, иначе какой он чемпион.

Легкомысленная наивность, пагубная, ничем не подкрепленная, — махнул рукой Маккинрой. Его стало тяготить необъяснимое упрямство настоятеля. — Можно противостоять группе, толпе, но не массе. Вы не убережете его. Реалии вашего Китая более жестоки, чем наши, американские. А у нас? Через три-четыре года он вернется к нам. В России дольше нельзя продержаться. В любом случае там он будет в большей безопасности, чем здесь. А Китай для него не родина — мачеха. Мачеха с чужими сыновьями, братьями. Каждый из местных рад будет при случае убрать его. Это отвечает интересам нации.

Монах наклонил голову, давая знать, чтобы американец приостановил свою бесконечную тираду.

— Все было бы проще, если бы начало было простое и замыслы не те. — Дэ опустил свои глаза. Но казалось, будто он сквозь прикрытые веки пристально изучает сидящих. — Когда отшельники нашего монастыря принесли мальчонку немногим более двух лет от роду, я наблюдал, как он сидел в углу кельи. Ни к кому не тянулся, ни на кого не смотрел. Был он маленький, беспомощный, но так неподдельно силен своей детской независимостью, что я пришел в осмысленное возбуждение от того, каким может быть человек, если он представлен самому себе, если он существует своим, пусть маленьким, но ни от кого не зависящим и никому не подчиняющимся миром. Родители его умерли на руках монахов, которые принесли его в монастырь. Представляете!.. — глаза настоятеля восхищенно расширились. — Перед вами ничто. Но оно в такой степени гордое, ни к кому не льнущее, от всех отталкивающееся, что невольно воспринимаешь ту сверхъестественную мощь, которой существует это дитя, — голос священнослужителя высился монотонной гаммой. Торжественный ритм продолжался с тем же упоением. — Вот тогда у меня и зародилось. Я поверил в свою заветную цель: вырастить человека, достойного называться этим великим словом. Добавить к жизненной тверди физической уверенности, которой обладают наши великие мастера. Появится человек, близко отвечающий требованиям настоящего разумного интеллекта.

А вы хотите приобщить его к службе низкой и подлой, вылепить из неокрепшей души шпиона, не зная человека, его внутреннего мира, его чаяний, просто используя покорные полезные качества. Не сделка ли это с моей непрощающей совестью? Кто я буду? Чем покроются мои седины?

Вы должны понять, мистер, зная, что человеку, у которого изъято детство в том понимании, которое имеет каждый из нас, при мысли, что и жизнь у него пойдет не своя, приказная, мне становится горько, думается, что и я не своей жизнью живу, выполняю чью-то скаредную волю. Деяния мои упираются в какую-то стену, которую не вижу, не предчувствую.

У Маккинроя что-то сжало внутри. Трудно было представить, что такая жесткая аскетическая натура, какую с детства воспитывают монахи, может звучать глубокими сентементальными аккордами.

— Мы, Дэ, всю жизнь ходим вдоль невидимой запретной зоны-стены, во многом мешающей нам жить так, как хотелось бы. Куда она ведет? Кому дано ответить на извечный для человека вопрос?

— Знали бы вы, чего мне стоило решиться воспитывать ребенка в стороне от людей, от сверстников.

— Но совсем понимаю вас, — осторожно вставил эксперт, подобное воспитание замедляет развитие.

— В какой-то степени да. До двенадцати лет мальчик был фактически изолирован от сверстников и посторонних. Он знал пять человек, которые его обучали. Через них познавал мир. Его психика, мышление, сохранили чистоту родниковой воды, личностный oттенок. Четырнадцать лет — это возраст, когда можно обучать человека, но не воспитывать. Далее им занимается только жизнь.

Представьте теперь молодого человека двадцати двух лет, который имеет свои вполне богатые жизненные концепции, приобретения. Если приходится обучать такого, то обучение и воспитание его в духе бойца представляет немалые трудности. И учтите, только к сорока годом это будет боец, которого столь долго готовили. Но это, к вящей правде, возраст зрелого мышления. Человека влечет не столько к риску, опасности, романтике нового, сколько к осмысливанию философской, психологической трактовки единоборства. Вот здесь и нарушается понятие единства теории и практики. Сила, убедительность истинных понятий возможного и происходящего. Определения, взгляды ученика будут ошибочны по своей природе, так как волею судьбы он будет лишен схваток, где лезвие смерти выступает со сжимающей душу отчетливостью. Но, если обучаемый не проходит по грани существа двух миров, представление материальности жизни и смерти будет искаженным, не истинным. Близким к понятию живущих обыкновенной мирской сутью. А ведь многие озарения прихлдят на грани существующего. Ведь цель наша, конечная, не столько обучение искусству единоборства со всевозможным оружием, сколько обретение одухотворенного спокойствия, трезвой мысли в самых неожиданных, по-настоящему опасных ситуациях. Воспитание мудреца и философа. Эти догмы — непреходящее условие всего курса обучения.

— Уважаемый учитель, объяснили вы очень неординарно. Но и после сказанного считаю уместным настаивать на прежней просьбе. — Тень признательности отразилась на лице эксперта. Он потер руки об штаны. — Поверьте мне, моему достаточному опыту. Здесь, в монополизируемом Китае, ему места не найдется. И никто, кроме вас, Вана, сожалеть не будет. Ваша специальность имеет такой узкий круг избранных, что сжиться с ними практически невозможно.

— А я почему-то всю жизнь верю в то, что люди смогут понять, смогут понимать Верю в разум.

— Благое пожелание. Светлая наивность. Но она не защищена. — Настоятель поморщился, но не перебивал. — Вообще, желаемое может быть, если противоборствующие стороны равны по силам и к тому же согласны. Если нет — война. В Китае, убежден, примирение произойдет не скоро.

Дэ пожал плечами. Лицо его снова обрело восковой оттенок. Он поклонился:

— Я оставлю вас на некоторое время. Мне полезно было с вами познакомиться и как с компетентным собеседником, и как с толковым представителем нации, которая смело теряет авторитет, не заботясь о своем будущем. Вы мне многое напомнили, о чем я перестал задумываться.

— Минуту, почтенный Дэ, если не секрет, чем сейчас занят воспитанник и можно ли увидеть его со стороны?

Маккинрой ожидал услышать уклончивый ответ, но гордый монах только мягким жестом попросил следовать за ним.

Они прошли узкий коридорчик, зашли в небольшую комнату. В стене искусная щель, равномерно замаскированная общей потертостью и неопрятностью поверхности. На нее и указал настоятель.

Маккинрой пригнулся, посмотрел. Нетерпеливый Споун также сунулся к щели. На внутреннем дворике, плотно и чисто утрамбованном, несколько молодых послушников сидели полукругом недалеко от пропасти и наблюдали, как их товарищ передвигался при помощи бамбуковой палки по двум длинным параллельным бревнам, косо вкопанным в землю с одной стороны и наклонно нависшими частью своей длины над ущельем.

У Маккинроя и Споуна дух перехватило от неожиданности.

В бревнах на небольших расстояниях друг от друга виднелись торчащие палочки с небольшими закругленными шляпками. Упражнение было довольно примитивным, но утомительным и опасным: ученик подтягивался на палке, как на турнике, длинными пальцами держась у самых ее краев, рывком перебрасывал один или одновременно два края на следующие, ближе к пропасти зацепы. Задание: добраться до вершины этого довольно уникального гимнастического сооружения. Если послушник, теряя силы или по небрежности, цеплял палкой шляпку, проваливались все зацепы, и неудачник ехал вниз, если не мог каким-либо образом притормозить. Затем начинал заново карабкаться вверх, но уже далеко не с той силой и энергией.

Маккинроя и сопровождавших захватило это зрелище: они со спортивной страстью и пробирающим трепетом наблюдали.

Выбившиеся из сил ученики покидали снаряд, презрительно окидывая взглядом вздыбившиеся бревна, неподатливые их крепким рукам.

Эксперт жадно запоминал лица учеников, местность, скудностью и суровостью способствующую настрою на выполнение опасных упражнений.

Американец в такой степени вошел в азарт болельщика, что не сразу отметил про себя паренька, отличающегося внешностью от прочих азиатов. Он был светлее, более дик взглядом, но с необъяснимо мягкими движениями для такой внешности. Несоответствие выражения лица и тела смутило эксперта. По слине противно поползли мурашки. Он оглянулся. Споун вытирал лицо платком, гадко сплевывал:

— Что за мерзкий тип? Это не русский, это крашеный какой-то!

— Это и есть требуемый вами человек, — учтиво прошамкал монах.

— Пренеприятнейший кадр! Готовый киллер. Не верится мне, что это русский. Я их видел живыми, жил с ними — они не такие. Не верится мне.

— Второго иностранца у нас нет.

— За что платим? Вы посмотрите, — обиженно, уже к Маккинрою обратился майор. — Ну и товарец. Что вы думает, эксперт?

Маккинрой усмехнулся.

— Таким, приблизительно, я и представлял его. Но присматриваться надо. Там видно будет. Хотя впечатление, будто на подборе трупов работает.

— Харя неустрашимая. Чем ты его проймешь? Стоит ли нам так настаивать на нем? Динстону теперь совсем другую картину распишу.

Послушник тем временем старательно преодолевал ступени подъема. Он держался за палку только мышцами рук. Оставалось несколько зацепов. Эксперт даже представил, как монах этим же путем спустится обратно. Но тут неожиданно выступы одновременно вошли в бревна. Ученик заскользил по наклонной вниз. Маккинрой удивился: парнишка очень аккуратно проходил снаряд. Не было заметно, чтобы он зацепил шляпки. Но монах резким движением вскинул тело вверх-вперед, обхватил бревна ногами изнутри. Выгнулся, выпрямился, уже сидя на бревнах, пронес свою палку вперед. Зацепы медленно вышли из потайных ямок. Еще несколько движений — тело повисло над устрашающей пропастью — вершина достигнута. Теперь, более спокойно, тем же путем спустился обратно.

Ничто не изменилось в его облике. Ни всплеска радости, ни удовлетворения.

— Смышленый, — ни к кому не обращаясь, проговорил Маккинрой.

— Похоже. Серьезно подходит к каждому упражнению, будто главному в жизни, — кивнул и как-то слезно зашелся Дэ. — Малая заполняемость опытом, отношением с живыми, небольшой объем памяти возвеличивает каждое препятствие неодушевленного характера. С предметами способен тягаться. А вот люди? Для него это сплошное белое пятно. Сможет ли совладать с их хитродействием?

— Если будет жить среди людей, сможет. Иначе… Сухой лист отпадает.

— Веско. Прошу прощения, я вас оставлю на время.

* * *

Дверь закрылась. Четверо монахов разошлись по углам. Лица неподвижно застыли, и только легкое посапывание, изредка нарушавшее могильную тишину кельи, напоминало о жизни.

Они находились на втором этаже обители. Четвертом был Коу Кусин, или «Карающий Глаз Истины». Острый всплескивающий взгляд его постоянно ощупывал одно место в пространстве, с которым он как бы негласно общался.

— Что ты сможешь дополнить к известному? — обратился патриарх к Коу Кусину.

— Пока меня увлекает только настойчивость янки. В Пекине творится полный хаос, беспорядок. Развитие культурной революции перерастает в обыкновенный шабаш и дезорганизацию. Иностранцам живется сейчас очень несладко. При случае и без случая толпа избивает их, шпыняет, заплевывает. А вот американцам это как будто бы не помеха. Маккинрой? — здесь «Карающий Глаз» пожал плечами, нашел другую точку в воздухе. — Этот из торгового представительства. Обыкновенный чинуша. Неплохо знает порядки в нашей стране. Но сейчас мне представляется, что он немного больше, чем чиновник, и больше, чем капитан по удостоверению.

Вполне может, что его, как знатока Китая, прислали в помощь Споуну.

— Но он не был бы так нажимист.

— Да, все их действия не просты.

Патриарх посмотрел на настоятеля, но его перебил Ван:

— Все равно не так нужно разговаривать с янки, — выпрямился — каждое слово должно бить их, показывать кто они, а кто мы. Они наглеют после каждой фразы — мы шаркаемся беззубо перед ними, будто они наши наставники. Купец этот совсем бояться перестал.

Лицо Вана кривилось от сдержанной злобы. На руках бугристо вздувались вены. Пальцы в нетерпении подрагивали. Сквозь сухую бледноватую кожу проступали неправдоподобной величины сухожилия. Они шевелились, выпячивались, словно готовые к нападению змеи. В них по-настоящему предрекалась смертельная схватка.

— Успокойся, Ван, всему свое время. Пусть янки сластятся в своей купели. Нам ли учиться выжидать, — патриарх одобрительно кивнул словам настоятеля. Дэ, размышляя, продолжил: — Мы неплохо утомили друг друга. Через словоохотливого эксперта я стремился точнее выведать всю подоплеку этих странно санкционированных поездок. Ведь разрешение на передвижение по стране не так-то легко получить. Капитан прав: они имеют влиятельные силы. Но и подозрительно: с их имеющимися возможностями стремление к незначительным прибавкам. ЦРУ слишком могущественно, чтобы утруждать себя приобретением какого-то неизвестного монаха. Но каков он сам, а? Точно указывает причины, под впечатлением которых мы не имеем прежней силы препятствовать соглашению. Силен. Знает, чем живут наши власть имущие. Если через них начнет действовать, то в наши головы могут полететь увесистые палки.

В дверь постучали. Вошел привратник, поклонился.

— Офицер из Пекина прибыл. Желает немедленно видеть.

Священнослужители непонимающе переглянулись.

— Янки не дремлют. Катают шары по всевозможным каналам, — злобно прошипел Ван.

— Если зацепили наши службы, ним ничего не останется, — наставительно изрек патриарх. — Чтобы не выглядеть теперь подозрительно самим, придется давить на доллары и готовиться…

Он не договорил, но по глазам монахов видел, что поняли его однозначно.

— Проведи офицера в дальнюю келью. Дэ поговорит с ним. Янки не должны видеть его.

* * *

Века ожиданья того и сего…

Тоска ожиданья — сильнее всего

С рожденья до смерти мы все в ее власти.

С рожденья до смерти мы ждем свое счастье.

И ждем свое счастье и рвемся на части.

С рожденья до смерти имея его.

Бахтиар Вагаб-заде

Три низких поклона.

— День добрый, почтенный отец. Как здоровье ваше, ваших друзей? Как обстоят дела? Давно вас невидел. Наверное, накопились какие-нибудь вопросы?

Дэ скупо улыбнулся.

— Добрый вечер, уважаемый Bэн. У нас и дела идут, и время не стоит. Где только та дыра, куда все валится? Только взрослеем и глупеем.

— О, если кто и меняется, то только не вы, не монахи. Время вас не берет. Недаром такие карманы глубокие, потайные. Вот где минуты про запас держите. Есть у вас час и посидеть, и побурчать на человечка. Здесь вас не обойдешь. Но я думаю, как все мирские: не стоит ломать голову над тем, должен ты существовать или нет. Вопрос решенный: раз ты есть, значит нужен. Вот только кому и как использовать то, что имеешь и что можешь. Вот это вопрос вопросов.

— Э-э, уважаемый, не приписывайте мне только то, что я привираю в полемике. Слишком я люблю грешного человека, чтобы так о нем отзываться.

— Ну об этом можно и не говорить. Ваши мысли становятся ясны, когда потолкуешь на тему: «Человек — вместилище пороков, а пороки — продукт творческого разума».

Майор по-ребячески хохотнул. Настоятель кивнул. Он знал этого офицера: еще с прежних времен сохранились деловые связи, и никто не стремился их нарушить.

— Значит, я так прост, что мои сокровенные мысли проникают в соседские головы. Человек — дитя природы и в своем бытии недалеко отошел от зверя дикого. Неужели у меня не получается иносказательно? — грустно запаясничал Дэ.

— А может, именно ясны своей глубиной. Для тех, конечно, кто желает понять. Не скорбствуйте зазря, уважаемый учитель, тема головоломная.

— Ну да ладно, уважаемый Вэн, тема вольная, но, кроме общего недоразумения, ничего не привносит. Что же занесло вас в нашу тихую обитель, поддерживаемую духами да подаяниями мирян? Вы очень занятой человек. Особенно в теперешнее время. Хотелось бы знать, что творится в столице?

— Хм, на это не скоро смогут ответить даже историки. Я слишком маленькая пегая птичка. Служу тем, кто правит. Вот если бы весь Китай охранялся такими духами, которых воспитываете вы, то Срединная по-настоящему была бы непобедима, больше существовало бы порядка на ее территории.

Майор Вэн, с лицом ближе к монгольскому, непомерно узкими глазами, вечно блуждающей улыбкой при разговоре довольно часто кланялся. В беседах часто шутил, выдавливал немало сарказма.

Продолжая загадочно улыбаться и кланяться, Вэн пояснил:

— Если мы, занятые люди, несем натруженными ногами свои не спокойные головы в такой малолюдный и неинтересный район, как ваш, значит центр служебной деятельности переносится в Шао.

— Огорчительные откровения для спокойствия вседержителя, — невесело пробубнил Дэ.

В помещении они находились вдвоем. Старейшины и Коу Кусин расположились в верхней низенькой комнатке, где была превосходная акустика, так как более половины потолка составляла плотно натянутая бумага.

— Значит, пора нам, наверное, присваивать звания. Для вас это ничто, а к нам меньше разномастных путников заворачивать будут в личных интересах.

— А что? Кто знает. Вполне возможно, что за некоторые услуги генерал предложит чин. Была бы польза.

Лукавые глазки майора весело светились. Представлялось, что он приехал к настоятелю потрепаться, отвести душу. После очередной фразы помолчал. Сосредоточился и, как бы извиняясь перед священнослужителем, заговорил:

— В отделе создалось довольно неловкое положение. Американские официальные лица обратились к нам с просьбой о содействии в заключении соглашения на одного из ваших послушников. Но занимательно то, что по неизвестной причине генерал, вначале не обращавший внимания на янки, вдруг засуетился. Чего я и пригнал сюда на перекладных. Он хочет знать, в какой стадии проходят переговоры и основную цель янки. Нет ли каких оригинальных идей в ваших нестандартных головах?

Дэ сидел, вращал небольшую бамбуковую палочку руках. Лицо его не изменило доброжелательного выражения, но пальцы жестче вцепились в дерево.

— Не ожидал я, что янки так скоро наступят на вас! Их торопливая настойчивость в немалой степени настораживает меня. Шесть дней прошло с начала первого визита, а в известность поставлены и вы, и, по-видимому, кто-то там повыше. На второй вопрос я тоже хотел бы знать ответ. Янки не придают большого значения камуфлированию своих секретов, но довольно странно распоряжаются людьми. Им ведь лучше нашего ясно, что Споун не способен вести длинные напряженные переговоры Но присылают его. Не людьми ли они прикрывают свои истинные намерения? На поверхность выплыло новое лицо, как бы не связанное с общей идеей, но его подготовка и, как утверждают, возможности гораздо шире обыкновенного торгового чиновника.

Повинуясь своей привычке, майор наклонился вперед.

— Когда в последний раз вы разговаривали с ними?

— Несколько минут назад, Вэн оторопел:

— Они здесь? Они опередили меня?

— Сейчас они занимаются анкетными данными ученика.

— Почему я не заметил следов машин? Да и сами автомобили где стоят?

— Немудрено. Их хлопотно потрепали в прошлый раз. Теперь они маскируются и принимают меры необходимой обороны.

— Да, иностранцы сегодня вынуждены крепче закрывать свои ставни. Народ распоясался, зуботычины дает направо и налево. Но это и хорошо, уважать будут. И то, что они у вас, тоже хорошо. Посмотрю со стороны на них. А вы, задумчивый Дэ, как отнесетесь к возможности за деньги, временно, предоставить им человечка?

— Отрицательно. В следующий раз у янки меньше будет шансов топтать заповедные места наших предков. Я не предполагал, что они сунутся сюда вторично.

Майор примиряюще развел руками:

— Уважаемый Дэ, опять вы впадаете в крайность. Не торопитесь. Подумайте о Китае. Второго случая может не представиться. Мы имеем надежную возможность разыграть с американцами лишнего.

— А кто этот лишний? — помрачнел настоятель.

— Как кто? — не ослабляя юморного тона, переспросил Вэн. — Что для нас иностранцы? Дети родные? Чужая кровь. Нам с ними не жить, — но увидав, как потемнело лицо монаха, осекся и спросил:

— Если у вас имеется иное мнение, почтенный учитель, скажите. Вопрос будет решаться к взаимовыгодной стороне дела. Хочу ввести вас в курс тех обстоятельств, что сложились в верхах. И скажу без предисловий: кое-чем придется поступиться. Но, уверен, найдем решение, удовлетворяющее всех нас. Американцы шустры, имеют рычаги скрытых пружин. А там мы не можем сказать нет. Власть. Но дело не обстоит так мрачно, как думается. Янки просят человека на два-три года для обучения. По первым наметкам, это будет на территории Кореи. Кстати, это наше условие. А потом в России. Сколько там будет, менее известно, но ответственный уверяет: не более двух лет. Так вот, мы кое-что придумали. Нам пригодится свой человек у янки. Он сможет передать методы подготовки агентуры, достижения шпионской науки. Здесь мы отстали. Глупо с нашей стороны отказываться от столь выгодного варианта.

Лик настоятеля был отрешен и далек. Вэн даже не уловил, слушал его Дэ или нет. Но, услыхав приглушенный голос, успокоился.

— Мы не должны его терять.

— Не беспокойтесь, уважаемый Дэ, ссе вопросы страховки будут отрепетированы совместно.

— Подозрительно все, ненадежно, неизвестно, — с сердцем выдавил монах. — По каким-то одним им известным причинам ставят на русского крупную игру.

— Не может быть. Преувеличение. Но подумать стоит. Конечно, их требования не могут не вызывать сомнительных мыслей.

— Вот поэтому и подозрительно.

— Ну и пумть. Мы со стороны посмотрим, чего они хотят. Сейчас важно, что и вы, и мы можем сорвать немалый куш. Разве деньги не заменят всего того, что делается с приложением больших усилий и времени. А если так, это прекрасно! Нам еще долго жить.

И майор состроил такую мультигримасу, что настоятелю ничего не оставалось, как тоже хмыкнуть.

— Сколько они дают за парнишку?

— Последнее предложение — семьсот пятьдесят тысяч.

— Ото!!! Да за такие деньги можно купить всю секретную службу Китая. И вы еще раздумываете?! А я, доверчивый, думал, распри идут на несколько тысяч. Не торопился — майор вдруг посуровел. — И вправду, такие суммы заставят насторожиться. Крупно взялись. Значит, он нужен, Нужен, и все. А мы должны помочь им раскрыться. Иначе как? Кто разгрызет металлический мозг янки? Пусть ваш парриншка и втискивается потихоньку в бурную жизнь. Не только нам ребусы решать. Без народа мы никак. Много вопросов встает. А как они вышли на него?

Он был в заявочном списке на один из турниров по молодым. Думается мне, мы рискуем больше потерять, чем приобрести, уступая своих людей американцам. Янки достаточно могущественны, чтобы позволять себе ошибаться. Мы такого позволить себе не можем.

Майор тоже побарабанил по земле, как это делал Дэ:

— К сожалению, вы отрешенные идеалисты. Приходится жертвовать людьми ради жизненных интересов. Опуститесь на землю. Интересы Поднебесной выше интересов личной замкнутости. — Дэ нехотя кивнул. — В жизни приходится жертвовать малым ради большего. Не вам и не мне это напоминать. В настоящее время требуется не многое. Поторговаться, набить суму потолще. Тогда и нам легче свои проценты выбить из американцев.

Настоятель долго смотрел, не мигая, на стену за майором. Потом, словно очнувшись, спросил:

— Разве нет возможности решить вопросы без русского?

Вэн щелкнул пальцами, показывая, что все уже решено.

— Не рискуйте зря. Раз он стал известен в высоких кругах, скрыть не удастся. Делом вербовки занялись серьезно. Неизвестно еще, как могут отнестись к тому, что на территории метрополии обучен иностранец, Лучше пока не раздражать нервозные верха. Но если все окажется к выгоде Китая, то, сами понимаете, никто ничего против иметь не будет. Такова логика, было бы выгодно. — Дэ сжал кулак: — Янки еще не раз будут сокрушаться, что нашли дорогу в эти края. Поплатятся за свой вездесущий нюх.

— Почтеннейший, не стоит тек удручаться. Кто знает, может, ваш воспитанник много пользы принесет и вам, и стране. Жизнь еще не раз переставит то, что, казалось бы, прочно стоит. «Ветер вечности неторопливо перелистывает книгу судьбы по-своему», — как не раз сетовали вы.

— Да, если только не вырывает их из общей книги бытия, — думая о чем-то своем, ответил монах.

— А мы, как и положено великой нации, будем две, а то и три цели вести. Если все идет к этому, почему не попробовать. Китай силен тем, что умеет выжидать.

— Самонадеянная нация, — голос Дэ был тих и печален.

Майор не встревал, чувствуя, что монах немало расстроен; но подытожил: — Ничего страшного. Пусть это будет нашей заботой. А сейчас мне необходимо посмотреть на янки со стороны. Руководство желает знать все. Маккинрой — хитрая лиса.

Настоятель показал рукой на дверь, приглашая идти.

Темными коридорчиками он провел офицера к боковой комнате, откуда были видны и слышны американцы. Сам же другим входом вошел к ним.

Маккинрой внимательно посмотрел на вошедшего настоятеля. Тот стал живее, но глаза сохраняли пасмурность, озабоченность.

— Уважаемый Дэ, почему в анкете не указан возраст воспитанника со дня и месяца рождения?

— У нас этого никто не знает. Все сироты. Приблизительно известен только год.

Эксперт хмыкнул. — Тоже кроется какая-то загадка.

— Ничуть. Наоборот, нет тайны. Если никто не знает, то и нет места для скрытых вожделений. В нашей обремененной неизвестностью жизни сокрытие дня рождения, время зачатия является дополнительным барьером, защищающим нас от тяжелых увечий и гибельных последствий от полученных ударов в поединках. Циклы развития: лунные, сезонные, суточные в состоянии тонуса организма значительно отклоняются в сторону низшего и высшего колебаний жизненной энергии. В периоды спада организм более подвержен губительным травмам даже при несильных, не очень точных атаках противника. Если сопернику будут известны часы рождения, дни, то он постарается использовать биологические режимы в свою пользу. Будет искать встречи для боя в те часы, когда эмоциональный и физический циклы минимальны и сопротивляемость внешним воздействиям наименьшая. Знаки зодиака оказывают не только магическое воздействие потустороннего мистицизма, но и действие психологической, талисманной защиты. А это, поверьте мне, немало, когда надеешься только на себя, на свое умение и опыт.

— Трудно верится в возможность воздействия каких-то нереальных сил, тем более сил собственного воображения на организм.

— Вам трудно, потому что вы не касаетесь этой темы. Но психологическое воздействие на организм всегда было сильнейшим стимулятором не только здоровья, но и долговечности. В этих вопросах существует целая система, знание которой дает видимые преимущества над соперником. Вот почему мы принимаем только сирот. Не только враги, но и братья по духу и вере не знают времени рождения друг друга. Это исключает подноготное тщеславие, ведет к более родственным отношениям. И для врагов мы остаемся незаполненной карточкой в их досье.

— А заявки на соревнования?

— А какое это имеет отношение, если за основу принят год? После двадцати четырех лет мы вообще считаем, что разница в годах не играет роли, если оба соперника изъявили желание встретиться.

— Круто.

— Пустота — лучший тайник даже для ваших служб.

— Уважаемый Дэ, время, нам пора отъезжать. Что смеем мы передать начальству?

Настоятель пожал плечами.

— Без патриарха мы эти вопросы не решаем. Но, в залог ваших серьезных намерений на период консультаций, если оставите сто тысяч сейчас, думаю, что Пат сможет положительно отнестись к надоевшему всем нам вопросу. Если вы в дальнейшем откажетесь от переговоров, то еще сто пятьдесят тысяч выплатите в счет компенсации того, что вы прознаете здесь, и за информацию, полученную за время пребывания.

Споун даже подпрыгнул от радости. Никак не ожидал подобного оборота событий.

— Лейтенант Берк, — зычно гаркнул он, — отсчитайте требуемую сумму. — Господин настоятель, все ваши слова и пожелания будут в точности донесены до начальства. Чтобы вы еще желали от себя добавить?

Дэ обернулся. Он увидел радостные глаза майора, но только ответил болезненно.

— Нет, ничего.

Через несколько минут машины, зловонно урча, оставляя черный след на нетронутой цивилизацией местности, тронулись поспешно от посеревших стен обветшалого монастыря.

Глава четвертая

И здесь песен особый мотив.

И речи людской, и молчания.

Уж камень на что молчалив,

И он вам расскажет сказание.

Здесь тянется все в облака:

И камни, и плоские крыши.

Любая гора высока.

Но люди мне кажутся выше.

Танзиля Зумакулова.

Старый монастырь.

Осевший, потемневший от долгого монотонного ожидания лучших дней. Его серые, подпорченные временем стены не выделяются на фоне неяркой, блеклой местности. Горный изломанный пейзаж. Скудная, неприхотливая растительность. Пугающее явью глубокое ущелье, прилагаемое с обратной стороны двора. А далее снова горы, скальные, с редкими клочками кустарника и мха. Вид монастыря, положение сохранили общую настроенность к защите, тишине, сокрытию своего в суете мирской.

Во многих местах дерево покрывает такой же тяжелый и липкий от годов лишай. Лианы пугалом свисают со стен, не надеясь на живительную поддержку. Можно смотреть на пагоду с расстояния семьсот—восемьсот шагов и не увидеть ее. Низенькая. Трехъярусная. С боковыми пристройками. Закрученные углы крыш круто вписываются сказочными драконами в рельеф небогатой декорации. Не сразу отличить их опытному глазу. Уступы, изломы гор объединяют храм с общей какофонией серости и обыденности, приглушенности звуков. Только одна дорога подходит к воротам. Местами до того сжимаются кряжистые подножия гор, что не каждый грузовичок рискнет протиснуться между базальтовыми выступами. Сама обитель не выглядит солидной, крепкой, но стоит удобно.

Единственная дорога змейкой вьется меж невысоких гор и одичалых холмов, увозя неприятное ощущение свидания со здешней местностью на удало инуюравнину, где среди радостной зелени и многочисленных деревень быстро забываешь богом и людьмизаброшенный убогий утолок сокрытой земли.

Немного осталось их, таких серых, неназойливых, живущих своей, никому не известной, размеренной, не интересной для мирян жизнью. Тишина, мудрый покой, философская мысль царят в тех местностях. Они не интересуются миром — и мир ими. В добре и сожительстве.

Страна оглушающих контрастов и раздражающих противоречий.

Следует оговориться: тот, о ком идет речь, еще не мог относиться к элите признанных мастеров. Не мог в силу своей молодости. Но, благодаря полному вживанию в курс подготовки, воспитываемое отшельничество выделило его из строя братьев.

Наставники Шао были более прогрессивны, чем настоятели других монастырей, но и они не торопились делиться высшими секретами и таинствами единоборства. Каждая школа, секция, тем паче монастырь, секта свято берегут боевые секреты, бдительно следят, чтобы они не покидали стен их залов.

Но в отношении с русским настоятель Дэ постепенно отошел от неписаных законов сохранения боевых тайн. Своим долгим вдумчивым взглядом сознавал, что в его руках то зерно, которое по всходу радует глаз, и что плоды будут самого надежного свойства.

Он начал заниматься ребешеом, когда тому было около трех лет, проникся к сироте отцовской привязанностью. Сам себе судья, Дэ видел незаурядные способности мальчика, его увлеченное желанне и признание того, что пустое время, выпавшее на его дни, полезно занять тем, чего требуют отцы. Рус прочно схватывал на лету и быстро разучивал новое. Уже в первые годы настоятель понял, что сможет вырастить из ученика человека сильного и телом и духом. Он так вжился в свои думы, что со временем незаметно для себя выявил, что это и есть высокая мечта — дело всей жизни.

Что же мальчик?

Что этот, появившийся на свет разум, попавший в условия, во многом отличные от судеб его сверстников?

Детство.

Что мог видеть и слышать в монастырских стенах окруженный молчаливыми людьми ребенок, если он не часто видел даже своего духовного отца — настоятеля монастыря.

Серые стены, небольшой двор, безрадостная местность, где, вопреки принятым представлениям, восход и заход жизнеутверждающего светила неполно радует глаз расцвечивающими красками утра и вечерних зорь. Прекрасными, полными затаенных мыслей и мечтаний были только ночи: с особо торжественными мигающими звездами, скорбными от не проходящего однночества и упоенно мелодичными в захватывающей гармонии вселенской стихии. Главенство гордой великой мысли о единении материи и разума, усиленной угрюмой какофонией тишины, грозными очертаниями величественных горных исполинов. В это время и в этом месте истинным владыкой момента была мысль; неторопливая, глубинная, наполненная торжественным смыслом бытия и светом познания.

Тьма необъятной бездны неба, сплошь усыпанная бриллиантовой россыпью играющих огней, так убедительно и доверительно нашептывала о чем-то неизмеримо большем, что нельзя было, созерцая, не думать о величии, животворности существующего, до глубины сокровенного, щемящего и увлекающего романтичной далью звезд, которые, мигая ежесекундно, завлекают доверчивые думы к себе, в загадочные, полные таинства пространства. Там, представлялось, не может существовать ни ложь, ни обида, ни злобный оскал враждебных лиц. Казалось, будто здешняя местность сознательно существует для душевного покоя, философских побуждений, созерцания души пространства в своем изначально существующем единении. Только ночь, ничем не отвлекаемая, дает глубину, широту всеохватывающей, сильной воображениями мысли. Каждый задумчивый, меланхоличный момент бытия отодвигает яркие краски жизни, повседневной радости, дает простор для объемного представления существующего, критического анализа наболевшего. Ничто не мешает здесь надолго уйти в себя, в свои мысли и пребывать в них до тех пор, пока не прояснится твой разум, не окрепнет дух личными решениями.

Что же ребенок?

С трех лет начал он обучаться по строгой программе, которую преподавал ему сам настоятель. Ничто не мешало и не отвлекало мальчика от повседневных занятий. С шести лет стодесятилетний малоподвижный монах Чжу обучал ребенка языку, литературе, истории, географии и математике. Но это занимало не более трех часов в день и всего пять дней в неделю. Все остальное время по шесть, восемь часов в день уходило на заучивание стоек, движений, поворотов, уходов, уклонов, общеразвивающих и специиальных упражнений, которые с возрастом усложнялись, увеличивались в объеме, интенсивности. Многочасовые повторения, каждодневность занятий так вжились в него, въелись неисчезаюшей обыденностью, что во сне реально видел себя движущимся в самых различных естественных и неестественных положениях: по горам, скалам, ущельям, канатам, лестницам, деревьям, копьям. Невообразимым кошмаром снились ему ночные прыжки с кувырками, отработкой ударов над водой и приводнением в ледяную купель. Звери с человеческими лицами, люди с обликами зверей преследовали ого, догоняли. Удары наносились со все возрастающей силой и безжалостностью. Крики становились громче, свирепее, ужаснее. Лица вихрем менялись в калейдоскопе событий, искривлялись, преломлялись, вырастали до размеров видимого пространства и… и исчезали. Следом появлялись палки, цепи, нунчаки, серпы, шестоперы, кинжалы, сабли, клевцы. Они поодиночке и разом налетали на него, переламывались, раздваивались при встречных блоках и парировании. Он уклонялся, отпрыгивал. Отбивал руками, ногами. Дальше оказывалось, что это руки и ноги его спаринг-партнеров. Приемыш кричал. Кричал громко. Слышал себя во сне. Вздрагивал. Просыпался. Холодный пот явственно напоминал о сущем. Галлюцинации зловеще являли гомерические лики: они дергались, сардонически и громогласно гоготали. Внезапно исчезали. Тело охватывали жуть и тленный страх. И… наконец наступил момент, когда все кошмары кончились, все куда-то провалилось, исчезло, не появлялось. Рус стал спать спокойно и сильно. Было ему тринадцать лет.

На общем собрании Дэ сказал, что Рус стал настоящим бойцом, психологически окрепшим и стойким. Что дальше он будет обучаться с группой прикладного мастерства.

Мальчик не мог понять, как настоятель определил, что он вырос в мастера рукопашного боя, но что это было так, чувствовал по себе. Заключительные поединки с партнерами он провел на высоком безэмоциональном уровне. Знаменитый семидесятишестилетний Ван удовлетворенно цокнул языком и долгим взглядом провожал Руса, пока тот не скрылся в храме.

С этого момента мальчика дополнительно начали обучать русскому и английскому языкам, философии, анатомии. Подросток все так же продолжал жить уединенной жизнью отшельника. Настоятель нечасто собирал монахов вместе, и они редко видели друг друга. Рус считал себя уже вполне взрослым, когда Ван в дополнение к двум диким котятам, жившим в одной келье с ним, подарил ему только что родившегося ягуара.

— Не бояться зверей будешь в том случае, если поживешь с ними и будешь досконально знать их повадки. Звери трусливее человека. Менее опасны своими бесцелевыми действиями, но люди пасуют перед непредсказуемостью, — наставлял старый профессионал.

Привыкнув только повиноваться, Рус не представлял себе иного существования. Не видел, не знал, как живут люди за стенами монастыря. Вечерние кроссы на пятнадцать—двадцать миль в горах были для него единственным выходом в мир, подобно вхождению ребенка в мир сказок и неизведанного. Спутниками его на протяжении нудных месяцев стали зверята и природа, с которыми он глубоко чувствовал себя неделимой частицей мира, что окружал его. У мальчика было достаточно времени долго взирать на песчаное светило, на застывший хоровод вечерних звезд, беседовать с внимающей твоим речам луной. Слушать шепот нетерпеливого ветерка да рыночный шелест листьев и травы.

Взращенный на строгих и непреклонных догмах древних мудрецов, наставлениях великих даосов, юноша ни о чем больше не думал и не мечтал. Не представлял мир более того, что ему было известно. Думалось, что и весь мир, с его деяниями и кривотолками, состоит из нравоучений Конфуция, толкований Лецзы, Чжуанцзы, Лаоцэы, требований святого аскета, неподражаемого Бодхидхармы (Бодай Дарумы).

Дни шли. Шлифовались мастерство и опыт молодого монаха. Вырос ягуар. Во время вечерних прогулок они забавлялись, заводили звериные баловства между собой. Крестьяне окрестных деревень нередко слышали их грозные раскатистые крики. С боязливым удивлением наблюдали бескровную борьбу человека и ягуара, которым подмяукивали два огромных свирепых кота. А бойцы, в пылу возни, увидав поодаль людей, убегали дальше в горы. Скоро жители привыкли и больше не вздрагивали при угрожающих рыках ягуара и боевых кличах юноши.

Так рос он, не думая о будущем, не вспоминая прошлого Настоящее проходило в нем рутиной бесконечных занятий, разучиванием приемов, взрывами искрометных схваток.

В один из немногих вечеров, во время сеанса созерцания и размышления, настоятель сказал Русу, что наступает период подготовки к сдаче норм прикладного мастерства и что теперь с ним будет лично заниматься сам Ван.

Волнующая весть крылом тронула жесткие губы юноши. Неужели с ним будет заниматься сам легендарный Ван? Неистовый Вам, достойнейший потомок и последователь древних мастеров и наставников — «Белого лотоса» — Чжан Саньфэня, Юэ Фэя, Цзэ Хунпэя?

Удивительный Ван: одноглазый, в шрамах и рубцах, подрубленное ухо. Пусть и редко виделся с монахами Рус, но по обрывочным рассказам много знал о нем, признанном и непревзойденном мастере поединков, ночных схваток, победителе шести тигров-людоедов.

Как чемпион Ван имел много друзей, поклонников, но как первый не меньше сгруппировал вокруг себя и врагов. Жестокая борьба за лидерство не имела ни границ, ни условностей. Здесь, в самом настоящем смысле гнусного слова, в ход пускалось все, что могло способствовать хоть в какой-то степени достижению определенной цели. Ван многократно подвергался нападению одиночек, соперничающих групп. Враждующие школы и секты большой страны других путей борьбы за чемпионский титул не видели. Но Большому Чемпнону, как стали звать Вана, успешно удавалось проходить перипетии закулисных поединков. Согласно утвердившимся представлениям, его уже не ждали в следующих заявочных списках на соревнования. Но, к разительному удивлению комиссии, им приходилось по нескольку раз вчитываться в фамилию и имя Вана, сверяя все анкетные данные, предполагая, что в списках возможен однофамилец чемпиона. Но нет: месяц рождения не указан, остальное отличалось только продлением срока чемпионства. Рассчитывали на некоторый тактический ход со стороны мастера, к примеру, красиво занять второе место, сохранив полное уважение и силу бойца. Но все ожидания рушились, как только чемпион входил в квадрат соревнований. Стоять так просто и в высшей степени достойно мог только он. Каждый жест, каждое движение его приводили в ликующий трепет всю многочисленную аудиторию зрителей. Где и у кого мог он перенять такие выразительные движения, так и оставалось для всех тайной.

Нет, друзей все же он имел больше.

Проходили очередные соревнования, турнирные бои. В следующих заявках его не надеялись видеть. Слишком тяжелы и прочны были устоявшиеся традиции, слишком много пало выдающихся мастеров. Но он, к необыкновенному удивлению и слезливому восторгу буквально всех, снова и снова выходил на ковер. В корректных, зрелищных, абсолютно понятных для зрителей поединках с ощутимым преимуществом выигрывал у соперников. Мастерство его было безоговорочным, никем в словесной полемике не оспаривалось.

После долголетия на чемпионском Олимпе, когда заключались пари, сколько еще сможет в своей жизни протянуть Ван, — укоренилось мнение, что настоящий чемпион должен уметь защитить себя.

Вана отличало могильное спокойствие, большая честность в соревнованиях. В практике соревнований не имелось случая, чтобы чемпион нарушил или по-своему трактовал правила соревнований. Претенденты на титул с нагловатым постоянством изощрялись в новшествах обхода понятий турнирных положений, их искажений, бесконечных аппеляций. Вся эта возня длилась вокруг Вана до тех пор, пока он в свои сорок четыре года не оставил трон Олимпа вакантным.

И сразу же, будто по мановению волшебной палочки, преследования, нападения, ущемления свободы передвижения по провинциям прекратились.

Чемпионство но прошло для него даром. Все увечья, которые он получил, являлись следствием ночных драк, безжалостных побоищ. Здесь Ван был воином. Таким, каким и должен был быть, защищая себя, свой стиль, память и дружбу друзей. Мастерство, хладнокровие, опыт ведения боя признавали все, кому посчастливилось остаться живым после смертельных поединков.

Не угрожал, не преследовал. Все бывшие враги стали выказывать свои симпатии, признавать демоническую способность вести ночные бои.

Отличная неустрашимость, замкнутость блеска сатанинского глаза в ночи, под которым матерые противники сковывались, и ужасное чувство приближающегося конца сводило на нет все потуги их напряженной воли.

Вот краткое прошлое Вана. Немного осталось свидетелей и участников ночных баталий, жестоких сеч. Только рассказы, поражающие самое смелое воображение, ходят о нем среди пожилых людей, обрастая со временем новыми подробностями.

И теперь, когда Baнy под восемьдесят, никто не решается померяться с ним силой, мастерством. В далеко преклонные годы сохранил он трезвый ум, гордость, крепость тела и духа.

Этот человек должен был дальше продвигать совершенство молодого монаха. Совесть, честность, мастерство наставника одинаково много занимали места в его жизни. Рус очень гордился, что его, самого молодого среди послушников, будет обучать легендарный Ван. Завтра начнется новый этап не только в обучении, но и в самой жизни юноши, познание тех моментов, когда решение принимается по ходу ведущей мысли. Но он докажет, что будет достойным преемником славы монастыря и самого чемпиона.

Глава пятая

ЛОГАРИФМЫ ИЗМЫШЛЕНИЙ

Дымчатый полумрак.

Динстон удовлстворенно выключил магнитофон. По лицу его мягко пробегали тени давно забытого удовольствия. Сытно прищуриваясь, гулко потрескивал командирским голосом:

— Но, жуки. Настоящие, древесные. Древоточцы. Забились в горные щели, сверлят свое потихоньку, а ты гадай, чем они живут, чем мыслят. Лихо закручивают: чемпионство. дивиденты. А Маккинрой? Споун, заметили, какой нюх у него? Как чувствует струнку? Свой среди чужих. Но ученный. Знает, за какое ребро хватать китайцев. Одно слово — эксперт. Может даже и дипломат, хотя не так утончен. Но для нас он находка. Приплачу вдвойне, лишь бы помог до конца.

Споун сидел, спокойно развалясь в кресле. Сигара лениво дымила, игриво напоминая о нюансах приближающейся ночи. Смиренность разливалась по его сонному лицу. Широкая улыбка показывала крупные зубы.

— И вы, майор, начинаете схватывать некоторые особенности нашего положения.

Споун заискивающе вытянулся. Но Динстон, не замечая угодливости, продолжал:

— Конечно, то, что мы могли прознать, далеко не айсберг, но и видимую часть прощупали неплохо, — и покосился на погрустневшие глаза подчиненного, — в той степени, в какой нам позволили. И здесь торгашеская хватка Маккинроя нам еще пригодится. Наверняка кое-какие мыслишки про запас у него имеются. Попробую рекомендовать его Центру. Здесь он гораздо полезнее при наших службах, чем при прочих. Думаю, шеф по достоинству оценит его, — снова посмотрел на слипающиеся веки майора. — Достаточно ли имеющихся данных для полного успеха в следующей поездке? Они ведь так охотно отказываются от предыдущего. Время поджимает. Пять месяцев. Последние дни придется изрядно помотаться. Что вы думаете, майор?

Споун спешно стряхнул с себя романтичность порхающей в облаках девы, перестроился.

— Думаю, что все практически зависит от того, допустят ли русского к турниру и какова будет действенная помощь китайских коллег. Если монах окажется незаявленным на участие, то он теряет все, чем оперировали старейшины.

Жесткая улыбка появилась на базальтовом лице Динстона.

— Вижу, китайцы вгоняют в вас то, что не сумели учителя и инструкторы. А они, судя по записи на ленте, всерьез ни вас, ни нас не принимают. В последней беседе имеются настораживающие моменты, заслуживающие отдельного внимания Управления. Сумма выкупа, быть может, немного не реальна, но не наш карман.

Полковник сел. Старательно занялся сигарой. Немного помолчал, наблюдая за перемещениями дыма:

— Торгуются. Что-то здесь тоже не чисто. Но монах нужен. Семьсот пятьдесят — сумма. Но используют же местные службы монахов. Как они в таких случаях разговаривают? Похоже, имеют какие-то обязательства. А нам за все приходится платить. Во что же это выльется?

— Но меньше, чем в полтора.

— Очень возможно.

— Непривычная ситуация, — за неимением лучшего, учтиво вставил Споун.

— Пора привыкнуть, майор. В Китае подозрительно все. И то, что они пишут, и то, что не пишут. Что показывают и что предлагают. Монастыри, эти скрытые идеалы справедливости, добра. Сами монахи… Весь сброд, именуемый китайцами… Никому и ничему нельзя верить. Каждое слово — через цензуру недоверия. Только так с ними нужно, и никак иначе. Мы не имеем права на расслабление. Монахи — достойные противники, — незаметно для себя изменил тему Динстон. — Меня берет азарт, как в былые годы. Инициатива на нашей стороне! Значит парнишку звать Рус?

Споун вздрогнул. Оторопело кивнул.

— И приставка Ли?

Споун снова неожиданно для себя поддакнул. Динстон зубасто рассмеялся:

— Что это вы, как монах, стали мне кивать.

— Привычка, — неумело отрекся майор.

— Можете идти. Через минуту появится Маккинрой. Что он теперь расскажет? Чертовски закрученный малый. Или, может, он себя уже всего использовал. Не может быть. Останьтесь, Споун, ом немало интересного рассказывает.

Как бы вторя сказанному, неожиданно пахнуло коридорным запахом. Тяжелая дверь бесшумно открылась и закрылась под энергичным движением эксперта. Он, не мешкая, бросил приветствие обоим и по-хозяйски занял свободное кресло.

— О'кей, мистер Маккинрой. Не в ладах я с тем, что уже знаю про монахов, и с тем, что и как, они требуют. Что за клан? И что после всего зтого вы мне предложите?

— А что можно предложить? Кто перед вами? Вы не знаете своего противника! Ваша атака — деньги. Победителей не судят. Платить, не скупясь.

— А обещанный вами?

— Он уже в курсе. Его влияние после этой встречи весомо обозначилось. Не успокаивайтесь, что монахи так просто отрешились от защиты. Их вынудили.

— Сколько ему должны?

— Немного, главное — доллары.

— Связи у него имеются? Маккинрой деланно оскорбился.

— Как можно, сэр. Какой бы я был торговец, если бы не знал прочих подноготных мира сего.

Как бы мне с ним встретиться?

— Вскорости. Его тоже не следует баловать. Мы — Америка. Сейчас нужно умело давить на монахов. Подогревать момент. Полностью убедить их в невыгодности и даже опасности содержать в своих стенах иностранца. Репрессии сейчас не что-то отвлеченное. Шокирующая явь. Вмиг можно оказаться ревизионистом, вражеским элементом.

Наконец Динстон сбросил с себя напряжение, облегченно вздохнул. Потянулся.

— Наконец-то я услыхал от вас то, что долго и с нетерпением ожидал. Я всегда утверждал, что один знающий спец стоит больше своры этих никчемных агентишек, которые способны стрелять да напиваться.

Споун прикрывался густой пеленой сигарного дыма.

— Но самое главное и основное — что у вас, мистер, уже имеются связи. В Пекине тревожно. Особо не разъездишься. Перевернут автомобиль юнцы, да еще под зад надают. Культурная революция. Очень своеобразная нация, — последние слова Динстон произнес с явной иронией и насмешкой.

— Я говорил вам, что Китаем никто никогда толком не управлял.

Маккинрой тоже улыбался. Но блеск его глаз был далеко не таким победным, как у полковника. Что-то ему было известно больше, чем самоуверенному офицеру, но что-то сдерживало его продолжить разговор. Но Динстону больше ничего и не нужно было. Он нечто уверенно прикидывал в уме. С лица исчезла серая озабоченность. Пальцы по столу барабанили победный марш.

— О'кей, господин полковник.

— О'кей, мистер Маккинрой.

Глава шестая

Вечное, неистощимое подглядыванне. Штурмующая зависть. Охающее стремление опередить, обойти. Ущемить в правах. Заставить подчиниться. Выведать все. Запугать. Быть первым. Гегемоном, не подверженным сомнению. Единым в одном и единственным во всем.

Пытошная канцелярия. Тайная коллегия. Теневой кабинет. Секретный отдел. Комитет по стратегическим вопросам…

Что еще?

Отделы по согласованию.

Но это уже наше время. Короче: АНБ, ЦРУ, ФБР, РУМО и прочее, прочее, прочее. Без чего в нашей надоедливой жизни трудно представить решение политических, экономических, военных… бытовых, семейных… и многих, многих жизненно не очень важных вопросов.

Вот что находится под вашей кроватью, в нашем подвале, в гараже, сарае, игриво подмигивает вашей супруге: будь она трижды проклята — болтунья.

Вот ваша тень. Ваш страх и пугало. Ваше горе. И… Баста… Не вам одному тяжко, невмоготу. Под всеми висит известное и ежесекундное… зловеще покачивается. Не дай бог. Не дай… Не приведи всевышний к сокрушению наших чаяний и надежд. Отринь грядущее. Останови мгновение. Авось и повезет. Везет же дуракам и пьяницам. Вознеси и помилуй. Будем ждать, будем надеяться: терпеливо, трепетно, покорно.

Приложим свое любопытное, но безвредное ухо к следующим дверным замочным скважинам. Слышимость может быть не ахти какой, но мы с вами, читатель, тоже не так наивны и примитивны, как думают порой некоторые от сильных мира сего. Нам жить. Мы ответственны. Поэтому нам надо все знать.

* * *

— Что ж, товарищ Чан, ваши догадки во многом оказались сходны с действительностью. Динстон — ябеда. Наших заверений для него оказалось недостаточно. На Теневого наступил — запах пошел гнилостный и уничижающий. Прохиндей. И этот клещ обойный полчаса тыкал мне пальцем в лоб. Политикан! Он знает, как нужно строить отношения с противниками, кто есть кто! Пигмей от политики!

Вся язвенная накопившаяся желчь выходила из генерала булькающим потоком продуманной брани. Он выискивал самые кусающие слова, самые такие, чтобы утихла боль от нанесенных обид и унижений. Старческий голосок, но с нотками драчливого упрямства, лихо импровизировал, не обращая внимания на подчиненных, терпеливо сносивших гремучую брань по неприсутствующему лицу.

— Как сметлив, способен на своем месте! Жук портфельный! Гнида цитатная. Обидел он меня крепко. Выскочка! Выехал на неурядицах. Уловил момент и ветер. Теперь он все знает, все видит. Каждому волен указывать и поучать. Пройдоха, каким место в грязных вертепах проституткам противозачаточные подносить. Подумать только, кто сейчас над нами. Вот и люби после всего этого свою страну. Ну ничего, плохо он знает старика. Не так все могуче и неуязвимо кругом, как представляется его сытному чреву. Вы, полковник, молодчина, за это я вам обязан. Американцев я считал проще.

Полковник Чан, без интереса до этого разглядывавший карту страны, решил помочь шефу забыть неприятности.

— Странно не то, что янки добрался до Тени. Странно то, как они, прожженные тактики, так явно, просто со смешным базарным прикрытием, выставили свои кадры на нашей территории.

— Ну-ну, — поддержал шеф, уловив для себя мысль в словах подчиненного.

— Торговое представительство: но кто в министерских особняках не знает, что Динстон мечется в нужде по монахам. Общие цели! Для кого? — риторически жонглировал мыслями Чан. — Что за резидент? И шайка при нем — поголовно диверсанты — прямоугольные личности. Все снисходительно относятся к ним, но искомую цель бравых простачков выявить никто не может.

— Ну, а вам что приходит на ум? Вы ведь тоже полковник.

— Оказывается, еще не все известно. Появилась новая фигура: скромная до подозрительности — торговый эксперт мистер Маккинрой.

— Что это у них все торговцы? Ну и нация.

— Вот это и наводит меня на мысль, что янки тоньше взялись. Кто мог вывести Динстона на Теневого?

— Если так напропалую бравировать, то вы сами себе карты из колоды таскаете.

— Только карты. Но чьи? Что за масть? Игроки-то в Лэнгли.

— Чанушкa, не поучайте только вы меня. Мне хватило от Пигмея. Никто вас за один стол с господами из Лэнгли не посадит. У нас игры заочные.

— Heт, нет. Я только рассуждаю. Американцы запросто идут на провалы там, где им есть резон. В остальном они действуют на достаточно высоком рискованном уровне. Возможности имеют самые разнообразные, средства неограниченные. Поэтому, думается мне, Динстон и его команда — театральная труппа, не более.

Генерал нервно зашевелил пальцами, но сохранял равнодушное спокойствие.

— Сам полковник не замечен в противозаконных акциях, почему все так наивно и выглядит. Но надо обязательно распознать степень их воздействия на наши высокие чины. Суметь вовремя нейтрализовать, чтобы не вклинились прочно к нашим охочим до заграницы лицам. Полковник Линь, мне и ваше мнение важно.

— Согласен с тем, что непривычно возятся они у монастырей. Но Шао не первый, куда они сунулись. Туристы, путешественники, — иронически пощупывая свои очки, мямлил неохотно Линь. Щупленький, лысоватый, очкастый, он не производил должного впечатления на своей должности. Немногие догадывались, какой своеобразный интеллект таился под этой невзрачной внешностью. — И разрешение есть, и визы всякие. Для них нет проблем даже таких, с которыми сталкиваемся мы. Вот разница между нами и ЦРУ.

— Не зубоскальте, товарищ Линь, не прибедняйтесь. Вы же не крестьянин. Что они сумели, то сумели. Это их ловкость, их козырь. Нам бы так.

— Да, это ЦРУ, а может, РУМО. Кто их знает. У них столько служб, что немалых трудов стоит определить, с кем имеешь дело. Но поступать так небрежно, значит в открытую пренебрегать нами.

— Вот вы и заставьте себя уважать.

— Монахи сами не «пустой горшок», — Линь поднял очки, словно ему так, через призму расстояния, лучше было видно священнослужителей. — Заставят уважать себя. Да и Динстон не та фигура, которую навязывают нам. Деньги — еще не все. Полномочия бойкие, но все ровно не тот.

— Верно. Тень нащупали. Заимели козырей старшей масти.

— Но мы посмотрим, кто крупнее взятку загребет. Послушник-то наш… Он сможет стать козырем первой величины.

— Горазды вы, товарищ полковничек, даже в этом положении определились. Так вот, если мы не так просты, как рассуждают о нас янки, надо переиграть их. А пока они с большим основанием могут мило веровать нашей железной наивности. Готовьтесь, Америка прочно цепляется за земли наших гордых предков. Мне немного осталось. Вам придется вовсю потягаться и с ними, и с надменными самураями, и с подлой Моссад. И это несмотря на то, что цели будут почти идентичны. Слишком мы разные нации. Слишком у каждого много своего на уме. Слишком мы все целим в гегемоны. Помнить это нам нужно ежечасно. — Генерал подул в кулак, вздохнул. — Так что там с Шао?

— Стойко держатся. Но уже побывал майор Вэн. Они не возразили его доводам.

— Удивительно мне слыхать такое, товарищ Чан: «не возразили». У них, что, иное есть на уме? Оппозиции быть не должно. В чем заключалась первоначальная причина несговорчивости аскетов? Такие деньги… Они что, небом обеспечены?

— Кто их знает. И так может быть. Но я полагаю, что выше валюты всегда стояла цель, — Линь даже не поднимал головы при разговоре.

— Вы всегда находите неудобное продолжение. Но это неубедительно. Какая может быть высшая цель у существ, которые жизни-то не видят. Выискивают слова для оправдания своего никчемного существования.

— Сложно однозначно ответить. В стране тысячи монастырей. И какой-то один… Что скажешь?

— На что они существуют, это один вопрос. А вот цели… Не уходите от ответа, товарищ Линь. Не верю, чтобы какой-то разваленный монастырь отказывался от столь щедрого подаяния.

— В принципе, да…

— Старайтесь без принципов.

— Имеется одно. В этом вопросе товарищ Чан лучше меня знает, откуда палки растут.

Полковник догадывался, что интересует генерала. Встал, подошел к карте. Подтянутый, стройный, он был много моложе обоих. Большие залысины не портили его мужественного лица, выявляли ни только уже отмеченные успехи на службе, но и устремленность, с какой он отдавался работе.

— Монахи затворники. Если они о чем-то рассказывают, так только о своем прошлом. А оно у ниx богато. О данном монастыре затрудняюсь что-либо конкретно сказать, но общая картина прошлого подобных монастырей такова.

Буддийские храмы, даосские святилища — темы, которые я исследую немалое время. Их обыденное таинство, спокойно-величавое философское суждение о бытии притягивали меня для понимания их сущности. Начну с того, что меня озадачивало: откуда, из каких нор во время кризисных ситуаций в стране выскакивали предводители и командиры, умеющие мастерски владеть оружием, бесстрашно ведшие в бой массы крестьян. Заметьте, во все времена восстания возглавляли не просто незаурядные военные стратеги и руководители из народа, а именно кудесники боевого искусства. Эти воители из неизвестности постоянно, играючи, побеждали командиров императорских отрядов. Немало дает наша литература, архивы, кое-что выведали у стариков забытых и запущенных монастырей. Несмотря на то, что они малоразговорчивы, напрашивается мысль, что почти все монастыри являлись школами по изучению и обучению борьбе.

— Подобные отношения — уже история.

— Как смотреть и что видеть! Иногда прошлое лучше видно, чем настоящее. Из этого прошлого в настоящем сейчас то, что сохранились турниры между школами. Монахи также приводят туда своих приемышей.

— Из ваших слов выходит, что юнец, которого так слезно домогаются янки, обученный.

— Так все и есть. Иначе американцы не выкладывали бы таких свирепых сумм.

— Поэтому они так подозрительно настойчивы. Ну что ж, чем выше означенная сумма, тем выше наш процент.

— Так. Но не лишне было бы прознать их истинные цели.

— Вы подозреваете, что у них может быть еще что-нибудь?

— А вы рассчитываете, что они нам все сказали?

— Ну, товарищ Чан, ты тоже, как и товарищ Линь, мудрствуешь лукаво. Нельзя же так срезу с горы на гору. Во всяком предложении ищешь свой подтекст.

— А я вот полностью согласен с сомнениями Чана. Надуют они нас, если не будем подвергать критическому сомнению каждое их предложение.

— Ну, если два таких волка согласны с чем-либо, не смею перечить. Может, оно все так и есть. Вам, товарищ Чан, скрестить свои колотушки и с Динстоном, и с монахами. Вам еще только сорок пять.

Глава седьмая

Его уже ждали.

К тому же знали в лицо. Посему, без дополнительных помех, с традиционной китайской вежливостью и предупредительностью провели в большой кабинет на втором этаже. В нем неслышно, с хитровато-застенчивым взглядом, восседал на простом деревянном стуле полковник Линь, быстрые нервные руки которого то судорожно замирали на некоторое время, то начинали безудержно шарить или перебирать.

Когда настоятель вошел и поклонился в старинном приветствии гао-дао, тот быстро, но достаточно степенно вышел из-за стола. Жестом пригласил сесть, сам также сел рядом.

Оба были примерно одинакового возраста, с одинаково гордой посадкой головы. Но если священнослужитель держал ее ровно и немного назад — незаметно, но подчеркнуто — то хозяин кабинета — несколько вперед и чуть приподнятой. Осанка настоятеля подчеркивала безразличие и высокомерие. Осанка второго говорила о постоянной заинтерисованности и несколько большей высокомерности, которая властно подкреплялась занимаемым положением. Несмотря на отрепетированную осанку, лицо его принимало выражение согласно теме разговора.

— Каков почтенный возраст глубокоуважаемого служителя неба?

— О, великий Ван, мои годы так еще незначительны и коротки в бытии земном, что не стоят трудов при их упоминании.

— Нет-нет, почтенный друг, к вашим годам нельзя не относиться с уважением. Они наполнены смыслом, историей, познаниями.

— Нижайше благодарствую. Наше никчемное бытие проходит, конечно, в долгих бдениях и размышлениях, наполняется частичками истины, но сути сущего постичь не может. Многолика Вселенная и ее трепетное создание — человек. В этом терновом трепетании плоти трудно различить зерна истины, крупицы великого начала.

Линь встал, прошелся до дверей, плотней прикрыл. Обернулся и, поддерживая беседу о великом и сущем, с такой же интонацией заговорил:

— Все просто в самой жизни — живи, работай по интересу. Но как трудно, а иногда и невозможно следовать той цели, которую избрал, которую ценишь, которой отдаешь и себя, и годы, и силы, а они, к сожалению, не беспредельны. Вы, уважаемый Дэ, догадываетесь, зачем вас пригласили сюда, на Дунцяо Мансян. Майор Вэн обстоятельно рассказал мне о ваших тревогах. Поверьте мне, нашей работе и тем силам, которые под нами и которые далеко не слабы и наивны. Мы вынуждены подчиняться тем, кто над нами. Мы порошкообразные: нас сотрут. Это безусловное правило наших служб. Но хочу прочно заверить вас: ваши условия при согласовании проекта с янки будут первоочередными. С нашей стороны тоже будет вестись игра, чтобы высокомерные джентльмены из-за океана прочувствовали своеобразность нашей нации. Что вы, Дэ, утешительного нам посоветуете?

Глаза полковника мягко скользили по настоятелю, сверяя свои слова с реакцией схимника.

Но тот безразлично и довольно сухо ответил:

— Ваш офицер честный человек. Он передал все, что мы имели. Добавить мне нечего. Общая картина происходящего вам виднее.

Полковник беспомощно развел руки

— Вижу, дорогой Дэ, вы все еще обижаетесь на нас. Это несправедливо. Обстоятельства и внешние силы толкают нас на столь тесное сотрудничество. Поймите: мы хотим так увязать ваше и наше, чтобы выгода была обоюдная и цель достигнута. Насчет информации вы правы. Но мы не имеем глубокого источника. Вы лично три раза имели беседы с американцами и потому уже можете дать некоторые определения, которые помогут нам. Например, с майором Споуном.

Дэ неожиданно улыбнулся. Несомненно, полковнику лучше было бы сниматься в комедийных фильмах. Такое беспомощное у него лицо.

— Споун ничто. Не тратьте время. Его шеф, полковник Динстон, зубаст, хотя и не виден. Но, судя по подчиненному, также недалек. Вы имеете прекрасную возможность снять доллары с янки.

Линь широко улыбнулся, от чего настоятель тоже не удержался.

— Вот это уже коллегиально, уважаемый Дэ. Но, но… но… необходимо помнить, что за спиной Споуна стоят отнюдь не глупые и с непростыми целями джентльмены. Они знают, что им надо; и если запустили вперед таких, как Динстон, значит они чего-то опасаются немножко больше, чем обычно. И поверьте, в нашей далеко не дурацкой работе мелочи, едва заметные штрихи нередко оказываются ориентирующими. Если бы не они, все укладывалось бы в устав, положения, правила, — полковник поднял палец, посмотрел но него, устыдился, — все было бы до скуки и серости логично. Но потому человек и трепетное создание, что ему неймется. Мысль мечется к поисках совершенства, в поисках разнообразия, в поисках того, где и в чем прекрасен сей неразумный мир всеобщей логики.

— И для этого войны, для этого шпионаж и все гнилое, пошлое, что может выдумать трепетная мысль?

От такой откровенности Линь осекся, удивленно посмотрел на настоятеля.

— О, почтенный Дэ гуманист, но бьет категорично. Вы правы. Но не осуждайте так строго человечков. Не потому войны, что жаждут их. Здесь что-то более глубокое, чем обычное волеизъявление. Большие умы многие веков бьются над этой темой. Единого ответа не существует. Вот и сейчас одно из главных действующих лиц — вы. В ваших силах способствовать нам. Янки не опасны ни богатством, ни техникой. Их глобальные цели — первая и главная опасность. Вы меня понимаете?

— Если вы искренни, то полностью…

— Значит, согласны, что ваша роль и роль воспитанника не так уж мелки, как может казаться из тех статей, что предлагают нам Штаты.

— Если только за нашими действиями лежит добрая цель.

— Преотлично, дорогой Дэ! Для мира очень важно, когда каждый чувствует свою ответственность в свое время и на своем месте. От ваших слов зависит, как мы будем действовать дальше.

— Но мне, право, трудно решить, что надо сказать, — настоятель пожал плечами. — Восемьсот пятьдесят тысяч — сумма, на которой мы остановились после третьего, скорого посещения нашей обители делегацией американцев. Опасно гнуть палку, не соизмеряя ее гибкости. Такие суммы? Янки могут отказаться.

Линь захихикал. Очки сползли на нос.

— Нет, нет. Янки не откажутся. Не расстраивайтесь. Они предлагают — не вы. До девятисот пятидесяти тысяч можете торговаться не оглядываясь. Мы наблюдаем за ними. Если что в их стане зарябит, мы вам немедленно дадим знать. Хорошо, что мы поняли друг друга. Мы с вами живем в разных мирах. Вы в своем внутреннем и нигде больше. А мы — в нашем, пусть недостаточно слаженном и подогнанном под нормы мечтаний, но реальном: с его невыносимыми буднями и кровавыми огорчениями. Разговариваем на одном языке, но понимаем друг друга с какими-то каламбурными предубеждениями. Пока я удовлетворен ходом переговоров. Цена замечательная, — полковник удовлетворенно потер подлокотники кресла. — Очень жаль, Дэ, что вы никогда не интересовались разведкой. А ведь нашему аппарату приходится несравненно труднее, чем прочим ведомствам. От нас требуют. Нам приходится изворачиваться, что-то придумывать. Для того она и создана, чтобы было возможным неписаное. И поверьте, наши промахи некому прикрыть. Выпутываться приходится самим. И здесь мало просто ума. Требуется еще много различных качеств, которые способствуют выходу если не сухим из воды, то хотя бы не грязным, — Линь задумался. Потер нос, сдвинул очки. Дружелюбно глядя на настоятеля, продолжил: — А требования растут. То, что кто-то где-то тщательно скрывает, противная сторона жаждет знать, а то и иметь. От нас требуют. И будь ты величайшим гением, но если не сможешь выполнить задание, падешь, как рядовой, как бездарный мастеровой. Конечно, правительство выделяет средства, но не более. Оно не ломает голову над тем, выполним ли их очередной каприз, не задумывается, реально ли оно.

Линь нагнулся к настоятелю. Без игры, проникновенно спросил:

— Слыхал я, уважаемый Дэ, что вы крепко привязаны к мальчику.

Тот молча кивнул. При напоминании о воспитаннике лицо настоятеля немного омрачилось. Не мигая смотрел перед собой. Полковник закусил губу. Не прошла мимо его внимания легкая перемена в лице монаха. Немного помолчав, продолжил:

— Наши планы заключаются в том, чтобы Рус, пребывая у янки, работал на нас.

Настоятель кивнул и, как бы соглашаясь, щелкнул пальцами.

Линь успокоился.

— У американцев много полезного можно почерпнуть. Они будут обучать юношу последним новшествам шпионской науки. Все, что будет известно ему, станет нашим достоянием. Также он будет задействован для работы в России. И в этом случае для нас немалая выгода открывается. Через пару лет ему придется убраться оттуда, — Линь своеобразно усмехнулся, — и он снова будет ваш.

Монах молча кивнул. Встал, прошелся к окну. Некоторое время через щелку в шторах смотрел на улицу.

— Когда майор докладывал вам, у вас не возникали побочные мысли целевого несоответствия?

Полковник пожал плечами.

— Видите ли, мы очень мало знаем и янки, и про янки: о чем они разговаривают и как разговаривают. Нам не с чего строить свои соображения, не с чего анализировать. В этом вопросе мы и ждем от вас помощи. Ведь вы не только первое действующее лицо, но и основной заинтерисованный анализатор проскочивших мыслей у представителей американских служб. Нам из-за сухих донесений просто не представляется такая возможность. Без вас нам недолго впасть в ошибочные рассуждения.

Дэ согласно кивнул.

— Деньги, деньги и ничего, кроме денег. Странно. Если им нужен только специалист, то их по белу свету немало. Японцы со своим каратэ снабдили все и вся в этом мире. Гонконг, Шанхай. Гуанчжоу предложили миру разновидности уличного кемпо. Страдающее манией единственно непобедимого, неправильно названное деревенское кунг-фу. — Но вот привлекли взоры приезжих и глухомани Тибета. Вас это не заинтересовало?

— Вообще-то пока нет. Туристов и бродяг в этом районе хватает. Мне больше запомнилось то, что немало погибло людей при довольно запутанных обстоятельствах.

— Может быть, — не обратил внимания на явный намек настоятель. — Кто не знает горы, местные обычаи, всегда становится жертвой самоуверенности, невежественности. Но не об этом сейчас дума. Та легкость, с которой они двигают свои ассигнации в нашу cторонy, настораживает меня, предупреждает, что под этой ширмой могут быть запрятаны более коварные мысли. Мишура голословности подменяет цель и истину. Ведь только под напором нашего несогласия янки поторопились успокоить нас и доложить, что требуемый человек будет служить агентом на русской территории. И в связи с этим они, мол, настоятельно просят выделить им мастера. Никакой твердой почвы в определениях! Все зыбко.

Линь запоминающе выслушивал доводы настоятеля. Пальцы замедлили бег по оправе очков.

— Первое наше подозрение в том, что янки желают вникнуть в секреты наших монастырей. Тогда это слишком ничтожная цена. У сэров ничего не выйдет. Но и не это решающе. Потеря монополии Поднебесной в искусстве единоборства не должна свершиться. Терять превосходство, веками выпестованное, отточенное, доказанное, ни под каким предлогом мы не имеем права. Не для того наши великие мастера уединялись, чтобы потомки раздаривали потом нагретые приемы, способы их разучивания, методику отработки и совершенствования. Наши патриархи делали это для нас и в своих завещаниях заклинали нас всеми небесными силами хранить тайны так, как ничто не хранится более в этом подлунном мире. И если по какой-либо причине произойдет неожиданное, наши мастера объявят войну до искоренения всем, кто вынесет тайны за пределы стен монастырей и Срединной вообще. Я не хочу, чтобы мой ученик, которого я растил для побед и продолжения наших традиций, пал от рук тех, кто его обучал.

Полковник немигающе следил за настоятелем. После минутного молчания произнес:

— Право, уважаемый Дэ, сказанное для меня ново. Вы очень бдительно храните свои тайны, потому и сумели заподозрить янки в возможном отступлении от выработанных условий. Что ж, такой поворот событий вполне возможен. Вы убедили меня. Думаю, сумеем общими усилиями ублажить верха, сохранить древние секреты, уберечь мальчонку. Как видите, в том, что касается общей монополии страны, мы в крепком союзе.

Настоятель посветлел лицом, но грустно взглянул на полковника.

— Вот здесь и начинается то, чего мы боимся. Я пробовол втолковать американцам, что он не может быть полезен, но они не желают этого понимать. Боюсь, что они тогда постараются убрать его. Он ведь к жизни не приспособлен. Близок к инкубаторному. Ему нельзя там. Ему не известны мирские интриги, людское коварство.

Линь поднял руку:

— Не беспокойтесь, Дэ, руки янки до него не дотянутся. Мы тоже знаем свое ремесло. Вам остается совсем немного. В монастырь прибудут наши люди для подготовки его к новой деятельности. Вкупе с вами, думаю, результат будет самый надежный. Торгуйтесь дольше, но без лишних эмоций. Успокойте Вана. На полученные вами деньги не распространяется влияние наших и государственных служб. Так что для вас это реальный случай подзаработать. Никто больше не сможет вам предложить таких сумм.

Настоятель сел:

— Одна просьба у меня. Ваши офицеры должны общаться с отроком очень мягко, без нажима. И чтобы не существовало различий между тем, что мы ему вверяли, и тем, что намерены привнести в его душу ваши люди.

— Прошу вас, уважаемый Дэ, не беспокоиться; идеологию затрагивать не станем. Только любовь и восхищение Китаем. Он русский, но не имеет своей родины. Нам остается только более укрепить привязанность к приютившей его стране. Мы достаточно понимаем щепетильность вопроса. Я дам дополнительные указания.

Линь встал, перешел на свое место за столом.

— Не смею вас более утруждать, почтенный настоятель. Если возникнет что-нибудь непредвиденное, обращайтесь сразу ко мне через моих офицеров. Буквально все вопросы будем решать только вместе.

Монах встал, поклонился. Скользящим шагом плавно вышел из коричневой комнаты.

Глава восьмая

Неслась по ветру рваная бумага,

Пустые банки, ржавая листва.

Весь мусор власть невидимого мага

Вытряхивала из-под рукава.

Лариса Васильева

— И все же, товарищ генерал, я не могу полностью быть удовлетворен вами. Нет оснований. В прошлый раз я надеялся услышать от вас более конкретно про тайные секты оппозиционного толка. Но о вражеских группках сведения ко мне приходят со стороны. Совсем не от тех лиц, от которых я желал бы иметь полную и достоверную информацию. Слушая их, мне приходится каждый раз морщиться, будто я не китаец, но иностранец, далекий от местной действительности. Растолкуйте мне, что могут представлять сегодня бывшие тайные общества, в особенности «Байляньшэ»? Не нравится мне, когда у общих революционных идей появляется оппозиция, резкое недовольство, а кое-где слышно бряцание ножами, угрозы. Что за мотивы? Какие цели? На каком основании?

Теневого надо бояться, думал генерал. Он любой промах подводит под ревизионизм, измену идеям и курсу Председателя. Эти слагаемые позволяют ему смещать людей, заменять кандидатурами лояльными. Если вызвал, значит, чего-то добивается.

Покашляв в кулак, выпрямившись в кресле, генерал знающе заговорил:

— Это вопрос, у которого пока нет ответа. Но, думою, если нам не будут мешать силы, почему-то считающие себя вправе быть компетентными и способными приниматься за те дела, где они по своему недоразумению могут получить такое же фиаско, какое получили янки, то ми сможем подготовить ответы.

— Странный тон у вас сегодня, любезнейший генерал. Здесь можно немножко точнее выражаться.

Но сегодня генерал не имел намерения краснеть и ежиться под оловянным напором Теневого. Сегодня его нечем давить, и он готов был к любой неожиданности.

— В средние века, когда личное мастерство во многом решало успех в боевых действиях, «Белый лотос» и его филиалы очень часто поднимали восстания. Возникновение оружия, огнестрельного, особенно его усовершенствование, стало сводить на нет великое боевое искусство Братства. Это заставило руководителей сект реже, но более тщательно готовить выступления. Последний раз «Лотос», как таковой, упоминался в период общей борьбы 1796–1804 годов. Потом, по положениям исследователей, лик истории мутили только его филиалы или родственные братства. Само оно как будто исчезло. Но вот анализ документов показывает, что в подавляющем числе бунтов чувствуется одна рука.

У них многовековые традиции, обширная сеть баз в темнейших местах Тибета и Гималаев. Уничтожить секту, если таковая еще существует, практически невозможно.

— Может быть. Но вот после затяжки «большого скачка», отчетливо в низах стали слышны призывы недовольства. Эпицентр шума возник в южных провинциях — исконные места, откуда обычно начинается всякая смута. Подобное замечено в центральных провинциях.

— Области густо заселены. Работа агентов малоэффективна. Сведения самого общего характера. Недовольный люд всегда охотно слушает крикунов.

— Так что, товарищ государственный муж, — не выдержал Теневой, — трудно схватить такого крикуна?! Или бочка недоступна?

— В некотором смысле, да. При появлении полиции они как сквозь землю проваливаются.

— А сами агенты для чего созданы?

— Не особо-то против толпы попрешь. Разотрут вчистую.

— Вздор какой-то. То арестованных не рассовать по камерам, то одного схватить нельзя.

— Толку… В камерах толпа — зачинщиков нет.

— Мне это все не нравится.

— Мне тоже.

— Так предпринимайте что-нибудь! За что вам платят? Где этот — «белая трава»? — пискливо загнусавил Теневой, в ярости не следивший за словами. — Что вы ущемляете мое самолюбие? Почему какие-то тени без роду, без племени определяют то, что не вменяется в их обязанности? С каких пор государство оставляет без ответа действия групп, идущих вразрез с генеральной линией партии? Это оппозиция! Раскол! Бунт!

— С этой целью собираются факты, документы. Пустой риторикой не загонишь зверя в ловушку.

— И собирает их любезнейший товарищ Чан, дилетант от независимой честности. Таким нельзя работать в госаппаратах. Не таким сотрудникам нужно давать поручения, отвечающие особым внутригосударственным моментам, когда борьба идей докрасна накаляет глотки борцов. А такие, простите пеня, интриганы, сводят на нет усилия многих высокопоставленных товарищей.

— Но товарищ Чан — один из самых опытных кадров наших служб.

— Здесь не нужен опытный — здесь нужен «нужный».

— В данном случае любой другой сорвет дело. Монахи могут исчезнуть из поля зрения.

— Что, некем его заменить?

— Сейчас уже в любом случае не стоит. Мы должны держать под контролем события, сохранять спокойствие и неведение тех сил, которые злобно поглядывают на наш аппарат. Положение колеблется, как волны вздувшейся реки, и огромный опыт работы с людьми различного вероисповедания, взглядов, который имеет товарищ Чан, его искусство покладистой дипломатии, не позволят мне решиться на перемену кадров. Пополнить могу, но не более.

Теневой скривился:

— Знайте, покладистый товарищ, неудачи падут на вашу голову. Вам следует напрягаться больше, чем Чану. Не он должен решать — вы. Он только исполнитель. Вы посредник между правительственным курсом и надзором за воплощением его в низах. Контролер и надсмотрщик…

— Этого я и добиваюсь.

— Приятно слышать, что хоть в этом мы едины.

— Несомненно.

— Что же монахи на сегодня?.. Монахи Шао.

— Лед подтаял. Они больше не выдвигают аргументов.

— И подтаявший лед долго держится. Не расхолаживайтесь.

— Положение под контролем. Здесь не следует опасаться непредвиденного. Они не глупы. Тем более, что нередко сотрудничают с нами… И им ли не знать, что они не смогут предпринять шагов, неизвестных для нас.

— Логично. Но мне нужно твердое слово.

— Им дана возможность поторговаться до миллиона. Они заверили нас, что интересы державы для них близки и понятны.

Теневой широко зевнул. Первое его больше интересовало. Теперь он приблизительно знал свой процент: меньше двадцати никогда не запрашивал. Хитро прищурился.

— Вы, товарищ генерал, свободны. Помните, стране немаловажны поступления иностранной валюты. Жду от вас интересных докладов.

— С великим тщанием, — поклонился разведчик.

Глава девятая

Тот же затемненный кабинет торгового представительства, навевающий щекотливые мысли о возможном величии, которое доступно посредством тишайшей секретности и непререкаемого превосходства тайного над явным.

Но народу сейчас больше.

На своем, может быть и не… не совсем удобном месте, Динстон.

Он сидел, долго разминал сигару. Пристально, по-шпионски, оглядывал своих сотрудников в детальных поисках некоторых предполагаемых изъянов в психологии поведения и надежности. Неприятно ловил себя на любимом занятии, мелко вздрагивал.

Несколько раз прослушал пленки с записями бесед настоятеля и майора и каждый раз открывал для себя в разговоре новые нюансы. Они недвусмысленно давали полное право подозревать, что там, в далеком монастыре, они имеют противника до мелочей хитрого, неудобного. Четыре поездки пришлось совершить майору, чтобы склонить старейшин к более быстрому разрешению вопроса.

Всматриваясь сейчас в лица сотрудников, полковник мысленно сравнивал их с неведомыми монахами, непривлекающую аскетическую настороженность с присутствующими сытыми лицами, для которых не существовало более задачи, чем повыситься в звании, которое своими бытовыми когтями упиралось в жалованье и телесное благополучие. Раздраженно приходил к выводу, что его бравые парни хоть и сидят, развалясь, в креслах, как властители клуба миллионеров, не идут в сравнение с теми, до конца замкнутыми душами.

За прошедшие месяцы Динстон усвоил некоторые приемы поведения и терпения. Понимал: чтобы с ними успешно разговаривать, нужно подсылать таких же хитрых и бессовестных на слово специалистов, какими непременно являются они сами. Иначе путного добиться здесь практически невозможно. Китайцы не снисходительны к слабым и очень настраиваются на сильного противника. Сколько ни размышлял, сколько ни прослушивал записи, никак не мог понять, опираясь на какие исходные данные монахи затребовали отчета о месте нахождения своего воспитанника каждые полгода. Ну и нюх.

Наконец Динстон закурил, глубоко затянулся и закашлялся. Отмахиваясь от дыма, как от копоти, положил сигару на авианосец. Жестом показал на Споуна.

— Начинайте, майор, введите в курс дела ответственных офицеров. Они поедут с нами. По всей видимости, это первый и последний шанс, когда общими усилиями смогли «уломать» монастырь.

Все это полковник говорил не столько себе, сколько остальным, чтобы окольными путями до Центра дошло, как нелегки здешние условия и люди.

Споун встал, махнул рукой, сел. Жестом дал понять, что сидя ему будет легче.

У него также, как и у полковника, осталось чувство, что они вели не переговоры, а выпрашивали милостыню.

— Первое: федерация единоборств отклонила кандидатуру монастыря, копия здесь, — и он основательно ткнул пальцем в черную, с угловым запрещающим грифом папку. — Второе: здешние службы не противятся нашей сделке, разумеется, при определенном подогревании настроения, но с условием, что им тоже нужны гарантии, что лицо, приобретенное в метрополии, будет использовано по назначению. Каждые полгода обстоятельная записка о местонахождении и образе жизни. Все это стоило нам тридцать процентов от суммы, затребованной монастырем. Третье: данных о настоятеле и его ближайших подручных не имеется. Их видят только на соревнованиях, куда они иногда приводят своих воспитанников. Но это происходит не чаще чем раз в три года. Дополнительную информацию бессильны дать даже компетентные службы Китая. — Споун в сомнении остановился, посмотрел на сидящих, добавил с довольно явным акцентом: — Во всяком случае так ответили на наши запросы. — И уже более спокойно: — Четвертое: о воспитаннике также ничего не известно. Правда, доверили нам какие-то анкеты посмотреть, но мне думается, что это писанина о двух дырках одного бублика. Настоятель при разговоре неподатлив. Хитер до самого последнего слова. Местные власти ими не интересуются. Пятое, — здесь Споун позволил себе остановиться, перевести дух, посмотреть записи, — те же источники по истории борьбы, образования школ также скупы и позволяют видеть только самую общую картину. Многие специалисты утверждают, что в каждом монастыре должны иметься книги, древние дневники-хроники. Но для нашего настоятеля это вообще не тема для разговоров. У меня все.

Во время всего короткого пересказа Динстон продолжал наблюдать за офицерами. Все слушали достаточно внимательно, хотя и по-разному. Эту разницу полковник отнес за счет того, что до сего момента каждый в различной степени был в курсе происходящего.

Позволив мыслям некоторое время отстояться, Динстон спросил:

— Майор Кевинс, вы, как военный эксперт, можете дополнить?

Майор сидел нога на ногу и, казалось, более интересовался своими конечностями, чем услышанным. Не отрываясь глазами от своих ногтей, ответил:

— К сожалению, мы занимаемся в основном экономическими и военно-стратегическими вопросами. Интерисоваться такими узкоспециализированными вопросами, как национальные виды борьбы, нас никто не уполномочивал. Практического ошошения к нашей службе они не имеют, поэтому добавить ничего не могу.

— Очень жаль, майор, — полковник пусто побарабанил по столу. — Ну, господа, кто может дополнить Споуна? Вот вы, капитан Дэртон, — он обратился к невысокому, симпатичному офицеру с д'артаньяновскими усиками, — как вы оцениваете исследуемый вид, какое впечатление?

Капитан как бы ожидал, что второй вопрос будет обращен к нему. Легким кивком головы дал понять, что готов говорить.

— Начну со второго. Не стоит, наверное, так корить и ругать монахов за то, что они недостаточно податливы. Почему мы представляем, что именно наш фронт работы самый неудобный. Не думаю, что, например, с Советами легче вести переговоры. И те, и другие верны себе, своей вере. С такими постоянно неудобства. Я допускаю, что знаю о них немного. Очень возможно, что богомольные течения объединены в организации наподобие наших орденов и кланов европейского образца. Но то, как живут они, не представляет стеснения для сторон, существующих рядом. Не лишним будет напомнить тот факт, что в нашей жизни один — ты ничто. Давно уже все, кто хочет выжить, объединяются. Иначе никак. Все мы идентичны, — капитан вынул пачку сигарет, снова запрятал ее в карман. — Думаю, что мы ничего не потеряем, если начнем присматриваться к ним, изучать. Они во многом оригинальны. В Китае тысячи монастырей, и ни один не повторяет другого. О борьбе, как таковой, слышать приходилось. О практической ценности судить не берусь. То, что я видел, напоминает мне закамуфлированное пособие индийских танцев жеста. Насколько знаю возможности наших молодцов, не думаю, что они уступят азиатам. Все же удар наших громил несравненно тяжелее щелчков местных крепышей. Но последнее слово за специалистами.

Динстон одобрительно смотрел на капитана: «Готов для более серьезных работ, чем инструктором в спецшколах. Нужно рекомендовать. У него интерес к стране. Сумеет утвердиться среди скептических улыбок».

— Интересно… — заметил он вслух. — Подобное пренебрежение, недооценка обедняет нас, сдерживает прогресс. Мы отстаем. Платим бешеные деньги за каких-то учеников. Если бы мы не были так чересчур уверенны и чаще бы видели, как эти худощавые отпрыски выводят из строя наших здоровенных парней, то, наверное, скорее и обстоятельнее занялись бы таинственным видом, в котором очень много непонятного. Особенно поражает неуязвимость. Предугадывать, что следующим действием предпримет соперник. Думаю, здесь требуется нечто большее, чем мастерство. Разве для молитв необходимо такое основательное знание психологии боя? Здесь правы те, кто предполагает, что в монастырях не просто молельни и добровольные затворничества. Что это? Это должно входить в круг наших интересов. A вообще, — полковник медленно обвел всех взглядом… — вот сидим здесь шестой месяц, а что знаем? Для нашей фирмы такое положение дел недопустимо. Смею вас уведомить, господа, через три дня едем в монастырь. Готовьтесь. С нами будут представители служб Китая. Отчет готовить придется каждому. Мистер Маккинрой, не считаете вы нужным что-либо внести для сведения сотрудников?

— Не думаю. Вижу — настроены боязливо, значит, серьезно. Осторожность не помешает. Я очень склонен предполагать, что данный монастырь с большой долей уверенности можно отнести к одной из старых повстанческих сект. Их секреты — большие секреты. В головах горных мудрецов много такого, что еще неведомо цивилизованному миру. Они знают цену себе. В этом их преимущество. Наше преимущество — наши деньги. В этом мы их переубедили.

Маккинрой закончил. Полковнику не понравился некоторый командирский тон в словах эксперта, но виду не подал. В заключение еще более начальственным тоном подытожил:

— Толково составленная записка, с богатой информацией и неординарными предложениями может сыграть роль лифта в продвижении по службе. Китай — богатая мыслями и фантазерскими бреднями страна. — Динстон повеселел от шикарных мыслей. Еще с минуту он тиражировал свои остроты слушателям. — Представляйте себя иногда монахами; легче соображать.

— Все будет о'кей, шеф! — выпалил за всех на прощание лейтенант Маккой. — Монахи еще не знают, что такое наивная рожа среднего американца.

Он заговорщически хихикнул

— Завидев вас, поймут, — недовольно бросил вслед Динстон.

— Если только я буду главным действующим лицом, — дерзко парировал МаккоЙ.

— Мы дадим тебе возможность, как только повзрослеешь, — закрывая наглухо дверь в кабинет, устало пробурчал полковник.

Он сел. Какое-то оцепенение не покидало его. Тряхнул головой, сжал виски ладонями. Наполовину он уже знал, что напишет в Центр. В этом ему, несомненно, помогут подчиненные. Неужели только он один знает единственную преамбулу цели, с которой находятся здесь все эти сотрудники, собранные из различных уголков земли. Динстон медленно закрыл глаза, чтобы забыть докучливые мысли, которые шестой месяц терзали его. И уже будто наяву видел расплывчатые тени медленно движущихся монахов, их еле заметное шевеление губами и плотно прикрытые веки. Они, таинственно колыхая сутанами,[2] грозно приближались. Нежелание согласиться с ним, уступить ему. Глаза выпукло закрыты, и от того крупные мурашки колюче забегали по телу. Со стороны гордо подступал непримиримый Ван, плавным движением длиннющих рук подносил каменный кулачок к носу полковника и, елейно ухмыляясь, упрашивал звериным рыком покинуть отцовские пределы великой Срединной. Угрюмые, могильно-печальные тени то сходились плотно, то расступались. Из-за их фигур выступал такой же серый мальчонка и, высоко поднрыгнув, с кошачьим воплем ломал ногой американский флаг, который, трясясь, весь в поту и ознобе, скрюченными до боли руками, держал почему-то сам Динстон. Он совал мальчику конфетку, звал к себе, показывал пухлую пачку долларов. Но ребенок, состроив страшную гримасу, мгновенно развернулся, вынос ногу и с силой ударил полковника в голову. Раздался оглушительный треск… вопль…

Динстон вздохнул, резко выпрямился. Помотал головой. В комнате никого не было. Также горел тусклый свет. Слева от него на полу валялись осколки разбитой огромной пепельницы-авианосца с самолетами по бортам.

Полковник потер больно ушибленный локоть. Сплюнул в сердцах на пол.

Ему почему-то сейчас ничего и никого не хотелось. Нестерпимо ломило виски и ныл затылок.

Часть вторая

ГРОЗНАЯ ОБИТЕЛЬ

Глава первая

Шесть машин, окутывая смрадными выхлопами моторов свежедурманящий воздух горного ландшафта, торопливо мчались по рытвинам и колдобинам неприсмотренных провинциальных дорог.

Динстон спокоен. Безрассудные китайцы вряд ли решатся потревожить колонну автомобилей с двумя бронетранспортерами. На переднем китайский флажок, номера на машинах тоже китайские. Только отчаявшиеся могут предпринять что-нибудь неестественное. Потому он спокойно, с уважительный интересом взирал на открывающийся перед ним величественный ландшафт загадочного Тибета.

Срединная — часть Великой Азии. Огромная, вставшая на дыбы возвышенность далеко простирались перед глазами наблюдателя на север и на юг. Склоны, ущелья, выступы, скальные складки рисовонно и картинно, ломаным контрастом поднимались вверх, не уменьшаясь в размерах с расстоянием, не размываясь с высотой. Утреннее солнце в ярких, восхитительных тонах высвечивало все, что желало показать путникам с самой выразительной, неожиданной стороны.

Поражающая резкость восприятия, масштабность, аллегоричность. Грандиозный лик неведомого мира, сокрытого в недрах величественной молчаливой возвышенности.

Невольно думалось: именно таким и должен быть центр Азии, центр исполинского материка. В виде поднимающегося вверх многоголовчатого купола, на котором реки, обрывистые ущелья, трещины, разломы, как иероглифы для чтения истории, начертанные веками и тысячелетиями.

Полнота таинственного немого величия невольно передавалась жесткому сердцу полковника, и он под впечатлением видимого размышлял:

— Какой ни есть Китай отсталый, угнетенный в собственной изолированности, все же зто огромная страна, и она, как эти горы, содержит в себе все, что необходимо для могущества такого щепетильного в вопросах гегемонии государства.

Он начал подремывать. Иногда на какое-то время засыпал, вздрагивая на неровностях дороги, просыпался, таращил глаза по сторонам и снова начинал натужно сопеть.

Неожиданно машины резко затормозили. Полковника по инерции кинуло вперед. Вроде ему послышался даже далекий треск. Шагах в трехстах большущее оголенное дерево пошатнулось, накренилось и медленно начало опускаться всей массой на дорогу. Секунды — и автомобили ощетинились автоматическими винтовками. Выжидали. Всматривались. Дерево перестало крениться, но угрожающе покачивалось.

Крутом тихо. Местность окаменевшая, вымершая.

Послали авангардный бронетранспортер. Осторожно, крайне медленно он тронулся вперед, зорко выперив дюжину пар опасливых глаз. Ствол под косым углом предупреждающе нависал над дорогой. Несколько охранников вылезли через люк, пригибаясь, короткими перебежками обежали дерево. Осмотрелись — ничего. Углубились в разные стороны от дороги. Через четверть часа был подан знак к движению. Колонна тронулась. Когда автомобиль Динстона поравнялся с авангардом, доложили; предметом вынужденной остановки оказалось старое, со слабыми корнями, дерево.

Офицеры молча переглянулись. Полковник с достоинством вытер испарину со лба. Споун грохнул кулаком по борту:

— Их проделки.

Тяжело сели обратно на свои места. Молчали. Оружие из рук никто не выпускал. Колонна медленно прошла под деревом, набрала скорость, понеслась дальше.

Скоро дорога начала кружить меж склонов гор, поднимаясь выше и выше. Сидели взведенные.

Еще полтора часа натужной езды, и вдали показались стены неприветливого монастыря.

У покосившихся ворот стояли настоятель и десяток неподвижных изваяний разного возраста.

Пока офицеры, отплевываясь, неохотно вылезали из машин, разминая онемевшие от настороженной неподвижности конечности, а китайские офицеры о чем-то быстро тараторили с настоятелем, Споун негромко, показывая глазами, пояснял Динстону:

— Сэр, вот тот, что справа от настоятеля, и есть чемпион чемпионов. Слева — патриарх.

Когда все американцы спрыгнули на землю, стало очевидно, что прибыло их не менее сорока человек. Полковник спросил переводчика:

— О чем так живо балаболят китайцы?

— Монахи недовольны, что нас приехало так много.

— А что они хотели? — поинтересовался с ухмылкой Динстон.

— Им поясняют, что у нас с собой очень много денег, потому и охрана.

— То-то, — довольно процедил сквозь зубы полковник, — пусть знают: Америка никогда не шутит, особенно с деньгами. Валюта должна знать счет и место. Потому и богата Америка. Она считает, охраняет от посягательств свои, да и… чужие деньги. В этом ее сила, могущество, неподкупность.

— Браво, полковник, браво. Добавьте: и ее людей, — декламированно поддержал Маккинрой.

— Но как они бедны, — придавая нужный контраст обстановке, внушительно продолжал Динстон. Он разглядывал монахов, словно аборигенов с островов Полинезии. — Они что, с рождения носят одну рясу? Как однообразны черты лиц. Даже не представляю, куда они смогут вложить те пачки долларов, которые мы им всучим? При их-то образе жизни! Еще торговались!

— Осторожнее, — шепнул скороговоркой эксперт. — Они тоже читают «Таймс».

— Тысячи долларов, — не унимался полковник, — им за глаза хватило бы! На всех и на много лет.

Оторвали миллион. Торгуются не хуже нашего, — уже спокойнее говорил Динстон. — Но типы мрачные. Не завидую Споуну. Майор! — громко окликая офицера, деланно развлекаясь, заулыбался Дннстон. — Вам ничего кошмарного не снилось?

Споун умно промолчал. Он только настороженно следил за диалогом настоятеля и китайца.

Офицеры тамошних служб жестом пригласили американцев подойти. Но представили полковнику только настоятеля и патриарха. На остальных указали, что они старейшины и весьма почтенные люди в своем кругу. Динстона рвано пробирала неприятная дрожь от монашеского взгляда и поклона.

Их сумрачные лики неподвижны, спокойны. Во время всего недолгого знкомства стояли и глядели сквозь всю американскую делегацию в пространство. Землистая сухая кожа, как грязная гипсовая маска, плотно стягивала череп, придавая лицу неземной вид. Головы двух незнакомых старейшин были гладко выбриты, и только на макушке красовался небольшой хвостик реденьких волос.

Споун тронул полковника за локоть.

— Сэр, нас приглашают следовать вот в это строение.

Динстон очнулся. Он не заметил, как в своих мыслях, глубоко ушел в себя. Потер виски, ступил следом за майором в ветхую пристройку у стены храма.

За монахами разрешено было следовать только представителям китайских служб и американской делегации в количестве девяти человек.

Когда расселись на земляном полу, полковник решил начать первым. Ему претил климат мертвенного безличия. Хотелось поскорее закончить и уехать.

— Почтенный господин Дэ и другие уважаемые господа! Сегодня мы прибыли посмотреть вашего воспитанника и окончательно оформить соглашение. Наверное, сумею выразить общее согласие, что длительная канитель, которая сопутствовала этой встрече, изрядно надоела обеим сторонам. Майор Споун в течение двух месяцев вел с вами утомительные дискуссии, которые, как я уверен, принесут пользу китайской и американской нации. Подробности известны, цены названы. Единственное, чего мне хотелось бы, так это того, чтобы после наших встреч у вас не осталось тяжелое чувство. Мы оставляем для вас в качестве презента и в знак нашей признательности к вам лично и к вашему искусству, как реальной действителыюсти нашего технического времени, киноленты различных видов борьбы многих стран и народов. А также киноустановку и съемочную камеру с большим запасом пленок высшего качества.

Легкий поклон монахов показал, что они довольны подношением.

— Надеюсь, — уже более свободно продолжил Динстон, — наши отношения с вами сохранятся на деловом, полезном для обеих сторон, уровне.

Представитель китайских служб удовлетворенно щелкнул пальцами.

— Уважаемый Дэ, просим вас показать воспитанника и, думаю, сможем закончить на этом. Вы не менее заняты, чем мы, — полковник неестественно согнулся в китайском поклоне.

— Полностью с вами согласен, господин Динстон. Они с нетерпением поджидают нас на тренировочной поляне, — степенно поклонился настоятель.

Последовал приглосительный жест. Все вышли на воздух. Динстону стало свежее, спокойное. Что-то не лежала у него душа к аскетам. «Аллергия, старость, что ли?» — почему-то набожно подумал он о себе.

К поляне шли гуськом. Офицеры посуровели, стали замкнутыми, понуро смотрели перед собой. Неудовлетворенность чем-то сказывалась в каждом шаге. Меж низкими деревцами и большими замшелыми валунами шагов через двести вышли но поляну, с дальней стороны которой тянуло прохладой пропасти.

У живописного пирамидального камня сидело четверо парней в позе лотоса. Неподвижных и смиренных, словно осколки этого чудного валуна.

Когда вся миссия приблизилась и с сомневающимися взглядами расселась неподалеку, послышался приглушенный резкий щелчок.

Словно повинуясь невидимой магии, послушнки медленно скрестили перед своими бледными ликами руки, ладонями внутрь, и, плавно опуская их, начали, не меняя позы и наклона, подниматься. От лиц казалось, полностью загипнотизированных, с видом немого превосходства, подчиняющихся не телу, а сатанинскому воздействию неестественных сил, веяло хладом и безликим достоинством.

— Дьявольщина! — воскликнул, скривившись, Маккой.

Между тем монахи приняли боевые позы и неторопливо начали выполнять замысловатые движения, постепенно прибавляя в резкости. Невероятная легкость движений, точность выполнения приемов, совершенное владение телом удивляли.

Динстон вспомнил слова эксперта о силе воздействия и выразительности. Если бы не такие молодые лица, можно было весьма законно утверждать, что перед вами развлекается сошедшее на землю небесное воинство.

После показа техники боя начался поединок. Означилось — трое атакующих, более старших, против одного, светловатого паренька. Он маневренно стоял, искусно отводил в сторону удары партнеров, легким финтом исчезал от опасных ударов ног, скручивал тело в движении, и одновременные атаки трех отроков повисали в воздухе, не достигая корпуса юноши. Его движения были выверенны, продуманны. Не представлялось возможным воочию убедиться, в какой степени то или иное движение правдоподобно при том малом отрезке времени, которое имели ребята в своем активе. Чем и какими критериями пользовались они в выборе очередного действия. Но грация, филигранность исполнения была в такой степени вразумительной, что если бы не скорость, с какой выполнялись атаки, и сила, с которой наносились удары, можно было предположить, что виденное — давно заученный и детально отработанный поединок показательной мистики. Но реальность не давала повода для иллюзий. Звук соударяющихся костей внушал почтение в крепости ребят, а их неподвижные лица — уважение.

Примерно через три минуты снова послышался щелчок. Бойцы, скрестив руки перед собой, с долгим неслышным выдохом, опустились на колени.

Дннстон перевел взгляд на рядом сидящих монахов. Увидев узкие щелки глаз, настороженно косящихся на него, вздрогнул. Неприязненные, в упор испытывающие, глаза стариков зажали вспыхнувшую было мысль в тиски неуверенности и беспредметного беспокойства.

Но он не имел права молчать. И потому с видимым равнодушием старательно выдавил:

— И это все? Это вы считаете бойцовскими качествами? Выдюжит ли это обыкновенную уличную потасовку? Перемашку способны делать и просто шустрые ребятишки. Я надеялся увидеть кое-что позрелещнее, чем откровенную бутафорию.

Настоятель, не меняя выражения лица, спокпйно ответил:

— Не знаю, что у вас имеется в виду под словом «зрелищно», но мы готовим людей не для шоу-сценок. С вами прибыли специалисты некоторых видов борьбы. Испытайте.

— Верно, но многих и не нужно. С нами инструктор Кадзимура, имеющий шестой дан по каратэ и седьмой по дзюдо. Его мнения для меня достаточно.

Сверхстепенный японец средних лет важно встал, поклонился, надел кимоно и размеренными шагами двинулся к воспитаннику.

Противники поклонились друг другу. Японец проделал возбуждающее движение боевого настроя, выгнулся, принял боевую стойку. Корпус боком. Монах отступил на полшага назад, левую руку с полусогнутыми пальцами расположил впереди на уровне груди ладонью вверх, вторую ниже, ладонью вниз.

Кадзимура стоял. Его кулаки медленно вырисовывали движения приготовления. Тело иногда перемещалось вперед, но снова возвращалось. Временами застывал, и снова кулаки выбирали позу активного положения. Он старался встряхнуться, расслабиться. Но мышцы спорадически напрягались, и тело вновь принимало настороженную позу. Волна неопределенности пробегала по лицу.

Стоял и юноша. Его осанка выражала застывшую мысль. Глаза, как пустые фары, направлены на японца. В них ничего не светилось.

Кадзимура махнул рукой, сплюнул. Поклонился и пошел прочь от монаха.

— В чем дело? Мистер инструктор! — скривился в недовольстве Динстон.

— Нельзя с таким работать. Убьет еще ненароком. Он же ничего не видит. Больной, что ли. В глазах ничего прочесть нельзя.

— А насчет гонорара как?

— Только по приказу его императорского величества. От меня вы требовали отчет его я приготовлю в срок.

— Но мне нужен поединок.

— Это по моему усмотрению. Да и что вы понимаете в поединках!

— Позвольте мне, сэр! — бойко вскочил лейтенант Маккой. — Японцы никогда не были толковыми драчунами. Их хватает только на лозунги и крики.

Динстон с достоинством патриция древнего Рима махнул.

Офицер быстро направился к монаху. Полковник надеялся услышать от старейшин возгласы протеста, но те смиренно сидели и лишь иногда согласно кивали вслед разговору.

— Можно начинать? — с ловкостью администратора изогнулся Маккой.

Шеф еще раз махнул.

Лейтенант умело принял боксерскую стойку. Левое плечо вперед, подбородок на грудь. Глаза, как у кабана-секача: прямо и упрямо. Пудовые кулаки натруженно водил перед собой, готовясь к атаке. Подшагнул к парню. Тот неподвижно стоял, немного выставив обе руки перед собой, ладонями вперед.

Удар правой прямой. Вместе с рукой американца голова воспитанника плавно отошла назад. Удар левой. Снова голова без толчков и соударений переместилась прочь на длину вытянутой руки лейтенанта. Впечатление, будто чугунные кулаки Маккоя только отодвигали восковое лицо аморфного монаха.

Янки размахнулся шире и сильное двинул в голову. Но она, будто намагниченная, держалась на расстоянии нескольких миллиметров от руки и вместе с ней послушно отходила назад. Резче. Резче. Лейтенант мощно выбрасывал кулаки вперед и упорно шел следом. Удары были такой силы, что заставили бы замертво упасть быка-трехлетку. Но они повисали в воздухе. Физиономия Маккоя набычилась, и он уже разошелся, как танцор. Удар следовал за ударом, но парнишка, словно издеваясь, совершал однообразное. Наконец, стараясь действовать незаметно, лейтенант попробовал садануть ногой.

Тело юноши скрутилось в бедрах, и армейский ботинок последних размеров шаркающе прошелестел рядом.

— Яа-га!! — рявкнул во всю мощь грудухи Маккой и изо всей силы стукнул другой ногой,

Как в железную перегородку уперлась она в предплечье монаха. Американец взвизгнул, но виду, что больно, старался не подавать. Немного пригибаясь, продолжал вымахивать огромными кулаками, но уже без всякого старания и техники. Вот он как молотом грохнул рукой сверху, снова хрипло рявкнул. Предплечье его плотно и с болью втерлось в кость руки монаха. Лицо исказилось, но глаза продолжали упорно злиться. Серия размашистых ударов — только воздух. Американец теснил соперника к краю пропасти. И, наверное, догадался, что сможет отыграться. С отчаянным воплем бравого морпеха шумно набросился, стараясь достать и загнать к краю. И в этот миг как подкошенный плюхнулся лицом в траву. Вскочил. Но мальчишка стоял уже в стороне, и коротко двинул открытой ладонью прямо в ухо Маккою. Тот дико взвыл, схватился за ушибленное место. Короткий удар ногой, и вся стокилограммовая масса лейтенанта рухнула на землю.

Монах отошел в cторону.

К Маккою подбежали двое офицеров, помогли ему переместиться на край поляны.

Динстон недовольно морщился. Он не понял, почему можно упасть от короткого, внешне не увесистого толчка воспитанника. Его подчиненный и выше на голову, и тяжелее раза в два. Но дело сделано. Лейтенант повержен, и это факт, который не оспоришь.

Все это удручающе действовало на полковника.

— Господин полковник, у вас имеются еще вопросы?

Динстон поднял глаза на спрашивающего. Это был настоятель.

— Да. Имеется среди нас инструктор по фехтованию. Хочется знать степень владения холодным оружием.

Тот охотно кивнул.

Полковник повернулся, пригласителытым жестом показал на капитана.

— Возьмите саблю, дорогой Дэртон. Раскройте мастерство монахов так, чтобы нам полнее было видно. И заодно докажите, что ваши угрозы не беспочвенны, когда уверяете своих собутыльников, что отрубите им уши, если они не поверят в наше мастерство.

Капитан живо встал, коротко кивнул.

— Какие условия, сэр?

— Никаких. Не петушитесь. Без крови. Поиграйте техникой, и я оценю.

Дэртон отошел в сторону, скинул защитного цвета куртку. В это время двое подростков прибежали с тренировочными саблями. Воткнули их в землю.

Капитан подошел, осмотрел все шесть сабель, которые немного отличались между собой длиной и шириной лезвия. Выбрал потоньше и подлиннее. Сделал несколько разминочных махов оружием. Рубанул ветку дерева, развернулся к монаху. Выразительным жестом клинка показал, что готов к поединку.

Юноша стоял уже с саблей, короткой, но более широкой. В ответ легко поклонился, выдвинул вперед правую ногу, клинок переместил вниз.

Капитан, судя по движениям, с какими он приближался к схимнику, имел большой опыт и проявлял высокое мастерство владения оружием. Сабля описывала выразительные линии, указывая направления атак и уколов. По мере приближения, все его внимание заострялось на противнике. Сблизившись до трех шагов, в неожиданно длинном выпаде нанес круговой удар, описав дугу под соперником, целясь в левый бок стоящего. Мах пришелся по сабле, коротким движением жестко встретивший соперника. Затем последовала серия быстрых ударов: в голову, правый бок, голову, колющий в грудь, круговой в голову, колющий в ногу. Но все атакующие выпады встречались хладным опережающим блокированием сабли. Последний колющий был ловко направлен в землю. Оружие капитана легко вошло в мягкий грунт. Не успел он выдернуть клинок, как тот мгновенно был сломан ногой ученика.

Американцы выпрямились. Динстон раздосадованно махнул рукой:

— Капитан, вы не продержались и минуты. Американец в свою очередь язвительно заметил, метнув обломанный кусок сабли в ствол дерева:

— Джентльмены не ломают оружие. Но я, ко всему прочему, не слаб руками драться.

— О, сэр, — не на шутку вспылил полковник, — не нужно оправданий. Вы биты вашим оружием. А миф о джентельменстве оставьте для газет и романтиков. Возьмите другую саблю. Я ничего не понял. Не успел сосредоточиться.

Капитан постоял несколько секунд в позе судьи с правом решающего голоса, широко расставив ноги и решительно подперев руками бока, утвердительно кивнул и подошел к воткнутым землю саблям. Взял не глядя одну из них.

Теперь его движения стали осторожнее, но более резки, опасны. Заметно стало, что он стремился придавить парня психологически. Заставить бороться. Но глядя на молодого монаха, трудно было сказать, что попытки имели успех.

Несомненно, Дэртон фехтовал красиво, изящно, с грацией и достоинством средневековых дворян. Его упражнения смотрелись. Техника, отработанная перед зеркалом, восхищала, доставляла видимое удовольствие. Шаги, подходы, выпады, движения и жесты могли принадлежать с одинаковым успехом как кавалеру высшего света, так и немногим наставникам изящного фехтования. Что-то блистательно-известное от восхитительного Арамиса.

Но при всем этом в нем нe было чего-то именно бойцовского, строгого. То, что делалось на зрителя, сейчас выглядело неубедительным, во многом лишним и ненужным.

Изящество видимого столкнулось с простотой, кистевой мощью, безошибочно направленными движениями, опережающей скоростью удара, безэмоциональностью ведения.

С виду монах фехтовал очень просто. Клинок его сабли редко описывал большие дуги. Точность остановки лезвия чуть ли не ювелирная. С удивляющей легкостью тяжелая тренировочная сабля вращалась в кисти воспитанника. Но его элементы боя выстраивались в высокую убедительную достоверность владения искусством фехтования.

Заметно: его клинок опережает оружие американца. Вращающийся блеск сабли озорно метался по воздуху, издеваясь над попытками капитана догнать, достать. Иногда клинки долго извивались друг около друга, не оставив искры от соприкосновения.

Полоснув рубаху Дэртона в одном месте, отражение луча на лезвии протыкало ее уже в другом, тогда как янки еще защищал уже продырявленное место. Рябило в глазах от скоростных махов блестящих сабель. Послушник не водил рукой, как его оппонент: почти одной кистью вращал оружие, защищаясь и нападая. Удары, быть может, были менее сильными, но более скорыми, экономными, с жестким сцеплением лезвий при соприкосновении. Пошла вторая минута. Лицо Дэртона раскраснелось, вспотело. Но он не желал признавать превосходство противника. Цветастая рубаха висела клочьями. Тяжелые выпады следовали с настойчивостью обиженного бизона. Вперед. Наотмашь.

Забыты слова полковника.

Наконец произошло то, что никто не ожидал и не каждый до конца понял. Монах, остановив боковой удар жесткой подставкой сабли, успел схватить рукой за лезвие и выдернуть ее из рук изрядно уставшего и опешившего американца.

Обреченно махнув рукой, Дэртон пошел к онемевшим зрителям. Оправдывающимся тоном устало выговорил:

— Это машина. Не человек. Нормальному с ним невозможно, — постоял, хрипло отдышался, — в глазах пелена. Глухая. Беспросветная. Тип опасный. Не от мира сего.

Потом вдруг схватил новую саблю и с диким гиком бросился на воспитанника. Тот стоял на прежнем месте, держал клинок посередине лезвия. Так он принял вызов, не меняя хватки оружия. Динстон открыл было рот, чтобы образумить разъяренного офицера, но наблюдая, как юноша уверенню фехтует концами оружия, только и смог, что удивляться, да проклинать несдержанность подчиненного.

Недолго длилась сумасшедшая рубка, во время которой монахи не произвели ни одного протестующего жеста. Их мерное покачивание только подсказывало, что они удовлетворены действиями отрока. Наконец Дэртон, обессилев, бросил саблю, подошел и сказал:

— Не нужен такой. Он не поймет нас.

Но его мыслей не разделил мистер Маккинрой:

— Наверное, капитан, вы преувеличиваете. Мир един во всех измерениях. Просто вы не в форме. Никотин, алкоголь не содействуют поддержанию безупречной способности к самовыражению.

Дэртон уставился на эксперта, как на дурачка. Но тот невозмутимо продолжал:

— Длинная дорога, психологическая неподготовленность к неожиданному сопернику… Да и всякое прочее.

Слушая его, трудно было понять, сочувствует он, поучает или просто смеется, симпатизируя молодому монаху. Голос язвительно-примирительный то выдавал нотки смешливого юмора, то удивление случившимся, то оправдания и говорения, что при иных обстоятельствах все могло быть наверняка иначе. В том же ключе продолжил:

— А он молодой, здоровый. Не подвержен гнилым соблазнам бесцелевой жизни цивилизации. Глаз точен, рука верная. Пробки из-под виски еще не видел. А вы, дорогой, наверняка не одну опорожненную банку от себя отшвырнули в пахучем балагане.

Капитан недвусмысленным движением пальца у головы красноречиво показал, чего стоят все вольные измышления эксперта. Но послушный ряд старейшин одобрительно смотрел на Маккинроя.

— Вы что, сэр? — похожим тоном забраковал все сказанное Дэртон. — Это вы меня в тридцать три года списываете по возрасту? Глупости.

— Как бы то ни было, — ненавязчиво язвил эксперт, — чемпионом в таком возрасте редко становятся, не расстраивайтесь. Фехтовали вы весьма умело. Согласен, что среди служб второго, как вы, нет. Но здесь школа не та. Им известны наши приемы. Нам их способ неизвестен. А это очень сильное преимущество.

Капитан сел подле полковника.

— Парень и впрямь неподдельно силен. Не мешало бы проверить его кисть Такие удары. Орангутанг.

— Ничего страшного, — тихо, еле шевеля губами, отвеил Динстон, — теперь он наш. Но, — уже громче, обращаясь ко всем, — насколько я понимаю и насколько вообще смыслю в борьбе, то даже европейское каратэ, которое существует на теперешнем уровне, куда эффективнее того, что мы могли волею длительных и напряженных дискуссий, за немалую сумму в долларах видеть собственными глазами. Споун, скажите, ради чего мы затевали такой несоразмерный торг?

Майор, не глядя на полковника, зло поджал губы.

— Кто их знает? Вы заказывали кунфиста. Его нашли. Не думаю, что монахи вот так, раз, и расщедрятся, покажут все свои секреты. Не те у них рожи.

— Тише, — снова, как накануне, вставил эксперт. — Не чудите у конца дороги. На глаз не определишь, чья борьба эффективней. Японец отказался? Отказался! Мне это о многом говорит. Если вам мало, есть лейтенант из Сан-Франциско. Он девять лет занимается. Черный пояс нацепил. Вот мы и посмотрим.

— Xa! Верно. А я и забыл. Ну-ка, мексиканец, давай, твори! Может и впрямь я чего не понимаю.

— Пардон, господа, пардон. От меня требовался только отчет. Его я и представлю.

— А почему так дешево, Кинг? Ты что, не американец? — взбесился Споун.

— Конечно, нет.

— Чтоб ты сдох, оливковое масло!

— Ну, ну!

— Что ты нукаешь. Ты с мальчишкой понукай. Свое ремесло покажи.

— Довольно господа, довольно. Чего доброго, между собой кунг-фу затеем. Поучиться сначала надобно. Не смотрите так, черти, друг на друга. Все вы не стоите тех окладов, что получаете. Успокойтесь и вы, майор, и вы, лейтенант, — медленно, передразнивая, в стиле гипнотизера тянул полковник.

Подчиненные отвернулись друг от друга и дружно сплюнули на землю.

Динстон встал. За ним поднялись остальные.

Настоятель и его люди смиренно молчали, охотно забавляясь распаляющимися взглядами офицеров.

Полковник с переводчиком приблизились к монахам.

— Наверняка вот этот молодой человек и есть тот русский, который нам так тяжело дается?

— Вам не откажешь в сметливости, господин Динстон, — с нотками печали, учтиво молвил Дэ. — Вы не ошиблись. Редко встречаются люди бойцовских дарований, какими обладает отрок сей.

Полковник переборол постороннее чувство и, меняя тему, знающе заговорил:

— В бою он смотрится. Невозможно представить, что так можно работать в обыкновенной драке. В нем есть что-то глубоко спрятанное.

— Праведный плод, высокая рука, — согласился настоятель.

— Если он не будет торопиться, если не случится чего неожиданного, то у него может быть интригующее будущее.

— О, господин полковник, если человека не останавливает многочисленное «если», то, согласитесь, можно жить очень долго.

— Тоже верно, — согласился Динстон. Отвесил похожий поклон. С чувством гадливости отошел в сторону.

Его постоянно не покидало чувство, что разговаривают с манекенами. На сухих лицах никогда не появлялось оживленного выражения. Все эмоции сводились к отдельным восклицаниям, щелканиям пальцев.

Лицо — подобие неудачной маски. Без видимых морщин. Не выказывает никаких стрессовых состояний, никакого внутреннего напряжения. В разговоре также неподвижны, как при отрешенном созерцании безделицы. Трудно с ними разговаривать. Не знаешь, к кому обращаешься. К живому или к коченеющей на глазах, глядящей человеческой плоти. Живую работу мысли можно угадать только по еще более сужающимся векам. Две настороженные искорки, как лезвия тьмы, напоминают, что объект существует, мыслит, скрывает в себе потенциал непредсказуемой неожиданности.

Динстон чувствовал себя уставшим, разбитым. В разговоры не вступал. Молча поглядывал на молодого монаха, стараясь предугадать в нем его будущие способности.

Тот стоял немного поодаль. Чем больше разглядывал полковник, тем более не мог определить его состояние, повседневность.

Перед ним стоял индивидуум, в такой степени пустой, отрешенный, с глухим безразличием, что Динстону отрезвляюще думалось: не напрасно ли они так долго и дорого торговались? Не было ли это глупостью; вслепую настаивать и терять столько времени и денег. Такая душа не может иметь тропинок душевной мягкости.

Настоятель что-то неторопливо бубнил американцам, показывая рукой на монастырь, ущелье воспитанников. Динстон не слышал его. Пространственный взгляд юноши уходил куда-то за левое плечо. Водянистые глубинные очи недвижно поблескивали. В немигающих зрачках, словно а темном проеме, скрывалось настороженное ожидание-готовность. Чувствовал полковник, что сквозь эту затаенную пустошь пробивались волны внимательно следящей мысли. Что взгляд неприязненного монаха не просто застыл. Что он, Динстон, находится под пристальным, упорным изучением. Что-то не по себе стало жесткому резиденту. Липкий, вражеский холодок тронул спину. Пробовал отвести взгляд — не получилось. Придавило мысль, бросило в жар. Потом в озноб. Мелкие капельки пота проступили на лице. Ноги задеревенели. Открыл рот, но уста не работали, грудь спазменно подергивалась: не вбирала воздух. Пронзающий взгляд схимника становился мертвящим, призывающим. Упорство достигало такой пронизывающей силы, концентрированности, неизбежности, что Динстон, силясь помочь себе руками, не сумел поднять их. Дурманящий туман мертвяще пробирался в голову, поплыл перед ним. Не хватало живительного кислорода. Исчезали последние силы. Пустота, обреченность пробирали могильным холодом. Глубоким подсознанием дошло, что стоящий впереди смотрит теперь на него, сквозь его тело: пустое, незаполненное. Жало глаз пронизывало сердце, мозг, нерв. Полковник зримо ощутил, как отмирают конечности, как пустота в них заполняется шалеющим холодом, просачивается к груди, голове. Свинцово сдавило шею, позвоночник. Стал хватать воздух губами, глаза беспомощно выкатились из орбит. Судорожно екнул, дернулся, и… упал. Упал тяжело, беспамятно.

К нему подбежали, приподняли, расстегнули ворот рубашки. Но полковник находился в глубоком шоке. Только после того, как настоятель надавил где-то между ребер, американец начал медленно приходить в себя. Глаза безучастно шарили по лицам столпившихся вокруг. Губы силились что-то сказать, но слышимости не было. Пробовал подняться — не смог.

Наконец в зрачках начало появляться что-то осмысленное. Динстон понял, что ему дают какие-то советы, но еще но слышал. Увидев холодные щелки глаз монахов, вздрогнул. Силы понемногу приходили, заполняли тело. Через минуту с посторонней помощью смог встать. Оправил на себе рубашку. Но тут его неожиданно и бурно вывернуло нутром. Полегчало. Вернулся слух. Снова услышал советы, обращенные к нему. Только теперь полковник достаточно пришел в себя. Обрел прежнюю надменность. Мелкая дрожь болезненно напоминала о происшедшем. Сел на ствол дерева. Офицеры участливо и непонимающе уставились на шефа, предлагая свою помощь и знания. Тот махнул на всех рукой и, повернувшись к настоятелю, зло спросил:

— Наверное, это все ваше подлое коварство? Воспользовались моей впечатлительностью, старостью.

Сиплым голосом настоятель извиняюще пояснил:

— Между вами и воспитанником образовалась психологическая аллергия. При встрече возник момент парализующего давления с нервным воздействием. Это один из примеров, когда противники до начала схватки изучают друг друга, прощупывают состояние, волю, готовность к поединку. Неподготовленные, психологически слабые выбывают из борьбы на ранней стадии.

— Как это называется? — гневно прервал полковник.

— В истлевших источниках упоминается, как…

— Нет, я не это спрашиваю. Что это ваша мерзость, я догадался и без вашей помощи, — Динстон едко повысил голос. — Что за идиотство — проводить опыты на мне?

Но монах вовсе не обиделся на pезкий тон американца. Казалось, он был даже удовлетворен состоянием и невыдержанностью оппонента.

— Видите ли, вы ответственны за исход переговоров. Много передумали, пережили. В какой-то степени издержались. Неуверенность крепкой хваткой держала вас в постоянном напряжении несколько месяцев. У вас сравнительно крепкая психика, но немало изъедена бурными годами прошлого. Все ваши мысли и дела в последнее время крутились около воспитанника. Он стал центром всех ваших неувязок и стрессов. Все это вместе взятое подготовило вас, ослабило для воздействия со стороны. Вы старший. Использование другого в данном качестве не возымело бы нужного эффекта. Вы бы не поверили и назвали бы все мистификацией. Ведь за те деньги, что получим мы, можно и подкупить. А так последнее слово за вами.

Динстон скривился в неестественной усмешке.

— Что за вранье. Подобрали момент: жаркое солнце, духота. Мне непривычен здешний климат. Я тоже многое могу по-своему объяснить. И тоже буду прав. Но я не стар, я еще покажу. Динстон у многих в памяти вьется. Пора кончать. Распишемся, получим деньги и о'кей. Время не дремлет.

Все двинулись обратно. Теперь впереди быстро вышагивали дюжие американцы. Им не терпелось скорее покинуть эти дикие места.

Деловые бумаги были оформлены сравнительно быстро. Дольше пришлось возиться с банкнотами. Следуя заведенному правилу, несмотря на согласие монахов не пересчитывать, янки с бюрократической дотошностью пересмотрели и посчитали все пачки. Потом, чинно отдав честь, с широкими улыбками быстро развернулись и зашагали к своим машинам.

Через чес был объявлен отъезд.

Стерейшины все время находились вместе. И сейчас, окинув продолжительным взглядом собирающихся в дальний путь развернулись и медленно потопали к себе.

— Минутку, господин Дэ! — окликнул настоятеля Маккинрой. — Позвольте спросить. Может это лишнее, но хочется от вас услышать. Не замечали ли вы в своем воспитаннике странное изменение блеска глаз? Такое, как бы точнее выразиться, — эксперт пошевелил пальцами в воздухе, выискивая нужное слово, — превращение из отрешенного в отвлеченное чем-то иным, более высоким в данный момент, чем сам поединок. Удивительно, он как бы загорается внутренним свечением, и разум его занят уже не перепетиями самой схватки, а чем-то совсем не относящимся к поединку. Что это? И что может занимать душу в эти перегруженные для нервов минуты?

Настоятель по-новому посмотрел мимо эксперта на удаляющихся офицеров.

— Вы не так просты, как ваша челядь. Это делает вам честь. Да, мы добиваемся такой степени свободного владения ведением боя, — пусть то тренировочный или смертный, — при котором защитная система организма, которая на первое место выпячивает важность сохранения плоти, сдвигается на отдаленный план. В эти минуты она подавлена важностью самого контроля поединка и потому включена в жизнедеятельность до определенного момента. Вся эта свобода — освобождение массы нервных волокон от ненужного напряжения — даст новую степень свободы для той мысли, которая возникает в результате полного отрешения. И именно то, что может находиться за пределами обычной человеческой мысли — на грани двух миров: темного и светлого — приближает к порогу истины. Для нас это очень важно. Без этого мы не зрим состоявшегося человека. Здесь наше учение подходит к участку нирваны: к тому моменту, когда человек, освобождающийся от земных пут, мыслит, как существо без тленного, капризного тела, как эфирный разум.

Вы хоть и американец, но, похоже, постигли многое из китайского. Сумели заметить то, что дано не каждому. Это ставит для меня загадку: кто вы? Для эксперта слишком глубоки. Для разведчика слишком интеллектуальны. Единственное хотелось бы добавить к сказанному и вами виденному: для отрока момент сей боевой истины наступил непомерно рано. После тридцати лет мы считаем, что человеком начинает овладевать жажда глубокого, сокровенного. Чем это вызвано? Признаюсь, для меня это тоже необъяснимо. Подмечено то также Ваном и патриархом. Тьма. Наверное, ближе всех Пат. Еще год назад он как-то обронил, что Pус хоть и ребенок в своем развитии, но мысли его уже стучатся в двери великих истин. Если это так, то в воспитаннике просыпается великий мастер. Это не слова. Это то, что когда-то имелось в редких мастерах прошлого, истина которым открывалась на безжалостном острие двух антагонистических миров. Сам Пат — представитель прошлого. Baн — его наследник. Но они молчат. Философское величие их натур находит выход только тогда, когда они, как в себе, уверены в том человеке, которому хотели бы передать сокровенность имеющегося.

— И даже вам? — но выдержал Маккинрой.

— И даже мне. Я для них еще слишком молод.

Вану восемьдесят один. Патриарху девяносто шесть. Мне только еще шестьдесят шесть. Как видите — мальчишка. Я согласен с западными мыслителями прошлого: зарывать добытое веками, кровью озарения никак нельзя. Но мудрецы наши считают мир сей слишком плотски боязливым и жалостливым к себе, чтобы поведать то, что не может служить, для мирян правдой и сутью. Многие великие мудрецы гибли в боях, в коих стремились к сущим озарениям. Уносили познанное с собой. Сколь обогатилась бы человеческая мысль, прими она в свое лоно те знания, что могли привнести чародеи боя. Неправомерное разбазаривание, пренебрежение человеческими находками. Но они стойки в своих принципах.

— Почтенный настоятель, — скороговоркой, стараясь не нарушать мысли священнослужителя, затараторил эксперт, — а может, есть где записи? Невозможно поверить, что столь мудрые люди могли легко расставаться с кровно приобретенным, не подумав о будущих поколениях. Они ведь философы. Не торгаши — зарывать богатства мысли в бездну небытия.

— Может быть. Если это так, то мне еще не скоро узнать, где они могут находиться.

— Поразительно. Как можно! Это же самоотречение и от лавр, и от известности, и от самого что ни на есть прогрессивного движения мысли к дальнейшим познаниям.

— Вы правы. Но переубедить их нечем. Возраст не переборешь.

Эксперт возбуждался от слышимого, но не знал, как продолжить разговор. Мысли его блуждали, призывно напоминая, что и настоятель — воин не на последних. И он наверняка имеет свои суждения. Но поди ты, перевалил мешок обязанностей на плечи патриархов, а сам скромно, как ученик в годах, отошел в тень. Вспыхивающий рой мыслей не давал покоя.

— Извините, мистер Маккинрой, у нас времени всего одна горсть.

Монах откланялся американцу и засеменил под крышу обители.

Я не спорю с дерзкими крыльями,

Что за тучи нас вознесли.

Только знаю: теряем силу мы.

Уходя от земли

Петрусь Макаль

Сидели.

Девятнадцать монахов. Среди них Рус, которому еще только осенью исполнится восемнадцать.

Время туго поскрипывало натянутой тетивой. Но они сидели, и каждый думал о своем так, будто это обычное полуночное бдение. Секунды размышляюще передвигались за спину, приближая минуту, после которой долгий выдох возвестит, что решенное не повернуть вспять. От того и были они серы, печальны. Как идолы, сидели на земляном полу, скупо взирали на одну общую точку. Наконец настоятель оторвал взгляд и устремил его куда-то сквозь темную стену в пространство. Глухой голос тяжело выдавливался из волевых уст.

— Рус, время расставаться. Книга бытия переворачивает страницу, нам остается только созерцать ее строки.

Тихий, размеренный голос настоятеля затаенной, сверлящей болью обреченно отдавался в сердце юноши. От нахлынувших известий сдавило дыхание. Черная печаль услышанного ночным страхом легла на еще не до конца понимающее чело отрока.

— Пату, Вану, мне, да и другим нелегко тебя отпускать. Но судьбу не обманешь. Наше братство прониклось к тебе верой и надеждой. Жизнь отрывает тебя от тех уз, которые в свое время дали тебе приют, утверждение как человека. Дальше идут белые страницы, и тебе самому придется писать на них. Люди прочтут, разберутся, насколько твои деяния согласуются с общечеловеческим. Ты русский, но монастырь тебя принял, воспитал. Верим, что будешь достойным продолжателем наших мыслей и дел. Так уж случилось, — некоторое время Дэ молчал, поглядывая на Руса будто в последний раз, — обстоятельства сильнее нас. Твоя судьба — твой рок. Ее не отбросишь, не подкинешь в чужой огород. Видно, не суждено тебе стать прямым преемником наших долгих традиций, славою монастыря. Пройдет совсем немного времени, и ты будешь жить среди людей, коварство которых и алчность не идет ни в какое сравнение с жестокостью зверей, вся беда которых в том, что они ведут борьбу за существование. Мы не готовили тебя к мирской жизни, жизни в человеческих джунглях, где закон своего выше всяких благих убеждений. Иная судьба готовилась тебе, но, повторяю, не наша в том вина. Трудно сейчас предсказать, что ожидает тебя впереди и что может произойти в круговерти человеческих напастей. Но помни: каждую минуту, каждую секунду своего бренного существования ты должен всегда оставаться человеком в самом добродетельном смысле этого слова. Для этого дана тебе сила, — настоятель мягко взглянул на Руса. — Не забывай всего доброго, чему мы тебя наставляли все эти годы. Долго думали мы, какие слова найти на прощание, чтобы сказанное сохранилось, откристаллизовалось на всю жизнь. Тебе неизвестна жизнь за стенами монастыря. По ходу придется приспосабливаться к мирской суете. Но не это тревожно нам. Через несколько лет злой ветер занесет тебя в Россию. Это твоя родина. Не делай зла людям, которые там живут. Ни на кого еще не поднимали они руки своей. Это великий народ, достойный уважения и почитания. Ты обучен не убивать. Присматривайся. Учись мягкости, человеколюбию. Тебя нетрудно обмануть. Не торопись. Прислушивайся к сердцу, голосу разума. Помни, не стоит жизнь убийцы жизни труженика. Звезды ничего не говорят, суждено ли нам увидеться. Но если тебе волею судьбы понадобится кров, помощь, приходи сюда. Ты записан в нашей книге. Сколько бы лет ни прошло, наша обитель, наши родственные монастыри всегда признают тебя, приютят. Мы верим. Верим потому, что воспитанник ты наш, кровью наш, совестью наш.

Дэ замолчал. Прошло несколько томительных мипут. Недвижные лица созерцали одну точку пространства. Глаза Руса блестели от слез.

Связь времен концентрировалась в невидимой, но осязаемой точке энергии.

Заскрежетали железно слова Вана.

— Брат мой, Руса. Из-за слабости своей придумали люди лук. Как ступенька в развитии цивилизации, он сыграл положительную роль. Но худшее, что они использовали это увлекательное оружие как предмет мести и уничтожения друг друга. Непостижимо для ума столь высокого, каким обладает человек. Но сему опасному виду можно противопоставить мастерство, выучку. Со временем изобретено оружие, сводящее на нет физические возможности человека. В эволюции рода человеческого оно уже не сыграло никакой положительной роли. Пистолеты, винтовки, автоматы; средства уничтожения человека никакими соображениями высшего порядка оправдываться не могут. Варварское оружие — оружие варваров. Человек бессилен в единоборстве с ним. Наши великие предки, мастера смертельного боя, в прошлые века еще пытались доказать более высокие возможности человека по cpaвнению с тем оружием. Но тогда оно было еще медлительным. Сегодня защита от такого оружия — совершеннейшее владение этим оружием. Ты должен запомнить и уяснить: янки будут обучать владению многими видами стрелкового оружия. В этом они преуспели. Сынок, ты должен научиться стрелять, как никто другой. В этом для тебя шанс выжить за стенами монастыря. Для этого у тебя все имеется. Чует мое сердце: на пути твоем очень много плохих людей стоит. В мои годы люди ищут покоя. Я не ищу. Пошел бы с тобой в края дальние но меня не берут. Запомни второе: твой выстрел должен звучать первым. Иначе сердце Вана не выдержит, и пойдет он стрелять всех, кто повинен будет в твоей гибели. И попадать во врага ты должен так, чтобы не слышать ответного выстрела. Иначе все теряет смысл, значение. Незачем строить дом, если заведомо знаешь, что не достроишь. Жестоко, но это так. Такую жизнь создал себе человек. Неймется ему на мягких подушках. Убийства желает зреть. Обыватель — он и есть обыватель. Береги себя. Не вижу за стенами монастыря того, ради чего стоило бы погибать тебе. По своему сердцу ты стоишь выше многих. Только добро — твой удел и призвание. Помни нас, помни братьев.

— А я совсем не хочу уезжать! — вскрикнул сорвавшимся голосом Рус.

Угрюмые глаза, пораженные тоской, подобно стывшему огню, смотрели пламенно и моляще.

— Жизнь сильнее нас. Судьба ведет тебя на первый помост. Ты должен пройти его. На пути твоем возникнет не одна гора и не одна пропасть. Будет огонь, будет вода. Помни: человек создан помогать другим. Не давай памяти расслабляться.

То были последние слова настоятеля. Еще сидели они. Каждый думал свое и общее. Потрогав подбородок, тихо заговорил Пат.

— Рус, дитя человеческое. Как бы ни был мал человек и ничтожен по сравнению со Вселенной, он по силе своей мысли, мечты, по охвату и проникновению в самые удаленные и глубинные края мира, равен ей, подобен ей. Поэтому, как бы ни оставался мал человек и ничтожен в своей бренной плоти, он не имеет права мыслить мелко, низко. Разум — это то, что равнит вечность и безграничность Вселенной с силой ума человеческого. Потому, Рус, не замыкайся в себе, помни, что рядом люди, что им может потребоваться твоя помощь, что они готовы помочь тебе, что один человек — не человек, как одна звезда — не небо. Человек — плоть Вселенной. Он не менее ее, но и не более. — Пат вдумчиво вращал четки-сувениры. — Помни, Рус, тебе верят. Отпускают в необъятный клокочущий мир бытия, в котором, не пожив, не разберешься. Удачи тебе и везения! Не уподобляйся мелкой сошке. Прощай.

Опыт, молодость, бесстрашие, спокойствие, крепость воли, доброта истинная — все было в этих скупых на эмоции почтенных монахах. Таких различных, не похожих друг на друга, но объединенных одной мыслью, одной целью, питавшихся одной истиной.

Не уйти от того, что в глубинах души

Из бунтарского семени вызрело,

От того, что сейчас притаилось в тиши,

Чтобы в будущем грянуть как выстрел.

Петрусь Макаль

Рус стоял у ворот монастыря. Глаза его ничего не видели. Недвижная бледность покрыла чело. Взгляд, частивший от беспомощной борьбы и смятения чувств, выдавал скрытый ужас. Что-то трещало внутри, как натянутый трос, готовый в любой миг сорваться.

Дэ подошел к воспитаннику.

— Ступай, сынок. Время сведет нас, и мы снова будем вместе. Ступай.

Губы Руса мелко подрагивали. Невидящим взором огляделся, еще раз поклонился старейшинам, развернулся, и неуверенно, будто впервые ступал по зимле, медленно направился к американцам.

Шел, волоча ноги. Обернулся. Чуть ли не весь монашеский анклав стоял у ворот.

— Пат, — тихо, почти неслышно, заговорил настоятель, — у меня чувство, будто мы сильного ручного зверя выпускаем на волю. Как-то он сможет там? Поймет ли жизнь?

— Сильные не погибают, — с вызовом, брошенным всем силам Рока, голосом, которым даже никогда не разговаривал с янки, вставил Чемпион.

Рус удалялся от них, повернув голову. Смотрел и шел… Спотыкался… Чем более увеличивалось расстояние, тем более темнело его лицо. Шел, как бы погружаясь в морскую пучину.

— Что за сентиментального чухла выставили нам монахи? — злорадно и язвительно изрек Динстон, с ехидством наблюдая сцену прощания.

Юноша поравнялся с янки, остановился. Пальцы мелко тряслись. Желваки на скулах нервно перекатывались. Он стоял, расставив ноги, разведя руки, как малыш, которому неинтересно и страшно подходить к незнакомым. Снова обернулся.

— Довольно, — хлопнул по плечу отрока один из охранников, — дорога длинная.

Рус, не поворачивая головы, издал хрип стенающей кошки: короткий, жуткий. Быстрый, почти неуловимый для глаз щелчок ноги. Дюжий пехотинец согнулся, схватился за живот.

Подскочил второй. С отвагой бравого джи-ай протянул руку к уху парня. Но следующее мгновение гримаса боли исказила его физиономию. Он неловко кувыркнулся у ног монаха.

— Рус!!! — громовой голос Вана заставил всех вздротуть и обернуться. — Слушайся отцов. Повинуйся обстоятельствам.

Воспитанник собрался и медленно побрел к указанной машине.

— Вот вам, сэр, и пантомима. У Смита глаза навыкате. Доедет ли до Пекина. А ведь и не бил вроде. А вы… мистификация. Японец, и тот наотрез отказался. Этот звереныш стоит своих денег. — Умно рассуждающий голос Споуна больно бил по самолюбию полковника.

— Помолчите, майор. Много вы знаете. Мы пристрелим его, как помойную кошку, голосом которой он так страдальчески воет, если что не так.

— Несомненно, мы…

Но неожиданный, новый, жуткий вопль агонизирующей гиены с дрожащей вибрацией звука заставил до потери личностного передернуться всю американскую свиту.

— Каб ты сдох, — только и сказал Маккой.

* * *

— Не так-то все просто в этом обиженном мире, — продолжил прерванный разговор настоятель, — ой, как не просто. — Но в голосе слышались нотки уверенности и нескрываемой гордости.

— Дэ, ты видел косяк двери, за которую взялся Рус в последний раз?

Настоятель и патриарх повернулись к Вану.

— Там остались вмятины от пальцев. Не думаю, что кто-то сможет пережить мертвую хватку нашего брата.

Суровый глаз Большого Чемпиона зловеще светился боевым блеском, затаенной радостью.

— Хотелось бы, — поддержал патриарх. — Не слепой да увидит, не глупый да предвидит. Но мир и души людские так неопределенны. Придется Коу Кусину держать самые прямые отношения со службами. Позаботьтесь, Дэ, чтобы через две недели все настоятели «Воли» собрались во втором Шаолиньсу.

— Значит, и мы переворачиваем свою страницу? — спросил настоятель.

— Времена круто меняются. Запах и направление ветра в Срединной не предвещают никаких послаблений монастырям. В высоких кругах уже слышны призывные склоки против храмов. Нужно почти все наши монастыри, кроме Шао, переводить дальше в горы, как во времена больших репрессий, чтобы сохранить людей. Рус дал временную поблажку только для Шао. Авторитетна ли будет его фигура в полемике, чтобы смерч анархистского дебоша не тронул наши монастыри? Скорее всего нет.

* * *

Ехали подавленно, молча. Покачивались, потряхивались в такт дорожным ухабам. Разговаривать не хотелось. Думать тоже. Но…

— А вообще-то монахи довольно странные субъекты, — встрепенул всех майор Кевинс. Дремавшие вздрогнули, но, увидев, что это майор упражняется, успокоились и приняли прежние позы. Сейчас все они ехали в бронетранспортере, так как китайские офицеры остались в монастыре. — Такое, понимаете, впечатление, что они не с тобой разговаривают, а с твоим двойником за спиной. Отношение, будто все, что ни делается, так, для чего-то несущественного.

Он помолчал. Никто не изъявил желания поддержать разговор. Кевинс не обращал внимания, что с ними ехал Рус, и то, что он изучал английский в монастыре.

— Жить без цели, — продолжал настырно свое майор, — ничего не желать, ни к чему не стремиться. Нужно ли тогда жить? Зачем все это? Прозябать в — заброшенном сарае? Такое выдержать может только душа, в которой не осталось ничего человеческого, мирского, которая имеет большое зло на людей. Человек с нормальной психикой через неделю с ума сойдет в такой тюремной обители.

— Вы так думaете? — вмешался с сомнением Споун. — Первоначально и у меня складывалось подобное впечатление. Вы заметили, — повернулся удобней к Кевинсу, — чтобы на стенах монастыря проступала плесень, ползали таpaконы или клопы? Чтобы слышался стойкий запашок гнили? В общем, всей той смеси, которая скапливается и годами не может выветриться. Ничего подобного в монастыре нет. Я бы сказал, что их строение скорее напоминает уютный особняк на манер ретро. В нем все просто, даже пусто. У меня мнение, что это больше, чем обычный монастырь, который имеет свои, далеко летящие цели.

— Я так не думою, — опережающе возразил Кевинс, — приходилось мне бывать и в китайских, и в японских, и в корейских, и прочих монастырях — порядок везде образцовый. И люди у них также стройны и бодры. Вот только взгляд, — подумал, покрутил пальцами перед собой, — разнится.

Споун согласно кивнул. Не хотелось дополнять. Впереди сидел Динстон и мог болезненно отреагировать.

— И все-таки, господа, нам еще повезло, — поспешил начальственно полковник. Он не желал снова пережить, даже в мыслях, прошедшее и торопился разрушить диалог говоривших. — Не часто из Китая выезжают наши миссии, имея в папках подписанные документы. Да, — обернулся он к офицерам, — заметили вы, настоятель поставил всего одну подпись. Подпись на ведомости счета по деньгам. Каков, а? И все. Во всех других стоят только наши закорючки да китайских офицеров. Они, точно, могут подвести меня под монастырь. Благо, что местные службы поддержали. А то что за документ с односторонним подтверждением?! Но и те козявки не особо утруждались пополнить их количеством. Хитрые: под стать своему Будде.

— Хитрые? Не хитрые, скорее всего наглые, — резко огрызнулся Маккой, — используют момент, и все. Нечему здесь удивляться.

Сейчас, когда машины везли их обратно в Пекин, американцы, не обращая внимания на Руса, вовсю упражнялись в охаивании китайцев. Будто бы все неприятности исходили только от них. Сидя вдоль стен вместительного бронетранспортера, офицеры соревновались между собой в определении точности высказываний в сторону монахов. Остроты с пошлостями сыпались сначала осторожно — даже поглядывали по сторонам в щели бортов машины. Но чем дальше отъезжали от монастыря, тем смелее и наглее становились речи. Открыли люки, стало светлее, свежее. Скороговорок и редких оборотов речи монах не понимал, да он никак и не реагировал на их скальные гоготания и выкрики. Это совсем успокоило американцев.

— А вы заметили, господа, — продолжил инструктор по фехтованию, — как много у них варварского, средневекового. Им чужды понятия «современность», «комфорт». О чем с такими говорить, если их удел — идолопоклонство, да козни тем, кто не верует.

То один, то второй не спеша выкладывали все, что они надумали о схимниках, дополняя своим — художественным.

Маккинрой не встревал в полемику, но с интересом ловил веселые речи. Искоса поглядывал на Руса, который сидел с полным безразличием и апатией, недвижным взором уставившись в открытый боковой люк: ни к кому не прислушивался и, казалось, ни о чем не думал.

Обмен язвительными мнениями продолжался, и эксперт, слушая их, посматривал с интересом на воспитанника. Старался уловить, что-нибудь общее между сказанным и самим монахом. Что-то магически притягивающее и неожиданно отталкивающее было в его лице. Особенно во взгляде. Отрешенность, пустота, безразличие слились в белесый тон, презрительность к окружающему.

Умеренно худощавое лицо, прямой лоб, прямые брови, сухая, благожелательная мимика привлекали. Тонкий, с горбинкой, небольшой нос придавал лицу выражение целеустремленности. Выдвинутый немного подбородок — упрямство, жестокость, густые ресницы — не потерянную наивность. Но самыми выразительными в нем были его глаза. Узкие, глубокосидящие, небольшие, они придавали лицу хищно-выжидательное выражение. Настороженность, внешнее спокойствие немигающих, внимательно наблюдающих глаз эксперт заметил у многих монахов. Неподвижное, застывшее выражение в такой степени поражало концентрацией отвлеченной мысли и внимания, а лицо в такой степени ни о чем не говорило, что любой интересующийся, будучи даже не знатоком восточной борьбы, мог по глазам судить, какой ученик опытный, а какой еще не дошел до мастерства, требующего полной физической и психологической устойчивости в экстремальных условиях.

Вообще, пока эксперт наблюдал за монахом, у него не раз появлялось желание отвернуться, не смотреть, не видеть его глаз. Необъяснимо жуткое, жалящее сквозило в них: что-то застывше-белое от снежных склонов Гималаев. Мучительная грусть, как грани искринок с поверхности, высвечивалась в скользящем взгляде и растворялась в необъятном пространстве безысходной тоски. Лет неконтролируемой мысли, вспышки необъяснимого вызывали эти, ничего не говорящие, глаза. Наивно-молящее и вместе с тем неопределенно жесткое значение кристаллизовалось на его лице. Когда поднимались веки, слеза дикого бешенства опасно блестела но ресницах.

Маккинрой осторожно перевел взгляд на полковника. Тот сидел рядом с шофером: дремал, коротко покачивался в такт движению.

— Сэр, со временем, наверное, найдется способ, как разубедить монахов, если не отречься от обязывающих клятв, то, по крайней мере, не так соблюдать их.

— Вы все еще о них думаете? — сонно бурюгул Динстон.

— Да, — подтвердил эксперт, — видимо, следует активней и в большем количестве культивировать, распространить по всему свету имеющиеся стили различных видов: и японские, и корейские, и вьетнамские и прочие. Все они в своих основах перекрещиваются между собой. И, наверняка, имеют отростки тех секретов, которыми владеют монастыри. И когда мир с избытком наполнится подобной информацией, думаю, что схимники будут не так ретивы в обожествлении своих возможностей и желании наказать оступившегося.

Полковник развернулся к эксперту в догадливом удивлении, но тот настороженно косил глаза в сторону монаха.

Нещадным вихрем пронеслась мысль по застывшим чертам лицо, сохранив мазки настороженности и внимания.

— Трудно будет разобраться в чем-либо, когда в каждой стране начнут заниматься схожими видами. Полгода нам хватит на распространение всевозможных книг и брошюрок. А там, через два-три года, докажи: кто есть кто.

Динстон даже расцвел в своей широкой улыбке.

— Вы мне нравитесь, мистер. Очень нестандартная мысль. Наш метод истинно американский. Вы рождены на пакость китайцам. Что значит торгашеская хватка! Я очень положительно характеризую вас в центре. Вы нужный здесь человек.

Глава вторая

В надежде, что в наших ошибках потомки

Найдут указующие след,

Нам кажутся светом

Сплошные потемки

И тьмою сверкающий свет.

Лариса Васильева

— Ну, майор, если все, что вы наговорили, правда, то монахов можно уважать. Уверяете, янки слаб. Надо же. Так стоит, так говорит кремень. Но вот с монахами не смог. Не выдержал холодного упора. Просто все как-то даже неинтересно, Ну, а деньги?

— И того проще. Как и условлено — пятнадцать процентов.

Майор Вэн с лакейской невозмутимостью выложил на стол потрепанный саквояж.

— Щедры американцы, — генерал хоть и выглядел уставшим, но при виде тугих банкнот оживился. Заговорщицки подмигнул офицерам: — Этим премиальным мы найдем ход.

Полковники сдержанно улыбнулись. Генерал продолжал разглядывать фотографии. Майор стоял рядом и по ходу комментировал снимки.

— Смотрите, товарищ Вэн, если что, аскеты с вас первого скальп возьмут. Вам не только придется присматривать за обителью, но и защищать ее. Как договорились. Первое слово старейшин. Хотелось бы, чтобы они для нас оставались в той же мере полезными.

Майор молча кивал головой.

— Сохраните самый надежный контакт с монахами. Очень важно, чтобы они всегда чувствовали нас рядом, надеялись и в положительной мере побаивались. Ведь так? — генерал взглянул на майора. Тот, как шаловливая марионетка, продолжал кивать. — Вы что, заразились, или на вас тоже сказывается монашеское влияние? — Тот снова кивнул. Генерал покачал головой. — И то хорошо, а то пришлось бы уговаривать. Не люблю этого.

Вэн виновато улыбнулся. Шеф погрозил пальцем.

— Вот только поправлюсь немного. Что-то вы все на стороне ищете: деньги или работу. Не допускайте, товарищ Вэн, утечки информации. Отвечайте. На вас вся метода изучения подготовки aгентов на американских базах. Когда русский будет в России, войдете в подчинение к товарищу Чану. Не верю я янки. А монах — наш человек, — генерал аккуратно перебирал фотографии монахов. — Но субъект тяжелый. И эти не легче. Следует к ним продолжать присматриваться самым тщательным образом.

— В монастыре никак нельзя, — словно из бочки, хрипло загрохотал Вэн, — архары не позволяют близкого контакта.

— Как нельзя? — взъерошился генерал. — А наши инструкции? Люди, которых туда присылали? Или для монахов не существуют наши требования?

— Они выполнили все условия положения, но ни на шаг больше.

— Ну, дорогой мой, разглядеть дальше — для этого и существует искусство разведчика.

— Есть отчеты, но они ничего не говорят.

— Не говорят, не говорят, — передразнил шеф. — Шли бы слесарничать. Вижу я, монахи молчат, но все время пререигрывают.

Глаза генерала не отрывались от больших, качественно сделанных снимков воспитанника. Их было немного, но различных, крупным планом. «Этот», — размышлял недовольно про себя. Он видел его в Американском представительстве, когда заканчивали оставшиеся формальности по поводу будущего агента. На черно-белых фото резко выделялись те черты лица, которые так неприятно привлекли тогда. Но и здесь лицо монаха оставалось маской его мыслей, сущности.

Неизвестно было, что скрывается в этом полностью отрешенном, забытом человеке. В анкете уже указан кодовый номер монаха: «XS—1809».[3] Это тоже одно из требований старейшин. По данным, то был юноша пять футов роста, шесть дюймов.[4] Вес — сто шестьдесят фунтов. Физическне данные обыкновенного крепыша. Только графа — «изометрия кисти» — пугала своей непривычностью. Соответственно против правой и левой рук стояло — 295 фунтов и 280 фунтов. Генерал удивленно посмотрел на подчиненных.

— Майор, зачам монахам такие руки?

— Не могу знать, товарищ начальник. — Не понимая, к чему клонит шеф, отвлеченно резюмировал Вэн.

— Такие лапищи. — Не унимался генерал. — Они что, кожи мнут? Сплошная загадка — эти отшельники. Если этот непримиримый схватит вас за горло, вы переживете очень неприятные минуты. Если, конечно, переживете! Несерьезно мы к ним отнеслись. Ван прав: очень возможно, что это ответвление одной из боевых сект. С такими руками к небу не возносят молитвы. Полковник Линь, вы тоже включите их в сферу самого пристального внимания. Теперь я хочу знать о них все. Хватит загадок. Действовать так, чтобы управление не получало жалоб ни от настоятеля, ни от Вана, странных поборников святейшей истины и еще черт знает чего. Мне в первую очередь неприятно выслушивать, его вызывающие речи. Он прям и упрям. Поэтому, если вы сработаете неловко, Ван не заставит себя ждать. И уши еще оттаскает дежурным. От него всякое можно ожидать, как и от этого юнца, который старательно прется по их дорожке. Даем янки «своих людей», а кто они, что они, представления не имеем.

«Не человек, нет, — замолчал генерал и задумался. — Если такой сорвется, кто его остановит?

— Майор, — он указал пальцем на лицо, — вот этот, после окончания контракта, должен быть наш. Привейте ему чувство верности и веры к нам. Его можно полезно использовать.

— Вряд ли. Все они одним дьяволом кормлены.

— А вы не теряйтесь. Я вас ценю не за рапорты. Не кому-нибудь предлагаю. Что тут мудреного? Не даром ведь… Так я говорю, товарищ Чан!? Чего вы все молчите? Что с вами?

— Так… Думаю… Не в те двери стучимся! Вэн прав. У нас нет выше добродетели, чем у монахов.

— Да ну вас: сговорились, теперь дурачите старика. Товарищ Линь, а вы что скажете?

— Если товарищ Чан сказал, так оно и есть. Чужая душа — потемки. А монах?! Вообще закрытый склеп. Заглянешь — зрения лишат. Пусть они живут себе. Ведь не трогают никого. А нам чего соваться? Своих болячек хватает.

— Ну-ну. Остается мне доложить, что наши хваленые кадры руки отрясают. Чем это вас так припугнули. Вам не звонили случайно на квартиры? Пожалуйтесь мне. Я приму меры. Ничего… Такого парнишку удобней при себе держать, чем против себя. Ведь не для гуманитарных дисциплин это отчужденное лицо. Думается мне, что сей субъект еще не открыл себя. Вглядитесь, — с этими словами генерал показал крупную фотографию, — разве он может переживать?!

— А вы полагаете, что мысль обязательно должна быть отражена на сморщенном лбу? — Чан, без присущей ему живости глядя в окно, словно его там более интересовало, выговаривал. — Что-то не тех результатов мы достигаем с этими чумазыми. Если человек пришибленный воспитанием, что может сделать врач?

— Ну вот, наконец-то тебя растормошили. В прошлый раз ты неплохо рассказал о темных сутанах. И вот я, следуя хронологической точности, тоже поворошил некоторые бумажки. Они мне подсказали, что всякие тайные организации запрещены еще с 1949 года, и что последнее общество — «Игуаньдао», против которого велась довольно шумная кампания, прекратила свое житие в 1953 году. Напомните мне, с какой целью у нас вообще шел разговор на эту тему.

— Наверное, в связи с тем, что именно они готовят искусных бойцов.

— Прекрасно. Что мы видим сейчас?

— Ничего не видим. А то, что видим, с неменьшим успехом могут продемонстрировать легальные школы и секции.

— Конечно, — лукаво покачал головой генерал, — скромность — она не лишне, если есть риск оказаться не правым. Насколько они опасны государству?

— Они не опасны.

— Так ли? Почему столько разнообразия в ваших словах?

— Скорее однообразие на меняющейся пестрой социальной картине государства.

— Лихо крутишь!

— Согласно книжкам.

— Как ты мне надоел! Лучше б не читал, а изучал обстановку в Срединной. На монахов нужно смотреть с позиции представителей власти.

Чан подсел к генералу с боковой стороны стола.

— Инспектирование монастырей выявит только принадлежность храма к какому-либо известному религиозному течению. Все… Но это может насторожить их! Буддийские и даосские культы соперничают в определении абсолютных истин. Это их усобица. Государству нет дела до собственных коалиций религиозных течений. Просто нельзя отбрасывать возможность того, что вполне может иметься какая-нибудь тщательно законспирированная организация.

— Ну, это мнение не только твое. Но почему все-таки жар твоего убеждения более направлен на нейтральные отношения с ними и ты не имеешь известного предубеждения к ним как к оппозиции?

Чан одобрительно кивнул.

— Наверное, прозорливей, да и просто человечнее было бы, чтобы вы, с высоты своего поста, не относились с чиновничьей предубежденностью к монахам. Все же там сконцентрированы немалые философские и живительные силы. Я склонен считать, что монастыри в своем oгpoмном количестве оказались стойкими хранителями традиций и государственности, зорко следящими, чтобы все лучшее и нужное, чем жили предки ранее, в чистом виде доходило до потомков. В этом их весомая помощь и заслуга перед государством. Они санитары истинно китайского духа и патриотизма.

— Может быть, — генерал вяло поцарапал по столу. — Но сейчас, во время революционных перемен, они скорее всего стоят на консервативных, опасных для строя позициях.

— В беседах с ними у меня не сложилось такого мнения. Хотя в их среде есть руководители, отстаивающие старину в нетронутом виде. Но их немного.

— Увел ты меня в сторону, адвокат. Но попрошу в следующий раз более деятельного рассказа об обществах. Хотелось бы знать, каким образом чужеземец оказался в тех стенах, к какому возможному течению он принадлежит.

Глава третья

Штаб-квартира в Лэнгли.

Комфорт.

Широкие улыбки на довольных, упитанных лицах.

— Ну-с, полковник Маккинрой, поначалу я мало верил в успех вашей инициативы, но результат заставил поверить, что с китайцами можно действовать свободнее. Их можно купить. Вы оказались на высоте. Не знаю только, до конца ли сумели остаться для них тем, кем состоите по документам. Но видимого недовольства они не выказывают. Опыт ваш пригодится и в других, не менее важных местах. Значит можно крупно подыгрывать на людском самомнении. Признаться, до сего момента Динстона я выше чтил. Опытный, старый кадровик, но недостаточно пластичен. Конечно, в ваших находках не бог весть что новое, но именно в вашем исполнении оно звучало убедительно и, главное, тихо. Это то, чего так не хватает нашей службе.

— Сэр, именно недостатки полковника очень действенно подыграли. Службы Китая и монахи более потешались над Динстоном, чем анализировали его действия. Так что немало унерен в том, что они в неведении как о главной цели нашего зачинания, так и о тех, кто ведет всю нить игры.

— Вот это меня больше всего импонирует. Наши коллеги в последнее время часто попадаются на несущественных деталях. А здесь прямо-таки спокойно, как в чертовой заводи.

— Беспорядки на территории метрополии тоже надо учесть. Они нам в немалой степени подсобили.

— Спорно. Как сказать. Мао может использовать любой предлог для усиления своего влияния. На его счету слишком много неудач, чтобы не внести в свой актив возможность принародно шельмовать Америку. Но продолжайте, самого главного я еще не услышал.

— Сэр, мое мнение едино; мы вышли на одно из течений старых тайных сект. Даже по тем емким словам, что слышал от настоятеля, будто именно у них живет Большой Чемпион, можно утверждать, что монахи принадлежат к одному из ответвлений «Белого лотоса».

— Значит, там наверняка должен иметься исходный материал.

— Несомненно.

— Наверное, у вас имеются какие-нибудь решения относительно приобретения этого материала?

— Пока только воспитанник.

— А монахи?

— Обработке не подлежат. Босс недовольно поморщился.

— Неприятно сознавать, что в мире существуют группки, которые игнорируют твою просьбу. Монастырь богат?

— Не похоже.

— Странно. Динстон просится в Штаты.

— Это будет неожиданностью для китайцев. Вызовет подозрения.

— Пусть тогда поживет еще там. Вербованный надежды подает?

— Надо, чтобы он вжился. Но и монахи, и разведка всучили кабальные условия.

— Сэр Маккинрой, в нашем распоряжении имеется возможность развратить его. Наш образ жизни, деньги, женщины… Неужели не очнется?

— Трудно сказать. Его глаза очень не те. Если бы он был моложе… Монахи правы: к этим годам человек сформирован внутренне. Подходить к нему можно только со cтороны истины, добродетели — иначе на поймет. А если не поймет, то и убить может. В нем нет ограничительной черты. Как зверь! Закон для него ничто. Старейшины — все!

— Похоже. Те фотографии, что мы имеем, не дают повода для оптимизма. Посмотрим, что сможет сделать время. Полковник, о вас извещены в Белом доме. Очень возможно, что в недалеком будущем вас пригласят для конфедициальной беседы. Со своей стороны отмечу, что вы должны быть прекрасно осведомлены обо всем регионе Юго-Восточной Азии со стороны крупнейших преступных формирований. Это интересует некоторые влиятельные особы. О'кей?

— О'кей. сэр.

* * *

Сутки спустя. Штат Делавэр.

Средневековый, с высокими башнями, французский замок-крепость в глубине густого ухоженного леса. Тишина. Покой.

Гостиная. Из темного дерева мебель и стены. Дорогое оружие. Портреты предков настоящего замка. Тусклые свечи. Лакеи в ливреях восемнадцатого века.

Кабинет. С высокими потолками, узкими окнами, строгой мебелью.

Господин, с довольными, но придирчивыми глазами на лоснящемся, упитанном лице.

Сейчас он строг.

— Сэр Маккинрой, оставим в стороне всю интересную шелуху с господами из ЦРУ, китайцами, монахами и самим воспитанником. Это все персонажи летящего момента. Мы не запрещаем вам импровизировать от скуки. Но нас прежде всего интересует дело. Как и вас, между прочим. Готовы вы что-либо положительное сказать?

Маккинрой сидел напротив и таким же настойчивым взглядом выдавал существо беседы.

— Если поднимать истину над поверхностью…

— Сэр Маккинрой, — хозяин по-отечески ласково наклонился к гостю, — мы с вами слишком крупные игроки, чтобы раздумывать поднимать истину или нет. Для наций существуют склонения, отклонения и прочие литературные увертки. Учитесь в нашем кругу говорить только правду.

Вы должны в полной мере отдавать себе отчет, на какой высоте находитесь и чего должно стоить ваше каждое слово. И не только оное. Не приравнивайтесь к чиновникам государственных кухонь. Они пекутся о животе своем. Нашему кругу предстоит вершить нечто большее, чем массе.

Маккинрой галантно поклонился, продолжил:

— Суть та, что я еще не нахожусь даже на начальной линии искомого пути.

— Скверно. А полицейские источники?

— По ним не выйдешь но главарей. Тем более, что в Китае сейчас не та помпа.

— Не думаю. Сейчас там удобная обстановка для анархии и неразберихи. Неужели в таком омуте пусто?

— Может быть, что-то и есть, но на дне. Я до него даже мысленно еще не доспел. По-моему, стоит переместить взгляд на Сингапур, Гонконг. Филлипины, Индонезию. Там шансы весомее.

— Там есть наши люди. Ваш район — Китай.

— Да, да. Исторические справочники богаты на супермощные синдикаты. Даже сейчас можно выделить высветившийся монастырь Шao. Но до него не дойти. Контора до предела зашторенная.

— Значит, надо что-то такое, чтобы некоторые представители обществ вышли на контакт.

— Я часто думаю над этим: но чем и как?

— Время терпит, сэр Маккинрой, но забывать об этом нельзя. Надо искать все возможные пути. Какой-то путь может приблизить к цели и деть приемлемый ход

— Нужно, чтобы Динстон находился в Китае. Он со своей солдатской наивностью притягателен для «Триад».

— Значит, пусть будет так. Увеличим ему оклад, и он не будет так настойчив в изменении климата. Пятидесятипроцентной надбавки, думаю, ему достаточно, чтобы успокоиться.

— Вполне.

— На этом пока и остановимся. Но ваш район считаю перспективней, чем прочие. Традиции. Они очень живучи в азиатских странах.

Часть третья

Глава первая

«ИСПОВЕДЬ»

Мы странные люди изводим бумагу,

Чтоб в дальних чужих временах

Нашли обветшалую нашу отвагу

И ею пронзили свой страх.

Лариса Васильева

(Запись с магнитофонной ленты)

Одна нз баз в Южной Корее.

— Рус.

— Не смотри так.

— Ты не думай: ты не один в этом мире.

— Чужой мир — пучина морская, все есть, и никого не видно.

— Нет-нет, на думай так: иначе я не приехал бы к тебе и не сидел бы сейчас здесь перед тобой.

Молодой человек с бледным лицом и болезненными искрами взгляда отчужденно перевел глаза на неловко сидящего перед ним плотного мужчину средних лет, с внимательными и по-своему добрыми глазами. Присутствующий представлял собой что-то среднее между учтивым чиновником и спортсменом, для которого, при всей его благополучной жизни, достигнутое оказывалось нелегким приобретением. И потому он особенно дорожил завоеванным положением, соблюдая все манеры, характерные для данного круга людей.

Ответа но последовало.

— Ты должен мне верить. Должен. Я ведь твой дядя по отцу. Мы с ним братья.

Глаза кypcaнтa стали острыми. Взгляд приобрел упорство.

— Мне это ни к чему, человек. Я тебя не ждал. Ты не занимаешь места в моих мыслях.

— Не говори так. Мне больно слышать от племянника такие далекие и холодные слова.

— Истина не имеет истоков тепла, но от нее не болит голова, как от той липкой лжи, которую благозвучно распускают вокруг себя живущие в сущем мире.

— Зачем так? Зачем заживо хоронить себя в душном склепе? Если голова холодна, это не значит, что и сердце должно покрыться мерзлым панцирем.

— Слова твои хороши, но только для праздной жизни.

— Почему ты не хочешь верить мне? Я не лгу. Прошу выслушать историю твоих родителей и то, как оказался ты в существующем положении. Верь: тебе говорит твой родной дядя по крови. Который хочет, чтобы ты стал таким же нашедшим себя человеком, как и все. Чтобы ты тоже сполна вкусил тех радостей бытия, которые даст обеспеченная жизнь.

— Сладко гoворишь. Я не привычен слышать такое. Слова не должны возвышаться над сутью. Если речи твои, выходящие иэ уст твоих, сопутствуют правде, я пойму и не буду обижен. Но коль слова твои подобны будут гиене облезлой, никогда более не смей подходить ко мне, ибо вторая встреча окажется для тебя последними рискованными вздохами жизни.

Сидящий нервно потер лицо руками, выпрямился, глубоко вздохнул.

— Зачем ты обижаешь меня? Я надеялся на совсем иную встречу.

— Я не ждал тебя, человек.

— В тебе очень много от твоего отца. Он тоже был гордый. Но ты пойми, мальчик, такую простую истину: «Трудно понять человека, если не верить его словам».

— Верное слово поможет.

— Философствующий. А я просто чиновник средней руки, забитый горою дел и вечно спешащий их выполнить.

— Так почему же ты, верткий, желаешь, чтобы я стал таким же.

— Рус, племянник, ты принимаешь слова буквально, но мало понимать так, что каждый человек имеет право на удовольствия в жизни, возможность заниматься любимым делом и прочим, что преподносит цивилизация.

— Цивилизация, кроме угроз и насилия, еще ничего не принесла людям.

— Здесь ты не прав. Нельзя быть вечно первобытным: цель человеческая не поднимется тогда выше той пыли, по которой он ступает.

— Слова твои достойны понимания.

— И на том спасибо. Я уже ни на что не надеюсь. Хочу, чтобы ты только выслушал меня. Верно, цивилизация преподнесла коварный житейский урок людям: каждый за себя, один против всех. Это ее стойкий недостаток. Человек слаб. Потому больше думает о себе. Я тоже живу для себя и хочу, чтобы моя родня тоже жила в подобающем человеку достатке. Чтобы они ни в чем не нуждались, чтобы были довольны собой, своей жизнью, местом, которое занимают. Никак не предполагал я, что мы будем разговаривать на разных ячыках.

— Это не мешает тебе высказаться.

— Да, да… Но я, право, не знаю, с чего начать. Ты потомок русского офицерства. Надо прочувствовать каждой жилкой своей плоти момент, чтобы понять, кто были твои предки, что ты должен представлять в том кругу, каким было привилегированное российское офицерство. Только в Пруссии еще имелось подобное почитание ратного труда командного состава, да в старой императорской армии Японии. Ты, российский потомок, уподобился монаху. Я сомневаюсь, затронут ли мои слова каменистую почву твоей души.

— Трудно говоришь, человек. Не пугай меня многословием. Истина на поверхности. Не вороши землю там, где не собираешься сеять.

— Верно, все верно. Слышен в твоих мыслях голос мудрых наставников.

— Они не только в словах достойны.

— Да, да. Есть еще хорошие люди.

— Не пустословь, человек.

— Не приводи меня в отчаяние своей безразличиостью. Неужели не рад ты, что у тебя есть родной дядя? В нас один голос предков, мы с тобой одной крови. Мы патриции: белая кость, голубая кровь. В нас могучий зазывной голос древнего рода, потомками которого мы с тобой являемся.

— Ты скучен мне, незнакомец. Ловок в словах, но глаза твои не отражают жара твоей речи.

— Рус, не рви мое сердце, мы с тобой одной плоти, а ты такое несешь.

— Кровь от разной пищи становится разной.

— Ты не прав. Аристократ — он и в нищете аристократ. А плебей — невежда и на троне.

— Мельчишь: или в угоду себе, или по недомыслию. История одна, несмотря на то, что люди разное пишут. Знать зачастую валялась в ногах холопов. Чернь правила. Становилась родовой, и уже никто не помышлял и вспоминал, кто и что от плебеев. Вот он, человек, — разный и мелкий. Каждый себя выше мнит. Плоть слаба, а дух и того слабее. Вы такое же ничтожество, как и все наносное. Я покидаю тебя, незнакомец.

— Постой, Рус. Я столько лет искал тебя. Не силен я в спорах об абстрактном. Кто виноват, что судьба разлучила нас, что жизнь горько усмехнулась нашему роду. Я понимаю; не желаешь менять образ жизни, — твое дело. Но ты должен знать нескладную судьбу нашего рода последних трех колен. Должен знать, кто ты есть и от кого пошел в зтот сумрачный свет.

Рус, мальчик мой, нужно смотреть на людей глазами жизни. Не считай, что тебя поджидает только дубина или кастет. Жизнь скаредная, паршивая шутка, ставит препоны пострашнее оружия. К ней нужно присматриваться, прислушиваться, ловить фальшь и истину, чтобы не проползти «лопухом» мимо тех прелестей, которые она может подарить. Не будь простаком. Не держись потерянно за патриархальные идеалы. Повернулась фортуна: хватай ее, не отпускай. Она мимолетна и очень непрочна. Может прошелестеть золотой лентой сквозь пальцы и исчезнуть. Держи ее хваткой сатаны. Держи за горло. Держи, чтобы знали все и боялись.

— Это все плотские страхи. Они не призывают меня. В них погибель и стращание, в них пустая обреченность.

— Ну хорошо, пусть все это лишь оболочка. Но известно ли тебе, что мы с твоим отцом братья, что у нас одни отец и мать. Кто виноват, что жизнь разлучила? Мне сорок семь, я не имею семьи, и сейчас готов предоставить тебе все условия современного человека. Не будь отшельником, послушай, и ты прознаешь трагическую судьбу своих родителей. Излишняя гордость очень вредила нашему роду.

Безразличные глаза молодого человека пристально смотрели мимо сидящего. Казалось, он только из неведения терпел пришельца.

Плотный, с залысинами, средних дет, мужчина старался говорить и говорить. Иногда неловко при разговоре потирал руки, ерзал на казарменном табурете и хлопал по коленям с красноречивым видом: дескать, все, что сказано, свершилось. Он то внимательно смотрел на парня, то прятал взор в прищуренных веках, то косил в сторону. Не мешкая, продолжал дальше:

— Как тебе может быть известно, в далеком и истинно грешном году семнадцатом случился большой бунт в России. Дикие мужики в лаптях и с косами пошли войной против царя-батюшки, против правительства, против верхних людей, к коим причислялся и наш отец, кадровый офицер. Мать наша также из дворянского сословия. Отец, подобно тысячам своих сослуживцев, с оружием в руках долго отстаивал отечество, непререкаемые идеалы высокородных предков.

Но судьбе угодно было огвернуться от него. Вековые традиции, оплот порядочности, изначального, зашатались и рухнули, так, что на сегодняшний день ни один мудрец не отважится пророчить, вернется ли былое, угодное господу, бытие. В последние месяцы отец наш служил под началом верховного правителя — адмирала Колчака. Бездарный шпора, с апломбом праведного венценосца, оказался не в состоянии играть роль исторической личности, державного авторитета. Вышвырнули его старательно и грубо, как заношенный, дурно пахнущий сюртук. Служил потом отец атаману Семенову. Не потому, что в его крови бурлила ненависть к большевикам. До сего момента отец верой и правдой служил императору, отечеству и иже с ними. Но история меняла реалии. Жить нужно. Оказывается, как ни веруй, ни молись, а кусок хлеба на столе должен быть постоянным. Иначе нисходишь в житии своем до зверя дикого. Кров нужен. Тепло нужно. Все, кто не был профаном и идейным дураком, запасались золотом, валютой, драгоценностями: награбленными, наворованными. Мародерством не брезговали. Жизнь пригнула некогда гордые и спесивые головы до «высот» прокисающих грязных сапог на разлагающемся трупе, карманов с вонючими платками и засаленными банкнотами. Находясь при Семенове, отец наш, твой дед, понял житейскую основу. Сумел извлечь некоторую сумму золотом и мехами. С ними он исчез. Появился в Харбине. Туда же привез молодую супругу.

Я старший сын. Мой брат, твой отец, на три года моложе. Все было хорошо, пока банду Семенова крепко не потрепали. Оставшееся офицерье, еще не пропившее самогоном и бормотухой остатки здравомыслия, также начало разбредаться. Стань на хвост паршивой кошке — она не так мерзко взвоет, как те, которые узнают, что твой сослуживец живет в тепле и добре. Им, годами мыкавшимся по сырым лесам, гнилым болотам, прозябавшим под холодными дождями, обозленным на все и вся, как нож в сердце были известия подобного рода. Помойными тварями ползали по городу истерзанные остатки былой победоносной белогвардейщины. Вынюхивали. Их подцепили спецслужбы далеких стран. Сколотили контрреволюционную организацию. Предлагали отцу. Гордый человек был наш отец. Он ответил: «Пока была у меня вера в отечество, в благороднейшие принципы движения, я был в первых рядах. Если вновь кто-нибудь из венценосных отпрысков подымет святое знамя, я ни минуты не стону колебаться. Мое место там. Но находиться в одной шайке с жуликами и самозванными графами. Увольте!»

— Отец захлопнул дверь перед прыщавыми носами бандитов. Ему не простили. Во время конфликта на Восточно-Китайской железной дороге наемники из террористов, по указанию своих хозяев, жестоко расправились с отцом. Они терроризировали и мать. Но она стойко отвергла все их увещевания и угрозы. Это не могло не сказаться на ее здоровье. Во время японской оккупации наши коммерческие дела пошатнулись. Мать не смогла выдержать долгих нервных нагрузок и накануне второй мировой тихо скончалась. Мы были уже сравнительно взрослыми, хотя и не полностью самостоятельными людьми. Я был старшим. Хорошо помнил жуткие годы, когда от страха тряслись руки, если по ночам во дворах кто-то дико взвывал от боли и безысходности. Редкие выстрелы перемешивались с отчаянным хрипом, а безлунные ночи казались долгим могильным мраком. Я хорошо помнил это, потому скупился за каждый грош, экономил на всем, старался не ввязываться ни в какие авантюрные похождения. Я был стершим. На мне вся ответственность за будущее брата и младшей сестры. Твой отец жил за моей спиной не богато, но и не голодно. Его мысли о жизни были проще моих. Он мечтал, хранил романтику детства, барство. Нередко у него проявлялась надменная гордость, а с китайцами — спесь и более высокого порядка. К ней добавились остатки чванливости происхождением. Он был мой брат. Мне было нелегко нести двойное бремя существования, но я его любил. Там, где мне приходилось молчать, он сполна покрывал это своим презрением и доказывал всем, что его звездный час еще впереди. Мне от этого было легче. Но время шло, и я напомнил ему, что пора вбивать гвоздь в основу жизни, чтобы держаться на ее поверхности. Но не так-то это было легко. Что для меня было страдальческой экономней, для него было никчемной суетой. Семнадцать лет — не так много, если голова забита фальшивой романтикой и прогнившими мечтами о недосягаемом.

В те годы, очень тяжелые для нас, нам все же повезло. Мечта. Мираж, ощущаемый своею материальной наполненностью. В то время я знал русский, китайский, английский и неплохо японский. Слыл тихим и порядочным человеком. Японские власти предложили мне работать переводчиком. Позже — выполнять некоторые ответственные, а иногда и секретные поручения. Твой отец сошелся с девушкой также из офицерской семьи. При всей ее привлекательности, она почему-то всегда была светло грустна. Ее выразительный взгляд словно говорил о чем-то близком и выстраданном — глаза глядели с такой щемящей истомой и благородством, что, видя ее, нельзя было не любить ее. Я понял брата. Она своим характером во многом сдерживала его тяжелый нрав. Благословил их с отцовским напутствием. Жили они неплохо. Денег ее родителей, моего жалованья — очень хорошего для того времени хватало. Немного позже брат тоже получил небольшую должность при японцах. Здесь очень нехорошо проявился его болезненный эгоизм. Не упомню, сколько раз он бил прохожих и приятелей, если кто-то неосторожно задерживал на супруге внимание.

Через некоторое время я получил назначение в Канадзава. Большая квартира, хороший оклад. О чем еще можно было мечтать? Наши сбережения практически кончились. Жили на заработанные. Дороговизна росла, как обычно в военное время. Но я от радости плакал в уединении, что судьба так благосклонно отнеслась к нам. Не счесть было примеров, как гадко и низко жили белоэмигранты. До каких скотских положений докатились они. Это страшно: память прошлого и то, что видишь в настоящее время. Я представлял, как мы все переедем на острова метрополии и заживем более спокойной и обеспеченной жизнью. Там я, пользуясь положением, смог бы подыскать всем хорошую работу. Отец твой и мать согласились.

И вот, когда я считал, что все будет в порядке, возникло новое осложнение. Родители твоей матери болели. Решено было, что позже, когда я обживусь на новом месте, они переедут ко мне. Пришлось согласиться, хотя на сердце кошки скребли от тяжелых предчувствий.

Я уехал. Вскоре Япония капитулировала. Письма периодически приходили. Я был спокоен. На мои просьбы «приезжать» отвечали, что скоро соберутся и приедут.

Началась революция и гражданская война в Китае. И вот здесь все завертелось, закрутилось. Письма получал все реже. Рассказывали о страшной спекуляции и голоде в городе. Я выслал деньги. Ответа не получил. Второе письмо. Телеграмма. Срочная телеграмма — ни звука. Я взял отпуск. В это время я уже состоял в одном из отделений спецслужб Японии.

Приехал в Харбин. Нашел только престарелых родителей твоей матери. Они лежали в холодных постелях, желтых от долгого пользования, и стойко ожидали смерти. Руки старика тряслись, но худое лицо со страшными синими тенями вокруг глаз было устрашающе гордым и спокойным. Когда я вошел, мутный взгляд деда нашел меня, и с ужасающим заборным скрипом он прогнусавил:

— Если ты к нам, то подай сладкой воды и кусок лепешки.

Если б ты мог знать, Рус, как взвыло мое сердце от черных мыслей. Я стремглав бросился на улицу. Не считаясь с деньгами, купил мягкой еды и соков. Прибежал.

— Кто ты есть? — спросил сурово старик. Трясущимися руками он старательно разжимал губы старухе, вливая ей в затвердевший рот соки. Но она не подавала признаков жизни. Нескоро понял он, что она мертва. Я с кладбищенским оцепенением сидел на надломанном стуле и со страхом ждал его слов.

— Проклятие этой жизни! Проклятие всем, кто лишает стариков помощи, надежды!

Он хрипло, с захлебыванием рыдал. Его иссохше-желтое лицо было искажено дрожащим бессилием. Четверть часа изрыгал проклятия белому свету бывший полковник царской армии.

Меня самого начало мутить от этой жуткой картины. Ждал, пока кончится поток брани и старик обессилит. Наконец он упал на подушку. Руки пустыми плетями свесились на пол. Тяжело, прерывисто дышал. Я боялся, как бы он не отправился вслед за супругой раньше времени, и влил ему сок в сопротивляющийся рот. Старик успокоился.

— Кто ты есть? Зачем пришел? — мертвяще уставился он на меня, ощупывая невидящим глазом.

После моего ответа долго молчал.

— Да…Да, — медленно выводил он. Чувствовалось, что слова даются ему более чем с трудом. Я каждый раз подсовывал ему чашку с крепким чаем. Понемногу старик приходил в себя, речь его становилась более осмысленной.

— Да, единственное, что теплое и хорошее со стороны помню, так это о тебе. Мне всегда недоставало такого сына. Ты видишь нашу горькую долю. А ведь когда-то с Машей мы были безраздельно счастливы. Ох, какая жестокая, безликая будущность ожидает каждого живущего. Не дай господь милостивый еще paз появиться на свет. Не стоило мудрецам выдумывать ада. Мир сей и есть преисподняя сатанинская. Нет места во Вселенной страшнее и ужаснее этой гниющей, испускающей отвратительную вонь, несчастной планеты.

Старик говорил это, видимо, находясь под впечатлением собственных запахов, которые за длительное время накопились в непроветриваемой комнате, и тех запахов, которые он периодически испускал от обилия выпитых соков и чая. Я открыл двери, окна. Очень хотелось до конца узнать про брата, его супругу, тебе, Рус. Да, забыл сказать, что нарекли тебя твои родители Русланом.

Незнакомец сел удобней. Перестал жестикулировать. Глаза его повлажнели. Он отрешенно, словно сам вступил в лоно монашеской обители, тяжело продолжал:

— Старик снова горько заплакал и с трудом выговорил: «Надо похоронить Машу».

Я, успокаивая его, сказал, что сегодня же вечером все будет исполнено.

— Нет, нет, спаситель ты наш, лучше завтра. Последнюю ночь я побуду с ней.

(Тогда, после этих слов, я не придал им значения. Но на следующее утро он тоже был мертв).

Лицо старика посуровело, и уже тверже он заговорил:

— Никто никогда не поймет, как надо жить, пока не станет глубоким стариком. Только перед смертным одром открывается тебе истина и осознаешь цену всем тем нелепостям, ради которых метался и так страдал в жизни. — Глаза говорящего яснели. К нему возвратилось полное зрение. Он поглаживал мою руку и смотрел так, будто мне скоро предстояло отойти в мир иной. Стал зловеще и грозно спокойным, по-сатанинскому здравомыслящим.

— Ты, наверное, последний из родичей, кто останется в живых, да внук еще, если не съели его голодные монахи.

От этих слов меня передернуло так, что я закачался на стуле.

— Как съели! — закричал я, сильнее ухватившись за его руку.

Тот странно злодейски усмехнулся. Гримаса была неописуема и страшна. Meня начало лихорадить. Тени от сумрака улицы стали мне мерещиться жуткой живостью и передвигаться по комнате, вселяя в мое и без того болезненное воображение новые мысли страха и ужаса. А старик, словно прислужник адовой пытальни кривлялся и говорил слова страшнее предыдущих.

— Не знаю. На каждом повороте Рок может мертвенным ногтем передавить клапан — и тебя нет. Нет!!!

Дед зашелся в беззвучном смехе. Я видел, как он впадал в безумие. Мне становилось беспомощно одиноко, по-детски обреченно.

— Скажи, где племянник? — молитвенно возопил я. — Его еще можно найти?

Он поднял палец, покачал им. Я схватился за голову.

— Молодой человек, — ясный, издевательский голос отчеканивался в моем сознании каждым словом, — ты хороший человек. Ты принес умирающим воды. А ведь она не нужна им. Лучше бы ты не появлялся. С твоим явлением перед моими слабыми очами и болезненной памятью встало все прошлое: куски жизни ясными картинками вихрятся перед моим взором, пролетают поочередно и группами, будто я грозный судья им и их никчемной сути. Зачем это?! Зачем?! Кто я? Душа давно отделилась от бренных останков, я восседаю в центре Вселенной при всех регалиях власти, необъятный, могущественмый. Зачем? Как одиноко и больно. Агония предсмертной сути всегда безжалостно страшна и еще более убийственна, чем сама плотская смерть. Слабые не переживут. Но кто сказал, что смерть страшна и печальна? Червяк. Слизь. Посмотри на меня, разве видно, что я чураюсь ее? Нет. Русский никогда не боялся уединения плоти. Удивительный народ. Единственный. Как бесконечно жаль и тяжело мне, что я в свое время смел оставить его, предать. Это мне сполна теперь воздается. Вот где бы я умирал, не сожалея о прошлом, о себе! С достоинством и спокойствием настоящего гражданина… А сейчас? Сейчас я дохну, как бездомная собака, но хочу, хочу прикоснуться, хочу умереть на родной…

Старик не выдержал. Горькие слезы неизбывного ручьем хлынули из его усталых глаз. Непонятно было, откуда из такой исхудавшей почерневшей плоти исходило столько влаги. Мои глаза тоже омылись слезами. Краем грязной простыни дед неаккуратно протер лицо, высморкался, но продолжал тем же ровным устрашающим голосом:

— Нельзя отрываться от корней, испокон веков питающихся с одной землицы. Мы оторвались. Мы — племя гордых и до одури спесивых отпрысков, в ком показного более, чем разумного. Мы — храбрая, отчаянная и до иронии чудная нация. Мы умеем швырять деньги, не ценим годы, здоровье, жизнь: свою и чужую. Мы, которые ни во что не ставим день сегодняшний и тем более день завтрашний, только пред темными вратами в мир загробный, пред стопами господними начинаем каяться, прозревать, думать о житии, о сущем в этом мире. Как все запоздало и обреченно, будто поезд прошел по твоим костим и исчезает за горизонтом. Не к кому обратиться, некому пожаловаться. Мил человек, — старик снова взял меня за руку. — Maшa так хотела помереть на родной земле. Моя просьба к тебе — ее просьба: мы помрем — сделай все возможное, упроси власти, похорони ее в любом месте, только где-нибудь на берегу Западной Двины, где позволят. Не должны они противиться просьбе покойных соотечественников. Невыносимо душа ноет, когда подумаешь, что мои русские мощи лежать вечно будут в басурманской земле. Не способен русский умирать на чужбине. Это муки невыносимые для души. Приемлет русский только землю предков, только небо родной земли, только звезды родного небо.

Старик снова замолчал. Глаза его тускло уставились на меня. Потом перевел взгляд на потолок. Землистое, глубоко морщинистое лицо… Провалившиеся в беззубую челюсть губы и щеки… Крючковатый худющий нос подергивался от харкающего порывистого дыхания. Только глаза по-жизненному теплились, скользили по потолку слезящим взглядом.

— Русский. Сколько бед он приносит самому себе. Нетерпелива душа его. Вечный странник в темном лабиринте собственной души. Чернопроходец отчаяния и опустошения. Утопист в своих мечтаниях. Только неудобство и горе терпит от ненадобных размышлений. Так ему и надо. Не учится у цивилизованных, более благоразумных наций. Живет одним днем, одним мгновением. Допивается до посрамления, как в последний раз, и так каждый раз. Если гуляет, то словно перед скорой казнью. Если ненавидит, то всеми фибрами души. Если вышел на бой, то нет цены его ратным деяниям. Хотя не принял я большевиков и их кощунственное забвение старых устоев, все же безмерно горд, что они сумели пересилить мощь фашистской Германии. Доказали, что есть только одна нация, умеющая жертвовать собой во имя высшего. И в этом я близок с большевиками. У меня два Георгия, одиннадцать ран. Я из болота вылез. По дну прошел. Два плена выдержал. Бежал. Иноземец боялся меня безоружного: ведал — русский я. Ни саблей, ни штыком не взять было. Снаряды, и те пустыми болванками лопались рядом: знали, не та кость. Николай (это меня так зовут), — старик снова вцепился костяными пальцами в мою руку, — при первой возможности беги в Рассею: великая гордость и счастье быть русским, жить на земле русской, — он закашлялся, попросил воды. — Смотри на меня: с этой стороны койки ты сидишь, а вот — он показал кривым пальцем у изголовья, — вечная ночница с косой сидит, ухмыляется в свою костлявую рожу, лезвие о тощую кость пробует. На! Выкуси! Видала! — старик сунул высушенную руку к стене. — Не того берешь, поганая! Я пойду и тебя за собой потащу. На колья брошу. Еще поглядим, кто сдюжит. Мне бы только воды. — Он протянул руку, я сунул кружку. — Мне только воды, — сок тек грязными ручьями по стариковскому подбородку, капал на дряблую грудь. — Я как в былые годы, дам еще жару любому черту. Сам сатана трижды подумает, стоит ли тягаться со мной.

Я молча слушал его бред, где искринки осветленных истин явно перемешивались с высказываниями сумасшедшего. Уже истина, что одна из пыток дьявола — полное лишение разума. Но мне было по-сыновьему жаль старика. Я знал его и много о нем ранее слыхивал. То был офицер именно отчаянной и, к сожалению, несоразмерной храбрости. Даже командуя дивизией, он ходил в атаку вместо с рядовыми. Ходил в свое удовольствие. Ни во что не ставил ни жизнь, ни деньги, ни карьеру. В нем опрометчиво уживалось все: и храбрость, и бесшабашность сорвиголовы, жестокость, милосердие, житие на широкую ногу без оглядки. Награждал солдат он щедро. С ним в атаку ходили в полный рост; в первую мировую, и в гражданскую. И вот он угасал. Угасал медленно, тяжело, сопротивляясь. Но и здесь не изменил себе — издевался над судьбой, иронизировал, показывал грязные кукиш.

— Из всего, что мне жаль в жизни, жаль моей неповторимой Маши. Редкой красоты, и еще более редкой преданности, сдержанности. Прощала мои выходки, нелепости. Другая бы давно монатки свернула и к родителям, — снова потекли обильные слезы из глаз старика. — Похорони нас вместе. Сколько бы это ни стоило. Успокой души наши. Еще вчерась клялся я своей любовью, что наши тела будут лежать на земле русской. Как она цвела. Как ей было легче. Ты напоил меня. Ее не успел. Выполни волю ушедшей в вечное безмолвие, не тягостное — чем-то даже величественное. Не знаю, поймешь ли ты меня, но я рад, что ты появился и что моя клятва, ее клятва, передана в руки родственника. Я никогда не обманывал. Не обмани и ты.

Дед приподнялся на постели и долго пристально смотрел на меня.

— Верю тебе. Хочу верить. Так мало осталось в моих руках силы и прав — только просьбы. У меня была хорошая дочь, хотел я иметь такого же сына.

— Почему была? — не выдержал я. Старик снова откинулся.

— Нить судьбы стелется клубком по жизни и не всегда, не везде видна ее даль. А вот эта, костлявая, — он показал корявым ногтем за спину, — меньше боялась дочери. Нить слаба, тонка. Ко мне она и сейчас не осмеливается подступиться. Ы-ы-ы, — злобно застонал дед и немощно стукнул по кровати. Глаза его воспалились, нервно задрожали губы. — Мы голодали. Голодали много дней. Чай — и тот не каждый день появлялся на нашем столе. От нервных переживаний у Марии отказали ноги. Я сам болел, но каждый день дежурил у ее постели. Мы были вместе: дети и внук. Мы стойко переносили нищету. Верили, ты поможешь. Перевод пришел вовремя. Получили деньги. Даже день отъезда высчитали. Зять с дочкой и внуком пошли на базар. Темнело. Маша начала трясти мою руку и спрашивать, где дети. Я сам со страхом чувствовал, что случилось что-то непоправимое, беспредельно тяжелое для нас. Я держал руку Маши и не знал, что сказать, как успокоить. Наверное, мои глаза были так выразительны, что Маша замолчала и погрузилась в оцепенение. Наступила ночь. Долгая, ужасная от предчувствий и переживаний. Я собрался пойти на розыски, но Маша ухватилась за руку и не пускала: «Один ты у меня остался», — горько плакала она, и я понял, что мне уже не стоит выходить из дома. То, чего мы особенно боялись, свершилось и присутствия нашего не требует. Всю ночь просидел я, не смыкая глаз. Маша бредила, постоянно звала детей. Я бессильно наблюдал, как она с каждой минутой слабела.

Утром прибежала соседке. Тоже старуха. Глаза ее были расширены, а речь невнятна. Смотрела на нас, как на живых покойников. Страшно картавя, поведала, что у входа на базар напали на детей грабители. Сейчас трудно судить: или покупок много сделали, или еще что. Зятек был заносчив. Долго молотился с шайкой, пока не получил удар по голове. Попало и дочке. Появились монахи: разбросали грабителей. Зять был мертв. Дочка при смерти, но ее уже ничто не могло спасти. Монахи забрали внука. У них принято забирать детей-сирот. Старуха сказала, что у внука есть еще дед с бабкой, но они дали юани, которые имелись при родителях, продукты. Ушли. Куда? Никто не знает. На эти средства мы жили некоторое время. Ходил на кладбище. Плакал над могилкой. От переживаний свело и меня. Соседка помогала нам. Я не верю, что это были грабители. Остатки белоэмигрантщины мстили, мстили за то, что я отказался участвовать в гнусных деяниях с ними, мстили за то, что я запретил им соваться к нам, завлекать зятя. Иначе дочь, во всяком случае, не должна была пасть от рук обыкновенных грабителей. На пятый день пропала соседка. Наверное, она тоже освободилась от земной тяжести. Вот Маша преставилась. Зачем я здесь? Не гоже супругу в дальний путь одну отпускать. Я на одиннадцать лет старше ее. Мне семьдесят один. А ведь мой дед прожил сто шесть лет. И как прожил: не болел. Вот и думай, стоит ли тех переживаний жизнь, чтобы укорачивать свой и без того метеорный век. Запомни, продолжение вашего и нашего рода во внуке. Найди его, сохрани.

— Где его можно найти? — с исступлением и дрожью спросил я.

— У монахов. Ступай, Николай, похорони нас на русской земле в одной могиле. Креста не ставь. Не верим мы с Машей ни в кого. Бог бы не допустил человека до таких страданий. Сохрани тебя и помилуй. Найдешь внука, передай ему доброе слово от меня и от бабушки, от ненаглядной матери его и отца. Не забудь, держи как клятву, исполни последнюю волю стариков — в Витебской губернии на берегу Двины, — тут дед снова тяжело застонал, затрясся. — Почему мне так больно, так неймется? Почему сердце жжет лавой горящей, когда подумаю, что кости мои, мощи моих детей не там покоиться будут?! Родная предалекая землица…

Старик плакал и, захлебываясь, говорил:

— Кто уймет жжение? С кого спросить? Кто сделал нас такими непутевыми, бездарными? Только мы, недоумки, могли соваться в такую даль непроглядную, в чужбину заморскую, надеясь на что-то призрачное, высшее. Туда, где ты никому не нужен, где последний дворник выметет тебя при удобном случае. Зачем? Ради чего? И кого? Кто мне ответит? Столько лет — и нет ответа. Столько лет — и только боль, только мучение, только режущая, скребущая ностальгия. Невостребованная злость. А Маша? Сколько ей пришлось пережить из-за меня, непутевого. Чего недоставало? Откуда та, спесь недопустимости, неприятия, которая загнала нас сюда, в чужое место. Где не пахнет Русью. С кого спросить? Иссыхают наши корни, отпадают листья. Исходит проклятием род наш. Как бы я сейчас собственноручно застрелил, как собак нерезаных, и Колчака, и Деникина, и Врангеля, и прочую сволочь, которая на моей совести играла Отечеством. Теперь мы чужестранцы, изгои. Басурмане. Призраки с разбитыми сердцами. Миражи былой роскоши, чванства. Вот он, Рок: всевидящий, мстящий. А там, за горами, за долами, там земля предков. Непреклонная, гордая, спокойная в своем могуществе. Я весь в нее. Но я такой глупый: из двух слов слово истины не воспринял. Молебен церковный заполнил мой разум, а спесь высокородная погнала на поле брани против своего народа. За какими дверьми прячется истина и следит, как люди по недоразумению своему портят жизнь свою, не сознавая более высоких истин. А та земля… Земля, как маяк чего-то высшего, праведного. Ты вот послушай. Наверное, не знаешь, не слыхивал, ведь есть что-то в тех заповедных местах такое: неотделимое, искреннее, присутствующее внутренней, безграничной возвышенной сутью; тот момент осознанного сознания, который не переступишь. Исконн русское. Издревле славянское. Только время ведает всю тяжесть перенесенного, пережитого. Только время единый свидетель того, для многих покойного, сорок первого года. Сколько полегло их на берегах Двины, Днепра. Не уходили за реку, не отступали. В воде, в рукопашной доживали свой отмеренный срок. Истинно по-русски: стоя, в рост, в грудь. Здесь вовсю сходились голые силы двух сторон, без подкреплений. Мозоли рук, ярость спешившихся, хватка обреченных. Тем, за рекой, новые полки, дивизии, армии, там собиралась сила для победы. А здесь — кровавые пальцы рвали броню, мяли, жгли, топтали. Пальцы судорогой сводило на глотке врага, коченели на спусковых курках, застывали в последней вспышке искры жизни. Это Русь. Это русский человек. Кто стоял перед немцем, тот шел на него: со штыком, с камнем, руками.

То был сорок первый. Второго такого история не знает. Какое величие в каждом. Высь в любви, и боли за Отечество: только ты, и только сейчас. Не это ли одна из тех точек отсчета, ради которых стоит жить.

Какой стране я изменил! Какому народу! Ведь я сам такой. Кто меня за кордон выставил? Кто засмердячил мою душу? Сосчитать трудно, сколько раз схватывало мое сердце от скупых, но взрывных газетных строк, сообщений Совинформбюро. А ведь за каждым словом необъятная, неизмеренная степень существа русского человека. Слово на вершине представимого и непредставимого.

С немцем дрались… Сорок четвертый… Доже они не уходили с тех земель, не отступали, не сдавались в Витебской губернии. Понимали: дальше и для них кончается возможность выстоять.

Старик дрожащими руками вытянул из-под подушки неровные желтые вырезки. Глаза полные слез. Но он не смотрел на текст. До точки помнил все, что там было сказано.

— Послушай, какой набат звучит в словах, какая уверенность. Гордость за содеянное, какая история! Я ведь собирал их, вырезал из газет и журналов, ловил каждое слово Москвы. Это не отсебятина — слова генералитета, правительственных лиц. Вот сводка информационного бюро — «..Югo-западнее г. Витебска наши войска завершили ликвидацию окруженной группировки в составе 4-й, 197-й, 206-й и 246-й пехотных дивизий и 6-й авиаполевой дивизии. Ввиду отчаянного сопротивления большая часть окруженных войск была перебита…» — какой отголосок тех битв в словах, а?! И еще вот из газетного репортажа Ильи Эренбурга: "Можно бить врага, гнать врага, но битый и отступающий, он еще способен собраться с силами и дать отпор. В Белоруссии произошло нечто другое; враг был уничтожен. Гитлеровцы, оккупировавшие Витебск, Оршу, Могилев, не ушли на запад — они остались в земле…» — как сказано! Как воевали! Истинно, ратники поля Куликова. Сокровенность в сущем.

Слезы крупно лились из высохших от времени и переживаний глаз бывшего офицера. Он не скрывал их.

— Это моя земля. Земля, на которой я родился. Как хотел бы я быть солдатом на той земле. Рядовым, но с ней. Не хуже бы тех простых людей воевал, нe хуже. Там я счастливо и помер бы за святое дело. И сердце не жгло бы мучительно, и мысли успокоенно мирились бы с бытием. Честь русскую не посрамил бы я. А так кто я? Тот же предатель. Чем я лучше их? Чем они хуже меня? Петр Великий не простил бы такой слабости. Суворов под суд без разговоров отдал бы. Никчемные мы в мелкоте своей. Паразиты. Xopoнить нас и то негде и некому. Без прошлого, без будущего. Настоящее хуже каторги клейменой. Как рвалось мое сердце туда, где клали головы на алтврь отечества истинные сыны, как цену, как дар, как жертвенный взнос. Здесь, в комнате у меня, все русские газеты того времени. На каждом листке мои слезы. Слезы радости за своих, слезы собственной беспомощности, обреченности, бессилия. Вот она, судьбинушка. Только слезы опустошения в следе твоем. Теперь, девятого мая, весь народ русский торжествует, а я плачу. Целый день плачу. Тоскливо мне, одиноко, горько. Народ ликует, а я заживо погребаюсь. Народ поет, а я завываю. Ой, Николай, ступай, не береди сердце мое каленой памятью. И так я пустой, словно призрак прошлого. Только совесть жива, да память вечная…

Ушел я сам в слезах и в расстройстве.

На следующий день похоронили их, рядом с дочерью и зятем. Заказал одну плиту на две могилы. На ней попросил выбить:

«Здесь русские: сердцем и кровью.»

Будешь в Харбине, сходи: там твои прелки, давшие тебе жизнь и возможность жить. Исполнить волю стариков я не смог. Не те времена. Да и кого растревожат чьи-то воспоминания. И я чиновник отнюдь не гражданских служб. Но надо, надо когда-нибудь перевезти прах их на землю русскую. У меня с годами тоже нехорошо на душе становится от того, что не смог выполнить наказ деда. Теперь нас осталось двое, но, вижу, и ты не на той стезе, которая способствует исполнению гражданских желаний. Что будет с нами? Мы с тобой не принадлежим ни одному берегу. Меня начинают терзать думы деда. Тяжело становится жить: не в себе и не по себе. Странники мы одинокие. Некому скрасить нашу жизнь. Одиночество — самая удушающая боль. Все это у нас впереди.

Вот все, что я хотел сказать, когда увещевал тебя понять жизнь, держаться родной крови и того лучшего, что можно взять у жизни. Вдвоем мы сила. Восстановим очаг предков, наше гордое имя. Дай бог, со временем, может, разрешат вернуться в Россию. Там мы будем не бесполезны, выполнив последнюю волю своих родителей. Ведь и твой дед также тосковал по России, и бабка.

Но, вижу, ты не тот, и не те мысли властвуют тобой. Но тогда, в сорок девятом, искал тебя долго по монастырям северного Китая. Никаких следов. Никто и слыхом не слыхивал о русском мальчике. На юге продолжались военные действия, и я не представлял, что те монахи могли быть из южных районов. Слишком велики расстояния для пешего движения. Но вот недавно прослышал я, что американцы серьезно заняты вербовкой в монастырях. Насторожился. Слово «храм» для меня всегда ассоциировалось с тобой. Стал ловить все новости, шедшие из Китая. И вот я здесь, смотрю на тебя. На челе твоем все сходства предков. Гордость деда, отцовская дикость, материнские глаза. Как много схожей печальности в них. Сейчас ты взрослый. Выбор дальнейшего в твоих руках. Несчастия нашего рода должны прекратиться.

…Гость замолчал, нервное заламывание кистей, осторожный взгляд выдавали его теплившуюся надежду. Он печально ронял слезу своих долгах воспоминаний…

— Грустна твоя история, человек. Много тяжелых слов в ней. Им можно верить. Но меня не прельщает иной путь, жизнь в освященных домах. Иной Рок предначертан мне в стенах родной обители. Я там, где истины более глубоки, где правду не скрывают про запас. Сейчас я выполняю то, что наказали мне духовные отцы. Теперешняя жизнь временна, и я вернусь в лоно храма, где великое есть великое, а мелкое и никчемное не выставляется разменной монетой. Но я буду помнить сказ твой. Если отцы мои подтвердят сказанное тобой, то со своей стороны я постараюсь исполнить волю стариков. А род продолжать придется тебе. Ты мирянин — я монах. Ты еще молод, чтобы ставить вопрос о продолжении рода.

— Рус, Рус, — гость беззвучно кривился в слезах, — неужели мысли о сущем более важны для тебя, чем дела сущие?

— Нет, конечно, и дед прав, что жизнь не поймешь, пока не станешь глубоким стариком, — при этих словах тень надежды снова проскользнула по лицу гостя, — но и ее не познаешь, если не пройдешь пешком по годам. У вас такое не получится. Вы более заняты собой, личным бытием. Оно затмевает тягу к откровенному, великому. Я благодарен тебе за новое, что ты рассказал мне.

— Неужели ты все же не желаешь поехать со мной? Зачем тебе солдатские ботинки, муштра? У меня ты, по желанию, сможешь закончить любое учебное заведение. Станешь юристом, дипломатом, кем хочешь. Я имею сейчас немалые возможности.

— Если у тебя немалые возможности, постарайся исполнить волю отцов. Свое решение я тебе сказал.

— Рус, племянник, помни: дядя всегда желает тебе только добра. Хватит горя нашему роду. Почему какие-то Рокфеллеры, Ротшильды, Морганы живут припеваючи и мыслят только о владении миром, а мы должны лакейски гнуться.

— Я не знаю этих людей. Не думаю, что их жизнь более наполнена, чем моя. Меня к ним не тянет. Власть не дает полного удовлетворения духовного порядка.

— Какая разница в замене плотского духовным? Еще не известно, что выше.

— Плотское прозябание не даст возможности для изыскания высоких истин.

— Это не мое кредо. Не могу с тобой на эту тему спорить. Вижу, ты со своими устоявшимися понятиями. Но помни: если понадобится кров, деньги, мое личное участие, — знай, я всегда буду готов помочь тебе. Вот мой адрес. Я всегда буду ждать тебя. Пиши хоть раз в полгода. Мне так не хватает теплоты и семейного счастья. Я одинок. Слова деда каждый раз жестоко напоминают мне об этом. Зачем жить, если впереди гебя поджидает такая невыносимая пытка, как одинокая неосветленная старость. Помни, родственные чувства у меня стоят выше остальных. Мы в мире одни. У тебя надежные покровители. Я спокоен за тебя. И все же мне больно, что ты отказываешься от деятельной жизни.

— Одно могу сказать: если твои слова правдивы, я буду в Харбине. Русские люди — великодушные люди. Они не должны препятствовать исполнению последней воли усопших. На то они и русские.

— Значит ты мне веришь. Это меня утешает. Пиши мне…

Часть четвертая

ИЗГОЙ

Oн такой, как все большие птицы

Летит одиноко в высоте:

Где только синь,

Где только гордость,

Где только боль

От одиночества в душе.

Сергей Разбоев

Глава первая

БРЕДОВЫЙ СТАРИК

Ван полулежал в келье на циновке, подперев голову рукой. Глаза были прикрыты. Жесткое лицо то застывало в отрешенной меланхолии, то резко высвечивалось игрой мысли. Тогда его натянутая улыбка приятно украшала лицо, и он, словно что придумал, удовлетворенно цокал языком или пощелкивал пальцами. Наверное, ему в его личностных озарениях немало помогал мангуст, с которым он довольно рискованно забавлялся.

Дикий зверь, еще недавно отловленный в горах, стыло скалился на медленно приближающуюся руку монаха: начинал злобно шипеть, затравленно готовясь к надвигающейся опасности. Мангуст не был привязан. Но комната была так узка, что человек, лежа не полу, полностью загораживал проход.

Зверьку оставалось только выжидать удобного случая, чтобы вырваться на волю, да отбивать непозволительно близкое приближение противника. То, что перед ним враг опытный и коварный, сильнее его, зверек понял по безразличным глазам и движениям. Но почему тот не убивает его, а только раздражает — этого понять своей сутью не мог. Приходилось выжидать, действовать наверняка.

Равнодушие противника к предупреждающему шипению, осколиванию, затравленному повизгиванию, и пугало, и путало мангуста, все более разъяряло от начальной безысходности положения.

Но, когда хищник резко рванулся к приближающейся руке, там почему-то оказалось пусто. Мангуст удивленно повертел мордочкой по сторонам. Вражья рука находилась сбоку от него, совсем рядом, на том же опасном расстоянии. Уже по-своему, коварно, без шипения, острые зубки зверя молниеносно метнулись к объекту раздражения. Но снова глазки удивленно забегали вокруг, а пасть досадно щелкнула. Руки не было. Пришлось поднять нос, чтобы снова увидеть ее, но уже над головой. Прищурился. Охота начала забавлять. Подозрительно покосился на лежащего: «Не голоден, но что ему надо». В жизни редко приходилось по нескольку раз поражать одну и ту же цель. Это злило. Опасность того, что перед ним враг опасный и сильный, отходила в cторону. Мангуст прикладывал все силы и сноровку, чтобы поразить раздражающую цель. Прыжки, рывки, стремительное лязгание челюсти — все движения находили пустоту. Но чутье подсказывало, что рука все равно где-то рядом. Он уже инертно крутил головой, чтобы броситься, но в один из моментов поблизости ничего не оказалось. Зверек ошарашенно завертелся, посмотрел на человека, которого, признаться, уже и забыл: «Почему тот не продолжает игру?» Но, вспомнив про свою неволю и все то, что злило его, с визгом бросился на лицо этого лежащего в полном спокойствии безбоязненности большого врага. Неожиданный, хлесткий удар откинул мантуста в угол. Тот заскулил жалобно, поджал хвост, прижался к стене, держа наготове оскаленную пасть.

Но человек сейчас не думал о нем. Если бы животное хотя бы внимательно присмотрелось к нему, то может быть, сумело бы бесшумно прокрасться и проскочить мимо лежащего. Но оно этого не знало и прижалось к углу, ожидая нападения. Противник был сильнее и, что самое важное, быстрее.

Ван сел. Его меланхоличное лицо ничего не выражало. В глазу, по-прежнему остром и бесстрастном, сквозило упорное предубеждение чего-то длительно выстраданного, не до конца понятного. В углу лежали небольшой стопкой книги, старые, пожелтевшие. Рядом новые. Иногда поглядывал на них — вроде недоволен то ли их качеством, то ли количеством.

Неожиданно отогнулась тяжелая штора, закрывавшая вход в келью. В образовавшуюся щель просунулась голова послушника.

— Вана, — торопливо, скороговоркой затараторил он, — почтенный Дэ просят вас к себе.

Монах никак не отреагировал на слова послушника. Продолжал сидеть недвижно, пока не сказал:

— Сколько раз я буду просить твою неуемную голову, чтобы она не голосила так быстро и невнятно. Почитаешь ли ты того, с кем разговариваешь?

Отрок смущенно молчал.

— Хорошо, я тебя понимаю. А другому как? Сколько тебе придется повторяться для других.

Поучительный голос Вана не был сварливым или неуважительно повышенным. Говорил он как бы немного устало, с неохотцей, давая понять парнишке, что тот сам не задумывается над тем, что от него требуется и чего ждут.

Послушник поклонился. Ван бросил доброжелательный взгляд на мальчишку.

— Из тебя, Сунь, выйдет человек смышленый. Не каждый имеет такую голову, как у тебя. Иди, брат, занимайся. Скоро буду у настоятеля.

Солнце коснулось вершин гор, когда Ван тенью стражника появился у настоятеля. Дэ протянул маленький свиток с непривычными волосяными нитками по краям. Ван неторопливо просмотрел.

Так сидели они, отстраненно глядя на горный ландшафт.

— Скоро должен появиться Мин, — нарушил молчание настоятель.

Ван встряхнулся.

— Ничего страшного еще не произошло. Я предвидел это.

Дэ внимательно уставился в одну точку.

— Значит, он знает, каким путем идти?

— В самых oбщих чертах.

— Ты, Ван, всегда рассчитываешь самые тяжелые ходы потенциального неприятеля. Я допускал возможность трений и конфликтов, но не в такой острой форме.

— Противник — противкик всегда, — голос звучал твердо, с металлическими искрами при повышении тона. — Всегда нужно быть максимально готовым к неприятностям. Враг не щадит тебя. Почему ты должен быть снисходительным к нему и не иметь в запасе вариантов, не исключающих его превентивных действий. Янки никогда не предупреждоют. Они все время в атаке. Мы и сейчас в неведении их истинных планов в отношении тибетских устремлений.

— Путано пока еще. Надо ждать Мина.

— А что большего он может сказать?

— В тебе быстро пробуждается мститель. Сведений мало.

— Соберем. Мне только знать обстановку последних двух-трех дней.

В притолоке тихим стуком опустилась короткая палочка, известившая о прибытии путника.

Расплывчатая фигура Мина жуткой тенью дервиша появилась неожиданно, поклонилась, скользнула на пол. Приняла унылую позу сидящего скитальца, тускло освещенного светом вечернего неба. Усталое бледное лицо неотрывно смотрело перед собой.

Дэ не торопил. Чемпион по усталости курьера высчитал путь, который мог пройти тот, время, ценность сведений. Прошло пять минут. Настоятель кивком головы дал понять, что его готовы выслушать. Но Мин молчал.

— Тебя не было два месяца. Связной согласно наклонился вперед.

— Тяжелые вести в твоей котомке? Снова короткий кивок.

Ван щелкнул пальцами:

— Не тяни, Мин, говори. Может, время сейчас для меня — важнейший фактор.

Мин согласно наклонился, открыл глаза.

— Спецотделы в ожидании. Группа офицеров послана на север.

— Нам до них какое дело! Суть ведай. Смотреть потом будем, опасно ли сапоги потянулись к Великой стене.

Дэ показал Мину продолжать разговор.

— Точно никто ничего не знает. По слухам известно — агент Сигма Эс исчез с территории базы в Корее. Через три месяца следы его обнаружены в Москве. На знаки резидента и его людей не реагировал. Предполагали, метнулся к Советам, но ничего компрометирующего не нашли.

Вены вздулись на руках Чемпиона. Поламывание костей заставило Мина поторопиться с рассказом, и он, бросив на Вана успокаивающий взгляд, энергичней продолжил:

— Потом пошло самое непонятное. Путал след, скрывался. Дошел до Витебска, Полоцка, там затерялся. Предпринимались попытки уничтожить его, но где люди Чана, где сотрудники Москвы сумели нейтрализовать американцев. Наверное, только тогда до него дошло, что не отвяжутся. Недели две находился вне поля видимости, несмотря на то, что и наша, и американская агентура на ногах.

На днях пришло известие, что в западном районе провинции Хэйлунцзян, где-то на стыке Монголии, России и Китая какой-то неизвестный шумно пересек границу.

Конкретные лица утверждают, что это мог быть только русский. Потому и направлены туда сотрудники с целью войти в контакт. Но неизвестный исчез. Начались розыски. На теперешний час прошло двое суток.

Суровый, не знающий сердца, Чемпион, Большой Чемпион Ван, открыто гневался. Такое с ним случалось крайне редко. Вулканом бурлила в нем ярость, надуманная, накипевшая ко всем тем, кто разными ухищрениями, давлениями вынудил старейшин согласиться с доводами, не имеющими ничего общего с целями монастырей. Тех, кто деньгами и золотом засыпает кровь и зло своих черных замыслов.

Мин кончил говорить. Ван негодующе подытожил:

— Дэ, все мы оказались непредусмотрительными. Лучше бы отрока отправили к границам Индии. Туда ни одна зануда не дойдет, а дойдет — не выйдет.

Лицо настоятеля тоже потеряло всякую доброжелательность.

— Тогда мы еще не были готовы убедительно разговаривать с влиятельными силами внешнего мира.

— Hам и не надо с ними разговаривать.

— Этого не избежать. Но наши действия теперь будут более существенными. А янки поплатятся за неуважение к договорам и нашей добродетели.

— Мягко говоришь, Дэ, во мне все противится спокойствию и выжиданию, взывает к жесточайшему мщению. Я ухожу не север. А по пути, — глаз Чемпиона хищно сузился, — каждый янки, увидевший меня, не увидит больше родных. Они теперь для меня вне закона. У меня не будет болеть совесть за их вымышленные жизни. Пусть убираются из Срединной. На своей земле пусть ищут спасения от меня. Дэ, слушая речь Вана, помрачнел.

— Ван, ты всегда убеждал, что злоба — опасный советчик. Успокойся. Совет патриархов решит, каким путем добиваться справедливости.

В дверях появился Пат, но Вана было уже не остановить.

— Дэ, я сам патриарх. Ты, наверное, запамятовал, что мне скоро восемьдесят пять. Я имею тот возраст, который дает мне право собственного решения относительно себя самого. Я по горло сыт слухами, как янки там и здесь кого-то обижают, притесняют, сгоняют с земли, убивают. Что за нация, что ей все дозволено? Почему мы, рассуждая на малозначительные темы, умны, ревнительны, где-то даже гениальны. Но вот пришел момент, требующий тебя, — и мы начинаем перебирать несущественное, искать ненужное, но осмысленное. И это там, где надо действовать решительно, быстро. На кого мы похожи? На тех же янки. На шепелявящих старцев, замызганных вечной боязнью ошибиться, не осрамить уверованнную мудрость свою. Не ты ли, Пат, сколько помню тебя, извечно утверждаешь: наша жизнь, наша суть в защите истины, поддержке правды, не дать силам гнусности торжествовать над порядочностью. Зачем сейчас успокоенное качание? К чему тогда мы? Я? К чему жить мне за двести, если вокруг царство только презренных сил? К чему глагол об истине, если он не подтверждается?

— Остановись, Ван. Всему свое время. Куда ты гонишь своих волов?

— Нет, Ван не будет больше предательски разумным. От этой терпеливости подпадают под удар достойные жизни люди. Я не могу никак: ни спокойно, ни бешено, — переживать гибель своих братьев. Моя душа уже устала от всяких ожиданий. Для чего я должен беречь себя? Чтобы нетленным в ящик сложили? Для чего тогда мне дано редкое понятие «мышление боя». Для того, чтобы я со своим богатством скромно отошел в мир иной? Это недостойно ни меня, ни клятв, ни памяти и заветов предков нашего великого братства. Не достоин я буду тогда ни их помыслов, ни памяти тех, кто будет после меня. Я получу только презрение.

Маленький Вьетнам, а как борется за себя, за всех нас! А мы, Великая Срединная, древнейшая земля Хань, мартышкам уподобились! Если кто-то в верхах мыслит по-обезьяньи, то это не значит, что и народ так мыслит. Пусть они меняют достоинство на подобострастие, но не мы, не я.

Ван вскочил. Прерывистая хрипловатая речь с треском и шумом разлеталась по кельям старого монастыря. В комнатах монахи, сидя на полу, с открытой гордостью прислушивались к словам Непобедимого.

Ван резко прошелся по комнате, весомо указывая кулаком.

— Слезно мне от деланного бессилия. Прочь сомнения. Я себя еще не списываю в разряд отдыхающих. Дни мои продолжаются. Лучше я в потасовке буду раздавлен, лучше сдохну на пути к Руси, но никто не заставит меня сидеть здесь, ждать решения посторонней судьбы. Я сам буду метать стрелы бытия, как делал до этого. Мой аккорд еще впереди. Ничто так не печалит, как низкое житье, бестрепетные думы. Сколько людей гордых, мудрых, красивых погибало молодыми за правое дело. А я, Ван, Чемпион чемпионов, должен, яко червь, как гниль земная, тлеть, не испытывая настоящего чувства великой правоты и защищенной сути. «Белый лотос» — чистота жизни и помыслов. Праведнейшее братство из всех, что знала история. Высокое понимание равенства, чувства долга. Многие века так велось. Я не отойду от тех призывов первородных отцов. Янки разбудили во мне карателя, и теперь уже ничто не остановит меня. Через минуту Ван отправится на север. Время не терпит. Кто знает, может, вот в эту секунду воспитаннику необходима помощь. Где мы? Он один. А врагов столько, сколько долларов на этой ненасытной до крови, кощунственной земле. Вы решайте. Я должен идти. Не медлите. Следом ваша стопа должна выйти на короткий путь. Никто не поможет, если мы не выступим. Для чиновников жизнь человека не стоит той бумаги, на которой они расписываются. Я не верю ни в них, ни в спецслужбы с их обещаниями. Неизвестно еще, как они отнесутся к оборонительным действиям Руса. Но то, что это разозлит их, выведет из спокойствия чванливых крыс, считающих, что тот, кто ниже рангом, должен только смиренно подчиняться, — в этом я уверен. И потому считаю, что жизнь нашего брата в смертельной опасности. Прощай, Пат. Прощай, Дэ. Чувствует мое сердце — неспроста разгорелся такой огонь в душе. Прощайте все. Вам дадут знать, где я.

Они обнялись, и Чемпион скорой походкой исчез в хладеющем мраке темного проема двери.

Ни Пат, ни Дэ не удерживали и не отговаривали Вана. Раз он заговорил таким слогом, значит горит. И словами не остудишь вечно беспокойное, играющее судьбой, благородное, но взрывчатое сердце Чемпиона.

Пусть Ван не тот, что в тридцать или сорок лет. Может быть, уже не та сила, не та выносливость, хотя мало верится в это, глядя на него. Но по опыту, предвидению, по опережению трудно найти для него достойного противника. Пусть враг моложе, многочисленней, но еще не было случая, чтобы Ван проиграл. Его прозорливость позволяет не бояться врага, заранее рассчитывать ошибки и просчеты.

Возраст, опыт дают ясное видение опасности. Чтение замыслов — это уже дар годов, того опыта, который не может быть передан словами. Это наживное. Блажен и справедлив тот, кто смог дожить до глубокой старости, сохранить в себе бодрость, ясность ума, трезвость мышления, а главное, неуемность бесшабашной молодости. Для Вана смертельные схватки, устрашающие видимое поединки — не азы, не буквы и слова новичков. Любой бой он читал, как доступный текст, и в своем мастерстве дошел до высот прозаического романа, где, намного вперед выгадывал возможные ходы авторов и далее дописывал их окончания сам, заставляя врага крутиться под напором и мыслью. Но в самой жизни Ван был прост и немного прямолинеен. Видимо, в силу собственной несокрушимости и от того безбоязненности. Не считал нужным сдерживаться и вести дипломатическуто игру, если достоинство, жизнь его друзей были под угрозой.

Настоятель немного постоял в задумчивости, косясь на дверь, за которой скрылся Ван, как бы полностью соглашаясь с ним. Кивнул головой, подошел к полке, взял большую старую карту Китая. Расстелил на полу. Не глядя на Мина, спросил:

— Можешь показать, в каком месте перейдена граница?

Мин подполз ближе, посмотрел, ткнул пальцем в пересечение трех границ:

— Скорее всего здесь. А идти ему больше некуда, как к монастырю.

Дэ покачал головой.

— Если он смог столько водить за нос людей, неглупых в своей профессии, то он пересек границу вблизи от этой железной дороги, — он посмотрел на связного и добавил: — Для него скорость отрыва от преследователей значит все. Но раз так думаешь ты, то и чины придут к такому же решению. Но вопрос, каким путем он будет двигаться?

— Более трех лет обучался на базе. Выпутается. А районы там многолюдные.

— Его облик каждому соглядатаю будет напоминать, что перед ним не китаец. Шанс, конечно, есть. Но не тот. Многое зависит от него, но не меньше и от преследователей. В России обстановка куда благоприятней для него, и то… А здесь каждый пятый — доносчик, осведомители. В Пекине опытные кадры. И американцев нельзя сбрасывать со счетов.

— Но хозяева здесь мы.

— Деньги — хозяева на этой земле. Еще увидишь, как шустро развернутся янки. И это несмотря на то, что дипломатические отношения не налажены. Чего-чего, а купюр у них более чем достаточно. Но зачем им понадобилось преследовать Руса?

— Этого никто толком не знает, почтенный Дэ.

— A наши хваленые службы как?

— Пока вроде никак. Рвение в их среде не ощущается.

— Это обнадеживает. Если Чан и Линь сумеют долго отнекиваться от агента, то шанс наш повышается. Я дам тебе человека, поедешь с ним. Тоже начинай. И, — настоятель опустил руки на колени, — если спровадите какого янки на путь вечный, совет патриархов не осудит.

Прошло около четырех лет после расставания воспитанника с монахами. В мире круто шумели ветры обнадеживающих перемен к разрядке, к мирному существованию. Плыли еще по холодному недоверчивому небу тяжелые свинцовые тучи непредсказуемых событии. Противостояние спиной усилиями мировой общественности превращалось в пусть противостояние, но уже лицом друг к другу — диалог. И это были плоды, на которые народы смотрели с надеждой и верой. Был маленький Вьетнам, героика которого окрылила многие страны в борьбе за суверенитет с державой, за слово и документ которой нельзя ни поручиться, ни надеяться. Хроника событий не замедливалась. Калейдоскоп с той же сумасшедшей скоростью выпускал в эфир новости, придавливая людей и количеством, и качеством информации Столько событий, столько явлений и столько среди них подтасовок, да и просто обмана, что бедному обывателю трудно отличить вымысел от правды. И он, не придавливая себя обязательствами, спокойно жевал домашний пирог, вяло следил за событиями, от которых в его утепленной голове иногда непривычно покалывало.

* * *

Настоятель не был обескуражен донесениями связного о тяжелом положении воспитанника. Опыт подсказывал, что рано или поздно произойдет разрыв отношений с инструкторами. Но там же, в той же сокровенной глубине души, он надеялся, что все может пройти стороной — и как-нибудь, при помощи всегдашнего счастливого случая, приемыш тихо вернется в обитель под его крыло и опеку. Но действительность самой жизни оказалась много жестче, много коварней. И теперь, уединившись, коря Вана за поспешность, прикидывал, чем располагают монастыри для оказания посильной помощи. Китай — большая страна, большая территория. Силами одного монастыря, в котором-то и сорок человек не каждый раз находилось, трудно, да и почти невозможно что-либо существенное предпринять. Сполохи культурной революции разметали более двух тысяч храмов страны. Официально сохранилось не более двух десятков. Остальные сожжены, разрушены, разграблены. Спасибо прозорливости Пата и Вана, которые требовали переразмещения людей в отдаленные районы Тибета: более недоступные, более защищенные природой и расстоянием. Они смогли coxpанить свое братство, избежать гибельных ударов сорока миллионов хунвейбинов. Но это не означало дальнейшую спокойную жизнь. В любой момент времени по чьему либо указу могли появиться тысячи бунтарей и камня на камне не оставить от старого монастыря. Спад революцмии еще не означал спада идеологических трений и мирного спокойствия. Настоятель понимал, что придется обращаться к Патриарху и старейшинам других монастырей. Как они откликнутся на его призыв? Время смутное, неспокойное.

Когда в проеме показался костлявый нос привратника, Дэ понял, что и очередная весть не предвещает ничего утешительного. Тот поспешно выдал о настойчивом офицере, который грубо напирает на калитку и со своими людьми требует входа.

Неожиданный приезд военного сам по себе не мог сколько-нибудь интересовать настоятеля, но по той показной наглости, с которой визитер устремился во двор, погруженный в созерцание, по не терпящим возражения жестам, понял, что причина та же, но предвещает приближающуюся грозу.

Без всяких приветствий, ритуалов вежливости и почтения вошедший визгливым голосом выпалил, в упор глядя на Дэ:

— Нам еще не все понятно, не все ясно, но некоторые моменты начали раскрываться. Требуется ваше мнение насчет агента Сигма Эс. Он ближе к левым или к правым?

Лицо офицера играло всеми красками взбудораженного актера, силой показной власти и требованием немедленного ответа.

Глаза настоятеля сузились до непроницаемых щелочек. Лицо стало опасным, неприветливым.

— Сын чужой, недостойный отрок своих недалеких родителей, — шипящий голос Дэ заставил напрячься майора и двух офицеров, прибывших с ним. — Он ближе к вам. Знай это. Но ты грабительски ворвался в святую обитель всевышнего, всевидящего, всеслышащего. Вопреки желанию старейшины, вопреки нормам и уставам, требующим упорядоченных вэаимоотношений со служителями священных храмов. Не приветствовал хозяина. Разговариваешь с человеком вдвое старше тебя без всяких признаков почтения. Бескультурный представитель рода человеческого может быть только бандитом, вором или убийцей. Будь здесь Ван, он не стерпел бы подобной бесцеремонности и вышвырнул бы тебя в мрачное Управление Янь Ло. Но я, имея инструкции от высокого начальства, только задержу вас для выяснения ваших личностей.

Майор неловко передернулся от столь неожиданного поведения настоятеля.

— Да как ты смеешь! — презрительно заговорил он. — Я майор Винь. Я приехал с большими полномочиями и не имею времени на выяснение отношений. Ты обязан выполнить все, что я требую по долгу службы.

— Если ты Винь, Винем и останешься, но в подвале, где посидишь и остудишь свою спесь в голове. Я не вижу, что ты офицер. Не вижу, что послан с определенным поручением. Вижу только наглеца, не уважающего ни возраст, ни святость того места, где смеют стоять твои омерзительные стопы, и коим давно уже следовало катиться в канаву. Где документ, подтверждающий вас и ваше появление здесь?

Майор как-то сразу обмяк. Двое других, переминаясь с ноги на ногу, отошли к дальней стене. Оправдывающимся голосом, но с нотками неизбывного высокомерия Винь произнес:

— А разве вас не предупредили?

— Не надо спрашивать меня так. Я ведь не подчиненный.

Но Винь снисходительно пожал плечами.

— Вот мои документы. Но почему вac не предупредили? Я в неведении. Приказано ехать, я поехал.

— Обижайтесь и ворчите на свое нерасторопное начальство. А сейчас пройдите в указанную комнату, и пока я не получу удовлетворительного ответа, будете находиться в монастыре.

Майор выхватил пистолет, направил на настоятеля.

— Слишком много на себя берешь, старик. Тебе еще не приходилось иметь дело с нашими парнями. Потому так резок ты. Смотри, как бы не укоротили твою слишком затянувшуюся жизнь и не пошел бы отдыхать за ряды истоков. Обдумай мои слова!

Ничто не дрогнули на лице Дэ. Только взгляд сквозь маленькие щелочки век стал болое презрительным. Он спокойно сломал маленькую тросточку, все это время находившуюся в его руках. Раздался сухой треск, который звучно разнесся по безмолвным кельям монастыря.

Не глядя на майора, свинцово внушил:

— Не глупите. Следуйте, куда вам велят. Слишком вы, — на этом слове Дэ сделал ударение, напоминая Виню его место, — еще ничтожны для ваших бравых похождений. Можете очень скоро попасть в деревянную домовину.

— Что-о? не выдержал тот. — Приказывать мне, уполномоченному другим приказывать. Да я сам тебя сгною в тюрьме. В самой зловонной яме. Монастырь к чертям спалю. Выискался! Мне приказывать?! Отвечай но вопрос, что я задал тебе!

В небольшой пустой комнате находились только настоятель и офицеры. Те стояли с пистолетами в раздумии. Монах ни глядел на них и не слушал их. В это время три стрелы с интервалом в доли секунды вонзились в предплечья офицеров. С возмущенным криком и болью, причиненной широкими наконечниками, они выронили оружие. В дверях появились трое схимников в строгих черных рясах с поднятыми капюшонами. Они держали наготове средней величины метательные ножи.

— Запомните, майор, политика для нас такая же отвлеченная штука, как и вы сами. С единственной разницей, что вы ближе находитесь.

— Ты еще пожалеешь старик, — прохрипел, кривясь от боли и бешенства, Винь. Он не знал, как выдернуть стрелу, и прижимая ее, чтобы она не так болезненно качалась. — Тебе не простят.

— Глупец. Запомни: бренное тело не вечно. Побереги себя, иначе никто не пожалеет твоей горькой судьбинушки.

— Твой монастырь сожгут, проходимец. Революция еще не закончена. Я сам ратовать буду.

— Покричи, покричи, гадатель по коже. Одумаешься скорее.

Священнослужитель больше не обращал внимания на вызывающие угрозы офицера.

Глава вторая

— …Что же вы, прилежный товарищ, такое совершили, что сверхлюбезные монахи заточили вас в свое гадкое подземелье. Бр-рр-р. Это ужасно. Мне не доносили еще, чтобы они шли на такие крутые меры.

— Ничего я не делал, товарищ начальник, — фальшиво отговаривался Винь, — только требовал объяснений по поводу агента. Прицепились к документам. Контра.

— Ой, лукавишь… Ой, врешь, любознательный. За то, что без разрешения оставили столицу, вы еще получите взыскание. Но и это не причина небрежного отношения к вам со стороны отшельников. Oни примут кого-угодно и поговорят с кем-угодно. Они темные люди, потому и любят, чтобы к ним обращались почтительно. Не терпят высокомерия.

— Крысы они подвальные. Я им еще покажу, что такое офицер.

— О-о. Грозно. Хочется верить. Может, вы и сможете с ними справиться. А вот товарищ Чан боится их сверх всякой меры, — генерал снисходительно, с весомой долей иронии, посмотрел не подчиненного. Покачал головой: — Ничего вы им не сделаете. Может, только поколотите от души тени их посохов. Это не те монахи, которые молятся. Вы новый человек и многого не знаете. Хотя, уведомляю вас честно, я и сам мало знаю о них. Но не следовало вам, офицеру, входить с ними в недружелюбные отношения. Не следовало. Они злопамятны, мстительны. Им до нас легче добраться, чем нам до них.

Понимаете разницу? Надеюсь, вы еще не так здорово растравили их, чтобы в ближайшее время они поставили на вас крест. Как вы думаете?

Майор стоял красный и усердно потирал шею здоровой рукой. После слов шефа замер, странно-любопытствующим взглядом посмотрел, недоумевающе спросил:

— Как они смеют? Или наша служба ничего не значит?

— Нет, почему же, — успокаивающе заверил начальник, — наша служба много значит, но как служба. Как что-то единое целое, управленческое. Но кто поручится за вашу жизнь? Охранники не помогут. Вам лучше будет изменить внешность, место работы, жительства. Кто знает, что зреет в головах темносерых истуканов. Для них ничего не стоит во второй раз запустить стрелу вам в спину или надавить на такое магическое место, после чего вы помучаетесь изрядно, и, и…

— Н-не, неужели и впрямь они на такое способны?

— Ну, вы не отчаивайтесь так. Может, я сгущаю чего но, если в дальнейшем будете так же деревянны, то…

— Но я на государственной службе.

— Я приветствую вас, товарищ. Могу успокоить: за данным монастырем не имеется подобного, … вы понимаете. Но по другим немало фактов неуважения к ответственным лицам.

— Я не боюсь их, товарищ начальник.

— Похвально, друг мой. Похвально. Но смелость духа не дает гарантии для бренной плоти. Уясните это как-нибудь на досуге. Посмотрите, товарищ Чан ухмыляется — а я ведь доподлинно знаю, трусит он. Это потому, что он их ближе знает. Боится — и не боится в этом признаться. Не раз мне намекал. Но раз вы уже побывали там, то что вы сможете рассказать по поводу последних событий, про отшельников?

Винь серьезно выпрямился, чеканно отрапортовал.

— Хитрит настоятель. С ним невозможно разговаривать. Видите ли, он стар слушать что-либо от молодых.

— Можно, можно с ними разговаривать, — заставляя верить в свои слова, резонил шеф. — Я тоже не позволяю разговаривать со мной пренебрежительным тоном. Вообще, старайтесь быть более сдержанным с людьми, несмотря на свое звание и положение. От мести не спасают ни высокое место, ни большая власть. Подайте мне все материалы по агенту.

Винь подобострастно наклонился, отработанно, двумя пальцами пододвинул папку с бумагами.

Генерал неторопливо перелистывал страницы, майор угодливо комментировал.

— Курс обучения прошел почти полностью. Приписки к послужному делу обнадеживающие. Инертен. Неподвижен. Не обращаем вне круга задач, поручаемых ему. Приказам подчиняется слепо. Не задумывается. Жесток. Уступчив. С окружением не сходится. Угрюм. Одинок. В строю не ходит. Видимых влечений к чему-либо не выказывал. Физические данные хорошего спортсмена. Вынослив. Единственный, кто полностью выдержал все этапы подготовки на выживание. Знает рацию, тайнопись, шоферское, летное, морское дело в рамках, требуемых инструкцией. В физических способностях отмечается крепость кисти.

— Да, — задумчиво вмешался генерал, думая о чем-то более дальнем, чем бумаги перед ним, — еще тогда, почти четыре года назад, это я четко помню, правая имела за сотню. А сейчас… — генерал быстро нашел нужный лист. — Хм, не указано. Но вы, Винь, не подавайте ему руки при встрече.

— Если они все такие, то…

— Может быть, не все. Не каждый столь глупо отчужден от жизни, но и таких в Тибете хватает.

— Слышали, майор, полковник знает, что говорит. Лично с некоторыми знаком, Да и вы уже кое-кого знаете. Неприятно, правда.

Винь, словно припоминая, прижал перебинтованную руку.

— Неужели они еще так стреляют, как этот недоделанный?

Генерал усмехнулся.

— Интересно. А что здесь сказано. Немного. Всего лишь, что умеет пользоваться всеми известными марками огнестрельного оружия. На расстоянии до ста шагов не промахивается. Немного, но емко. Наверное, здесь содержится ответ, что не смогли приструнить его ни наши, ни американские агенты.

— Во время инцидентов на китайско-русской границе, — осторожно продолжал подчиненный, — сбежал с базы. Тайно миновал границу.

— Верно, майор, все верно. Но почему вы не рассказываете мне об инцидентах в лагере, на базе подготовки? Смотрите, записано: «убил сержанта». Мне пришлось видеть того громилу. Не подарочек джентльмен. Черные дни для того, кто у него в воспитывался.

Винь в который раз пожал плечами, показывая, что такие мелочи ему неизвестны.

— А что же вы, Чан, товарищ Чан? — с необидной ехидцей прошепелявил начальник.

— Инструкторы считали его уже полностью своим. Им импонировала жестокость отшельника. И на наши предостережения не обращали внимания. От занятий самообороны и нападения его освободили. Разрешили полностью уйти в стрельбу, где иногда за день расстреливал несколько ящиков патронов. Поэтому стоит дополнить, что он не просто хорошо стреляет. Mишени, расположенные по кругу, расстреливает не более, чем за четыре секунды — всю пистолетную обойму.

— Товарищ Винь, видите, вот такие подробности нужно знать, чтобы точнее характеризовать объект. Я вот смотрю и думаю, что этот субъект уже вышел на тропу, на которой придется нам плясать.

— С монахами надо говорить, — вмешался Чан.

— Товарищ Винь уже имел встречу.

Майор злобно дернул больной рукой и от боли сморщился,

— Думаю, со мной на такие крайние меры не пойдут.

— Еще бы. Если и полковников начнут иглами протыкать, чего доброго, и до меня доберутся. А я стар и не так быстро оправляюсь от ран. Товарищ Винь, продолжайте, мне нравится ваш бодрый слог.

Майор подчеркнуто докладывал:

— Только через три месяца смогли настичь след беглеца. Он был в Москве. Определил, что за ним следят, — исчез. Потом снова обнаружили в Витебске — потеряли. И вот только недавно, своею стрельбой объявил, что перешел границу. Подозревали, что подпал под влияние марксистской агитации. Но по своим интеллектуальным способностям подобное маловероятно. Под наблюдением его держали три службы.

— Недооценили вы его, майор. Кусочек не слабой породы.

— Держали его русские, за ними американцы, мы следом.

— Хотите уверить, что вы остались вне поля видимости.

— Пока нам верится в это. Во всяком случае русские не проявляли беспокойства. Какое-то мельтешение по городам. Вот уж натура пилигрима.

— Не болтайте зря. Россия — земля его предков.

— Как будто дел нет серьезней.

— Кому что. А вам следует анализировать внимательней. Не молоды, пора и мозгами иногда факты рыхлить.

Майор засопел, хмыкнул обидно в рукав, но держался.

— Никаких следов. Сатанинское отродье.

— Работали бы у меня такие, горя не знал бы. Но Винь с фальцетом правого серьезно продолжал:

— И вот на днях сообщение, что в районе восточнее Маньчжурии от русских на нашу сторону кто-то перешел границу. По данным охраны, переходу предшествовала непродолжительная перестрелка. Думали, свой. Вышли встречать — не сошелся. Преследовали. Потеряли четыре человека. Двое ранены. Там же дополнительно была создана группа преследования. Перекрыли пути. Вышли на след. В одной из горных теснин принял бой. Семеро убито, четверо ранено. Пока отсиживались, карабкались, высматривали, окружали — исчез. Следы привели к ручью.

— И когда это произошло, товарищ майор? — плохо сдерживая негодование, спросил генерал.

— Сутки, ночь… Сейчас третье утро.

— Трое суток. И только сейчас мне об этом докладываете!

Гулким хлопок папки об стол веско утвердил, что шеф расстроен не на шутку.

— Рядовое событие. Мало ли кто по кордону шныряет. Уголовников не счесть. Это же не курорт, где человек, упавший в лужу, вызывает повышенный интерес. Там к подобному безобразию привыкли. Тем более после долгих инцидентов. Никто не предупреждал, что может произойти особый случай.

— Нет, смотри, какие порядочные кадры наши офицеры?! Что-то раньше подобного я не замечал. Товарищ Чан, найдите средства наказать тех лиц, которые не приняли своевременно действенных мер. Майор, где прикажете сейчас встречать aгентa? Где?

— В провинции Хэйлунцзян, товарищ начальник, — призывно отчеканил подчиненный.

— Вы умны и сметливы, товарищ Винь, и были бы, наверное, гениальны, если бы потрудились уразуметь, что эта провинция никак не меньше по территории самой Франции. А теперь не пожелали бы вы ответить мне на несколько осторожных вопросов? Первое. По тем частым запросам командироваться в данную провинцию, которые вы требовали для личного контроля дел на местах, и по тому, что вы находились в Харбине, нет — в Цицикаре, я могу с большой долей уверенности утверждать, что лично вы были готовы к случившему. Не так ли?

Винь, будто облитый проявителем, стоял с красными пятнами на холеном лице. Открывал рот, пробовал сказать, но получалось бессвязное и тихое:

— Н-никак н-нет. П-просто ч-чистая с-случайность. К-кто мог з-знать.

— Почему же вы, всегда такой предупредительный и торопящийся высказать все новости, спешили на сей раз не ко мне, пред мои, к сожалению, не такие зоркие очи, а туда, в неприветливые горы юга, где более расторопные и смышленые граждане всадили в вас медицинский локализатор?

— По логике вещей, если это мог быть монах, то они обязаны были знать.

— Странно, наши агенты не заметили, чтобы монахи шныряли вдоль границы. Они были удовлетворены той информацией, что поступала от нас. Кто вам натолкал таких вздорных мыслей? Вы не догадываетесь, майор, что до меня кое-что доходит, наверное, основательнее, чем до вас. Я знаю, на кого переложить неудачу первых дней. Догадываетесь о мотивах?

— Вы, наверное, на меня намекаете?

— О, нет-нет. На товарища Чан Кайши.

— Зачем вы так. Я работник полезный.

— Поэтому мне и жалко вас. Вам портье работать или администратором.

— Вы недооцениваете моих возможностей, — свербяще загнусавил Винь. — Мой послужной всех устраивает.

— Именно что устраивает, но никак не характеризует вас. Я никогда бы не подумал, что наши кадры могут, не зная никого из старейшин, шустро, по-гестаповски, ломиться к ним с оружием и приказами. Они с вами еще законно поступили.

— Кто бы мог подумать.

— Вас бы, майор, в штрафной батальон на месяц.

— Виноват, — поторопился с признанием Винь.

— Что предпринято для поимки нарушителя?

— По южным районам провинции ведется негласное наблюдение. Дороги, мосты, вокзалы под контролем. Перекрыты перевалы Большого Хингана.

Карандашом офицер показал на карте места, где рассредоточены подразделения.

Но генерал недовольно морщил лоб.

— Трое суток прошло. Вы за это время в монастырь сгоняли, а агента ищете там, где потеряли след. Что-то вы мне перестаете нравиться.

— Но у него нет тех возможностей, что у нас. Кто ему самолет предложит?

— Хотя бы вы. А сами для полного алиби к монахам. Как, а? Железно. Где гарантии, что агент уже не там, не в горах?

— Как? Гарантия — моя верность.

— Да, не подумал я. Недалекие сохраняют преданность более длительное время, чем смышленые. Но прикиньте, и другими возможными путями он мог также успешно воспользоваться. Хотя бы железной дорогой.

— Был приказ перекрыть дорогу.

— Как скоро? Говорите живее! Я не должен из вас, как из пленного тянуть.

— После того, как прочесывание местности привело к рельсам.

— Для вас это уже успех. Сколько времени прошло с момента перестрелки?

Майор застыл, прикидывая в уме.

— Не более пятнадцати часов

— А на сколько он опережал вас? Ведь не глупый и, наверное, памятливый. Знал, в какой стороне дорога.

— Не более трех-четырех часов,

— Это уже деловой разговор. Если присовокупить ваши погрешности и скорость бойкого монаха, то в пределах шести-семи часов. Как далеко можно поездом доехать за это время?

— До Цицикара.

— При благоприятном стечении обстоятельств и до Фулаэрцэи. На исполнение самого приказа уйдет час, итого в пределах восьми часов.

— Но почему вы настаиваете на дороге? Может, он в горах остался. Выпрыгнул с поезда и в щель какую забился.

— Не шарьте карандашом по карте. Я и на память неплохо знаю местность. Агент не дурак с поезда прыгать. Разорвать дистанцию: это время и безопасность. А если он в горах, то сколько может просидеть в щели?

— Трое-четверо суток.

— А потом?

Винь пожал плечами.

— А вам странствие его по России ничего не говорит?

— Как будто бы…

— Я не о том. Вяжется мысль, что он очень удачно пользуется железной дорогой. С его клещами ничего не стоит на ходу впрыгивать в вагоны. Ступайте, товарищ Винь, отдыхайте. Вы от волнения крепко потеете. После обеда, думаю, сможете что-нибудь дельное предложить.

Офицер вытянулся, отдавая честь. Молодцевато кивнул и поторопился прочь.

Генерал недовольно посмотрел на закрывающуюся дверь.

— Что вы скажете, Чан? Не нравится мне все это. Полковник, сидевший в полудреме и скучно слушавший болтовню, нехотя очнулся.

— Они топтались на старых следах, когда отважный юноша махал им шапочкой.

— Нет, я о майоре.

— Черт с ним, с этим тупицей.

— Слишком с ним крепкий черт.

— Не думаю, чтобы Пигмей таких дурачков собирал в свой актив.

— Очень может быть, что сейчас он к нему метнулся.

— За ним присмотрят.

— У Теневого тоже неплохие ищейки.

— Мало их у него.

— Что он наговорит там, в полутьме?

— Думается мне, разыграется у них маленькая комедия с кислыми улыбками и большими упреками. Если, конечно, Винь его ставленник.

— Уточним. Но ты меня всегда хорошо успокаивал. Просто на вещи смотришь. А у меня вот внутри нехорошо.

— Временно… Пройдет. Теннис, бассейн, молоко, яблоки.

— Ну плут! Тебе проще, я тебя не бью. Бассейн. Простак в позолоте! И все же, где агент? Может, и вправду засел где, выжидает? Неделю просидеть может.

— Пусть рыскают по горам. Собак там хватает.

— А если дорогой?

— И там пусть перекрывают. Трое суток. Смех! Время растянулось. Утеряна нить логики. Сейчас он может быть и в Харбине, и а Таоани. При удаче и и Чаньчуне. Пусть полиция отписки делает.

— Предлагаешь в Гирине поднимать службы?

— А зачем? Уголовниками полиция занимается.

— Это монах.

— А кто его видел? Мы не имеем права поддаваться эмоциям, мандражу службы. Если полиция установит, что это именно наш агент, тогда мы и займемся непосредственно. А пока можем выделить им Виня, да для страховки и Ляонине встряхнуть местные службы.

— Нельзя. Шумно будет.

— Ну нет, так нет. Мало данных. Нет следа. Он может быть и в Аргуне. Винь посыпал перец и теперь может усмехаться над нашими сомнениями. Неплохо было бы знать его истинность.

— Нам за русского может здорово влететь.

— Вряд ли. Русский упущен. Мы ни при чем. Пока полиция сможет доказать, что искомый — русский, сколько времени пройдет. Каждый сдвинутый день на нашей стороне. Прошло почти трое суток. А завтра? Кто будет иметь право нас упрекать?

— Репортеры. Они скоры на сенсацию.

— Пока все на совести полиции.

— Пусть будет так. Уголовников немало бродит по тем диким местам. Но тебе, видимо, придется навестить монахов. Надо изъясниться, заодно дать твердо понять, что если перебежчик — воспитанник, то он в серьезной опасности. Может, они выскажут какую добротную мысль. Все же те положения, которые мы хотели знать о них, нам еще неизвестны.

— Тихо жили они, как и раньше. Открылась дверь, появился дежурный.

— Американцы просят принять. Генерал взглянул на Чана.

— Вот и пошло давление по всем азимутам. Что-то слишком быстро они.

— Хорошо, что еще к монахом не подались. Шеф нервозно побарабанил по столу.

— Пусть войдут. Пусть говорят.

Вошли.

Полковник Динстон и майор Кевинс.

Генерал жестом пригласил сесть.

— Мы вас внимательно слушаем, господа. Должно быть, что-то случилось с вашими людьми?

Выбирая выражения, но, по возможности, стараясь сохранить роль старшего, Динстон заговорил о политике, об общих интересах, отношениях между странами.

Генерал слушал с кривой улыбкой на губах, не мешал. Американец более нажимал на подчиненность ведомству и необходимость исполнения имеющихся инструкций.

Чан слушал, скучающе взирал на привычную улицу. И только когда Динстон заговорил о прямых притязаниях на агента как на лицо подчиненное им, полковник насторожился.

Американец приподнято закончил свой монолог. Генерал продолжал отрешенно перебирать бумажки, пространно скользил глазами по столу, изредка бросая на янки недобрый взгляд, пожимал плечами. Но не хмурился. Посмотрел на Чана. Взгляд того, остервенело-насмешливый, только вызывал большее смятение контрастной неприемлемостью.

— Господин Динстон, вероятно, не понимает, где находится его почитаемое в высоких кругах тело. Гонконг не пошел вам на пользу. Там анархия: власть денежного мешка, сила силы. А здесь Срединная — Китай. Здесь вступают в единоборство другие величины: не менее могущественные, чем ваши доллары. Можно было бы для приличия сохранять хоть какое-то дипломатическое лицо. Ваши слова — слова арендатора. А ведь в данном случае дело обстоит совсем наоборот. Надо не чувствовать — знать, на какой ступеньке и в какой момент вы стоите. Поверьте, мне не хочется читать вам эти банальные нотации, но вы притесняете мое национальное достоинство. Прошу вас впредь всегда помнить, что вы разговариваете с генералом. Помните, на территории чьей страны вы находитесь.

Динстон вскинул брови. Давно не слыхивал он таких слов в свой адрес. Опешил с непривычки. Насупился с умным видом, но, подумав, успокоился. Память живо преподнесла ему неловкие переговоры четырехлетней давности. Но кто для них бывший монах — неудавшийся агент. Более того — он и сейчас создает неудобства. Речь идет только о содействии: выдаче или нейтрализации. Пустяк, не требующий отдельного разговора.

Сохраняя требуемый вид, он поучительно изрек: — Я, господа, хорошо осведомлен, где нахожусь. В противном случае не появился бы у вас. Надеюсь, вы придерживаетесь некоторых норм международного правы и тех отношений сотрудничество между нашими управлениями, которые сложились за эти годы.

Генерал посмотрел но американца, как на плохо подготовившегося ученика.

— И все же вы не поняли, господин полковник.

— Что я не мог понять? — с раздраженным упрямством упирался Динстон.

— Вы не потрудились понять некоторой банальной истины. — Чан говорил, жестко выделял нужные слова, — здесь не Европа, не Ямайка, не Австралия. Здесь всего лишь смиренный Китай, но разговаривать уместней учтиво, памятуя обидчивый нрав нe лишенного памяти народа.

— Это слишком, господа. Вы гоняете меня не но правилам. Чувствую я, сели вы, как моныхи. Но мы не с голым словом пришли к вам. И я хорошо знаю географию и Китай.

— Плохо знаете, раз вместо покорнейших просьб начинаете требовать. А география здесь ни при чем.

— Ах, вот оно что?! — догадываясь, тянул американец, — Понимаю! Гордость в печенки села. Но почему вы тогда так долго возитесь с монахом?

Генерал, не отвлекаясь смотрел в окно. «Неясно: говорил Чан притворно или всерьез».

— С каким монахом, смею уточнить, господин полковник?

— С тем, уважаемый Чан, который тремя сутками раньше перешел границу.

— Странно. Конечно, страннo. Откуда вы об этом знаете, находясь в такой дали от тех мест? Не слаба у вас фантазия на выгодные предположения. Нам еще не докладывали о переходе границы агентом Сигма Эс. Мы, вообще, ожидали вестей только от вас, если такое случится. А на данную минуту нам известно только, что он где-то в бегах в России.

— Если вам не известны оперативные сведения, то вашу контру следует хорошенько пошерстить.

— Дельное предложение. Но не спешите с выводами, полковник. Наша контора не уступает вашей.

— Если бы так было, мне не пришлось бы столь длительно вести разговор на тему, момент решения которой не должен превышать времени обмена любезностями.

— Как вы учтивы, сэр. Но вы запамятовали именно упомянутой вежливости недоставало с вашей стороны.

— Довольно, — беэ прежней уверенности остановил Динстон. — Вы правы, не тот возраст у меня, чтобы терпеть насмешки. Должны мы следовать прежним пунктам соглашения или мы его нe составляли!?

— Составляли, — невозмутимо играл Чан, — но не в тех аспектах, что вы нам так настойчиво диктуете. Монах не ваш: первое, что я особо подчеркиваю. Но пока не это суть. Вы утверждаете, он перешел границу. Помогите нам его обнаружить, если это только не ваша пропогандисткая утка. А там мы разберемся. Ваш контракт четырехлетний, но действует только на территории соседних государств. На нашей он теряет силу. Потрудитесь вспомнить параграфы соглашения.

— Из сказанного я понял только то, что вы отказываете нам в содействии?!

— Ну, вы как теща, господин полковник. Нельзя же так. Мы не падчерицы, не сироты, и наша Koнторa не хуже вашей.

Генерал слабо сдерживал готовую разлиться по лицу мстительную улыбку. Он старательно разглядывал ногти, не пробуя поднять головы.

Чан, как маститый стратег Рима, но с финтами наглого сатирика, углубленно тормошил.

— Народ вы бесхитростный, прямой. Неуклюжи, где требуется спортивная гибкость. Вам почему-то всегда кажется, что переобучения достаточно, чтобы вышибить из человека прошлое. Ан нет.

Динстон сидел, как на иголках. Ему претил слог каверзного китайца, но ничего не оставалось делать. Картины прошлого в ярких тонах, жаливших достоинство, снова вырастали перед ним.

— Не наша вина в том, что ваши спецы деревянно обошлись с монахом. Мы не раз указывали на несоответствие тех положений, за которые вы подписывались, и того, что на самом деле существовало. Ваша небрежность допущена вашей рекламной конторой. Не получилось смягчающего контакта. Не сработали стойки долларов. Чего же вы теперь добиваетесь? Человек бежит от всего. К нам, думаю, догадываетесь, не направляет свои обиженные стопы. А вот куда и как — это вопрос времени.

— Не старайтесь красиво лгать, господни Чан. Ваши люди в последнее время постоянно обитали в северной провинции.

— Наши люди, как и ваши, — везде.

— Так уясните себе: в ваших интересах нейтрализовать его.

— Мы не отрицаем, что при возможном ущербном существовании для наших планов требуемое решение будет принято. Но нужно для начала найти его. А так это только ваши догадки, не больше.

— Эти сведения точные. Он упущен нашими людьми в районе г. Балей.

— Монументально. Когда полиция обнаружит его, вас обязательно известят.

— Мы должны на сто процентов быть уверены, что акция будет выполнена.

— У вас есть основания полагать, что наши парни не до конца выполняют приказы?

— Нет, конечно. Но когда свои при деле, оно спокойное.

— А мне спокойнее за своих. Они не наделают столько пустого звона, как ваши джи-ай. И еще, совет человека, знающего свою страну. Китай представляется вам этакой страной-марионеткой. Оставьте неверные измышления. Ваши агенты не смогут работать в наших провинциях. Дай бог унести им свои ноги. И еще более опасайтесь, чтобы про ваши планы не прознали монахи или боевые школы. Вы должны помнить шестьдесят шестой год. Для них международные нормы — пустой звук. Очень предвзяты к иностранцам. Не думайте только о себе. В Китае хватает американских семей. И никакой моралью их не проймешь.

— Вы опасаетесь монахов? — сбивая неприятную нервозность, резко бросил Динстон.

— А почему бы и нет?! Поэтому я и действую не кулаком, а словом, — заговорщицки уточнил Чан и в свою очередь переспросил: — А вы не опасаетесь?

Полковник постарался промолчать, понимая, что любой ответ вызовет усмешки. Молчали и китайцы, изредка пронзая косыми взглядами американцев.

— На чем мы остановимся, господа?

— На том, — продолжал любезничать Чан, — что выдержка должна сейчас, как никогда, контролировать наши грозные порывы.

— Но насчет агента.

— А разве мы не о нем говорим?

Динстон неумело промолчал.

— Первоочередная информация будет поступать лично к вам не позднее получаса после меня. Это, конечно, касается сведений о монахе.

— Считаю нужным уведомить вас, что этот вопрос больно затрагивает интересы наших служб. И наше руководство отнесется с полной серьезностью к его разрешению. Пало восемь наших толковых агентов в России. Убийцу нужно достать. Это не человек.

— Мы догадались, господин полковник, потому и примем все подлежащие меры.

— Чумные вы какие-то. Но позвольте откланяться. Поверьте, средства печати могут одинаково больно задевать и вас, и нас. Но для вас это чревато большими неприятностями.

— Примите нашу признательность за предостережение. Вы будете постоянно в курсе событий.

— Хочется верить, — с большим сомнением в голосе попрощался Динстон. — Помните: ни вам, ни нам живой он спокойствия не принесет.

В ответ Чан успокоительно поднял руку.

Уже в машине Динстон недовольно пробурчал:

— Вот и разговаривай с коллегами, Каждый мнит себя хозяином на своей ферме. Одно слово — китайцы. Что вы скажете, Кевинс?

Майор, словно очнувшись от летаргического сна, отчужденно посмотрел на полковника.

— Ровным счетом ничего, сэр, кроме того, что они мне тоже напоминают монахов.

— Все они одним миром мазаны, — зло сплюнул Динстон. — Тогда это чувствовалось и сейчас ничего не изменилось. Неужели снова в Шанхай гнать, выискивать Маккинроя? Денег немалых требует. А ведь не обойдемся без него. У него связи. Закажите разговор, майор. На генерала нужно давить. А Чан? Этот, вообще, скользкая бестия. Образчик змеи и пира. Тоже нервишки нам пожжет. Но во многом прав. Пусть? И мы свое закрутим. Посмотрим, как они будут выглядеть когда почувствуют наше мощное прикосновение. От эгого монаха у меня снова начала голова болеть Тогда нехорошо было и сейчас настроение ломит.

— Неужели, сэр, вы полагаете, что на этого изгоя придетси потратиться?

— Не знаю, Кевинс, не знаю. Но если он обошелся нам а полтора миллиона а тот раз, то и в этот не меньше придется платить. Он не один. К тому же ему сопутствует удача. Фортуна — она любит свежих. А нам приходится уповать на себя, на деньги. Лучше nepeплатить и коротко закончить дело, чем тянуть, пока не отправили в отставку. Сколько наша фирма потерила с того злополучного шестьдесят первого. А деньги они берегут и нервы, и здоровье и положение. Надо только не скупиться. Нет, это мои последние дни в этой неприступной стране. Хватит. Баста. Мне нужен приемлемый климат. Это каторга: пребывать здесь не по своему желанию.

Глава третья

В меру скромный, скрытый от постороннего глаза в густой зелени, особнячок на краю города. Ухоженный дворик. Представительные ворота с не менее внушительным высоким забором и выпирающими кривыми иглами с внутренней стороны. Свежесть. Покой.

Визгливый голосок не прослушивался за непомерно толстыми стенами дома, построенного в строго колониальном стиле.

— Винь, еще вчера я долго ожидал вас здесь, до полуночи. Что за медлительность? — ворковал раздражительным фальцетом малюсенький человечек.

Майор лакейски изогнулся в поклоне и заговорил, но совсем не таким голосом, каким разговаривал с генералом.

— Товарищ начальник, товарищ министр, нами были приняты самые решительные меры, самые максимальные, самые скорые. Но нерасторопность пограничной службы позволила монаху скрыться.

Теневой недовольно постучал карандашом по столу.

— Какой он вам монах? Если вы не будете мыслить шире, я отправлю вас туда, откуда взял. Это русский. Русский душой, кровью, мыслями. Вы должны помнить, если еще не пропили остатки своих мозгов! И дело-то не в нем. Сам он ничто. И, как номер очередного агента, вычеркнут из списков. Дело все в идеях, демагогии, которую он притащил за собой, сюда, по наши крестьянские души. Как идеологический работник уясните себе, что сейчас, проникнув на территорию метрополии, он стал носителем русского духа, русской идеологии. Раз он отказался выполнять указания хозяев, все равно, американцев или наших, он враг. И его судьбой должна быть или тихая смерть, или шумный налет на газетные полосы в качестве русского агента и провокатора. В свое время я предположительно готовил его для такой роли, но он умудрился сам влезть в эти сети. Нам ни к чему, чтобы поветрие северных умов растлевало китайские души. Монахи опасны тем, что вечно якшаются в толпе. Его слова могут очень быстро разойтись по Срединной. Понимаете? У нас свои традиции хорошие. Первая из них — покорность и повиновение. Иначе хаос. Бунтарей своих хватает. Во все века. Ни к чему сквозные ветры. Живым или мертвым, но он должен быть изолирован. Прочее мы дополним. Нужны фотографии. По возможности, видеоленты. Рожа у него слишком подходящая. Тогда и Чан недолго отсидит на своем угрожающем месте. В нем нет повиновения: много рассуждает, не к месту своевольничает, читает зарубежную литературу. Не нужен он. Раз русский не пришел к нам, он не наш. Будда в нем заложен крепче. Никуда не годится русский, только на роль козла отпущения. Значит от вас, майор, зависит практически все! Этим делом сможете обеспечить себя в жизни всем, к чему стремится всякая тщеславная личность. Помните постоянно и надейтесь на меня. Но только ли сказанное помешало вам?

Винь угодливо нагнулся вперед. Стоял далеко от стола, но так тянулся, словно до самого уха желал достать.

— Не только. На свой страх и риск я вылетел в монастырь Шао в надежде на помощь и советы настоятеля. Но тот не стал даже вести разговоры. Изувечил нам руки, засадил в вонючую яму, — с этими словами он трогательно показал перевязанную руку. Но в ответ услыхал только досадливый скрип кожаного кресла. — Ночь я потерял. Потом у начальника с отчетом. Он не простит самовольной отлучки в монастырь.

— Что вы можете сказать о своем шефе?

— Держится буквы закона.

— Больше не надо. Сколько вам времени нужно, чтобы изловить русского?

— След утерян. Говорить что-либо определенно трудно. Нужно привлекать крупные силы.

— Значит, сами успеха достичь не сможете?

— Затрудняюсь точно ответить. Этот змееныш стреляет лучше наших снайперов. Нужно загнать его в ловушку и там уничтожить гранатами.

— Так и делайте. Потери считайте. Все это обернется шумным скандалом на страницах газет. Советы не смогут отвертеться от него. Имеющиеся материалы уже против них. Знайте, он пригодится и мертвым. Нужны хорошие фотографии. А на монастыри наложили иск переметнувшихся. Покончим с ними. От вас требуется операцию ускорить. Подгоняйте людей: накатывайте, снимайте с должностей, но лишь бы они крутились, как дьяволы. Генерала я заставлю шевелиться. А вам следует всегда знать его истинные намерения. Имейте при себе лучших снайперов. Что-то подсказывает мне, что не так-то все дешево кончится. Уничтожайте агента при первой же возможности. Донесения ко мне должны приходнть раньше, чем к генералу. Медлителен он.

Kак в сказочном тумане, выходил Винь из многообещающего кабинета. Но не теми глазами смотрел вслед Теневой.

Глава четвертая

Полковник Чан сидел перед настоятелем: виноватый, настороженный. Трудно было решиться, с чего начать, чтобы не обидеть мудрого монаха.

В свою очередь Дэ внимательно косил на офицера, соизмеряя, что нового в блеске глаз старого знакомого появилось со дня последней встречи, и тоже молчал. Каждый в сердце слышал некоторую обиду на другого и понимал одновременно, что не их слово решающее в тех сплетениях обстоятельств, что накручивались сплошной спиралью в последние дни. Понимали и молчали, не решаясь неосторожным словом накликать неприязнь друг на друга.

— Неужели, уважаемый полковник Чан, вы уже в такой степени не удовлетворяете своих шефов, что не решаетесь в некоторых случаях брать инициативу на себя?

— Нет, конечно, почтенный Дэ, — слабо улыбнулся Чан, — до этого еще не дошло. Но просто сами обстоятельства более опасно нависли над каждым участвующим, чем это могло казаться вначале.

— Но какие обстоятельства! Разудалые вихри последней революции ослабли, туман времени разряжает прежние остроты. Что может тревожить душу такого опытного офицера, каким является полковник Чан?

Чиновник старался не поднимать глаз. Все равно настоятель не даст понять известное ему, а самому раскрываться тоже не пристало. Приходилось выискивать слова, чтобы не казались надуманными.

— Хочу предупредить вас, уважаемый настоятель, что майор Винь, лихорадивший вас вчера, имел аудиенцию у Теневого.

— Благодарствую. Я всегда верил, что из строя офицеров общественной безопасности у вас больше развит национальный патриотизм, чем у чиновников, мысли о карьере которых предопределяют все их поступки.

Чан не знал, стоит ли кивнуть в знак благодарности или воздержаться, так как следующие слова могут очень не понравиться суровому отшельнику. И он лишь ниже склонил голову.

— Вам известно, с какой целью внезапно появился в ваших краях Винь?

— Следующий раз он подумает прежде, чем появится здесь.

В голосе настоятеля жестко звенели нотки презрения.

— Он опасен. Но не это сейчас, думаю, больше тревожит вас. Не стану лукавить, — полковник поднял голову. — Теневой что-то замышляет. Именно поэтому Винь так зорко следил за воспитанником. И он же оказался в Хэйлунцзяне в тот момент. И он же продолжает дальше держать события под контролем. На сегодняшний час в руках Виня нет следа. Агент сумел выиграть время и, наверное, оторваться от преследования.

Настоятель непроницаемо смотрел на полковника. Ничто не могло в эту минуту оторвать его от хода мыслей Чана.

— Прибыл Динстон с людьми. Требует немедленной нейтрализации агента. Теневой припрет генерала. Шеф подключит к операции опытные кадры: не исключено — и меня. Единственное, что может обезопасить воспитанника, зто скорость, с которой он будет передвигаться. Винь неудачлив, но когда за дело возьмутся профессионалы, то я не знаю даже, что посоветовать вам. В толпе скрыться ему нелегко. Пекин, Шанхай, Тяньцзеинь, Гуанчжоу, еще несколько городов, где иностранец не привлекает внимания. Но чем глубже в метрополию, тем более открыт он. Что могу сказать в утешение: генерал требует доказательств, что перешедший границу является именно искомым агентом. Только тогда он уполномочен подключать к розыску свой аппарат. Но если Рус также будет после себя оставлять неподвижные тела, то никаких сомнений в выборе не будет. Вы понимаете меня, почтенный отец?

— Я понимаю и признателен вам. Хотел бы сполна воспользоваться ими. Но вся тяжесть и моего положения в том, что мне не известно, наш ли воспитанник перешел границу. А главное, где он сейчас и куда направляет свои помыслы. Поймите человека, убегающего от всех. Навряд ли мысль его спокойна, и наверняка многие его ходы могут быть не только неожиданными для преследователей, но и трагическими для него самого.

— И это именно то, что может помешать ему, — ответил Чан.

Он понял — настоятель ему ничего но скажет. Что-то подсказывало, что люди с таким огромным жизненным опытом наверняка могли предвидеть сложившиеся обстоятельства и иметь свой уготованный ход.

— Не знаю, что, но лучше для воспитанника если он сумеет снова уйти за границу. Здесь покоя ему не дадут. Агент русский, и этим все сказано. Окружение при Председателе использует любую возможность для нагнетания очередной шумихи и скандала. Они не остановятся. Даже на убийстве…

Полковник осторожно смотрел на Дэ. Но тот не проявлял признаков возбуждения. Полностью был поглощен своими мыслями и хмуро глядел перед собой. Через минуту заговорил, жестко выдавливая отдельные фразы.

— Все же как русские разнятся с вами! Они сумели рассмотреть, что перед ними не агент. Не торопились. Присматривались. Не давали волю власти, строптивому воображению. А ведь для них он враг. Шпион. И все же русские остались русскими. А вы? На одной карте разыгрывать несколько комбинации?!

— Уважаемый Дэ, это и оказалось подозрительным для всех, кто контролировал деятельность агента. Янки подсунули несколько улик против него. И что же? Ничего. А ведь работа разведчика требует абсолютной надежности. Вы понимаете, что это такое?

— Прекрасно понимаю. Это лишний раз доказывает более осмысленный подход русских к людям. Но не настораживало вас то, что янки слишком упорно подкладывали улики под Руса? Не имелось ли это у них в первоочередных планах? Ведь что особенно: подобное они применяли еще тогда, когда у них не было причин сомневаться в нем.

Чан по-новому посмотрел на настоятеля.

— Конкретными данными на этот счет я не располагаю.

— Вы не удивляйтесь моей информированности: это жалобы самих янки.

Офицер отвел взгляд в сторону, но промелькнувшие сомнения на его лице не остались незамеченными монахом.

— Янки тоже следует опасаться.

Дэ заиграл тросточкой, крутя ее в пальцах, как жонглер.

— Янки не суть: пришлые. А вот ваше подозрение насчет воспитанника необоснованно.

— Лично я, почтенный настоятель…

— Нет, нет, — остановил офицера монах. — Говоря о вас, я имею в виду представителей госаппарата, которые почему-то слишком внимательно следят за столь мелкими для них событиями.

— Они могут быть не мелкими, если действия подпадут под контроль некоторых заинтересованных лиц.

— И все же, — тяжело заговорил Дэ, — не до конца понятно злобное преследование молодого человека. И то, какие выводы вы могли делать за время пребывания его в России. Сам по себе он еще не готов к каким-либо контактам. Не то развитие, обучение. Он просто не знает, что к русским можно обратиться с просьбой о помощи. Ни вы, ни янки, уверен, не подсказывали ему эту мысль на случай возможных трений. Что он? Он бежит домой. Бежит, как мальчишка, с непосильных заработков.

— Ну это как сказать, — усмехнулся Чан с нескрываемой иронией. — Не так уж и мальчишка, не так уж и недоразвит. За последние недели — я не буду упоминать прошедшие три года — он здорово водил по малому кругу не слабые в деле шпионажа умы.

— Это не его качества. Скорее, к нему отнеслись несерьезно, А потом: вы мешали американцам, вам мешали русские. Это и позволило остаться воспитаннику на плаву. Не будете же вы утверждать, что само ведение боя выше по интеллектуальному совершенству, чем все, что предшествует этому. Сама игра сложнее стократ. Да и я думаю, что без наставлений Вана не обошлось.

— Трудно в это поверить. Ван слишком безрассуден, чтобы загадывать на столько лет вперед.

— Вы думаете? Примите во внимание, что Вану восемьдесят пять. Да и не имей он этих качеств предвидения, которые присущи ему в большей степени, чем кому-либо, прах его давно бы уже покоился где-нибудь в непроглядном месте на дне глубокого ущелья. Там обычно могилы великих мастеров. Свое звание Большого Чемпиона Ван получил не за победы, а за то, что сумел выжить, за то, что длительное время возглавлял списки первых. До него это никому не удавалось. Где пахнет побоищем, он чует не только по угрозам. Это его дар.

— Не думаю, что четыре года назад Ван мог каким-либо образом предчувствовать сегодняшние обороты.

— В такой степени нет. Но то, что Рус не сживется с янки, Ван доказывал нам еще до подписания соглашения. И только поэтому уже твердо знал, что придет время, когда воспитаннику понадобится путь домой. Здесь уже ничто не удержит Вана. Даже почтеннейший совет старейшин, даже Великий Гу-ру. В этом весь Ван. Доказывать что-то бессмысленно. Он не признает требования момента, гибкой тактики, осторожной дипломатии. Многие обижаются и обжигаются его холодной чистотой. За это его неистово любят и уважают. Он и сам голый, как правда, но в отличие от других умеет защищаться и защищает ее.

— Все это хорошо звучит для людей нейтральных. Не следовало агенту стрелять.

— А кто виноват! — неожиданно для себя вспылил Дэ. Рот его исказила давно притаенная злоба. Тростника хрустнула в жилистых пальцах. Он поспешно сломал еще два раза, чтобы не появились фигуры в капюшонах. — У вас учат стрелять по каждому поводу. А затравленный зверь не будет всматриваться. Всякий приближающийся, тем более с оружием, — враг. Ваши люди действовали, как на маневрах, как победители — один в поле не воин. Вот вам и жертвы. Не я ли предупреждал: мальчик молод, человеческие отношения для него тайна за семью печатями. Не готов он к жизни. Он вас не понимает. Теперь вы его. Он не имеет самообладания взрослых, выдержки. Нет спокойствия, хладнокровия. Спору нет — он виновен. Но от его руки не пал еще ни один штатский, ни один обыватель. А военные не подходили к нему с мирными намерениями. Любая объективность на его стороне. — Дэ остановился, посмотрел, доходят ли его слова до офицера. — Выпустить ручного зверя на волю — долго ли он проживет в джунглях? Наглая обезьяна для него уже будет представлять определенную опасность. А среди людей? Представил ли кто себя в его шкуре, когда не дни, месяцы скрываешься от нескольких служб. А каково ему? На какой грани сейчас его нервы? Никого, ничто не интересует. Но мы заставим янки уважать Срединную.

Священнослужитель не скрывал торжествующую гримасу при последних словах.

— Уважаемый Дэ, — поторопился успокоить полковник, — американцам запрещены какие-либо действия, противоречащие законам, на территории метрополии. Настоятель недоверчиво покачал головой.

— Вы уверены? Уверены, что янки послушаются вас? У вас имеются примеры положительного свойства? Я не припомню, чтобы янки хоть где-то уважали страну и землю, на которой они промышляют.

— Не стоит торопиться с определениями, — примирительно условил Чан. — Китай не настолько не принципиальная страна, чтобы позволять своевольничать у себя дома.

— Что за рабский слог на ваших устах? Это вас учат так разговаривать с иностранцами? С этими грубыми варварами. Позвольте тогда милостиво спросить, — а насколько принципиальна наша страна?

— Мы не определим с вами сферу этого понятия. Не в наших силах.

— Не в ваших, это точно, — с глубоким достоинством упрекнул Дэ. — Но мы не станем ожидать того, что не раз уже случалось на лике истории нашей страны.

— Все боевые секты так рассуждали.

— И не только… В ком есть хоть что-то китайское, никогда не позволит взнуздания.

Чан развел руками.

— Видите ли, мы с вами неплохо понимаем ситуацию. Но желает ли признавать момент начальство. С ними не поспоришь. Приказ и точка. Они живут своими понятиями. До земной пыли им нет резона. На земле они только едят и развлекаются.

— А вы найдите такие слова.

— Для власти? — Чан иронично покачал головой. — У меня входа в кабинеты нет. Какие могут быть слова?

— Деньги.

— Немалый круг придется обойти. Но противник богаче. И, главное, времени нет — надо действовать.

Чан видел: разговор получился непростой. Раздумывал с минуту.

— Уважаемый Дэ, что вы предложите, чтобы мы не потеряли парня? Все же он вырос в Китае. Китайского у него больше, чем другого.

Настоятель недоверчиво посмотрел на офицера, но ответил:

— Самое лучшее — оставить его в покое. Когда он понадобится, всегда будет к вашим услугам. Сегодняшнее отойдет в прошлое, забудется.

— Дорогой Дэ, — полковник посмотрел на настоятеля, как на доверчивого юношу, — в политике и в разведке ничего не забывается.

— И в политике, и в разведке работают люди. В их силах не вспоминать.

Чан снова покачал головой.

— При определенных обстоятельствах. Но система сыска все протоколирует, собирает в архивах. Наивно и опасно уповать на обратное. Но вы можете, — силился продолжать разговор полковник, снова переводя тему на агента, — мне ответить, почему все так получилось? Все свидетельствовало, что агент будет удачным, надежным.

— Неисповедимы пути господни и иже с ним его пасынков, — по христиански отозвался Дэ, и, в упор посмотрев на Чана, продолжил: — Но пути янки тоже неисповедимы. Здесь ответ на ваш вопрос.

Чана неловко передернуло от бальзамированной речи настоятеля. Он удивленно посмотрел. Но тот, в сомнениях, продолжал свою мысль.

— Кто знает. Кто знает, — перешел он на светский слог. — В чем-то янки перетребовали. Не дали ему времени осмотреться, вжиться. Ведь база — тот же монастырь, только с иными условиями. Людей там не познаешь. Тем более, что почти все они на одно лицо. И на такой нетронутый жизненными коллизиями ум, как у Руса, нельзя давить. В полупустой голове даже мелкая несправедливость заслоняет собой прошлое и верховодит в дальнейших поступках, ярко и болезненно высвечивая непривычные контуры, и ему думается, что ceгодняшнee — это основное. Рус не в силах ни предвидеть, ни рассчитать несколько действий вперед. Мне думается, по своему развитию он недалеко ушел от пятнадцатилетнего пацана с улицы. Весь контраст видимого в том, что его физические возможности намного опередили образовательные, интеллектуальные. Какой с него может быть спрос, если он обосновать каждое свое деяние не в силах.

— Положение, — покорился доводам Чан. — Спроса может и не быть… Но людей погибло немало. Погибло тех, кто состоит на службе. Здесь жесткие параграфы. Янки нас, как таковые, не интересуют, но вот русские почему-то потерь не имеют. Руководству это внушает прямые подозрения. В северной провинции отдан приказ о розысках, и, несмотря на то, что действия будут проводиться без привлечения больших сил, шансов у агента оставить погоню позади практически нет.

— Я и сам в растерянности, уважаемый Чан, — настоятель попытался принять удрученный вид, — четыре года не видел юношу. Что могу сказать? Может, и то, что я старался вам убедительно доказать, уже старо и не подходит под сегодняшний момент. Скорее всего, он действует по американским стандартам. Ну, а как они действуют, для вас не представляет чего-то тайного. Рус старательно передавал вам сведения.

Полковник слушал. Сейчас ему трудно было сказать, против он или не против молодого, но опасного человека. Его ближе заинтересовал внутренний мир молодого монаха, который, сам по себе не желая никому зла, защищался с той отчаянностью обреченного, которая делала его опасным и ставила вне общества.

— …Разве мало для вас, — доносились до уха офицера скорбные слова настоятеля, — что он вернулся в Срединную, а не в какую-нибудь враждебную страну?

— А куда ему бежать? — возбудил полемику Чан. — Он одинок. В любой стране не будет принят, как не имеющий ни документов, ни верного прошлого. А здесь, в горах… Китай, вдобавок, такая перенаселенная страна, что проще иголку в стогу сена искать, чем блуждающего человека. Кстати, вознаграждение за его нейтрализацию выделено.

— Вот она, истина гнилого общества, — в гневе воскликнул настоятель, — жестокая, неоформленная, непрощающая. Сначала миллион, чтобы заиметь. Потом миллион, чтобы убить. Грешное племя. Ради чего живем? К чему стремимся? Облагораживаем гнусность. Жизнь первой секунды. Вторая не в счет. Третья, как получится. На четвертую наплевать. Пятую уже не ждем. Шестая не нужна. Рок мгновенного бытия. И так тысячелетия. Не долго протянет человечество. Момент руководит всем ходом истории. История — падчерица в руках тщеславных и больных разумом. А то, что мальчик завтра может во сто крот оказаться полезнее для людей, уже никого не интересует, никого не останавливает давящая несправедливость. Он виновен, и все. Виновен — значит смерти достоин. Виновен, значит можно заплатить больше палачу, лишь бы заглушить совесть, лишь бы приговор не обсуждался. Самое обыкновенное убийство вы готовите. Нечестное. Подлое. — Дэ разошелся, как на брифинге. Желчно, с обиженной злобой бросал слова, давая волю накопившейся горечи. — Причину своей тупости, ограниченности, карьерного момента, виновности пытаются скрыть в трупе. Старая, никогда не оправдывающая себя порочная практика. К какой пропасти небытия ведет человека его разум? Где граница успокоения? Где он остановится, задумается над суть сущим?

Чан страдальчески оперся головой на руки. Ему было искренне жаль философа.

— Ничего, Дэ, мы с вами не изменим. Нам остается подчиняться моменту. В наших силах, по возможности, тоже обман, может, в лучшую сторону. Может. — Смотря с какой стороны подходить. Нет идеальной точки видения.

— Не обманывайте себя. Не закапывайте голову в песок. Вы не глупы. Есть такая точка. Есть. Лицо праведной истины. Если бы человек не думал только о своей плоти, все было бы правдивей, искренней. А так, ложь переплетается с гнустностью, непорядочностью, лицемерием, бесстыдством. Ложь валит правду. И это все человек. Зачем он тогда? Зачем: если двое копают яму друг другу, двое подпиливают сук, на котором сидят. Не жизнь — подлость по расчету.

— Наверное, оно так и есть, почтенный отец. Но сейчас лучше не мечтать об утопии. Совесть тех, кто действует, не сжимается в мучуящий комок сомнений, Против них нужна сила. Сила действия. Должен дополнить: в последние годы спецслужбы имели мало успехов, поэтому будут стремиться отыграться на подвернувшемся случае. Кожаным верхам ничего не стоит многие провалы списать на него. Объявят врагом «номер один» и тогда думай — не думай, а действительность припрет к стенке, и сказать будет нечего. Разведчик тяжело поднялся.

— Кланяюсь вам, мудрый отец, действуйте осмотрительно. Если агента никто не увидит, мы сможем быть верткими. Опасайтесь газетчиков. Если Рус исчезнет за кордон, то все остальное покроется архивной пылью. Прощайте, благие мыслители.

— Спасибо за откровенность, — поклонился Дэ.

Настоятель остался в комнате, отрешенно уставившись в одну точку. Неслышно вошел Коу Кусин. Сел рядом.

— Нет причин для особых тревог. Я слушал вас, все идет нормально.

— Пока не случится непоправимое, все кажется нормальным.

— И все же Чану видней чиновничья кухня. Приезжал он не только высказать соболезнования. Чан — опытный разведчик, но думаю, что и он не подозревает, что мы представляем как организация.

Дэ принял прежнее лицо.

— Десять тысяч раз прав Ван. Он сердцем понял, какая опасность грозит Русу. Мы с тобой всегда ждем той минуты, которая не оставляет сомнений. После слов полковника мне все видится в мрачных тонах. Теперь нет места медлительности. Пора принимать решительные меры. Если Рус опережает их на сутки, все остальное зависит от нас.

— Руса нужно отправить за границу года на три. С учетом затихания революции многое переменится. К тому времени Рус никому нужен не будет.

— Но сейчас мы тоже на привязи. Мы не знаем, где Рус, где проходит его путь.

— От Вана скоро должен быть человек.

— Надо собирать старейшин, патриарха.

— Будут.

— Вы не заметили, что Чан всегда один приезжает?

— Серьезный противник. Среди спесивого офицерья непривычно видеть одаренных людей.

— Надо держать с ним контакт — не чужой!

— Скромный, умный, могущественный.

Первый раз Дэ улыбнулся.

— Готовьте людей, Коу, приступаем.

Карающий поклонился и тенью призрака исчез в проеме двери.

Дэ остался. Тяжелые мысли еще долго бродили по его напряженному лику.

Глава пятая

ЕРЕСИАРХ

Пройти, но не перешагнуть

Порог, а только стать у двери

Шаг в будущее и забудь

Про лучшие свои потери!

…..

Судьба теряется в судьбе

Пустой, как комната пустая.

Шаг в будущее — шаг к себе.

Какая истина простая.

Елена Ананьева

Древние горы Суншань. Легендой и явью опаленные стены старого Шаолиньсу. От времени и постоянного безмолвия полуразваливишиеся строения потемнели, приняли землистый оттенок. Давно, несколько веков здесь никто не живет Есть привратник: неизвестно, как и почему присутствует при храме усопшем. Но есть.

В предыдущие годы любопытным и посетителям открывал скрипучие, покосившиеся ворота какой-нибудь дед, гордо носящий следы ранений и увечий. Как они жили, никто не знал, да и не интересовался. Только ясные волевые глаза подсказывали наиболее пытливым о том, что перед ними мудрый воин, не потерявший для своих лет стройность осанки и цепкость верного слова. Они снисходительно и добро поглядывали на посетителей, как бы говоря, что пришедшие — новички в жизни, что тепло их существования сыграло с ними неважную роль и что пригодны они лишь на то, чтобы пройти по миру без следа.

Старый, обгоревший монастырь. Его свято чтут, оберегают как последнюю реликвию, родоначальницу боевого искусства Востока, центра по совершенствованию мудрейших приемов из арсеналов возможного для человека. Кропотливейшие достижения прикладного искусства, боевых возможностей человеческой психики.

Опасались монастыря и могущественные правители Срединной, и жестокие завоеватели-иноземцы. Недаром, при первой возможности, они обрушивали карающие удары по узлу подготовки организаторов восстаний. Искоренить кровно опасную оппозицию было их главным делом. Но то, что шло из недр народных, нельзя было ни уничтожить, ни предать забвению. Тот, первый Шаолиньсу после ожесточенных схваток переместился в провинцию Хунань, княжество Вэй. Теперь оттуда исходили угрозы притеснителям народа. Ни на день не утихали в Поднебесной бунты и стихийные взрывные восстания против угнетателей. Шаолиньсу жил и готовил кадры для новых выступлений. Был потом и третий Шаолиньсу, готовивший свое слово против иноземцев-колонизаторов нового времени. Но к этому моменту боевые возможности сабли и топора заменились быстродействующим преимуществом огнестрельного оружия. Эффективность сопротивления старых школ понизилась. Карательные и репрессивные меры власть имущих стали губительнее. Обстоятельства вынудили руководителей тайных братств отойти в глубь Срединной: исчезнуть с глаз центральных властей. Подальше, в высокие малозаселенные горы Запада. Время растворило в подоплеке событий известия о них. Иные ветры тревожили мир, новые веяния охватывали умы мудрецов. Дорога к равенству, справедливости искала новые пути. Иные законы общественного развития открывала история. Мистические перевоплощения, тайность, оккультные ценности, пророческие видения, религиозные экзальтации отходили в прошлое. Борьба масс, борьба миллионов выходила на первые места в грандиозной битве народов за счастье и свободу. Знание двигало вперед борьбу.

Отшумели ветры народных выступлений средних веков и нового времени. Приспущены знамена. Но не померк дух продолжателей великого дела. Ревностно хранят они обычаи и традиции братских обществ, свою историю, свою память.

Здесь, у вековых стен Шаолиньсу, следуя памяти и заповедям мудрых предков, принимают потомки важнейшие решения, необходимые для дальнейшего существования боевого братства. Здесь, в труднодоступных, заброшенных местах, вдали от неприятельского уха, собираются монахи: члены-сектанты средневекового общества «Байляньцзяо» — Белого Лотоса, одного из его течений — «Син и».[5]

Вот они — немногим более двухсот человек, представителей монастырей одного течения боевого искусства — сидели серьезно на стылой земле и внимали словам настоятеля Шао.

Немного в стороне сидел такой же древний, но с прямой осанкой патриарх-ересиарх «Направленной воли» Фу Цинь. Столетний старец со светлыми глазами, необычайно кроткий в разговоре и с непререкаемым авторитетом наставника, продолжателя и хранителя боевых секретов мудрецов прошлого, — боевого искусства У-шу.

Сухие, жилистые руки всегда держали небольшую связку игрушечных приспособлений холодного оружия: мечи, сабли, кинжалы, ножи, стилеты, копья, алебарды, трезубцы, палицы, секиры, косы, топоры, серпы, нунчаки,[6] звездочки, шестоперы, клевцы, арбалеты и еще невесть какие несуразные приспособления, непонятные уму постороннего. Он их всегда перебирал в руках, как араб или индус свои четки. Всего их было тридцать три.

На небольшом возвышении у самой стены медленно выговаривал свое настоятель. Его голос, глухой, скорбный, тяжело рассеивался в рядах присутствующих и настороженно застывал в темнеющем эфире вечерней зари.

За сто двадцать восемь из Шаолиньсу

Покорим Юг и Север и уничтожим монарха Цин.

Несправедливый Цинский правитель нам ненавистен.

Потому что он сжег наших братьев-монахов.

Это текст из древних писаний. Настоятель читал его медленно, врастяжку, с горьким выражением. Ряды сидели и покачивали в такт головами.

— Братья! — неожиданно на властный звучный тон перешел Дэ. — И для нас, как нередко для наших предков, наступает момент созревающей истины. Момент вскипающего бытия. Мы удачно пережили коварные удары Культурной революции. Дальновидность, прозорливость, осторожность помогли нам. Да не изменит нам разум в минуты важных решении. Чтобы сохранить наше братство, мы вынуждены были согласиться на терпение и смирение. Мы выполнили волю центральных властей. Мы оказались выше их. Это во многом спасло нас от диких орд шалеющих хунвейбинов. Сохранило нас, как островок общины в бескрайнем мутном потоке людской неразберихи. Разнузданной силе, подталкиваемой властью, противиться трудно, да и небезопасно. Печальная участь более двух тысяч монастырей в памяти каждого из нас. Не избежали роковой доли и некоторые наши монастыри. Все мы скорбим по ним. Поэтому, оглядываясь на прошлое, мы должны пристальней смотреть в будущее и не повторять ошибок, которые для нас могут оказаться гибельными в обстановке неконтролируемой анархии государственных органов. Как и наше искусство, мы должны быть достаточно гибкими, стойкими во взаимоотношениях с внешним миром. Мы научились быть осторожными. Нас уважают. Уходят в забвение и нехорошую память годы авантюрных порывов тщеславных лиц. Ветры жизни пробивают себе дорогу сквозь дремучие умы бюрократии. Мао слаб. Время защищать наши лучшие кадры от нападок политических игроков и интриганов. От судьбы не уйдешь. Но в наших силах воздействовать на нее в интересах правды и порядочности. Бывший воспитанник нашего монастыря, китаец русского происхождения, силою обстоятельств и коварства попал в положение загнанного, затравленного изгоя. С двух лет он приемыш нашего доброго братства. С двух лет впитал он соки и мысли нашей истории, бытия.

По тихим, слушающим рядам прошел шелест удовлетворения и, в то же время, немного удивления.

Цоканье языком известило, что для многих это новость.

— Искусный в боевом искусстве, добрый, не прихотливый в жизни, брат нам, братьям, который по зову сердца и просьбе ближнего всегда придет на помощь, по существу своему не мешающий никому и ничему, волею рока, людей недалеких, так щедро осаждающих нашу бренную землю, оказался в центре политических амбиций, нечестных ставок некоторых ответственных лиц. Не исключено, что в погоню за политическими дивидендами может включиться пропагандистский аппарат центра. Ради рекламы, ради лишнего подтасованного козыря, ради того, чтобы обелить себя перед миром, показать, что русские также опасны, как этот беглец, не имеющий ни родины, ни приюта, ни защитников, ни друзей. Что они, русские, также опасны, как вор с большой дороги и с большой дубинкой. Не преминут каждый раз упоминать безвинного сироту, которого к тому времени собираются сжить со свету. На которого польется вся грязь безудержной, беззастенчивой пропаганды наших газет и журналов.

Настоятель остановился. Поднята рука ересиарха. В задумчивой тишине голос звучал требовательно.

Уважаемый Дэ, мы наслышаны о воспитаннике, многим известны обстоятельства последних лет. Вы говорите убедительно. Вам верят. Все настоятели, старейшины и представители согласны с тем, что наступает время новых отношений с внешним миром. Время не щадит прошлое. Тот, кто цепляется за выступы старого, рискует навсегда остаться у обочины дороги жизни. Мы понимаем вашу личную привязанность к юноше. Мы ждем предложений.

Дэ поклонился словам патриарха, выпрямился и с прежней убежденностью заговорил.

— Четвертые сутки Рус в Поднебесной. Но уже несколько месяцев он живет на положении беглеца. Один. Состояние его психики внушает самые серьезные опасения. От времени и опасности наш брат может одичать, стать непригодным к дальнейшей человеческой жизни. Неизвестно, каким путем он движется. Дороги северных провинций блокировоны. Доносчики, осведомители упорно шныряют по вокзалам, портам. Надо опередить убийц. Сегодня же двинуть группы на пути возможного продвижения воспитанника. С каждой будет монах нашего монастыря, которого Рус хорошо помнит в лицо. Группа Хан Хуа будет в постоянной готовности выйти к нему на место обнаружения. Другим группам, где не будет наших людей, в контакт не входить — незаметно двигаться следом, прикрыть, в случае опасности. За него объявлено вознаграждение — это предопределяет возможности выступления соперничающих школ и, в особенности, бандитских формирований. Надо дать знать Русу, чтобы двигался к южному Шаолиньсу. Это его конечный пункт. Далее совет старейшин решит его судьбу.

Резко выброшенные вверх кулаки утвердили согласие монахов на речь настоятеля Шло,

Наступила тишина. Осталось выслушать последнее слово, думу патриарха. Молчание длилось недолго. Ересиарх встал, медленно прошелся вдоль стены.

— Братья! Сыны могучего Лотоса! — его голос со старческой хрипотцой слышимо хрустел в настороженной тишине. — Отрадно видеть мне и слышать, что древние заповеди наших священных даосов живы в ваших сердцах, сильны в вашем разуме. Мне сто лет. Из них девяносто три провел я в стенах монастырей, постигая мудрость, верность нашего стойкого братства. Верьте мне, верьте тому, что я слыхивал еще в прошлом веке от патриархов, уже покрытых пеленой годов запрошлого века, а они от тех, кто вел братство по дорогам времени в те, уже очень далекие, годы бытия. Верьте: на протяжении всего времени решения братьев «Лотоса» всегда отличались мирской справедливостью и добрым подходом к обстоятельствам, — мудрец остановился, томно вспоминая далекие годы. — Времена меняются. Не меняется только алчность людей, давление другого во имя свое. Какая адекватная степень ответственности людей перед содеянным? В жизни каждого поколения приходится делать шаг, который надолго формирует отношение людей в обществе и положение в бытии. То, что сейчас требуется решить нам, отразится и оста и оставит след в наших душах. Но это будет тот шаг, который подтвердит основы нашего братства, который, как и наше прошлое, коим гордимся мы, также перейдет нашим потомкам. И который будет той из многочисленных звезд восхищения, подражать и следовать которой будут наши собратья. Наша сила в наших душах.

Покровителя у нас нет. Но мы сильнее тщеславных отпрысков толпы крепостью своего духа, непреклонностью воли, знанием своей цели и будущности. Нас ничтожно мало. Поэтому следует глубоко продумать каждый ход, прежде чем сделать шаг. Рок везде подстерегает нас. Время не терпит рассуждений, но и не терпит необдуманных действий. Монастыри не устоят под натиском репрессий государственной машины. Об этом нужно помнить. В противном случае мы только сможем мужественно сложить свои головы на земле наших отцов и наставников.

Снова тишина замерла в звенящем воздухе вечера. Каждое неторопливое слово ересиарха крепко вонзалось в свободные мысли сотен монахов, собравшихся на священной горе у стен легендарного монастыря.

— Наши наставники учили нас: «Силен тот, кто жив. Остальное все — память.» Поэтому для нас важно обойтись минимальными силами, силами одного монастыря. Все боевые группы должны состоять из членов Шао. Дополнительной резервной помощью будет располагать Карающий Глаз. Ему лучше известно, кто может оказаться врагом. Все должно происходить максимально невидимо для глаз властей. Карающий должен в основном нейтрализовать, изолировать возможные выступления противников. Группам Шао удобнее будет встретить брата в южных горах ближе к западу. И там прикрыть в случае столкновения с вооруженными подразделениями. Но, думаю, до этого не дойдет. В случае неудачи репрессии обрушатся на Шао. Монахи монастыря растворятся по другим приютам. Такой выход более безболезнен для нас.

Пат посмотрел на ряды.

Снова вскинулись в одном порыве крепкие кулаки в знак согласия с доводами ересиарха.

Глава шестая

Врезают небо сабли молний,

И молот грома землю бьет!

Наперекор стихии вольный

Орел совершает перелет.

От сырых досок, распаренных палящим солнцем, несло нестерпимой вонючей жарой. Над поверхностью мертво распластавшегося в изнеможении моря проносился иногда освежающий ветерок, но он был редок и слаб. Океан словно заглатывал всю свежесть в себя и оставлял на воде, пресыщенной испарениями, удушливый, знойный воздух. Жирные, слезливые доски дышали, выпуская весь имеющийся затхлый жар неба. От них несло растопленной смолой, морской прогнилью, перемешавшейся с вонью даров моря — остатков когда-то разделанных и уже разложившихся внутренностей рыб.

С непривычки тошно было вдыхать застоявшийся каторжный запашок, и глаза чаще косили на воду: не сбросить ли часть скопившейся дурноты в утробе за борт.

Рядом, на дне, лежали бытовые принадлежности немудреной жизни, которые тоже были никак не свежее самой джонки. Они в той же степени едко аккумулировали в себе всю нечисть бытовых отходов. Солнце стояло в самом зените, вытравливало из дерева все сгустки ядовитых и неприятных газов, запрятанных в щелях и порах потрескавшихся, но еще годных старых досок.

Лодка шла ходко вперед, и это, видимо, было ее единственным оставшимся преимуществом от той работяги, которой она была еще в сравнительно недавнем прошлом.

Восток. Бытовой колорит.

Тот, кто стал темой ожесточенных споров, не совсем комфортно покачивался в означенной посудине, которая настойчиво держала курс к югу, отмеряя оставленные мили воды за кормой. Ему приходилось сидеть под прелым навесом, чтобы сохранить большую гарантию скрытности.

Старик-китаец, такой же вонючий, как и его лодка, согласился за немалые деньги провезти морем вдоль берега до самого Шанхая. Жалкий моторчик, на который он косился с недоверием, исправно тарахтел и с каждым часом придавал уверенности рыбаку, что после этой поездки он заживет обеспеченней и спокойней.

Вначале старик с недовернем косился на своего пассажира, — но слушая временами раздававшиеся из уст незнакомца песни, успокоился.

Неизвестный, с заброшенным видом, иногда пел подвывающим голосом, реже просветленными глазами впивался в одну точку или дремал, облокотившись о скрипучую мачту. Но больше далекими глазами прощупывал проплывавшие рядом лодки, яхты, катера. Изредка вздрагивал от неизвестной неожиданности и ошалело водил воспаленными глазами вокруг.

Старому рыбаку, немало повидавшему на своем веку, больше хотелось прыгнуть за борт, чтобы не встречаться с этими одичалыми глазами. Не будь твердого слова неизвестного, аванса и самой лодки, дед, наверное, так бы и сделал. Но джонка была его домом: приходилось трястись и молитвенно ожидать, пока на горизонте не появятся контуры великого города.

Пассажир успокаивался. Думы овладевали его настроением, и он, прикрыв глаза, оставался наедине со своими мыслями. Наверное, он еще не совсем осознанно догадывался, почему вокруг него так все завертелось, угрожающе приблизилось действенной опасностью. Иногда по-мальчншески неумело производил что-то вроде улыбки: то не совсем проявленно хмурился, то снова пел — длинно, заунывно. Такие песни старику приходилось слышать от русских, которых помнил еще с последней войны.

А у незнакомца вдруг отчетливо и болезненно в памяти вставали дни, когда он решил покинуть базу, на которой его учили всему, но только не тому, чего он хотел. В последний год все чаще и чаще читали лекции про северный народ — русских, которые, кроме несчастья и вреда, миру ничего не принесли. Но его отцы напутствовали иными славами. Им он верил свято. И родственник словами деда говорил такие же памятливые слова. А здесь, на базе, все становилось совсем по-другому. Почему? Первые два года его и еще многих парней в основном обучали всяким хитростям тайной работы. Но на третий год по три-четыре часа в неделю читали всевозможные лекции. Многое в них не сходилось с его понятиями. Но что? Откуда такой каламбур в голове? Только к концу года, сначала неосознанно, потом все явственней и осмысленней стало доходить, что те очкастые и лысые джентльмены говорили неправду,

Он, Рус, никому ничего не должен. Ничем не обязан. Он волен распоряжаться своею судьбой и жизнью.

Правда, его ценили за качества присущие диверсанту. Но это частности. За конфликты с обучавшимися, и даже жертвы, его не наказывали. В лагере уважали тех, кто железно мог постоять за себя. Но сознание требовало правды, видения истины. Хотелось побыть на той земле, по которой так горько плакал дед.

В те месяцы, воспользовавшись инцидентами на границе России с Китаем, общей запутанностью первых дней, перешел в Северную Корею, а оттуда на землю Советской страны. При нем было немало русских денег, выменянных у спекулянта на корейские и американские купюры, которые Рус с невинной простотой изьял из кассы начальника базы. Эти несколько тысяч позволили поездить по обширной стране.

Но почему в последнее время к нему прицепились? Его личное дело, что он бросил базу. Он свободный человек.

Тот, осторожный, в шляпе, который в Полоцке пристал к нему с расспросами, наверняка, был агент. Рус убил его: коротко и жестоко.

Но потом началось. Сначала кто-то за ним следил: это было уже в Витебске. Рус тоже оставил лежать его в глубоком овраге у моста. Потом второй. Тогда и понял, что неспроста за ним увязались. Начались бессонные тревожные ночи, сплошные скитания. Да и пора было возвращаться в родные горы Китая. Около месяца длился путь до китайской границы. Временами удавалось отрываться от преследователей, но они как бы чувствовали, куда следует монах. Дни превращались в кошмары. Ежесекундно, взведенный в рывок, Рус ожидал нападения. Сейчас точно не может сказать: страдали ли от его кулаков невинные граждане. Но если находил у преследователя пистолет или нож, то сомнения отпадали. А на подходе к границе уже имел три пистолета. С ними он и перешел кордон. Дальше следовал наставлениям Вана. Хэйлунцзян удалось проехать товарным поездом без всяких происшествий. Вокзалы были спокойны. Никто по ним не бегал, не шарил подозрительными глазами и не обходил вагоны.

Монах хорошо помнил карту страны. Некоторые станции поезд проходил без остановок. На других ненадолго останавливали, прицепляли вагоны, трогались дальше. За эти сутки Рус отоспался, успокоился.

На станции в Харбине не было видно сутолоки и военизированных нарядов. Ясно: службы медлят. Дорога шла практически без происшествий, если не считать, что в Дэхое гоняли какую-то мелкую банду на путях. Только в Аньшане заметил патрули, осматривающие вокзалы, но они были еще беспечны. На следующий день резкими сиренами с кораблей возвестил о себе Далянь.

По тому, как держал его в поле зрения худой китаец, Рус догадался, что район поисков расширен, что на него уже кое-кто натыкается. Удостоверившись, что соглядатай один, не держит связи и рассчитывает только на себя, в одной из подворотен обрушил на него всю обиду последних дней. Пустые кости назойливого китайца противно хрустнули, и тот без крика упал на землю. Оттащив тело за большой мусорный ящик, Рус быстро пошел к берегу, где надеялся договориться с рыбаками переправиться через пролив Лаотешаньшуйдао. В светлое время суток решил теперь не показываться.

Как громадная широкая волна, движется следом погоня, подступаясь беззвучным валом ближе и ближе. Вот и тогда в Аньшане, потом в Даляне первые брызги достигли его. Волна обступала со всех сторон, и, чтобы не быть безжалостно смытым ею… приходилось лезть в воду.

Просто так никтo не желал везти через пролив. Нужно платить. И это после того, когда тысячи миль оставлены позади. Но никуда не денешься. Нужны юани. Вечер был посвящен изъятию банкнот из касс мелких лавочек.

Один сердобольный рыбак согласился за хорошую сумму перевезти через пролив. К следующему дню сампан пристал к берегу недалеко от Вэйхая.

Здесь было спокойно. Вечером автобусом до Циндао. Теперь Рус удалялся от столицы, от сыщиков. После Циндао стало ясно, что его караулят по всему центру и побережью страны. Но кто там ночью звериным рыком распугал засаду? Надо было уносить ноги, и монах не сдерживал их.

Рус тревожно проваливался в лихорадившее забытье.

Глава седьмая

О, жестокий ритм природы:

Люди падают в траву…

Ну, поплакал — и забудь!

Борис Олейник

Вечерняя заря образно живописала вытянутыми вдоль ломаных очертаний вершин багряно-кровавыми облачками. Разноцветные штрихи, притемненные общей тенью надвигающейся ночи, палитра расплывающихся по небу красок будили воображение и давали простор фантазии. Поразительно далеко и близко для человека творимое. Вот принимается как свое, неделимое. Сильно: по-родному грустно и щемяще. Вот так бы и смотрел, и стремился в те просторы и разумом, и телом.

«Природа — она в каждой клеточке твоего тела, потому и ты так близок к ней высшим своим совершенством — разумом. И грезишь, и плачешь. Ликуешь, восторгаешься. Готов за крохотную частицу полной гармонии жертвовать всем собой, лишь бы люди видели, познавали совершенство существующего, неисчерпаемость имеющегося. Природа вечна, а потому неповторима и неповторяема: бесшабашная, как самая неудержимая фантазия.

А жизнь? — Жизнь там, где движение. Там, где стремление. Природа без жизни не может. Иначе она не Вселенная. Ничто. То, что невообразимо даже для воспаленного больного ума. То, что не имеет ни понятия, ни представления. Даже не пустота, не вакуум, не черная дыра. Ни размерное, ни безразмерное. Провал материалистического. Имеющее только одно понятие в коротком слове — Ничто. Все остальное — что-то. Всо остальное нужно. Всему остальному имеется место, имеется применение».

Так сидел настоятель Шао в отрешенной задумчивости и до боли в сознании мысленно вытягивался за пределы осознанного поколения. Богатство мысли, накопленных знаний, опыта — все как бы упиралось в невидимую бесцветную стену глухого мрака и молчания. «Как сильна, могущественна — ты, Природа! Мила и недоступна. Житие в бытии. Бытие в сущем. Сущее в..?!»

Иногда Дэ поглядывал на единственную дорогу, ведущую к монастырю. Третий день после общего схода сидел он и, как молодая вдова, терпеливо ожидал новостей. Но время будто бы замерло и, наверное, само задумалось: стоит ли стольких тяжестей и страданий жизнь.

Монах сухо щелкнул пальцами. Три группы ушло, готовы еще люди. В монастырь пришли служители из других обителей. Только вот известий никаких. От этого он становился мрачней, нелюдимей. Отчасти был согласен с доводами патриарха, но хватит ли этих, крайне ограниченных сил. А главное, какова будет истинная активность спецслужб. Каждый отошедший день, холостой сам по себе, сжимал и стягивал дальнейшее настолько, что потом все придется делать с большей скоростью и меньшим временем на раздумье. В столице не замечено постороннего возбуждения. Но Дэ не обольщался. Привыкнув за свою жизнь иметь дела с людьми льстивыми и коварными, он понимал, что при первой мало-мальски убедительной информации все вокруг зашевелится, начнет издавать угрожающие скрипы.

Сейчас, разглядывая карту, он прикидывал, насколько вероятна встреча опекуна с агентами. Из того, что ему было известно, в ближайшие сутки сближение не предвидится.

Но… Оставалось получить первый сигнал. Дэ оторвал взгляд от карты, по которой водил палочкой. Посмотрел на искромсанную щебнем извилистую дорогу и насторожился. По ней скорым шагом решительно двигалась нежданная группа людей численностью более двадцати человек. Прыгающая походка, воинственный пыл идущих настораживали глаз. По мере приближения толпы монах определил: шанхайская школа кемпо. Насколько ему было известно, эта группировка была сильна своей численностью. В великом городе такое не редкость.

Через несколько минут скорые кулаки упорно забарабанили в ветхие ворота. Дэ довольно долго смотрел на них, изучая движения и жестовые повадки.

Самоуверенность сквозила во всех их действиях, выкриках.

Каждая школа, ведомая наставником или группой сподвижников, имеет свое лицо. На языке специалистов — свои характерные движения, теорию динамики, траекторию выполнения приема, особую пластику работы кисти, пальцев. А также свой стиль в отношениях с внешним миром. Видеть это для такого знатока, каким являлся Дэ и другие монахи, умудренные огромным опытом жизни и багажом собственных размышлений, значило многое. Они безошибочно определяли не только стиль, но и местность, город, школу, где могли обучаться ученики.

Пришедшая группа относилась к группировке драчливой, спесивой, до лишнего шумливой. На турнирах никто из их представителей не входил в почетное число девяноста девяти сильнейших по стране. Но в послесоревновательный период настойчиво, с упорством тяжело больного, старались доказать свою силу каждому, кто не разделял их мнения и попадал под горячую руку сварливых учеников. Получали от мастеров по своим обиженным лицам, но апломба у них от этого но убавлялось.

Наконец Дэ дал знак привратнику. Тот, не торопясь, раздвинул деревянные щеколды, приоткрыл ворота. При входе во двор толпа более почтительно вела себя, памятуя о священности каждой обители, но все их жесты говорили о том, что они готовы и способны по первому сигналу разнести по бревну весь храм и разогнать живущих в нем.

Но, несмотря на воинственную спесь, хмурые служители недвусмысленно своим поведением дали понять, с кем пришлые имеют дело. Пропустили к настоятелю только старшего группы.

Тот не счел для себя нужным соблюдать какие-либо ритуалы приветствия, вежливость. Войдя в помещение, кивнул головой. Не садясь, настырно уставился маленькими немигающими глазенками, заговорил:

— Настоятель Дэ, нам известны некоторые приготовления, связанные с вашим бывшим монахом. Предлагаю вам оставить вздорную затею, не дающую ничего, кроме риска для вашей седой головы и гонений от центра цзяофаней, — тон говорившего был не в меру требователен, зол и визглив. Резкий говор выдавал нетерпение получить положительным ответ. — Бросьте глупую затею. Не те времена. Эпоха побеждающих кулаков отошла в добрый период романтичного прошлого. Против выстраиваются слишком внушительные силы: и числом, и могуществом.

— Странно, — пробормотал, словно извиняясь, Дэ, — кто надоумил вас, что я что-то предпринимаю? В бытии моем премного суетных дел, чтобы тягостно увлекаться мирскими нуждами, — оправдывающе развел руками. Голос и движения смиренного служителя.

Пришелец недоверчиво уставился на настоятеля.

— Нам известно, и очень хорошо известно, — остроскулый поклонился, в упор глядя на настоятеля. Тот, следуя своей натуре, смиренно глядел в пронзительную даль.

— Даже при желании я ничего не смогу предпринять. Всевышний тому свидетель. И нет ни одного свидетеля, который бы утверждал иначе.

Пришедший распрямился. Глаза из злых стали грозными. Степенно принял позу.

— Хитришь старик, в молодого играешь…

Дэ пожал плечами, но глаза леденело прислушивались к голосу говорящего.

— Откуда, сомневающийся, вам может быть известно то, что неизвестно мне, но, как вы имеете смелость утверждать, исходит от меня. Вы правильно отметили: я не молод для активных действий. Хотя не лишне заметить, что и вам не к лицу дебош главаря. Во мне забывается лицо мальчика. Сейчас он мужчина, если, конечно, его стопы ведают дорогу на земле. Трудно сказать после стольких лет, сойдется ли он со мной характером. Мирская жизнь круто меняет душу, которая примет любую форму, лишь бы не терять ее. Посему разум мой не торопится.

Стоящий нервно заходил по комнате. Ладони то сжимались в пульсирующий кулак, то разжимались и водили пальцами.

— Это не ответ. Он для мальчишек, верующих в старшего. Объект для закручивания мозгов нашел, уважаемый?!

— Наконец-то я услыхал в свой адрес подобающее мне слово. Но тон…

Ирония была глубокой и безграничной, несмотря на то, что настоятель напрямую и не желал подобной риторики. Но, следуя вековой традиции, имел право от каждого требовать уважения и выдержки.

— Нет, ты не так меня понял. Я пришел не ругаться или искать ссоры. Я человек прямой. Мы взрослые люди, раз я так говорю, значит оно так и есть.

Дэ немило усмехнулся.

— Но раз я так говорю, значит оное также существует.

Жилистый пришелец с крючковатым приплюснутым носом начинал надоедать настоятелю. Немного он знал этого человека, который в позе господина стоял и требовал того, что для Дэ сейчас было частью его мыслей и жизни. Такие не ждут, тянут от жизни все, что можно приобрести наглостью, силой, обманом. Они жестоки, требовательны. Не прощают в силу внутренней, глубоко скрытой трусости, боязни за свою шкуру, свое накопленное. Опасны они тем, что для достижения собственной цели пренебрегают моралью — обычной человеческой ценностью.

Пришедший, видно, не любил долгих остановок в разговоре.

— Старина, для решения спорного момента предлагаю вознаграждение за юнца поделить пополам. Это честно. Совесть твоя останется не тронутой. Черную работу сделаем мы. По рукам?

Настоятель неуважительно осмотрел пришельца. Только наживное спокойствие удерживало от праведного желания вскочить, повергнуть наземь наглеца, который позволяет себе более, чем может. Но, следуя правилам гостеприимства, сдержанно продолжил:

— По-людски, имея от рождения характер не корыстный и добрый, оставляю вам все вознаграждение. Оно по праву ваше. А о совести прошу не беспокоиться: она принадлежит тому, кто за чистоту ее тревожится без советов постороннего.

Пришедший снова начал нервно отмеривать шагами комнату. Часто останавливался, уставившись змеиными глазками на монаха. Лицо его внушало омерзение, гипнотизировало застывшим взглядом бездумного змия. Но на Дэ это никоим образом не отражалось.

Постепенно его лицо приобретало сухое выражение, становилось холодным, упрямым. Гость заметно успокоился.

— Зачем о совести? Вы один из уважаемых, признаваемых наставников монашеских школ. Вам верят.

Дэ усмехнулся.

— Можете мне поверить: в торговом деле совесть ни к чему. У кого совесть, тот, заведомо, в проигрыше. Считайте, что мне она тоже не к месту в данном случае, как и вам.

Пришелец застыл.

— Чего я не ожидал, так только этих слов. Что с тобой? Ты начинаешь опасно забавляться. Нехорошо.

Малообразованность сквозила в каждой фразе пришедшего. Шанхаец с минуту колебался, потом без прежней уверенности продолжил:

— Пусть мы не друзья, но вести разговоры можем обстоятельно, подобающе людям нашего возраста, тем более, что уважать гостей необходимо.

Дч деланно сконфузился.

— Как к бойцу я имею к вам некоторое почтение, но как гость вы не дотягиваете до установленных кондиций. Неискренни слова, когда за спиной толпа горлохватов.

— Интересно мне, — бесцеремонно поинтересовался гость, — в качестве кого вы меня принимаете?

— А в качестве кого я должен вас приветствовать? — с той же настойчивостью парировал наглость пришельца Дэ.

Старший снова занервничал, заходил по комнате. Потом присел на корточки перед настоятелем

— Я думал, мы проще сойдемся. Думал, деньги решат все. Ведь это единственная удобная вещь для решения спорных вопросов. Вы дикари, варвары. Что вам тогда от жизни надо? Для чего вы? Земля и так смердит от лишне живущих. Для чего я от Шанхая топал столь длинным путем? Думал, договоримся. Наивный…

— О чем? — участливо спросил настоятель. Гость уже выходил из себя. В сердцах махнул рукой. Сидя на корточках, упрямо доказывал:

— Вы настраиваете против себя многие могущественные школы страны. Никто не захочет иметь гонения от властей. Террор всем надоел. Вы плохо взялись. Опасайтесь. Огонь жжет тех, кто ближе.

— Вижу я, вы тоже меня не понимаете, — наигранно спокойно игнорировал угрозы настоятель. — Повторяю вам еще раз: меня совсем мало интересуют увлечения спецслужб и тех отдельных лиц, на которых действуют фильмы. Я тих и спокоен, невзирая на ажиотаж, который подняли вы и другие охотники за приключениями. Безгранично далек от политики, тем более разных служб. Вознаграждение ваше. Что вам еще надо?

— Не глупите, Дэ, не глупите. Со мной можно сторговаться. Не малая выгода сотрудничать со мной. Я же вижу, что ты фальшивишь. Укажи нам только путь движения агента.

Настоятель не удержался, ехидно захихикал.

— Редко приходится видеть столь оболваненных. Если бы я не был нейтральным и если бы я знал путь, каким движется агент, разве я сидел бы здесь? Разве я поджидал бы тебя в этих, не совсем свежих, стенах? Не только ты задавал мне столь пустой вопрос. Приходили клиенты весомее. Какая у меня с ним связь? Раскиньте своими пустыми головами: он один. Никому ничего не говорит. Связи нет. В этой игре более сильными я отставлен в сторону. Хотел бы я того или нет: не я решаю. Органы сыска многочисленны — управятся сами. Я только могу принимать те сведения, которые удосужатся предоставить мне знакомые из столицы. Все! Что вы ко мне пристали? Чего ходите в эти пустынные места? При чем здесь я?

— Службы, службы, — выдавил зло шанхаец. — Они пусть платят, а управимся мы.

— Ну, а вам-то зачем деньги, если есть занятие, которому полностью отдаетесь?

— Хватит меня переубеждать! — медленно, гневно, трибунно воскликнул пришелец, вставая с пола. — Полчаса переиначиваешь. Денег мне, может, и не надо. Но я желаю быть независимым. А это дают только деньги. Деньги дают возможность и более полно отдаться любимому делу. Ты понимаешь меня? Ты, которому ничего в жизни не надо. Тебе трудно понять. Ты сыт. А мы? Нам все надо, потому что мы живые люди. Не призраки. Мы хотим жить. Жить, как те, которые не думают, где достать деньги, чтобы прокормить себя, семью. Не урезают себя в возможностях только потому, что не хватает этих презренных юаней. Какой стыд! Чтобы жить полноценно, тебе, человеку, не хватает вонючих бумажек. Ты зависишь от них. Ты, человек, и ты раб условностей. Я не марксист и то понимаю, что богатство человека в его свободном времени. Но к чему оно, если из-за этих купюр ты не можешь проявить себя. Вместо того, чтобы расти на своем поприще, ты должен слезно размышлять, где достать условные символы, которые позволят тебе жить полноценно и свободно. И я не желаю попрошайничать, унижаться, возраст у меня…

— В нашей жизни, — сухо заметил Дэ, — о старости заботятся наши враги.

Но остроскулый не обращал внимания на злую иронию.

— Деньги и защитят, и помогут. Единственная вещь, которая бескорыстна. Поэтому и думать о них нужно крепко, настойчиво.

Дэ почему-то вспомнил разговор четырехлетней давности с американским майором. Лицо его медленно принимало землистый оттенок.

— За счет чьей-то судьбы. За счет несчастия другого. Трагедия на радость.

Стоящий всплеснул руками,

— Какая гуманность! К чему эти, ничего не значащие для самой жизни, слова? Один человек ничто. Сам в себе. Никого не признает. Все для него враги. Кому он нужен? Стоит ли об этом задумываться? Каждый год на земле отходит дружно на тот свет около сорока миллионов человек, целые страны уходят из жизни… За год… И тут еще один. Сколько катастроф, несчастных случаев, стихийных бедствий. Люди гибнут, люди плачут. Но жизнь идет, продолжается. А эта единица не стоит того, чтобы о ней разговаривать. Те деньги, которые посулили за него, стоят несравненно больше, чем он сам. И благополучие они принесут многим. Так не будет ли его карта полезной именно потому, что за его счет немало людей покончат с нуждой, увидят жизнь с достойной стороны?

— Глуп ты, великовозрастный. Раз назначают такую сумму, значит он стоит этого.

— Дают, потому что вынуждены давать. Американцы примитивны, но гроши у них в избытке. За недостаточную изворотливость приходится платить.

Последние слова немало посмешили настоятеля.

— Дрянной ты человек. Знай: никто просто так не платит. Даже самый богатый, иначе не останется желающих рисковать за деньги. В твои годы люди на пенсии существуют, живут спокойной мещанской жизнью. А ты носишься с философией желающего вмиг разбогатеть юнца, вернее, бандита. При таком отношении к жизни, наверняка, тебе не придется заботиться о своей старости. Ты существо, которому место в зоопарке. Ты уже не способен мыслить, не способен сострадать.

— О-ох-ха-ха-ха! — истерично заржал гость. — Только что ты сказал, что тебя нисколько не тревожит русский. Сам ты дрянной человечишко. Хочешь отставить меня в сторону. Глупого нашел. А это видел? — и oн показал выразительный кукиш. И вдруг, резко успокоившись, нормальным, с надменной величавостью, голосом, произнес:

— Сытый голодного не поймет. У тебя монастырь, обеспеченная жизнь. А я оказался доверчивым, честным. Верил, что если двое встречаются на спортивной площадке, то это много значит для взаимопонимания. Жизнь строга: обезьяна и тигр — не товарищи.

Говоривший снова стал распаляться, в доказательстве своих истин оживленно и резко жестикулировал:

— А, вообще, я и сейчас не верю тебе. Один хочешь все деньги загрести. Хитер и даже горд. В тебе все повадки отбившейся от стада обезьяны. — Тут он громко и заразительно засмеялся своему определению. — Ну и сатана. А я внушал себе, что ты совестливый. Знаю: ты все знаешь. Но твоя алчность выше твоей совести.

Дэ с сожалением смотрел на гостя.

— Ты смешон в своем отчаянном упорстве. Кто вдолбил тебе в голову столь вздорную чушь, что кроме тебя лично в нее никто не верит. Тебя или неверно информироволи, или ты сам жертва своей воспаленной фантазии. Знай, странник по чужим душам, последние годы только службы имели сведения о местонахождении агента. И сейчас они могут точнее чем кто-либо указать, где он в данное время. Там кадры суровые, толковые в своей работе. И чего вы все взбесились? Утверждаете, что деньги не пахнут. Как же вы вынюхиваете, где платят за гнилые дела? Не пахнут, а скоро слышите кровь на банкнотах. Работать мешает запах пота, а убивать?.. Дельцы. Одним он нужен, другим не нужен. Третьим — деньги за труп. Четвертым — имя. И все ко мне тащатся. Я, что, Всевидящий? Пророк? Да пропади все пропадом! — Дэ не сдерживал себя. Накипело так, что готов был в землю вогнать эту ненавистную рожу. Его грозный рык гулко разносился по сумрачным покоям обители. — Ищите. Ищите сколько вам угодно. Вас тысячи — я один. Оставьте меня в покос. Я давно отошел от всех дел. Не спрашивайте и не требуйте того, чего я не знаю, не хочу знать. Проваливайте ко всем чертям.

Гость неожиданно переменился в лице. Льстиво и очень предубежденно сказал:

— Хитрец вы, Дэ. Ай-я-я-яй. Актер. Ничего вам не надо — дайте пожить. Хе-хе. Не получится, уважаемый. Хотя бы потому, что вы сами не стремитесь к оной. Зачем вам к старости оружие? К тому же немало. Куда Великий Ван направил свои драчливые стопы? Ответьте, если это не расстроит вас. Люди тоже не слепы. Видят. Учить меня взялись. Но я тоже не дервиш. Имею кое-что про запас. Я к тому, чтобы во всем содеянном не произошло конфуза. Плохо, если считаете, что ограждены от неприятностей. Заблуждаться также грешно, как и не верить. Мир многолик, то есть многочислен. Вставать против него, что махать палкой на ветер, что колотить ею по волнам безразличного океана. Куда ушла часть людей из вашего монастыря? А? Мир глуп. Его можно много раз обвести вокруг пальца и облизать этот палец. Я правильно рассуждаю. Сы Ван![7] С вашего позволения я завершу монолог.

Дэ мутно смотрел в простертую даль. Казалось, слова гостя его менее интересовали. Злобствующая ирония говорившего больше не выводила его из себя.

— Упорствующий старик, ты очень пожалеешь, что недружелюбно разговаривал со мной. Не так-то просто спрятать глаза от людей. Всесильный и удачливый Чемпион наследил в Циндао. И ему скоро покой не сном будет. Нельзя так дерзко грубить почтенному народу. Не кляни судьбу измывающуюся. Сам ставишь кровавые мазки на ее ужасающий след,

— Ты разговариваешь языком мафии. Нет больше у меня для тебя слов. Уходи, пока я не отдал распоряжение вытолкать тебя за ворота. Не стоит мне угрожать хотя бы потому, что ни я, ни мои люди никогда не боялись преступников. Кости осмелившихся давно обглоданы шакалами, исклеваны стервятниками. Уходи. На все воля всевышнего. Все пути и концы тех путей в его всевидящей деснице.

Шанхаец отступил на шаг назад, воскликнул:

— Вот оно, китайское сердоболие. За какого-то басурмана свои души кладем, людей теряем. И все затем, чтобы они позже поносили Великую Поднебесную — единственную Срединную во Вселенной. Не бывать тому, пока в жилах китайцев течет ханьская кровь! — бурно закончил он. — Кто не с нами, тот против нас! Мы вернем Поднебесной ее изначальную кровь первозданной чистоты. Горе и бедствие тому, кто отходит от заповедей священных предков.

Не попрощавшись, он резко вышел из комнаты. Через несколько секунд толпа ступала по дороге и сыпала проклятия на невинную изморенную местность.

В дверях стоял Хан Хуа.

Дэ не видел, как тот вошел, но почувствовал его присутствие. Зорко вглядываясь в удалявшуюся толпу, спросил:

— Сколько их?

— Двадцать три.

— По дороге шли?

— До развилки Черным ущельем.

— Значит, и обратно так пойдут. Возьми людей — на леопардовой тропе засыпешь камнями. Если пойдут дорогой, у малого перевала каждый из пришедших должен встретить последнее небо. Это война. Никто в живых остаться не должен. Спеши.

Настоятель несколько минут сидел хмуро и неподвижно. От напряжения мысли глаза его то блестели свирепым огоньком, то затухали в отчаянном бессилии. Крепкие пальцы неподвижно покоились на коленях, губы намертво сжались в неопределенной настойчивости.

Он вызвал двоих, довольно пожилых даже по монашеским меркам, служителей.

— Пойдете в Циндао, — сказал он, когда двое неподвижно застыли у входа. — Найдете Вана. Остальное вы слышали. По-видимому, Мус выдает его. Слишком безбоязненно ведет себя. Оттуда двинетесь к югу. Нас опережают.

После стариков появился Карающий Глаз.

— Группу немедленно в Шанхай. Поведешь сам. Там все дьявольское отродье дебош на костях готовит. Русу великий город ни обойти, ни объехать незамеченным. Соблюдайте осторожность: за нами чьи-то глаза. Не верю, чтобы эти недоумки самостоятельно столь много могли прознать про наши действия.

Коу Кусин неслышно растаял в сдвинувшихся сумерках.

Вроде все. Но внутреннее смятение крепче схватывало с каждой минутой. «Неужели их видят? Неужели кто-то цепко притерся к монастырю? Может, только Вана и видели? Может, блефуют.»

До глубокой ночи сидел настоятель, размышляя над последними событиями. Знал уже, что выродки из шанхайского кэмпо надежно завалены камнями в пропасти. Утром будет Пат.

Вдруг в темном проеме окна появилось гибкое тело небольшого зверя. Коротко фыркнув, мягко спрыгнуло на пол. Дэ узнал Муса. Кот был худой, потный. Всегда живая, лоснящаяся шерсть напоминала сейчас сваленную, поношенную шубенку.

Мус подошел, обнюхал настоятеля, лизнул руку и начал тереться головой о локоть.

На шее висел тонюсенький ошейничек. Монах снял его, распорол, между двумя слоями, вытащил клочок бумаги. «Великий город… — без труда читал Дэ кодовые царапины. — ждут…»

Настоятель удовлетворенно сжег записку. Все правильно. Его предположения верны. Кот опоздал с донесением на шесть-семь часов.

Мрак ночи становился плотней. Тянуло сыростью. Настоятель укутался в хитон и тревожно заснул на циновке, на которой все это время сидел.

Глава восьмая

ПОТРЯСАТЕЛИ

Плоско раскинувшаяся на огромной территории громада величайшего города земли — Шанхая. Все есть в городе — и красота, и убогость, богатство и нищета, великолепие, мерзость, гордость, подлость, власть, мафия. Центральная власть и власть всякого приболевшего тщеславием. Власть мнящих себя не ниже иже стоящих на официальных ступеньках социальной лестницы. Власть держащих и за власть придержащихся. Всем хватает места в городе, где народу насыпано, словно риса из прохудившегося мешка. И каждый не прочь пристроиться к какой бы то ни было группке или, лучше, к солидной организации, чтобы выбраться из давящей на гордое сознание нищеты. Шанхаец, он сродни римлянину античных веков: и горласт, и ухватист, и боец справный. Только веди его.

А город, удобно стоящий на берегу двух теплых морей, растет и растет по краям вширь, а в центре и у набережной — вверх, как добротный куст на плодородной почве. Это у его бетонных причалов бурно стелется море-река Янцзы. Это здесь, так считает каждый китаец, Великая Срединная имеет свойство двух половин; северной и южной частей империи. Это город, открытый парусам всех стран. Это город, за которым недоброе око столицы настороженно следит как в годы лихолетий так и в тихие времена. Никто не знает настоящей численности города-мегаполиса, города-страны. Справочники стары, медлительны. Не должны и жители знать, сколь опасны они своей численностью. Там ведь немало кварталов иностранцев. Поветрие либерализма и анархии может всколыхнуть массы в любой момент. Потому так строги отцы государства к городу-гиганту, городу-первенцу. Но это, видимо, единственная ниточка, которая приковывает столицу к городу. Далее о самом городе, его проблемах должны заботиться местные власти. Но, если столица не справляется с обустройством своих горожан, то как способен решить проблему миллионов провинциальный город? Здесь неудачная шутка вызывает только ожесточение. И поэтому в городе все есть, всего вдоволь: от политиков до проституток, от полицейского до бандита, от рабочего до безработного богатея, мандарина и, конечно, нищего. Удивительный город. И сумасбродный город. Никто ничего не знает. Никто никому не подчиняется за просто так. Походи по городу, ноги собьешь, поймешь не более того, что видишь на рекламных проспектах иллюстрированных журналов. А газеты? Для такого города это не газеты. Как и журналы. Но в нем весело: тебя и одурачат и побьют. Затолкают, вышвырнут на боковую улочку, а то и с набережной в не совсем свежую воду. На тебя просто могут не обратить внимания, как, впрочем, в любом немаленьком городе. Но главное преимущество великого города в том, что каждым китаец чувствует себя в нем китайцем, и каждый чужестранец… чужестранцем. Вот это город! За что его все поголовно любят и по-своему лелеют. Повторить его нельзя. Не хватит ни фантазии, ни сил. И увидеть там на улице можно рикшу прошлого века и машины всех марок последнего года. Девушку в легкомысленно просвечивающем наряде и даму, наглухо заштопанную в тридцатиградусную духоту, ослов на дорогах и мудрецов, вкопанно застывших в порыве удивления на самом оживленном перекрестке города. Столько всего, что после первого дня хочется бросить все и уехать туда, где спокойней и красок поменьше. Но, отъехав милю-друтую, хлопаешь себя по голове и мигом возвращаешься обратно. Шляешься по улицам до ломоты в висках и снова стремишься в уединенное место отдохнуть. Но ненадолго. Вот такой он, город: созданный на удивление как самим китайцам, так и прочему «варварскому» миру. А какие в нем кухни! Нет, нет. Хватит, довольно. Чего доброго, ток можно лишиться нюха, не дочитав книги. Дальше уже, может, будет не упомянуть особую китайскую кухню с ее всевозможными ласточкиными гнездами, плавниками акулы, свежими побегами бамбука и еще невесть чем, от чего в той же захватывающей степени несет и романтикой неискушенного, и самим смаком райского стола того, что вам скромно предложат, как нечто обыденное, но удивительное. Надо же!

Стоп.

Не отвлекаться.

В городе кроме всего прочего хорошего, прекрасного и распрекрасного есть в такой же степени немало плохого, гадкого и просто отвратительного. Мы, в основном, толкуем не о самом хорошем, может быть, и не самом интересном, но упорно составляющем часть бытия нашей бедной и незабвенной сути.

Часто Китай представляется стороннему наблюдателю разбитым зеркалом, в котором каждая провинция отдельным осколком высвечивается на фоне таких же разноколерных уездов. Так и Шанхай. Похож на небольшое, но разбитое на еще более мелкие кусочки стеклышко, где блеск различной величины и света столь разнообразен, что терпко рябит в глазах сплошной искривленной мозаикой. Грани совсем непохожие переливаются отдельным свечением — это иностранные кварталы.

Итак, Шанхай.

Великий. Единственный.

Работный гул.

Грязная окраина распластавшегося города. До центра отсюда миль пятнадцать, а то и больше. Зал одной из школ кемпо представляет собой грубо сколоченное просторное помещение высотой около четырнадцати чи,[8] со сторонами 20 на 40 метров. С внешней стороны помещение имеет небольшие боковые пристройки. Сбито все из досок. Не так чтобы аккуратно, но в достаточной степени прочно. В земляной пол по углам зала вкопаны различные тренажеры, подвешены разнообразные снаряды для отработки приемов. Этот тренировочный сарай находится на небольшом, заросшем густым кустарником, пустыре. Рядом бедняцкие улицы, пристройки и постройки различного значения и назначения.

На плотно утрамбованном земляном полу сидят на коленях несколько сотен учеников школ. Лица в основном молодые, скуластые. Слушают оратора, глядят в землю перед собой, почесывают шишковатые кулаки.

— Я! Я обращаюсь к вам, сыны великого города! Ваша гордость, ваша надежда завалена камнями гнусного монастыря Шао. Двадцать три члена нашей дружной семьи погребены в горах нечестивых богоотступников. Когда и где — я спрашиваю! В истории каких народов подло обращались с посланцами?! Только у варваров. Шао нарушил священный обычай: непререкаемый и соблюдаемый всеми закон гостеприимства и дипломатии, строгие обычаи наших предков. Праведные души noгибших взывают к нам, требуют удовлетворяющей мести.

Чванливые монахи думают, что только им дозволено вершить судьбы людские, что они за свои преступления отвечают только перед своим богом. Но молятся ли они ему денно и нощно? Желает ли зреть их Всевышний, если их руки по плечи в крови людской, а стопы неверных попирают плоть загубленных. Каким словом, какой сутью прикрываются они, чиня зло и насилие над другими? Существуют ли для них законы? Уверены ли они, что для них не найдется управы? Но есть мы! Мы существуем. И мы сполна воздадим убийцам за содеянное. Мы собьем с них спесь возвысившихся. За каждого убиенного мы вырвем из их рядов по две-три преступные души. Это справедливо, достойно всяческого содействия и участия.

Негодующий шум одобрения пошел по рядам. Послышались голоса: —«Пора выступать!», «Войну монахам!», «Сжечь монастыри, как в прошлые годы», «Прислужников сатаны в море!». «Очистить Поднебесную от западной нечисти!». Натянутые лица грозно извергали из своих уст меры действия. Дружные крики гулко наполняли зал и шумовой волной мощно разносились по пустырю и ближайшим улицам. Случайные прохожие опасливо вбирали головы в плечи и торопились скорее пройти неуютное место.

— Они думают, — силился перекричать гнев присутствующих выступающий, показывая пальцем куда-то в сторону, — что они самые сильные. Что только им известны секреты рукопашного боя. Но мы докажем, что не зря столько лет занимались, что недоразвитые отшельники глубоко заблуждаются в высокой истине и будут горько сожалеть, что так неосмотрительно поступили с нашими людьми.

Новый сплошной гул убедил оратора, что он полностью овладел душами присутствующих.

— Но это еще не все! Мы знаем, с чего начать. Мы дадим почувствовать им нашу силу. Мы потрясем их души до основания, — говоривший выдержал паузу и доверительным тоном продолжал: — Нам известно, что их бывший воспитанник предал ношу страну и работает на западные канцелярии. И, что еще омерзительнее, на северного соседа, которой есть первый враг нашему государству, (Возгласы возмущения поддержали выступающего). Наша добрая, приветливая родина дала потомку русских эмигрантов приют, хлеб, образование. И за это он предал народ, который взрастил его. Переметнулся в стан наших врагов и служит им за деньги, за наши души. Спросите себя, любого работающего; видел ли он вдоволь риса, лепешек. Тепло ли ему в зимние дни, сухо ли в дождливые ночи? Мы выросли в нищете, от того крепче любим свою землю. А он? Сытый выродок! Враг, унижающий наше достоинство. Такие же стойкие патриоты, как и мы, выследили его в Циндао. Только непредвиденное вмешательство посторонних сил помогло уйти от возмездия нечестивому отпрыску бандитского клана. Предполагают, что это был Большой Чемпион. Но мы и ему найдем последнее пристанище в ущельях гор. Ряды дружно захлопали.

— Сейчас агент на пути к Шанхаю. Это будет первая жертва, на которую падет праведный глас возмездия. У нас хватит людей перекрыть все побережье вокруг города на север и на юг. Мы обнаружим его. И ничто уже не спасет иуду нашей страны. Гибель басурмана станет началом нашей мести. А позже мы изгоним всех иностранцев, которые препятствуют процветанию Великого города и его спокойствию. Срединный город принадлежит Срединной империи. Язвы Запада не должны проникать на территорию Поднебесной. Китай для китайцев! Земля Хань для ханьцев! Китайские девушки для китайских парней!

Все вскочили. Гром голосов и потрясающие кулаки зашатали сарай. Хвалебная визгливость оратора подзадорила толпу, возбудила боевые инстинкты. Вопль одобрения носился по тихой округе. Глухие рыки, бешеные голоса, яростные глаза долго радовали оратора и еще небольшую кучку людей солидного возраста, степенно сидевших немного поодаль, ближе к стороне, где поскрипывали двери боковых помещений.

Воодушевленно жестикулируя испорченными ручками, так непохожими на бугристые, исцарапанные, мозолистые кулаки горе-спортсменов, выступающий велеречиво наставлял:

— Я прияетствую вас, разделяющих мои мысли и наши общие пожелания. Но я еще скажу. За голову американского приспешника назначено вознаграждение. Если наши школы получат эти деньги, мы сможем закупить инвентарь для тренировок, арендовать хорошие залы для соревнований, и каждый участвующий получит по десять долларов. Нам для нашего существования необходимы деньги, праведная месть. То, чему мы столько учились, необходимо для достижения наших целей. Мы немало помогли правительству в прошлые годы для очищения страны от ревизионистов, уклонистов, буржуазных элементов и прочих. Мы и сейчас поможем своими грозными кулаками.

Дикий гром голосов еще долго не стихал над сараем, где бурно проходило сборище отставных хунвейбинов. Наконец, изрядно устав от собственных нечленораздельных криков, толпы учеников повалили на улицы.

Тишина опустилась на просторный невзрачный двор. Стало могильно скучным и объемистое помещение для занятий. Только в боковой, неплохо обставленной комнате находились люди. И, не в пример бойким ученикам, вели разговор негромко, серьезно. У входа во двор и сам сарай осталось несколько человек — следили, чтобы никто из посторонних не приблизился к дверям,

Перед присутствующими выступал теперь другой человек. Постарше, с лысеющими висками, быстрыми чувствительными глазками. Говорил вкрадчиво, но твердо.

— Цинь выступил вычурно, но достаточно заразительно для наших парней. Единодушие вы видели, готовность налицо. Время окончательно рассчитать наши силы, определить, кого из тонкобрюхих и прочих, изнеженных дешевой жизнью, недорослей отчислить из наших школ. Сильные строят жизнь и делают ее по-своему — места гнилым сомнениям быть не должно. Иначе навсегда останемся в этом дырявом бараке. Численность наших учеников по городу более четырех тысяч, в пригородах еще около двух тысяч, итого шесть тысяч. Армия обученных парней, готовых на все. Невидимые «Триады» — не имеют таких бойцов, как наша. О прочих обществах и говорить не приходится. Как человек знающий, много видевший, изъездивший вдоль и поперек основные районы, подконтрольные деловым синдикатом, скажу: никто не может конкурировать с нами в боевой возможности. Мы раздавим всех, кто станет на нашем пути. Для жизнеутверждения нашей организации нужно сохранять и укреплять деловые отношения с местными властями. В этом случае мы будем недоступны для многих и получим все, что требует жизнь вольготная, интересная. Что нам Шао с какой-то полусотней обиженных жизнью бродяг. Смели поднять руку на нашего старейшину — должны погибнуть. Он много знал о беглом монахе. Все нити переговоров с представителями служб были у него. Сейчас необходимо браться именно за монаха. Деньги большие, законные. Кто желает высказаться?

Вопросов не возникало. Все согласно кивали головами: представимое будущее удовлетворяло каждого.

Старший закончил:

— Завтра в семь утра распределим побережье для слежения.

По двое, по трое, без оглушительных криков, руководители и наставники школ разошлись.

Осталось шестеро. Ядро руководства новой организации. Довольные лица пылали благодушием.

Снова заговорил старший. Теперь он не боялся, что его могут перебить или задать каверзный вопрос. Здесь все те, кто сколачивал с У Чинем боеспособную шайку.

— Итак, нашу идею поддержали. Конфликт с Шао — великолепная вещь для зачинания нашей деятельности. Заодно проверим кадры. Как думаете вы? Вот вы, уважаемый Фэн, что скажете?

Тот, к кому обратились, был лет под пятьдесят, с грубыми, некрасивыми чертами лица, неопределенным взглядом и такой же придавленной улыбкой.

— Я тоже так думаю, — молвил он глухим голосом.

— Да, — подтвердил старший, — наш идеолог Вуй хорошо знает, чем подзадорить молодых. Если он также толково решит проблему с надежностью кадров, конечно, не без нашей помощи, — здесь говоривший намеренно сделал ударение на каждом слове, — то его задача, в основном, будет решена. Между нами обязанности распределены. В Шанхае достаточно торговцев-иностранцев, на которых можно погреть руки. Но первым иностранцем должен стать проамериканский — прорусский монах. Слишком большие деньги за него дают, о главное — чистые, чтобы не использовать подвернувшийся шанс.

— Мудрый Сан, а учеников центральных школ как вы намереваетесь использовать? — это заговорил могучий Кин. — Ведь не исключены потери. Как в ущелье под Шао. — Мудрый Сан — приставку к имени дал ему как-то сам У Чинь, указывая на его вечные морщины на лбу несмотря на то, что ему особенно нечем было доказать свою мудрость: ни годами, ни делами, — привычно поморщился. Он не выносил, когда его перебивали в разгаре полемики. Приходилось терпеть. — Все шестеро — равны. Так решил совет. А Кин к тому же и самый сильный, видимо, во всем Шанхае. Он наставник центральной школы и вполне резонно печется о своих выкормышах. Это его гвардия.

— Ученики нашей школы всегда будут при нас. Путь, на который ступили мы, чреват разными неожиданностями. В зтом мире нельзя без верной опоры. У нас будут деньги, мы всегда сможем платить за преданность. Лучших будем привлекать для более ответственных поручений. Шестьсот человек центpa — большая сила. Нужны телефоны для связи с каждой школой. Нужно, чтобы и руководитель, и наставник, старший каждой секции, до конца были нашими людьми. Всех несговорчивых отошлем к Шао: монахи не подарок при встрече.

Тут вступил в разговор сидящий в углу.

— Мудрый Сан, есть на примете один торговец-иностранец. Его лавка и трактир на пути к пристани. Может, есть смысл первое дело начать с него. Несложно, меньше риска. Первый взнос очень взбодрит.

— Уважаемый Лао, там, где дело связано с грабежом, значит, связано и с полицией. Агент нам выгоден не только законными деньгами, но и установлением нужных контактов с властями. Понимаешь? Торгаш от нас никуда не уйдет. А русский сам вне закона. Вот нас шесть человек: пока совет не утвердит, никто не имеет права не самовольные акции. Завтра-послезавтра получим аванс на предстоящую операцию, и, уверен, ваши люди будут гораздо общительнее.

Помолчали. Потом, как по сигналу, встали, дружно поклонились друг другу и спешно разошлись в темноту сгустившихся сумерек.

Последним вышел Сан. Запер двери. У выхода на улицу его поджидали двое братьев. У обоих были короткие бамбуковые палки. Шли недолго. Скоро свернули в переулок и через три минуты вошли во двор старого отцовского дома. Новый крепкий забор опоясывал территорию семейства Сана, где теперь, после отца, старшим был он.

С братьями осторожно вошел в дом. После гибели главаря, Сен стал опасаться непредвиденного. Тот старик был крепок, опытен. Не раз со смертью тягался. Знал многое. Но вот… — сорвался. Не смог предвидеть коварства монахов. Хотя, кто знает, чей это ход. Камни могли оказаться не только из монастыря. Мало ли у У Чиня было врагов.

Эта мысль настороженным зверем засела в голове Сана, и он решил впредь не предпринимать рискованных мероприятий, ладить с законом, по возможности, осторожнее вести себя с другими, более заботиться о сохранности собственной души. «Силен тот, кто жив«— эту услышанную в среде даосов аксиому он принял основательно и до конца.

В большой комнате дома находилось пятеро братьев и двое незнакомцев.

— Вот два человека из столицы. Говорят, с деловым поручением, — показывая рукой на сидевших и одновременно кланяясь в знак уважения к прибывшим, сказал второй по старшинству брат.

У Сана сладостно затрепетало внутри, он блаженно поклонился гостям. Подал знак принести еще чаю. Приблизился.

Что желают уважаемые посетители от недалекого отпрыска отцовского корня, ждущие в такой поздний час и в злую темень?

Незнакомцы также поклонились и, с достоинством людей высокого положения, заговорили.

— У нас к вам, Мудрый Сан, отдельный разговор. Время темное, удобное. Но мы не хотели бы долго задерживаться.

Сан также с подобающим нарастающнм достоинством сел напротив. Чашка чая полезно скрывала внутреннее волнение от глаз приезжих.

Некоторое время посидев для приличия с чаем, отпив тяжесть аромата и поблагодарив хозяев за столь удивительную силу чудодейственного напитка, старший гость продолжил разговор:

— Нам очень важно поговорить именно с вами, почтенный Сан. Беседа личного характера. Пусть ваши достойные братья не обижаются на нас. Все, что вы сочтете нужным, вы им перескажете.

Сметливые братья не стали препираться и покорно оставили комнату. Дальше незнакомец не стал медлить.

— Об обстоятельствах, которые привели нас к вам, думаю, вы имеете некоторое представление.

— Возможно, если мы думаем об одном и том же.

— Представьте, что все так и есть, — загадочно отрапортовал гость. — Совсем недавно в горах погиб ваш идейный наставник, ваш кормчий У Чинь. Все, что он рассказывал по поводу американского агента, монаха, исходило от нас. Вернее, от лиц, приближенных к правительственным кругам и имеющих определенное влияние на некоторые стороны внутренней политики. И вот теперь, в связи с гибелью старшины и выбором вас первым в совете, решено продолжать контакт центра с вашей группой лично через вас. Только вы будете представлять свое общество в отношениях с нами. Только!

Кровь от неожиданного успеха хлынула в голову Сана. Он зажмурился. Перевел дух. Глубоко вздохнул. Теперь ему многое стало понятным в действиях покойного председателя. И его энергичность, и настойчивость в создании школ, и последующее решение в уничтожении агента. Теперь у основания социальной лестницы стоял он, Сан Мудрый.

«И все же жизнь частью очень видящая штука.

Ясно теперь, какие деньги подсовывал У Чинь тем, на кого решил опереться в дальнейшем. Хорошо. Приближенный к лицам, стоящим недалеко от рулевых власти! Подумать только — из небытия в люди. Кто знал. Кто мог догадываться? Он, Сан. А там, дальше… Чем жизнь не шутит. Надо только твердо стоять. Так учат все наставники школ. Очень верное наставление.»

Далее Сану непривычно было думать столь высоко. Кружилась голова. Он плохо представлял, какая там может существовать жизнь. Но то, что там всегда светло, сытно, тепло, знал. И вот она приблизилась к нему: там, где-то на соседней улице. А братья? Нет, не зря столько лет бился он головой о двери судьбы. Не зря. Услышаны его молитвы. Найдена праведная суть в его бытии.

Гости пили чай и терпеливо посматривали в сумраке помещения на Сана. Они дали ему время, чтобы он пришел в себя. Несмотря на то, что Сан старался держать лицо, все же оно выдавало его. То еле сдерживаемые губы кривили в улыбке рот, то глаза бешеной радостью азартно блестели, то нос по-мальчишески начал шмыгать и сопеть.

— Вы должны сейчас выслушать нас внимательно. Так как к лицам, которых мы удостаиваем высоким доверием, — после этого слова Сан низко поклонился и принял горделивую осанку, подобающую его начинающему положению, — мы и в меру требовательны. Любой пост — прежде всего ответственность. За это мы спрашиваем, но и хорошо оплачиваем.

Сан еще раз низко согнулся, доказывая всем своим видом, что в нем не ошиблись. Незнакомец также мелодично, выдерживая наставительный тон снисходительного начальника, продолжал:

— Первое дело, которое предстояло У Чиню, дело русского. Его предстоит довершить вам. И вы понимаете, что в данном случае, если будут издержки и потери в людях, это не должно вас тревожить. За все вы получите долларами. В случае неувязок, которые могут возникнуть с некоторыми службами, мы подстрахуем. Должны быть также сделаны фотографии агента, если представится возможность, то и живого. Но в любом случае они должны быть сделаны. Крупным планом. Вот по этому адресу живет фотограф, — заботливый гость протянул Сану листок. — Будете брать его с собой. Он будет также для вас консультантом. В скором времени к вам пожалует майор Винь. Он даст инструкции подробней. Наши отношения не должны распространяться далее ваших братьев.

Тут визитер жестом ловкого кассира окунул руку в портфель и вынул одну за другой несколько пачек.

— Это аванс, мистер Сан, вам и вашей семье, чтобы вы могли заняться делом более состоятельным, чем вопросами материального обеспечения.

Сан благодарственно и с низким лакейским поклоном принял пачки и положил возле себя.

— Если вы, — продолжал внушающим голосом пришелец, поглаживая тонкими пальцами саквояж, — будете верно и толково служить, то не исключено, что сможете стать заметной фигурой в городе. Перед вами раздвинутся более широкие просторы горизонта, не говоря уже о том, что ни вы, ни ваша семья в нужде не будут. Чем лучше вы уясните сказанное мной, тем выше сможете расположиться и крепче стоять на скользких ступеньках жизненного успеха.

Сан еще ниже, чем прежде, поклонился и дрожащими губами произнес:

— Слова ваши будут для меня перстом, указующим путь и цель на этой земле.

Гость удовлетворенно хмыкнул:

— Вы далеко не глупый человек, мистер Сан. Хватка у вас деловая, внушающая доверие. Думаю, мы с вами сработаемся.

После этих слов двое встали. Сноровисто вскочил и Сан, продолжая угодливо кланяться. Пришельцы коротко кивнули и быстро исчезли за воротами двора, где невдалеке их поджидал автомобиль.

Когда Сан вернулся в дом, в комнате уже сидели братья и с интересом ощупывали непривычные для них пачки дензнаков. Вид их недвусмысленно показывал, что они с нетерпением готовы выслушать итоги аудиенции с неизвестными.

Сану трудно было сдерживать свою радость и гордость за себя. Еще бы.

— Теперь мы живем, — только и смог сказать он. Сел у стены, блаженно зажмурился. — Гибель У Чиня открыла дорогу мне. Шлагбаум поднят. Надо смело ступать дальше. Все теперь зависит от нас. Будем сметливы: эти пачки, — он бережно погладил банкноты, — увеличатся в количестве для каждого на нас. Не за горами, время, когда мы сможем купить хороший дом где-нибудь в центре города. Сейчас я устал. Все так неожиданно и счастливо. Мне надо привыкнуть, многое осмыслить. Хочу только напомнить: никто не должен знать, что мы кровные братья. Тогда, со временем, сможем взять под контроль большинство школ города. Слушайтесь меня. План выработан. Фан будет при мне. Совет к нему привыкнет как к телохранителю и советнику. Он будет всех знать в лицо, — Сан повернулся к брату. — Присматривайся к ним. Запоминай все недоброе. Мне некогда следить за ними. Мысли мои будут заняты руководством и проталкиванием идей эмиссаров из Пекина. В настоящее время мы обладаем очень внушительной силой. А позже, если не отвернется фортуна, сможем стать одной из сильнейших общин в городе. В родную кровь я верю больше. Детей своих зачисляйте в секции. Со временем руководство заменим. Лица со стороны скорее склонны к измене. Нужен дом: большой, каменный. Оттуда начнем вершить большие дела. Вот с этих купюр, — он ласково похлопал по пачкам, — начнется наше влияние и могущество.

Сан лежал на циновке. Возбуждение дня, роившиеся в голове, многочисленные приятные мысли не давали покоя. Сердце неровно колотилось от избытка чувств. Он иногда вздрагивал. Открывал глаза, садился, осматривался. В этой же комнате спали еще три брата. Другие четверо были женаты и спали во внутренних помещениях с семьями. Есть рядом еще один домик, но он настолько плох, что не каждый осмелится остаться там на ночь.

Мысль о том, что у Сана скоро будет своя большая кровать, разливала по телу ощущение полноты и значимости. Сонно туманило голову надвигающимся величием. Он ворочался, садился, думал о том дне, когда сможет целый мешок, напичканный долларами и юанями, бросить на пол и сказать с полным чувством достоинства и что теперь ни от кого не зависит и сам будет вершить то, что задумает. И пусть кто-то скажет, что Мудрый Сан так же убог и беззащитен. У него есть люди. Будет чем наказать зарвавшихся. Даже жену найдет себе толковую, которая не будет смущаться, как жены его братьев, тем, что бедны и на жизнь приходится зарабатывать изнурительным трудом и сплошной экономией во всем.

Нет, не зря столько лет ездил он по разным странам. Не впустую тратились отчаянные сбережения братьев и отца с матерью. Не впустую. Сегодняшние деньги с лихвой покрыли те расходы. Дом купят.

Крепкий. Много комнат будет в нем. Каждому брату тоже по дому.

Сан много видел, много читал. Много узнал. Такой благодатной почвы сколотить банду, как в Великом городе, мало где сыщешь. Не в счет, что Шанхай кишит бандами и уголовниками, как навоз червями в теплую погоду. Это и есть тот планктон, который растит крупную рыбу. Огромнейший город, раскинувшийся на десятки миль во все стороны, вместит в себя всех. Но со временем, — думал в бредовом блаженстве Сан, глубже уходя в сонное забытье, — это крупная рыба должна сожрать всю мелкую. У него есть силы. В городе должны остаться только сильнейшие. Им и делить сферы влияния. Хорошо звучит… — Cан неслышно посмеивался. — В перспективе он намерен в руки властей сдать всю мелюзгу, всю уголовщину. Станет не менее могущественным, чем «Коза Ностра» в Америке или «Ямагути Гуми» в Японии. Ближе будет к недоступным южным «Триадам».

Те, конечно, страшны своими ритуалами, заполненными сплошным мистицизмом, гипнотизирующим страхом, местью до седьмого колена, быстродействием приговора. Ужасные люди. Но если безбоязненно разобраться, то, в сущности, они ничто. Они малочисленны. Он, Сан, ставит дело на деловую основу.

Долго еще ворочался Сан на жесткой и в течение вечера ставшей очень неудобной циновке. Возбужденные мысли не уходили прочь. Он то с детским ликованием души восхищался собой, то также по-ребячески жалел себя, то вдруг сжимался в бессилии и боялся за все. что может произойти плохого в будущем.

Однако ему нравились эпитеты, которыми стали за удачную энергичную деятельность дополнять его собственное имя. Но только он знал, что его стоило называть Сан Настойчивый, Сан Упорный, Нехнычущий, Несдающийся. Он, ведь, как те миллиарды китайцев, родился и жил на орошенной кровью, потом и слезами земле. Он — крестьянин, пахарь. Деды, отцы, братья — все работали в кровавом поте лица своего, как загнанные, каторжные. А что они видели в своей жизни? Вот оно, коварство бытия. Вот она, людская суть. За благородный, но тяжелый труд в награду оставалась ползучая нищета, вечный мрак, унижающее презренное отчаяние. И это на протяжении всего существования его рода никогда не покидало их. Все века. Страшно подумать. Неужели так можно? Тысячелетиями гнуться, коробиться, страдать, умирать от нескончаемой работы только для того, чтобы тот, кто неправедной сутью выплыл из липкого омута, наслаждался всеми благами, которые дают закабаленные, униженные своей сутью вечные работяги-крестьяне. Они знали только одно солнце — которое над головой, одну радость — добрый урожай, одно счастье — протянуть не голодно до следующего урожая, одну цель — вырастить детей. И так все века. Для чего? Для кого? Не спокойнее ли вовсе не появляться на свет, чем потом полвечности мыкаться неприкаянным по этой неуютной жизни. И все не для себя — для кого-то. А тот готов шкуру с тебя содрать, лишь бы смиренно и молча работал далее, не подавал голоса истинной правды.

От этих тяжелых дум у Caнa мучительно заныло сердце. Да и как иначе. Все, кого он знал, жили также, как он, его семья. А то и хуже. Разница такова, что в какой-то семье на циновку больше. Если кто-то приобретал подержанный велосипед — уже богач. Вот и вся обидная статистика количественного сравнения имущественного ценза. И жизни жалко, и жить дальше так просто страшно. Вот прилегающие районы и окраины величайшего города. Улица, где в непогоду можно потерять не только тапочки, но и заскорузлые подошвы собственных пяток.

Короче, все эти вместе взятое, да сгусток образования, которое Сан умудрился урвать у жизни, подняло его голову на ту высоту, с которой он сумел увидеть жизнь не так далеко от себя, в совсем ином ракурсе. Сверкающие солнечным великолепием здания, широкие улыбки, веселые глаза, перетасовывающиеся из рук в руки хрустящие купюры. Жар виденного, свои критические раздумья приподняли его над боязнью неизвестного, и он решил стать таким же независимым, как те, кто небрежным словом отправляет автомобиль в гараж или своих детей в круиз по белу свету. Вот такая жизнь стоит того, чтобы жить, — с выстраданным ожесточением решил Сан. — Другая стоит лишь сожаления о проведенных зря под солнцем и луной сутках.

Семейный совет согласился с неопровержимыми доводами старшего сына. Дал ему добро и те сбережения, над которыми так слезно тряслись руки добрейшей матушки.

Девять лет скитался по заграницам: Япония, Юго-Восточная и Южная Азия, Филиппины, Индонезия, Штаты со многими крупнейшими городами, Париж, Неаполь, Рим, Каир, Бейрут, Латинская Америка. Легче сказать, где не был Сан. Правда, тех сбережений не хватало. Экономил. При первой же возможности подрабатывал. Не гнушался унести то, что плохо лежало. Понял, как и каким путем можно обрести состоятельную жизнь.

Сейчас уже шесть лет в Шанхае. Родной город где продолжали крестьянствовать на окраине его родные.

Удачно влился в разномастные дни Культурной революции. Подхватил группу юнцов и ловко втерся в толпы хунвейбинов. Сумел погреть руки на общем беспорядке. Но этого было мало. Его положение неизвестного мало способствовало возможности пробиться выше. И здесь судьба свела с У Чинем. Твердый старик заприметил Сана с сорванцами и предложил влиться в его школы. Посвятил в кое-какие планы. С этого дня жизнь приобрела более осмысленное направление. Стала появляться материальная база. Пусть малая, но для него, его родных это было большим делом.

Конечно, и встреча с У Чинем, и теперь эмиссары иэ Пекина, прочие случайности — как таковыми их назвать, нельзя, — вся жизнь Сана вела к этому. Рано или поздно он достиг бы своего. Ему лично для этого потребовалось почти пятнадцать лет. На сегодня ему пятьдесят четыре. Куда уж дальше. На любых соревнованиях он призывал своих юнцов к железному мужеству. Ученики подопечных школ и вели себя так: драчливо, вызывающе. Их оголтелые выходки держали в напряжении окружающих. Сан только хитро посмеивался своими запоминающими глазками. И он, и они подчинялись только силе, уважали ее необузданный норов. Задуманное проводил в жизнь не спеша, упорно держась главной цели. Обстоятельно рассчитывал, на кого можно положиться, кому сколько доверять. Только У Чиня не мог обойти. Во многом они были однотипные. У Чинь толково вел дела и полностью поддерживал замашки Сана. В чем-то они даже симпатизировали и в такой же степени доверяли друг другу. У Чинь пользовался большим влиянием среди всех объединенных под его эгидой школ и был избран председателем совета. Он предложил избрать Сана вторым лицом. Tеперь, когда У Чиня нет, дверь обеспеченности и тщеславия была открыта. Он войдет в нее.

Долго думал Сан о себе. В свои пятьдесят четыре года он был холост и, как ни странно, не признавал себя даже зрелым. Настроение только начинающего большую жизнь балбеса из деревни. Душа вмещала не более тридцати лет. Он свято верил, что все еще впереди: и богатство, и красивая жизнь и семья. Довольно жизни забитой, беспросветной.

Тело то крупно, то мелко подрагивало от больших предчувствий. Сладостное ощущение приближающейся власти разливалось по усталым членам. Дремотное лицо принимало властный непререкаемый вид. Руки крепче сжимали то, что в скором времени и в немалом количестве должно появиться в них. Сонное воображение, пресыщенное дневными впечатлениями, живо подсовывало в руки мешки и чемоданы с банкнотами, золотом, бриллиантами.

Так в сладостной дреме, подергиваемый нервными импульсами, засыпал Сан Настойчивый, Упорный.

Глава девятая

ПАУТИНА

(по следам притаившихся теней)

Тень над тенью. Оставляет ли тень след?

Если после ее пребывания находят обезображенный труп — это чья-то зловещая тень.

Чья?

Чье присутствие было столь необходимым, что человек оказался не у дел? Кто позволил столь отвратительные сцены насилия? Кто играет душами и умонастроениями людей? Кто вселяет в нестойкие умы затасканных вечным трудом людей страх и боязнь за свое бренное существование?

Кто?..

Мафия.

…

Многоликая, обширная.

…

В разных частях света.

В Юго-Восточной это первым делом «Триада». Вторым — тоже «Триада». Третьим?! — тоже «Триада».

Почему?

Потому, что все или почти все крупные шайкии-синдикаты — это своего рода ответвления «Триады», в свое время и по различным причинам отпочковавшиеся от самой первой «Триады».

Всякое могло быть в их среде. Во все можно верить. Потому что все-то и неизвестно. Но и от того, что известно, бросает в дрожь и разум, и совесть. Если какой-нибудь журналист с отчаянным характером и неспокойной совестью доберется до некоторой сути вещей и возвестит прислушивающемуся миру то, что досель являлось только уделом сплетен и газетных вариаций.

Подумаешь, где-то и с кем-то.

Но когда по прихоти неожиданной судьбы берет тебя костлявая за грудь, караул кричишь — да поздно, батенька. Раньше надо было шуметь. Когда и голос был, и слушать было кому. А сейчас?

Это на те пальцы, которые отпускают. Ты кричишь, хрипишь, сопротивляешься. Агонизируешь. Дергаешь ножками… и… испускаешь дух. Вот и все. А почему?

Потому, что до сей минуты не верил. Верил в то, что тебя обойдет крайность судьбы. Ты же пyn. Единственное сокровище Вселенной. Разве тебя можно трогать?

Но другой тоже пуп. Его руки половчей и пальцы жестче.

— Хвать тебя…

И ты с ангелочками возносишься к небесам, где твою покорную душонку принимает в свои похотливые объятия святой угодник, а то и сам господь бог. Но это редко.

Чаще тебя под белы рученьки принимают усердные работнички с рожками на лбу, с козьими копытцами вместо потресканных пяток и возносят тебя… — правда, уже не вверх, а в более прозаичное, горячее местечко, где и поджаривают, и подваривают, и кипятят, и шпарят, мило улыбаются и шаркающе, с реверансом неуклюжего артиста, озвучивают кромешность усыпальницы приятным голоском сатаны. Напоминают, что сие только начало, что впереди еще вечность и, дорогой удалец, не так живший в свое время, будешь теперь все эти вселенские века проклинать себя за содеянное и не… содеянное на земле. Вот как!

Думайте прежде, и низкие люди, и высокие, которые меньше всего об этом думают.

Непростое это дело — предвидеть загробное. Нам, смертным, потешиться хотя бы видимым мирком. А там ладно, терпят ведь наши предки.

Итак, Бангкок…

Невзрачное строение на уткой улочке окраины столицы Таиланда—Клонг-тонг. Во дворе хозяйка бойко полощет тряпки и развешивает их на веревках. Слегка настороженный взгляд косит вдоль улицы. Двое малышей, здесь же рядом, возятся на земле. Она иногда заходит в дом, иногда в сарай покормить домашнюю скотину. Смрадный навоз, обычно лежащий у задней стены, сейчас отброшен в сторону. Это место хозяйка обходит с почтением и затаенным страхом. Как-никак, здесь, в глубоком тайнике, собрались большие люди. А в ее доме, в сарае, по углам двора и сада укрылась охрана. Женщина не видела никого в лицо, хотя они также реальны в ее жизни, как милые деточки, увлеченно играющие с песком. Когда приезжают эти люди, ее закрывают в чулане. Потом выпускают, чтобы все было как обычно. Когда господа уезжают, ее снова втискивают в чулан. Правда, приезды случаются редко, да и то ближе к темному времени суток. Происходит это потому, что муж ее один из доверенных лиц этих господ. О них он с ней никогда не говорит. Но ей все равно. Благодаря ему, вернее тем людям, у нее имеется все. Они живут в достатке. Через несколько лет они переедут в центр или, скорее всего, как намекнул супруг, в другой город. Боязно, конечно, но терпеть можно. Она молода, красива, а терпения для своих детей у нее не занимать.

Что за могущественные лица заставляют себя собираться не в отелях высшего класса, где вполне можно обеспечить достойную безопасность, а на грязной окраине города, где многочисленная путано разветвленная сеть улиц позволяет не только тайность сбора сильных темного мира, но и труднодоступность для механизированной полиции.

В столь отчужденные для респектабельного джентльмена места наезжают главари, когда всем им приходится собираться в одном месте. Риск велик. Никто не желает попадаться на не уточненной мелочи. Если все разом влипнут, навряд ли найдется кто-то, который молвит за них слово с чемоданом ассигнаций.

Вот и сейчас четыре тяжелейшие фигуры «Триады» сидели в роскошных креслах, расставленных по разным углам комнаты. Их узкие глазки, как всегда, настороженно ощупывали друг друга. Долго присматривались. Даже надоели.

— Ну-с, великие и умудренные, — сухие тонкие губы говорящего насмешливо кривились в презрительной гримасе, — с чем вы так спешно собрались здесь? Зачем не вовремя потревожили голову «Триады»? Что могло заставить вас выскочить из нор своих, стать на ноги? Неужели все сыщики и детективы ополчились против вас? Будто я вас собрал под черное знамя по случаю Большой Вендетты. Не молчи, Красный Жезл. Что могло нарушить спокойствие «Триады» и ее Трон?

Хорошее настроение редко посещало Дракона. Но, несмотря на то, что ему под семьдесят, несмотря на опасность существования, он знал свою силу, свои возможности, не боялся решительных действий, когда того требовала ситуация. Любил одним жестом, одним росчерком делать крупную игру. Это была его соль, его зерно, которое давало ему наслаждение и полноту существования. Иначе он, неверное, и не смог бы жить.

Красный Жезл лет на двадцать моложе. Хмурое лицо с упорными злыми зрачками подчеркивало постоянное сомнение относительно других, притаенную в уголках раскосых глаз алчность, тщеславие. Говорил уверенно, убедительно. Но сегодня…

— Великий и Единственный Желтый Дракон Срединной, — с тщательным поклоном головы осторожно начал он, но не как обычно, что не скрылось от внимательных глаз присутствующих, — мои люди донесли, что в южных районах Китая некоторые влиятельные лица обращаются с просьбой о помощи в одном серьезном деле. За что, разумеется, они предлагают хороший кусок и в дальнейшем содействие во многих аспектах деятельности. Нужно ваше благословение.

Дракон до хруста сжал костлявые пальцы рук. Непривлекательная улыбка застыла неестественной маской на его лице. Он знал всех. Всех до мозга костей. Как глупы мнящие, при случае твердящие «мои люди». И кому? Наспех, необдуманно брошенной фразой они только настораживают старейшин, попадают под постоянное въедливое подозрение. Какая куриная слепота. Детская близорукость.

«Мои люди». С каких это пор у Жезла появились свои люди? Не с тех ли минут, когда в его сознании утвердилось самомнение, вера в свою исключительность? Вредно действует на людей даже ничтожная власть. Глупец.

Дракон поднял веки. Все настороженно молчали в ожидании ответа. В своих раздумьях он не заметил, как молчание стало длительным.

— Красный Жезл, почему ты замолчал? Считаешь, того, что ты нам выложил, достаточно, чтобы мы дали утвердительный ответ? Так нам понимать?

Дракон приподнял желтую полу длинного ритуального хитона с нарисованными на нем красными и синими драконами с широко раскрытыми пастями, извергающими мощные языки пламени. Стал теребить край, внимательно вслушиваясь в слова.

Жезл, что-то смекнув, более уверенно заговорил:

— Единственный, от тех лиц стало известно, что службы безопасности и янки вылавливают американского агента — бывшего монаха. За его уничтожение определено триста тысяч долларов.

С минуту Дракон ждал продолжения, но Жезл молчал.

— Что же ты хочешь услышать от меня? — не выдержал главарь.

— Только вашего благословения, — поклонился Жезл.

— Ты, наверное, так беден, так нуждаешься в подстилке для осла, что на клок соломы бросаешься, как глупое животное, сдуру посчитавшее, что это все для него, — не сдерживал своей досады Дракон. — Что скажет Бумажный Веер? — голос босса стол глух и металличен.

Веер был старше Дракона. Значительно. Дряблое, расплывшееся лицо густо намазано косметикой. От того оно казалось неестественно зловещим, отвратительным для такого хрупкого тела, какое находилось в распоряжении старца. Сидел он обычно с закрытыми глазами, молча слушал, иногда приоткрывая одно из своих слезливых век. Муторно впивался невидящим взглядом в говорившего. На самого Дракона старался не смотреть. Знал, тому противен его глаз. Дребезжащий тонкий голосок Веера уже отдавал загробным клацаньем замков на крышке саркофага. Воздух проходил через его голосовые связки и заторенное болячками горло, как сквозняк в узком склепе: шурша и посвистывая на разный лад всевозможных тертых звуков. Но речь свою старался держать твердо.

— Я хотел бы услышать более подробный ответ: кто платит, кому мешает агент, какая нам с того выгода, по каким каналам это стало известно нашему досточтимому брату Красному Жезлу? Какие существуют дополнительные условия всего того, что задумали легкомысленные люди в тех краях, откуда дошел слух до ушей нашего брата? Сие предприятие проводится на территории Поднебесной. Мы там слабы. Те звенья, что имеются на земле Срединной, не должны попадать в поле зрения полиции. Какими силами брат решил помогать неизвестным нам лицам?

Жезл закусил губу. «Если шеф начал опрашивать мнение остальных, значит нутро не лежит к предложенному делу. Никогда ранее они не обобщали и не разрабатывали вместе столь незначительные дела. Неужели Дракон в чем-то начал сомневаться? Зачем спрашивать Веера, который далек от организации боевых дел? До сегодняшнего момента он никогда при Жезле не запрашивал мнение дряхлого старика». Что-то новое закралось в мысли Дракона.

Извиняющимся голосом он заговорил:

— Я не предполагал, что вас могут интересовать подробности, которые решил уточнить по ходу дела на месте. Но, как известно до настоящего момента, деньги дают янки. Кое-что предлагают заинтересованные службы Поднебесной, на протяжении нескольких дней безуспешны их поиски агента. Вот и обращаются по старым связям, обещая хороший гонорар, оружие. Наши люди в Шанхае в курсе тамошних событий.

Жезл остановился. Шли минуты. Главари не торопились. От затянувшегося молчания у него стянуло виски, заныла шея.

В тикающей тишине голос Веера показался Жезлу даже страшным. Скрип вибрирующего голоска пригнул его голову.

— Великий и Единственный, негоже тебе, прямому потомку строгих предков-венценосцев, гоняться за мальчишкой только потому, что за него платят. Могущество твое известно. Ты сам можешь заплатить любому по своему усмотрению: тем же чиновникам, чтобы они не тревожили твоих людей дешевыми пустяками. Каждый занят своим делом. Отвлекаться на надобности наших потенциальных врагов только во вред собственному благополучию. Мы сильны своим таинством. Выходить на поверхность нам не с руки. Красный Жезл несерьезно подошел к делу. Ему все представляется, что он предводитель небольшой шайки, где гиканье предрешает удачу. Зря он согнал нас в эту дыру. Очень мало данных в его распоряжении, чтобы можно было достойно что-либо обдумать. Бросаться за летящей по ветру мелкой купюрой негоже для нас. То удел обездоленных. Хотелось бы также услышать объяснение, что ищет агент на территории Срединной и для чего Жезл собрал нас здесь. Мелкие, прозаические дела даны ему на собственное усмотрение. Если бы он сейчас выложил эти триста тысяч, то и разговора бы не было.

— Слыхал, Красный Жезл, — повысил голос Дракон, — как должно мыслить властителю, знающему и занимающему свое место? Голос деятеля! Это тебе не клерком в госдепартаменте, где просиживают вечно сонные, безответственные канцелярские крысы. Здесь ты должен мыслить больше, чем лучший детектив, вымеряя свой шаг, будто стоишь над пропастью на канате. Ты имеешь много больше, чем эти мнимые триста тысяч. Мы стабильно снимаем прибыль от своих дел, и ты в том числе. К чему нам патриотическое рвение? Оно нигде не облагораживается. И не сумел ты мне ответить, почему вдруг американец забегал по Китаю. Китайцы слишком чутки, чтобы терпеть пришельцев.

Дракон замолчал. Резко стукнувшая мысль заставила его напрячься. Чем больше он думал, том более непонятного находил. Посмотрел на Жезла. Складки на лбу свидетельствовали, что тот впервые задумался над сказанным.

— Жезл, — голос босса стал мягче, — ты моложе нас. Жизнь может прощать ошибки тактического характера. Но нужно постоянно помнить, чтобы не оказаться постыдно выкинутым где-нибудь на помойке, что любое предприятие, если оно предложено со стороны, может оказаться не столько выгодным, сколько убыточным или, еще страшнее, ловушкой. Надо досконально вникать в суть происходящего. А оно сложнее, чем тебе представляется. В нашей жизни каждый давит другого на его же просчетах. Кто даст гарантии, что махинации с проамериканцем не подстроены полицией? На крючок немудрено попасться: мудрено соскочить с него. Спецслужбы — не те конторы, с которыми можно за один стол садиться. Слишком по-разному мы сидим. В их архивах ничего не пылится — все ждет своего часа. Стоит, видно, лишний раз напомнить тебе, что это не наш час. Имеются другие глупые головы, которые спешно заполнят пустующую вакансию. Они бедны. Для них это единственный подвернувшийся способ выбиться из нищеты.

Второе: раз американец скрывается в Китае, значит у него имеются серьезные покровители. Иначе он искал бы иное место, понадежнее, чем бунтующая метрополия Поднебесной. И резон ли из-за трех сотен вступать в конфликт с другими обществами? Их там немало. А вот потери ослабляют нас. Усвой. Вербовать новых членов всегда риск. Еще не до конца выяснены отношения с «Черным лотосом». Я прихожу к мнению, что чем доказывать ветру свою силу, лучше использовать его энергию в своих целях: лучше договориться ко взаимной выгоде и не мешать друг другу. Всем денег не хватит, но сметливым и сильным будет достаточно. Только стриги купоны. Жизнь заставляет принимать только те действия, которые дают минимальный риск, долговременную выгоду, исключают потери. В прочих вариантах можно обанкротиться. Время первых удачливых кончилось. Тогда необходимость требовала риска, действия без оглядки на тылы. Тылов просто не было. Сейчас мы имеем и время, и средства для обеспечения деятельности тихой, скрытной, надежной. Вероятность редко дает фортуне движение. В жизни ищут слабейшего. Так вот, чтобы мы оставались сильнейшими, как и прежде, мы не должны совершать ходов, сопутствующих нашим, не столь удачным коллегам из других почтенных обществ. Усвой, и ты стонешь таким же дальновидным.

Жезл чувствовал, как краска обиды проступает на его лице сквозь грим и освежающую пудру. Ему стало жарко, но решил еще постоять за себя и дать понять, что он не тот мальчик, на которого дозволено указывать пальцем, намекая на несоответствие принятым положениям.

Жезл заговорил решительно, быстро, как на операции.

— Великий и Единственный, застойная вода начинает дурно пахнуть, если вовремя ее не очищать. Для нас не должно быть несущественным серьезное дело, чтобы лишний раз убедиться в надежности и верности подданных. Долгое нахождение в ожидании притупляет осторожность, ведет к безделью, развязанности и именно безрассудному риску. Человек не чувствует опасности, если не видел ее, не соприкасался с ней. Уже около года, кроме слежки, ничего серьезного не проводилось. Время встряхнуть дремлющих. Хорошая жизнь нежит. Предстоящее дело — прекрасная возможность проверить звенья.

Замолчал, глядя на знак Дракона.

Карие глазки главаря, как минерал, то тускнели по поводу, то искрились редкими искорками, угадывая мысли оппонента.

— Все, что ты говоришь, верно, но до поры до времени. Что выгодно властям — не выгодно нам. Для нас спокойней, если в Срединной будет существовать вечная неразбериха: волнения, авантюристичные действия больших и малых группировок. Насчет твоих слов: не надо забывать, что существует еще множество способов проверки. Не обязательно гнать людей на перестрелку. Старый способ тоже не самый верный. И пусть этот вопрос останется в компетенции Бумажного Веера. Теперь ответь мне, каким путем стало известно о преследовании?

Жезл охотно, но подавленно пояснил:

— Двое наших людей записались в одну из школ кемпо в Шанхае. Первоначально цель была простой — заниматься. Но вскоре выяснилось, что несколько школ объединены в довольно солидную по численности семейку. Все поголовно националисты и шовинисты с больным гражданским самолюбием. Готовы вышвырнуть из города всех иностранцев, всех, кто мешает им жить. Я дал указание в следующем донесении подробно сообщить буквально все, что можно разведать о них. Так вот, школы приняли предложение.

— Ну и прекрасно, — не без раздражения вставил Хранитель Алтаря, все время молчавший до этого. — Они ничего не имеют, кроме потресканных кулаков. Ты процентами имеешь больше жалкого гонорара.

— Да, — вмешался в перепалку Дракон, — но это частности. Сама весть о новой шайке очень интересна. Это самое важное из того, что Жезл нам сегодня поведал. Но это он мог сказать мне и в моей резиденции, — голос Дракона стал нормальным, хрустящим. Сухое лицо перестало показывать перемену настроения. — Пусть эта беснующуяся шайка гоняется за деньгами. Пусть. Мы должны контролировать деятельность этой группы. Со временем ее главарей нужно прибрать к рукам. Сколько их? — неожиданно спросил Цэяо (Дракон).

— По городу несколько школ, что-то около двух тысяч. В следующем донесении уточню.

— Медленно, но время есть, — главарь повернулся к светлому черепу Веера. — Эти крикливые голубчики должны быть наших руках. Вот. Жезл, и для твоих парней работа. Как они справятся, суди сам. А мы будем судить о тебе.

На этом Великий и Единственный подал знак расходиться.

— Ты, — показал на Хранителя Алтаря, — пойдешь первым, проверишь и расставишь людей. Веер — вторым. Жезл сутки будет в городе, присмотрит за полицией.

Серая тень четвертого главаря поднялась и, поклонившись, исчезла. Через одиннадцать минут покинул комнату Веер. Когда дверь плотно закрылась, Дракон резко встал с кресла и в упор уставился на Жезла.

— На протяжении всего разговора я ждал от тебя, когда ты скажешь мне, чей агент преследуется службами.

Жезл неуверенно пожал плечами:

— Агент американский, но какое это имеет значение?

— Американец не будет скрываться в Китае. Вначале ты упомянул, что он бывший монах.

— Да, эти сведения мне передали, — не понимая, к чему клонит босс, простовато мямлил бандит.

— Монах? А чей монах? Откуда? С какой местности?

Подчиненный непонимающе смотрел на главаря.

— Я спрашиваю, — продолжал Дракон, — есть ли сведения об этом человеке? К какому анклаву он принадлежит?

— Мне неизвестно, — униженно упирался Жезл. Но, что-то вспомнив, добавил поспешно: — Рассказывали, что в Циндао ему помог какой-то Ван. Чемпион. Говорят, сильнейший в Китае.

— Нет, Жезл, — с сомнением покачал головой Цэяо, — ты во многом еще не понимаешь ситуацию и не вникаешь в подробности. Знаешь ли ты, что такое Ван и что такое «Белый лотос», к которому он принадлежит?

Подчиненный все еще не понимал, но услужливо кивал головой.

— А ты деньги взялся делать! Даровые. Если Ван там, значит и этот агент-монах той же братии. А если это так, и если монахи озвереют, то твоя жизнь, Жезл, отойдет за некрологовую рамку. Они разнесут все наши филиалы в кровяные брызги. Не дай бог тронуть их. И людям своим накажи. Что значит — молод, — томно вспоминая прошлое, слабо ворковал босс. — Не знал ты дней триумфа большого бойца. Это один из редчайших мастеров, которых временами имела история повстанческого движения Китая. Это редкий человек. Так что, по возможности, лучше помочь им, чем выступать против.

Обстоятельства заставляли Желтого Дракона думать. При всей своей неуязвимости он хорошо знал, кто может ему преградить дорогу или вообще заставить поменять место жительства на самые отдаленные районы земли. Но даже там жизнь будет постоянным ожиданием мести. Это не жизнь, если деньги не помогают. Может ли названный агент быть членом этого братства? Скорее всего — да. Просто так никто ничего не делает. И если сам Ван втерся в это кровное дело, значит, монахи в дороге. A они никому не простят обиды.

Неужели секта осмелилась что-то свое предпринять? Против этого братства и «Триаде» не потянуть. И это несмотря на то, что она многочисленна: филиалы ее разбросаны по всем странам Юго-Восточной Азии, — и что многие ее отделы сотрудничают со спецслужбами некоторых стран. С ядром «Лотоса» никто не совладает. Нечувствительные к жизни монахи в течение недели сумеют нейтрализовать многие филиалы «Триады», находящиеся на территории метрополии. Откуда у них всегда полные данные и не по одной только — «Триаде»? Не слышно, не слышно, а глаза всегда открыты у этого неземного союза. Глупо выступать против смиренных, но гордых служителей многоликого-многорукого Будды. Надо выжидать. Выжидать, пока не прояснятся детали всего дела. Могущество «Триады» не может распространяться на фанатов. Кому деньги, а кому вера. Да и «Лотос» никак не беднее.

Дракой остановился. Резкость зрачков проявила широкий силуэт лица Жезла, который с натянутым вниманием следил за состоянием босса.

— Ступай, Жезл, и помни: против того агента с нашей стороны не должно быть ни одного негативного акта или провокации. Подумай о своей голове, и твои действия будут надлежаще осторожными. Все новости немедленно мне. Хочется увидеть: остался ли так же могущественен «Лотос», как во времена императоров. Жезл, не видел ты еще людей, истинно с большой буквы. В «Великом братстве» они есть. И немало. У нас с большой буквы пишутся только купюры и счета. Странное бытие, странное. Что ты так уставился на меня? Ступай. Я тоже человек от мира сего. И тоже больше уважаю справедливость, чем лихоимство и обогащение за чужой счет. Ступай и помни мои слова. Голову оторву, если что не так будет.

Жезл удивленно откланялся и так же, продолжая не понимать шефа, как и до этого, пошел прочь.

Глава десятая

ШЕЛКОВАЯ ПРЯДЬ

Как ни прискорбна участь эта,

Ее никак но избежать.

Дней ожерелье — груз бесценный

Печально тает на глазах.

Сергей Разбоев

Самовлюбленные, раскосые, чуть подкрашенные глаза с начинкой надменной величавости, с затаенным недовольством разглядывали свое изображение на идеально отполированном металлическом зеркале. Презрительно кривятся немного подвядшие, но еще не потерявшие властной жестокости, строгие губы. Они обиженно поджимаются, когда металл выдает то, чего никак не желают видеть глаза, отмечать разум. Но зеркалу не прикажешь. Нет.

Особых причин страшно гневаться пока еще нет. Лицо гладко, ухоженно. Приятно сознавать столь весомый аргумент. Но вот некоторая рыхлость щек у губ, предательская дряблость по краям век напоминают, что годы накапливают усталость. И от того зрачки сердито суживаются, лицо бледнеет. Тщеславие борется с непроходимым. Как до боли сжимаются капризные губки, когда те же глаза выискивают у их краев слабо похожие паутинки морщинок, видимых только от такого зеркала и только при скошенном освещении. Лицо в отработанной неподвижности, но губы, полные страданий, мелко подергиваются.

Женщине хочется закричать, заплакать.

Наедине с собой можно.

Истерично завизжать так, чтобы на время забыться, сбросить невыносимую женскую боль по преклонной тяжести тела. Как хочется орать истошно и до хрипоты, вопить до боли в суставах. Лишь бы не видеть, лишь бы не слышать себя. Хотя бы на время. Сбросить нервный сгусток обреченности, изначальности.

Годы…

Какие годы!.. Все за спиной.

Женщина вновь тяжело вздрагивает.

Потрясающая слава неуловимой. Завидное постоянство силы. Неподконтрольное богатство. Что еще нужно, чтобы спокойно осесть в домашнем уюте и наблюдать по телевизору, как в мире неспокойно. Как в поисках своей доли люди и людишки стреляют, режут друг друга. Насилуют, оскорбляют, лютуют всеми последними способами. И все ради того, чтобы кто-то протиснулся под солнце, а другой прозябал и гнил.

Что ей. Она обеспечена. Свое необходимое количество противников и просто мешающих уничтожила. Умертвила, как и все, кто желает быть на гребне удачи. Она не хуже и не лучше. Земной человек, со своими бедами и печалями. Печаль годов для нее самая незатухающая. К чему мешки, ящики с банкнотами и драгоценностями, если солнце неумолимо отходит за спину.

Блеск бриллиантов никак не греет. Здоровье есть. Красота есть. Все есть. Но хочется, вопреки всем силам и законам природы, не изменяться, не чувствовать пульсирующий отзвук уходящего времени. Страстно, до боли в висках, хочется сохранить себя, как то богатство в тайниках и банках, которое только растет.

Не стареть.

Руки до боли в жилках сжимают голые коленки. Но и на этих белоснежных, холеных ручках синева возраста, резкие прожилки годов, жестокая печаль времени.

Снова колкий взгляд придирчиво всматривается в тело. Все вроде бы хорошо. Но вот шея. Кожа не так упруга, не так эластична, как хотелось бы.

Вес…

Тяжелый, низкий страх холодит разум. С каждым годом настойчивее. Тяготит оптимизм и имеющееся счастье. Откуда он исходит? Чего ей и кого бояться? Ей, от которой, от имени которой трепещут команды кораблей и пароходов всей Юго-Восточной Азии.

Вонг.

Мадам Вонг.

Разве не она стала владычицей морскою, демоном во мраке, сатаной и чертом в людских душах? Стала.

Явилась. И еще как!

Редкая слава редкой женщины. Живи, довольствуйся. Зачем гневаться. Но откуда он, липкий, исподтишка ползучий, крадущийся страшок? Возраст.

Это не впервой. Хотя раньше она так не думала. Но пятьдесят — не шестьдесят: далеко различные понятия. Да, она не вечна. Природа-мать судным днем всех восстанавливает в своих правах. А это уже несправедливо. Для чего тогда столько и так копила, грабила, убивала? Для чего?

Дочь?

Наверное, дочь. Все богатства и сокровища, умело разбросанные по банкам мира, тайникам Филиппинских островов для нее. Но дочь, она не отвечает чаяниям матери. Распутной стола. Закрытые колледжи, пансионаты не смогли вырастить ее достаточно порядочкой и сдержанной. Мерзость. Мадам не ханжа. Что нравится, то нравится. Но всему есть пределы. Она сама никак не ожидала. Пришлось некоторых преподавателей рекламированных колледжей ликвидировать — остальным наука. Но все же — как ненадежен мир. Ни на кого и ни на что нельзя положиться.

Мадам в сердцах топнула голой пяткой по ковру. Знала, на нее тоже нельзя положиться. Но мир гнил. Никто но требует от него добродетелей, но и он пусть не суется в чужое.

И снова точеные пальчики крепко стиснули смуглые коленки.

Не совалась ли она со своим? Ответа не ждите.

Было, все было. И, наверняка, еще немало будет. Этот гнилой мир вырастил из ее дочери обеспеченную потаскушку. Девицу с приданым: легкомысленную, ненадежную.

И только сейчас до мадам дошло, что она сомневается в своем дитяти. Ее империя рухнет после нее, подобно империи Македонского. История цепко держит в памяти все. Начало конца ее империи — это надвигающаяся старость, немощность.

Да, дочь ее не злой человек, не глупый, но не той крепости, которая требуется для управления толпой убийц, лицемеров, — негодяев.

Мадам загрустила. Пальчики поглаживали полные ножки, а глаза пристально продолжали высматривать изменения в теле…

…Эта она в себе…

А со стороны…

По-восточному роскошная небольшая комната с окнами на ухоженный экзотический дворик, где рядками поднимались цветы разнообразнейших сортов и названий, чарующей красоты. Иначе как райским уголком трудно назвать этот благоухающий обильными красками жизни садик, в коем пестрота и освежающая влажность, несмотря на тропическую жару, поддерживались постоянно.

Леди сидела на широкой турецкой тахте в окружении кружевных подушечек и, глядя неподвижно в окно, о чем-то напряженно думала. На ее строгом красивом лице то сдвигались тонюсенькие брови к переносице, то вдруг резко расширялись, глаза округлялись и смотрели куда-то далеко через сад в бесконечную гладь океана. Потом успокаивалась. Взор грустнел. Она снова что-то прикидывала в уме. Тонкие нежные пальцы, повинуясь эмоциональным пульсациям, так же вслед за мимикой лица комкали голубовато-желтое кимоно, расправляли его, помогая мыслям хозяйки находить приемлемое решение.

И все же что-то печально-озлобленное светилось в ее глазах. Играющий блеск пантерних зрачков рассыпал искры ярости вокруг себя. Увкие уголки глаз у завораживающих ресниц направляли кипевшую энергию строго перед собой.

Она была прекрасна.

До раздражения прекрасна в своих эмоционало-бушуюших раздумьях. Миловидное лицо с властными манерами, капризными губками, периодически дулось на кого-то невидимого. Неожиданно иронически расплывалось в грустной улыбке, и от того лик ее выдавал богатую внутреннюю гамму переживаний и борьбы.

Но, по большому счету, хмуриться и злиться было не на что. Дела ее синдиката шли по-деловому буднично и нормально. Каждый шаг контролировался и вторично проверялся.

Три часа пополудни. Духота мореным ветерком заносилась и в этот прекрасный земной оазис. Леди легко соскочила с тахты, подошла к окну. Было тихо. Мертвяще спокойно и тягостно. Только мысленно улавливаемое шелестенье лепестков напоминало о медленно непреклонном течении времени.

Цокнув языком, леди весело улыбнулась себе, скинула халат и движениями тренированного человека проделала целый каскад замысловатых упражнений. Со стороны, наблюдай за ней, трудно было дать ей даже тридцать. Особенно приняв во внимание ее стройную, с гладкими обтекаемыми линиями, фигуру. Небольшая округлая грудь поддерживалась белым купальником, что еще более подчеркивало ее моложавость и свежесть. Стройные ноги сильны и изящны, тонкие пальцы напоминали о нежности и женственности хозяйки.

Только разговаривая с ней, опытный наблюдатель смог бы сказать, что эта женщина перешла рубеж пятого десятка лет. И как ни старалась она, но если приходилось щуриться, предательские морщинки охотно собирались у глаз. Строгий, временами злой взгляд умудренного опасностями человека выдавал ее возраст. У видевших ее закрадывалось сомнение: она или не она — эта жешцнна-легенда. Как можно так не меняться во времени, когда жизнь не сахар, когда компаньоны твои состарились и одной ногой чувствуют под собой дорогу в потусторонний мир, когда они стали тяжеловесны телом и умом.

Леди крутилась в ритме танца. И когда остановилась, большое ажурное венецианское зеркало внезапно осветило ее резким отражением насыщенного дневного света. Она разглядывала себя, мило кривлялась, пыжилась. Сравнивала себя с той, о которой пишут догадки в журналах и газетах. Дурман тщеславия обволакивал ее точеное личико, довольная улыбка растекалась по губам. Но, заметив морщинки у губ, приняла выражение ровной сосредоточенности.

Модам Вонг.

Была ли она похожа на ту, которая рассматривала себя в зеркале? Мадам — это возраст, тяжесть. Но такое легкое хрупкое тело для грозной Леди Гонконг никак не подходило.

И несмотря на сравнение, это была она — Линь Си Кай, Леди Гонконг, мадам Вонг, как называли ее все, кто когда-либо писал о ней.

Потом, как бы смутившись, схватила порывистым движением кимоно, накинула на гладкие плечи и снова задумалась.

Возраст есть возраст. Никуда от него не денешься. Время подумать о человеке, который бы находился рядом с дочерью и был бы вернее пса цепного, надежнее банковских счетов. Ее мысли вновь возвращались к переданной из Тайбэя новости, что от китайской полиции скрывается монах, бывший агент. Передававшие новость запрашивали добро с расчетом на будущие положительные отношения со службами Срединной. Но зачем ей эти несчастные триста тысяч и это добро со спецотделами. Она давно вне закона. Но вот привлечь столь отважного юношу к себе, это стоит, пожалуй, много больше. Лучше она будет щедро платить верным приближенным… все равно, как называть, лишь бы была стопроцентная надежность в человоке. Да, он сможет быть ее второй тенью. Монахи — молчаливые, хмурые люди. К ним не подступишься. Ее зрелость нуждается в надежном опекуне. Неприхотливый, не избалованный мирским развратом. Она будет за ним, как за каменной стеной. Она найдет для него и слово и материнскую ласку, чтобы этот несговорчивый юноша, щедро усыпающий свой путь телами противников, остался у нее навсегда, привязался к ней и верно, как сторожевая дворняга, служил. А там, если он будет не дурен в мирских делах, чем не пара для ее дочери.

Нужно совсем немного: дать знать, что мадам желает видеть его, обещает надежное укрытие, вольное существование под ее опекой.

Леди не сомневалась, что монах откликнется на ее предложение. В метрополии он обречен на гибель. А здесь, при ней он сможет жить так, как не жил до этого. Вонг знала силу своего обаяния, действующую на мужчин, и нисколько не опасалась встречи, лишь бы монах свернул со своего пути и предстал перед ней. О, тогда она будет спокойна. Полностью спокойна за себя, за свое дело. Холодный монах сможет защитить ее от измены, коварства. Как ей всегда недоставало такого человека!

Мадам подошла к стене. Нажала скрытый в цветах портьер тумблер. Они бесшумно раздвинулись. Перед ее взором предстала большая карта южных морей. Внимательно всмотрелась в побережье Китая, где в настоящее время мог находиться смертник. Силами своего флота ей нетрудно перекрыть район акватории близ Гонконга, встретить изгнанника. Не представляется, что монах подумает стрелять по одинокой лодке, на которой будет стоять женщина в белом, над которой будет также трепыхаться ослепительной белизны легкий парус. Он даст ей сказать. И тогда черный лед его души подтает, она сможет продолжить разговор с ним уже здесь, в этой благоухающей спокойствием и безмятежностью райской комнате. Нужно только точно знать, когда он появится миль за двести от Гонконга. В том, что до английской колонии монах будет держать курс по воде, она не сомневалась. Если до Шанхая дошел, далее путь будет сходный. На земле Поднебесной слишком много охотников собралось на эти триста тысяч. Чем больше у него врагов, тем охотнее он примет ее предложение. Если, конечно, не окончательно глуп. Береговые власти не успеют собрать достаточное количество катеров, чтобы дать бой ее флотилии. Нужно только точное время. Она будет на островах Бабуян. Риск оправдан. Ей нужсн такой человек. Ради этого она пожертвует всеми своими лодками и боевыми катерами.

Леди удовлетворенно нажала кнопку. Портьеры захлопнулись. Сняла телефонную трубку, набрала нужный код..

Глава одиннадцатая

НЕИСПОВЕДИМЫ ПУТИ…

Маленького роста, худой, но с аппетитом уставившегося на жертву питона нарочный так же недвусмысленно, каннибальными глазками пожирал начинавшего полнеть майора Виня. Того сначала пробрала дрожь, потом с самодовольного лица, как тряпкой по стеклу, смыло всякую чопорность, следом тряхнуло новой порцией дрожи по оберегаемым нервишкам, после чего сигнал импульсивного дрожания уже не покидал его все время пребывания перед личностным начальством. Впрочем, мандраж разной силы и значения не оставлял его никогда с того времени, как он в погоно за карьерой подпал под власть маленького человечка.

Распоряжения Теневого исполнялись оперативно, без задержек.

Через три часа самолет, подозрительно для майора, жестко ткнулся колесами о бетонную твердь взлетной полосы. Еще через полчаса мощный «мерседес-бенц» бесшумно подъехал к знакомому особняку, утопающему в зелени и благоухающему таинственной неизвестностью. Виня в очередной раз передернуло, когда он переступил порог дома, и молчаливый телохранитель коротким жестом предложил ему пройти в следующее помещение.

Уже знакомый гнусавый голосок дребезжащей визгливой ноткой каждый раз вжимал волю майора в потные пятки и заставлял забывать рабскую душу угодника о том, что есть в мире еще нечто другое, отличное от страшно продирающего голоска и странно таинственного особняка.

— Не трудно ли вам будет, товарищ, догадаться, зачем я вас сюда вызвал?

— Н-никак н-нет, товарищ начальник, — по-армейски, но робко и осипше выдавил Винь.

— Не затруднит ли тогда вас разговор в моем кабинете?

Майор неловко развел руками, оглянулся.

— Тогда не молчите.

— Сказать пока нечего… После безуспешных поисков в северной провинции решено блокировать район Великой стены — столичный округ до берегов залива. Дороги к монастырю также под контролем наших сотрудников.

Последнюю фразу Винь взял из головы для вящей убедительности.

Маленький поморщился. Резиново поерзал в большущем кресле, почесал коготками холеные ручонки. Уставился въедливыми глазками мелкого хищника на стоящего.

— Монастырь, конечно, последняя цель монаха. Но не в том суть. Что-то долго лезет он в ваши сети. Искусство охотника в том, чтобы заставить жертву идти тем путем, который выгоден самому охотнику. Различаете разницу, товарищ?

— Как не… — остро понимая, к чему клонит шеф, мягко с приниженным фальцетом прошептал Винь.

— Вы обыкновенный солдафон строевого толки. Сейчас я сожалею, что поставил на вас.

— Но мы перекрыли ему все пути, то, что он не обнаружен, говорит о том, что еще не дошел до наших агентов. Искусство разведчика — уметь выжидать, — еще мягче, выжидающе глядя в темные глаза Теневого, оправдывался майор.

— Выжидать. Чего выжидать? — резко бросил человечек. — Вы уже седьмые сутки выжидаете. А толку? За это время последнему капралу пришло бы в голову, что монах применил другой, не привычный для ваших застоявшихся мозгов, ход. Как он сможет такое время жить: без воды, без пищи? Я более чем уверен, что в северных провинциях мальчишки давно уже нет. Он моложе вас, но оказался много смышленее.

Винь стоял не шевелясь: смотрел преданно, изображая верного пса.

— А г-где он тогда может находиться? Теневой недовольно выпрямился.

— Это я и надеялся услышать от вас. Но что толку! Он, как звук, проскользнул ваши заслоны и был таков. Его только слышали. Даже следы имеются. А где он? Где? Кто видел? Не опоздали ли вы? Пользовались ли вы картой? Кадровый офицер!? Не мог ли юнец водой добраться на Шаньдунский полуостров и оставить в стороне всю вашу армаду доносчиков? Вот где требуется думать. А расставить посты и гражданский сумеет.

— Зачем ему так рисковать?

— У него сейчас каждый шаг — риск. И путь водой для него уже не риск, а единственное продолжение, обеспечивающее преимущество во времени и расстоянии. Посмотрите на карту, раскиньте мозгами.

— Но в Японию нет смысла ему направляться.

— Пошел вон! — не выдержал Теневой. — За три года американцы смогли из него сделать думающего агента. А нашим кадровикам жизни не хватает, чтобы практично толковать происходящее.

Винь медленно пятился к двери.

— Я перепоручаю дело полностью в руки генерала. Вы будете при нем. Учитесь у лис. Он опытный и лояльный офицер. Это, между прочим, единственное, что правдиво исходило от вас. Сейчас поедете в Шанхай. Тамошние чиновники сведут вас с людьми из некоторых полулегальных формирований. Будете координировать их действия. Они могут оказаться более удачливыми в поисках агента. Нюх у них собачий, как и должно быть у каждого бандита. Если выйдет на агента, полное руководство возьмете в свои руки. Если же чины генерала опередят: немедленно к нему. Бумаги для вас уже оформлены. И думайте… раскованней. Надеюсь, концовка не окажется для вас сложной. Если офицеры генерала будут способствовать монаху, доказательства немедленно мне. Именно факты. Голословных утверждений не терплю. В Шанхай возьмете трех младших офицеров. Но чтобы все было оперативно и, главное, надежно. Сегодня же вылетайте. Оправдайте себя. Иначе в следующий раз вам нечем будет защититься. Должность начальника Тибетского автономного района, думаю, не прельщает вас. Винь сильно побледнел.

— В Шанхае дадут адрес фотографа, наш человек. Снимки мне лично. Ступайте.

Потный след на полу указывал, каким ходом и каким образом майор постарался спешно убраться из кабинета.

Глава двенадцатая

Генерал сидел на своем рабочем месте. Нервная задумчивость делала его чело не синя-бледным, гротескно искривленным. Худые желваки на скулах зачастую подергивались, отчего левый глаз, сопротивляясь вздрагиванию щеки, почти полностью закрывался. И тогда только первый упорно всматривался в бумаги, находя их недостаточно объемлющими и точными. Руки неторопливо перебирали стопку донесений. Резкие движения, которыми он откидывал некоторые листки в отдельную кучу, выказывали растущее недовольство и большое раздражение. Иногда генерал, словно вспомнив что-то свое, посматривал на сидящего с глубоко безразличным видом полковника Чана. Еще некоторое время перебирал отчеты, пока не остановился и тяжелым взглядом не уставился на подчиненного.

— Видите, товарищ Чан, количество материалов по делу Сигма Эс увеличивается, но я не вижу ни в одной из этих бумажек, что мы приблизились хоть на какую-нибудь толику, из того, что сделано за последние восемь-девять суток. Время идет на часы. Просто диву даюсь, чем заняты наши службы в уездах. Такое мерещится, будто мальчишка крупной рысью уходит от агентов налегке, а наши кадровики в тулупах и валенках тащутся следом, полагая своими тяжелыми головами, что и тот так же не способен к быстрому передвижению. Мы работаем по принципу эстафет, но эффективности никакой. Что это?

Чан невесело оскалился, плутовато посмотрел на шефа.

— Убегать проще, — натянуто улыбнулся. — Ставка — твоя жизнь. Что может быть дороже? А догоняющему? Зачем ему? Куда стремиться? Под пулю? Здесь обратная ставка. Зачем погибать ни за что, ни про что, если можно подробно отписать в центр. Там пусть разбираются — центру видней.

Генерал недовольно посмотрел на подчиненного.

— Что-то не похожи ваши слова на обычные рассуждения. Во всем последнем видится мне оппозиционное. Что это? Или вы решили тоже перейти на метод тех неучей из провинции?

— Вовсе нет. Просто я понимаю их. Кому нужен этот неизвестный? Центру? Так пусть он и завершает последнюю фазу. А они маленькие люди. Им жить надо. Какие-то проблемы столицы их менее всего волнуют.

— Хорош гусь, — незлобиво остановил полковника генерал. — Какой-то фракционер в моих департаментах. Эту мещанскую философию я знаю не хуже вас. Меня больше интересует ход самого дела, чем то, как они думают. Теневой торопит. Признаться, мне самому начинает надоедать затянувшаяся демонстрация некомпетентности нашей полиции.

Чан ничего не ответил, давая понять, что все в руках начальника в виде горы донесений, которую тот уже довольно длительное время изучает.

Хозяин кабинета недовольно поморщился некоторой независимости подчиненного.

— Известно ли вам, товарищ Чан, какую тираду слов и упреков разного веса пришлось мне выдержать там, где никого не интересует, какая философия у нашего Вана? Им подай отчет!.. Положительный! Иначе они считают ненормальной ту обстановку, которая складывается, и не компетентными тех лиц, которые за нее в ответе. В данном случае это мы с тобой. Более того, отдельные лица, далеко не симпатизирующие нам, как и мы им, могут вполне резонно добавить, что наши действия направлены в ущерб интересам страны и не соответствуют курсу и идеям Председателя. А это чревато. И доказывать что-то можно будет только в далеких мемуарах по истечении срока давности. И вот, пока наши головы имеют способность мыслить и сопротивляться внешним раздражителям, мы должны не свое толкать, а выполнять то, что от нас требуют. В противном случае те, повыше, найдут других, более покладистых. Потому я и оставил в их головах самые убедительные заверения в том, что, если искомый находится на территории метрополии, он будет задержан.

Чан живо кивнул головой в знак согласия.

— Значит, для нас удобная альтернатива та, которая увязывает событие с тем, что агента на территории Поднебесной не имеется?

Шеф удивленно вскинул брови, выпрямился.

— Что я слышу, полковник? В вашем голосе нотки раздражения. Это усталость или еще что?

— Трудно разубеждать в чем-то неприемлемом для нас, — голос Чана звучал непривычно зло и настойчиво. — Первое: его еще никто не видел, не опознал.

— Как сказать, — вставил генерал, но офицер не обратил внимания на прямой выпад начальника.

— Второе: я далеко не сентиментальный человек, но агент мне симпатичен, и именно своей непреклонностью. Именно дерзким отстаиванием того, что он имеет в себе, что мы так успешно скрываем на протяжении всей жизни от себя и других. Столько недель, но он не сдается. Он знает, куда идет, верит в себя. Как мы марионеточны в сравнении с ним. В делах общественной значимости мы, конечно, выше его, но это от должности. Нам не сравниться с ним в чистоте человеческой. Не захотел он быть тем, к чему готовили его, и баста. Пошел сам лицезреть жизнь, как она есть. Что всколыхнуло его серое, как мы считали, сознание? Что подняло его на протест? Что повело его в люди? Что ищет он там, среди них, этот малограмотный схимник, кроме бойцовских качеств ничем не отличающийся? Пришло время — встал, пошел. Не оглядывается, не боится. Этим он дорог мне, как частица той наивной искренности, сопровождает нас только в детстве. Пустынный цветок, который поднялся до величины видимости. Конечно, будь он с головой, будь опытней в житейских делах, он сделал бы все иначе. Пусть с той правдой, что сейчас в нем, но она уже не выглядела бы такой чистой и свежей. Все просто и вместе с тем наивно возвышенно. Столько недель непрерывных потрясений, но он из всего этого сохранил в себе силы, голова у него ясная. Какой характер! Какая воля! Все на уважительном уровне.

Генерал мечтательно улыбнулся. И, хотя усталость взгляда придавала всему облику строгость и суровость, все же многое отдельно откладывалось в нем положительными штрихами.

— Остановитесь, мой любезный психолог. Не отнимешь у вас дара агитировать. Все думаю, как это вы в разведку попали. Наставник, педагог — и на такой черной работе. Парадокс! Или, может, тоже своя логика была? Не сидеть же только мерэавцам и прохиндеям на ключевых постах. Но, — генерал наставительно поднял руку, — видите ли, полковник, я при всем желании не имею права увязывать ваши рассуждения с предположениями глубинного характера. Моя должность — тоннель связи от спецслужб в политику, в верха исполнительной власти. Там не до литературы, не до высоких материй. Там сухая интрига — кто кого. Со своим грохотом фанфар и лязгом речей. Там все на нервах, на костях, на крови. Там чисто то, что сильно. Возвышенно то, что убедительно и дает свои дивиденды. Поймите, я не могу идти на поводу пусть личных, но недостаточно точных измышлений с отчетом к высшим инстанциям. Оттуда они совсем не так смотрят. Что им до кого-то, если собственное благополучие подобно качелям. Не тебе, Чан, рассказывать о низости чиновничьей карьерной кухни. Но, если вы лично сможете в комиссии по иностранным вопросам убедить тамошний анклав, я немедленно издам приказ о прекращении всяких действий против агента сразу же после вашего выступления. Сам лично прослежу за выполнением такового.

Чан понимающе расслабился.

— Простите мое некоторое отступление от сути. Просто я лично не хотел бы входить в какие-нибудь серьезные трения с монахами — они немало помогали нам — и не горю желанием заявлять им о своих противоположных намерениях. И им, и нам выгодней, чтобы монах оказался за пределами метрополии.

Шеф понимающе покачал головой.

— Хорошо тебе, Чан, разговаривать, со мной. Никакой угодливости. Что думаешь, то и говори. Старик выслушает. Сочувствие проникает в его покладистую душу. На него можно воздействовать. Он будет не так тверд после увещеваний подчиненных. А кто задумывался, каково мне там, средь надменных масок, карьеристских душ и эгоистичных мыслей. Да и не дойдет ли до них вредная информация иным путем, в обход нашей цензуры?

— Если информация бездоказательна, то на веру ее никто не примет. Даже самый авантюрный руководитель.

— Но если дойдет? В каких штанах мы останемся? Конечно, меры предосторожности мною приняты. Но как оставить в стороне майора Виня?

Чан слабо приподнял брови:

— Винь не тот, на кого Теневой может рассчитывать.

— Все равно доносчик.

— Болтун он, а не доносчик.

— Но он уже давно сует нос туда, где полномочия его заканчиваются задолго до подхода к исследуемому месту. Я убедился, что вот эти рапорты побывали сначала в его руках и в руках некоторых лиц, которые играют не последнюю скрипку в наших судьбах. Насколько это оказалось недальновидно с их стороны, вы сейчас убедитесь. Только благодаря нерасторопности и вязкости ума Виня мне удалось доказать, что до сего момента неудачей с неизвестным (хотя министры настаивали на формулировке неизвестного, как агента русских) мы полностью обязаны бетонной голове майора. Он не кадровик. Дальше приказано делом заняться нам. Как это вы себе представляете, решайте сами. Ваши убеждения я уже знаю и думаю, что у вас может что-нибудь случиться. А для своего успокоения познакомлю с некоторыми наиболее характерными донесениями, которые живо натолкнут вас на отдельные детали и определят дальнейшие действия.

— Для нашего спокойствия, — неожиданно, с некоторой задержкой в голосе добавил Чан, — необходимо изолировать газетчиков.

— Будьте спокойны, полковник. Я сам их боюсь, потому и принял надлежащие меры. Газетные крысы любому биографию испортят. Это у них в крови. Так вот, — шеф сел удобней, облокотился локтями о стол, и взял первый рапорт. — Здесь к каждому донесению приложена пояснительная записка, свидетельства очевидцев, которые и составляют самую живую, необходимую часть происходящего. Из всего этого количества я отобрал те, которые прямо наводят на мысль, что данное могло быть совершено в большей степени искомым агентом и никем другим. Девятый день. Скрупулезно проанализировав эти, сейчас уже малозначащие бумажки, я пришел к выводу, что они опаздывали к моему столу в среднем на сутки—двое. Вот работаем… — генерал мельком взглянул на успокоенного Чана. — И сейчас, чем дальше монах от Пекина, тем с большей задержкой приходят депеши. Замечаете, как дружно работает наше управление, если в нем незримо появляются теневые начальники? И это несмотря на мое категоричное распоряжение. Кое-кто поплатится местом. Субординацию, приказы еще никто не позволял отменять. В своем аппарате хозяин я, и терпеть двоеслужество не намерен.

Он встал, подошел к карте Китая.

— Определяйте, — продолжил, не глядя на Чана. — Шанхай, плюс сутки—двое. Вопрос банальный, с упреком к разуму. Но кто сейчас более менее достоверно скажет, где беглец? В Ханчжоу, в Нинбо, а может быть, в Вэньчжоу, или, если считать, что фортуна также добротно дует в парус, то, наверняка, его стылые глаза приглядываются к проходам к Фучжоу.

Отошел от карты. Как-то вся усталость и передряги последних дней резко проявились в нем сейчас, и к столу он уже подходил не так, как выходил из-за него. Старческое брюзжание, подрагивающие губы, сгорбленная осанка — все явно говорило о нервной усталости генерала. Глубокие складки над бровями, сеточка морщин у краев поджатых губ выявляли долгую борьбу с самим собой и с теми внешними раздражителями, которые надолго выводят из равновесия даже такие сильные характеры, каким обладал начальник. На ходу размышляя, ясно понимал, что не так-то просто довести до сведения отделов на местах сущность приказа; слишком далеки они от центра не только, географически, но и просто в житейском понимании своей работы, долга. Он тяжело сел.

— Приказ мы, конечно, отдадим, — говорил вроде бы как в открытую дверь. — Наши агенты найдут его. Но спецгруппы просто не успеют занять исходные позиции. Непостижимо быстр юнец. Для небольших групп нужно точное определение места. Но, упустив сутки, гадай, где и куда будет нести свои стопы отшельник. Вероятней, что после Шанхая крупные города будет обходить. Над нами висит меч наказания. И он не замедлит обрушиться, если мы не так повернемся… Самое неприятное в этой истории то, что никто прямо не требует исполнения и соблюдения обычных формальностей. Нет. Просто удивляются, почему так неловки наши службы, почему позволяем иностранным агентам шнырять по территории страны, допускаем жертвы и прочее. Чем скорее мы покончим с этим делом, тем спокойнее для наших душ, — генерал зябко поежился, устало потер веки. — Что это я в меланхолию вдаюсь. Слушай меня, Чан! Не основе вот этих казусов неплохо прослеживается путь агента, что лишний раз доказывает неопытность использования имеющихся материалов майором Винем. А Ведь он, по моим размышлениям, впал в идиотизм и действует вопреки фактам. Возможно и то, что на примере с монахом известные лица желают убедиться в нашей лояльности, — с этими словами шеф внимательно посмотрел на подчиненного. Поморщился. Махнул рукой. — Единственное, в чем преуспели на местах, так это в красочном описании неуспехов. Но и aгент, похоже, мало боится кого, раз без всякого расчета рубит концы.

— А попробуй здесь не рубить, когда тебя обложили со всех сторон.

— Не спешите, Чан. Если бы он границу перешел без жертв, вряд ли бы о его голове столько судачили. А так создалась ситуация, что он, как преступник, подлежит выявлению и обезвреживанию.

— Из этого я заключаю, — мягко вставил полковник, — что на границе его грубо спровоцировали. И не малая доля в том Виня и тех, кто притаился в тени его френча. Ведь с русскими он тоже отстреливался. Почему и зачем наши солдаты выставили стволы?

— Это серьезная мысль, — генерал долго смотрел на подчиненного. — Я пошлю на север человека с конкретным поручением. Чан уточнил.

— Вначале теневые спокойно веровали, что Винь своим умом сможет разрешить их задачи. Не прогадали. Мне тоже думалось, что выполнение не представлялось трудным. Но агент одному ему известными путями сумел опередить нерасторопного майора. Теперь, когда поняли, что афера прогорает, перекладывают ответственность на вас, мой шеф.

— Но я тоже не слабак, — отшутился генерал. — Я возложу всю ответственность на вас, дорогой полковник. Но на девяносто девять и девять вы правы. Слушайте теперь! Провинция наша умудрена опытом. Этим она мне нравится. Вкратце все выглядит так: Аньшань, окраина города. Найден труп Лю Циня. Убит выстрелом в голову из пистолета с расстояния более трехсот чи,[9] — генерал испытующе посмотрел на офицера. — Одним выстрелом. Редкая способность даже среди спортсменов. На обнаглевшего рецидивиста такое не спишешь. На глупого смертного тем более. Остается дополнить, что эти бумажки трое суток искали мой стол. Из этого случая вытекает, что сотрудники полиции не поставлены в известность, сколь опасен разыскиваемый. И, знаете, Чан, после вашей реплики о границе мне сейчас более кажется, что и эти жертвы заранее включены в актив происков некоторого круга. Слишком логическая цепочка получается.

— Не такой Винь тонкий игрок, чтобы у него многоходовки получались.

— А тени?

— Скорее всего, одно на другое накладывается.

— Возможно. Но возможно и другое, хотя гонка за вознаграждением играет далеко не последнюю роль. Вот второе: из Даляня сообщают — ограблено несколько касс, прилавков. Общая сумма внушительная. Все это в течение одного вечера. Немного позже какой-то неизвестный вызвал подозрение у берегового патруля и скрылся в портовых доках. Там и обнаружены тела патрульных. Три человека. Вроде, все было у Виня, чтобы закончить дело, — генерал немного взбодрился, выпрямился. Осунувшееся лицо стало нацеленным. — Монах постоянно в поле зрения сыщиков и доносчиков. Все это вызывает крайнее недоумение. В Яньтае небольшая потасовка в стиле западных боевиков. Местная ватага без дела шляющихся юнцов пристала к иностранцу по внешности. Одолеть его не смогла, что и вызвало подозрение местного следственного отдела. Ниточка потянулась. Участники указывают, что иностранец одаривал мелкими купюрами беспризорников. Нападающих было семеро. Ребята вполне крепкие. Но они никак не ожидали, что неизвестный в течение нескольких секунд разгонит их и отобьет охоту преследовать. Четверо госпитализированы. Оружия не применял. По описаниям схож с разыскиваемым. Надо думать, полковник, — генерал бросил внимательный взгляд на скучающего Чана, смиренно сидевшего и терпеливо выслушивающего своего начальника, — что эти докладные тоже не спешили в этот кабинет. Слишком недооценен он. А вот Циндао, город, где была возможность покончить с затянувшимся делом. Местная школа драчунов согласилась несколько дней держать под наблюдением город и прибрежную полосу. Правда, хватает невыясненных мест, но происшедшее, по описанию, обстояло так. На побережье неизвестный появился вечером, когда рыбаки возвращались с улова. В город незаметно он смог проскочить только поездам. Думаю, скорее всего, неопытность парней в том повинна. Как уверяют местные профи, они толково подготовились встретить агента на обратном пути, в месте, где рыбацкие домики близко подходят к воде. Перекрыли все возможные пути отхода.

Изрядно стемнело. В самый напряженный момент, когда агент приближался и все сжались в готовности одновременно накинуться на него, затаившуюся тишину сгустившихся сумерек прервал пронзительный, оглушающий вопль на остервенелой ноте. От звуковой, бьющей по нервам, неожиданности многих потрясло так, что они не скоро пришли в себя. Насколько сказалась эффективность воздействия, показывает тот факт, что поджидавшие смогли опомниться и продолжать погоню только тогда, когда агент скрылся в ближайшем переулке. (Выбежал оттуда: тем находилась одна из засад. Рванулся в темень следующей улицы). Ученики школы бежали следом, памятуя, что и там есть засада. Но, когда они подбежали к условленному месту, там было тихо и безлюдно. Монаха не было. Побежали дальше. В потемках наткнулись на тела, аккуратно сложенные вдоль улицы так, чтобы мешали бежать. Осветили. Убитыми оказались люди из пропавшей засады. Короткие стрелы арбалета по самое хвостовое оперение торчали в груди или в спине каждого. Это и разъярило, и изрядно напугало толпу. С криками, воплями понеслись по улице. Так неистово рванули, что стальную проволоку, колючку, натянутую низко над землей, заметили только тогда, когда половина группы, матерщинно ругаясь и крича, оказалась на земле. Образовалась свалка, в результате которой от своих приспособлений для драк несколько человек получило чувствительные травмы. Пока поднимались, разбирались, шло время. Бросились снова вдогонку: деньги ускользали из рук. Внимательно стали смотреть под ноги и наткнулись на туго натянутую колючку на высоте головы среднего китайца. Еще несколько неудачников прокляли этот вечер. Теперь оставшиеся бежали колонной, высоко подбрасывая колени, и на высоте головы передний держал перед собой рогатину. Бежали так… пока не надоело… Потом побежали россыпью. В узком, темном переулке их снова тряхнул до костей вопль затаившегося. Толпа оцепенела от такого, никогда не слышанного, рыка. В втот момент их начала крушить длинной палкой какая-то тень. Она быстро и ловко орудовала ею. На концах были приделаны копьевидные отростки. После нескольких секунд, поранив с полдюжины человек, она растворилась в темноте, оставив перепуганных молодцов в недоумении и страхе. После всех этих злоключений осталось не более десятка парней. Но и те от сковывающей темноты и страха не знали, что предпринять. Узкие улочки старого города были темны и пугающе пусты. Осторожно порыскали еще по прибрежным кварталам. Перед самым берегом, в последнем переулке, под одиночным скрипуче качающимся фонарем увидели мрачную своей неподвижностью, застывшую фигуру в темном хитоне отшельника. Она стояла, опираясь на толстый посох. Капюшон был наброшен на голову. Неяркая лампа тускло светила сверху. Из-за падавшей с капюшона тени лица видно не было. Только темное пятно там, где должно быть лицо. Это окончательно дезорганизовало, довершило нервное потрясение искателей удачи. На миг оцепенев, парни постарались бесшумно и поскорее исчезнуть из поля зрения мертвелого чучела.

Вот, милый Чан, какую жуткую историю поведали нам. Знаешь, приходится верить. Ночь есть ночь. Но все напасти от того, что хотели хапнуть деньги только для себя. Предупреди они местный отдел полиции, все было бы иначе. Огнестрельного оружия нет — нечем проверить на живучесть стоящее чучело над лампой. На пути агента непостижимым образом появляются тени монастырей! Все самодеятельности приводят лишь к новым жертвам, которые изрядно пополняют папку по его делу. И нам, Чан, приходится оплачивать эти потери.

Все причастные к делу и наши эксперты утверждают, что призраком в ночи мог быть только Ван. Только он способен на действия, которые иначе, чем сумасбродными, не назовешь. Только он решается в одиночку приносить большие жертвы, не опасаясь последствий. Разумеется, в описываемом случае он не мог быть один. Но сработано все равно эффектно. И опять сухим выходит! Никаких улик!

Шеф в тяжелой задумчивости положил голову на руки. Его глаза торопливо пробегали по страницам очередного донесения. Казалось, он успокоился и не желал более возбуждаться. Но следующие слова прозвучали совсем неожиданно для Чана.

— Что монахи хотят нам этим сказать? Глупо. Опрометчиво выступать против режима.

— Защищаться — законное право каждого существа, группы существ, — меланхолично пробубнил полковник, — никто не передавал приказа сложить оружие.

— Вот что, — шеф раздраженно остановил, — удастся операция или нет, вы должны показать монахам, что губительно для них иметь дело с репрессивными органами.

Чан согласно развел руками.

— А другого ответа от них вы и не услышите. Все, что они скажут, будет подчеркивать лояльность и смиренность их по отношению к прочим органам власти.

— Почему вы так уверены?

— Они не раз меня в этом заверяли.

Хозяин кабинета в который раз подозрительно посмотрел на подчиненного.

— Чувствую, эти земляные черви немало попортят мне крови перед уходом в тень роци,[10] — с этими словами он взял со стола следующую докладную. — В Ляньюнгане видели агента. Досадно… Только видели. Целые сутки надеялись потом найти его. Безрезультатно. Он, по возможности, старается не задерживаться. Видно, отплыл дальше. И в этом случае только через сутки выслали депешу в центр. Что это? Неумение оперативно работать или выжидание счастливой случайности. На что уповаем?.. Гнать нужно, пока не развалили работу.

— Не стоит, наверное, так торопиться, — осторожно перебил полковник, — неизвестно еще, чем это вызвано, раз почти все службы на местах не спешат. Очень возможно, что… Всему свое время, свое значение.

— Что возможно? — настаивал генерал. Он быстро взялся что-то записывать на листок.

Чан молчал. С каждым часом все терпимее относился он к запоздалым сводкам. Был в курсе известных событий. И вот сейчас, когда шеф полно осветил перед ним суть происходящего, более широко открылась картина во многом противоречивых действий самой службы и верхних надстроек госаппарата. Ему хотелось бы знать причину такого несоответствия и скрупулезности контролирущих глаз. Догадывался, что и начальник не сможет дать вразумительного ответа на вопрос, где от спецслужб ожидают сиюминутных выгод, забывая, что настоящая работа строится долгими годами при основательности руководимой базы и надежности всех звеньев на прочих уровнях. Станет ли он охотником за праведником, который, защищая себя, вводит в гнев сильных, раздражает их собственное чувство могущественности, всесилия и дает им лишний козырь в амбициозной внутренней политике. Своими неопределенными действиями они только подталкивали его к отчаянному сопротивлению, к большим жертвам, за которые спросят с него и с тех, с кого выгодней сегодня спросить. И все же русский молодец, — косо поглядывая на занятого шефа, продолжал уяснять себе ситуацию полковник. — Много неустроенного проявится в следственных службах. Такой не может не вызвать симпатии. Не зря монахи пекутся о нем. И вне всякого сомнения, в Циндао мог быть только неистовый Ван.

— А вот послушайте, — неожиданно прервал нитку размышлений Чана генерал. — В Шанхае точно был он. Выследили, в драку втянули. Обложили в портовых доках. Но… Ангел-хранитель, что ли, над ним витает? Странно. И написано ведь: «Не ушел бы. Но в самый критический момент откуда-то появилась группа». — А вот в этом рапорте уточнено: «Группа профессиональных бойцов. Она и решила исход всего дела. Их было немного: не более двадцати человек. Но неожиданность появления с тыла, выведение из строя буквально в первые секунды значительного числа бойцов внесли сумятицу, неразбериху в ряды местных хунвейбинов, которая закончилась беспорядочным бегством. Это свело усердно подготавливаемую работу лишь к большим потерям среди участников, не говоря о травмированных и изувеченных».

Агент скрылся. Хоть Китай и привычен к постоянным дракам, подобное соотношение потерь приводит к мысли о возрастающей оппозиции. Полторы сотни учеников на небольшой участок портовых доков и… полнейший разгром. Кто могли быть эти люди, столь внезапно и неудобно появившиеся в критическую минуту и также быстро исчезнувшие в неизвестном направлении?

Это донесение оживило полковника. Усмехаясь, он ответил:

— А кто еще может быть кроме смердячих пуcтынников. Не сдобровать молодцам кемпо. Темно-серые не оставят на полпути актов мщения хунвейбинам. Прошлых годов должки идут.

Хозяин кабинета непривычно посмотрел на подчиненного.

— Думается мне, что вы еще знаете о монахах то, чего не знаю я.

Тот пожал плечами.

— Может быть. Но у меня, как всегда, не факты, а наслоения собранного.

— И какие после этого вы имеете решения?

Чан исподлобья, словно редко видел шефа, замкнуто уставился. — «Если сейчас не начать, то уже завтра может наговорить Теневому массу ненужного. Пора вводить в конкретный курс. Генерал осторожен и никогда не сделает опрометчивого шага», — думал он.

Полковник словно не торопился с выводами. Встал, прошелся по кабинету, привычно посмотрел на карту, вынул блокнот, прошелестел пустыми страницами.

— Пусто. Одни только догадки, пробные предложения, — сказал Чан.

— Высказывайтесь смелее, не сомневайтесь, сумею сделать полезные решения.

— Думаю, мы все же столкнулись со старым, умело законспирированным, тайным обществом. — Чан говорил неторопливо, членораздельно, выделяя нужные, наиболее значимые слова. — Догадки, но близко уверен, что это именно они. Какое течение? — он подошел к карте, некоторое время с сомнением смотрел. Судя по местам обитания, скорее всего, «Белый лотос».

Генерал нервно постучал карандашом.

— Не сгущаете ли вы темень над карнизом, полковник? Как-то вы уже рассказывали об этом.

— Нечем сгущать. Больше некому так организованно и продуманно выступать.

— Может, вы и правы. Но не предвзято ли это? Не вызваны ли столь далеко идущие выводы опосением и наплывом личного, устрашающего? Более полутора веков не слышно древних сект. Ихэтуань, Гуаньдао — ими закрыты последние страницы долгой истории оппозиционных организаций. Остались только гангстерские и бандитские образования, некоторые из них полезно сотрудничают с местными властями.

Чан помолчал. Шеф слишком неудобно увернулся от разговора.

— А мне почему-то все действия монахов Шао напоминают древние баталии в стиле тех лихих бунтовщиков, которые крепко потрясали империю в прошлые века. Это сила.

— В прошлом, — буркнул генерал.

— Да, но и сейчас она представляет тот отголосок эха, с которым недальновидно не считаться. Особенно нам, по роду службы следует иметь при себе все, что может пригодиться в будущем.

— Ну-ну, — боком глядя на подчиненного, подзадоривал шеф.

— Ни одна книга еще не скопировала жизнь. И потому глубокое заблуждение не мыслить глубже. Верно, что известные тайные общества самораспустились, строптивые сосланы. «Лотос» как бы остался в стороне от новых преобразований. Но только внешне. Если проследить миграцию «Братства», то открывается логичное продолжение. Несколько раз после крупных восстаний, подвергаясь губительным гонениям, руководители «Братства» переходили к более скрытым связям. «Лотос» конспирировался. Уходили южнее. Сначала в Хубей, потом в Фуцзянь. Но и оно было ликвидировано маньчжурами. Вот тогда, по-видимому, центр секты перебрался ближе к тибетскому району, где стал невидимым и недосягаемым для ищеек полиции, где горцы всегда враждебно относились к центральной власти. Вот там-то в последующие времена в основном готовились, пестовались руководящие кадры для противорежимных выступлений. Вплоть до нашего времени. В Ихэтуани и Гуаньдао во множестве имелись воспитанники различных сект и обществ.

— Вот именно, различных, — сомневался шеф.

— Мне думается, — так же настойчиво продолжал Чан, — где-то в шестнадцатом веке главари «Лотоса» перешли от личной подготовки и пропаганды выступлений к долговременному воспитанию руководителей очередных восстаний и формированию новых тайных обществ, которых с того времени развелось, что собак небитых. Сам же «Лотос» оставался в тени. Его начали забывать. Громились и запрещались очередные братства, союзы, исчезали неизвестно куда их главари. Уходили из жизни императоры, чиновники. Все вроде успокаивалось, но в предопределенный историей момент чуть ли не со сказочной мгновенностью появлялись обученные мудрецы рукопашного боя. Кланов появилось столько, что трудно было заподозрить какое-то единое руководство. Появлялись, конечно, под шумок братства явно преступного характера, но они не игрели в настроениях масс значительной роли. Народ жил с достаточно убедительной верой в праведные союзы.

— Трудно поверить, что они могли существовать столь длительное время.

— Эти главари далеко не глупые люди, и не ограниченные в своих верованиях. То, что они шли с крестьянскими лозунгами (в такой стране, как Китай, с другим флагом можно было остаться в одиночестве), то, чти они не поддержали в должной мере революционные течения начала века, полагаю, потому что в тex тоже было много противоречивого.

— Ну, а Ихэтуань, Гуаньдао?

— Это последние пробные звонки. Главари сект сошлись на том, что время разрозненных выступлений кончилось. Мои размышления неводят на мысль, что, если сложится горячая ситуация, они могут выступить на стороне горожан. Растущее противодействие отрядам хунвейбинов я отчетливо проследил. Есть факты, что в толпах рабочих и крестьян имелось немало лиц, которые шли в первых рядах во время массовых потасовок между противоборствующими сторонами и чио они во многом определяли успех столкновений. Юнцы из охранных отрядов тоже неплохо дерутся. Но…

— Вот тебе и тихие, смиренные.

— Нельзя здесь что-либо ставить в вину монахам. Председатель скоро сам отвернется от хунвейбинов. Слишком они дискредитируют себя и своих властителей. Юнцы свое дело уже сделали.

— Ну, это та политика, котурую не нам решать.

— Верно. Но и от нас не требуется вмешательство в сугубо внутренние дела.

— Загадкой ты становишься, мудрый Чан. Жить долго хочешь… Монах — иностранный агент. Ничего не попишешь. Но неужели монастыри и впрямь так опасны?

— Для человека в отдельности — да. Как мафия. Только их организация много крепче. Они горазды на выдумки. Их Xyн Гуны только и занимаются изобретениями различных способов ликвидации противников. Можно в некоторый момент безмятежной ночи обнаружить в своей кровати скорпиона, откормленного до устрашающих размеров, или какого препротивнейшего паука с огромным ядовитым брюхом. Смерть от паралича — один из распространенных приемов тайных братств.

— А вот монахи так не цепляются за свою жизнь.

— А что они теряют? Скудность своего бытия? Что может их по-настоящему удерживать на белом свете? В Шао, например, все сироты. По ком кто может печалиться? Такого слезой не прошибешь.

— Ну хорошо, — завершающе подытожил генерал. — Пусть будет пока так. Но далее вам необходимо показать мощь нашей службы, ее возможности. Это возлагается на вас. Вам предстоит приложить усилия, чтобы агент оказался в наших руках. Тогда мы сможем разговаривать с монахами более убедительно.

— Не хотите ли вы сказать, что, если нельзя взять агента живым, не исключена попытка его ликвидации?

— Нет, нет, — поторопился успокоить подчиненного генерал. — Пока мы так не будем считать. Вашу версию отношений с ними считаю логичной. Нарушать ее не стоит. Я надеюсь на ваш опыт, умение прибирать к рукам потенциальных противников. Прочие ваши дела передадите полковнику Линю. Вам пока достаточно только этого.

Дверь в кабинет открылась, на пороге появился дежурный капитан. В руках сургучом запечатанный конверт. Генерал принял почту, знаком приказал офицеру выйти.

— Будьте осторожны с майором Винем, он будет с вами, — продолжал шеф, читая на ходу. — Вот, полковник, подтверждение ваших размышлений: докладная из Вэньчжоу. Обнаружено двое убитых полицейских. Оружия при них не оказалось. Других подробностей нет. Но зато эта депеша прибыла раньше по времени, чем первые. Так что можно утверждать, что сейчас они или в горах Чжэцзяна, что менее вероятно, или где-то в районе Фучжоу. Что вы на это скажете?

— Согласен. Агент доплывет до Цзюлуна или Сянгана (Гонконга). Там неизвестно, что следует ожидать. Может, продолжить путь по Синьцзяну во внутренние районы метрополии?

— Где его можно встретить?

— Трудно сказать. Чем ближе к югу, тем меньше порядка и больше банд.

— Ну-у, — мягко протянул генерал. — Вам ли сторониться всяких там ганстерских синдикатов.

— Чтобы его встретить, нужно минимум двое-трое суток. Но где он будет к этому времени?

— А разве районы британских колоний вам не подходят?

— Очень надеюсь, что нет. Море — не моя стихия. Там десятки тысяч лодок разных классов. Там, кроме тины и трупов, из воды ничего не выловишь.

— А наш береговой флот?

— Он ничтожен. Он не перекроет нужную экваторию даже в треугольнике Цзюлун-Сянган-Аомынь, не говоря о большем. Агент вполне может держать курс на остров Хайнань. Там хватает религиозных общин.

Генерал повернулся к карте.

— Всполошил ты меня своими догадками. На этом острове почти одни беглые каторжники.

— Это так, и я уже подумываю, не послать ли кого из отдела на остров. Но это для успокоения. Скорее всего, двинется он к монастырю. Вопрос только, в каком месте окончательно сойдет на берег.

— Знаете, Чан, мне предложили воспользоваться связями гангстерских общин. Идея не лишена смысла. Выгодней под пулю ставить тех же преступников. От жертв, что набрались за последние дни, мне не по себе. За полицейских мы не в ответе, но о своих сотрудниках нужно печься.

Чан кисло усмехнулся.

— Не считаете ли вы меня одним из тех легендарных бунтовщиков, которые подобно представителям небес или царствующей династий могли выходить из любого положения живыми и еще более популярными в народе?

— А почему бы и нет? Что вам мешает? Я не вижу другого, который бы смог выйти из всей этой затеи суше вас. Все в ваших руках. Даже я. И, думаю, Теневой более побаивается ваших действий, чем отчаянных поступков монаха.

В ответ Чан смог только слабо улыбнуться.

Глава тринадцатая

ГНЕТУЩИЙ РОК

Чтоб надежда свершилась,

Торопись не спеша.

Сто шагов до вершины

Но до пропасти — шаг.

Петру Дудник

И все же обилие островов по всему побережью Срединной, стотысячные армады лодок разных типов, классов и размеров давали существенную фору в скрытном передвижении по воде. Острова, острова — благодать. От многочисленных стай джонок и сампанов рябило в глазах. Но и в этом случае Рус просил кормчего вести лодку не вдали от берега, а между островами и берегом, чтобы чаще сливаться со снующими туда-сюда суднами.

Сампан плоскодонный, ведомый песенным китайцем, ни на минуту не останавливающим свою мурлыкающую мелодию, — с довольно утешительной для лодок данного класса скоростью, пересек заливчик, разделяющий Цзюлун с Аомынем, и подходил к устью реки Синьцзян.

По Янцзы не удалось проникнуть внутрь страны, и теперь эта река оставалась последним возможным водным путем, позволяющим сравнительно незаметно перенестись в глубь территории. Сквозь щелки в корзине Рус пристально всматривался в береговые очертания, стараясь выделить в них подозрительные детали. Но берег, как всегда, не выявлял каких-либо подозрений насчет опасности. Все буднично, безразлично. Будто преследователи были полностью уверены, что он сам попадет в их руки. Тишина берега обманчива. Рус уже не раз убеждался а этом.

В русло реки китаец не соглашался вести сампан. Он ловко маневрировал в среде мелких парусников, выбирая наиболее глухое место среди скопища лодок, где они впритык стояли друг к другу но протяжении многих десятков ли.

Вечерние сумерки начали плотно окутывать дрожащую атмосферу земли, когда лодка наконец сумела причалить к берегу. Рус, не отсчитывая, сунул пухлую пачку юаней в руки ошарашенного и растроганного лодочника. Не дав ему отблагодарить себя, быстро растворился в густеющей темени.

Единственное, что, по расчетам Руса, могло привлечь внимание наблюдателей, так это то, что несмотря на море, шумно волновавшееся после короткого шторма, небольшая утлая лодчонка, зарываясь в шипящих волнах, настойчиво шла к югу, не опасаясь угрозы внезапного опрокидывания.

После Гонконга и Цэюлуна Рус вообще предпочитал, по возможности, избегать людных мест. Казалось, каждый прохожий всматривается, стараясь опознать в нем черты монаха или какого-нибудь зачухленного иностранца. Город незнакомый, и, чтобы не особо плутать по его грязным закоулкам, Рус живо семенил берегом по вязкому песку к недалекой пристани, смутно видневшейся сливающимися очертаниями и тусклыми огнями немногочисленных лампочек.

Через несколько минут, шагая по еще не опустевшему пирсу, он мельком взглянул на огромное табло-расписание. Последний транспорт ушел. По схеме-плакату высчитал, что до следующей станции не более пятнадцати миль.

Торопливо прошел берегом селение, искоса наблюдая по сторонам. Особенно вглядывался в темные рыбацкие улочки. Все отходило ко сну. Берег пустел, и Рус полностью сливался в своем темном одеянии с окутавшей землю ночью.

С милю прошел он от городка и, притаившись в колючем кустарнике, долго всматривался, выжидал, пытаясь засечь ожидаемого преследователя. Но было тихо, пустынно. По-ночному безмолвно и устрашающе от предчувствия опасности и неизвестности. Снова вышел на дорогу и размеренным бегом двинулся дальше.

Часа через два увидел сонные огни небольшой пристани. Полное ночное спокойствие царило на набережной и в близлежащих селениях. Рус не стал скрупулезно выбирать себе ночлег. На берегу, на лодках ютилось немало различного люда, опоздавшего на последний пароход. Мерный храп и стоны спящих оживляли сонм застывшего кочевого роя пассажиров и путников. Монах забрался на небольшой баркас, вытянутый на берег для ремонта. Расположился на носу судна так, чтобы можно было дремать и просматривать всю территорию пристани с селениями.

Рано утром берег вмиг зашумел, засуетился, заскрипел на лад спешащих и вечно опаздывающих граждан. Пошатывающиеся от недосыпания, они бегали и толкались у касс и пристани, на перекидном мостике. Мрачные, невыспавшиеся контролеры формально проверяли билеты, но поднимая голов, не обращая внимания на возрастающий гвалт бодреющей в лучах утреннего солнца толпы. Это, однако, не мешало им властной рукой отталкивать безбилетников от входного трапа.

Напялив плотнее конусную шляпу, Рус смешался с толпой, купил билет и через несколько минут устроился на пароходе на корме за бухтой каната. Исподлобья просматривал проходивших — ничего настораживающего не наблюдалось.

Пароходик был старенький, ужасно скрипучий. Пассажиры на нем располагались кто где горазд: скученно, шумно. В очередной раз протяжно скрипнув, транспорт медленно отошел от причала. Даже в последтою секунду никто не прыгал на ходу, не требовал трапа.

Рус неторопливо жевал черствую корку вчерашней лепешки. Лениво, как бы нехотя посматривал на всех, кто расположился на верхней палубе. Толпа успокоилась. Все прикорнули у своих узлов и корзин: сладко дремали, не обращая внимания на свежую красоту разгорающегося утра.

Рус успел запомнить всех из команды парохода, кто шнырял вверх-вниз по палубам. Пищали дети. Мамаши совали им фрукты. Вскоре из всех шумов рокот мотора был превалирующим.

Набирая скорость, пароходик работяще пробирался вверх по реке. Поворот — исчезла шумная речная гавань. Рус успокоился.

Неусыпные мысли вновь возвращали его в волны близ Гонконга. Как и прежде, предупредил лодочника, что иногда будет плыть за ним под водой две-три мили. Рус вскоре заметил, как вдали несколько юрких катеров подплывали то к одной лодке, то к другой, отчаливали и снова устремлялись к следующей. Так на водах, в значительном удалении oт берегов могли искать только его. Но кто? Это его уже не столь интересовало. И он по веревке, заблаговременно привязанной к носу судна, кульнулся за борт. Сначала, еще держась за петлю, наблюдал, сколько можно, за поверхностью воды, но когда с другой стороны борта услыхал шум мощного мотора, зажал в зубах камышовую трубку и ушел под воду.

Отчетливо было слышно причаливание судна, столкновение бортов, спрыгивание двух пар тяжелых ног, топот по дну, переворачивание вещей, ругань и такое же спешное удаление катера.

Через минуту Рус осмелился вынырнуть. Осмотрел поверхность моря. Волнило. Временами приподнимало так, что было видно далеко и хорошо. Катера остались позади. Он ловко подтянулся, ввалился внутрь сампана. Старик удивился, но промолчал. Рус снова осмотрелся. В отдалении увидел небольшую изящную яхту в сопровождении трех больших катеров. Немного полюбовавшись редкими очертаниями по-восточному отделанного судна, Рус показал лодочнику, чтобы тот увеличил скорость хода. Таинственность происшедшего не долго занимала ум монаха.

…Солнце парило уже высоко в небе. Рейсовое судно прошло три станции, ничто не привлекало внимания. В Цзянмыне образовалась такая давка на сходнях, что несколько нерасторопных пассажиров были сброшены в воду движущейся толпой. Случай позабавил многих. Русу это позволило более пристально присмотреться к тем, кого менее интересовал веселый эпизод.

— Рус, поклон тебе от монахов Шао и отцов твоих. Глухой, затаенный шепот, услышанный Русом, был неожидан. Он вздрогнул, раскрыл глаза. Недоверчиво обвел сидящих взглядом. Они были увлечены личными делами.

— Не крутись. Я разговариваю с другого места. Ты слышишь голос через бортовые полости в корме. Отцы передают, чтобы ты был осторожен и не вступал в конфликт с представителями соперничающих профессиональных школ и монастьтей. Держи путь, подсказанный Ваном. Пат ждет тебя, передает слова сохранения силы духа и воли. В трюме, в углу между ящиками, пистолет, До скорой встречи. Тебя встретят. Все.

Русу хотелось еще послушать. За четыре года первый родной голос. — Но было тихо. По телу пробежала теплая дрожь. Она заполнила его, и он, вспоминая о далеком прошлом, перебирал сказанное невидимым другом.

Пистолет — хорошо. Патроны — тоже. Но все это в трюме. Замкнутое пространство с одним выходом. Туда Рус не пойдет. Остро пробрала неприятная дрожь — похоже на ловушку. Трюм — это большой ящик с одной крышкой. Задраил люк, открыл кингстоны и, прощай…

Он остался сидеть. Настороженные колкие глаза теперь каждого пронизывали испытующим взглядом. Мысли одна за другой, как морские волны, накатывались и разбегались после критического анализа. Но на палубе ничего не менялось.

«Вероятно, я не знаю в лицо говорившего. Нового ничего не сказано — школы уже были. И при мне есть пистолет, но только шесть патронов».

Он был обманом взят, без драки,

И, может быть, в последний раз

Мерцал в холодном полумраке

Янтарный ястребиный глаз.

Натан Золотников

Солнце уже наполовину опустилось над горизонтом. Ветер свежел. Не так палило духотой. Полуденный зной отступал, пятясь в нижние отсеки парохода.

Вдруг он услыхал через эти же бортовые щели приглушенный расстоянием шум, очень напоминающий отчаянную драку. Рус напрягся. Отдаленные сомнения сменились главенствующей мыслью, но не разрешались до конца. Вскоре все стихло. Транспорт продолжал так же монотонно сокращать расстояние до цели.

Чжаоцин, вечернее время…

Оставаясь под впечатлением подозрительной возни, Рус внимательно всматривался в проходящих по трапу. Он, может, и не обратил бы внимания на группу из семи человек, если бы не то, с какой тщательностью они окружали идущего с ними паренька. Они вышли на сходной мостик. Идущие впереди небрежно расталкивали встречных пассажиров. Некоторые из прохожих, стойко держащихся середины трапа, забавно летели в воду от мощных пинков крепких парней. Окружение само собой поредело. Рус продолжал наблюдать за ними.

И тут его резко выгнуло вперед. Глаза напряглись. Что-то он уловил во взгляде паренька, обращенное именно к нему. Что-то такое, что требовало помощи. Но что?..

Несмотря на то, что находился неблизко от мостика, Рус ясно уловил его взгляд. Его поразило лицо: оно как бы прощалось с ним, и одновременно о чем-то предупреждало.

Рус весь сжался, как питон перед решением, стоит жертва охоты или нет. Но сомнений но было, подростка конвоировало шестеро мужчин. Они уже сошли с трапа и двигались к ближайшей улице.

Быстро окинув внимательным взглядом верхнюю палубу, Рус стремительно скользнул между проходящими и поспешил следом. На берегу определил: никто попутно не пристроился. Еще несколько секунд — и Рус на улице, где скорым шагом шли подозрительные с парохода. Их процессия была шагах в семидесяти от него, приближалась к следующему перекрестку. Еще раз оглянулся назад — никого. Но заметил впереди, как один отделился от толпы, прижался к стене и навел автомат. Рус прыгнул далеко в сторону, выхватил пистолет… Шесть патронов…

Короткая очередь врага полоснула по тому месту, где только что находился Рус.

Монах выстрелил…

Противник тяжело ткнулся грудью в землю. Теперь оглянулись все. Второй вытянул из-под полы оружие. Но Рус опередил его… Ствол обреза противно вякнул о землю, а сверху навалившееся тело так и осталось лежать, прогнувшись.

Неожиданно из ближайшего переулка высунулись двое и открыли бешеную пальбу из револьверов. Пришлось прижаться к выступу стены.

Оставшиеся поспешно уводили мальчишку дальше. Тот начал сопротивляться. Его подхватили за ноги и бегом понесли дальше. Рус выстрелил в того, который держал пленника за руку. Конвоир упал. Задержалась вся группа. Рус увидел, что рука мужчины привязана к руке подростка.

Пули продолжали царапать стены. Приходилось плотнее прижиматься к выступу и через очередную серию выстрелов поменять место стремительной перебежкой. Улучив момент, пристрелил одного противника. Убегающие свернули в переулок. Последний продолжал наугад сыпать патронами. Рус рванулся вперед. Чувство осторожности начало покидать его. Он упускал врагов, и это подталкивало его не думать о последствиях.

..Два патрона…

На несколько секунд они дадут ему преимущество в перестрелке. А дальше?

Скрылся за угол и стреляющий.

Нет ни времени, ни момента. Нужно бежать вперед. Догонять.

Память прошлого смутно проявляла в сознании лицо пленника. Несомненно, то был Сунь. Ему не более пятнадцати лет. Как он здесь оказался? Неужели это он говорил на пароходе про отцов, про пистолет?! Почему все так вышло? В чьи руки попал отрок? Все вертелось неистовой, слезной мыслью в голове. Это он четыре-пять лет назад обучал некоторым приемам его по указанию настоятеля и Вана. А теперь! Неужели упустит?!

По обыкновению окидывая место оценивающим взглядом, Рус заметил, что один из убитых лежит с отрубленной рукой. Ясно стало: враги опасались еще не окрепшего, но сопротивляющегося Суня. Дело принимало жестокий оборот. Рус резко рванул к переулку, но, когда выбежал на следующую улицу, группа быстро удалялась.

Монах вскинул пистолет — бежавший сзади с автоматами, энергично забросив вверх руки, рыхло упал.

Последний патрон…

Рус, не размышляя над мгновением, выстрелил в левого от Суня бандита. Противник рухнул как подкошенный, остановив всех.

Но охранников не уменьшалось в числе. Все равно шестеро.

Это подтолкнуло к яростным действиям. Мощным бегом бросился к оставшимся.

Один из сопровождающих тяжелым ножом в два удара отсек руку мертвому компаньону, и они снова быстро понесли брыкающегося пленника.

Очередной переулок. Быстрые ноги монаха скоро несли его к убегающим. Расстояние сокращалось. Рус уже выхватил из-за пояса нунчаки. Вдруг из какого-то двора злобно протарахтела очередь. Пришлось отскочить к стене. Пули шаркающе хлестали по глиняным стенам забора. Отколотые куски с треском сыпались на голову. «Может пристреляться» — с возмущенным спокойствием определил Рус. Разогнался к стене напротив, вспрыгнул на нее и побежал вперед, скрытый от врага вертикалью самой стены. Во дворах сидели, прижавшись друг к другу, семьи и со страхом прислушивались к прерывистым выстрелам. Рус видел со стены и матерей с детьми, и дедов с внуками, которые напряженно всматривались куда-то в небо, а заметив Руса — в него, как во что-то сверхъестественное.

Монах быстро пересек несколько дворов, пригнулся на последней стене перед той дверью, откуда стреляли, и посмотрел внутрь двора. В калитке виднелась спина и согнутые ноги. Неслышно спрыгнул и, как ночная кошка, стремительно приблизился к затаившемуся. Схватил за волосы, рванул на себя, одновременно выхватив автомат, и ногой нанес удар по животу. Стрелок взвыл от боли, натужно скорчился. Рус высунулся из-за калитки, посмотрел на улицу — никого. Навел автомат на лежащего.

— Куда они побежали?

— Откуда знаю?! — с плачем залепетал тот. — Сунули это, сказали: стреляй того, кто бежит. А кто они? Кто бежит? Как я знаю? Живу здесь. Семья закрыта в подвале. Надо стрелять, иначе смерть.

Рус вынул рожок автомата — пустой.

Выбежал на улицу, понесся к перекрестку. На разветвлении четырех улиц никого. От обиды упущенного, от боли за Суня Рус взвыл. Бросился к улице налево, вышиб двери — никого. Следующие двери — во дворе испугантпяе дети. Подбежал к двери напротив, высадил ее — там мать с малолетками исступленно смотрели в печальные глаза монаха. Кинулся к улице направо. Дальняя дверь не поддалась удару ноги. Подпрыпгул, ухватился за край стены, подтянулся. Во дворе никого. Двери в дом забиты. Смутно догадываясь, побежал по стене, внимательно приглядываясь к земле. Заметил след, оставленный подошвами нескольких ног. Но вел он нe к заколоченным дверям, а к углу двора в противоположную сторону. Секунды, и он уже там. При приближении к углу присел. Посмотрел в следующий двор. Никого. Но следы вели в дом. По забору обежал двор, присматриваясь к смежным участкам. Там семьи. Подчиняясь своей интуиции, побежал по забору дальше, окидывая придирчивым оком каждый двор и дом. Один двор оказался пустой. Спрыгнул на землю. Несколькими прыжками приблизился к дому. Подкрался к углу. В это время входная дверь широко распахнулась. Несколько человек волокли упирающегося Суня. В отворенных воротах стоял автомобиль.

Черным ветром набросился из-за угла Рус на бандитов. Ближайшему сразу раскроил автоматом голову. Запустил им во второго. Первые секунды те опешили, по после того, как монах мертвым поверг на землю третьего, схватились за палки и ножи. Времени не было выжидать, приспосабливать тактику. Двое детин тащили Суня к машине. Рус яро обрабатывал остальных, образовавших вокруг него круг. Огнестрельного оружия у них уже не имелось. Довольно ловко боевики орудовали палками, но этого им было недостаточно в борьбе с монахом. Сбив с ног обводными ударами еще двоих, он подскочил к автомобилю и со всей силы обрушил удар колотушек на согнутую спину бандита. Тот мгновенно обмяк и повис на дверце машины. Второй, уже находясь в салоне, мертво держал Суня за связанные руки и продолжал тащить его внутрь.

Взревев мотором, старая «тойота» рванула вперед. Ноги Суня потащились по земле. Рус остервенело бросился следом. Догнал, вспрыгнул на багажник, на крышу, рассадил нунчаками переднее стекло. Машина продолжала набирать обороты. Рус, присел, выбил боковое стекло, но водителя никак не мог достать: тот изгибался в кабине, не позволяя дать себя поразить.

Из-за очередного поворота вывалила огромная толпа. Она дико визжала, потрясая дубьем и кольями. С ними нисколько полицейских. Автомобиль резко притормозил. Рус по инерции вылетел навстречу бегущим. Снова машина рванула вперед, стремясь раздавить монаха. Рус отскочил и молниеносно через разбитое окно нанес оглушающий удар водителю. «Тойота» заюлила в стороны. Но тут уже разъяренные полицейские набросились на него. Замелькали в воздухе нунчаки. Как снопы, попадали служители порядка и несколько гражданских. Но толпа уплотнялась. Рус уже не видел машины — только гротескные, оскаленные в звериной похоти, рыкающие лица обывателей. Они падали, визжали от ударов, но продолжали наседать.

Вдруг плотный, удушливый дым в нескольких местах стал обволакивать место побоища. Смрадный запах быстро заполнил местность. Люди бросились в разные стороны. Рус тоже отбежал от дыма. Везде плюющиеся и харкающие фигуры. Машина исчезла.

Взвыв от обиды и отчаяния, Рус рванулся сквозь толпу назад, лишний раз награждая взьерошенных мещан ударами нунчаков по голове. Бросился обратно во двор, разогнал оторопевших от неожиданности, успокоившихся было бандитов, вспрыгнул на забор и побежал по нему к другим улицам. Двора через четыре спрыгнул с забора, выбежал на улицу. Там стояла велорикша. Вскочил на нее, бешено закрутил педалями, оставляя позади тяжелую пыль.

Задыхался. Слезы кровной обиды, неисполненного мщения застилали глаза, туманили мелькавшие впереди силуэты. Он гнал рикшу на сумасшедшей скорости, не притормаживая на поворотах, не обращая внимания на ухабы и ямы. На одном из перекрестков врезался в массу людей, столь же горластую, что и первая. Рикша перевернулась. Вывалился сам. Поднялся гвалт, суматоха, проклятия. Пользуясь общей неразберихой первых секунд, Рус скользнул во двор ближайшею дома и снова заборами, дворами устремился к реке. В городе нарастала пальба, неистовый гул хмельной раздосадованной толпы.

Боевики «Черного лотоса» быстро окружали парк и прилегающие к нему улицы. Впереди уверенно вышагивал служитель. Он быстро отдавал резкие гортанные указания, и крепкие ребята, вооруженные замысловатыми приспособлениями, бойко разбегались по указанным направлениям.

Служитель был уверен: в этом парке он обложит беглеца и завершит шумную кампанию до появления беснующихся толп граждан.

Они выскочили на поляну у домика кладбищенского сторожа. Но старейшина вдруг застыл, как вкопанный. Идущие следом недоуменно поглядывали то на вожака, то на стоявшего в предупреждающей стойке беглеца.

Рус стоял с широко расставленными ногами, чуть согнув их в коленях. Руки, согнутые в локтях, разведенные вперед и в стороны, ладонями к небу с растопыренными пальцами, угрожающе замерли в ожидании действия.

— Истина на ладонях Будды! — вскричал потрясенно старейшина.

Нападающих смутила необычная стойка монаха, но они продолжали недоуменно поглядывать на обоих. Эта стойка им ни о чем не говорила, кроме как о предупреждающей готовности.

— Знак всесильного «Белого лотоса» — знак предупреждения, полной готовности и самопожертвования. Будда во власти момента! — явно охваченный замешательством, возбужденно говорил старейшина.

— Мы не можем поднимать руку на членов «Лотоса». Их бойцы потом никого не оставят в живых. Эти призраки безбоязненны. Быстро за мной, пока очумелый не принял наш вызов. Исчезнуть и не появляться до моих указаний. А я еще не хотел идти. Проклятие и пепел на мою голову… Быстро исчезаем. Пусть шальная толпа беснуется — мы по домам.

Скоро утих шум за большой ватагой боевиков. Медленно раскрывались глаза Руса. Лицо устало обмякло, приняло отрешенное выражение. Руки сначала сошлись вместе, но на разной высоте, ладонями внутрь, потом молниеносно разошлись в стороны, вниз, как бы раздвигая массивный занавес.

Скоро монах увидел мутный блеск вод Синьцзяна. Вдоль берега копошились рыбаки и перевозчики. Лодки приглашающе покачивались на волнах. Но он шел в отдалении, приглядываясь к суднам, определяя, какое удобнее выкрасть. На берегу находилось много народу, занятого своими бытовыми делами. Они изредка поглядывали в сторону города, прислушиваясь к пальбе, пожимали плечами, перекидывались недоуменными репликами между собой.

Возможности предпринять что-нибудь неординарное не представлялось. Долго шел он вдоль реки, пока не увидел, как очередная лодка с мотором причалила к берегу и ее владелец начал переносить поклажу на землю. Мотор он не заглушил. Осмотревшись, Рус не раздумывал — подошел к лодочнику, нагнулся к нему… Там и оставил лежать его у плескавшейся вонючей воды.

Лодка круто пошла вверх по реке, выдавливая из себя всю мощь тех сил, что были в нее заложены. Чуть не на форсаже прошла окраину города и скрылась за поворотом.

Рус сидел на подрагивающей корме и… плакал. Смоченной в речной воде майкой оттирал ушибленные места, лицо.

Глава четырнадцатая

Уже сутки полковника Чана не оставляла в покое назойливая мысль, зачем на поиски монаха привлекаются преступные формирования. Ясно, что приказ не от генерала. Но, видно, Чану не понять, что разыгрывается в верхних этажах, если некоторые силы судорожно хватаются за любую подвернувшуюся возможность. Не подоплека ли это тех событий внутренней борьбы за власть, лоскутки которых изредка проникают на страницы западной печати. Чан иногда завидовал мощной информированности газетных концернов. Получалось, что если постоянно просматривать «Вашингтон пост» или «Таймс», то будешь лучше осведомлен о своем правительстве и его закулисности, чем живя в столице и даже занимая такой пост, который находился в его руках. Конечно, кое-что имелось у него, но по сравнению с печатью оно почему-то казалось до обидного не полным и как-то несущественным. Часто задумывался о всесилии и информированности журналистских кругов. Почему у его людей не получалось вот так прямо, открыто, с долей простой наивности заводить разговоры в светских кругах на темы, волнующие не только отделы иностранных разведок. У газетчиков получается. У них все получается. Они настойчивы, назойливы. Не у этого, так у другого выпытают нужные сведения. И подадут его так, что кажется все известно этим, до конца напичканным фактами и документами журналистам. Создавай архив из данных только репортерского толка, и он будет ничем не беднее, а в некоторых случаях и более богат материалами, чем государственный секретный фонд.

Чан невесело побарабанил по столу. По всему выходило, что и он под недобрым наблюдением охочих до его карьеры кругов. Может, это и не плохо. Во всяком случае такое положение позволит остаться ему сторонним наблюдателем до некоторых осязаемых моментов. Чем больше глаз, тем меньше ответственности. Он проведет этих мнящих бездарей такими путями по руслу операции, что им останется только сожалеть, что ввязались в столь не стоящую преждевременных слов авантюру.

Все чего-то выжидают. Вся страна сейчас более похожа на приостановившегося, присматривающегося путника. Несомненно, годы скандальных потрясений не прошли мимо совести нации, но она еще не способна на решительные изменения. Время, когда момент выжидания стал явно осязаемым, чувственным, после которого бурно придут новые решения, а опыт прошедшего ярче выдвинет то, чего так не хватало в трагические моменты крутой истории. Потому все приостановилось. Не желают рисковать. Выжидают, куда дунет ветер развития. Какие общественные силы возьмут верх. Да, здесь, если что не так, можно крепко сорваться, — заключал свои размышления в невеселую оболочку Чан. Но общая неразбериха, закаленная камнями жестких отношений, течениями подвохов и ямами уловок, позволит ему выйти достаточно сухим из соленой, прогорклой воды непритязательных отношений между спецслужбами и чиновничьим аппаратом столицы.

Полковник посмотрел на часы. Уже пять минут, как должен войти майор Винь с представителем «Зеленого круга».

Ужилась банда и в настоящее время. Ни слов, ни мыслей. Непредсказуемы решения властей щекотливые годы.

Но и монахи для него представляли собой подозрительную во всех отношениях сатанинскую общину. Что за наваждение? — Чан тряхнул головой. — Почему подсознание полно убеждениями, что с ними лучший способ отношений — осторожность, осмотрительность. Почему в перипетиях с ними не чувствуешь той силы власти, которую имеешь и в которую облечен? Как доводят они твою привилегированность до чего-то далеко не существенного, стороннего? Каи независимы. Как отчужденны. Что можно предпринимать против них, если сам все время натянут, как струна, вечно в ожидании гнева начальства.

Для чего они? — не первый раз задавал себе привычный вопрос полковник. — Что держит их так жестко по отношению к власти? Не может быть, чтоб цели и идеи прошлых веков все еще терлись в мозгах престарелых архаров. Нельзя же быть в такой степени гибельно фанатичными. Какую таящую в себе силу представляют oни сейчас? Поди, дай ответ, если агенты, подсылаемые к монастырям или гибнут при странных обстоятельствах, или заболевают неизвестным дурманом. Медики бессильны дать диагноз заболеваниям. Обещали покопаться в старых медицинских талмудах, но пока ничего. А что он, Чан, когорого ценят за компетентность и оперативность, сметку и изворотливость?

Ленивый ход мыслей прервала скрипнувшая дверь. На пороге стоял Винь.

Полковник не стал дожидаться доклада: — Пусть заходит. У Нас мало времени. Быстро вошедший человек был небольшого росточка, расторопный, с подвижными руками, неподвижным тусклым взглядом, неестественным для коротышки лицом. Может, под шестьдесят, может, за шестьдесят.

Он с достоинством поклонился, сел на предложенным стул.

«Четвертый служитель», — так проходил по рангу своей организации посетитель. Данные по нему имелись в архиве, поэтому Чан знал, как с ним разговаривать. Он сел за стол, из-за которого секундой раньше встал, чтобы кровно не обидеть гостя, приветствовать его всеми ритуалами, которых тот заслуживает.

— Уважаемый Пин, обстоятельства сегодняшнего момента сложились так, что мы снова обращаемся к вам, за помощью в не совсем складном для нас деле.

Главарь, не моргая, смотрел перед собой по-бараньи кругло раскрытыми глазами.

— Начальство решило, что опыт и знания дел помогут вам, а вы, соответственно, нам. Дело касается поимки русского агента на нашей территории. В вашу функцию войдет не самое основное. Вам требуется отсечь своими силами ту часть его сообщников, которые осмелятся помочь ему. Разрешается применить оружие в той степени, в какой выявит обстановка.

Чан замолчал, ожидая реакции служителя. Но тот молчал, по-видимому, считая, что офицер ему не все сказал.

— В прочие подробности вас введет майор Винь. Снова пауза. Наконец скрежещущий голосок надменно изрек:

— Но я не слышу основного, господин полковник. Чан посмотрел на Виня. Тот кивнул и сбивчиво заговорил:

— Уважаемый служитель, в качестве вознаграждения вам предлагается десять тысяч долларов.

«Четвертый» скривился в плоской усмешке.

— Что доллары, это хорошо. Но кому прикажете эту сумму показать?

— Как, кому? — заторопился со словами Винь. — Вам и вашим людям.

— Любезное со стороны властей родительское попечение. Но каково понравится сие почтенное отношение Верховному и следующим по рангу служителям. От них зависит добро на участие в ваших акциях.

Чан хмуро посмотрел на майора.

— Уважаемый Пин, сие не акция, но действие, идущее свыше. Мы выполняем. Это серьезная операция. Десять тысяч Верховному, по пять — служителям его рук, не считая вас. Вам десять тысяч, как договорено.

Пин смягчил взгляд, выпрямился.

— Поймите правильно, — заговорил он, — все, что мы делаем, исходит от старых, сложившихся связей с властями. Дело не в самом вознаграждении. Опыт учит: чем ответственнее дело, тем настойчивей просьбы, тем больше платят. В знак того, что предлагаемое вами достаточно важно для вас, мы и требуем, может быть, несколько прямолинейно, но вполне справедливо, свою долю. Это исходит именно из того, что то, что вы просите, вам необходимо и что в дальнейшем наши отношения останутся на джентельменском уровне. В противном случае мы просто не считаем возможным рисковать, жертвовать людьми ради некоторых операций, которые, может быть, совсем не интересуют верхних людей. Mы дорожим своими братьями, и потому смерть или увечье каждого должно быть добротно вылечено снадобьями.

При этих словах служитель вознес руки к небу.

Чан кивнул.

— Именно поэтому мы обращаемся я вам, а не к прочим сообществам. Майор Винь примет от вас условия, я подпишу.

Полковник встал. Встали служитель и майор. Откланялись.

Чан сказал задержавшемуся на секунду Виню:

— Деньги, завернутые в словесную оболочку, очень легки. Помните о тяжести своей подписи. Все хорошо, когда цены сходятся. В противном случае я с вас спрошу.

Винь прекрасно понял все, что касается денег. Он угодливо, низко поклонился и шмыгнул в коридор вслед за служителем.

Глава пятнадцатая

ЧЕРНЫЙ СЛЕД

Пусть кровь его

На дикий камень брызнет,

Чтобы оставить свой

Нетленный след.

Уйти из жизни

Ради новой жизни -

Святое право

Сильных на земле.

Евгений Замятин

— He оглядывайтесь, юноша. Сидите спокойно. Ничто не должно в этот час отвлекать вас от слов моих и мыслей моих. Ты надежно запрятан в одной из многочисленных темниц нашего сокрытого и могущественного клана. Мир потустороний не должен интересовать тебя более, чем я спрашиваю. Том паче, что и тот мир не особо нуждается в тебе, как в единице жизни. Вероятнее всего, ты вычеркнут из тех списков — списков живых. Задумайся хорошенько над судьбой своей, над духом своим. Стоит ли оставаться тем, кем был, и кануть в лету сухим негром пустыни или же лучше вершить судьбу свою по разумению и обстоятельствам. Может, и не будет так злосчастен рок над тобой, как видится сейчас. Вживись в свою роль, и мазки влаги вольют в твою иссушенную душу те капли жизни, которых требует сейчас тело. Смирись. Не упорствуй. Разум без плоти — пустой эфир, он — мертв… Представь, вокруг тебя никого и ничего. Ни своих. Ни чужих. Ни рай, ни ад. Выбор твой. Но говорить здесь следует правду и только правду, ни на йоту не отступая от праведной истины. Правду святую, после которой совесть твоя не будет омрачена темными помыслами и неправедной ложью. Кривда червленной язве подобна. Медленный огонь искупления грехов не минет тогда тебя и твоих самых болезненных членов. А в том, что это такое и как оно бесконечно долго будет длиться, познаешь, коль вознамеришься в гордыне своей безнадежно упорствовать. Не сомневайся, не отвращают нас муки подобных нам. Мы вволю насладимся зрелищем и испробуем все, что подскажет нам огонь и наша, отнюдь не скудная, фантазия. Ежели ты не прислушаешься к моим благонамеренным проповедническим советам, не ответишь с достоверной точностью на мои, надеюсь, не трудные вопросы для твоего, думаю, не столь глупого ума, то только небо будет свидетелем вражеского отношения твоего разума к собственной плоти. Вникаешь?

…Покашливание. Кряхтение… В голос.

— Что, отрок, так паршиво крутит твои ухмыльные уста? Иль я не так намерен, как тебе сдается?

Поначалу негромкий, с властными оттенками уверенности, шипящими, словно у кобры, звуками угроз, голос, надавливающе доносился из далекого затемненного утла. Вибрации гнетущих волн заставляли вздрагивать тело, сжиматься волю, холодеть от пронизывающей дрожи миллионов нервных иголочек. Дикция, тон подавляли волю, не оставляли выбора, устраняя всяческие потуги к сопротивлению. И только последнее предложение было сказано угрожающе повышенным тоном.

Но маленькому Суню было не до позерства. Если и кривились уста его, то только от намертво стянутых на конечностях тонких волокнистых веревок и режущей боли, от которой расслаивались жилы и гудели сплошным зудом кости.

Угол, в котором он находился, был ярко, до рези в зрачках, освещен направленым светом нескольких ламп. Прямой луч бил в глаза, не позволяя полностью раскрыть их, вызывал обильное выделение слезы.

Когда Сунь полностью пришел в себя после этих слов, то попробовал шевельнуться, раздвинуть затекшие члены, но не удержался — упал. Руки, туго скрученные за спиной бечевкой на запястьях и локтях, были привязаны к ступням ног, которые тоже были железно прихвачены в коленях и щиколотках. Не имея возможности поддерживать равновесие в подобном положении, завалился на бок. Чьи-то грубые руки приподняли его, вернули в исходное положение. Сунь обреченно опустил голову. «Наверное, попал в лапы «Черного лотоса», — думал он. — Здесь их регион самоуправства. Они неописуемо жестоки. Даже власти не трогают их. Слухи о злодеяниях членов банды никогда не преувеличены.»

Дрожь, сквозная, отчаянная, предательски прошла по телу. Губы дрогнули. Но Сунь усилием воли заставил себя расслабиться и с готовностью покойника ожидать дальнейшего.

— Не пугайся, мальчик, — продолжал все тот же вкрадчивый голос. — Мы не сделаем тебе ничего плохого, если ты уважишь наши седины, не будешь злить нас, не будешь подтачивать наши прохудившиеся нервишки.

Голос из темного угла становился жестче. Расплывавшийся глухой тембр давил не только на перепонки своей низкой тональностью, но и на внутренности организма, натягивал нервы, жгуче пробирал косточки, вызывал липучий подспудный животный страх. Руки и ноги ужасно ныли. Тонкие, волосяные арканы впились чуть ли не до самых костей. Тело немело, становилось темным с синими впадинами в местах сдавливания веревок. Не было возможности ни пошевельнуться, ни вздохнуть. Одна из них сжимала горло. Дышать можно было только мелкими порциями воздуха, иначе веревки напрягались и еще туже стягивали петлю на шее.

В подвале было сыро. Так сыро, что Суня периодически пробирал то холодный озноб, то неизвестно откуда сваливающийся жар. Тело покрывалось грязной испариной, и он время от времени крупно вздрагивал.

Глухой тембр, подавляя, продолжал:

— Неудобства твои кончатся, брат, и ты будешь вдыхать все прелести существования. Нужно только покориться судьбе, смириться с сущим, согбенно нести крутые излишества бытия. Скажи, отрок, кому ты оставил в трюме пистолет и патроны?

Сунь, зажмурил глаза: «Выследили, шакалы».

— Можешь не расстраиваться, храбрец. Всему свой путь в этом мире. Судно, на котором ты попался, наше, — словно читая мысли юноши, злорадно внес ясность голос из темноты. — Не повезло. Бывает. Житие богато на подобные казусы. Но я помогу тебе… Не тому ли безголовому камикадзе, который словно одержимый, бросился на наших людей, когда они конвоировали тебя? Поверь, он далеко не уйдет. Слишком много поднято против него народа. Да и наши воины не прощают вызывающей дерзости. Не успеет твое тело истлеть иа медленном огне, как он следующим предстанет пред очи мои на этом же месте, в таком же обиженном виде.

У Суня непроизвольно вырвалось: «Так вы же слуги господни!»

Ехидный смешок липко завис на мокрых стенах каземата.

— Да, мальчик, да. И потому ты должен доверять нам, как и спасителю, и исповедаться так же, как ему, ибо он единственный для нас судья.

— Неужели и вы лепестки «Белого лотоса»?

— Да, юноша. Немножко расплелись пути наши, но все мы братья единой веры, и пути к ней у каждого исповедимо свои. Людей больше, чем богов. Но жить приходится среди людей, жало подлости которых предназначено для унижения себе подобных. Как низки человеки в своих измышлениях. Их ничто не интересует, как только то, что нужно для личной, оскверненной язвами и пороками, нечистой плоти. Люди жестоки, неправедны. Боги милостивы, потому что всесильны. Прощают грехи. Прощают все, что видят. Пути указывают истинные. Люди не стоят без богов, на которых изливают душу свою в мольбах и прошениях. Семя человеческое паршиво. Невозможно жить с ними и среди них.

— Но все мы братья «Лотоса» — Сунь, с чувством засветившейся в подсознании надежды, смотрел в темноту.

— Это верно. И, если ты поможешь нам, мы не тронем брата нашей веры, если даже он заблуждается в чем-то. Но отступникам нет снисхождения пред ликом Всевышнего. Помни это. Отвечай нам, мальчик, про пистолет, про того сумасшедшего. Кто он и что он? Не тот ли агент проамериканский, за которым уже полмесяца гоняется работный люд? Будто нет дел других, поважнее.

— Я не знаю про того ничего. Первый раз слышу. А пистолет, я даже не знаю, какой он. Мне нужно было смотреть, кто возьмет его, и на сыщиков…

— А для кого, сын мой.

— Для отцов моих.

— Молодец мальчик. Правда находит уста твои. Кто твои отцы?

— Желтый Дракон, мой верховный отец и покровитель.

— Но криви душой, заблудшийся, правду не скроешь. На надо морочить голову тем, кто сам уже отец долгие годы. Цзяо не имеет таких малолеток, как ты. Он не пошлет людей в захолустный городок, в бедные провинции. «Триада» не собирает мелочь с обездоленных. Соберись с мыслями. Вспомни все, что я говорил. Мои уста не лгут. Ты уже трижды успел и посмел солгать мне. Но я прощаю по молодости те ошибки, которые податливы неокрепшему уму, который может еще надеяться на что-то и не верит в самое жестокое, что может произойти. Молодость — она наивна, доверчива. В этом ее слабость. Доверься мне, моему опыту. Молодость столь же глупа, как и надежды, овладеваемые ею. Подумай и говори. Жизнь стоит того, чтобы не думать о других, чтобы но думать о том, о чем не стоит думать. Человек создан для себя. В каждую плоть заложен разум, чтобы он пекся об этой плоти. Иначе род людской вымрет. И тогда ничего не останется от тех алътруистских порывов, которые прозябают в душах некоторых дурачков, как непотребный хлам.

— Но я не знаю, что сказать. Мне нечего придумать.

Сунь понял: последняя надежда на «Триаду» исчезла. Сидящий в углу прекрасно знал «исчезающий мир темноты», повадки и возможности многих банд. Говорить дальше было нечего. Он молчал.

— Юноша, не нравится тебе жизнь? Неужели так хорошо жилось тебе с твоими отцами, что ты и не стремишься к иной жизни, где сладостный воздух полной свободы туманит голову, а мысли овладевают тобой такие, что, кажется, весь мир у твоих ног. И тебе еще жить и жить и пользоваться для радости всем, что может предоставить мир светлой части бытия. Прискорбно мне сознавать, что столь светлые и простые истины не достигли ума твоего, что ты подобен пусто запрограммированному роботу. Прискорбно, но что поделаешь. Я тоже подневолен. И плоть моя более прислушивается к тем сторонам, которые сильнее, от которых зависит мое благополучие. Тебе еще нет шестнадцати. В те годы я тоже был глуп, как закормленный баран. Но мне на пути попались достойные отцы, которые научили меня правильно жить. Как же ты? Мы не сможем тебе помочь. С нас строго спросят. После трех лжесловий мы обычно начинаем поджаривать. Но я тоже знаю силу словам. С пониманием отношусь к клятвам, которые еще где-то возносят у алтаря и одра, которые дают в темных помещениях, и потому участливо повторяю для тебя: откуда ты будешь?

Ну нет. Сунь не потеряет лицо перед вкрадчивом речью ублюдка.

Лицо его исказила торжествующая оскальная гримаса. Притухая от боли и удавки петли, отчаяния секунд пленный закричал срывающимся голосом в смрадную темноту;

— Людишки! — мелкие, никчемные. Перетряхивающие истину в своих пустых карманах. Не вам задабривать меня или пугать. Шкурье облезлое на пятках рода человеческого. Правду ищете в темноте?! Выходите на свет. На сколько вас тогда хватит? Ищите ее там! Покупайте Суня жизнью. Вечность величественней момента существования. Сунь даже бледной тени не бросит на лик своих отцов и наставников. Сунь презирает вас также, как и ваши подлые трусливые души. А тот, кого вы называете камикадзе, недоступен для вас также, как вершины гор душам убогим и низким. Не вам тягаться с ним. Он высокий росток вБелого лотоса». За него ваши головы разнесут свиньям и собакам. Сколько он перестрелял ваших хваленых тигров. Один! Не чета вы ему с вашим жалким надоедливым умишком. Кроме как сопеть о невозможном, ни на что более и не способны. Рано или поздно отцы прознают мою судьбу — всех вас будет ожидать позорная смерть на миру. Наставники знают, кто заправляет в этом регионе. Никуда не скрыться вам от праведного возмездия. Ни высочайшие горы, ни глубочайшие океаны, ни темницы ущелий не сокроют вас. Никто еще не уходил от грозной десницы Карающего Глаза Истины, от решения старейшин «Байляньшэ». Никто. И это будет для меня вечным утешением. Вы даже не будете знать, с кем связались, а братья мимоходом размажут вас с вашей скотской истиной по земле. Крысы земляные, защельные. Черви болотные. Мне не жалко вас. Знаю я, «Черный лотос» никогда не оставляет свидетелей. Так труслив только он. И семьи ваши с корнем будут вытравлены, как зловредная опухоль. Сунь знает; так оно и будет, потому не боится ни вас, ни ваших угроз. Мои кости еще попляшут над вашими подавленными душами…

— Угомонись, глупейший из глупейших! Ну и болтун, — тень руки потянулась к низкому лбу. Не первой свежести носовым платком судорожно вытер испарину на нем. — Тоже горазд привирать, «Байляньшэ»!.. Где ты выкопал эти слово? У вас что, агитаторов готовят в горах? Краснобай. Подумать только, такой молодой, и на тебе, отца учить. Да что там учить, стращать взялся. Шельмец! А я почему-то думал, что один способен на шумные монологи. Но ты не верь себе, и забудь о них! — дрожащий громовой рык заполнил помещение. — Ты молод, глуп, потому и веришь в справедливость. Правда, которая не защищена, — брехня для дилетантов и законченных идиотов. Понимаешь ты это со своими еще куриными мозгами? Правда — это сказка для слабых и посмешище для сильных. Если бы все держалось на правде, мир бы давно погряз в тине услужливого отнекивания и подлого подобострастия. Только борьба антагонизмов делает мир живучим и долгим. А на правде строятся лишь плакатные проекты, да ваши норы в горах. Отвечай мне, внимаешь ли ты словам моей терпимости к твоему малому возрасту и ершистому разуму. Мне не легко приказывать своим людям, чтобы они половчее занялись твоей долей. А?!

Но у Суня не было уже сил ни говорить, ни думать. Петля сильнее стянулась на горле. Он только выдавил:

— С моей смертью придет твоя смерть, но тебе уже никто и ничто не поможет. А я кану к праотцам-патриархам…

В темном углу встали.

— Ты, гордец, не внял моим терпеливым советам, потому огонь искупления начнет выжигать из тебя истину. Ты сам сотворил себе судьбу, ее и кляни.

Открылся боковой лаз. Несколько неуклюжих вкатили низкую газовую плиту со многими дырочками. Они торопливо колдовали над ней. Маленькие шустрые огоньки живо появлялись на свет, освещая злобные корявые лица.

Но Сунь их уже не видел. Он простился со всеми братьями Шао, настоятелем, патриархом. Русом, ради которого медленно угасал в эту тяжелую минуту. Улыбнулся кому-то и с последним выдохом прекратил дыхание. Сердце остановилось.

Губительные руки продолжали дьявольскую свистопляску над огоньками. Готовился инструмент прошлых веков: ржавый, зазубренный, устрашающий. Надевались респираторы,

Когда подошли к послушнику, серые пятна тлена отчетливо проступили на теле.

— Укол! Живо сделайте укол! — заверещал тот же мерзкий голос. — Торопитесь, негодяи, иначе я вас, ублюдков, сам сожгу на этой жаровне.

— Поздно, — отозвался чей-то по-страшному спокойный голос. — Долго возились с горелкой. Мозг разрушается. Драме наступил конец.

В истеричной злобе, не нашедшей выхода, бросили бездыханное тело на газ. Яркие языки пламени неожиданно резко и мощно взметнулись к потолку, осветив уродливые, искаженные лица палачей. Они дружно отпрянули в стороны. Веревки лопнули на теле мученика. Оно стало корчиться от огня, приобретая зловещие формы и лик живого. Свора отступила еще дальше, опасаясь неожиданности. Большой огонь погребения не подпускал к телу никого, пока последние останки не ушли в узкий дымоход под потолком.

— Ты мне все сказал?

— Да, Благородный Покровитель.

— Болван безмозглый, набитый отходами болтовни. Это тебя следует жечь и жарить на медленном огне! Слышишь, безголовый плебей! Тебя!

Истошный сквернословящий голосок казался слушателю страшнее преисподней с ее ужасными сказками. Старческий, дребезжащий на самой рваной ноте, он словно всаживал стоящего в пол, так что тот с каждым криком будто становился ниже ростом и колени его мелко бились одно о другое. Ноги слабо держали тело, и оно неестественно ежилось. Пригибалось ниже, будто бы тяжелым молотом долбили по самой макушке.

— И ты еще, сволочь, похваляешься своей рассудительностью, предвидением. О суете толкуешь. Отъевшийся болван. Худая твоя рожа больше трудилась. Теперь ты заплыл бычьим жиром и тешишься пустословием. Ну и гад ползучий. Чтоб ты сдох еще тогда, когда я тебя, дурака, из каталажки вытянул. Шар бильярдный без номера. О хлебе насущном научиться думать надо. О шкуре собствнной размышляй, идиот. Откуда вы все беретесь, такие пустые и глупые. От дурака больше толку. Тот лишнего ничего не делает. А ты? И чего рок преследует меня такими отъявленными простачками. Кто вас на свет поспешно производит? Чем вы питаетесь, пока растете? Язва на мою голову, что я вербую таких пустотелых идиотов. Да догадываешься ли ты, анафема на твою голову, своим аморфным разумом, чьи люди могут так дерзко тебе отвечать? Тебе, которого-то и палками забить не грех. Кто мог так бесшабашно выступить против всей твоей группы? Подумал ли ты, кто повесил на крюки двоих твоих людей у входа в подземелье? Или для твоего пустого шарабана действия противной стороны — только предупреждение о существовании кого-то третьего, и все?

— Н-не знаю, Благородный Покровитель. Голос отвечающего был крайне слаб и невнятен.

— Вот какой ты перед судом своих действий! А других запугиваешь?! Да давно ли унес ты ноги от Большого Чемпиона?

— Н-не может быть, — неподдельная бледность окрасила смрадное чело дрожащего. — Что могло их привести сюда?

Покровитель зло взирал на стоявшего. Желваки его скул нервно подергивались. Глаза пылали жаром и ненавистью. Казалось, что он готов был схватить стоявшего руками за горло и в приступе ярости душить, рвать этого глупца, который сейчас беспомощно моргал узкими глазенками.

— Ты, не поинтересовавшись сутью, не разгадав замыслов противника, приступаешь к отлавливанию, уничтожению его агентов. Тупица бесформенная. Что ты узнал? Ничего. А человека извел. Тебе только пособником у палача подрабатывать. Ух, как я зол. Как ты меня донял!

Стоявший совсем сник под уничтожающим взглядом главаря. Переступая с ноги на ногу, ежился, потел.

— Пусть монахи безрассудны. Их ничто не пугает, ничто не останавливает. У них иные цели. Не нам вставать на пути служб или служителей культа. Истукан недолепленный.

Старейшина продолжал крошить затравленную волю подчиненного пришедшими по ходу отчитывания расхожими словечками. Он не подбирал слов. Они сами приходили в приступе гнева и ярости. В его взгляде темнее ночи светилась неопределенность следующего шага и пустоты. Да, сегодня он не мог сдерживаться. А главное, его бесило отсутствие всякой мысли и осторожности у подчиненного. Подумать только, он доверил такое ответственное место такой бездарности. Мало-мальски ответственный момент — и головы подчиненных дырявятся от мыслей, не выдерживая напряжения момента.

— Чтоб ты знал, — продолжал он, негодуя и противно сморкаясь в платок, — этот проамериканский агент, как ты считаешь, бывший ионах, идет в горы к своим. Его преследуют. Вся верующая братия за него. Прикрывает тайно. Но после Шанхая ни у кого не осталось сомнений, что боевое прикрытие монаха — дело их рук. Вот они умеют не оставлять следов. В этом их немалая сила. А ты? Стоишь ли ты той пыли, по которой они ступают. На них невозможно натравить власти. Ты смог убедиться, какие у них люди. Сам этот монах-проагент, дьявол во плоти, не стал скрываться, когда увидел, что брат попал в беду. Что он наделал? Где семь моих человек? Твоя мякина под волосами никогда не сможет ответить на этот вопрос.

Стоявший раболепно молчал, показывая всем своим угодливым существом, как серьезно вникает он в суть, открываемую старшим. Все ниже пригибался, покачивал в такт словам головой.

Старик визгливо продолжал, тыча изредка стеком в подчиненного:

— Вместо того, чтобы сохранить, хотя бы труп, который можно предъявить властям, ты его сжигаешь. Каков дурень. Иногда я думаю, что ты действовал во вред мне. — (Слушавший мгновенно бросился на колени.) — Думаешь, ересиархи «Лотоса» не догадаются, чьих рук такое грязное дело? На худой конец, следовало бы отрубить голову юицу и вывезти тело эа пределы нашей зоны. Но какие у них люди, — старик подошел к большому резному столу, сел в широкое кресло. — Умирают достойно. Работают без афиширования, чисто. Это организация. А мы? Деньги требуем на всякие пошленькие развлечения. О бабах помышляем. Выродились совсем. Уважать белый свет перестали. Сейчас ты пойдешь, — Благородный жестко посмотрел на лежащего, — напишешь длинное слезное письмо. Жалобное. Позже решу, что с тобой делать. Пиши в самой уничижительной форме, чтобы их на некоторое время хотя бы приостановить. Ступай.

Благородный Покровитель «Черного лотоса» долго сидел неподвижно. Кадык пугливо перекатывался по горлу. Нос старчески сопел. Глубокие морщины густо испещрили бледный лоб. Они становились то реже от некоторого внутреннего удовлетворенного решения, то глубже и чаще, если напряженная работа мысли не давала подходящею результата. Но вскоре глубокие складки сошлись на переносице, Он, хитрейший из оставшихся хитрых покровителей, не ждал.

Да, отошли они от целей, поставленных в далекие времена патриархами многочисленного и могучего «Союза Белого лотоса». Но это было тогда. В те времена только упоминание об этой организации, постоянно, во все века угрожавшей трону, вызывало или страх, или ненависть. То было государство в государстве. В центре правили императоры, на местах сектанты «Лотоса». И жили. По-разному, но жили. Сейчас? Умный не должен следовать закоченевшим догмам давно покинувших мир и канувших в лету ересиархов далеких паутинных времен. Не должен. Иначе какой он умный?! Сегодня, в настоящем беснующемся мире, силен не тот, кто силен, но тот, кто имеет деньги, деньги и еще раз деньги. Кто имеет деньги — имеет власть. Имея власть, знаешь, куда выгодней вкладывать деньги. Совесть, порядочность — спутники бедных, не защищенных. Сильный не должен иметь при себе лишних, отягчающих качеств слабого. Не должен. Иначе какой он сильный? За него, как за кустарник, будут цепляться все, кому надо и кому не надо. Ничего лишнего. Сила, власть, независимость. Это кредо могущественных. Остальное можно применять там, где возникает необходимость, как в данном случае. Он, покровитель мудрейших, знает, как распоряжаться слабостями душ недалеких, как надо истину заставить служить себе. Это и есть его, Покровителя, истина и закон. Сейчас ему нужно выиграть время. Остальное — все разговоры от скудоумия и бестолковой сути.

По мере уяснения своих сомнений, лицо Хитрейшего становилось спокойнее. Он нажал кнопку.

Вошел пожилой китаец. Лысый череп, низкий лоб придавали ему близкое сходство с одной из разновидностей мелких динозавров. Когда он открывал рот, более схожий с пастью, верхняя губа оттягивалась вверх и оскалившееся лицо по-настоящему страшило непривычным видом.

— Зубы мои и когти, — заговорил, не глядя на вошедшего. Покровитель, — Мун не справился с ответствениостию Хун Гуна.[11] Его место на базаре среди болтунов и таких же пройдох, как он сам. Час его кончился. Но он успел немало вредно наследить. У нас натянутые отношения с «Триадой». Еще предстоит встреча с посланцами Желтого Дракона. Власти начали настырно совать нос в наши дела. Изворачиваться приходится со всей гибкостью ума. А Мун своей глупой башкой состроил все так, что мы можем подпасть под шеи «Белого лотоса». Нам против них не выстоять. — Хитрейший помолчал, зло ухмыльнулся. — Ничего, я не из тех, у кого голова седеет и язык заплетется. Заставлю уважать теневую мудрость.

Лысый преданно глядел в немигающие глаза своего патрона.

— Карающий Меч! — грозно возвысил голос Покровитель. — Я обращаюсь к тебе! Ты приставишь к Муну людей. По окончании писанины задушишь его. Запакуешь в самый красивый саркофаг, нет, лучше в самый гадкий ящик, и с моим письмом и письмом этого балбеса отправишь тело в Шао. Этот негодяй еще допытывается, откуда парнишка, — старик облокотился на поручни кресла. — Нам на некоторое время надо затаиться. Старое подземелье забросить хламьем и взорвать. На место Муна назначаю Яо. Завтра в десять я должен разговаривать с ним и сделать окончательный выбор. Подготовь его для разговора — со мной. Присматривайся, подмечай. Свое выскажешь мне. Если он внушит доверие, подготовишь церемониал к посвящению. Ступай и выполняй.

Лысый согнулся до пояса и в таком положении, пятясь, скрылся за дверью.

Глава шестнадцатая

БРЫЗГИ ГНЕВА

Изящные ниточки бровей грозно сошлись на переносице. Капризные губки отчаянно сжимались и разжимались, выбрасывая из завораживающих невинно-прекрасных недр потоки сапожной ругани и вульгарных афоризмов. Холеные кулачонки в такт нетактичным словам жестикулировали и тыкали в провинившихся пальцами. Почему-то сейчас леди не походила на тy строгую, в меру спокойную даму, какой она всегда представлялась на миру. Для тех, конечно, кто имел возможность ее видеть и лицезреть раньше.

Ей и самой трудно было объяснить, что с ней происходит. Почему, в сущности, рядовая операция, не имеющая долговременной сути, вызвала в ней столько буйной злобы, бабьей желчи, ехидства на растяпство и неуклюжесть подчиненных. Если б только это. Что-то колотит ее изнутри, взрывает до истерики. Ей хочется схватить маленький браунинг и стрелять, стрелять в них, пока не уйдет злоба, пока душа не отойдет, не успокоится, не утихнет непримиримость с происшедшим, от исхода которого ничего, кроме положительного результата она не ожидала.

Мадам Вонг нервно переступала по залу. Яро светящиеся зеленые зрачки, так умиленно любующиеся своими кошечками, пылали сейчас неукротимым гневом. И взрослые мужи, солено просвищенные абордажными порывами, походили на потных холопов, смертно боявшихся гнева грозной госпожи.

Сейчас, конечно, было проще гадать, стоило ли рассыпаться стороны при появлении катеров береговой охраны и старательно волочить сети по акватории межостровных пространств. Сорок быстроходных джонок и переоборудованные катера не осмелились вступить в единоборство с далеко не современными патрульными катерами. А ведь у пиратов имелись не только крупнокалиберные пулеметы, но и зенитные скорострельные пушечки, несколько радиоуправляемых ракет. Чем не сила? Но смотри ты, по старой, приевшейся привычке при виде опасности расползлись, как сельдь из прохудившейся сети. Может, в один из этих моментов и проскользнул монах? Может быть. Тогда, в тот момент, никто не отважился отвлечь катера противника с перемещением маневренных действий в открытое море. А можно было. Нужно было. Сейчас трудно достоверно судить. Конечно, встреча с патрульными суднами всегда вероятна, но в ту минуту почему-то для всех она показалась более неожиданной, чем обычно, и все бутафорские лодчонки, как и положено в таких случаях, разошлись в разные стороны, умело имитируя поиск рыбных косяков

— Что ты мне скажешь? — неожиданно подступила леди к пожилому моряку с загрубелой кожей лица, подобно днищу старой лодки.

Тот неловко чесал затылок и, внимая словам, пожимал плечами

— Сам не могу сказать, повелительница, как могло так выйти. Четыре патруля так бешено и по-военному строго двигались нa нас со стороны солнца, что ни на что другое, как на предупреждение атаки, более похоже не было. Думается мне, здесь не обошлось без чьего-то приказа.

Звонкая пощечина была ответом на вопрос. Но моряк даже не моргнул глазом и с заискивающей благодарностью поклонился.

Наверное, он думал, что для него самое страшное позади.

Но леди, топнув ногой, тем же срывающимся голосом убийственно нажимала:

— Зайцы! Трусы! Подонки! Ни на что не способные, трухлявые, прогнившие до самого дна посудины. Да прикажи я любому молодому, попроси, дай подзаработать, отважился бы выступить против армады вражеских кораблей. А вы? Прижились. Теплые деньги к вашим вонючим пяткам пристают. Шельмы! Бояться перестали!

С этими словами другой заскорузлый детина с вытаращенными глазами получил звонкую оплеуху… Вслед низкий поклон…

— Ты бы не мне кланялся, идиот, — взвинчивалась леди от потока собственной брани, — а военным, которые браво разогнали вас в два счета, — она отошла на почтительное расстояние от робко стоящих пиратов. — И это те, удалые проходимцы, которые держат в страхе моря Юго-Восточной Азии. Стыд, достойный слез закоренелого отступника. Позорные собаки. На кого я ставила карту? Соломенная гвардия. Мыльные пузыри. Пена побережья. А если бы у моей яхты отказал мотор? Что тогда? Ваши льстивые душонки только возрадовались бы.

Последовал треск по следующей морде — и невысокий, широкий в плечах представитель джентльменов удачи торопливо согнулся в нижайшем поклоне.

— Пройдохи! Я никогда не ожидала, что мои приказы мало чего стоят. Значит пора вешать вас на ваших же флагманах. Ты, — ткнула она четвертого, — будешь повешен первым, если снова не выйдешь в море и не найдешь шлюп, на котором может плыть монах. Доставьте его сюда живым и невредимым. Если он уже на суше, то только постоянная, достоверная информация о нем может сохранить ваши подлые душонки… Ясно?

Слушавший, с подрагивающими в страхе ресницами вылупленных глаз, как сноп, повалился в ноги госпожи и заплетающимся голосом усердно запищал;

— Все! Все будет исполнено, как приказывает повелительница наших душ. Пусть она верит. Старый Мим знает, как обмануть охрану и выполнить приказ великой леди. Мим все сделает. Мадам будет довольна.

— Почему ты раньше так не думал? Очередной треск, но уже от стека, пришелся по облысевшей голове покорного Мима. Его голос продолжал нудно верещать.

— Мим не знал, что приказ исходит из благословенных уст Единственной. Теперь он знает. Горе тому, кто осмелится не понять приказа повелительницы.

Похоже было, что грозовая туча женского гнева проходила, только Джордж стоял в стороне, понурив голову, и напрягал слух. Он знал многое из того, что другие не улавливали в словах леди. Ее ругань — просто профилактический скальпель перед грозящим напором мщения. До и Миму, похоже, подобное приходило на ум, раз он осторожно прощупывал шею, будто удостовериваясь, что второй головы рядом не имеется.

— Все вы показали трусость и неуважение ко мне, как к вашей повелительнице. Разыграете рулетку: на кого выпадет черный шар, тот должен трое суток болтаться повешенным на рее своего флагмана. Не надейтесь на снисхождение. Довольно. От вас с каждым разом все больше несет виски и потным жиром. Мне такие не нужны. Если чувствуете старость в ногах, говорите, я обеспечу вас. Хотя более чем уверена: ваши хитрые лбы сами позаботились о себе. Но предательства я не потерплю. Всех отдам крабам. Помните.

Как штормовой ветер выбрасывает на берег скрипучие бочки, так и стоявшие адмиралы пиратского флота, шлепая кривыми ногами по изумительным плиткам японской выделки, вышмыгнули в смежную гостиную, проклиная и себя и всех, кто виноват был в этой безнадежной затее. Рулетка гнула их холопские спины, отвращала от жизни.

Когда дверь захлопнулось, Вонг нажала скрытый в стене рычажок. Маленькие ножки быстро семенили по комнате. Поднялась боковая портьера. Вошли четверо седовласых мужчин: доверенные и главари пиратского синдиката, именуемого бандой Вонг.

Леди не глядела на них.

— Неужели каждый раз надо вот так убийственно разыгрывать сцены?! Во что я превращусь тогда? В пугало? А вы на что? Для компании, да льстить так, где этого не требуется.

— Привычка упрощает отношения, — заговорил самый седой из присутствующих. Невысокий, коренастый, со смоляными усами. — А с ней и уменьшение боязни наказания от того, кого ты знаешь и кого сам при случае можешь подтолкнуть в пропасть. А вас они видят редко. И смею заверить, что если только не сбегут, то ваши приказы будут исполнять, как предначертание свыше, — он поднял палец к небу, — до последнего вздоха, до потери своего человеческого облика. Или я недостаточно знаю это отребье? — вопрошающе заверил интонацией. — Нас они знают. Знают, чем можно стращать. Не боятся. Или только малую толику. А вот вас… Чем реже, тем лучше. Но не столь редко, чтобы забывали. Одних слухов достаточно, чтобы их мышиные душонки и затряслись и пали ниц при вашем появлении. Не часто, но необходимо появление пред очи подданных, это столь же уместно, как и выезд фараона во всем своем величии и могуществе. Иначе перестанут бояться. Бог далеко — не беда. Но если далек его помазанник — подданные бунтуют. Срабатывает внутренний синдром безнаказанности.

Леди Гонконг задумалась. Метнула пытливый взгляд на говорившего.

— Ох уж эти историки. Но все верно. И столь же уместна будет для них рулетка.

— Несомненно, — подтвердил седой. — Ничто не помешает процедуре. Испокон веков это считалось справедливой мерой за отклонение от преданности. Но не будет ли этот жест тяжелым в данной ситуации? Не вызовет ли он излишнюю пугливость? Что может привести к лишним жертвам, совсем нам не нужным. Или еще, что более опасно, не подтолкнет ли показная жестокость к раскаянию? Не пойдут ли корсары, не боящиеся моря, но пугающиеся суши, в полицию? Не вернее ли будет воздержаться? Сейчас в мире легче скрыться, чем два-три десятка лет назад. Мир густо перемешан. А потом, по ходу дела, если кто-то окажется недостаточно расторопным и преданным, использовать его для прикрепления душ других.

— Но я не имею права отменить свое решение. Или я не владыка! — не унималась мадам в своем решении.

— Мы найдем более обязывающие слова, чтобы капитаны верили, что решение было истинным. Все же тем, кто останется жить, наплевать на того, кто будет протухать на ветру. Пусть рулетка разыграется, но позже. Дополним, что исполнение ее будет зависеть от удачи всего цикла мероприятий с монахом.

Вонг подняла руку:

— Вот вы и додумайте. Но мой престиж чтобы не качался. А более меня интересует возможность обнаружения монаха.

Наверное, с этой минуты повествования, — ведь неизвестно, кто натравил патрули, — мысли доверенных лиц более пеклись о том, чтобы леди никогда не смогла увидеть монаха.

Часть пятая

ВОСПИТАННИК

Глава первая

— …Нужно отметить, что у Сана сама операция исполнялась по задуманному сценарию.

Тот, кто говорил, говорил быстро, скороговоркой, умело управляя повышающимися и понижающимися тонами звуков. Активно жестикулируя, обращался ко всем сразу.

— Весь розыгрыш шел строго по плану, ни на йоту не отклоняясь от намеченного. Наши, самые молодые, проявили сметку, артистизм, настойчивость. Они умело втянули проамериканского агента в драку, нападали на него, как тигры, подобно драконам, упирались когтями в землю, не отступали. Но который уже раз фортуна не приняла нашу сторону.

Сан Настойчивый сидел в стороне, уставившись в земляной пол, и в скрытом озлоблении нервно покусывал губы. Он вслушивался в слова Хитрого Лао и с тоской подумывал о том, как хорошо иметь неограниченную власть. Кто бы мог тогда сказать, что против него? Почему ему не везет? Почему ему судьба показывает рожки? Почему некоторые с первого раза поднимаются на такую высоту, к которой никто не осмеливается подступиться? А ему, все продумавшему, ничего вроде бы не упустившему, втыкает судьба в лицо стрелы неудач. И уже все об этом знают. Старшинство его может поколебаться.

А Хитрый Лао, ибо говоривший был именно он, иногда косясь на притихшего Сана, красочно разворачивал перед многочисленной аудиторией события, произошедшие в шанхайских доках.

—..Агент оказался бойцом несравненно опытнее и более прытким, чем мы ожидали. Молодых учеников он разметал буквально за считанные секунды. Но мы не позволили ему выйти из боя и постепенно вводили в действие старших спортсменов. Монах начинал оказывать сопротивление в полную силу. Если до этого он только сшибал с ног подвернувшихся, то теперь его контратаки наносили увечья и травмы. И уже не каждый из наших бойцов быстро приходил в себя после пропущенного удара. Мы стягивали с побережья силы. Не все смогли вовремя поспеть, но человек триста задействовано было. И всех их мы сконцентрировали для завершения операции. По предположениям, минут через пять—восемь, максимум десять, непрерывного боя агент ослабнет и появится возможность взять его тепленьким. Но тот сумел показать умение экономить силы и сохранять боевое равновесие своих возможностей длительное время. Несколько раз прорывался он сквозь заслоны, но на пути вставали новые смельчаки, и беглецу вновь приходилось схлестываться в сече, но уже с более опытными бойцами. Он выдыхался. Мы видели в глазах агонию. Видели, как он крушил перед собой все, что было перед ним. Жизнь среди мирян ослабила его, подточила высоты стойкости и боевого спокойствия. Лишила хладного рассудка. Он держался на старом багаже своего мастерства, но то был уже не тот боец, о котором предпреждали. Пусть он не боялся смерти, но дух обреченности витал над ним. Он не искал более путей выхода. Он огрызался, словно затравленный барс на вершине горы, не имея путей в темные теснины скал. Наши люди окружали его, не давая поразить себя. Ожидали, когда иссякнут последние крохи энергии. Здесь нужно отдать ему должное: мне не приходилось видеть, чтобы кто-то другой мог так долго вести схватку и с каждой минутой становиться только опасней. Он сам бросался на наших товарищей, и уже им приходилось отходить, так как палкой, отобранной у кого-то из наших, он орудовал, словно жонглер на манеже. Мы еще получали травмы и ушибы, но знали; дело сделано и он наш. И тут… — Лао на минуту остановился, набирая побольше воздуха, чтобы снова затараторить безостановочно. Пытливо покосился на Сана: — Тут, в самый напряженный момент, когда уже злое отчаяние охватило не только монаха, но и наши души, в тылу неожиданно появились мрачные тени Янь Ло, набросились на наши тылы, сея вокруг ужас и панику. Они, приспешники ада, неторопливо, насмерть расправлялись с нашими лучшими кадрами, повергали их наземь и приводя в страх других. Кто они были? Кто?!

— Сколько их было? — не выдержал Сан. Его раздражал красочный тон выступавшего. Куда крутит. Слишком самоуверенный, слишком хитрый. Придет время, на четвереньках приползет, лобызать подошвы будет, скулить жалобно будет. Вот тогда Сан посмотрит на него.

Лао запнулся. Залысины его вспотели от долгого выступления. Удивленно посмотрел на Сана и после секундного замешательства торопливо продолжил:

— И я бы хотел знать, сколько их. По-видимому, около двадцати. Но кто они?

— Всего лишь, — шипящий голос Сана перекрывал визгливый тембр Лао. — Чего вы тогда стоите, если группа в три сотни человек не может одолеть два десятка неизвестных. На весь свет глаголите, что ваши кулаки самые крепкие, самые быстрые. Зато головы глупые, — отвернулся при последних словах Сан.

Видно было, как Лао озлился. Он покраснел, но заговорил с новой силой:

— А где был ты? Или считаешь, что узкие проходы между блоками дают возможность одновременно всем участвовать в схватке?

— Это не причина для людей действия. Монаха не могли задавить количеством, а теперь упорствуете в выдумке причин.

Дальше Лао замолчал. Резкий повелительный тон Сана ему не понравился.

Сан ждал, пока Лао продолжит, но тот тянул, орлино охватывая взглядом сидящих.

— Почему вы остановились, почему молчите? Рассказывайте. Сила вашего повествования убеждает меня в том, что вам было нелегко в последние минуты, — примирительно, смягчал тон, вынудил к продолжению полемики Сан.

— Потому что я все рассказал. Но мой род не привык выслушивать в свой адрес угрожающий тон от тех, кто не имеет на это право. Издержки бытия не пугают нас. Если вы, Сан, боитесь дальнейшего, имеете полное право свободного человека покинуть ряды членов наших школ.

Это было уже слишком. Указующий перст момента снова больно ткнулся в лоб. И это в такую минуту. Сан непривычно для себя покраснел. Его, Сана Упорного, бьют его же оружием. Но приходилось молчать. Не лезть в обоюдное пререкание, предвидя неудачный для себя полемический спор в настоящий момент.

В помещении находились представители всех школ города и пригородов. Всего около шестидесяти человек. Сегодня они решали важнейшие вопросы дальнейшей деятельности группы, а также перевыбор старшинства. Не время конфликтовать. Сан должен проявить все свое дарование, умение руководителя, чтобы выровнять пошатнувшееся положение. Заставить сидящих в зале смотреть на него, как на своего главаря, как на неоспоримый авторитет. Пусть сейчас коварное выступление Лао будет его маленькой победой. Пусть. Всему свое время. И не время сейчас ему, Сану, тупить об коварного Лао свои клыки. Основная драка еще впереди: и за место в кресле, и за старшинство. Кому-то из них несдобровать. А сейчас нужно повернуть течение спора туда, куда не бредут притуплённые мысли ленивой и твердолобой толпы. Один камень на узком месте — скверный Лао. Что на уме у этого паршивца? Зал смотрит и на Сана, и на Лао. Нужно говорить. Веско, убедительно: так, чтобы представителям школ понравилось. Сейчас они судьи и свечи, горящие под натянутыми веревками.

Окинув зал хозяйским взглядом мандарина, покашляв для солидности в ладонь. Сан заговорил.

— Да, товарищ Лао, мы мужчины. Не к лицу кручиниться о прошедшем. Нужно твердо и прямо смотреть вперед. Находить ошибки, исправлять их, двигаться дальше. Поэтому здесь, в зале, собрались представители и наставники школ не для того, чтобы быть свидетелями плохого настроения выступающего. Руководителей интересуют подробности происшедшего в той степени, которая позволит сделать выводы, не повторяться в ошибках, более основательно готовиться к следующим операциям. Предусмотреть все то, что мы не смогли предвидеть в первый раз. Мир коварен. Но школа наша сильна. Мы должны потрясти город и все побережье. Каждый должен чувствовать это и сознавать каждую секунду бытия. Но почему мы не смогли справиться с юнцом, который был загнан, как бешеная собака, но который все же сумел выскочить из нашей западни? К тому же погибло значительное число наших товарищей. Не время сейчас показывать характер всему миру. Шестьдесят человек ждут продолжения рассказа. Лао встал.

— В прошлый раз, на совете руководства, я предложил более простой и надежный путь приобретения средств на нужды школ. Сан отклонил мое предложение, мотивируя тем, что его деньги более законные. Предпочел взять в единоличные руки выбор и руководство первой операцией. Сам поставил себя на место У Чиня. Повел по пути, неизвестному нам, рискованному. Опасному еще тем, что мы не знали противника. Не были решены простые, но важные тактические вопросы операции. Считаю, с нашей стороны, было соплячеством бросаться в авантюрную сделку, в которую втянул нас Сан из личностных амбиций. Пусть продолжит Кин. Он непосредственно руководил людьми. Пусть народ узнает, с кем мы имели дело, и примет правое решение.

Могучий Кин встал. Поигрывая мышцами, вышел на середину, расправил широченные плечи, оглядел сидящих медленным взглядом умудренного учителя. Он спокоен, меланхоличен в душном воздухе замершего в ожидании зала. Медленно, выделяя нужное, заговорил:

— Если бы дело прошло успешно, никто сейчас из находящихся в зеле не прикидывал бы в уме новые варианты. Никто. Никого не интересовала бы судьба тех, кто пал от рук неизвестных и монаха, что лежит сейчас изувеченным и проклинает тот час, когда мы с бравым криком потрясателей решили выступить на стороне заинтересованных служб. Это наше дело. Теперь же, когда ожидаемая цель не достигнута, а деньги, которые лежали у наших рук, поднялись на высоту, недоступную нам в ближайшее время, всех заинтересовал вопрос, кто были те, «которые»…, а кое-кто уже не против ответственность возложить на плечи неугодного простачка.

С этими словами тяжелые глаза Кина медленно скользнули поверх головы Сана.

Сан Настойчивый побледнел. Что это? Неужели неудачу сваливают на его голову дружными усилиями нескольких рук. Или… Или, может, уже поняли его сокровенные мысли. Не может быть. Он слишком осторожен. До его тайных помыслов не добраться и сатане. Нет. Скорее всего, метят на его место. Теперь он знает своих противников. Сан будет внимательно слушать их слова. Нет и нет. Сто раз правы те, кто лишний раз напоминает — верить нельзя никому. Все слова. Все суета. А истина — она только в твоей душе, только для тебя.

Тусклые глазки Сана косо и зло посматривали из-под насупленных бровей на сидящих. Но каждый был занят своими мыслями. Казалось, перепалка не трогала эгоистичные раздумья слушателей.

Кин медленным голосом продолжал:

— Мне сорок лет. Я не один раз участвовал в соревнованиях, потасовках, яростных побоищах. Я много видел яростных бойцов и в атаке, и в защите. Мне довелось видеть бойцов без нервов, людей, не моргающих при виде проносящегося блеска вражеской сабли. Я видел профессионалов, которые с виду невыразительными движениями опрокидывали наземь поочередно нескольких серьезных противников, оставаясь при этом божественно невозмутимыми. Я много и многое видел. До Культурной революции, революции «большого скачка» редко, но еще можно было увидеть этих людей, внимательно наблюдавших за молодыми спортсменами на турнирах. Сейчас их не видно. Но они есть. И я уверен, у ниx немало достойных последователей.

Кин приостановился, помолчал, солидно шевеля емкой мускулатурой, как бы намекая, что он один из тех, о ком говорит.

— Я наблюдал действия учеников на территории складских помещений порта. Утверждаю с полной ответственностью: в умении вести бой монах, — взгляд Кина снова скользнул поверх головы Сана, — превосходит нас на ту величину, которая позволяет ему оставаться неуязвимым от наших атак на протяжении многих минут схватки, не получать опасных ударов, с какой бы хитростью и изощренностью они ни наносились.

Сан саркастически скривил губы.

— Почему ж вы, — в который раз не удержался он, указывая на Кина нервно подрагивающим пальцем, — имея такой численный перевес, не смогли ни разу поразить противника? Вы, ломающие кирпичи, доски, дробящие вековые камни?

— Доску не проломишь, если твой сокрушающий удар проходит рядом, не касаясь ее, — спокойно отвел в сторону выпад противника выступавший. Вдруг глаза его засверкали, он напружинился и быстро, вдохновенно повел отчет:

— Это был противник, достойный того, чтобы продолжать жить, достойный тех, кто его обучал. Поначалу он не нанес ни одного серьезного удара нашим младшим учеником. И только тогда, когда понял, что над ним нависла неправедная сила, стал защищаться с полной ответственностью сложившегося положения. Это надо видеть. Я не знаю, о чем он думал в минуты, когда палки и цепи с лязгом проносились над его головой. Но знаю, в какой степени страх смерти может довлеть над ним. Чем гуще сжималось баталия схватки, тем одухотвореннее был его лик: будто он не защищался, но выполнял некое действие, равно сопутствующее его жизни, как и прочие условности бытия. Казалось, мысли его не касались самих событий момента, будто это все было предрешенной предтечей его чего-то внутреннего, личностного, которое нигде, кроме самого поединка, не могло более возвысить его и утвердить. Потрясающе, когда моменты, связанные с выживанием, стоят на философском уровне осмысливания и не влияют своей устрашающей опасностью на ход всего процесса мышления. Это мастер. Состоявшийся. Редкий человек. Видеть это, сознавать, значит тоже проникнуться, пусть некоторой, но той долей древнего мастерства, истоки и следы которого сохраняются в некоторых наших монастырях. Это наша национальная гордость. То наше, чем мы так гордимся, чем спекулируем в дебатах с прочими любителями. Он опережал наших бойцов на момент последнего риска, на начальную тень грани между прошлым и будущим. Ни одного лишнего движения, ни одного боязливого дергания. Всплески быстроты и силы только при соприкосновении с противником, и поражал уже наверняка. Охватывал своим чутьем всех сразу, кто так или иначе мог угрожать ему. Действия точно нацелены на ближайшую опасность. Как он видел всех, как оценивал ситуацию, как рассчитывал свои возможности?

Кин остановился. Никому ранее не приходилось видеть его столь воодушевленным.

— Меня считают сильнейшим бойцом Шанхая. Скажу по справедливости: мы превозносили свои возможности. Преувеличивали и тогда, когда считали себя одной из сильнейших школ метрополии. Когда мы в последний раз выступали на соревнованиях? — впервые Кин в упор посмотрел на Сана. — Мне, одному из руководителей школ, трудно вспомнить это время. Слишком плотно закрыто оно завесой увещеваний, тайны и прочей безрассудной шелухи. Не ты ли, Сан, убедительно заверял нас, а главное У Чиня, что мы становимся сильнейшей организацией, и что нам следует отойти от турниров, дабы не разглашать и не показывать миру своих секретов? Не ты ли увещевал, что наши школы столь многочисленны и сильны, что на своих внутренних смотринах мы выставляем больше спортсменов, чем на региональных и зональных соревнованиях выставляет страна? Тогда ты много говорил, много доказывал. Мы верили. Почтенный У Чинь слушал тебя и внимал твоим советам.

Сан пригнулся. Неужели Кин нащупал его звено, по которому он, Сан, сбил организацию вместе с У Чинем? Неужели он?.. Сан покраснел. Лицо пошло бурыми пятнами. Он взял платок, стал усиленно вытирать пот.

— И вот теперь, — громовой голос давил Сана ниже, — все искусные маневры нашей подготовки налицо. Кроме как уличными громилами мы быть не можем. А когда-то нас уважали в спортивных кругах. Что же теперь? От рук защищавшегося погибло пятеро и позже от увечий — еще двое. И это сделал один человек, который не нападал — защищался. Вот цена нашего самомнения, чванливости. То непредвиденное, когда ответственные лица не утруждают себя смотреть дальше двери, за которой находишься. Мы, находящиеся здесь, в этом судном зале, должны доподлинно понять, что же произошло там, в доках. Потому что то, что произошло далее, никак не укладывается в нашем сознании. Мы не могли не догадываться, что монастырь, откуда родом агент, будет доступными силами помогать своему питомцу. Что в связи с этим предприняли? Ничего. Думалось, что монахам не до нас. Да и смогут ли они справиться с нами. Вот и вышло: внезапная, своевременная помощь монахов мгновенно расстроила всю нашу многочисленную ораву, не дав ей ни собраться, ни одуматься. А ведь в завершающей стадии вступили наши сильнейшие и опытнейшие кадры. Прошло не более минуты: боеспособная группа стала искать места бегства по крышам cтроений. Как свора дворняжек, злобно оскалившихся, но не осмелившихся на большее, как только поняли, что перед ними строгий дворник, не обращающий внимания на пустой лай шумной стаи. Агент исчез. Исчезли неизвестные. На земле порта осталось лежать еще одиннадцать агонизирующих тел. Большое количество охающих, ахающих и проклинающих. Вдумайтесь.

Люди в черном были настоящие мастера. Безупречные, как искусство. Великие творцы своего ремесла. Авторитетные кулаки. Не боящиеся нестоящего, не гнетущиеся сомнениями будущего. Их действия были наполнены такой уверенностью и полным сознанием того, что они делают, что думалось мне: нет и не будет у них когда-либо по-настоящему опасных врагов, могущих с ними соперничать на ровных. Такова их сила. Таково их мастерство. Полное сознание того, что они знают, чем владеют, на что способны. Потому воля их, состояние духа намного выше, чем у любого в грош живущего.

Они не преследовали, не добивали. Удостоверившись, что агент исчез, также незамедлительно сошли со сцены. Ни слуху, ни духу. Да и кому было присматриваться к ним, если одна мысль владела хвалеными потрясателями. Мы вернулись за своими товарищами. Впечатление — будто кратковременный смерч прошелся по докам, и мы пострадали от злого духа природы.

Вот все, что я хотел рассказать. Не думаю, что на этом закончились наши встречи с монастырем. Они показали нам высшую организацию, серьезность своих намерений. Недальновидно мы поступили, выступив против Шао. Пусть дальше говорят следующие. Я все сказал. Больше, чем сделано, мы не смогли бы сделать. И я не вижу, кто бы смог сделать больше.

Кин осмотрел зал, ожидая выкриков. Но зал молчал под впечатлением слышанного.

Боязливая тишина застряла в воздухе. Кто-то встряхивался, скидывая оцепенение, кто чесал голову в надежде расслабиться. Трудно было предположить, что так все получится, что наступившее будет таким неопределеным, гнетущим.

Сан Настойчивый сидел, не поднимая головы. Он был придавлен. Не знал, что думать. В словах Кина было столько указующего на него, что вступать снова в перепалку было опрометчиво. Но гнев поднял его. Сидеть, значит признать все, что говорят противники. Могут оставить за бортом событий. Людская память — секундная вещь. Минута — острота размыта. Минута — и только некоторый сгусток времени еще как-то напоминает о былом, а в некоторых умах даже и этого не остается. Симпатии и того короче. Нужно слово. Слово размывающее.

— Меня печалит то, с каким жаром неудачу первой операции взваливают на мои, согбенные нелегкими думами о вас, плечи. Я, червь земной, пытающийся на поверхности жизни найти ростки довольства и удачи для нас всех, оказался придавленным чьей-то ногой. Теперь что? Уползать снова в землю, когда мы уже знаем, что и как делать. Когда есть контакт с властями?

Когда и где не было потерь? — повысил голос. — За девкой бегаешь и то теряешь. А здесь, когда на карту каждый раз ставятся ставки, превышающие наше представимое, всегда есть потери. Опускаться до шумного базара бабьей склоки не дело бойцов, чья жизнь соткана из каждодневных опасных ситуаций.

Я тоже был свидетелем и участником немалого числа побоищ. Видел расколотые черепа, кривящиеся в предсмертной агонии рты. Ну и что? Это не война, где насильно гонят под пулеметы. Здесь дело сугубо добровольное. Каждый знает, на что идет, и каждый знает, что получит. А не он, так его родственники. Кто ступил на опасную стезю, не должен проклинать удушающий момент. Должен быть осмотрительнее, жестче, резче. Всегда к потерям относились с той долей понятия, какой они заслуживают. А когда слышишь жалобы, видится, что народ мельчает, хиреет. Не для него становятся те подвиги, о которых нам рассказывают легенды. Поднялся Лао:

— Не стоит длинных слов то, что всем давно ясно и понятно. Я тоже был участником многих кровавых драк. Но никогда в такое короткое время не бывало такого внушительного числа жертв. Все имеет свою цену, тем более, когда на весах жизни живых людей.

Сан вскипел. Резкие жесты начали помогать его отрывистой речи.

— Не надо перебивать старших, Хитрый Лао. Я больше тебя пожил. Потери в групповых побоищах с обеих сторон исчислялись зачастую сотнями и тысячами. Никто не роптал. Никто не сокрушался. Это Китай. Это Срединная. Не ей печалиться, как прочим маломощным народишкам. Только месть большая разгоралась в сердцах сильных духом потомков ханьской империи. Кровь великих предков вновь взывает к подвигам и достойным деяниям. Никто но предается горести, потому что это погребальное место мог занять каждый. Но воля Рока расставила судьбы. И не стоит сожалеть после содеянного. Кин верно заметил: если бы цель была достигнута, то самое большее, что мы сделали бы, так это устроили поминки. Но живущим — жить. И им не избегнуть того, что получают раннеуходящие. Может быть, даже их судьба краше нашей. Во все века и у каждого народа высокой честью было почить в смертном бою. Тем более старику с молодыми. Не это ли честь, достойная каждого из нас. Не жить мыслями о бренности тщедушного тельца, о котором так неприятно заговорили здесь, а выше поднимать дух нашего общества, как единственно сильнейшего в Великом городе. Не мельчать в бытии. Великоханьскнй народ и мелкота живущих неприемлемы для Великого Китая.

Далее тон Сана перешел на ехидный. Он приводил примеры из долгой истории страны. Но только такие, в которых ценой огромных потерь была достигнута победа или даже поражение, но во имя поставленной цели, во имя Срединной. Не преминул упомянуть случаи борьбы народа за освобождение от гнета феодалов, когда сотни тысяч плохо вооруженных крестьян гибли на бранном поле.

Он остановился, свысока посмотрел на зал под впечатлением высказанного пафоса.

— Говори, Лао, ты что-то имел к народу.

Лао выпучил глаза. Он ничего не хотел добавлять, но принял выпад на свое имя. Туманно глядя на сидящих, прикидывал: посла напоминания о великом, непобедимом, вечном Китае все слова о здравом смысле и осторожности разобьются об истерику взвинченной шовинизмом толпы. Сан знает, какими словами толкать людей, заставить кричать за него. В Китае определением «великий и единственный» можно затенить любое темное, незаконное дело, любую авантюру. Сильнейший козырь в оболванивании простолюдинов, токсичнейший наркотик в угаре ура-патриотизма, яд в разжигании ненависти к любому лицу, группе, народу.

Лао напряженно думал, понимая, что долго молчать опасно. Плохо говорить о таком народе, как китайский, — равнозначно потерять себя. Ему есть что сказать, но сейчас эти слова могут обернуться против него самого. Сан сумел прикрыть Срединной свою убогость и авантюристичность.

Косо взглянул в сторону Сана: «Смотри ты, как выравнялся, не опасается новых слов. Уверен: поддержат его самую безрассудную идею, которая мощно подкреплена великим Китаем, чересчур великим, чтобы затыкать им каждую фразу, брошенную одним и на пользу одного».

И он, сухо уставившись вдаль, как бы за великую китайскую стену, сквозь зубы, зло продолжил свою мысль вслух:

— Да, Китай велик. Слишком велик, — глаза его сузились до магических величин, опустились на сидящих и медленно, гипнотически пошли по рядам. — Очень велик, чтобы о нем думал каждый находящийся под небосводом Срединной. Настолько велик, что для каждого выступающего стало дежурной фразой, прикрытием собственной отсталости, завесой своих, глубоко запрятанных от глаз истины, мыслей. Это приводит к тому, что каждый, кто глаголет вслух, мнит себя не ниже, чем на уровне глашатая от Поднебесной. Каждый китаец, бросивший в пустоту «Великий Китай», вырастает до размеров и значимости самой страны. Но сам Китай, как ни страшно, мельчает. Мельчает во всем и места не находит среди выкрикивающих горлопанов. Мельчает страна как государство, как былая поистине могучая и многочисленная держава, на которую с опаской поглядывали все, кто шел по международным отношениям с затаенной мыслью. На которую взирали народы с почтением, недруги с заячьими сомнениями в авантюрных сердцах. Где те времена, когда нас боялись и уважали? Всякий стремится прыгнуть выше страны, в которой живет. От того сама она становится ниже тех, кто тянется к трибунной бочке и эабывает про нас. Целая орава осмелившихся забыть трактаты Конфуция, отринув скромность и почтение к традициям, пекутся только о своей душонке и почитают ее. Срединная затерлась в ступнях их ног. Ее больше не видно, ее забывают. Зато о некоторых только и слышно.

Лао остановился. Сомнения в смелости его слов начали одолевать.

— За слово ответственности никто не песет. Прошлое ставят на уровень чужих ошибок, но никак не на серьезность и ответственность перед будущим. И здесь мы, как нация, теряемся.

— Постой! Посгой, Хитрый Лао, — заскрипел непривычно высохшим голосом Сан. — Мы не на дебатах парламентских кликуш. Не столь высоко мы вознеслись на словесном поприще, чтобы звонко петь. Говори суть. Нация сама по себе, мы сами по себе. Никто нам подачки не кинет, если сами не возьмем.

Сан гордо окинул зал. Для него важно было сбить кросноречие и проникновенность Лао, иначе тот сможет опять все, таким трудом отвоеванное Саном, перекрутить обратно. Толпа не очень мыслит в контексте. Он ожидал одобрительных взглядов, но зал выжидательно молчал. Заметно было, что сегодня они не очень торопливы в выкриках.

— Покороче, Лао, и суть. Не на митинге. Сидящие здесь внимательны к тебе.

— И к тебе тоже, — жестко парировал Лао. Он понял: Сан боится. И уверенней продолжил: — Только что ты уверял, что нехорошо перебивать. Так вот, попробуй молчать и не мешать представителям школ.

Лао медленно заходил взад-вперед, окидывая иногда вопрошающим взором зал.

Сидевшие впервые были свидетелями разгоревшейся полемики. Не все понимали, что имели в виду их главари, когда упоминали то или иное событие, но им было интересно, чем закончится весь спор. И они с ученической жадностью ловили каждое слово.

Говорившие на свой лад аргументировали свое, и со стороны трудно было сразу отдать предпочтение кому-либо из них.

Лао резко повернулся:

— Китай, Китай. А подумал ли кто из вас, нужны ли вы Китаю? Вам, здесь сидящим, дает что-нибудь Китай? — это было резким скачком в сторону перед только что сказанным, но оно уже касалось конкретно каждого и поэтому одобрительно выслушивалось. — Почему мы выходим на путь непрочный и скользкий? Почему? Да потому, что каждый из нас хочет хоть как-то улучшить свое безрадостное существование. Кто скажет, что он доволен существующим? Кто? И богатства, и убогость, правда и злодеяния прикрыты одним рваным одеялом закона. Ответственных не интересует доля тех, над кем дыры закона. И почему неприкаянное небо валит беды и отчаяние на головы беззащитного жителя. Для них это чушь, не стоящая даже вникания в положение. Каждый со своим крестом выбивается из нищеты. Не можешь — молчи. Начнешь говорить: вот тогда закон погуляет по твоей шее зазубренным топором правосудия.

Эти, непонятно каким чувством выброшенные слова из уст недовольного вызвали шумный резонанс. В помещении удовлетворенно зацокали языками, закивали головами.

Лао распалялся:

— Кому нужен мальчишка, за которым мы погнались целой сворой борзых, как одержимые, как наркоманы за гашишем. Кому из наставников или учеников нужен был он? И знал ли вообще кто раньше о существовании этого несчастного проагента? Отвечайте. Встань тот, кому он нужен. Скажи.

Зал недобро молчал. Сан пригнулся, спрятался в тень за другие спины. Простаки сидели и с открытыми ртами глазели на говорящего.

— Молчите, потому что бедны. Потому что боитесь. Потому что не считаете себя достойными рта раскрыть в защиту своей истины. Вот это и есть молчаливое повиновение. Такие хороши для любого власть имущего. Кто осмелится высказаться, опираясь на добро и порядочность, сразу подпадет в разряд «пяти вредных элементов». В лучшем случае снисходительноо за хама сочтут. По холке потреплют: не дорос, не видел, не знаешь, а потому старайся помалкивать. Тогда может быть и продвинешься по социальной лесенке. Но она не для каждого. Она для тех, у кого совесть запрятана в сундуке для парадных выходов. Вы рабы. Рабы своей шкуры. Вот она для вас одна и единственная, которая существует в вас и правит вами. Которая позволяет над одними сохранять солнечное небо, над другими вечную изморозь и покорное недовольство. — Лао выпрямился. — А я вам скажу. Агент нужен американцам и другим, которые видят в нем достижение своих опорных целей. Они его ищут, они за него предлагают бешеные деньги. Но сами в кабинетиках сидят, свою шкурку холят. А ты, нищий, иди, рискуй своей шеей. Она ничего не стоит. Для того и держат бедных, чтобы можно было ими за гроши крутить в нужную сторону. За горсть риса соседа убьет такого же бедного, лишь бы выжить. Если мы будем плясать под дудку посторонних, мы, как организация, долго не протянем. Потому предлагаю действовать изолированно от других, не показываться на люди там, где этого не требуется. Зарабатывать для себя, не для других. Выбирать то, что нам по силам. Делать деньги. Тогда мы будем и живы и довольны. Не тебе ли, Сан, в прошлый раз предлагал я начать с торговца-еврея? Верное дело. За иностранца никто не заступится. Они изрядно всем надоедают. А тебе триста тысяч сразу захотелось. А какое пособие ты выплатишь семьям? Думай, мудрый, думай. Думал ли ты, против кого мы втесались в твою авантюру? Отвечай здесь, всем.

Сан вскочил, его крупно лихорадило. Глаза суетливо бегали по ликам сидящих:

— Против американского шпиона. Против врага нашей страны. Все об этом знают. И не тыкай мне: молод еще.

— Возраст не дает право единолично решать жизненные вопросы.

— Зарываешься, — прорычал вне себя Сан. — Смотри, чтоб земля не накрыла голову.

— Нехорошо. На людях-то, — рвстянуто-показано проговорил Лао. — Могут заподозрить. Но я продолжу. Сану нечего сказать, кроме того, что он уже сказал, и того, что знают все. Кто те люди, которые вступились за монаха? И не агент он вообще. А простой сирота. Кин упоминал, что то были монахи. Не могли же они ни с того, ни с сего покинуть монастырь ради какого-то агента, да еще американского. Не те они субъекты. Да и не люди они вообще. Mы занимаемся по два-три часа, да и то не каждый день… А монахи каждый день, целый день и всю жизнь. Нам ли с ними ровняться в искусстве поражения себе подобных? Они тигра один на один валят. После гибели У Чиня следовало бы пристальней присмотреться к монастырю. Стоило сначала проверить обитель, поколебать ее, а там пробовать на агента. Но поступили, щупая только свои мышцы. В результате, матери детей своих отказываются приводить в наши школы. Против монахов можно действовать только оружием. Но кто даст его нам? После У Чиня сохранились кое-какие бумаги, но Сан молчал, скрыл правду про монастырь. Почему? Пусть это лихорадит его совесть, но я продолжу. Это они выступили за своего воспитанника. Они благородны, но не уступчивы. Мы, противники, вынуждены это признать. Монахи жертвовали моментом, не трогали наших ребят, пока не поняли, что побоища не избежать. Но это прошлое. Жуткие опасения вызывает во мне сам монастырь. Никто не ведает, какие колдовские мысли бродят в их головах. При нашем сегодняшнем мастерстве вряд ли что спасет наши души от мести. Они сильнее нас, организованнее. Неизвестно, кто еще может быть их союзником в тех диких горах. Хочу напомнить: раз они осмелились выступить против спецслужб, значит что-то имеют, что-то знают. Тридцать школ по два представителя. Каждый подумай, пока голова еще не слаба. Слыхал я от людей сведущих: монастыри очень мстительны. А хватка у них мертвая. Помните кисть У Чиня? Но он немного пожил в монастырях. А там дьяволы в людском облике. И вендетту они ведут годами. Что нам остается? Поэтому я предлагаю, если подвернется случай, уничтожить их, но с помощью оружия. А пока заниматься более легкими делами.

Не громкое, но устойчивое одобрение прошло по залу. Согласительные кивки и выкрики нестройными голосами наполняли помещение, усиливаясь и возвышаясь.

— Сейчас голосованием должно быть решено, какие действия нам предпринимать и кто должен стать старшим среди школ.

— Ты будь старшим!.. Готовь все сам! — смело неслось со всех рядов. Поддерживающие голоса крепли. Через несколько секунд уже весь зал скандировал одно. Главенство было быстро решено в пользу Хитрого Лао.

Сан сидел подавленный. Он понимал: Лао, используя неудачу, отодвинул его на задний план. Придется все снова начинать сначала. «Что ж, — со злобой, светящейся в прикрытых глазах, думал он про себя, — не все слова еще сказаны, не все дела сделаны. А жизнь? Она с глубокими волчьими ямами, с крепко воткнутыми, остро заточенными ужасными кольями. Дайте время. Ваши краснобайские языки я самолично прибью на стене своей комнаты. Каяться будете. Остерегайтесь — власти уподобившиеся. Будущее тленно, неизвестно».

Скоро зал опустел.

Быстрая рука легла на плечо Сана. Он жалобно поднял голову. Стоял брат Фан. Жестом показал идти домой.

Сан тяжело поднялся. Тело стало какое-то не его: скованное, неестественное. Неожиданно для себя спросил:

— Лао один ходит?

— Нет, — резко, поняв смысл, отрубил брат.

— Хитрый. И коварный. Я еще удивлялся, чего он не лез в старшинство первый раз. А он на тебе. Подсадил. Поймал момент. Сволочь. Надо мне научиться держать время в руках. Чувствовать момент. Но как это трудно, когда хочется схватить врага за глотку и медленно-медленно душить. Чтобы хрипел, чтобы визжал, чтобы извивался, корчился в твоих руках. Тяжелая пытка — бездействие. Но Лао прав: готовиться нужно серьезней. Иначе мгла небытия спешно накроет наши головы.

Обиженно, удрученно шел Сан за братом домой, строя мстительные планы. Темень ночи плотно укутывала их от постороннего глаза, растворяла в сгущавшейся краске липкой черноты.

Глава вторая

Громоздкий, обитый ржавой колючей проволокой, небрежно сколоченный ящик из старых заборных досок.

В отдалении почтительно стоит группа старейшин «Ба гуа» — «Восемь триграмм». Серые лица с гладко бритыми головами серьезны и соболезнующе молчаливы. Легкое дуновение ветра слегка колышет пучки волос, оставленные на самых макушках и собранные тонкими нитками.

С другой стороны старейшины «Син и» — «Направленной воли».

— Не верю я, — гневно шипел Ван, — на чьей бы территории мы ни находились, притеснения никому не создавали. «Черный лотос» не имел права поднимать руку на человека. Для них он не представлял опасности. Не верю, что в ящике лежит Мун. В письмо не верю, — с последними словами он подошел к праховой урне. — Hаш ученик, воспитанник. Совсем молодой, но какой воли. Нельзя прощать. Его душа взывает к нам. Выкорчевать гнусное племя катов.

— Будет, Ван. Сейчас явится Карающий Глаз. Он знал Муна в лицо. «Черный лотос» переступил границу дозволенного. Эта черта будет для него краем бездны. — Патриарх подошел, обошел ящик, посмотрел сверху брезгливо на удушенный труп Хун Гуна «Черного лотоса». Взял письмо, неторопливо почитал, продолжил: — Конечно, эта красивая бумажка с отменными иероглифами ничего не стоит, хотя и дорогая. Но на что они надеются, употребляя обороты речи старых времен? Послушай, Ван, тебе это должно дать что-нибудь для размышлений. — Пат негромко, но внятно перечитывал:

— «Я, последняя подметка со стороны крайнего и хилого умишком, недостойного отпрыска сей поверхности, называемой землей жизни, осмеливаюсь писать вам, ибо поклявшийся, будь он десять тысяч раз проклят, все же есть раскаявшийся. Ибо он внял ничтожности как своих деяний, так и тех опрометчивых дел, что выпали на долю его пакостного существования. Вам пишу я, Князья Света и Тьмы, к вам обращаюсь, к вам взываю: убого и поклонно замаливаю тот, изъеденный думами миг, который искусил меня во мне, возбудил низменные чувства, не оградил скаредные остатки мысли, что называются разумом, и выпустил на простор пагубных действий те пороки низменного, которые испокон веков презирались людьми достойными и высокими. Не тронутый ничьим властным словом гнева, я упился своим могуществом и от этого принес людям премного черной неблагодарности, обиды и горечи. И нет прощения ни мне, ни плоти моей, состоящей из отходов человеческого бытия. Какой шайтан злобный засел червем в мой нерв? Какими помыслами упивался он, управляя волей моей во слад себе и во вред ближнему. О, проклятья на мою голову! Как я мог не упросить мальчика рассказать, понять его? Что снизошло на меня, когда мои гнусные уста изрыгали вонь и гадость, не приносили ни слову, ни мысли покой, благословение живым моментом бытия? Мгновение страха засело занозой во мне, и, пытаясь оградить свою плоть от бедствий, предоставил достойному отроку самому уйти гордо из жизни. Велик он был в свои последние мгновения. Он по праву принадлежит тем, последователем коих является. Сей отрок верил, что отцы его постоят за него. Его воля, его дух до последней секунды существования вызывали во мне величие стойкости, каковой до сего момента видеть не приходилось. Сам я всю жизнь лизал стопы людей возвысившихся, и мне целовали стопы все, кто не достиг высот моего положения. И только сей отрок не убоялся судной минуты, остался верен себе, своим отцам, своей истине. Почтенные и высокие Князья, не мне читать вам исповеди. Вам, которые истину возносят до небес, и плоть, сорвавшуюся с уз бытия, восстанавливают на свое исконно вечное место. Не мне, смердящей прогнили, просить у вас покаяния и прощения, ибо месть ваша и гнев ваш не имеют границ. Ни в чем не повинный отрок лишился жизни, лишился мысли, лишился зреть мир светлым, таким, как он есть. И я, последний из последних, достоин лишения языка своего картавого, бельм своих завистливых, ушей непонимающих, ума не внемлющего. Янь Ло вершит последнюю точку. «Созидающий вещи»[12] отринет меня от «красного прахом» мира суеты людской. Вы «устремленные в горы»,[13] по-последнему осудите меня. Вы, «святые журавли»,[14] прокляните меня. Ваши «пернатые гости»[15] не встретят по ту сторону Вселенной. Тлен мой иссохнет ни во что, и ждет меня впереди только тьма и кара».

Далее Пат глазами пробежал письмо; последующие строки недалекого представителя «Черного лотоса» столь же красноречиво глупы и никчимны. Что он хотел сказать? Только то, что выразил в этой бумажке, и то, что Янь Ло сам с ним разберется? Он даже не вознамерился прикинуть, насколюко она нам надобна. Раб, которых плодит условие существования. Ясно одно: этого не он хотел, а…

— Хитрейший, — донесся со стороны жесткий голос Карающего Глаза.

Пат повернулся.

— Да, именно он. Но он настолько разнообразен в своих домыслах, что думает: мы со всей наивной строгостью вникнем в суть междустрочия его иероглифов. Он прав в одном — мы не будем действовать с той же опрометчивостью, что и его люди. «Черный лотос» опасается нас и в этом его единственное удобство по отношению к нам. Выковырнуть его из его же нор в ближайшее время нам некогда. Нужен другой путь. Но пока Рус не за пределами Китая, мы ничего предпринять не сможем. У нас много дел и мало времени; много врагов, ищущих встреч с нами, и немало, которые ожидают нашего послаблення. Они не преминут воспользоваться положением, если мы завязнем в вендетте, не уславливаясь о действиях остальных сообществ. — Голос Пата, всегда тихий, предупреждал: — Время от нас не уйдет. Наши недруги сами раскроют себя в полной мере. Верь мне, Ван, хотя не тебе, умудренному, напоминать. Ты не молод, чтобы не знать силу выдержки. Карающий Глаз Истины имеет все сведения, чтобы определить, какой враг на сегодняшний день опаснее.

Коу Кусин поклонился всем присутствующим, низко, с почтением. Подошел к ящику. Он был моложе остальных, но и ему уже перевалило за пятьдесят. Стоя лицом к старейшинам, косо посмотрел на труп.

Следы омертвения еще не тронули дряблую кожу лица, но щеки впали. Нос заострился. Желтый подбородок резко выдвинулся вперед, клещно выступили в стороны скулы.

— Он, — подтвердил гортанным голосом Карающий. Обошел ящик, посмотрел на всех. — Мун должен иметь под мышкой на левой руке опознавательный символ: синего дракона с красным ножом в пасти.

Настоятель подал знак. Во двор вошли двое монахов, подошли. Остальные приблизились, чтобы лучше видеть.

Молодые проворно разрезали материал, подняли руку. Пугающая татуировка ярко высвечивала на фоне синеющей кожи.

— Сделайте надрез.

Представители «Восьми триграмм» кивнули в знак согласия со словами Карающего.

Кровь, слабо выступив, свернулось. — Он, — еще раз уверенно подтвердил Коу Кусин. — Знак двадцатилетней давности. Тогда, в третий день, после обряда в посвящение..

Карающий не закончил. Все отошли от ящика. Содержимое перестало их интересовать.

Дэ махнул рукой: труп унесли.

— Напихать в тушу падали и отправить обратно негодяям, — не сдерживался Ван. — Пусть ждут, пусть готовятся. Я их живыми заставлю друг друга жрать.

Слова Вана немного разрядили обстановку печали.

— Для нас, — начал седенький старичок из «Ба гуа» — выстрелы в городе оказались полной неожиданностью. Мы вовремя были оповещены вашими людьми и приняли меры блокированмя возможного пути следования отрока. Но мы никак не предполагали случая с Сунем. Наши люди находились вдоль берега реки в пределах городской черты. По нашим расчетам, Рус был вне зрения тех, кто мог за ним следить. «Черный лотос» был не у дел. На пристани в это время находился один наш человек. Естественно, он тоже не сразу понял той суматохи, что разгорелась в городе. Пока он вышел на нашу летучую группу, прошло несколько минут. На звуки выстрелов она быстро приблизилась к месту перестрелки. У вашего парня, видимо, кончились патроны, раз он, как угорелый бросился на толпу и нунчаками стал крошить головы патриотически настроенным гражданам. Пришлось срочно зажечь несколько дымовых шашек, чтобы отчаянный отрок не погиб от затмившей его разум ярости. За дымом исчез и автомобиль, но в скученных кварталах его довольно быстро обнаружили. Машина была пуста. Бросились по дворам. На одной из узких улочек двое типов бездельно расхаживали взад-вперед. При них имелись большие ножи. Взяли их за горло. Но они только смогли показать дверь, куда исчезли бандиты. Мы туда, а там двор и коридоры, еще дворы и неисчислимое число дверей. Этих двоих умертвили. Начали рыскать по всем закоулкам, ломать двери. Похоже было, что вышли на верный след так как в глухом дворике крутились еще двое подозрительных. Они оказались с пистолетами. Их повесили. Но входа в какой-либо подвал не обнаружили. Похоже, был умело замаскирован или находился в сторонe. Наши люди сутки с лишним держали под наблюдением район. И только записка с последующим сообщением о случившемся, просьба выполнить доставку тел, дали нам заключение, что на этом этапе «Черный лотос» оказался проворнее.

Старик на секунду замолчал. Протер в задумчивости глаза.

— Воспитанник ваш, старший, много переполоха навел в городе. С обреченной отчаянностью дрался он за Суня. Более десяти человек не поднялись с земли. Если бы у него не кончились патроны, навряд ли обстоятельства укротили бы его. А ведь за ним уже охотилась полиция, горожане, подлый люд. Многие со своими ружьями. Стрельбы, дыму много было…

Добро и уважительно провожали монахи «Син и» братьев-монахов «Ба гуа».

В комнате, небольшой, собрались все. Патриарх Фу Цинь тихо перебирал свои четки-сувениры.

— Карающий Глаз, время не оставляет нам минут. Кто и что нам готовит? Первое; что в планах служб Общественной Безопасности?

Твердый голос Коу Кусина с некоторым характерным шипением показывал хорошую осведомленность его обладателя.

— В настоящее время ведение операции передано в руки полковника Чана. Несмотря на тайные пружины нажима, которыми подпирают его шеф и теневые, он держится своей линии. В его руках много вариантов завершить дело, но он имеет свои виды на ведение всей операции. Это настораживает меня, но больше своей необычностью. Неизвестно, что у него на уме, но пока его приказы не отличаются категоричностью. Действует в объеме того, чтобы к нему не имелось придирок сверху. Так мне видится его отношение ко всему происходящему.

— Да, — вставил настоятель, — в лице Чана ми имеем человека, не лишенного реального видения окружающего, офицера неглупого, трезвомыслящего, считающегося с той обстановкой, которая сложилась в последние годы. С ним, при известных обстоятельствах, можно иметь взаимовыгодные отношения. Думается мне, что у него остались определенные надежды на воспитанника.

— Вот-вот, Дэ, именно направленная, ожидаемая выгода, — раздумывающе согласился Пат. — Вы, Дэ, большой гуманист, на людей ставите больше, чем они того заслуживают. Остерегаться надо. Такие киты тайной службы, как полковники Чан, Линь, генерал, не могут позволить себе просто каких-либо необъяснимых симпатий к воспитаннику. Все имеет цель. Их действия тоже. Если янки мы сумели разуть, то наших господ еще нужно понять. И кто знает, не окажутся ли они опаснее.

— Тем более, — добавил Коу Кусин, — что настоятель сумел наладить нужные отношения с самим полковником. Чан сейчас лично несет ответственность за исход операции. Он мог уже давно прекратить дело в угоду высшему начальству. Но всегда, на протяжении всей карьеры, он выступал из рядов обыкновенного чиновничества. Требуется большое мужество, чтобы не пасовать перед эгоистичными верхами. И большое профессиональное мастерство, чтобы держать их на расстоянии.

— Значит, можно надеяться, службы еще не сочиняют на нас глубоко обличительные доклады?

Дэ и Карающий легко поклонились словам Пата. В знак согласия со сказанным.

— Ну что ж, — удовлетворенно вздохнул патриарх, — коль есть толковые кадровые офицеры, нужно полностью использовать момент. Но сохранять осторожность следует с той же тщательностью, что и до сего времени. Ветер не дует всегда в одну сторону. Помнить об этом нужно. Мы должны оставаться неуязвимыми при любом изменении внутриполитического климата. Не льститься наспех брошенными фразами или обманными выкрутасами людей могущественных, непостоянных.

Настоятели монастырей согласно склонили головы.

— Ну, а мысли наших противников? Что скажет Глаз о «Грязном лотосе»? — Патриарх удобнее взял четки, нанизанные на толстую суровую нитку. Каждой важной мысли будет свое место на одной из оригинальных бусинок.

Неподвижное, жесткое лицо Карающего, кажется, вообще ничего не выражало. Только доносились до слуха выходящие из его уст, негромкие отчетливые слова:

— Хитрейший. Он в предельной степени осторожен и в такой же степени боязлив. При удобном случае всегда всадит нож в спину, если даже отдаленные тени сомнения начнут ковырять его мозг. Другу, врагу ли — все равно. Самый натуральный шакал. В настоящее время находится в состоянии военного конфликта с юго-восточной «Триадой». Только поэтому, думаю, пожертвовал Муном и своею гордостью. Ему нужно время, чтобы не били с двух сторон. Он не так отважен. С «Триадой» нелегко будет ему разобраться. Случай нередкий в практике гангстерских стычек. Но в данном случае произошло поразительное. Столкнулись две банды на воде. Атаковали один пароход, но с двух бортов. Не верить не приходится. Значительные жертвы понесли обе стороны в свалке на палубе. Пользуясь случаем, и команда судна добавила огня в перестрелку, внеся полное смятение и неразбериху в ряды шаек. Обе стороны ничем не поживились, но друг друга узнали и теперь точат ножи один на другого. Неизвестно еще, как Вонг отнесется к этому. Данное судно она приписала к своему счету. Есть сведения, что Хитрейший детально готовится к переговорам. Учитывая скрытность «Дракона», можно предположить, что несмотря на крупные обиды, они будут стремиться к мирному исходу конфликта. Обе стороны в одинаковой мере считают себя могущественными: и, если начнут требовать выкуп друг у друга, то трудно предсказать, чем закончится вся их канитель. Если возобладает здравый смысл, то все закончится заверенными гарантиями. Если нет, то шума хватит на несколько месяцев. Этого Хитрейший себе позволить не может. Думаю, что их накоплений хватит, чтобы не обижаться кровно друг на друга.

Мир становится тесен. Все чаще шайки хватаются за один и тот же кусок. Интересы плотно переплетаются почти во вскх областях существования. Даже Китай, как никогда, со времен последней революции наполнен всякими преступными формированиями. Здесь так плодородна почва, что и «якудза» сунула свой нос в Шанхай. В Великом городе имеются валютные интересы пяти могущественных синдикатов Азии. В этом городе группа Хан Хуа дала бой очень многочисленной группе сподвижников кемпо, в недавнем прошлом возглавляемых У Чинем. Дорого обошелся их задор, но головы их полны мщения. Потери не страшат шанхайских потрясателей. Первый руководитель, Сан, не блеснул трезвой осторожностью. На сегодня старшим выдвинут Лао. Этот умнее действует, но такой же авантюрист, как и первый.

— Шанхайская толпа молодая, свежая, — голос Вана, как бы со стороны, оказался неожиданным для присутствующих. — Ничто их не сдерживает. Ничего не имеют, и терять им нечего. Они выступят. За деньги готовы логово Янь Ло перевернуть. Навряд ли им хорошо известны «Триады», «Фонари», «Зеленый круг» и прочие не мелкие формирования. Стоит им только вдоволь накричаться на своем сборище, и вся орава дружно хлынет в указанном направлении.

— Но они понесли чувствительные потери, — вставил кто-то из настоятелей.

Карающий отрицательно покачал головой:

— Думает та голова, которая терпит убытки. Многие головы шанхайских парней избежали болевых осложнений. И вообще, что может остановить обездоленного, имеющего свой шанс? Юг во все времена был неуправляем. Потери только возбуждают, злят. Несколько тысяч сумасшедших. На любое дело у них всегда найдутся сотни желающих: только плати. Пока лбы не расшибут, будут лезть.

— Не лучше ли ликвидировать главарей? Плохо, когда из-за авантюризма старших гибнут молодые.

— Сейчас еще рано. Через несколько дней обстановка прояснится. А сейчас, на сегодняшний день, маршрут выхода Руса за пределы страны готов. Группы сопровождения в ожидании. — Коу Кусин обращался ко всем. — Сейчас он севернее Лючжоу, где-то на подходе к горам Улиншань (пяти кряжей) и пойдет западнее их. Замечено продвижение в эти районы пехотных подразделений. Пока это еще ни о чем не говорит, но мы и за ними присматриваем. При передислокации у вьетнамской границы войска используют другие дороги и в основном транспортом. А сейчас, ускоренный марш — формула передвижения. Направление — безлюдные районы, где может проходить путь Руса. Это место удобное и для нас. Вблизи нет баз вертолетов, что повышает скрытность и неуязвимость. Чану трудно следить за передвижениями наших групп. С американской стороны никаких нот протеста не поступало. Важно, кто первым обнаружит Руса. Нам лучше известен его предполагаемый маршрут. Син будет выдвинут для встречи с ним. Дня через два Рус будет в точке соприкосновения с войсковыми подразделениями. На месте мы подкорректируемся с образующейся обстановкой.

Время опускало свои шторы. День темнел. В тихом монастыре полудремно бродили строптивые монахи, не признавая силу силой, выстраивая свои планы и в своих думах опираясь на свой опыт, на свое понятие истины и справедливости. Чем определялись они, ведая коварную силу репрессивных органов, на что уповали, подчиняя себя и свои мысли одной цели…

Глава третья

Генерал искоса поглядывал посуровевшими глазами на Чана. В последнее время он со скрытым недовернем вникал в слова подчиненного. Обычно быстрый, уверенный в решениях полковник представлял сейчас человека не в меру тихого, ко всему осторожно и пристально приглядывающегося, прислушивающегося. Жесткий командный голос сменился интонацией услужливого клерка. Что-то изменилось в Чане. Только глаза острые, пронзительные оставались по-своему гордыми и цепкими.

Генерал приблизительно мог указать время, с какого офицер начал меняться. Но что способствовало перевоплощению, ответить не мог. А ведь это был самый ценный офицер в его аппарате. Такой, которого побаивались и уважали. Открытый в суждениях, он все же не давал повода начальству для придирок и взысканий. В своем деле он умел, он мог. И за это его, по возможности, старались не трогать, не лезли ни в други, ни, тем более, во враги. Toлькo он мог полно и компетентно ответить, что замышляют янки, где расселись японцы, под какими парочками любвеобильной четы скрываются мудреные агенты французских служб, кто путешествует под видом германских коммивояжеров, английских аристократов и прочей тайной шелухи, которую стремится иметь каждое сколько-нибудь значащее государство. Даже карлик Израиль утвердился в Гонконге и оттуда прощупывают твердость почвы на материке.

Шеф отчетливо помнил, когда американцы начали запрашивать специалистов национальных видов борьбы. Уже тогда Чан с подозрительной осторожностью начал присматриваться и к тем, и к другим. И шеф был согласен: в тех вещах, где месть могла перейти в рамки тотального уничтожения, нужно сохранять чувство дистанции и безопасных отношений. Но на том, что эти отношения не должны влиять на сам ход работы и отношения внутри отделов общественной безопасности, тоже всегда настаивал и требовал выполнения всех формальных и прочих увязок. И теперь, когда явно в полковнике начала прослеживаться медлительность, сверхосторожность, словоохотливость, но опять же прикрытая какими-то неизвестными соображениями, генерал по-простому стремился понять подчиненного. Узреть пружины, сдерживающие бьющую через край инициативу подчиненного. Другому запросто указал бы на издержки службы. Но одергивать Чана в вопросах преданности работе было слишком некстати. И сейчас, размышляя о своих сомнениях, генерал был уверен: чем бы ни закончилось дело монаха, полковник сможет представить все в терпимом виде, найти аргументы, подтверждающие обоснованность его действий. Это был Чан.

Чан сидел напротив. Большой письменный стол разделял их. На нем стояло несколько миниатюрных сувенирных игрушек военной техники. Хозяин кабинета часто трогал их, вертел в руках, вытирал с них пыль и разглядывал каждый раз как будто заново. Расставлял на столе стволами к посетителю, без конца забавляясь строгим, воинственным видом игрушек.

Сегодня генерал был явно в располагающем для откровения состоянии. Спокоен. Философски нетороплив, внимателен. Но, размышляя о возможностях шефа, Чан полностью отдавал отчет, что границы начальника доходят только до подчиненных: дальше он, как простой солдат, выходит из строя большой политики, реальной власти. И поэтому речистость генерала не поможет, если подчиненный не утвердит сам в полной мере свои стратегические цели таким образом, чтобы никто не смог обвинить его, полковника, в предвзятости к какой-либо группировке.

«С шефом можно сойтись по существу, — размышлял про себя полковник, незаметно наблюдая за его глазами через полировку стола. — Он уже в возрасте. Еще четыре года, и в семьдесят лет у него появится много доброжелателей, мечтающих отправить строптивого начальника на покой, подальше от кухни внутренней политики. Отставка неминуема. И это несмотря на то, что свои дела в течение довольно длительного времени генерал вел весьма успешно. Кто будет следующим? Останется ли Чан также неуязвим для недругов, как сейчас? На них ответит только время».

Это заставляло Чана стать более скрытным, чем обычно, более тщательным в выборе хода. Одними словами трудно склонить к своей истине таких людей, как генерал. Тем более тех, кто выше по рангу. Только самоличная уверенность, сознание того, кто насколько силен, дадут ту сдерживающую мысль, чтобы понять: не так-то сильна на местах власть центра, чтобы уповать на нее как явление свыше. Выждать время. Подвести шефа к финалу так, чтобы поверил, что доверительные контакты нужно поддерживать со всеми, кто имеет влияние и собственную силу на территории метрополии. Тогда можно в запутанных дебрях китайской действительности, и ужасных лабиринтах взаимоотношений между группировками, формациями, партиями иметь сообразующую силу, подправлять события в нужное русло, заставлять тех и других считаться с законной властью и с теми положениями, которые требует государственность.

Зачем это Чану? Сам бы он не ответил. Почти все шло своим чередом. То, что выработалось годами, чего требовала его чисто китайская натура со всеми сложностями и выгодами его работы.

Время утомительно затягивалось: Чан решил начать разговор, не торопя события, настраивая тему на ход своих мыслей.

— Три провинции — Гуйчжоу, Хунань, Сычуань, готовы встретить агента. Армейские подразделения стараемся использовать в самых малых количествах, порядка двух-трех полков. Они только для блокирования территории дозорами, занятия перевалов. В основном надеемся обойтись своими силами.

— А в Пяти Кряжах? Разве я не советовал утвердить там наблюдательные пункты? — с недовольством в голосе прошамкал генерал.

Чан согласно кивнул головой:

— Боюсь, что туда мы опоздали. Я не стал распылять силы дальше. Мы контролируем большую территорию. Все прочее излишне. В начальном виде план таков: выйти на след, определить путь движения, составить вероятный маршрут его дальнейшего следования и в месте наиболее подходящем встретить всеми имеющимися силами с таким расчетом, чтобы ни он сам, ни монахи не смогли использовать свои возможности и уловки, как это им удавалось раньше. Если будет замечено продвижение мобильных групп со стороны монастырей, предполагается под видом маневров ввести дополнительные части. Отсечь их от агента, перекрыть иные пути отхода.

Генерал положил несколько сувениров на бок. Нервно перебрал пальцами:

— Не считаете ли вы, товарищ Чан, что не стоит совать своих людей там, где можно и должно обойтись армейскими частями? Для того она и создана. Народная армия. Или наши обученные кадры равноценны новобранцам из деревень?

Чан слабо улыбнулся. Потер виски.

— Нет, конечно. Но не хотелось бы, чтобы тот непозволительно настойчивый слушок в народе, который опасно нарастает, разрастался далее. Это против нас. Толпа всегда враждебно настроена против тайных служб. Как бы они там не ополчились и не вышли с палками, как в Шанхае и других отдаленных городах.

— Все же, — шеф надавил пальцем на танк, — необходимо держать моторизованные части в состоянии готовности. За что, спрашивается, тогда платить пехоте, если за все будут отдуваться наши службы.

— Если обстановка потребует, мы введем до четырех полков. Но это только в том случае, если опергруппы будут запаздывать.

Генерал с сомнением посмотрел на подчиненного. Сувениры он больше не трогал. Лицо застыло.

— Неужели столько надо, чтобы изловить одного?

— Горы, — развел руками Чан. — Район большой. Перекрыть нужно все, что ведет из района Лючжоу в западные и северные провинции. Монах легок на ногу. Меня поражает его скорость передвижения по суше. Сначала на воде он нас обставил, теперь тут никакой форы.

Генерал небрежно махнул рукой.

— Главное, что он и газетчиков далеко позади оставил. Но горы, — снова побарабанил по столу. — Там мы слабы.

— Этого и я опасаюсь, — быстро поддакнул полковник.

— Ну ладно. Это техническая сторона. Mеня интересует сейчас, кто ведет розыск, результаты встреч с профессиональными школами, серьезными оргонизациями.

Чан откинулся на спинку кресла.

— Положение двойственное. Юг есть юг. Древние профессиональные течения, свято берегущие свои традиции, братство, нейтральность во взаимоотношениях с властями резко отклонили наши предложения. Но не потому, что они не лояльны к власти, — Чан зорко следил за лицом шефа. — Нет. Они настойчиво напоминают о ветхих свитках, где кровью писано о вечной и нерушимой клятве братств и невступлении в тяжбы любого толка друг против друга. Другие, не связанные подобными обетами, не решаются из-за актов мести, которые непременно последуют в дальнейшем. Против — «Белого лотоса» никто не заикается выступать. Тем более против «Направленной воли». Хотя это только предположения, кто наш истинный противник. Данное течение считается самым замкнутым. На свет приводит своих представителей только для соревнований. Считают, что все сильнейшие мастера там. Оно не многочисленно. Не более десятка монастырей.

— Значит, там, — напомнил о своей эрудиции генерал, — не более четырехсот человек. А самих мастеров сколько они могут иметь?

— Тех мастеров, которые могут чародействовать, меньше, но где-то в пределах сотни.

— Хм-м, — протяжно фыркнул генерал. — Кучка песка, незаметная на поверхности барханов пустыни.

— Кучка. Но представьте, — Чан заговорил быстрое, — чтобы не раздражать эту кучку, «Черный лотос» выслал труп одного из своих главарей патриархам «Лотоса».

— Да, — недовольно поморщился генерал, — вам информация подается оперативнее. Что-то есть в ваших руках, что заставляет подчиненных шевелиться.

— Стараемся, — вроде как скромно ответил Чан,

— Видите, я говорил вам, что монастыри подозрительны. Особенно те, что в тибетском районе. Вроде богобоязнены, жизнью мирской не интересуются. А как только сталкиваются интересы в горячей точке, так зришь целый организованный синдикат: подготовленный, озлобленный, — генерал без интереса трогал русскую тачанку. — Что ни монастырь, то банда со своими уставами, церемониями, укладом жизни, традициями. Потенциальная оппозиция.

— Насчет преступности вопрос спорный. А вот что касается выжидательной оппозиции, то где ее нет. Каждый недовольный находится в подобном отношении к властям. Лично к Шао и близким в нему претензий нет.

— Может, это связано с тем, что они расположены ближе к тибетской глуши, где недостаточен глаз законной власти.

— Может быть, — уклонился от прямого ответа Чан. — Но бандит, он и в горах бандит. Люди будут знать. А значит и компетентные службы. Если же по существу, то выразили согласие школы молодые, авантюристичные. Ради вознаграждения они, как платные убийцы, готовы на все. В них я мало верю, но за Шанхай пришлось выплатить издержки. Немало погибло людей. В «Зеленый круг» верю больше, но и они не чета молчаливым истуканам.

— Это ничего, — шеф оживился, — главное, что выразили согласие. При толковом управлении могут хорошо помочь. Нам не нужна оппозиция, как бы тихо она ни сидела в своих норах. Китай слишком кишит самостоятельными накоплениями, которые предерзко считают, что имеют право собственного выбора. Это ненормальное явление, — в генерале заговорил государственный деятель. — С этим нужно продолжать настойчивую борьбу. Иначе страна развалится на куски карликовых княжеств. Хватит оппозиционных вздохов. Нельзя допускать на территории метрополии пятые колонны, в какой бы форме они ни выступали. Неизвестно еще, какую идеологию чтут. Так образуются графства, мелкие идиотические государства с претензиями на империю и значительную роль в мировой политике. Это насмешка над суверенной гордостью большой страны.

Чан в который раз менял направление разговора, перебивая богатую речь генерала, заводя тему в удобную заводь рассуждений.

Шеф слушал полковника, неотрывно наблюдая за его манерой вести диалог. Только ему позволял он высказываться вольным стилем до конца в доказательство своих истин. И только ему доверял он больше, чем другим. Слова Чана всегда выдвигали весомый довод для продолжительных раздумий. Полковник был человеком разносторонних деловых способностей, тех качеств, которые генерал ценил в своих подчиненных особенно. Прирожденный дипломат, Чан любил и умел скрытно пользоваться психологической игрой слов. Генерал видел это, более того, в полной мере сознавал возможности подчиненного, никогда всерьез не перечил ему. Самому под семьдесят: тщеславие и самолюбие, как начальника, его не жалило, не бередило душу большими удачами подчиненных. Тем более, что Чан никогда не перегибал более, чем нужно. Полковник в точности исполнял указания начальника, но практическую сторону приказа выполнял на свой манер, сообразуясь с обстановкой.

Это устраивало.

Известно, что спецслужбы непредсказуемы в планировании отделов госаппарата. Неудачи естественны и нередки. Часто ведут к смене руководства. Но вот полковник каким-то только ему известным маневром умел заводить неудавшуюся операцию в то русло человеческих понятий, где недоумение и начальственное распекание переходит в выжидание, выжидание — в удивление, дальше — в заинтересованность, любопытство, и как-то сами приходили и логично выкладывались выводы о максимально проделанном и несуществовании иных каких-либо приемлемых путей. Эта сила устойчивости полковника невольно вызывала уважение к нему и ту же уважительную настороженность. Но начальник также знал, что Чану никогда не занять место в его кабинете, поскольку верхам нужен не талантливый, а послушная их указаниям марионетка. Поэтому генерал пока занимал еще место за широким столом, позволял своему подчиненному пользоваться в полной мере той свободой деятельности, которую мог позволить с высоты своего положения.

— Хорошо, — приостановил он неожиданно резко для себя долгий монолог подчиненного. — Пусть Шао ведет мстительную борьбу с парнями из Шанхая. Нам проще. Почему вы, полковник, в данной ситуации не очень оперативны?

— Я китаец. Этим все сказано. Услуживать янки не готов. Им нужно убрать монаха. А мне он нужен живой. Им на руку, чтобы протрясли весь Тибет. Но мне важна целостность моего народа, как нации, на всех уровнях социальной лестницы.

Янки везде экспериментируют по своим интересам. Здесь, в своей стране, я буду всеми силами противиться этому. У меня еще не все необходимые сведения. Да и никто не может с полной ответственностью указать; в стране монах или за пределами.

— Может быть, вы и правы, но слишком много у вас недругов, чтобы вы могли так спокойно и безмятежно медлить, не думая о дне завтрашнем. Они стоят выше вас и готовы заполнить вашу вакансию своими людьми.

— Но не приходит ли вам большее после сказанного? Ведь если бы мы вначале не торопились, как того требовали Теневой и янки, осмотрительней подошли к делу, парень был бы процентов на восемьдесят наш по отношению ко времени, которым он обладает в своей жизни. Монахи — та же деревенщина. С ними надо добрей, ласковей. На языке той правды, которой они внемлют. И все. Никаких жертв: ни денежных, ни людских. С ними можно жить, можно существовать. Они наши — великоханьские. Ими можно управлять. Мы — центральная власть. Просто так против они не будут поднимать ни слово, ни оружие. Мы можем их доразогнать, как в шестьдесят шестом. Уничтожить последние монастыри. Но что это даст? Монахи—аскеты. Лучшей жизни не ищут. В города не стремятся. Со своим скарбом переселятся еще дальше к западным границам Срединной, к Непалу, Индии. Кто тогда уследит за ними? Там уже слышна крепкая оппозиция. Отторжения территории требуют. Вот это угроза.

Генерал поднял руку, останавливая полковника.

— С высоты моего места мне трудно одобрить твои слова, равно как и твои смелые мысли. Но в них много существенного, злого для нашей действительности. Отрадно мне, что в словах твоих острым стержнем высится китайская логика, мотив нашей нации. Верю, справишься с заданием в той степени, какой требует обстановка на сегодняшний день.

— Монахи достаточно проницательны, чтобы улавливать направление политики нашего правительcтва. Достаточно сметливы, достаточно выдержаны, достаточно мудры, чтобы не видеть выгоду сотрудничества с нашими службами. Что они на протяжении длительного времени и осуществляли в немалой степени честно и корректно.

— Верю. Верю вам, полковник, как и им, — генерал слабо улыбнулся. — Помните о своем кресле. Оно нуждается в большей опоре, чем монахи. Летите в Чунцин. Утром и вечером я буду ждать от вас донесений.

Глава четвертая

НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В БЕЛЫХ ЛЕБЕДЕЙ

И когда еще все люди спят,

Пусть твоя душа от сна проснется.

Ты послушай —

Лебеди летят,

Это крик их дальний раздается.

Наполняя радостью людей

Вот они мелькнут за поворотом,

Не стреляйте люди в лебедей,

Не прервите гордость их полета.

Чтобы не остался сиротой

Человек в умолкнувшей Вселенной,

Пусть они родятся с высотой,

Их тропа небесная нетленна.

Евгений Антошкин

Темень сознания настороженно очнулась, прислушалась. Разносторонние легкие шумы окружающего мира ласково касались органов чувств, осязания. Благодатный покой более усиливал расслабленность, негу усталости. Тело будто бы исчезало, растворилось в просторах недвижного эфира. Только плавная мысль; чистая, четкая — выкристаллизовывалась на фоне фосфоресцирующего спокойствия и вибрирующей тишины. Ярко в подсознании проносятся отдаленные миры, фантастические видения, поразительные существа. Свободный разум. Легок, необычен. Ничто не тревожит. При такой чистоте восприятия может разрешиться любая проблема. Ничто не омрачает, не заслоняет от ясных, светлых мыслей.

Но что это? Дальний закуток подсознания начинает подавать короткие импульсы настороженности. Они постепенно усиливаются, чаще приходят из глубин контроля. Напоминают о сущем. Включают организм к жизни, к контакту с реальным миром. Дремный переход от подсознания к сознанию. Отчетливей слышна листва, игриво тронутая ветром, запахи, разносимые им. Чувство осторожности, чувство сознания. Вновь воскресшее чувство опасности, чувство чего-то изначально тоскливого, обреченного.

С каждой секундой живая мысль жестче бьет в висок. Расслабленный эфир исчезает под постоянными ударами жизненной коллизии. Заработали все отделы мозга, побудительная сила застучала в них полной рабочей нагрузкой.

Веки дрогнули, но не раскрылись. Зачем? Зачем открывать их в божественную минуту предутренней дремоты? Той минуты, когда ты расслаблен до основания, нега владеет всем телом и нет желания ни вставать, ни думать о чем-нибудь тяжелом, мирском. Только в далеком босоногом детстве бывает такое состояние. Больше никогда. Предутренний сон. Сон-подарок. Сон-отдых. Неповторимый, чувственный, желанный.

Вокруг поэтично, спокойно. Можно продолжать благоденствовать. Но что заставляет веки вздрагивать, в чувственный мир — ходуном кружиться к сознании, зрачки бегать кругами, обшаривая темноту пространства.

Рус на высоком раскидистом дереве. Снизу не увидеть. Какие внутренние толчки волнуют cознание, побуждают раскрыть против воли глаза?

Некоторое время он сопротивлялся упреждающим сигналам. Но они не отпускали его, не давали успокоиться, уйти снова в шатающуюся нирвану. Пришлось через силу открыть один глаз.

Сквозь туманное марево медленно начали проступать расплывчатые силуэты листвы, веток, ствола. Резкость улучшается, и через некоторое время отчетливей проступает синее небо в благоухающей свежести зелени и кроны дерева.

Тихо. Обвел взглядом над собой могучие разлапистые ветки. Метрах в пяти над ним на толстенном узловатом суку распластался какой-то зверь. Не опасных размеров. Открыл второй глаз, присмотрелся — рысь.

Шевельнулась мордочка хищника. Показались знакомые кисточки стоящих ушей. С опаской открылся один глаз кошки. Заметив, что человек тоже смотрит, приоткрыла второй. Зевнула широко, внушительно. Прищурилась. Редко помигивая, уставилась на Руса. Нет, не на Руса, куда-то рядом.

Монах не двигался. Прикрыв веки, чтобы не раздражать зверя и чтобы не резало ото сна, внимательно изучал животное. Судя по внешним признакам, зверь мартовского помета. Яркая, мятая лоснящаяся шерсть. Некрупные размеры. Глаза любопытно-удивленные, пугливые. Мордашка еще детская, пытливая. Котеня, только большой.

Вообще, у Руса не было беспричинного страха и к крупным зверям. Уверенность в себе, знание повадок хищников, настойчиво вдалбливаемое Ваном, отодвигало знакомое каждому оцепенение на задний план. Сейчас, рассмотрев малыша, совсем успокоился. Закрыл глаза. Знал, что периодически тот посматривает на него. Врожденная осторожность, подозрительность — качество всех зверей, да и человека тоже, уже злее про себя подумал Рус. Лег удобней на широких угловатых ветвях. Задремал. Малыш, еще раз широко зевнув, тоже притих.

Но тут что-то реннее подкинуло Руса. Он резко сел, придерживаясь рукой за боковой сук ветви. Посмотрел вниз. Шагах в пятнадцати в кустах монументально возлежал тигр. Скучно посматривал на дерево, на котором находился Рус. Изредка предупреждающе позевывал. Этот собрат уже никуда не годился. Прищуренные зрачки зверя лениво поглядывали на потенциальных жертв: широкая морда натяжно скалилась, отворачивалась, будто не желая видеть никого. Потом снова медленно поворачивалась, и пытливые глазки придирчиво осматривали находившихся на дереве. Рус в упор посмотрел на тигра. Тот в ответ невежливо прищурился, усы зло топорщились в стороны, но видя настойчивый взгляд человека, широко раскрыл пасть, оскалился. Глухой рык низко прокатился по земле. Но Рус, холодно сверкая своим давящим взглядом, продолжал напирать подвижными глазами в зверя. Тигр округлил глазки, злобно следил.

Самка, догадался Рус. Где-то рядом должны быть малыши. Смягчил взгляд. Снова разложился на ветвях. Если придет самец, — подумалось, — будет хуже. Но раз хищники рядом, значит поблизости нет людей. Стемнеет, нужно двигаться дальше. Тигрица протопает следом до пяти миль и отстанет. Рысенок может несколько дней волочиться следом. Пока они здесь, можно не прислушиваться к шорохам. Дать возможность нервам полностью расслабиться, забыться. Впереди еще немалый путь. Рус не знал, как будет идти. Знал только направление. Кто и что на пути — можно только догадываться. Но раз звери каким-то случайним образом собрались рядом, значит можно и нужно верить в удачу, верить в то, что скоро появятся братья, и вся мешанина трудностей и тревог закончится. Вспомнились кошмарные сновидения детства, когда лица, палки одной устрашающей чередой проносились перед его сознанием. Когда кричал и вздрагивал от дьявольской карусели образов. И вот сейчас все это сопоставилось в нем, что происходило наяву. Как зациклен мир, однообразен в своей обыденности. Неужели так будет всегда? Неужели те истоки мудрой благотворности в людях, о которых рассказывали отцы, ток слабы и малочисленны, что злостное бытие-битие определяет caмy светлость бытия.

Рус дремал. Забытые сны снова приходили в сознание. Слезы детства разрывали грудь. Рус плакал во сне. Плакал за субя, за братьев, за отцов. Монашеская эстетичность сохранилась только внешне. Внутренние спазмы бушующей души не давали успокоиться, не давали примириться с тем, что видел, что думал. А впереди еще путь. Впереди еще маячила встреча с неизвестным, с тем, что все эти черные недели так жестоко и настойчиво преследовало его, пыталось уничтожить, низвести к краю бездны и мрака.

Но люди были на этой стороне, и Русу во что бы то ни стало хотелось быть с ними, ризрушать все то, что было фальшивым, не отвечало тем идеалам справедливости, о которых так долго и интересно могли рассказывать его братья и отцы.

Братья. Как без них?

Крупные капли просветленных слез медленно скатывались со щек на землю, заставляя настораживаться тигрицу.

Как без них? Тогда уж лучше вечная нирвана. Застывшая холодная мысль. Без искр жизни, но справедливая. Спокойная размеренная вечность и… темнота.

Глава пятая

Воспаленные глаза Сана Настойчивого неуемно маялись обидой и злостью. Правый кулак остервенело долбил землю перед собой. Корпус то наклонялся резко вперед, то выпрямлялся, и кривые губы плаксиво, раздраженно выпихивали слова, которые, понурив свои немолодые головы, терпеливо выслушивали младшие братья.

— Не могу я, не могу. Не дают мне покоя мои мысли. Не могу уняться. Душа взывает к справедливой мести. Столько лет, как загнанный, вместе с У Чином сколачивал боеспособную организацию, подбирали старейшин, помогали даже Лао войти в совет. Такой объем проделан, столько кадров перетасовано. Все на совесть. И на тебе. Легко ли нам было начинать с тех нулей, когда на тебя взирают, как на проходимца. Не считают за своего. Курс обучения пришлось пройти, чтобы завоевать доверие. Это мне-то, в мои полувековые годы? Смог ли еще кто-нибудь так? А Лао! Этот коварный Лао выжидал. Знал, что скоро пирог будет готов. Ах, дурья моя голова. Может быть, гибель У Чиня — его рук дела. Почему я сразу не подумал так? Простофиля. Каков негодяй. Меня на второстепенные места отшвырнул. Трудно жить, не отомстив. Верьте мне, братья, это очень больное, жгучее, непроходимое чувство. Сердце требует крови врага, чтобы охладиться. Он должен или покориться, или уйти из жизни. Не могу жить, не придумывая ему каждодневную жестокую и долгую кончину.

На колено Сана опустилась жесткая рука Фана, следующего по возрасту, но женатого и имевшего четырех детей.

— Не торопись. Иначе та яма, которую готовишь недругу, будет твоей. Скорый охотник гибнет раньше своей жертвы. Лао нe ходит один, потому большой риск спешить необдуманно. Останутся свидетели, нам несдобровать. Против школы не выступишь. У вас такие буйные ребятишки. Им только скажи. Любую сторону света кулаками исполосуют. А за деньги так и о своем здоровье не подумают. С Лао всегда шестеро ходят. Известно, что у кого-то из них пистолет. Не время сейчас. Думай обо всех нас, будешь рассудительней. Ты состоишь в совете, и это главное. Лучшего места для выжидания не будет. Споткнется и Лао. Мы поможем ему скатиться в сточную канаву. Безгрешна только смерть.

— Спасибо, брат, спасибо, — Сан даже хлюпнул обидною слезою сентимента. — Мне так нужна вата поддержка. Без вас мне не сдержаться, — губы мелко подрагивали, но Сан старался не терять голоса. — Я устрою Лао великий позор. Он познает жизнь в ее самых черных злосплетениях. Упьюсь его кровью. Кровь врага самым благотворным образом приносит успокоение.

— Не кипятись, а то договоришься до помешательства. — Чжоу, третий брат, всегда говорил резко, без смягчающего ударения. — Первое дело, с торговцем, Лао провел удачно. Все довольны. Заметь — без потерь. Сейчас он на подъеме. Любые действия против него только во вред тебе. А раз тебе, то и нашей семье. Его надежность — в его удачах. Умойся и не строй из себя покинутого. Нас более интересует то, как реагируют на изменение обстановки люди из Пекина.

Сан поджал губы. Братья есть братья. Неприятно слышать такое от них, но что поделаешь.

— Не знию, может, они также, инкогнито, появились в доме Лао и также конфидециально поддержали его. Им все равно, кто главарь, лишь бы выполнял их волю.

— Это совсем неплохо, что они неразборчивы, как дворники. Исчезнет Лао, и они с той же таинственной церемонностью, с немалой гордостью казначейских билетов появятся у нас. Все станет на круги своя. Они никому не мешают, только подталкивают к выполнению своих целей. Платят за это. Что нам еще надо? Я уверен, Лао придется выполнить их указание и пойти на дальнейшее преследование монаха. Там мы зевать не будем. Лао горы не переживет. Успокойся, разожми кулаки. Следующий наш удар будет упреждающим.

— Разумом я спокоен. Внутри вот жжет чувство невостребованной мести. Стрелу в спину Лао всажу самую ядовитую, самую ужасную. Перед смертью он все вспомнит.

— Можно, но не сейчас и не завтра. Все поймут, чьих рук зто дело. Но нужно остерегаться подобных действий oт самого Лао. Наверняка он чувствует нож над собой и не будет медлить, пока его опередят. Плохо, конечно, что ты не удержался тогда, но теперь остается быть дипломатичнее, осмотрительнее. Соблюдать видимую лояльность, соглашаться во всем с решениями совета.

— Ты мягок, мой Цинь. Не будет ли оно в ущерб нашим действиям?

— Пусть дичь резвится, набирает жир. Она становится ленивей, медлительной.

В затемненном дворике с крепкими кирпичными стенами на окраине Шанхая настало прозябающее ожидание. Никто не желал пасть первым от упреждающего хода Лао.

— Нам нужно оружие, — неожиданно и резко прервал раздумия Фэй, пятый брат, довольно быстрый в делах, — без винтовок и нас легко перебить, и их не возьмешь за горло.

Согласно покивали.

— Есть место, где можно купить старые револьверы, — сообщил он. — Если восемь штук, то это около трехсот пятидесяти долларов.

— А почему долларов? — взвился Сан.

— Доллары есть доллары. У нас редкость и это, — младший был самый непоседливый и более оптимистичен в прогнозах. Ему тридцать пять, и до годов братьев еще не близко. Но отзванивают и его беспечные годы, и он теперь тоже весь в поисках состоятельной жизни. От его шебутного голоса как-то сама собой спала напряженность. Разговор пошел бодрее. — Слушайте меня. Лао не дурак. Берет деньги, где проще взять. Почему бы нам не начать с того же. Он ведь изымает их там, где проще для нуждающихся. Недалеко от порта есть разгульный матросский кабачок. Там оставляют не только заплесневелые юани, но и хрумкающие иены, тяжелые доллары, пронырливые марки, усредненные франки, фунты и прочее. Хозяин заведения — брюхатый мужичок, неповоротливый сонный тетеря. Надеется на своих трех охранников. Сейф и тот не каждый раз запирает. А касса бара и вовсе ключа не имеет. Бармен богат, беспечен, как посетители и привозные девки. Стоит начать с него. Чем не возможность разжиться. Хуже не будет. Будет хуже, если Лао разведает про кабачок и опередит нас. Деньги там немалые.

Оказалось, у младшего давно болел зуб на этот трактирчик. Оставалось только выждать подходящий момент. Сейчас, когда снова безысходность охватила братьев, риск не казался столь большим и опасным.

— Нужно закупить оружие.

Братья согласно кивнули.

* * *

В прокуренном до тошноты дешевыми сигаретами зале, сопротивляясь, угасали последние звуки, висевшие на густых клочках дыма, веселья и безделья.

Хозяин вертепа сонно всматривался в оставшихся сквозь стоячий терпкий запах дымовой завесы и прикидывал, через сколько минут выдворять засидевшихся. Места в отдельных комнатах были уже оплачены, и остальные посетители не представляли для него теперь торгового интереса. Пить они не будут. И так вдрызг налакались. А сидели, лапать баб, шептать им на ухо похабные анекдоты можно и на улице. Второй час ночи, нужно подсчитать выручку.

Единственный официант шустро убирал со столов разнокалиберные бутылки, снимал залитые и прожженные скатерти. Последняя компания, взявшись за плечи, стойко шла к двери, во весь голос выкрикивая удалые песенки морских скитальцев. Их неподражаемая походка на время развлекла занятого прозаическими мыслями хозяина. Имелось еще несколько минут, и он, пусто расслабившись, отдыхал, пока оставшиеся сами не покинут зал. Официант выведет последнего, и можно будет закрыть двери.

Его полузакрытые безразличные глаза уныло наблюдали, как молодой матросик старательно обхаживал внушительную дамочку лет за сорок. В ее небрежно растопыристую грудь одна рука совала купюры, другая искала заветное место под юбкой. Ее амурный тайник уже не вмещал объема мятых банкнот, и ему приходилось раскладывать их перед ней, доказывая выгоду нахождения с ним и его, пусть не столь галантное, но горячее желание к ней.

Она кривлялась, будто молодуха, забавляясь голодной страстью неопытного компаньона. Но нахальную руку, настойчиво заползающую через плечо в плотный лиф, не убирала. Скрытым движением пальцев сдвигала некоторые наиболее крупные дензнаки в сумочку, пока любвеобильный хахаль впивался в ее щеку или шею. Губы матроса то лобызали слюняво женщину в лицо, то с быстротой трезвого стремились к желанному плоду. Отчего и дамочка, обняв поникшую голову моряка, что-то шептала на ухо или скорее всего ласкала его, вызывая в нем новые чувства горячих возжеланий.

В зале уже никого не осталось. Пользуясь моментом, матрос в такой степени непозволительно овладевал телом женщины, что хозяин понял — их игра может затянуться до утра.

Он сделал знак официанту. Тот подошел к увлекшимся и учтиво попросил очистить помещение для уборки. На что услыхал ответ в стиле гневного боцманского рыка.

Морячок был изрядно пьян. Его отборная матерщина отпугнула слугу, и тот, отпрянув на почтительное расстояние назад, смиренно ожидал дальнейших указании трактирщика.

Почувствовав себя хозяином положения, любовник стал заваливать женщину на стул. Плотное декольте материала треснуло, и туда проворно сунулась хмельная рожа счастливчика. Его руки шустро рыскали там, где при посторонних дама никогда бы ему не позволила.

Гарсон, потупившись, но проявляя настойчивость, взывал их к достойному поведению в месте общественном и порядочном.

Хозяин швырнул окурок. Несмотря на то, что хотелось посмотреть на оголенные контуры соблазнительной дамы, само происходящее перестало ему нравиться: «Эти шельмы не уймутся, пока их не успокоить». Он нажал скрытую в полу кнопку, а работнику сказал, чтобы тот решительнее выводил загулявшихся.

Но робкие действия полового получили такой отпор, что он зашелся от боли в паху. Моряк был высок, достаточно широк в плечах, чтобы иметь возможность одновременно управляться и с дамой, и с официантом.

Но вот сверху по лестнице резво спустились двое суховатых парней. Охваченный своими утробными желаниями, моряк даже не счел нужным обращать на них внимания.

Один из вышибал ткнул гуляку кулаком в спину. Тот всхрипел от боли и неожиданности. Оставил в покое томящуюся в неге дамочку. С криком бросился на обидчиков. Но его пьяное, неуклюжее тело, всплеснув руками, забавно грохнулось на пол возле ног молодых парней. Далее последовали энергичные пинки по ребрам. Матросик вместе со сконфуженной тетей выдворялись на простор ночной нирваны.

Трактирщик ухмыльнулся, сплюнул. Потащился грузно на второй этаж в кабинет. Тяжело ступая по лестнице, с любопытством оборачивался, наблюдая не раз виденную сцену: когда одного вышвыривали за дверь, вторую вроде бы и выпроваживали, но с таким намекающим почтением и галантностью, граничащими с уличным невежеством, что дамочка плохо понимала: выгоняют ее или только просят на время оставить кабак. У самых дверей один из парней на прощание звонхо хлопнул по колыхающейся заднице. В пылу кокетства она хохотнула и спросила ближайшего, будет ли он ждать ее следующим вечером.

— В десять, но одну.

Сделав ручкой, тетя удалилась вслед блуждающему в потемках матросу.

«Ничего стервочка, — про себя заключил трактирщик. — Стоит прибрать к рукам. Охотливая».

Как уже отдаленное и, наверное, совсем ненужное мелькнуло в голове: — «Почему поздновато появилась? Да и раньше вроде бы не замечал».

— Непорядок, — молвил негромко, глядя на приоткрытую дверь одной на комнат второго этажа. — Перестали стыдиться. Все фильмы.

Хозяин неловко помотал головой, но тихенько вытянул шею в неширокую щель. От неожиданно увиденного резко отпрянул телом, но, еще раз крутнув головой и поморгав, снова сунулся.

Ему даже задышалось тяжело и сопло. Как мальчишка, то с замиранием, то с дикой жадностью, впивался в виденное.

— Чертовки! Что могут.

У трактирщика заныло в шее. Прикрыв бесшумно дверь, на цыпочках потопал дальше к своему кабинету.

— Не крутись и не требуй от меня большего. Получай столько, сколько заплатил, — послышалось из другой двери.

— Я ночь оплатил, — отвечал хриплый голос. Бармен снова замер у очередной двери. Сердце колотилось, как у молодого.

— Кровать оплатил, всего-то. И не лазь по мне. Обольщаешь и скупишься. Ничего не получишь, пока не добавишь.

От мелкой любопытной дрожи хозяин стукнулся головой о дверь. Испуганно отскочил, быстро посеменил к своему кабинету.

— Ай-я-яй, какие люди. Какие деньги. Как делают. Руки его дрожали, и он долго возился с замком, пока открыл.

С хитрым удовольствием вспомнил, как дама сумела все валявшиеся на столе купюры сгрести в кучу и сунуть за нижнее белье. Так что, скорее всего, она сейчас не с матросом. Стоило дать ей знать. Стоило.

Хозяин довольно, с идиотическим хихиканием потер руки. Толковые ребятки. Не канителятся с посетителями. Раз, и ноги отличившихся сами выносят их на воздух.

Икнув от удовольствия, открыл дверь. Ноздри почувствовали слишком свежий для закрытого помещения воздух. Быстро потянулся к выключателю. И… охнув, сел от жгучего удара по ребрам. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли разноцветные круги.

В темноте кто-то со знанием дела ловко шарил по столам, шкафу. Дверца жестяного сейфа сиротливо качалась на одной петле и церковно поскрипывала. Шелестели осенними листьями казначейские билеты, перекатывались и прощально звенели монеты. Все почему-то тоскливо и по-родному напоминало уходящую за горизонт яхту.

Мучаясь от режущих спазм в кишках, хозяин все же дотянулся до кнопки у порога.

Через несколько секунд с шумом распахнулись двери, и в комнату влетели двое.

Неожиданность положения в темноте, слабо подсвеченной струйкой света от далекой лампы коридора, оказалась для вступившей стороны не последним отрицательным сальдо в грянувшей схватке. Трактирщик заметил, что теперь в комнате стало народу — не продохнуть. Послышались резкие щелкающие удары. Падение тел. Вскрики, вскакивание. Неприятный хруст костей, стульев.

Но самое печальное, что выручка нескольких дней продолжала интенсивно рассовываться по мешкам. Что, несмотря на отчаянную потасовку, двое профессионально скручивали мешочки веревками.

Драка была скоротечной, но тяжелой для обеих сторон. Кто-то в темноте пробежался по хозяину, и он снова жалостливо заохал. Но секунд через шесть другая, более бесчеловечная ступня уперлась пяткой в лицо и прокрутилась на месте. Трактирщик завыл от боли, а более от обиды. Трещала мебель, ломались ножки стульев и столов. Глухие удары то и дело вызывали вскрики или шум осыпавшейся штукатурки, битого стекла. Челюсти лязгали, как амбарные замки. Тяжелое дыхание бойцов словно воздух в узкой норе: порывистое, шумное.

Еще мгновение: вылетела рама окна. Звуки падающих мягких предметов. Дружный вопль нескольких человек. Поочередные и разовые, словно дробь барабана, удары. Чье-то тело рухнуло, покатившись, на бармене. Кто-то ужом крутился у стола.

Несколько теней мелькнуло в проеме окна. Смягченное топанье ног. Тишина. Обреченная явь.

— Пятеро, — со слезой на окровавленной морде, рассеянно и уже не чувствуя боли, пропищал хозяин. — Вся выручка. Что я скажу Верховному?..

Глава шестая

НАДМЕННЫЕ ВАЛЫ (КНЯЗЬЯ)

В нижайшем поклоне, на четвереньках, стояли двое. Лбы их крупно тряслись и дробно стукались иногда о каменные плиты обширного подвального помещения.

Свирепый взгляд Верховного более не касался их. То, что они сейчас доложили ему, не раздосадовало. В их жизни это заурядное происшествие. За невеселые последствия следовало принять самые действенные меры наказания. Но он Верховный, в данном случае оказался перед конкретной дилеммой: кто были эти наглецы, посмевшие вклиниться в его вотчину. Потеря двадцати с лишним тысяч в иностранной валюте не такая сумма, чтобы хмуриться. Пусть даже под шумок что-то прибрал к своим рукам трактирщик: хотя его сгорбленная спина мало напоминает злоумышленника.

Верховный снова бросил искрометный взгляд на ницлежащих.

Как онн смели упустить предерзких нахалов? Почему третий из охранников находился в тот вечер, вернее ночь, в комнате с посторонней девицей! Притупление бдительности, игнорирование фактора случайности привело к потере не только выручки, но и получению тяжелых увечий младшим служителем. Самое неприятное — понижение авторитета его личности, как таковой. Росту неконтролируемых действий со стороны мелких шаек и банд, орудующих в городе в последнее время с той поразительной эффективностью и вызовом, что Верховный вполне резонно подозревает в этих действиях руку братских «Триад». Как бы то ни было, он, Верховный, не может долее терпеть подобного ущемления его интересов. Прикажет людям донести на сорванцов в полицию или просто перестреляет их.

Закрывать глаза на это нельзя. Прощать тоже. Виновные лишатся своего спокойствия, быть может и голов. Но сперва он лично дознается о тех, для кого чужая территория не является означенной зоной запрета.

Верховный убрал руки с подлокотников кресла. Его пространный взгляд нашел Третьего служителя.

— Что скажут нам зоркие глаза и чуткие уши? Кто? Почему величайший город мира стал так же тесен, как деревня с одним домом?

Третий поклонился. Нескоро поднял голову, собираясь с мыслями. Потом глянул на стоящих на корточках, язвительно изрек:

— Высокое небо не прощает низких земных глупостей. Земная глупость — грязь небесных дождей. Что сбрасывают с себя небеса, вбирает наивная пыль земли. Она становится липкой, смердящей. Третий справедливо замечает, что в происшедшем не могли быть замешаны «Триады», «Фонари», другие филиалы крупных объединений. Доходы в годовом исчислении таковы, что они не станут мутить спокойствие властей несчастным грязным притоном.

В последнее время младшие служители доносят мне, что в городе начала орудовать целая шайка поклонников кемпо. Сведения в основном поверхностные, незначительные по существу. Но уже внедрены к ним наши люди. Ждем более подробных сведений. По некоторым предположениям, налет на американского еврея-торгаша — дело их рук. Никому это было бы не интересно, не окажись тот ставленником американской «Коза ностра». Этот случай дал возможность убедиться, что янки начинают плести сети на территории Срединной, в нашем городе. Сейчас тревожный факт то, что боевики мафии прибыли в город, начинают разбор, выискивают налетчиков.

— Разберитесь с ними вы, — жилистый палец Верховного показал на Третьего. — Великий город не для посторонних Если они присылают в Поднебесную неугодных им лиц, пусть не печалятся. Здесь не Багамы, здесь ад для приезжих с нечистыми целями. Никакого дележа: ни территории, ни прибыли.

— Но и юнцы школ недурно действуют. Двое американцев вечером не вернулись в отель.

— Это частности, — резкий взгляд снова остановился на все еще ждущих своей участи виновниках. — Долго они пробудут здесь? В какой грязи теряются их следы?

— Янки при оружии. Умеют пользоваться им и без повода.

— У нас всегда найдутся отважные, готовые наказать нечестивых сэмов.

Стоящие на четвереньках перестали дрожать. Уши их заметно оттопырились.

— Им должно менее существовать в Великом городе, — продолжил Верховный, — чем делам, ради которых они явились сюда. Это второе дело, которое мне мало нравится.

Главарь сделал знак удалиться обвиняемым.

Четверо дюжих помогли им быстро встать, накинули веревки на шею, повели.

Третий служитель своим поклоном дал понять Верховному, что понял ого.

— Службы, в лице полковника Чана, просят подсобить им в операции по поимке в горах американского агента. Мы всегда с пониманием относились к трудностям наших потенциальных противников. По мере своих возможностей выполняли их просьбы. Каждый раз нам неплохо платили. Но главное, у нас поддерживался с ними тот взаимный контакт, который до сего времени давал право нам без боязни существовать рядом с законом. Стоит решить сейчас, достаточно ли у нас порядка в своем хозяйстве. Имеем ли мы шанс заиметь существенный куш с разведки и, — Верховный недолго смотрел на свои ногти, — и американцы всегда доплачивают в пять раз больше, чем наши службы.

Третий заговорил сразу, без подготовки.

— У нас есть люди. Сорока человек будет более, чем достаточно. Неувязка с трактиром прояснится по ходу этих дней. Многое неизвестное найдет свет, нужно только подождать уточненных сведений. Третий, исчезнувший охранник, будет найден, осли только не загнется от собственного страха.

Мелкие морщинки Верховного часто сошлись на лбу:

— Спецслужбы всегда решали только свои задачи. Даже когда привлекали нас на помощь. Не будем ли мы тем звеном в их цепи, которое они ценят постольку-поскольку? Не соберут ли они новых сведений для своих досье в отношении нашей организации?

— Обольщаться, конечно, не стоит их лояльностью в отношении нас, но более, чем им известно, они ничего не узнают. Все наши люди будут при нас. Контакт с Чаном и его офицерами будет иметь только один человек. — Третий показал на Четвертого служителя. — Обо всех действиях смежной стороны нам буду докладывать.

— Пусть пока будет так. Но школы города: не выйдет ли с ними долгая канитель?

— О нас они не знают. Мы сможем достаточно присмотретьсяся к ним. Сама операция, по словам полковника, займет не более двух суток. С сунувшимися в город янки возня долгой не будет.

— Триста тысяч плюс деньги ЦРУ — приятная цифра.

— Это не деньги. Но пусть пока все будет так, — Верховный вопросительно посмотрел на Второго служителя.

Молчавший до этого древний старикан одобрительно кивнул.

— Сорока боевиков вам хватит? — обратился Третий к Четвертому.

— Пусть будет тридцать. Большая толпа — большая неразбериха. Трех групп вполне достаточно. Чан присоветовал хорошо вооружиться. Агент поразительно метко стреляет. Но мы, кроме винтовок старой армии, ничего не имеем. Наверное, не лишним будет обратиться к приезжим янки и закупить у них некоторое количество оружия. Они не откажут. Да и потом, при расчетах с ними… — служитель запнулся, ясно показывая жестом смысл дальнейшего. — За сведения, которые мы им предложим, они согласятся продать и револьверы и автоматы. Пусть школы кемпо воюют с янки. Мы добьем потом и тех, и других.

— Веско, — нотки некоторого раздражения проскальзывали в голосе Верховного. Но в основном он уже успокоился и выслушивал предложения помощников. — Мне только не нравится: почему там, где пахнет порохом, сразу выполняй условия. В свое время я начинал с камней, ножей, бутылок и ничего — живу и здравствую. Не гнушаюсь, при необходимости, черновой работы. А послушать вас — лазеры скоро потребуете. Так все наши доходы пойдут на закупку оружия. К чему тогда нажива, если она исчезает в карманах других проходимцев?

— А что делать? — осторожно дебатировал Третий. — Надо приобретать. Иначе потери будут такими, что некому будет приносить в казну выручку. Зачем терять людей. Оружие всегда окупается.

— Пока окупало себя только холодное оружие, — не соглашаясь, резюмировал Верховный. — Как появилось огнестрельное, никто еще не смог завоевать и четверти мира. А пытались. И это несмотря на то, что горы золота пускались в ход. Мечи в древности люди ковали сами, зато подчиняли почти все известные края. А сейчас? Чего добиваются?

— «Триада», «Синие фонари», — заскрипел тоще Второй, — имеют оружие. Никого не боятся. У них связи с заграницей. Не помогут ли спецслужбы нам? Ведь их волю выполняем.

В ностальгической задумчивости Верховный протянул:

— Неужели наш славный «Круг» отходит в тень на вторые позиции. Что-то меняется в мире. Ладно «Триада». А то какие-то «Синие фонари», разные братства ножей и бровей, летающие драконы. Где мы тогда? На какой карте наш участок? «Черные лотосы» становятся сильнее нас, богаче, а значит и могущественнее. Неужели и вправду стареем, дряхлеем, теряем прыткость, мысль? Молодежь сопливая не считается с нами. Оттолкнуть норовят. Где наши зубы, наши когти? Время Второму продумать все по усилению авторитета нашего братства. Иначе ототрут, отодвинут. Может и не стоит пока трогать янки. Оружие нужно как воздух, как согласие сторон. Не будет ли большего резона в данном случае в сотрудничестве, чем в обыкновенной поножовщине? Не слишком ли мы кривим уста, самоизолируемся?

Последние фразы Верховный уже бормотал. Дремота одолевала его. Он еще силился крепче утвердить свое слово, но и оно скоро стало еле слышимым. Сопение старика заменило голос грозного правителя.

Глава седьмая

НЕИЗБЕЖНОСТЬ

Когда на смерть идут — поют,

А перед этим можно плакать.

Ведь самый страшный час в бою,

Час ожидания атаки.

Семен Гудзенко

Рус удивленно и настороженно, с затаенной долей опаски разглядывал невесть откуда появившегося субъекта. Находясь на середине неширокой тропы, тот недвусмысленно стоял и не собирался уступать дорогу. Поражали неестественно утолщенные, грязно-мозолистые ударные части рук. Разросшиеся, засохшие, они, скорее, схожи были с обтертыми подошвами верблюда. Пальцы его, корявые в суставах, изумляли туго и объемно набитытми шишаками кожи, болезненно взбухшими сухожилиями. Ногти, словно обломанные землистые когти крупного зверя. Бычий взгляд враждебного бессмыслия заключал в нем полную неправдоподобность, нереальность живого мыслящего существа.

В противнике все говорило о полном превосходстве, уверенности. Его осанка, стойка указывали, что на дороге он появился не случайно и с единственной целью. Указательный палец левой руки, прямой, по боевому готовый к действиям, направленный на Руса, может быть, напоминал об излишней самоуверенности, но непременном требовании поединка.

Никаких эмоций.

Властность момента.

Заклание секунды.

Откуда он взялся, истукан во плоти: без слов, без предварительной угрозы. Под сорок ему, но дикости, вольной бешенности в глазах хватит на весь поднадзорный состав психиатрической лечебницы. Накачанный в мышцах до гротескной выпуклости, порывистый в движениях, с настырным в победной страсти лицом. Тип подготовленный, кроме насилия в этом мире более ничего не видевший. Вышел из мрака загона, как бык для арены, так, по-видимому, после схватки и уйдет в ту же темень дикости и озленности цепного пса.

Русу не нужно дважды показывать жесты, которые он знал сызмальства. Но не мог и приблизительно догадываться, что поставило этого дикаря здесь, на этой тропе. Поэтому, продолжая диалог жестов, ладонь правой руки медленно выдвинул вперед и развернул ее к себе, показывая выразительностью движения, что вместо прямого столкновения предлагает переговоры. Тот не заставил себя ждать с размышлениями. Та же левая рука угрожающе собралась в кулак, опущенным большим пальцем указывая на землю. Это значило, что результатом схватки должен быть только смертельный исход. Рус не спешил. Левая ладонь его руки пoвеpнyлась к небу, вторично предлагая противнику осторожность мысли, мудрость решения.

Исподлобья адски ухмылявшиеся глаза соперника начали сверкать откровенной угрозой. Улыбка снисходительности тронула побитые края губ. Левая рука повернула ладонь от себя, что значило — разговоры не стоят слов, каждый действует только во имя свое.

Рус сгруппировал левую кисть в кулак — диалог закончен.

Циклопично выпяченные костяшки кулаков врага повернули большие пальцы обеих рук к земле, конкретизируя, что поединок в любом случае будет до смертельного исхода.

Кистевым движением через нижнюю плоскость воображаемой сферы монах вывернул свои ладони наружу, показывая, что психологическое давление врага он отвергает, что готов к поединку и что открытой безудержности и ярости он противопоставит свое понимание сути, данное ему свыше.

Неизвестный аккуратно приблизился, выдерживая положение одновременности защиты и атаки. Рус не видел, в чем бы он мог уступать противнику. Только звериная сила давала видимое физическое превосходство сопернику.

Несколько секунд двое поедали друг друга холодными глазами с выражением выжидательной готовности. Игрой мышц двигали и разминали кости перед схваткой. Мутные глаза покрывались белесой пеленой, уходили в себя, становились непроницаемы, нечувственны. Пальцы врагов вместе с мыслью прорабатывали варианты возможных приемов нападения. Многое схоже было в их жестах и приемах.

Секунды приняли длину тысячи мгновений, которые не спеша, набатом яви пульсировали в нервных жилах. Выжидание тромбовало их, не позволяя забыть или отбросить прошлое. Мгновение аккорда пробиралось выше и выше по чудовищно нервно-напряженному пути момента. Искало, выжидало взрыва…

Он произошел одновременно.

Четыре руки мощью бесшумных молний сплелись в лобовых ударах. Рус решил не уступать. Опережая дикаря на мгновение мысли, он заставлял того больше времени уделять защите. Но кистевое блокирование было на высоте у обоих. И когда удары с прямых перешли на боковые, отвлекающие, обводные и волнообразные, то мастерство обороны позволяло все атаки сдерживать на относительно безопасном расстоянии.

Враг был силен. Силен, как античный бык цесарских кровей. Русу приходилось вести поединок полным отключением прямого сознания; не допускать ошибок или замешательства при выполнении всего комплекса защитных, атакующих движений и приемов. Все мощные удары противника оставлял в воздухе, работая на уклонах и уходах, чтобы не быть сбитым с ног самой мощью движения врага.

Через полминуты противники отступились.

…Откуда мог быть этог дикарь? Кто привел его по следу? Из какой школы он? А может быть, монастыря? Движения незнакомца не были теми приемами наивной правдоподобности, которыми грешат многие школы Китая. Здесь все шло на удар, на поражение. Почти исключены удары кулаками. Только пальцы и только в самые уязвимые места. А пальцы у дикаря были под стать веткам: сухие, толстенные, несгибающиеся. Многие удары приходилось сдерживать подставкой ребра ладони между пальцами врага. И то тот силой массы заставлял Руса отгибаться назад или делать шаг отступления.

Но сейчас они стояли друг против друга, обдумывали очередные приемы и комплексы нападения. Никто не показал вида озабоченности или удивления искусством соперника.

Все по новой, с изначального.

Первым атаковал неизвестный. Но Рус встретил его такой концентрированной мощью и молниеносностью серии защиты, что буквально сам через двенадцать ударов противника перешел в нападение, заставляя того отступать и применять финтовые движения головой, чтобы не пропустить разящего выпада в глаза или горло…Сорок секунд.

Снова остановились. Рус почувствовал, что значит вести бой на полной безэмоциональной высоте, не терять излишней энергии. А уходило ее много. Даже сейчас, когда стоишь и выжидаешь.

После минутного стояния противники стали мелко переступать, выбирая удобную позицию и выгодное положение на местности. Началась игра нервов. Каждое движение врага строго контролировалось противной стороной. И каждый замысел расшифровывался, упреждался в сознании другого. Маневренное противостояние длилось долго — около минуты.

В очередной раз неизвестный со звериным оскалом бросился вперед. Атаковал одними ногами. Эти удары Рус не блокировал. От таких бетонных махов можно лишиться целостности костей рук и ног. Приходилось уклоняться, финтами крутиться, изворачиваться, оставляя противнику разреженное пространство пустого эфира. Видя пассивность, тот начал энергичней и быстрей атаковать. Монах оставил ему полную свободу передвижения. Сам только, как маятник или волчок, качался, извивался в корпусе, не позволяя дотянуться устрашающим ударам титана. Наконец Рус извернулся после махового бокового удара врага через спицу, в выпаде сблизился с ним. Решительная атака руками, и уже дикарю пришлось активно защищаться. Монах понял: неизвестный отдал значительные силы и теперь на скорости стремился достичь превосходства — сблизиться, поразить глаза свирепого врага. Но тот скоро принял низкую стойку и уже не отступал.

Остановились… Пятьдесят секунд.

Подсекать ноги низко стоящего врага было бессмысленно. Он стоял как вкопанный, вваренный в землю. Рус сделал шаг назад. Усталость навалилась на плечи тем весом, который опускаться может только с небес. Ноги деревенели. Руки требовали отдыха, сердце — равномерности в дыхании.

Выпрямился и противник.

Они ничего не достигли: ни полшага к победе, ни четверти, ни прочих мелких делений слагаемых положительного результата. Только устали. Шесть минут, а той энергии, что имелась, как не бывало.

И это двое тренированных.

Рус не понимал себя. Пусть с его стороны многонедельное скитание не позволяло иметь высокую форму. Но он выспался и это считал основным в своем физическом тонусе.

А враг?

По-видимому выжидает, когда Рус выбьется из сил.

Постоянно держа противника в поле зрения, Рус расслаблялся, давал поочередно отдых определенным группам мышц. Тот тоже делал похожее. Так они держались минуты три, каждый по-своему готовясь к нападению.

Но теперь Рус пошел первым. Шаг, и снова узловатые руки коварными движениями сцепились в бешеной пляске ударов и блоков. Перетряска обоюдных махов длилась чуть ли не минуту. И когда монах почувствовал, что требуется передышка, неожиданно для себя всадил неизвестному ногой в пах. Все так ввязалось в работу рук, что этот удар в полной мере оказался откровением и для врага. Тот от силы движения откинулся назад. Но не было заметно, чтобы этот удар нанес вред. Нога стукнулась как бы в плотный ящик. Противник вскочил, но не приближался. Обоим снова требовался отдых. Требовалось время на размышление, осмысливание. Только глаза не отводились в сторону, только мысль назойливо трепала внешность соперника, выискивала изъяны.

Это был уже измор. Дальнейшее продолжение схватки нервы оставляли интуиции, выносливости, воле. Земное не поддавалось исчислению, что-то свыше никому не приходило. Ни у того, ни у другого не имелось цели, ради чего стоило так зверски уставать и яриться друг на друга. В секунды высвобождались огромные запасы энергии.

…Только за свою жизнь?..

Но сейчас, когда руки и ноги дрожали от усталости, сковывало инициативу, об этом почему-то меньше всего думалось. Кому что надо? Рус не знал этого типа и не знал, что тому от него надо.

…Странно…

Оставалось стоять и ждать исхода боевого озарения. Прозрения. Сейчас Рус не смог бы ответить себе, выдержит ли он очередную атаку крага.

Тот безумел. Безумел от того, что не закончил поединок, исход которого не вызывал в нем иного решения. Зрачки начали выпукло вращаться. Пасть скалилась, и кривые, выщербленные зубы выставились наружу.

Дико взвыв, он взметнулся в яростном прыжке на монаха. Но Рус мгновенно исчез с этого места. Второй прыжок — пустота. Третий — ничего. Четвертый ураганом рассек воздух: Рус, как тень, исчезал привидением. Словно неземной, появлялся в стороне и, словно холодный чурбан, ждал продолжения. Еще несколько прыжков. Но стопы врага находили только землю при приземлении. Больше он уже не прыгал. Коротко передвигаясь, начал приближаться, подготавливающе вращая кистями рук. Рус решил сохранить дистанцию, не позволять противнику опасной близости. Тот ярился, торопился.

В конце концов Русу не нужна была смерть, незнакомца. Пусть гоняется. Вымотает его на маневрировании. Около двух минут тот преследовал короткими переступами. Наконец сплюнул тягучий желтой слюной и топнул бешено ногой. В глазах злоба, но более ничего поделать не мог. От этого багровел, пена выступала на губах.

От долгого напряжения и Рус почувствовал, как у него туман застилает сознание, теряется острота взгляда. «Неужели мои силы на исходе? — непонимающе вопросил себя. — Неужели слабость столь явна, что не позволяет проявить все то, что в тебе имеется? Не может быть, чтобы вот так скоро сдался. Где же моя истина? Моя цель? Моя доля? Почему непонимание сковывает жизненные силы? Бренное сознание не даст полной воли организму? Зачем тогда оно, если не может отстоять себя, свою память, свое будущее.»

Слепой тенью метнулся Рус к убийце. С остервенением загнанного гонял всю костно-мышечную массу врага по небольшой площадке у подножий гор. Опережал, заставлял ошибаться. Несколько ударов нашли корпус врага. Но там, словно мервая кожа носорога: продавливалось немного и больше ничего. Лицо, глаза врага было не достать.

Рус выбился из сил. Остановился.

Остановился и противник.

Энергии не оставалось. Трудно разобраться, что в глазах. Но упорство взгляда еще сохранялось. Сохранялась защитная стойка. Никто не хотел отступать. Но и никто не мог уже нападать с полной концентрацией. Минуты текли соленым потом по их разгоряченным, поцарапанным телам. Сползали слезы напряжения по щекам и губам. Перенапряжение выходило наружу. Даже чудовищной силы противник, бычий оборотень не мог спокойно стоять, колени дрожали, крючковатые пальцы мелко тряслись. Желваки ходуном ходили по искаженному лицу, мышцы на шее комками сводило в узлы, вызывая гримасы недовольства.

Да, сбитые в камни мышцы врага сдавали из-за своей тугой силы, не выдерживали длительного напряжения нервов.

Рус сознавал слабость врага и решил в последний раз броситься в атаку. Задавить имеющейся скоростью, пока у того продолжало еще периодически сводить мышцы. Но незнакомцу удалась тактика, примененная до этого монахом: он отступал, увертывался, сохраняя дистанцию боевой близости.

Рус понял это, остановился. Остановился и враг.

Монах смотрел на него, но сил в победном выкрике броситься вперед не было.

Убийца сделал шаг назад. Рус посмотрел на него, тоже сделал шаг назад. Неизвестный дополнительно отступил. Сделал шаг Рус. Тот — два шага. Так они медленно отходили друг от друга, пока не стали неразличимы их лица.

Сели.

Рус отрешенно смотрел на сидящего вдали врага и все не мог осмыслить: с какой целью тот возник на его пути? Что думал тот, он не знал. Неужели в жизни должно быть так, что-то происходить, чтобы потом всю жизнь теряться в догадках и сомнениях. Неужели жизнь, как и Вселенная, — загадка без ответов?

Рус медленно поднялся. Побрел другой дорогой.

Часть шестая

СИН И

(НАПРАВЛЕННАЯ ВОЛЯ)

Глава первая

И, торжествуя,

Буря била его

За непокорный нрав.

И бросить в бездну норовила:

Он — сын свободы,

Значит вpaг.

Мучительная настороженность последних суток не пропадала. Сквозь болезненную дремоту и безмолвие раннего утра отдаленно, скорее внутренне, Рус учуял подозрительное шелестение не то травы, не то листьев. Шорох, поднятый неизвестной сутью, был вроде ветерка, дующего над узкой полосой поляны и нигде больше.

Настойчивые сигналы самосохранения приказывали вскочить, упредить неладное. Но тяжесть свинцовой головы могла только позволить неторопливо раскрыть глаза и обвести близлежащую местность не совсем внимательным взглядом.

Рус не мог определить, сколько он прошел за последние дни. После встречи с неизвестным явно чувствовал холод упорных глаз на своей спине. Учащенное дыхание преследователей, которые плотной группой следовали за ним, не отставая и не приближаясь. Поэтому старался идти как можно больше, как можно дальше. Оторваться от преследователей за счет выносливости, легкости хода.

Грозно покачивающиеся деревья, враждебно оттопыреннный кустарник, валуны-исполины, словно шатуны, готовые каждую секунду свалиться на голову, не выходили из рамок своего обычного положения.

Тошнотно покруживалось в голове, как следствие последних утомительных дней. Но разум настойчиво подсказывал: не деревья, не ветер — источник подозрительного шороха. Насторожился.

Рус хорошо знал себя. Ошибиться не мог. Шумок неестественного происхождения.

Медленно перевернулся на живот. Земля, словно палуба корабля, криво заходила перед глазами. Вторые сутки как доел рисовую лепешку.

Плавно, по-кошачьи приподнялся. Еще раз, но уже внимательней осмотрелся. Все тихо. Тихо, но как-то не по-настоящему.

Кто и что уготовил ему сегодня?

Со дня на день ожидает очередного, неизвестного. День этот все оттягивается. Когда наступит этот подкрадывающийся волчий час? Неестественно, трудно ждать того, что должно было давно уже свершиться.

Вчера в небольшую родниковую выемку посмотрел на себя: темная щетина бороды, грязные выгоревшие волосы. Глаза помешанного: усталые, подозрительные.

После годов вне монастыря лицо приняло более мирской характер. А за время пребывания в России стало и добрее. Сейчас же снова почувствовал себя каким-то неземным, покинутым.

Все чаще появлялось желание лечь, заснуть и долго-долго не просыпаться. Забыть все: погоню, стрельбу, удары, зуд опасности и зуд ноющих мелких травм на теле.

Удивляло то, что сам свидетель того, как постепенно выходит за рамки контролирующего себя существа. Но ничего поделать не мог. Он раб одной цели: дойти до монастыря. Все остальное находилось где-то за пределами сознания.

…Рус уже стоял. Вокруг ни души. Тишина. Интуитивно присел. Глаза остро прошили цепляющимся взглядом ближайшую траву, землю, деревья, шумливые ветки низкого кустарника.

Одно деревце стояло особняком по отношению к остальным. На одном из его обломанных сучков висела крошечная кора того же дерева.

Скользнув еще раз глазами вокруг себя, в три прыжка оказался рядом.

Так и есть. Сердце бешено заколотилось. До слез знакомые письмена, почерк царапин настоятеля. Иероглифы. Так, по-своему, выводить мог только он. От нахлынувших воспоминаний и родных чувств затуманилось в голове. Чтобы не упасть, углубился в тень дерева, сел.

Все ясно и ничего не понятно. Но как они смогли? Почему так осторожничают? В распухшей от усталости голове все спрессовалось в один болезненный ком: и предчувствие приближающейся опасности, и постоянная готовность броситься на врага раньше, чем тот задумает, и сверх меры булькающая в крови злость к преследователям, не дающая покоя ни днем, ни ночью. Боязнь не так понять тех из братьев, которые встретятся на пути. Рваный голод, когда изредка случается возможность выпросить у какого сердобольного путника или крестьянина кусок чего-нибудь съестного.

На воде было много проще. Там высыпался в сампанах. В портах можно было набрать продуктов. Прямой опасности в море не чувствовал. Было спокойнее. Даже брился. На суше не то. Постоянная настороженность изматывала. Не позволяла расслабиться, отдохнуть. Каждое селение, которое проходил стороной, каждая фанза, стоящая на пути, джунгли, горы — все мерещилось затаившейся опасностью. И так долгие дни.

Но теперь иначе. Настоятель напоминает про отдых. Отдых без опаски. Значит, братья где-то рядом. Можно расслабиться, забыться.

Сердце Руса защемило. Близость долгожданных братьев, которые все это время поддерживали его, не оставили одного наедине с полчищем врагов, их неразличимое, но полезное содействие придавало те импульсы душевной энергии, которые не дадут упасть, заставят подняться и идти, идти навстречу будущему.

Рус не знал об отношениях между спецслужбами и монахами, но о постоянном присутствии братьев догадывался. Особенно после гибели Суня мог с уверенностью утверждать, что они рядом. Вот только всегда ли? Но сейчас, при получении лесного уведомления, знал: всегда.

И вот теперь, ублаженный нахлынувшей радостью и теплыми чувствами, лежал на земле лицом вниз, вспоминал прошлое: давнее и недавнее. Те дни, которые когда-то неторопливо и нудно текли в монастыре. Вспоминал, перебирал в памяти всех братьев. Вечно сухие, холодные глаза слезились от будоражащих воспоминаний.

Близок. Близок час развязки. Добрый Дэ советует отдыхать. Но как теперь расслабиться, когда тело полно новых сил, когда в предчувствии долгожданного момента снова можешь ухватить судьбу за рога и идти дальше. Сейчас он в сто, в тысячу раз сильнее того, который лег вечером на землю. Сейчас он снова человек. Тот, которого ждут, за которого еще идет невидимая борьба нервов и тел. Кончилось постоянное время горького одиночества, когда думалось, стоит ли так за себя бороться. Стоит ли он тех усилий, которые прилагает для сохранения собствениой плоти. Да, он помнит слова Вана в последний день. Помнит. Но когда на пути видишь только лица преследователей, когда не знаешь, на какой тропе нет врага, мир становится ужасно нетерпимым. Тогда исподтишка приходит предательская мыслишка: сядь, смирись с обстоятельствами. Лучше безмолвие каштанов над тобой, чем такие муки для души и тела, которые переносишь в одиночку, которые растравляют тебя, низводят в животное быдло. И эта усталость страннее всего: она ослабляет, она не дает проявить себя, отстоять себя. Она делает тебя рабом обстоятельств. Ты теряешься как личность, теряешься как человек. Ты не видишь, не ищешь более опоры. Предоставляешься самому себе, своим обреченным мыслям, отчаянию безысходности. Тогда ты пропал.

Землю качало. Время растворялось в мыслях. Чувство открытой вечности, полной свободы наполняло плоть, вызывало радостные видения.

Абсолютная невесомость.

Сонная нирвана.

Глава вторая

ХОЧЕШЬ ЖИТЬ…

Не в душе — эа душою имея.

Быть но можем — умеем бывать.

Горше нету, чем — жить не своею.

Но при этом свою проживать!

Нет страшней, если траченой медью

Жизнь пошал на размен да распыл.

Кто-то умер естественной смертью,

Но естественной жизнью не жил.

Владимир Вишневский

Полковник озабоченно смотрел на своих подчиненных. Их полная готовность к выполнению задания не радовала. Впрочем, как и весь ход подготовки людей к операции. Майор Винь сумел намеками опередить своего начальника, и теперь каждый догадывался о важности и ответственности предстоящего дела.

Он еще раз придирчиво оглядел оперативников и неторопливо, с усталостью в голосе, пояснил для каждого:

— Напоминаю: мне не нужен рваческий героизм. Только полное соблюдение тех инструкций, что вы получили ранее, тех положений, что я довел до вас в предыдущих встречах. Карты расположения пикетов у вас. Все действия, по возможности, — полковник покосился в сторону нетерпеливого Виня, — производить вне видимости армейских офицеров. Без лишнего шума. В настоящее время искомый агент находится вот в этом квадрате, — палец Чана описал небольшую окружность на большой корте Южного Китая, — между двумя небольшими горными системами. Место для окружения неплохое. Сейчас для нас самое важное упредить возможные действия монахов. Сведений о них у нас нет, но с часу на час они начнут поступать. Но верю, что если их не засекли наши дозоры, то их нет на данной территории. Не такие они люди. Агента окружить плотным кольцом и держать под прицелом до моего прибытия. Судя по последним донесениям, оружия у него не должно быть. Но не исключена возможность, что он сумел его где-то добыть. Стреляет чрезвычайно. Будьте осторожны. За его сохранность несете ответственность военного времени, — Чан повернулся к карте. — По общему плану армейские части будут вести поисковые отработки и их действия в основном будут направлены на пресечение тех возможных путей, на которых могут появиться монахи. Солдатам известно только то, что они на тактических маневрах. Но у каждого командира имеется пакет с приказом о задержании всех подозрительных лиц и групп, находящихся на территории войсковых учений. Задача ваших групп: нагнать агента, окружить. Если он найдет разумным решение сдаться, то принять его любые предложения, и никаких провокаций. Я ваш начальник и за невыполнение своих распоряжений буду наказывать со всей строгостью и решимостью вверенной мне власти. Состояние агента к сегодняшнему дню далеко не на высоте, более двадцати пяти миль в сутки он проходить не может. Думаю, что погоня долго не продлится. При встрече с другими боевыми группами неизвестных вам формирований немедленно докладывать мне. Инциденты не провоцировать. Обходить. Периодически по рации мы будем корректировать ваше передвижение. Чан повернулся к Вэну:

— Вы лично каждого проверили?

— Так точно, товарищ полковник. Восемьдесят сотрудников экипированы полностью, амуниция подобрана и подогнана согласно длительным передвижениям в гористой местности. Группы готовы выступить по приказу.

— Бронежилеты?

— У каждого, товарищ начальник.

— Усыпляющие пули?

— По десять штук, товарищ начальник.

— Не ленитесь и сами надеть жилет, майор. Он знает в кого стрелять. Вам известно, что в таком состоянии он и секунды не будет раздумывать, применять оружие или нет. А для меня из всей этой баталии важнее всего ваш отчет.

— Все будет исполнено в точности, товарищ полковник.

— Если вы еще помните, для меня настоятельная необходимость познать затворные монастыря. Надеюсь, не упустите шанс, не будете перевирать те моменты, которые могут что-то подсказать нам, как исследователям этой проблемы?

Злые глазки Виня осторожно шарили по лицам говорящих.

— Но и помните, — также тихо и меланхолично продолжал полковник, — сам агент — козырь в наших отношениях с монахами.

«Ну уж нет, дорогой, — гнило, про себя, усмехнулся Винь, — твой козырь в твоей притворной игре. Ты еще песка не насыпал в ранцы оперативникам, а все прочее с твоей стороны продумано и сделано.»

Почти о том же подумал с надеждой Чан. «Чем бы еще утяжелить группу, как бы сделать ее менее мобильной».

Полная боевая с бронежилетами. Для быстрой гонки в горах это лишнее в любом случае. Но Чан страховался.

«Вот я напишу отчет, — злорадно щурился Винь, — меня правильно поймут. Поймут и тебя, полковничек, светило служб.»

Но начальника слушал он и далее с неослабевающим интересом и вниманием, стараясь каждое слово взять на заметку и каждому слову найти свое определение.

— Мертвого агента монахи нам не простят, — уставившись в упор на Виня, твердо процедил Чан. — Придется разбегаться по всему миру. А он не очень-то велик.

«Черт возьми: он что, мои мысли щупает? — кощунственный холодок пробрал Виня, — Кретин. Чтоб ему ослепнуть и не видеть меня».

Но Чан сделал два шага назад от офицеров.

— Капитан Сяо, — обратился он к подошедшему, — какие последние данные о монахах?

Невысокий крепыш бойко рапортовал:

— Еще вчера старейшины находились в Шао. — Секунду помедлил. — Чемпион тоже. В контролируемой местности оживление приездом посторонних не наблюдалось. Исключение: похороны и свадьбы. Все случаи проверены.

— Все ли? — с сомнением переспросил Чан. Капитан пожал плечами.

— Что-то может и не коснулось контроля, но то несущественный процент.

— Несущественный? — полковник вопросительно посмотрел на капитана. — Это сколько может быть?

Сяо снова простовато пожал плечами.

— А сколько нужно монашеских групп, чтобы нейтрализовать наши боевые единицы? — Чан устало смотрел на всех. — Тоже немного. Несущественный процент. Раза в три меньше. Неужели нужно напоминать, что в горах если кто-то укрепился на удобном пятачке, требуется время и значительные силы, чтобы отвоевать проход. Но когда времени нет, то выполнение любой задачи заходит в тупик.

— Легально, незамеченным никто не мог проникнуть в блокированную зону, — капитан даже надулся от обиды. — Плотность постов наблюдения такова, что только искусно скрываясь, превосходно зная местность и дозоры, можно проникнуть незамеченным. Но никаких подозрительных передвижений ни в ночное, ни в дневное время замечено не было.

Чан смотрел на Сяо и думал о своем: «Неужели монахи и здесь предугадали? А может, я излишне подозрителен? Кто знает. Остается только ждать.»

Махнул рукой, подошел к карте.

— Сами догадываетесь, где приблизительно ожидается встреча: севернее Янцзы в Сычуани. Но, может, они и вправду не считают нужным появляться здесь, или наши приготовления остались для них незамеченными, или инциденты в Циндао и Шанхае — просто взрыв их недолгой гордости.

Отвечая скорее сам себе, чем подчиненным, полковник задумчиво нахмурился. Сейчас он был в таком неведении, что доклад капитана открыл ему больше тупиков, чем ответов на мучащие долгое время сомнения. Сам он был просто уверен, основываясь на большом опыте и знаниях, что такие, довольно неожиданные и крупномасштабные акции, какие ранее были проведены монахами, не могут просто так закончиться только потому, что действия переместились в горы и что на местности появились армейские части. В горах монахи чувствуют себя гораздо уверенней. Следовательно, не замедлят опорные действия со стороны темно-серых. Значит, его приготовления не впустую. И он должен принимать решения, основываясь на том, что монахи где-то рядом.

— Майор Вэн, — обратился Чан к своему самому толковому сотруднику, — вы знаете агента лично в лицо. Вас он тоже должен помнить. Непосредственно в контакт с ним будете входить вы. Не знаю, как это получится, но сообразуйтесь с обстановкой. Никакой стрельбы. Посоветовать мне вам нечего. Ваша задача уверить воспитанника в целесообразности встречи со мной. После вашего сигнала, не более как через четверть часа, я буду на месте.

— Разрешите, товарищ начальник, остаться при штабе, — вклинился Винь в вынужденную паузу между мыслями начальника. — Здесь я могу быть более полезен. Горы мне тяжеловаты.

— Что вы, товарищ Винь, — копеечно подтрунил Чан, — такой молодой, а начинаете ссылаться на здоровье. Если вас затрудняет служба в органах, я подсоблю вам: таможня, граница, полиция. Куда вам желательней? Я своих сотрудников внакладе не оставлю.

— Никак нет, — побагровел Винь. — Но гонка в горах требует особой подготовленности.

— От товарища Вэна она требует не меньшей. Но посмотрите на него. Он не проходил спецподготовки, но как держится. Никаких лишних вопросов. Учитесь у него… если, конечно, имеется желание подняться выше по служебной лестнице. Полковник Хэн, ваша задача, чтобы через Янцзы никто не мог переправиться.

Хэн молча кивнул.

— Ну, а ваши дозоры, старый вояка? Скоро ли уйдешь в отставку, товарищ Фын?

Чан хорошо знал этого полковника, воевавшего еще в двадцать девятом, сорок девятом.

— Шутите, ваша честь, — помпезно, но недовольно буркнул в ответ старый солдат.

Он недоволен был неопределенностью положения. В таких случаях легко попасть между строк приказа. Инструкции обтекаемы, а требования всегда прямые.

— При встрече с неясными для вас лицами и группами немедленно докладывать мне, — заключительно и, как обычно, повышенным тоном закончил полковник. — Так как для решения попутных задач привлечены спортивные школы Шанхая.

Гримаса недовольства исказила лицо Фына.

— Дожили. Великая нация.

— Ничего страшного. Великая нация должна уметь тянуть жареные каштаны чужими руками. На то она и великая. Мы власть. Мы рассудим, кто есть кто. Если бы вы, товарищ Фын, немного мыслили государственно, сидели бы в Пекине, а не здесь, на сквозняке.

— Зато я мыслю по-военному. А ваши что государственные, что авантюристичные — идут одной дорожкой, — сумел отговориться командир полка.

Чан незлобливо махнул на офицера.

— Через пятнадцать минут жду доклады о готовности к выступлению.

* * *

К вечеру все вернулись.

Хан Хуа на карте скрупулезно отметил замеченные армейские посты, базовые расположения частей. Прикинул расстояние: за все дни слежения выходило, что полки перекрыли район дугой чуть ли не в двести миль. Подобная растянутость была на руку его отряду, но она остро будоражила воображение. Никто не предполагал, что Чан надумает привлечь такие крупные силы. Вся система обнаруженных постов подсказывала, что Руса ждут к северо-западу от границ Гуйчжоуской провинции. При очередном сеансе связи нужно уведомить Сина, чтобы двигался прямо на Запад, — насвистывая противную мелодию, подытожил свои размышления Хуа. Старый маршрут, принятый Русом от настоятеля, теперь не годится. Чан нередко предугадывал опытом и интуицией некоторые ходы «Братства». Полковник не просто разведчик: величина, достойная уважения. Но его подводили исполнители. Вот и сейчас монахи в течение трех дней обшарили большую территорию. На местах им все рассказали свои «глаза и уши». Да и сам он уже многое знает о передвижениях воинских подразделений. Но вот Чан, скорее, в неведении относительно монахов.

Но не слабо взялся полковник, если полоса дозоров в глубину доходила до тридцати миль: это то, насколько люди Хана смогли пробраться с гарантией быть не замеченными. По всему выходит — Чан только предполагает возможный район движения воспитанника, не углубляясь в труднодоступные регионы. Что ж, пока обе стороны действуют логично. Но теперь, после того, как в действия вступят группы монастырей, логика обыденного кончится. Армию ни измором, ни численностью не возьмешь. Только призраками кружить перед их озабоченными носами.

Тонкой красной линией прочерчен путь, который уже прошел Рус. Хан Хуа около сорока миль в стороне от него. Пора спешить. Монах скоро выйдет на дозоры.

Группа поднялась с земли, когда примчался на велосипеде взмыленный пацан.

Этот, по заданию Хуа, слонялся вблизи кочевого столпотворения штаба Чана. От него старейшина надеялся услыхать ответы на два вопроса. Что тот и доложил, торопясь и заикаясь:

— Оперативные группы вышли (это увязывалось с приготовлениями монахов). Полковник принял главарей Шанхая (эти новости увязывались с предположениями Карающего Глаза).

Значит, все возможные противники собрались вместе, и теперь Хуа предположительно знал, как должна действовать его группа. Никто из оставшихся наблюдателей догонять его не будет. Все переговоры в дальнейшем доверены рации. Даже если их запеленгуют, поздно. Сейчас все решает время. Монахи опережают Чана тем, что невидимы для него.

При Хан Хуа находилась основная бригада — восемнадцать человек. Четыре группы, по три человека в каждой, в пути. Ему пора тоже выходить, но неожиданно поймал заманчивую мысль и решил повременить с выступлением. Он подозвал монаха с передатчиком. То, что появились головорезы из банд, его очень насторожило. Сидеть сутками в засаде эти не будут. Да и не на ту жизнь рассчитывают, чтобы так паршиво дурачить себя скучной романтикой. Для чего Чан снюхался с ними? Неужели уповает на их везучесть? Хан Хуа начала забавлять собственная риторика прикидки сил и возможностей противника. Армейские подразделения распылены на большущей территории. Оперативники идут на след Руса. Только «Зеленый круг» и кемпо представляют сейчас наиболее действенное ударное соединение при столкновении.

Хан ткнул карандашом в землю. Глаза его расширились.

— Идиоты!! — ошарашенно вскрикнул он. — Ну и Чан. Ну и нюх. Неужели этих негодяев решил натравить на меня? Засек или догадывается. Каков, хитрец. Я тебе устрою пикник на природе, товарищ из центра. Не ту карту передергиваешь.

Снова расправил карту на земле.

Он успеет. Успеет наказать веселых парней из Шанхая и встретить воспитанника. Син поведет его по новому пути. Это даст пару часов выигрыша по времени. Его группа южнее Руса. Силы Чана севернее и западнее.

С этими конкретными мыслями двинул Хан свою группу навстречу ночи.

Свежело. Рваные тучи испуганно метались над головой. Вершины гор мощно покачивались в такт дуновениям ветра. Грозно опускалась темень.

— В дороге все решится, — подтвердил свое рискованное решение Хуа.

* * *

Прошло несколько часов, Рус выспался, почувствовал себя гораздо легче. Исчезла тяжесть в голове, тело стало свободнее. Прошли мрачные мысли. Болезненная хандра и меланхолия ослабли.

Он отдохнул. Еще раз вынул бережно хранимую корочку-весточку, уточнил путь дальнейшего следования.

Сейчас он знал, что делать и куда идти. По-боевому настроился, осмотрел местность, насколько схватывал глаз.

Острым зрением придирчиво ощупывал кусты, деревья, камни, склоны гор. Вроде ничего подозрительного. Но, следуя наставлениям и выработанной осторожности, в светлое время суток двигался только лесом, кустарником.

Местность впереди лежала холмистая, щедро покрытая лесом. Но уже за ними виднелись в отдалении вершины мощных горных систем. Здесь же лесная жизнь билась своими ритмами и периодами. Леса на склонах перемешивались с кустарниками, отдельно лежащими валунами, нагромождениями камней.

Через четыре часа пути вышел на край леска. Взобрался на самое высокое дерево. Просмотрел путь, по которому предстояло пройти. Сам он находился в стороне и выше небольшой долины. Внизу, у ручья, находилось несколько фанз, дорога. Местность сравнительно ровная. Но именно потому, что она хорошо просматривалась, не пошел по ней.

Сейчас, вглядываясь в ручей за деревней, различил, что в приподнятой части местности, в кустарнике, находились люди. Если бы шел у ручья, не заметил бы засаду. Отсюда же, с высоты, ясно различил в углублении кустов копошение.

Рус задумался.

Невозможно пробраться сквозь все пикеты и засады незамеченным. Стоит ли двигаться дальше? Днем видно далеко, ночью самому можно нарваться на засаду. И вообще, если на пути появились солдаты, значит он виден. Что дальше? Сколько постов? Без помощи не пройдешь. Возвращаться некуда. Где финал его и так слишком затянувшегося пути? Скоро ли конец?

Не зная, что предпринять, Рус пробрался ближе к дозору. Расположился выше так, что иногда до него доносились обрывки фраз. Внимание его привлек небольшой полевой бинокль на треножнике, в который солдаты иногда поглядывали, осматривая местность.

Излишняя осторожность но помешала. Солдаты поглядывали именно на те участки, которые легко просматривались, и не затрудняли себя черновой работой по слежению за подлеском на склонах холмов.

Скоро Рус знал, что пикет третьи сутки здесь, что служащие по глотку сыты сухим пайком, что утром ожидают смену. А также понял, что солдаты в основном не его выглядывали, а как бы не приблизился незаметно проверяющий.

Надо ждать утра.

Вокруг было тихо. По-кладбищенски спокойно и уныло. Солнце мерно спускались за горы. Ночь пришептывала успокоительный байки, тревожным одеялом темноты укутывало землю. Далекие мигающие звезды с жалостью поглядывали на одинокую землю, которая со дня образования еще не видела ни тишины, ни покоя. Мерцающий отсвет далеких миров касался земли, растворялся в ней. Слишком слаб он. Слишком слабы и глухи люди. Непомерно горды в своем многочисленном одиночестве. Ни во что не ставят жизнь, в таких муках и бореньях обретенную за недолгий вселенский век природой.

* * *

Чанy не сиделось. Сумасбродные мысли предполагаемого с каждой минутой наваливались такой плотной массой, что он чумно встряхивался, вскакивал со стула, как с больной занозы. Ходил вдоль и вокруг походного шатра, сжимая в руках депеши. В голове роились двоякие мысли. Может, оно и к лучшему, a может… Хоти рассуждать на эти банальные, до идиотизма бесполезные темы ни к чему, все же чувство личной удовлетворенности, что интуиция не подвела, и то, что действия согласовывались с логикой знания монахов, брало верх, окрыляло, давало силу уверенности. Теперь он убежден: в Пекине больше его никто не знает о монахах, как о полувоенном формировании. Есть, конечно, наветренный бугорок в лице майора Виня, но это до поры. Полковник найдет предлог, чтобы этот выскочка, приспешник Теневого, не мешал ему и не мог служить доносчиком для сильных противников Чана. У майора немного шансов выйти невредимым из возможной стычки с монахами. Хотя такие трусы, как майор, всегда находят веские причины обойти район боевых соприкосновений.

Но не эти подспудные мысли тревожили офицера. Его план, что вся операция может пройти без известного шума, не затронет внимания могущественных лиц, рушился от строчки на бумажке, которая сейчас нестерпимо жгла его ладони. Монахи неафишированными действиями доказывали серьезность и силу своих намерений. Они недвусмысленно и явно выступили вооруженными группами. Это уже партизанщина. Понимают, но все равно с упорством обреченных продолжают свое дело. На что надеются? На что уповают? С военной точки зрения, все выпады монахон — навязчивый абсурд, не подкрепленный никакими силами, никакими доводами. Неужели все так скрестилось на воспитаннике? Чан еще раз посмотрел на донесение. «Хан Хуа, 14 ч. в пути».

Вот, наверное, последняя ниточка, которая была неизвестна Чану. Из всех старейшин монастыря этот был самой неприметной фигурой. Наверное, из-за своего возраста. Хану нет еще пятидесяти. Он ведет группу. Этот может неделями скитаться по горам, питаясь только подножным кормом. Волк. Он в два счета обставит любую группу Чана.

Интересно: пять сотен человек из школ Шанхая. Смогут ли они дать бой монахам? Неужели не задавят численностью? У Хуа не более двух десятков человек. Интересно.

Чан мало верил в сварливых драчунов. Но их количество давало определенные надежды. Самые натуральные сорвиголовы. Даже винтовки для всех не скоро собрали.

Хитрый Лао верховодит юнцами. Если, конечно, ту половинчатую часть тридцатилетних не зазорно называтъ шпаной. Но субъект деловой. Его личное присутствие — гарантия возможностей его шумной оравы. Сам Лао оказался противником предложенного участия в операции, но и ему пришлось уступить нажиму центра, желанию массы мстить неуступчивым монахам.

Почему-то в голову пришла скаредная мысль: вернет ли оружие неуправляемый сброд или рассеется по стране, наполняя грабежом и насилием кропотливую жизнь крестьян и городских тружеников.

Но это уже было не в его компетенции: «Черт с ними, лишь бы выполнили, что от них требуется».

Вот «Зеленый круг» не в пример пустому звону играющих судьбой. Прибыло тридцать человек. Дисциплина в рядах угрюмых заставляла относиться к ним с уважением и предосторожностью. Доказательства для них не являлись каким-то существенным фактором. Ни неохватность людьми подначальной территории, ни качественное умение схимников защищаться, ни преимущество их в скрытности действий — ничто не произвело впечатления на служителей «Круга». Было договорено о засаде, которую они должны были устроить, и баста. Никаких отклонений от договоренности. Единственное их требование — это автоматы, как следствие хорошей вооруженности противника. Логично. Пришлось согласиться. Но тоже вопрос: сколько примет оружия сборный пункт обратно. Если действие передвинется выше в горы, то кто рискнет отправиться туда и собирать оружие с убитых и пропавших. Так оно скоро будет применено на дорогах и в вонючих вертепах. Но зато на людей «круга» можно положиться. Не подводили. И на этот раз выступили немедленно после получения донесения об обнаружении боевой группы монахов. Должны успеть обойти Хуа. Преимущество «круга» в данной ситуации несомненно. Как-то оно выйдет? Будет очень хорошо, если люди Хана будут рассеяны по горам. Тогда в конечном успехе можно не сомневаться. Не подвели бы парни Хитрого Лао. Невозможно в горах на узком участке просочиться сквозь такое скопление. И он, Чан, останется в стороне от конфликтов с враждующими сторонами.

Вызывает опасение, что с постов еще не приходило сообщений. Неужели молодой монах в такой степени искусен. Операция вступает в решающую фазу, но там, у них, все тихо, безмолвно.

Полковник аккуратно сложил донесение, положил в папку. Видно, Хан знает, куда нести ноги, раз так скоро выступил.

Взял карту. От Хана он находился сравнительно недалеко. Но горы удлиняют и утяжеляют любой переход. Инициатива сейчас у Хан Хуа. Только засада «Круга» определит, кто с какими картами подойдет к финалу.

Чан приказал штабу собираться. Пункт новой установки штаба укажет позднее. Тот мальчишка, что крутился поблизости, успокаивал Чана. Он исчез. Главное, что Винь в неведении. Чан сам все определит, что к чему. Никаких боевых контактов до особого распоряжения. Никаких.

Здесь Чан изменил самому себе, оставив дело операции более на самотек. Пусть сильнейший. Он подойдет последним. Его задача — контроль ситуации.

* * *

Еще невидимое солнце робко всполохнуло бледным лучом по краю неба, когда Рус сквозь настороженную дремоту услыхал приглушенные голоса. Тяжелый топот. Бряцанье железа.

Сел.

Прислушался.

Внизу, на месте пикета, довольно внушительная группа что-то складывала, пересыпала в темноте. Позвякивал металл, сухо хлопали пакеты.

Вскоре все утихло. Неясные фигурки быстро растворились в редеющей темноте.

Рус выжидал. Опустился ниже. Тихо. По-ночному зябко. Силуэты плотно кутающихся в накидки солдат хорошо различались в утреннем просвете бледной темени.

Присмотрелся. Шестеро лежали, по-братски прижавшись друг к другу, и крепко сопели.

Спустился ниже. Тихо, только мерный храп и дружное завывание натруженных носов.

Как всевидящий змей, скользнул в укрытие засады. Привидением возник перед ними.

Бинокль, автомат, две пачки печенья.

Солдат такое положение вещей интересовало менее всего.

Прячась от пробирающей ночной сырости, они только плотней кутались в накидки.

Также бесшумно выскользнул из пикета. Скоро, подобно предыдущей группе, исчез в туманной дымке набирающего мощь и краски светлого дня.

Только в другом направлении.

* * *

Костлявые и горбатые верхушки гор начали проясняться на черном небе, когда Хан решил притормозить группу у входа в низину. На склоне, средь вывороченных деревьев и огромной груды камней, неизвестно чьей рукой сброшенных с высот, остановились на короткий отдых.

Хуа пометил на карте пройденный маршрут. Двадцать миль неплохо для короткого ночного времени. Жестом выслал двоих вперед.

Не успел дожевать подслащенную лепешку, как онн вернулись. Оказалось, низину в западном направленин пересекла толпа разношерстного народа с винтовками.

— Что за добытчики? — зло ругнулся Хан.

Вышел к низине.

Светало, трудно было еще что-либо толково рассмотреть. Но сейчас не стоило уточнять, кто такие. Шумная братия из Шанхая не особо утруждала себя мерами предосторожности. Они быстро двигались вперед, немного наклонившись, будто рыжие собаки, высматривая и вынюхивая след. Не скрывались, не оглядывались, словно на охоте за крысами.

Какими расчетами пользуется Чан, если так умело выдвинул большую группу точно в район нахождения Хуа? Скорее всего, тем, что монахам нет иной дороги. Старейшина подозвал проводника. Через минуту стало ясно, как могут двигаться люди Чана и как лучше отряду Хуа опередить их, чтобы вывести в сторону от общего преследования.

Но где-то впереди должна маячить группа «Круга».

Хан выждал, пока скроется полчище Лао, выслал людей в стороны и с остальными легким бегом пересек низину, двинулся дальше в обход.

Менялись горы, тропы, короткие невысокие перевалы. Группа стремительно шла вперед: экономно выдерживая шаг, время на каждом подъеме, на каждом спуске.

Прошло около трех часов. Передние снова остановились. Хуа подошел к авангарду. Низенький монашек молча показал на ступенчатые склоны, покрытые редкой растительностью. Хан ясно различал среди немногочисленных валунов и стволов деревьев довольно неумело скрывавшихся людей.

Задумался: «Так Чан перекроет все возможные пути. Он со своей группой может остаться не у дел». Что в засаде будут боевики «Круга», он понял. Союз кемпо Великого города здесь для того, чтобы загнать группу Хуа в ловушку, тоже ясно.

Ноздри Хан Хуа раздулись. В напряженные минуты у него всегда просыпался азарт сметливого охотника: охотника расчетливого, любящего в одиночку ходить по следу тигра.

И вот сейчас он выслал вперед шесть человек. Они должны, поочередно обгоняя друг друга, выходить вперед. И, пока следующий приблизится, определить, скрывается ли впереди на местности засада. Свои сто пятьдесят, двести тагов каждый пробегал с максимальной возможной скоростью. Ну, а если противник не до конца осторожен, это только облегчит задачу.

Четвертый служитель «Зеленого круга» гнал своих людей с такой одержимостью, словно стадо баранов на водопой, где источник быстро иссякал по неизвестным причинам. Сам жилистый и сухой, как саксаул, он не жалел боевиков и наращивал скорость на каждом спуске. Упредить монахов было в его силах. Те, как оказалось по донесениям полковника, шли не так быстро, но с сохранением всех мер предосторожности.

Очертив на местности внушительный полукруг, скорым марш-броском они вышли намного впереди намеченной точки засады. Нелюдимый Служитель ничего не сказал проводнику, только сухой треск подзатыльника известил утреннюю тишину безмолвных склонов о настроении Четвертого. Как часто в подобных случаях его начинали грызть сомнения: дойдут ли монахи до его засады. Они вне видимости его людей. Koнтpoлировать события возможности нет, а полковник может оказаться неточен в прогнозах. Да и распоряжения его могут запаздывать. Просто так вступать в открытую стычку накладно. Первого не обрадуют чрезмерные потери членов синдиката. Монахов меньше. Весь расчет на внезапный огонь. Не более трех минут его люди будут вести пальбу. Расстреляют нужное количество патронов. Потом он снимется с места и исчезнет, как пыль с одежды. Никто не скажет, что он ушел в сторонy. Задача будет выполнена. Главное, чтобы со стороны схимников был хоть один убитый и два-три раненых.

Служитель взял карту. Ему приходилось теперь перекрывать два рядом стоящих прохода. Если бы он вышел миль на пять ближе, то только один.

Очередной оглушительный подзатыльник напомнил проводнику, его голове, как им недовольны.

Пришлось разделить группу на две части.

Четвертому не нравилось, как боевики исполняли приказ. Рассыпались в стороны и, пренебрегая осторожностью, бодро, даже как-то залихватски потопали к другой тропинке. В сердцах Служитель стеганул одного увальня стеком, когда тот высунулся и вразвалочку засеменил за остальными. Боевики по-детски клацали затворами, выискивали в своих ограниченных головах анекдоты и, с хохотом неся пошлятину про монахов, торопились к новому месту засады.

При Четвертом остался костяк группы: им обученный, им же воспитанный. С младшим Служителем ушли в основном молодые штрафники-головорезы, насильники.

Четвертый присел на сухую землю и расчетливо начал прикидывать, сколько сможет снять в долларах со всей возни службы полковника.

* * *

Лейтенант Пок получил приказ и сейчас вел группу преследования на предельной для ее возможностей скорости.

Темно. Люди тяжело одеты: автоматы, патроны, сухой паек, каски с забралом, бронежилеты. Бежать очень нелегко. А в горах, где спуски чередуются с трудными подъемами, подобное вообще не для каждого и не для второго. Здесь горник-егерь должен быть по-чудовищному выносливым и в немалой степени злым на здешние тропинки. Именно злым. Добродушный не осилит горной гонки.

Только приказ как можно раньше прибыть в заданный квадрат заставляет отряд, тяжело сопя и потея, покрывать рваным бегом и сбивчивым шагом расстояние извилистых горных троп, а то и просто бездорожья.

Группа давно перешла на шаг. Но на спусках продолжала по инерции бежать, неэкономно увеличивая скорость.

Горы не для прогулок. Это работа. Черная, изнашивающая. При быстром передвижении практически невозможно сохранить скрытность. Основной критерий — скорость. Трудно представить, кок можно сохранить силы для предстоящего боя или преследования. Но приказ есть приказ. Отряд Пока должен исключить жертвы и потому должен оказаться в нужную минуту там, где следует быть.

Подлая мысль едко сквозила мозг, навязывая вопрос о касках и бронежилетах. Сейчас, когда Пок сам дьявольски устал, он начал сомневаться в целесообразности полного обеспечения амуницией.

Но — приказ.

Лейтенант спешил. Он хорошо ходил в горах, но сейчас психовал на каждый неудачный шаг. Ночь, камни, неровности, ветки и черт знает что еще навалено, будто специально, в этой дикой местности, От усталости уже просто ни на что не обращаешь внимания. Если кто-то неловко падал, его обходили и угрюмо, как кочующее стадо, шли дальше. Тело под жилетом представляло размоченный кусок мыла. Организм бешено работал, как сплошной комбинат выделения пота. Глаза затекали. Каски с поднятыми забралами гнули вперед голову, шея остро ныла. И все же Пок, не глядя и не обращая внимания на все препятствия, шел и шел. По возможности, где это еще допускала местность, переходил на тяжелый бег.

О важности задания он догадывался по той оперативности, с какой выполнялись все приказы полковника. Появилась возможность отличиться, и лейтенант не жалел ни себя, ни людей. Делал все возможное, чтобы скорость передвижения группы поддерживалась на крейсерской миле. Благо, что в отряде находился майор Вэн. Чем более устанет офицер Чана, тем убедительнее будет его доклад полковнику.

Шестой час стремительного марша. У Пока начало больно рябить в глазах от мелькавших теней различных предметов в свете фонаря. Буквально все мешало и препятствовало быстрому передвижению. Темп спал. Солдаты тяжело дышали. Группа растянулась на двести, а то и более шагов. И это каких-то сорок человек. В другое время подобной растяжки не потерпел бы, но сейчас, когда сам, как кусок банного мыла, был скользким и измочаленным, внутренне благодарил оперативников за их терпение и службу.

Горы. Красивы, но безжалостны. Гордые. Безучастные. Таящие в себе непредвиденное, немыслимое.

Хранящие легенды, удивительную историю. Их обожествляешь и опасаешься. Сторонишься. Но все равно невольно тянешься к ним, как к чему-то серьезному, доверительному. Как к старшему по родству душ, мыслям, вековому молчанию, скрытому уважительному пониманию. Они притягивают своей мощью, колоссальной громадой, недвижимой величавостью, постоянством существования. Свидетели жизни человеческой. Рядом с ними остро сознаешь, что ты сын, сын земли, ее крохотное создание. И как ни высок ты в своих дерзаниях, будешь стоять у подножия вечных исполинов и с замиранием сердца и мысли взирать на них, сравнивая свое обыденное с их неподражаемым величием. Насколько великое сочетается с малым и малое повторяется в большом! Существует ли нить духовного между одушевленным и неодушевленным? Природа лишнего не терпит. Века намывают нить единения, приближают понятие единого и общего…

Светало.

Отряд так самозабвенно летел вперед — растягивался, спотыкался, стягивался, так каждый думал о своем, что когда первый резко остановился, последующие натыкались на его спину, словно слепые котята.

Не избегнул этой участи и Пок. В забытьи мыслей не заметил, как его обошло несколько человек. Более от усталости, чем по традиции облегченно выругался. Хлопнул спереди стоящего. Задние продолжали напирать. Лейтенант посмотрел вперед.

Оперативники столпились и молча взирали по сторонам. Поднял глаза и командир. От неожиданности в шее еще больше заломило.

— Назад! В укрытие! — прохрипел он чужим голосом. Колени дрожали, тряслись и руки. Резко рванул в сторону за скалистый выступ. Мигом прошмыгнули рядом сотрудники.

Не понимая себя, глупо смотрел лейтенант вперед. Там, на скалистых вершинах, освещенные косыми утренними лучами багряного солнца, гротескно и грозно высились силуэты в черных монашеских одеяниях. Автоматы зловеще блестели полированными стволами. В стороне, на самой удобной точке, стоял пулемет. Три монаха, на расстоянии друг от друга, стояли, словно небесные пришельцы, в полный рост, скрестив руки на груди. Темные очертания жутко и страшно выделялись на фоне кровавых красок вершин и бледно-голубого неба. С минуту зачумленно глядел Пок на нежданно объявившихся в этих труднодоступных местах незнакомцев. Их было немного. Но единственный проход на несколько миль вокруг закрыт. Решительная воинственность, с которой стояли монахи, отбивала всякую охоту ввязываться с ними в перестрелку.

Пок нервно кусал губы. Время шло. Что с приказом? Жестом показал солдатам рассыпаться шире. Подозвал радиста. Но чего-то выжидал. Оттягивал решительную минуту.

— Над чем задумались, лейтенант?

Пок пригнулся от неожиданности. Рядом стоял Вэн, без бронежилета, вроде как не уставший, и хитро смотрел на лейтенанта.

— Рассчитываю, сможем ли монахов плотно огнем прижать к земле и частью бойцов рывком прорваться на ту сторону, а там зайдем в тыл. Не более четверти часа и, думаю, если маневр удастся, то с ними покончим.

Пок во всем старался мыслить солидно, весомо. И тон, и лицо говорили о большой работе мысли.

— Не сможете, товарищ лейтенант. На вас лица нет. На других тоже. Обоснованные действия вы сможете предпринять не ранее, чем минут через двадцать отдыха. У вас руки дрожат. Как можно прицельно стрелять? И потери. Подсчитали, во сколько это выйдет?

— Мы вызовем подкрепление, — заупрямился Пок. Мысли с трудом ворочались в голове, но он стремился показать, что его воинское образование не слабее.

— У вас приказ, лейтенант. Выполнять нужно его, а не удовлетворять собственное самолюбие. Вы забыли, что именно группам захвата приказано не вступать в перестрелки. Для этого есть армейские части. Радируйте полковнику об обнаружении засады и двигайтесь дальше. Скоро будут наши пикеты, будет легче.

Лейтенант пожал плечами.

— Зачем тогда бронежилеты?

— Спросите потом.

— Мы выдыхаемся.

— Значит, есть смысл снять их. Но только не ставьте в известность полковника. Он отвечает за ваши жизни.

— А за наше здоровье? — недовольно бурчал лейтенант.

— Не огорчайтесь, вы свою задачу выполняете с превышением возможного. У полковника хорошая память на верных службистов. Если будете в дальнейшем столь же удачливы, он знает, что предложить толковым сотрудникам.

У лейтенанта повлажнели глаза. Смущенно выпрямился.

* * *

День пошел на убыль, когда Рус спустился с дерева и решил продолжить путь. От нудной постоянной ходьбы вперемешку с нередкими перебежками наступала апатия ко всему. Немалых усилий стоило поднимать себя и идти вперед.

Время подсказывало — скоро финиш. Скоро. Нервы на пределе. Не стоять, идти. Идти и не стоять, иначе упадешь.

Угрюмые горы никак не реагировали, что впереди вообще что-то и кто-то может быть. Их насупленный высокий вид пространно созерцал одинокого брошенного беглеца, который все чаще и чаще посматривал на крошечную деревянную корочку, всматривался в ее царапины и, как бы по новой, стряхнув с себя нависшие липкие мысли, резко двигался вперед, с решимостью бежавшего каторжника волок свое тело навстречу неизвестности.

Который день? Рус не считал суток. Где-то с неделю топчет он землю и кроме сонных дозоров да далеких деревень с распаханными клочками земли ничего с высот своего пути не видел.

Но, полно вздохнув, мотнув головой и сделав глубокий выдох, стиснув зубы, наклонялся вперед и шел, шел, пока мысли его не возвращали к действительности и не призывали к осторожности. Тогда монах садился на землю, прорабатывал свой путь снова и, прикинув все «за» и «против», двигался дальше, удивляясь, почему становится легче, когда мысли находят свой порядок.

Ноги также бесшумно ступали по земле. Цепкий глаз остро впивался в возникающую на пути местность. И потому до содрогания непривычно и неожиданно было заметить впереди на небольшой полянке сидящего на пне человека с подогнутыми под себя ногами, почивающего в мирной позе отшельника.

Рус не понимал, чего сидеть этому человеку вдали от жилья и дорог.

Кустами неслышно обошел полянку, стараясь яснее разглядеть черты лица. Тот сидел недвижно. Узкие щелки глаз не светились живым светом.

Пришло на ум: «Не мог ли кто оставить в этом месте труп в такой позе?»

Всмотрелся. Память живо крутила видеосюжеты давней монастырской жизни: «Никак Син? Чего он здесь? Вот встреча. На глухой тропе. Близкий брат. Частый спаринг-партнер в тренировках. Видимо он и подбросил извещение от настоятеля и сам этот участок пути был рядом. Чего сидит? Что за шутку решил выкинуть?»

Рус осмотрелся. Крутом тихо.

— Син-ин, — протянул шипяще и глухо. — Это ты?

— Может быть, — также шипяще, передразнивающе вытянул Син, не двигаясь, — Чего тебе?

— Ты что, нашел место, где можно отключиться? — уже спокойнее, но еще не открываясь, спросил Рус и бесшумно переместился в сторону.

— Пока тебя дождешься, можно не только отключиться, но и переключиться на тот свет. Медленно ходишь. Второй месяц сижу: ноги и спина закостенели, не разогнуться.

Рус забыто улыбнулся.

— Ворчишь. Но пока ты задом к земле припал. Слезай.

— Помоги, а то упаду.

— Нечего было сидеть. Пусть тебе духи помогут.

— Стрелять не будешь?

— Ты глупого не строй.

— Говорят, ты всегда стреляешь. Людоедом стал.

— Будешь болтать, по голове чем-нибудь твердым заеду.

— Вот-вот, я так и знал. Я предупреждал настоятеля.

— Ну и сиди еще два месяца, а я пойду.

— Куда пойдешь?

— Куда глаза глядят.

— Забредешь в лапы «Зеленого круга».

— У меня автомат.

— А сколько патронов?

— Хватит.

— Не хватит.

Но Рус говорил уже серьезно. В этих словах зло сквозила вся тяжесть и тревога прошедших дней. Его голос прерывался, всхлипывал от негодования.

Син вскочил.

— Не расстраивайся. Все правильно. Но сейчас нужно идти по иному следу. Ты вошел в район расположения постов. Нужно обходить. Идти к западу.

Монах вошел в кусты, и Рус так крепко прижал его к себе, что тому пришлось притвориться удушенным.

— Ну, дьявол: я думал, ты ослабел в дороге. Лапаешь, как тигр.

— Ты второй, кого из братьев встречаю из своей дороге. Знаешь… Наконец…

Рус говорил сбивчиво, ощупывая Сина, убеждаясь, что тот живой и полон энергии.

Син был немного старше Руса: симпатичный, с некоторой грустцой в красивых темных глазах. Неподвижность взгляда скрашивалась живым рисунком раскосых век. На нем был широкий пояс с подсумками для патронов. В кожаных мягких сапогох два ножа. В руках короткий автомат израильского производства.

То же самое через минуту он принес Русу.

— Рус, — косо, но внимательно разглядывая беглеца, обратился Син, — как ты себя чувствуешь?

Рус пожал плечами.

— Главное, что я не один. Буду тянуть.

— Нам нужно успеть пройти к западным перевалам. Как только полковник поймет, что ты свернул, он кинет туда свои группы. Надо опередить его. Только в этом наше преимущество. В горах сейчас много военных скопилось. Выйти за пределы дозоров нужно раньше, чем они это заметят.

Рус кивнул.

Они встали. Двинулись осторожным шагом. Рус шел на Сином. Тот уверенно держал путь. Через каждые полчаса по микропередатчику передавал попискивающие сигналы в зфир. Рус не срезу заметил это. Но когда увидел, понял: где-то рядом еще братья.

Сейчас он шел легко и свободно. Тяжесть с души спала сама собой. Все заботы на Сине. Он знает, что делать. Русу надо только идти. Прилив бодрости и приподнятого нестроения был необычен. Клокочущее сознание скорой встречи с наставниками, братьями энергично толкало его вперед,

* * *

Излишние меры предосторожности не оказались впустую. Хан Хуа удовлетворенно цокнул, когда жест переднего указал ему на людей, старательно располагавшихся в складках неровной местности.

Они деловито сновали по склонам меж деревьев и камней, прощупывали жесткими ударами прикладов стволы. Доносились отдельные выкрики старшего, матерщинно приказывающего всем укрыться и не высовывать проклятые рожи.

Хуа строго прикинул: не более как через полчаса объявятся парни из Шанхая. Он успеет взобраться на скалистые склоны и исчезнуть перед самым носом летучего отряда. Он повернул группу в сторону, в отвесный проем меж двумя скалистыми отрогами. За несколько минут монахи, как древесные жуки, почти на пальцах влезли на пятнадцатиметровую стену, втянули на веревках пулеметы, углубились в заросли. На краю отвеса остался Цинь с тремя монахами. С ними он расположился так, чтобы его выстрелы слышались с того места, где копошились люди «круга». В том, что это они, у Хуа не было сомнений: армейских подразделений в этом месте не должно быть.

Выжидать пришлось недолго. Тяжело шурша по жесткой траве, перекатывая и рассыпая камни, толпа, как стоя голодных псов, неистово и молчаливо кралась следом рваной трусцой. После их прохода долго оседала слежалая пыль, и вытоптанная зелень приобретала серо-грязный цвет. Наставляя винтовки вперед, они грозно несли свои черствые лица.

Цинь не стол считать. Когда они всей толпой вышли в расщелину, он точно выстрелил в пятого по счету из бесшумной винтовки. Тот не замедлил ткнуться головой в пятки впереди идущего.

Гончие сначала недоуменно остановились, приподняли труп. Секунда, рядом упал второй. От мощно просвистевшей пули ему вырвало пол-лба. И тут, поняв в чем дело, боевики озверело осмотрелись и уже врассыпную на скорости побежали вперед.

Через несколько минут сухие выстрелы винтовок, а следом и автоматных очередей известили Цина, что оба отряда схлестнулись накоротке.

По его знаку группа снялась с места и бегом двинулась по следу Хуа.

* * *

Четвертого служителя крепко разморило в момент короткой передышки после длительного марша. Он расслабленно примлел на стволе дерева. В голове продолжали вырисовываться яркие пачки хрустящих купюр.

От неожиданного трескучего эха выстрелов содрогался. Голова идиотски и больно стукнулась о каменный выступ. Ошарашенно вскочив, выпученными глазами быстро осмотрел местность. Через секунду понял: стреляли на второй тропе.

Живо поднял боевиков и бегом бросился на усиливающийся шум перестрелки. По суматошной стрельбе чутье подсказывало, что то не монахи. Но кто это мог быть, трудно сообразить.

Снедаемый черными предчувствиями, несся впереди своей группы, как угорелый.

То, что увидал с высоты малого переката, обозлило до крайней степени. Боевики второй группы стреляли не в монахов. Какая-то разношерстная рвань мелькала впереди, вела беспорядочный огонь. Настойчиво, не обращая внимания на встречную прицельную стрельбу, рвалась фанатично вперед. Их было столь много и вели они такой плотный огонь, что и Четвертому пришлось срочно ретироваться за камни. Жуткий посвист и щелканье пуль о вековой гранит живо напомнили, что не так уж крепка жизнь в его теле.

Атакующие рассыпались все шире по окрестности. Начали обходить со сторон. То там, то здесь высовывался черный ствол винтовки, содрогался, раздавался треск, и противно жужжащая пуля на всех скоростях долбила древний базальт. Сплошная дробь выстрелов заглушила нестройные очереди его группы. И стреляющих было столь много, что служитель оставил затею подсчитывать их численность. Его людей давили массой. Все ближе и ближе возникали перед взором вороненые стволы, искривленные в страсти рожи атакующих. Трудно было в такой обстановке понять, куда следует раньше стрелять, откуда большая опасность. Назревала ситуация потери контроля над положением. Четвертому ничего не оставалось, как приказать всем спешно сменить позицию: ближе к отвесным выступам склонов.

Десять минут повального неразборчивого бега.

Позади слышались победные кличи.

Служитель зло чертыхался, когда какой выступ или бугорок подло вставал на его пути. Раз даже растянулся на острых камнях. Самолюбие его вскипело, багровое лицо полыхнуло вспыльчивым взглядом по бегущим. Но тем было не до него. Тем более до его задетых чувств. Как стадо, бегущее от огня, неслись они по неровностям с такой внушительной скоростью, что им могли позавидовать горные козлы. Были и такие, которые, неловко оступившись, смешно ляпались на землю, роняли автоматы, насаживали на свои обозленные лица синяки и шишки. Но никто никого не видел и не слышал.

Все бежали.

Четвертый успокоился. Еще минута, и вся толпа непривычно быстро вскарабкалась по склону, перевалила малый хребет.

Подбежал младший служитель.

— Трое раненых. Главарь взвился:

— Пусть оставляют патроны. Двое в Шанхай, третий к штабу Чана. Автоматы спрятать! — И уже громко всем: — Зарыться и не высовываться! Без команды не стрелять! На ноль помножу, если что не так!..

Наступила минутная тишина. Четвертый поинтересовался потерями противника. Но Младший ничего толком ответить не мог. Тогда старший начал проглядывать местность позади себя на случай нового отхода.

Ему и сейчас трудно было признаться себе, что их отход не что иное, как паническое бегство. Но сейчас, вроде бы, они расположились много лучше. Тем более, что весь отряд собран вместе. Показались те.

Как туча вредоносных насекомых, выползли почти одновременно из-за камней, выступов, складок местности, деревьев. Показались отовсюду. Бежали пригнувшись, прыгали по неровностям, картинно потрясали дедовскими винтовками. Широко растекались по сторонам. Лезли на склоны деловито, практично укрываясь от возможного огня. Некоторые бежали прямо вперед, напролом. В них было много старокитайского, когда стотысячные орды, несмотря на потери, неслись на врага и сметали того своей неуничтожимой массой. Как аморфное вещество, растекались, обтекали противника со всех сторон, и тот просто растворялся, исчезал, словно частица в вихре урагана.

Надо иметь глухие нервы, зрение крота, чтобы так спокойно выжидать, пока приблизится сатанеющая орава орущих и стреляющих юнцов.

Но Четвертый уже приходил в себя. Он успокоился, насколько зто было возможно на виду у подчиненных. Деловито и резко отдавал приказания. Его отряд тоже обрел некоторую точность в исполнении и представлял собой единицу, как формирование.

Оки приближались. Местами их группы становились плотнее, местами реже. Но показывались из всевозможных дыр, нор, щелей, складок.

Пришлось расположить боевиков в полукруговой обороне. С каждой минутой Четвертому все более приходило на ум, что думать надо не о выполнении задания, но о сохранении себя, своих людей.

Как дождевые черви, продолжали вылезать из самых неожиданных мест голодранцы неизвестного формирования. Главарь тряхнул головой, чтобы виденное не казалось галюциннацией. Впечатление, будто из земли вырывается наружу неудержимое войско и сразу вступает в бой.

Четвертый разинул было рот для команды, но изрыгающий треск автоматов перекрыл его сорвавшийся крик, наполняя пространство оглушающим шумом отчаянной пальбы. Сплошной ливень свинца закрыл собой враждующих от остальной части мира. Как костяшки домино, попадали передние атакующие и поползли по укрытиям. Неожиданность и плотность огня первых секунд оказалась эффективной.

Несколько человек уже не отползали никуда. Загребая руками землю, кое-кто еще пытался держаться за жизнь: но она угасала с той же скоростью, с какой летели шальные пули. Небольшая травянистая низинка перед стеной холмистых и скальных отрогов быстро опустела.

Несмотря на удачный залп первого огня, этого все же было явно недостаточно для успешного продолжения боя.

Началась прицельная стрельба с обеих сторон.

Четвертый нервно покусывал губы.

Недолго пришлось пользоваться выгодой занятой позиции. Скоро показались головы противника с обеих сторон. Оттуда подло неслись пули. Люди служителя плотнее вжимались в камни, но с каждой минутой опасность становилась зримей и ощутимей. Положение принимало критический оборот. Несмотря на то, что обе стороны надежно использовали естественные укрытия, перевес был на стороне многочисленной и напористой шайки. Они начали полностью обходить людей «круга».

Четвертый заметался в поисках выхода. Перебегал от одного к другому, осматривал бегло местность. Неожиданно для себя наткнулся на младшего помощника с рацией. Служитель разматерился с досады: как это он мог забыть. Сгоряча накинулся и двинул такую оплеуху, что тот кубарем покатился по острым камням.

— Гад ползучий! — закричал в бешенстве. — Сволочь вонючая! Куда запрятался! Жить, пес, хочешь! Передавай быстрей, идиот, полковнику, что подверглись нападению неизвестной банды. Пусть высылает вертолеты, иначе нас перестреляют.

Потирая ушибленное место, стараясь снять нескончаемый звон от удара в ухо, виновный быстро закрутил ручки рации. Через полминуты он передал:

— Чан приказал скрытно уходить. Через двадцать минут появятся вертолеты.

Служитель успокоился. Но потом резко вскочил:

— Куда уходить? Обложили, как зверье лесу. — Высунулся из укрытия.

Странно. Все реже стали доноситься выстрелы с противной стороны. Кое-где исчезли темные фигуры неизвестного сброда. Отползали. Сначала служитель подумал, что меняют позиции, но процесс этот не заканчивался. Почему-то противник неожиданно начал ретироваться. Выстрелы почти прекратились. Только со сторон еще раздавались одиночные выстрелы, но и они все реже пугали ухо.

Отходят, — подумал служитель. — Но почему не уходят? — Догадался — хотят подобрать убитых раненых.

Подошел к рядом сидящему боевику, приказал подсчитать свои потери. Но тот молчал. Дернул за руку: тело повалилось набок. В правой щеке зияла рваная дыра.

Фыркнув, отвернулся.

К нему подбежал помощник младшего служителя. Плохо скрывая свое злорадство, смело выпалил:

— Пуля пробила челюсть младшему служителю, в живот ранен. Сидит за валуном, проклинает всех, на чем свет стоит, особо освященных и достойных лиц.

Четвертый с недоверием взглянул на помощника.

— Челюсть, говоришь. Успокой его и становись на его место. Подсчитаешь наши потери и, насколько это возможно, потери той банды.

Он осторожно подошел к месту, куда показал помощник.

— …Аа-Ах! Чтоб им каждый день и каждый час вбивали раскаленный гвоздь в кишки, как мне те истуканы, которых я никогда не знал. Какого беса тащился сюда, — гнусно и картаво шепелявил младший. — Старикам надо, пусть и гоняют себя в эти гиблые месте. А мне зачем? Чего я? Обойма неиспользованная. А-аа-аа!

Oт боли в животе раненый корчился, истошно вопил временами, задевая благой руганью и святых и грешных. Челюсть его не была задета пулей: просто все рыло замазано кровью и грязью от рук, которыми часто хватался за лицо.

Все это Четвертый видел и слышал. Он показал жестом помощнику, тот понятно кивнул и вскинул автомат.

—..Засадить бы им всем полное брюхо расколенных болтов. Ой, как мне больно. Всех перестреляю. Пусть, как я, мучаются. Пусть их кишки сохнут на колючей проволоке..

Короткая, злая очередь прервала цветастую речь раненого.

Четвертый обвел красным взглядом присутствующих.

— Собакам собачьи поминки. Труп не трогать. Пусть шакалы едят дерьмо, напичканное гнусностью, непочтением к старшим. Пусть растащат по земле мозги, испускающие язвенную вонь.

Выстрелы прекратились совсем. Отряд собрался вместе. Итог был удручающий: пятеро убитых, восемь ранено. Итого — более половины группы выбыло из строя, считая с теми, что ушли раньше. «Круг» теряет людей. Четвертый должен спросить с полковника. Потребует полных объяснений. Кто посмел так зло шутить? Первый не успокоится, пока не получит вразумительного объяснения. Виновные должны быть наказаны. Четвертый приостанавливает договор. Он был о полковнике большего мнения. Сейчас не желает ни знать, ни признавать гордого офицера. Пусть своими силами решает свои проблемы.

Служитель, придавленно согнувшись на походном стульчике, озлобленно и косо поглядывал на Кина. Ширококостный, широкоскулый, с прямим лбом, и твердым взглядом, тот сидел шагах в семи и мощным торсом веско доказывал незыблемость и правоту своего существования. В его теле гордо сквозила огромная непоколебимая сила. Спокойствие его сильно раздражало Четвертого. Глыба. Неотесанная.

Старший «кемпо» по виду не был огорчен происшедшим. Даже не удивился после разъяснений. И еще, что более странно, не сокрушался над потерей значительной части своей дружины. Конечно, лучше было, если бы на этом месте сидел сейчас Хитрый Лао, но тот получил тяжелое ранение и находился в критическом состоянии.

С Кином, догадывался Служитель, трудно договориться. На лице профессионального бойца ничего не проявлялось обидного или злобного. Да и никаких черточек характера, говоривших о дипломатических склонностях, заметно но было.

— Интересно, — тихо, для себя, заговорил Четвертый, — если бы я столько потерял людей, Верховный четвертовал бы меня публично после всяких издевательств и пыток. У меня тоже много вышло из строя, но не сотня же, как у этих безголовых. Кроме крепкой кости во лбу, ничего достойного уважения эти проходимцы не имеют.

Известие о том, что школы кемпо в стычке с «Кругом» потеряли более двадцати убитыми и около шестидесяти ранеными, внешне успокоило Служителя и под его дальнейшие размышления подвело прочную базу. С такими результатами не худо на глаза Верховному показываться.

Молодые, они все такие. Сначала встряхнет с непривычки, а потом шайтан в них вселяется. Дай пострелять, и все. Сначала месть, потом уже мысль.

«Значит, это один из руководителей бездумных, — глядя уже веселее, продолжал рассуждать Служитель. — Ему, с его мордой, только в вышибалах служить. Глазами явно глуп. Хотя… Быть может… По виду слишком неподатлив. Чересчур самоуверен. Никаких угрызений, ни тени робости, покаяния. Как его еще в горах не пристрелили. Очень уж упрямы черты лица его. О чем можно с таким договориться. Верховный решит — жить ему или нет. Столько своих потерять и не задумываться над этим. Законченный кретин. Еще и ультиматум предъявить может. Странно. Сколько тогда у них людей?» Эти мысли все тревожней подергивали неспокойный ум Четвертого.

«Не придерживаться никаких условностей. Наверное, и правда чувствует себя из другой породы. Сколько их? Если втянуться опрометчиво, неизвестно еще, кто первый закашляет. Таких на пушку не возьмешь. Нужно что-то другое. Верховный найдет для них средство надежное и гибкое».

Служитель все более успокаивался, находя для себя нужные аргументы и факты. Как-никак он знает в лицо одного из руководителей «конкурирующей фирмы». Выявить остальных не составит труда. И даже, — полезная мысль серьезно высветилась в зрелой голове Служителя, — при разумном подходе и выборочном уничтожении слишком неприглядных, этих парней можно прибрать к рукам. Хитрого Лао нет. Кто будет у них за старшего? Использовать их можно гораздо продуктивнее, чем пускать кровь ничего не подозревающим ротозеям.

Четвертый в расслабленной дреме прикрыл глаза, еще раз продумывая, как выскажет свои интересные находки Верховному.

А Кин? Что думает могучий Кин?

Он, конечно, огорчен гибелью части отряда. Но его парни показали себя в бою столь дерзостными и стойкими, что ясно стало: их можно смело вести и на более внушительные акции. Если бы не ограниченное количество патронов, он бы не отдал приказа отходить. Ребята должны учиться стрелять, а кто перед ними — враг или нечаянный союзник — это дело стороннее.

Кин не обращал внимания на сидящего в старческой спячке пожилого человека. Даже не сердился. Судя по лицу, тот более огорчен, чего-то опасается. Но он, Кин, не бросит начатого. Плохо, конечно, что Лао вышел из игры. Есть еще группа руководства. Они не отойдут от планов мщения. И Кин поддержит. Главная потасовка еще впереди. Нужны автоматы, патроны. Много патронов. Пора открывать счет. Ничто не остановит его потрясателей. Монахи верткие. Но из мелких сетей не выбраться и червяку. Его парни воспитаны в духе непобедимости. И этот дух из них уже не вышибить.

* * *

Железно спокойный, со стороны кажущийся даже меланхоличным, Чан чувствовал, как в нем медленно, тошнотно накипает внутренняя ярость. Так и подмывало подскочить к этим безмозглым оболтусам: вышибале Кину и Служителю дурачков, садануть им обоим по их наиглупейшим рожам, вытолкать взашей, чтобы в следующий раз каждый продумывал и контролировал свой мало-мальски существенный шаг.

Чан с досады мотал головой.

Действовать без каких-либо элементарных правил предосторожности, повышенного чувства опасности. Вот что знасит иметь в своем распоряжении неподконтрольные формирования. Никакой ответственности за людей.

Полковник посматривал на главарей через щель в шатре. Разгоряченная мысль прощупывала сказанные ими слова о происшедшем. Какая самоуверенность. Будто каждый из них просто не туда сбросил бомбу. Предупреждал: не на простачков идете. Воинствующие монахи.

Но действительность перевернула самые неожиданные опасения. Трудно представить, как сумели монахи одну банду навести на другую. Вот это служба слежения. Охотники. И фортуна за тех, кто под ее началом пашет по-черному. Чем ближе развязка, тем более четкую организацию действий, железную дисциплину и выучку находит опытный глаз Чана. Выдержка мертвецов. Как с такими тягаться? Смекалка проходимцев. Их здесь немного, но они в надежной степени осведомлены обо всех действиях сотрудников службы. А он пока только группу самого Хан Хуа засек. И все. А где она сейчас? На нее вчера и повел он банды, но монах умудрился свести их нос к носу и еще крови напускать. Смогут ли его люди обнаружить Хуа на местности? Сколько их на подконтрольной территории? Наверное, не более полусотни. Крупные формирования трудно маскировать. Значит, монахи уверены, что они первыми встретят агента. Но как? Если рассуждать по донесениям, где монахи успели перекрыть малые перевалы, то путь воспитанника ясен. Но чем они довольствуются, из чего исходят, какая логика для них доступна, если они так уверены в своих решениях? Это уже была загадка и для Чана. Откуда они могут знать, какой путь выберет Рус на местности? Только в том случае, если существовала какая-либо договоренность заранее. Но зто значит, что еще четыре года назад кто-то сумел предвидеть подобный оборот.

Чан снова мотнул головой.

Никакой спешки. Никакой агонии. На солидной основе, малыми силами, но там, где требует обстановка. Нельзя, предположить, что их действия граничат с вызовом или показухой. Не похожи на смертников.

Полковник досадливо поморщился. Что за мысли в голове застучали? Спокойней. Еще раз посмотрел в щелку и вышел к поджидавшим его.

В глазах сидящих не улавливалась злоба или обида. Нет. Каждый сидел со спокойствием и чинностью подобающего ему сана. С налетом чести на лицах до конца выполненного ими долга. Взгляды недвусмысленно подсказывали, что они готовы с пониманием выслушать дальнейшие предложения.

Чан yсмехнулся про себя. Каждый знает, что делает. Если удовлетворены действующие лица, чего ему расстраиваться. Но разговор начал с главарями с упреков и досадливого сочувствия. Не забывал поучать, напоминая, кто они и с кем имеют дело.

Четкая военная выправка, властные жесты, командирский тон заставили выпрямиться слушавших его, подтянуться. Невозможно было, наблюдая за этим человеком, оставаться приниженным и мелким. Меланхоличная жесткость в разговоре, видимое, как бы небрежное отношение к существующему, безразличие к происходящему, замечаемое в иронически опущенных уголках рта. Глаза, то равнодушно застывшие, то, глядя искоса, острожно прощупывающие, но никогда не восхищавшиеся увиденным. И спокойствие. То спокойствне, которое заставляет противника пятиться назад. Этот человек жил как бы в самом себе. И на жизнь смотрел, как библиотекарь из книжного зала. Силой своей власти настойчиво влиял там, где распространялось его влияние.

— …Жизнь жестоко бьет хлыстом по болезненным местам, но орудующие им стойко выдержали неожиданность, уязвленное чувство появившихся шишек. И это дает мне право надеяться, что наш диалог еще не закончен. — Полковник развернулся на сто восемьдесят градусов и риторически, с тяжелым раздумьем, чтобы не выводить на себя главарей, продолжил: — Один из важнейших этапов операции — задержка группы Хуа — выполнена. Им тоже придется теперь в обход идти. Что желает сказать уважаемый Служитель?

Четвертый встал. Взялся за отвороты довоенного френча и тоже, стараясь придерживаться величавого тона, с растяжкой выдавил:

— Я веду группу домой. Верховный не простит потерь. Пол-отряда выведено из строя. Что я ему скажу? Нужен транспорт для раненых.

— Машина будет, — заверил Чан. — Надеюсь, мы еще поговорим.

— Несомненно. Мы надеемся. Мы будем вас ждать. Сейчас меня интересуют тела погибших. Наши потери… — Служитель запнулся. Почему-то сейчас он не походил на главенствующего. Слова его и жесты более походили на молитвенную мимику. Скорбящим тоном искренне почитал павших и соболезновал отошедшим в мир теней.

В очередной раз полковнику пришлось успокоить Служителя.

— Похоронная часть позаботится о телах. Оставьте одного человека для опознания. Сегодня вечером машина с покойными догонит вас.

Четвертый поклонился:

— Верховный будет ожидать вашего визита. Он вышел, не оглядываясь, не останавливаясь.

Вышел офицер.

Служитель уже знал, что автоматы изъяты, и полковник ни под каким предлогом не согласится оставить оружие в руках его людей, нe счел нужным более поддерживать разговор. Пусть Чан выходит на Верховного. Те четыре автомата и почти все патроны, что под видом затерянных припрятаны, — совсем неплохо для начала. Кое-что сможет выторговать Верховный.

Четвертый еще раз поклонился вполоборота к Чану.

Некоторое время полковник смотрел ему вслед. Тот скоро скрылся со своими боевиками. Мысли Чана перекинулись на Кина.

Не успел подойти к шатру, как подбежал дежурный офицер.

— Лейтенант Пок на связи.

Быстрыми шагами приблизился к радисту. Тот включил громче приемник.

— В районе Худой низины вышли на заградительный пикет монахов. При них пулемет.

— Сколько их? — в нетерпении полковник прыгнул к рации. По телу прошла привычная дрожь, еще ниже наклонился. — Лейтенант, никакой стрельбы. Оставьте двоих на виду, а сами в обход.

— Но это такие мучительные расстояния, — услыхал он подтаявший голос. — Люди выбились из сил. Так гнали, и снова кружить. Нервы не выдерживают.

— Ничего, лейтенант. Дайте людям отдых и продолжайте. Можете скинуть бронежилеты, оставить все лишнее. Нужно отыгрывать время.

Полковник понимал, что его приказ — непосильная задача для чертовски уставших людей. Они не смогут догнать агента, но гнал для отчетности.

— Есть, — стиснуто ответила трубка.

— Вызовите лейтенанта Ли, — сказал Чан радисту. Сам скоро прошаривал глазами карту, промеряя расстояние от групп до беглеца.

— Лейтенант Ли слушает.

Усталый, невнятный голос противно вызвал бег нервных мурашек по телу полковника.

— Лейтенант, выходите в квадрат севернее долины. Торопитесь. Опередите монахов. Они перекрывают ближние тропы. Как состояние личного состава?

— Майор Винь отправлен с двумя оперативниками обратно.

— Что с ним?

— Не выдержал: хрипит, кашляет, глаза навыкате, грозится всех перестрелять.

— Хорошо, лейтенант, продолжайте. Жилеты скиньте. Каждую встречу с монахами фиксируйте. Ближайшие два прохода обходите, наверняка там монахи.

Наушники замерли. Перестал подвывать зуммер.

Чан прикинул: миль на двадцать продвинулись группы. Вот это темпы, в горах.

Тяжело вдавливая солдатскими башмаками бедный слой дерна, подошел Кин.

— Мы готовы.

Чан с немалым интересом разглядывал богатыря.

— Вас не тревожат те упреки, которые последуют через день-два от родственников погибших?

Бычьи глаза Кина наивно смотрели на полковника.

— Какие упреки? От кого? Наши парни не знают таких понятий. Каждый знал, куда шел. А потом, — грохотал твердый голос, — мы обязаны сойтись с монахами. У нас нет дороги назад, пока хоть один труп аскета не притащим в город.

— И деньги, — добавил в тон полковник. Он уже не смотрел на говорившего. Ему претила показная черствость.

— Прошу выдать нам автоматы. Мы должны открыть счет. Мы немедленно выступим в путь.

Чан пожал плечами.

— С этого места вам никогда не догнать таких ходоков, какими являются монахи. Они в сорока с лишним милях от нас.

— Мы в обход, бегом.

— Вы что, всю жизнь бегаете? — Чан иронично смотрел на Кина.

— Через час от вашей спеси не останется и следа. Будете головами биться об горы, как паршивый пес майор Винь. А ведь он хороший бегун. С горами не шутят. Кто и где соберет ваши растерявшиеся людские единицы? Глупость. С каждым часом монах все дальше и дальше от нас. Он не стоит, не разговаривает. Он, да и его опекуны сурово понимают, что их козырь — движение. И мы им ничего противопоставить не можем. Это не равнина. Горы. Вам придется миль двести бежать с курьерской скоростью, прежде чем вы увидите их спины. Они носятся в горах быстрее, чем я предполагал. Но в нашем распоряжении машины и, — Чан серьезно посмотрел на Кина, — некоторые дороги. Когда я высчитаю, где возможна встреча монахов с агентом, вы немедленно выедете в то место. И тогда… — полковник многозначительно поднял руку. — В помощь я приставлю к вам капитана Чэня. Он поможет вам более профессионально действовать. Нельзя терять людей из-за глупости.

Кин откланялся. Шаркающим шагом пошел к бивуаку, где шумным скопом ожидала гловаря потрясающая братия из Шанхая.

* * *

Хан Хуа внимательно слушал передатчик через каждые полчаса. По количеству попискиваний определял место на карте. Удовлетворенно хмыкал, поднимал людей, и они, как бесплотные тела, бесшумно врастали в нехоженые тропы гор.

Син и Рус очень быстро передвигались. Хуа даже иногда покручивал головой, как бы не доверяя сигналам. Но точно следовал их условному коду. Впереди лежала местность, куда не дошли его лазутчики. Приходилось идти с предельной осторожностью. Тот быстрый темп передвижения, который поддерживался в первые часы, спал. Помогало то, что службу несли части общевойсковых подразделений. Там, где не было офицеров в дозоре, личный состав довольствовался постоянно долгим и крепким сном.

Хан последовательно снимал группы, оставшиеся вне территории следования Сина. Давал указания переправляться в обход на север и к западу, перекрыть очередную тропу. Сейчас он фактически вышел на след Сина и делал последние перестановки своих сил, чтобы на следующий день не было никаких заминок с прикрытием.

Хуа не пробовал догнать Сина. Этого не требовалось. Те шли налегке, а в его группе два тяжелых пулемета. К утру он будет знать картину расположения своих групп и ближайших частей врага. Но зто будет у больших гор, где они, по всем предположениям, должны выйти за пределы дозоров и засад. А там уже никто не сможет их достигнуть. Моста, трудные для прохождения техники и людей. Самолеты, вертолеты неэффективны в узких и глубоких теснинах гор.

Четырежды группы оперативного преследования натыкались на заслоны малочисленных пикетов монахов. Но в бой не ввязывались. Шли в обход. Прав Baн, когда сказал, что Чан не посмеет нарушить свое слово, данное почти четыре года назад.

Теперь только второй отряд полковника с востока мог еще раз выйти на засаду. Далее они просто не в силах будут угнаться эа легкими, сменявшими друг друга, группами монахов.

Вот и сейчас, приняв очередной сигнал от Сина, Хуа прямым текстом на древнекитайском передал распоряжение двум последним группам и снова с дружиной исчез в темнеющих проемах отвесных склонов.

* * *

Син так искусно маневрировал по горному бездорожью, что Рус поневоле отставал. Четыре года вне гор притупили навыки детства. Общая усталость не позволяла ему так же прытко и с такой же скоростью следовать, как его поводырь. Несмотря на то, что ловкость, проворность, выносливость помогали ему долго выдерживать ходовую скорость в горох, все же на длинной дистанции он постепенно отставал. Расстояние между ними то увеличивалось, то сокращалось, благодаря коротким остановкам Сина. Это время позволяло ему бегло простреливать узкими глазенками темные щели гор, прислушиваться к подозрительным звукам.

Темнело. Светлая луна, как ночная фея на пиках вершин, прыгала и скакала вслед одиноким путникам и, словно верная волшебница, старательно освещала путь. Позволяла точно ориентироваться, не натыкаться на камни, вывороченные деревья, не проваливаться в неожиданные ямы и трещины.

Два дозора по пути оставили в стороне. Один — внизу, возле маленькой ложбинки в густых кустах, второй — мили через две-три выше, в каменистом выступе с рваными краями. Син знал, где находятся пикеты, и заблаговременно углублялся в островки лесов, поднимался выше постов и над ними проходил опасные участки.

Появились редкие облачка. Они закрывали луну, и тогда начинало дико давить темнеющей рябыо в глазах. В небе яркой россыпью высвечивали звезды, но видимость, по мере сгущения сумерек, сокращала расстояния до нескольких шагов.

Так они шли, напряженно всматриваясь в темноту, как вдруг неожиданно услыхали над головой дрожащие голоса:

— Смотри! Тени. Видишь?

Син н Рус метнулись в сторону, в заросли. С дозора доносилось:

— Вот здесь, только что.

— Тебе не показалось?

— Я службу знаю.

Решительная очередь зло прошлась по кустам. Сухой треск сучьев, цоканье пуль по камням, гулкое ночное эхо.

Тишина.

Син и Рус стремительно таяли в темноте, с каждым шагом удаляясь от злополучного дозора.

Поднимались выше.

* * *

Полковник Чан с нескрываемым раздражением смотрел на лейтенанта, у которого в дозоре монах выкрал автомат и бинокль. Ох, с каким удовольствием он раздавил, растоптал бы этого небольшого, с очень паскудной физиономией, офицеришку. Может быть, в другое время и в другом месте и сделал бы это, но что проку.

— Идиот, — только и сказал он, добавив: — Под трибунал.

— Я не виноват! — истерично завизжал тот, — я не был в пикете.

— Да, — подтвердил Чан, испепеляя презрительным взглядом стоящего. — Но вы сделали все, чтобы солдат пошел на службу, не имея положенного ему отдыха, чтобы он был недееспособен. Косвенно вы первый виновник нарушения приказа. А я предупреждал.

— Я буду жаловаться, товарищ начальник, — оттопырил губы лейтенант.

— Ваше право. Из-за вашей черствости люди могли погибнуть. Благодарите монахов, что они не так кровожадны. В ином случае я вас прямо здесь бы расстрелял, и спору конец. Своими действиями вы уже сорвали мне успех операции.

— Не имеете права! — орал уже голосом бабы лейтенант.

Чан махнул рукой.

— Полковник Хэн, переведите его на время к парням из Шанхая. Пусть образумится.

Обождал, пока увели офицера, повернулся к полковнику.

— Вы получите выговор. В дивизию будет направлена инспекционная проверка. Младших офицеров тоже воспитывать надо. Вы четыре года сами солдатом были. Неужели все забывается, когда при погонах и на мягком стуле?

— Перегибаешь, дорогой Чан.

— Мне нужны солдаты, исполнители боевых приказов, а не казарма, которой вы добиваетесь у себя в подразделении. Обыкновенная банда не делает тех глупостей, которые делают ваши офицеры, используя свою власть не в дело. Позорно. А вы, — обратился он к группе солдат, главным виновникам нарушения службы, — немедленно включаетесь в группу преследования и на себе испытайте, каково бегать по горам и как о вас думают те, кто знает, что по вашей вине агент пересек дозор и выходит на территорию, не обеспеченную нашим прикрытием. Сколько нарушителей набралось у нас? — повернулся с вопросом к полковнику Хэну.

— Шестнадцать.

— Отлично для количества, но скверно дли качества самой службы. Экипируйте их по полной боевой, и пусть ожидают приказа. Пойдут на новый перехват. Передать всем дозорам, чтобы усилили бдительность. Через каждые десять минут доклад с места. Объект поиска в их непосредственной близости. Обо всем подозрительном докладывать немедленно. За дальнейшие нарушения буду строго отдавать под суд. Сутки, не более, осталось. Какие-то гражданские, да и не гражданские вовсе — черви земляные — добросовестней, сноровистей регулярных частей и спецподразделений. Что это они? — показал офицеру на солдат, радостно приплясывающих и в визгливом возбуждении припадающих к земле.

— Радуются, что не отдали под трибунал.

— Пусть. Посмотрим, на сколько радости хватит во время преследования.

Неожиданно и резко затрещала рация. Чан подошел к прильнувшему к наушникам радисту.

— Что там?

— Ли докладывает, что вышел на вооруженную группу не менее пятнадцати человек. Не исключено, что часть монахов не показывается. Ими заняты ключевые позиции в проходе между горами.

Полковник смотрел на карту, быстро прикидывал в уме: «Здесь первая группа вышла на засаду, здесь вторая. В этом первая вторично, здесь снова не дали пройти второй. И вот сейчас. Сколько их? Агент прошел возле сонного поста ранним утром. Сейчас скоро ночь. Группа пока наиболее близка к нему, но и она не ближе десяти миль от него. Четыре часа марша. Юноша не дает приблизиться. Идет, не сбавляя скорости. Путь его изменил направление: вместо северо-запада линия на карте заслонов из групп монахов повернула к западу. Скоро выйдет за пределы постов.

Неужели его сумели предупредить? Или сам догадался? Невероятно».

Его оппонент уходил другим путем. Такой путь прошли группы преследования, а монахи все заставляют кружить окольными путями, выбивая последние силы, распыляя те группы, которые еще можно ввести в дело. Но все же и такой результат имел свои определенные плоды. Сейчас по карте можно догадаться, что агент за ночь выйдет к долине Грез. Ее не обойти. Вокруг труднопроходимая цепь горных систем, скальные породы. Если мальчишка решится идти через них в одиночку, он потеряет все, что имел.

Полковник очнулся от размышлений.

— Передай Ли… Нет, постой. — Чан взял в руки микрофон. — Лейтенант, полчаса отдыха, выбрасывайте все, что не пригодится в бою, и гоните кратчайшим путем к долине. Заходите с северной стороны, маскируйтесь, ждите моего указания. Займите максимально широкоохватные позиции. Спешите. Полковник Хэн, — Чан показал пальцем место на карте. — Радируйте своим, снимайте дозоры, которые остались не у дел, сводите их в роты, и к утру север, восток, по возможности запад этой долины занять по всем правилам военной науки. Неужели мы такие вязкие, что не сможем преподать урок монахам? А я вам дам, дам крепко, если к утру приказ не будет выполнен. Не злите меня. Плотность расположения солдат — три-четыре шага друг от друга. Смотрите мне. Если к четырем утра не услышу ваших позывных, пойдете следом за лейтенантом. Выполняйте.

Хэна мигом сдуло с места. Его голос, резкий и злой, слышался по всем направлениям. Чан обратился к штабному:

— Майор, отдайте указания сниматься всему штабу. Через полчаса выступаем. — Полковник повелительно махнул рукой, подгоняя офицера.

Посмотрел на часы: десять вечера. Время остро било пульсом по браслету часов. Снял их. Такое ощущение, будто дерет секундной стрелкой по венам. Вспомнил про агента. Здесь от рабочего напряжения дуреешь, а тот несколько недель. Что-то сидит в нем русское.

Но время сужает круг. И не только на карте.

Неподготовленные выбывают. Кто бы сказал, что так неловко пойдет операция. Конечно, в горах мал предел маневрирования. Но кому до этого дело? Монахам тоже никто дорогу асфальтом не выложил. Скорость выполнения приказа прямо пропорциональна важности. И все же…

Чан резко повернулся. Полковник Фын, не тронутый еще бранной сутью, мирно дремал на краю полянки.

— Вставай, пехотная крыса. Ты и твои люди совсем неплохо отдохнули на маневрах. Выискивай резервы и стремительно, как это делают в фильмах, к четырем утра выводи части южнее и западнее долины. Все проходы займи. Тебе разрешаю открыть огонь. Боюсь, что и к утру монахи могут оставить нас на шелудивом хвосте. Загоняй солдат, но успеть ты должен. С собой бери только оружие, патроны, воду. По дороге снимай ненужные дозоры. Перекрывай район побольше. Нужно остановить монахов. Но может быть, чтобы они были сметливее нас.

Подошел снова к радисту:

— Вертолетчиков на связь.

Через минуту в наушниках затрещал глухой ворчливый голос. Но Чан перебил рассуждения:

— Майор, мы пробовали обойтись без вас, но ситуация требует вашего безотлагательного участия. Базируйте машины в назначенный район и ведите наблюдения за долиной Грез. Через два часа доложите о принятом.

— …Только с перевалочной до ваших мест более двухсот миль. Машины старые, как заношенные армейские портянки… — полковник не удивлялся тону, слушал. — Вы представляете, что значит в горах с грузом гнать борта на пределе? Среди нас нет смертников.

— Среди нас тоже. И мы не камикадзе. Выполняйте. Всю службу на высоком окладе без трудностей надеетесь просидеть. Два вертолета в мое распоряжение. Горючего иметь на самые долгие часы.

От вертолетов пришлось отказаться. Их качало, заваливало, норовило опрокинуть. Чан с армейскими офицерами и своими сотрудниками хотя и крепились, все же смогли выдержать не более десяти минут полета. Темнело. Их черствые души так обмякли, что на лицах появилось пугливое выражение. Чан счел нужным скорее приказать найти полянку и приземлиться.

Меж вершин тянуло мощным сквозняком, порывистыми шквалами. Зачастую приходилось лететь с опасным креном и держаться высоты, где не так дико крутили струи вольного ветра. Непривычные к летному риску, офицеры изрядно потели и проклинали всех, кто выдумал такую ненадежную машину. А качало здорово. Дергало. Казалось, еще мгновение, и махина забудет свои обязанности и решит опуститься на землю таким способом, которым ей заблагорассудится. И тогда животный страх плотно подкидывался к сердцу, и офицеры молились, с благоговением поглядывали на пилотов, заочно прощая им всякие вольности, лишь бы удачно приземлились.

Но спрыгивали с вертолетов, вылезали, с апломбом воскликнувшего венценосца: «Черт побери! Король я или не король!»

И несмотря на то, что старательно вытирали пот на лице и под мышками, разминали затекшие мышцы, противно морщась от ручьившегося пота на спине, по их физиономиям казалось, что эта процедура была запланированным, необходимым жестом всего неудачного спектакля.

— Мы двинемся следом за группой преследования, — выкручивая мундир, обратился, уже успокоившись, Чан к пилоту. — Вам следует переправить остальных до темноты.

Пилот ничего не сказал. Его ироническая усмешка не понравилась полковнику, и сейчас же подкралась мысль: «Не кулял ли этот проходимец машину специально?»

Он не успел основательно освоиться со своей подозрительной идеей, как затрещала рация.

— Докладывает Пок. Встретился с группой Ли. Стоим на довольно свежих следах монахов. Но нам их не догнать: выдохлись.

— Сколько их?

— Не более двадцати.

— Пок, а как они держат такой дикий темп? — в сердцах гаркнул, скорое для себя, Чан. — Они тоже вторые сутки на ногах.

— Не знаю. Они легче одеты. Мы выдохлись из-за жилетов. Они выбирают кратчайшие пути, мы плутаем по перевалам.

Чан не слушал хриплый тон уставшего лейтенанта. Тупо уставившись на карту, скорее по инерции, раздумывал. От времени и усталости как-то сгладилось острое ощущение значимости операции для него лично. И вообще, для чего? Привычка делать свою работу так, чтобы ее нутром понимали даже враги, руководила им, направляла. Да еще обретенное чувство той профессиональной гордости, которая всегда владела им и которая сделала его тем, кто он есть. Но сейчас следовало менять некоторые методы, искать другую тактику, другие подходы, приемлемые для контакта с противником, более проворным, оказавшимся сплоченным, по военному организованным. Невооруженным глазом видно — это не банда. Преимущество в военной силе исчезало в недосягаемости соперника. Так классически был предугадан путь беглеца — и на тебе. Вса получалось хорошо до тех минут, пока действовала абстракция неприкосновенности. Но Чан потерь не имел. Поэтому все подчиненные силы переправлял сейчас на аккордный эндшпиль всей операции. Единственное, что его терзало и едко жгло самолюбие, так это то, что самостоятельных действий, ведущих к перехвату инициативы, произвести не мог. Он все более становился не участвующим лицом. Для его деятельной, аналитической натуры подобное положение было болезненно. Не то, чтобы он был агрессивно настроен претив какой-либо оппозиции. Его должность требовала угодить вышестоящим инстанциям. Но и это не столь угнетало его. Больше принижало то, что он, государственный чиновник, наделенный немалой долей власти и возможности, получает предметный урок, как надо пользоваться тем, что имеешь на руках.

Это искусство. Это дерзость. Это вызов. Это…

Чан заскрипел зубами.

Это просто отчаянные парни, которые решили защищать свое, используя при этом все свое умение и что-то еще. Что это «еще» — хотел бы знать полковник.

Темно.

Надо решать. Немедленно. Но что? Перекрывать долину. Отсечь монахов. Вертолеты. Придется рисковать.

— Лейтенант, — успокоившись, заговорил в микрофон полковник, — дайте группе короткий отдых и следуйте за отшельником. Попробуйте отсечь их от агента.

— Есть! — снова, как и днем, сипло ответила трубка.

Но сам Чан мало верил в возможность выполнения. Его больше волновало сейчас, как монахам удается выполнять маневры вдали друг от друга. Нельзя все точно продумать и предугадать на несколько дней вперед. Такого не может быть. Он тронул радиста…

— Сержант, в горох достаточный разброс частот для передач?

— Нет, — живо ответил тот.

Чан пытливо посмотрел на радиста.

— Не случалось ли вам улавливать подозрителысые сигналы, шумы, разговоры?

Солдат старательно почесал шею.

— Вообще-то, иногда вклиниваются в диапазон отдельные слова. Слышны попискивания где-то через каждые полчаса.

Чан переменился в лице.

— Почему не доложили?

— Приказа не было. Засорять эфир могут и местные.

Полковник не выдержал.

— Оболтус. Какие местные? Запрещено, Да и есть ли у здешнего сброда передатчики? Из разговоров поняли чего-нибудь?

— Только некоторые слова.

— Какие? — торопил мешковатого сержанта полковник.

— Запад, солдаты, что-то еще военное. Похоже, на местных диалектах разговаривают.

— Доложили бы вовремя, к награде представил бы.

Сержант с обидой сморщился.

— Как часто попадали на нашу волну?

Радист нахмурился, напряженно вспоминая. Морщины то собирались кучками на лбу, то растигивались к щекам.

— В начале каждого часа можно ожидать разговора. Кто их знает, говорили бы внятно, доложил бы. А то, может, из Бирмы, может, из Индии. Вы так заняты: как я буду подходить со своими домыслами?..

— Ну-ка, покрути.

Сержант согнулся, его действия стали уверенными. Сквозь свист и трескотню, щелканье эфирной смеси довольно неплохо слышался усталый хрипловатый голос. Как не прислушивался Чан, кроме некоторых общих слов, понять ничего нельзя было. Посмотрел на часы. Одиннадцать.

— Значит, следующий сеанс в двенадцать? Радист утвердительно кивнул.

Смутные подозрения, созревавшие в последние часы, оправдывались. Hecoмненно, монахи имели рации. Поэтому они своевременно знали каждый маневр своих групп. Осведомители полковника даже приблизительно не могли заподозрить наличие передатчиков у отшельников.

Разговор по рации заканчивался. Следующий сеанс в двенадцать. Это время он проведет в перегруппировке имеющихся сил. Понимал: сегодня не его час, но показать мощь и влияние центра необходимо.

Следующее донесение приободрило Чана.

— Двадцать четвертый пост, выше по склону прошла группа численностью до двадцати человек.

Карта. Чан быстро сориентировался. Это он, Хан Хуа. Шельма. Уже здесь.

— Объявляю всем благодарност. Сержант…

— Сержант Tаo.

— Сержант, приказываю незаметно двигаться вслед обнаруженной группе. Держитесь на расстоянии. Через каждые полчаса докладывайте место нахождения. Остерегайтесь: перед вами группа профессиональных диверсантов.

— Есть, товарищ начальник.

Снова взгляд на карту. Приблизительно в двенадцати милях от долины. Если части к трем утра перекроют выходы, то можно отсечь агента от группы Хуа.

Чан довольно потер руки. Не все еще утрачено. Но темнота. Неизвестность окутывает горы, Надо ждать утра или ЧП.

Бросил радисту:

— Передайте лейтенанту Поку, чтобы шел вслед двадцать четвертому посту. Не перепутайте координаты.

Чан удовлетворенно забарабанил по крышке рации: можно многое узнать. Но из его сотрудников никто местных наречий не знал. Местные службы к операции не привлечены. Снова перебрал в памяти своих сотрудников. Никто.

Серьезно уткнувшись в карту южных районов, деловито посапывал полковник Хэн.

Чан турнул офицера:

— У вас что, все в порядке, что вы так мирно дремлете на службе?

— Ночь. Чего время терять.

— А солдата сгноить готовы.

— Ему меньше служить.

— А вам больше платят. Скажите, полковник, есть у вас кто из местных?

— Есть, — охотно выпрямился Хэн, будто и не кимарнл. — Капитан Пэй.

— Местные диалекты знает?

— И не только местные. Виртуоз в языках.

— Без десяти двенадцать чтобы был при мне.

Хан Хуа торжествующе оскалился.

Он видел.

Рысий блеск зрачков упоенно шарил в темноте, определяя количество и качество вооружения группы дозора. Зная распространенную боязнь людьми темноты, чувствовал себя в это время суток сущим дьяволом. Нагонять страх пугающей неопределенностью, невидимым присутствием — забавляло. Сколько раз его противников в ночное время в горах охватывал панический страх, когда они уже не помышляли о защите, не надеялись на оружие. Сжимающий душу тигриный рык, бесподобно реально и жутко звучащий из его уст, вой самой паршивой гиены, вой, которого побаиваются крупные хищники, лай голодных шакалов заставляли всю ночь не смыкать глаза врагов, искать более безопасное, более отдаленное место. На большее неприятель после перенапряженных ночей не рассчитывал. Хуа мог силой своих пальцев разрывать тело. И тогда ни у кого уже не вызывало сомнения, что где-то рядом бродит монстр в одеянии тигра-людоеда.

Хуа становился властелином ночи, хозяином слабых, затравленных душ.

Он и сейчас не прочь был от души разыграть спектакль с солдатней, торопливо и неумело спускающейся по крутизне. Но у него свой приказ. Времени нет. Поэтому его люди слились с местностью и терпеливо ожидали подхода дозора.

…Темные силуэты возникли неожиданно.

Вояки оторопело глядели на невесть откуда появившиеся тени. Мрачные фигуры в ночи ловко выдернули из рук автоматы, вынули затворы, расшвыряли оружие по склонам и, развернув солдат в обратном направлении, больно дав каждому пинка под зад, исчезли.

Ночь.

Тихо.

Рус только слышал упругое дыхание впереди идущего Сина. Как он ориентировался в такой пятнистой темноте? Местами они будто плыли в кромешной темени горных отвесов, временами ступали по освещенным участкам. От напряжения и быстроты ходьбы ломило в глазах. Но Син редко пользовался миниатюрным компасом на конце рукоятки кинжала: только сверялся.

Сколько еще идти? Чертовски устали. Тошнота подкрадывалась к горлу. Только необходимость да злость на обстоятельства повелевали ими. Сейчас труднее было Сину. Рус за прошедшие дни так втянулся в ходьбу, бесконечную, нудную, что шел как робот: шел и шел.

Местность выравнивалась. Крутые ухабы, откосы, валуны кончались. Практически не шли, а крались на ощупь в темноте. Известные дозоры и пикеты прошли. Скоро долина.

Син сунул за лямку патронташа карту. Встряхлнулся и бодрее, не опасаясь рытвин и щелей, пошел вперед.

Долина только называлась долиной. Просто она была ниже окружающих гор и состояла из невысоких холмов, густо поросших кустарником, лесами, обильно усыпанная полянами и веселыми родниками, дружно и шумно скатывающимися с окрестных гор. Вся долина напоминала альпийский пейзаж в миниатюре.

Проскочить ее, пройти небольшой перевал, а там никто не будет в состоянии настичь беглецов. За перевалами открывался горный простор. Крутой. Труднопроходимый. Безлюдный.

Чac ночи. Син передавал попискивающие сигналы, поправлял автомат и тем же настойчивым шагом шел в сковывающую темноту дикой местности. Чем ближе к большим горам, тем гуще мрак. Ледяная тишина лежала на траве, на ветках, висела тонкой струной в застывшем воздухе. Шорох плотными щелчками отдавался в пронизывающей атмосфере ожидания и настороженности,

Ночь.

Карающий Глаз дослушал последнюю фразу Хуа, выключил рацию. Невидимые в темноте глаза упорно смотрели на фосфорно светящийся приборный щиток передатчика.

Все. Хан свою задачу выполнил. Пусть быстро уходит вслед за Сином. Наступает его фаза, фаза Карающего Глаза, его группы. Группа — сорок человек. Аскеты. Все в годах. Абсолютно спокойные, уверенные в себе. Так воспитаны, такими выросли. Его задача — убедить полковника не вступать в бой. Заставить отказаться от дальнейшего преследования. Переходить на переговоры. И все — это силой оружия.

Важно и то, чтобы Хуа полностью собрал свои засадные группы и, соединившись с основным отрядом, вслед за Сином успел проскочить малое ущелье. Только бы никаких следов того, что было. Иначе без перестрелки не обойтись. Его люди стреляют более чем отлично. И тогда в переговорах потери обеих сторон станут главным препятствием на пути к мирному соглашению. Да и время, выигранное группой Хуа, можно растерять.

Коу Кусин сидел на камне, облокотившись на поваленный ствол огромного дерева. У него есть время рассчитать имеющиеся варианты. Настоятель Шао сто раз прав: из строя офицеров спецслужб Чан — наиболее подходящая для них фигура. Он и тот человек, который своего достиг, и который теперь ради карьерной ступеньки не будет злоупотреблять положением. Он осторожен, расчетлив: действует всегда на том расстоянии от противника, когда в любую минуту может варьировать и тактикой, и отношениями с противником. Да, Чан всегда готов к переговорам. Этим он силен. Его влияние, его возможности позволяли лавировать на всех этапах операции. Нельзя отказать в такой же гибкости и самому настоятелю: единственный образованный политик среди монахов. Дэ после очных встреч с самим полковником смог дать надлежащие характеристики офицеру, И не ошибся. На тропе Руса встретились два сильных и осторожных ума, не флиртующие силой, как средством убеждения. Настоятель сурово говорил, что Чан не будет стремиться к жертвам, репрессиям. Выигрывает только за счет гибкости, маневренности своих подавляющих возможностей. Чан никогда и ни с кем не входил в мстительный конфликт. Специалист по преступному миру, знаток всех сколько-нибудь значащих организаций. Вот он прекрасно извещен, что никто и ничто не может надежно запрятать того, над кем нависла кровавая вендетта. Сейчас, по прошествии таких трудных, беспокойных суток, сказанное сбывалось. Совершенно ясно теперь: Чан стремился не дать монахам возможности соединиться с Русом. Иметь свой козырь в переговорах.

Грозные пики гор тревожно подрагивали в первых светлеющих лучах еще невидимого солнца. В сплошной материи темноты бледнеют сначала некоторые участки, выставляя наиболее рельефные линии, потом мозаика неопределенности собирается, и через некоторое время торжественно, величаво, как бы из космической неизвестности вырастают вершины. Приближаются. От россыпи звезд яснее откалываются пики и с уплотнением света опускаются на землю, все ниже и ниже, пока не освещают подножия, и небесные путники богов приземляются, прочно обуславливая свое место в земном бытии.

После нескольких минут обсуждения монахи разошлись по укрытиям. Глухо звякали на неровностях тяжелые пулеметы.

Малое ущелье будет перекрыто полностью. Единственно, что тревожило Карающего, это дорога. Обыкновенная, грунтовая, узкая. Но по ней с успехом могли пройти грузовики. Непременно Чан воспользуется ею. Туда два пулемета, десять человек.

* * *

Ночь.

Темное безмолвие высокого неба.

Пустота дышащего. Приближение, единение в сгусток далеких миров. Понимание сути.

Легкие порывы ветра. Блеклые звезды в проталинах неба. Сумрачные. Печально поглядывающие на притихшую сонную землю. Одинокую.

Тишина.

Горы тянутся к звездам. Где-то у края горизонта касаются их. Темное пространство Вселенной сближает их, роднит. Соединяет одинокой грустью.

Время бежит меж них, колышет эфир, не касается великих скорбных одиночек. Не вмешивается в равномерное течение существования постоянных составляющих.

Когда-то так жили люди.

Как горы.

Внимали звездам. Уважали. Не торопились.

Пока что-то не щелкнуло в их родословной. Заторопились. Засуетились.

«Суета сует и все суета».

Великое спокойствие, торжественность существования сменилась никчемностью бытовой спешки, низостью плотской мысли. В габариты своей незначительно короткой жизни втискивают время, полное противоречий. Бывает: получается Гений. В основном нет — толпа. Тоже, может, не зря. Попытка увидеть, предвидеть далее и более того, чем наградила природа.

Ожидала ли она сего неконтролируемого свободомыслия, деяния?

«Рожденный ползать…»

Ничего предсудительного. Пришло время: он встал, выпрямился, взлетел.

Безмерность и неохватность сошлись с мыслью.

Вечность. Разум.

Какой новый росток сути подарит миру существование двух величайших составляющих?

Триумф утверждающей мысли.

Человеку много дано. Сам себе судия, сам себе и палач. С самого себя и спросит.

А сейчас?

Сейчас Син и Рус в полнейшей кромешной темноте земли вырывались на простор относительной безопасности.

Для чего?

Ведь многие гибнут, даже не пробуя защищать себя, близких. Обреченно отдают свою плоть неестественному естеству преждевременного прекращения своего «я»: колыбели своей мысли, своего разума, своего восторга существующим миром. Мысли, которая противится смерти всеми клеточками подсознания, противится нелепому исчезновению ее макромира.

Жизнь не восторжествовала бы, будь все боязливыми к противлению, парализованными обреченностью. Природа дала многим бесстрашие, жизненную силу, оптимизм, стойкость до последнего. Но человек во сто крат увеличил возможности, отпущенные природой. Когда физический потенциал, заложенный и отмеренный тысячелетиями отбора, истощается и нет времени и возможности на восполнение, вступает в действие новая составляющая, составляющая только человека, — сила воли. Та сила умственного состояния, которая не даст упасть, которая держит организм в состоянии противления столько, сколько требует разум. Только сильные внутренней сутью индивидуумы могут заставить себя делать то, что нужно, чтобы выжить.

И сейчас, сейчас на исходе многих суток Рус только силой воли заставлял себя подчиняться и идти за Сином. Идти, когда сама ходьба была отвратительна в такой cтепени, что предательская мыслишка безмерно и постоянно нашептывала о немедленной необходимости отдыха, расслабления. А идти нужно. Нужен последний рывок.

Скоро будет с полсотни миль, как они вдвоем с Сином гонят и гонят себя. Ноги превратились в свинцовые чурки, шея занемела. Портупея крепления автомата и патронов впилась режущей проволокой в тело, срослась с кожей. Этот трудно представимый путь позади. Но неизвестно, сколько еще топтать землю, поворачивать ее взъерошенный круглый лик назад.

Ночи прохладные. При дневной духоте сознание одурело бы.

Темно. В основном только внутренним чутьем предугадываешь поваленные стволы, пни, камни, ямы по слабым их очертаниям на фоне общей темени.

Земля сдвигалась под ногами, убиралась восвояси, отходя в прошлое. Мили исчезали за спиной горбатыми, нескладными отрезками.

Долина кончалась. Черный небосклон на востоке осветился первой слабой вспышкой. Погас. Потом снова. Мощней. Озолотились далекие купола вершин.

Прояснилось высокое небо.

Син сверкнул узкими глазами, оценивая время до значительного рассвета. Издав глухое «йяяахаа», для него обозначающее порядок, вскинул свободную руку, сжатую в кулак, и еще быстрей ринулся в угадывающийся бледнеющий провал раздвигающегося ущелья.

Взбодрился и Рус.

Вдруг они услыхали неожиданный шорох. Неожиданный и очень неопределенный для такого тихого и неподвижного утра. Звук перекатывающихся камешков, звук распрямляющейся листвы, травы.

Мгновение, и Рус в стороне, средь деревьев. Щелчок затвора.

Жестокая рука Сина легла на ствол автомата:

— Обожди. Наши.

— Но ты не говорил.

— Лишнее. Везде враг.

Через минуту в сумрачной свежести показались двое.

Син слабо хрустнул веткой.

В ответ два схожих звука. Тени присели.

Син захрустел камушками.

В ответ то же, и голос: «Син-Син».

Рус не выдержал, он еще помнил глуховатый голос Ши.

— Ши! Ты!

— Я, Рус, я!

Оружие Руса, боеприпасы перешли в руки братьев. Он даже в темноте видел, как они широко улыбались. Слезы слабости проступили на его глазах. Он присел на край выступа сколы.

— Что с тобой? Нужно идти.

— Сейчас. Вас так много, что у меня отнялись ноги от чувств. Минуты мне хватит. Я смогу бежать.

* * *

Утро.

Игривые лучи вовсю прыгали по снежным вершинам, рассылали разноцветные искры драгоценных светопотоков на усталые, невыспавшиеся глаза военных, тяжело поднимающихся после двух часов тревожной дремоты.

Полховник очнулся от легкого прикосновения к плечу руки дежурного. Бодро встал, встряхнулся. Голова побаливала от общей усталости. Быстро просмотрел новости за ночь. Руки небрежно отшвырнули бумаги. Поежился. С гор тянуло свежим сквознячком.

— Соберите офицеров.

Чан раздасадованно смотрел на карту. В последние часы часто не мог оторваться от мысли, что все затеянное впустую. Что сила, поднятая против монахов, ни к чему. Содеянное становилось не важным, суетным, каким-то противным трезвому разуму. В мыслях своих все чаще уподоблялся беспокойному муравью. Мелкому, многочленистому и, что обидно для собственного признания, какому-то подозрительно бестолковому. Терялась нить собственной логики. И это страшило не меньше, чем провал всей операции.

Он сел на походный стул. Штабной шатер назойливо трепетал от ветра, не давал сосредоточиться. То, что погоню не выиграть, становилось ясно. Ясно окончательно. Подразделения на подходе к долине. Последние гряды еще не перемахнули. Несколько минут четвертого. Ночь никаких выигрышных корректив не внесла. Все оставалось но своих местах. Также недосягаемы монахи. Также в неведении он сам. Схимники даже прекратили выходить в эфир. В два и в три ночи их никто не слышал. Чан ожидал от них неожиданного хода, но те не мудрили. Затаились. Но как затаиться, если им нужно двигаться вперед. Значит, они готовы и к последнему ходу полковника. Силе они противопоставили обдуманные действия, хорошую информированность, скорость передвижения. Чан видел и слышал железную волю противника, организованность до шага, чувствовал внушительную силу, способную не сгибаться под напором любой неожиданности. Вспомнились настоятель, патриарх. Их прямой жесткий взгляд. Непоколебимость Вана. Эти не отступают.

Разговорный шум отвлек полковника от мыслей. Офицеры собрались.

— Где наши части? — обратился ко всем сразу.

— В долину доставлено два взвода. Один вертолет потерял управление. Жертв нет, — за всех ответил дежурный. — С минуты на минуту должны поступить очередные донесения.

— Где опергруппы?

— У входа в долину. Отдыхают. Через четверть часа подымутся.

— Пусть сейчас выходят. Может, еще станут на пятки.

— Догонят ли?

— Без дебатов. Скоро мы будем над ними. Полковник Фын заметил интригующе:

— Во бегут: ни людьми, ни машинами не догнать. Офицеры кисло заржали.

Чан потерял интерес к стоящим возле него. Все стало совершенно безразличным, мелким, несущественным. Снова хандра овладела его мыслями.

— Но монахи идут теми путями, которые сами выбирают, — пробовал кто-то оговориться.

Полковник только отрешенно посмотрел на них:

— Они имели другой путь. Быстро переориентировались. А как с дозором, который засек группу Хуа?

Все, потупившись, молчали.

— Дежурный, почему молчите?

Голос Чана стал суров и холоден. Глаза зло смотрели на заснеженные вершины скалистых гор.

Дежурный шагнул вперед.

— От дозора никаких донесений.

Чана не расстроила эта весть. Монахи солдат обведут вокруг пальца в два счета. Видно, оно так и вышло.

— У нас все идет к этому. Хозяйственная деятельность рядового важнее процесса обучения. Великая нация.

Чан уныло обвел взглядом приумолкнувших офицеров.

— Все по вертолетам. Хоть сверху посмотрим.

У присутствующих разом зачесались различные участки тела.

— Ступайте, ступайте. Может, чему научитесь у нелюдей.

Вертолет — машина адская. А если еще в горах до на старых типах, то какое крепкое сердце не защемит в тисках качающейся безысходности? Где тот зацеп, если надо будет спасаться? Страшно. Но раз приказано — полезай.

Сверху горы не казались такими недоступными, как с земли. Даже во многом интересными. Заманчиво находить кратчайший путь в их бесконечных складках. Но когда порыв ветра со страшным свистом проносился за бортом, то горы, прямо вскипающие на глазах, становились живыми, подвижными, жуткими. Вертолеты покачивало, и исполинские холмы, как громадные океанские волны, то опасно приближались к смотровому стеклу, то далеко уходили вниз. И тогда было не до созерцаний эагадочных рисунков земли. Сердце замирало, как вскипающий миг, губы не выдерживали осады момента и мелко тряслись, словно вибрирующая перепонка, а руки судорожно хватались за что только можно было ухватиться: поручни или соседа, — все равно. Вспоминались молитвы, различные заклинания, буквально все нужные боги и святые, добрые духи. Все посылалось во их славу, лишь бы ненароком не пасть в обратный неведомый мир, только бы не грохнуться о землю.

Все семь вертолетов пролетели долину и сейчас зависли над входом в малое ущелье.

Слева виднелась хорошо накатанная дорога.

Рассвело полностью. Глазам наблюдавших предстала довольно неожиданная картина. По обеим сторонам ущелья, на склонах у дороги виднелись темные фигурки. Расположенные не часто, но очень выгодно. Ощетинившись, в молчаливой суровости, зловеще напоминали о себе пулеметы, два миномета.

Как и горы, фигуры неподвижны. Они видят вертолеты, но никаких движений, Даже холодок пробирает при виде полного безразличия и спокойствия тел.

Чан приказал пилоту набрать высоту.

Горы поджались, собрались кучней.

Все стало видно, как на карте. С севера разрозненно подходили части. Охватывали в движении по периметру несколько миль. Но горы, окаймлявшие долину, и впрямь были трудны: остры, кряжисты. С востока тоже двигались группы. Они были где-то в центре долины.

— Вон, видно, группа Хан Хуа, — как ужаленный подпрыгнул полковник Хэн.

— Да, уже у входа в малое ущелье. Нашим до них около часа ходьбы.

— Значит, агент должен быть уже в сомом ущелье.

— Какие-то четыре фигуры двигаются впереди. Но где он?

— С ними. Встретились, теперь ведут.

— Может, с пулеметов саданем? К земле придолбим, как кур на бойне, — дежурный в азарте потирал руками о форму.

— Чего вы добьетесь, милейший? — раздраженно съязвил Хэн. — Только облицовку с гор обдерете. А вон те муравьи с вашей шкурки облицовку и оскальпируют. Забываетесь, что мы на старых небронированных машинах.

— Отставить, — остановил перебранку Чан. — Чего доброго, сцепитесь. Вертолет кульнете. Ноблюдайтe лучше. Всем писать придется.

Неожиданно офицеры сгрудились у одной стороны борта и уставились на узкую, зигзагами вьющуюся дорогу.

— Эй! Смертники! Распределитесь равномерно! Завалите! — стараясь перекричать шум винтов, бешено закричал пилот на офицеров. — Бояться перестали!

Вертолет сманеврировал, и все смогли видеть с обоих бортов.

Внизу по дороге медленно ползли грузовые машины. На них битком народу.

— Откуда? Кто такие?

— Шанхайские сорвиголовы, — сбросил покров таинственности Чан. — Есть еще надежда на неожиданность. Посмотрим, что предпримут монахи. Мы остались не у дел. Но на других посмотреть можем.

— Ну и червь ты, Чан. — сплюнул Фын. — Не палкой, так доской гниешь.

— Сам ты червь армейский, — незлобиво парировал разведчик. — Это только вы, солдатня, всегда действуете дедовскими методами. Время меняется. Я хочу посмотреть и на будущее знать, насколько полезна помощь вот таких сумасбродных.

— Авантюра! Куда людей гонишь? — выдавил с упреком из себя полковник Фын. — Никогда толпа не воевала лучше армии. Тем более такая шантрапа, как эти. Кроме треска, ничего от них не исходит.

— Не учи меня тому, что сам забыл. Когда надо будет, будет дело и солдатам. За их жизни я несу ответственность. А за этих бедолаг — нет. Вот и пусть они стреляются. А ты смотри и запоминай. Хотя тебе это уже ни к чему. Твои ноги просятся к домашнему порогу.

— А не порешат ли монахи заодно и нас? Уверен, пара пулеметов наставлена, четыре глаза внимательно водят стволы нам вслед.

— Вполне. Но мы не будем встревать в перестрелку. Будем созерцать как римляне в амфитеатре. Видишь, монахи начали двигаться. Заметили машины.

— Чего это они вроде бы как раздваиваются? — удивленно пробормотал Хэн. — Было у дороги человек десять, а стало вдвое больше.

— Опустите вертолеты ниже! — перекрикивая шум мотора, дал команду Чан. — Игра дьявола, не иначе!

Сан впился глазами в темные точки фигур.

Грузовики медленно, рвано урча, приближались. Дорога поднималась вверх. Машины пыхтели, кряхтели клубами черного дыма, но настойчиво тянулись вперед сквозь откатывающийся уклон пути. Их было много.

Но еще больше настороженных фигур на них. Былых разудалых криков, швабных песенок слышно не было. Стволы винтовок и автоматов испуганно щетинились по сторонам, прощупывали каждый камень, каждый выступ, расщелину.

До засады неблизко, но на очередном повороте, угрожающе набирая скорость, понеслось несколько массивных глыб. На дорогу же выкатилось целое стадо обломков породы различной величины.

Явное предупреждение не смутило, не обескуражило. Короткая команда — в момент растащены камни.

— Думается мне, — сипло забасил полковник Хэн, — они смогут прорваться сквозь заслон монахов. Их много.

— Если машины останутся невредимыми. Похоже, «Зеленый круг» достаточно выбил из них спеси. Ведут себя, как обученные.

— С ними два армейских офицера, — рассеял сомнения Чан.

— Все же образумился, — положительно сыронизировал полковник Фын.

Офицеры с профессиональным интересом продолжали наблюдать за развертывающимися событиями.

— Я их насчитываю около шестидесяти.

— Подходят ближайшие группы.

— Но некоторые почему-то слишком неподвижны.

— Что-о! — на что-то наткнувшись в мыслях, прорычал Чан. — Ниже опускайте вертолет.

Он взял бинокль.

— Бутафория, гады! Надувные. Только по плечи. Ровно столько, сколько видно из-за укрытия. В бою-то некогда присматриваться.

Чан осклабился. Ему до прозрения стало понятно, почему при небольшой численности монахи смогли умело сдерживать прыть его солдат и офицеров. Ход, серьезно повлиявший на него самого и психологию его людей. Выходило по два-три манекена на одного монаха. Итого три действующие фигуры. Не хотел неоправданных жертв. Если бы догадывался, что тропы закрывают не более трех человек, разве стал бы сдерживаться. Его люди тоже не крестьяне.

Дежурный хлопнул по внутренней обшивке вертолета: «Сходятся».

Борта опустились до высоты ста метров и по-осиному кружили над позициями монахов. Но действия внизу развивались, как и следовало ожидать, независимо от посторонней угрозы. До последнего не открывали огонь. Машины продолжали продвигаться к месту укрытия засады. Когда первая пересекла невидимую запретную черту, неожиданная гулкая, раскатистая очередь распорола напряженную минуту. Эхо крупнокалибера оглушительно затрещало, покатилось по горам, рассыпая предупреждающий визг и щелканье по склонам и ущелмм.

Грузовики резко притормозили. Но так как дальнейшей стрельбы не последовало, то и машины стояли. Никто из них не выпрыгивал, не высовывался.

Передний грузовик снова двинулся с места. И снова бешеная очередь трахнула так, что воздух вторично раскололся над дорогой и вздыбился по отрогам гор. Долгий перекат трескотни больно бил по ушам. Насыпь высоко взвилась песчаными фонтанчиками.

На вертолетах тоже различили непривычно громкую очередь пулемета.

Чан снова взял бинокль.

— Мошенники. Установили пластины на пулеметы. Используют звуковой эффект для подавления воли и решительности. Давят на уши.

Полковник не преуменьшал. С машин никто не спрыгивал.

Но позже, вероятно, последовала команда. Один юнец соскочил с кузова, побежал, резко меняя направление. Но не сделал десяти шагов, вскинул руки и ткнулся лицом в придорожные камни.

Вновь настороженное ожидание.

Пробный рывок второго. Но и его скоро постигла участь первого. Зарывшись голояой, он лежал в позе продолжающего бежать.

Снова недвижность! Выжидание.

— Без сомнения, один пулемет наставлен на нас. Если начнут стрелять, наш гроб примет вид рыболовной сетки.

Слова пилота действовали отрезвляюще на желание открыть стрельбу.

Солнце поднялось уже высоко. Полные, жизнеутверждающие краски наполняли округу, все видимое пространство.

Дурманили воздух ароматом жизни и энергии. Не верилось, что стрельба настоящая и двое, лежащие у обочины, — мертвецы.

Сильна жизнь своей вечной пробуждающей силой, но и слабо перед глухим черным обрывом мрака бездны. Не верилось, что в такое светлое, по-детски теплое утро кто-то может умереть. Все принималось, как игровoe развлечение. Не более, как настоящие маневры.

Потому ошарашенно, злобно и крикливо, видно по сигналу зычной команды, почти одновременно со всех машин затараторили автоматы и винтовки. Стрельба шумная, густая. Автомобили медленно тронулись вперед.

Ответных выстрелов слышно не было. Шагов пятьдесят проехали грузовики, а с них все стреляли и стреляли. Палили наугад по горам, расщелинам, камням, деревьям, по всему, где мог укрыться человек. Гул стрельбы перекрыл собою шум роботы винтов вертолетов.

Пронзительное завывание мин уже никто не слышал. И только, когда oгненные столбы с землею франтовато поднялись у грузовиков, когда сплошной гул пулеметов покрыл собою все, что было слышно ранее, когда огненный смерч разнес железо и мясо первой машины, черный дым едко задымил над второй, когда фигурки прытких человечков, как на картоне, гвоздились к земле, распластывались на бортах, повисали на кабинах, тогда всех охватила реальность возникшего, трезвость содеянного. В воздухе запахло паленой смертью. Мины продолжали рваться с определенной настойчивостью, гробя машины и густо покрывая местность осколками.

На некоторое время атакующих охватило оцепенение. Все застыло словно в агонизирующем параличе. Даже комья земли, камни, высоко поднятые взрывами, вместе с тряпками, частями тел круто зависли в воздухе: как бы утверждая вечность мгновения происходящего.

Очнулась…

…И снова пошло по кругу сплошная свистопляска всепокрывающей смерти.

К подобному повороту событий толпа готово не была. Фигурки дружно побежали назад вдоль дороги, стремясь поскорее скрыться за поворотом от глаз хладнокровных монахов. Четыре покореженные машины дымили черной копотью. Гарь стлалась по земле, оставляя тяжелый запах горящей соляры и трупов. По обочинам ползали ужасно обгоревшие раненые. Их было немного. Но они были, и картина от этого была ужасней.

Офицеры подавленно наблюдали за событиями.

Почти сотня человек лишились жизни в первые минуты боя. Одиннадцать машин сумели отъехать. Две стояли невредимые, но что-то у них вышло из строя. Одна из них, скособочившись, одиноко стояла среди дымящихся грузовиков.

Действия монахов выглядели неторопливыми, рассчитанными. Будто они буднично отрабатывали давно заученный и достаточно приевшийся урок. К группе у дороги, ловко прыгая по неровностям, подходили остальные. Охватывали широкий периметр по фронту и с одной стороны, сверху, заходили находящимся на дороге боевикам в тыл. Тяжелые пулеметы устанавливали на треножник и без лишних, уморительных трудов перекатывали по неровностям местности.

Ученики школ довольно умело рассредоточились на том кусочке местности, что была предоставлена им судьбой, открыли непрерывный огонь в надежде подавить противника численностью и плотностью огня. Они все шире расползались в стороны, как аморфное чудовище, растекались на местности, выставляя свои щупальца-людей широко вдоль дороги. Перешли на осадный метод ведения огня.

Монахи, после оглушительного залпа, молчали. Выжидали. Когда стрельба поредела, они открыли одиночный огонь. Огонь редкий, штучный, что, казалось, стреляет не более двух человек. Только оглушительные короткие очереди пулеметов изредка вспарывали однообразное течение перестрелки.

Но каков результат.

То там, то здесь вздрагивали тела, неловко корчились в предсмертной судороге, медленно скатывались по откосом обратно к дороге и застывали. Некоторые, наиболее высоко забравшиеся, нелепо размахивая конечностями, как плохо подшитые куклы, катились вниз, в общую свалку трупов. Раненые самостоятельно сползали вниз.

Никто больше не стремился вперед. Стреляли, почти не высовываясь.

Бой затягивался. Боевики немного пообвыклись, стали менять позиции. Перекатывались с места на место, ловко перепрыгивали камни, резко перебегали. Часть пыталась обойти монахов, но нарвалась на тихо поджидавшую их пятерку молчаливых. Они занимали шагов восемьдесят по ломаной линии, но вместе с манекенами их казалось очень много. Некоторые чучела подпрыгивали от попадавших в них пуль, иногда разрывались на части. Это вызывало дикий вопль восторга и бешеной радости в стане атакующих. Они в экстазе чувств подбрасывали вверх винтовки. Но восторг был недолгим. Монахи жестоко напоминали о своем здравии. Несколько, из невыдержанных, конвульсивно задергались, проклиная собственную легкомысленность. Боевой запал парней иссякал прямо пропорционально увеличивающимся потерям. Каждый теперь старался наглухо втиснуться поглубже в щель, яму, под камень.

С вертолетов старательно высматривали потери в среде схимников. Пробито порядка пятнадцати манекенов. Двое монахов, похоже, были ранены. Убитых не наблюдалось.

Небольшая группка монахов сдерживала прицельным огнем весь фронт атакующих. Они не торопились. Подходили несколько человек, занимали позиции шире по линии обороны, спокойно устанавливали чучела, и сами с мертвящей выдержкой вели губительный огонь.

Потери росли. Ученики спешно бросили мысль уничтожить монахов и дружно отходили назад, подальше от них. Много распластанных тел усеивали склоны. Победных кличей больше не слышно. Монахи не преследовали. Из укрытий никто не выбегал. Вдогонку отступающим неслись редкие выстрелы, заставляя парней живее расстреливать боезапас. Некоторые агонизирующие тела медленно, конвульсивно съезжали со склонов. Остекленевшие, недоуменные глаза вместе с непроизвольным поворотом головы обводили бессмысленным взором притихшую местность и застывали, уставившись высоко в небо.

Оттуда тянуло синим холодом и плотной непроглядываемой тьмой.

Офицеры с вертолетов поносили на чем свет стоит монахов, низвергая на них самые жуткие проклятия. Кулаки зло долбили по обшивке корпусов, ноги стучали, лица кривлялись, офицеры харкали сверху на монахов.

Чан застыл, отрешенно наблюдая, будто бы он был глубоко нейтральное лицо. Накапливались вариантно мысли. Зрело мнение. Занимала сейчас не удачная стрельба и ничтожный урон противника: нет, он внимательно следил за действиями. Самые чувствительные уголки души будоражило в скрытом удовлетворении спокойная, размеренная организация, действие всей группы и каждого в отдельности. Какой порядок. Выдержка. Ни одного лишнего движения. Словно то были не люди, а манекены, которых они притащили с собой. Может и пуля, попадая в монаха, превращала его в чучело, разрывала на части и уносила его и тайну в небеса.

Местность дико контрастировала с происходящим.

Свежее, звонкое утро и понурые молодые люди, угрюмо и молча тянувшие товарищей на уцелевшие машины. Иногда они спотыкались, и труп, влекомый инерцией и силой тяжести, катился вниз, к подножию. Руки болтались. Возникало чувство, что те манекены, по которым они по ошибке и незнанию стреляли, перевоплотились в трупы и своей неестественной игрой болтающихся рук, ног, голов, словно наскоро пришитых слабыми нитками, напоминали злой иронией о тех безумных минутах, хозяевами которых им только что пришлось побывать. Головы. До сострадания больно, когда они волочатся по земле, болтаются и бьются о камни, выкручивают шею так, будто на прощание желают узреть необъятное, и лица корчатся в нестерпимых гримасах.

Глаза открыты.

Они глядят на вас мертвенным взглядом живого монаха. В пустых зрачках только один немой вопрос «Почему не вы, а я в таком неудобном положении? Что вы со мной делаете? Куда тащите? Я еще существую. При усилии встану, пойду сам. Вдохните только тепло в холод моей души. Отпустите меня. Я молод. Только поставьте на ноги. Дайте вдохнуть полной грудью. Дайте… Нe мешайте…».

Солнце над горами.

Трупы на склонах.

Голубое теплое небо.

Черная, запекшаяся кровь на камнях, на траве. Искаженные, безучастные лица. Пустые, бездонные стекла глаз.

Погребальный сбор тел.

Монахи прекратили стрельбу. Внизу таскали раненых. Чан покусывал губы: наблюдал никчемные перегруппировки.

— Пора возвращаться. Баки пустые, — доложил пилот.

Полковник кивнул.

Машины с вибрирующим ревом развернулись в воздухе. Выстраивались в линию. Неожиданно, сквозь шум двигателей, четко послышалась тяжелая, длинная очередь пулемета.

Все прильнули к стеклам.

Секундой-двумя позже снизу ответила знакомая, гулкая и не менее короткая очередь. Вертолеты зависли на месте.

Чан уже с безразличным видом наблюдал, как одна из последних машин, потряхивая лопастями, неуклюже, словно подбитый птеродактиль, сначала пикировала на винтах, потом, потеряв управление, перевернулась и пустой банкой рухнула вниз. Корежились лопасти, вылетали стекла. Бесформенно болтались дверцы.

До основания горы неслась груда металла. Хвост отвалился, застрял на полпути. Пока Чан размышлял: один или два вертолета оставить в помощь потерпевшим, — взрыв оглушительной силы закачал борта летательных аппаратов.

— Прикажите стрелять из всех пулеметов! — резво и смело закричал дежурный. — Негодяи! В той машине находился майор Винь.

— Туда ему и дорога, — с нескрываемым презрением выдавил Чан. — Вас, деревянных, ничто не научит. Спрячьте свои эмоции. Ждите распоряжений.

Передайте, чтобы выделили людей к вертолету. Остальным собираться на сборном пункте.

Он уже не думал и не переживал о происшедшем. Все мысли перестраивались на отчет. Там, в широких комнатах, он, конечно, будет выглядеть не очень бодро. Но, главное, уши Теневого самостоятельно сошли с пути. Это ставило его в удобную позицию. Предстояли новые встречи с монахами, Но теперь он знал, что скажет им.

Часть седьмая

У ПОДНОЖИЯ АБСОЛЮТА

Глава первая

Одно есть в нас — сильны надеждой общей.

Не столь печальна праведная суть.

Дорога та же, и потому мы тверже,

И потому сильнее, быть может, бытия.

Сергей Разбоев

Неестественно.

Обычно отрешенные лица монахов озарялись скупыми, неловкими улыбками. В ласково прищуренных глазах светилось чисто человеческое удовлетворение.

Рус терялся. Хотелось зажать в своих объятиях всех сразу и так стоять, стоять, пока не уймется сердце. Не скрывая неположенных в их братстве слез, шел по кругу и железными объятиями хватал каждого, словно лишний раз удостовериваясь, что братья живы; будто не ему на протяжении последних месяцев грозила опасность, не его преследовала смерть.

Син с двумя монахами стояли у дверей, хитровато щурились.

— Ты что, сынок… Задушишь. Мне как-никак сто лет. Куда мне тягаться с твоей молодой прытью. — Пат трепал Руса по плечу. — Молодец. Глаза твои по-прежнему чисты и пытливы. Оскомина зла не проникла в твою глубину. Доброта и мысль о ближнем продолжают вести тебя по тропе жизни.

Рус поклонился.

По его щекам крупно текли слезы. На обветренном, жестком лице подрагивала неумелая улыбка. Смущенные глаза светились радостью.

Настоятель ступил к Русу.

— Очеловечился ты. Совсем мирянин стал. Воды пьешь меньше, чем плачешь. Слабость твоя вбирает печали, не находит ответа. Теряешь звено мысли, а с ней тот корень, который держит тебя в жизни. Отступись от слез. Жесткость — мысли не помеха.

Твердый голос умудренного жизнью монаха дрожал нотками плохо скрываемого откровения.

Долго стояли они обнявшись.

Вдруг резкие, вибрирующие вопли кошек растревожили успокоенную тишину покоев. К Русу большими прыжками приближались коты. Мус, уже оправившийся от своих дальних странствий. Цик и Маг. Они вскакивали на плечи, лизали щеки, устраивались удобнее. Но последующий грозный рык ягуара живо согнал их. Огромная, клыкастая морда так скалилась, что трудно было понять: рад тот или нет. В два прыжка покрыл расстояние от дверей до Руса. Мощное тело взлетело с легкостью пушинки, и теперь Русу предстояло опасаться, как бы Яр не задушил его. Горячий шершавый язык отечески грубо и трогательно лизал лицо, шею. Зверь гортанно мурлыкал какие-то свои звуки, разевал пасть во всю ширь и снова принимался обнюхивать давнишнего друга.

Но вот в дверях замаячила фигура Вана. Трудно было сейчас определить в Большом Чемпионе степенного, неторопливого брата. Как мальчишка, махал он кулаком и ворчливо кому-то грозил:

— Дряни окаянные. Как бегают. Легко ли это с двумя ногами угнаться за четырьмя?

Старый и молодой сцепились в сумасшедших объятиях. На их плечах гордо переступал Яр, смотрел на всех, как бы показывая, что он обоих хорошо знает.

— Если б ты только знал, Руса, как больно терять все дорогое, что имеешь. Не могли мы не поднять людей. Братство наше выше родственных уз. Ты наш брат. Не играй больше так судьбой. Сердце мое — не кремень, не бамбук пустотелый. Нельзя вручать жизнь в чужие руки. Нельзя.

Монахи удивленно смотрели на Вана. Столько слов. А Чемпион продолжал. Он изливал все, что накопилось за тяжелые дни.

— …Теперь ты стал настоящим монахом. Только вот помыслы твои очеловечились, лицо приняло мирской облик. Лишнее. На челе появилась рябь суеты. Обилие сторонних мыслей путает тебя. Плохо это. Оно не позволяет до конца сохранять разум чистым и свободным. Каждый последующий шаг твой при таком состоянии явит суматошность, не до конца проверен, не до конца додуман. Тебе еще предстоит стать властелином своей мысли. Но ты все равно сумел остаться достойным нашего братства. Сумел быть выше врагов. Непривычно для них столкновение с нами. Не теми путями бродят их души. Не те мысли прокладывают им тропы. Я горжусь тобой. Такие перепады и водовороты судьбы случаются крайне редко. Ван безумно рад, что наши наставления не пошли прахом, и все, что дали тебе, нашло благодатную почву и принесло стойкие всходы. Не зря мудрый Пат и прозорливый Дэ закладывали в твою ненаполненную, ждущую душу все лучшее, что имеет разум. Ты стал тем, кем должен быть. Ты состоялся. Пусть слаб еще в лабиринте дикой жизни, но воля и дух держат тебя на достойной высоте. Меня просили передать самые добрые пожелания от наших братских монастырей. Ты сумел большое сделать: сблизил отчужденные храмы «Лотоса». Ведь ничто так не направляет мысли в одно русло, кок общая судьба, общая беда. Глубокий поклон тебе от всех братьев-монахов и благословение. Рус утер глаза хвостом ягуара.

— Смотрите! Все смотрите, — молодецкий, не по возрасту гулкий голос Чемпиона вновь вызвал широкие улыбки на лицах присутствующих. — Где это видано? Слезы глупости льют только сердобольные миряне. У них души — мочалки банные, впитывают постороннюю влагу и слабость. Не пристало брату плакать.

Ван еще крепче сжал Руса в железных объятиях, скрывая в его плечах свою, неожиданно навернувшуюся слезу.

Но Рус не скрывал своих слез. Он среди братьев.

Не это ли та радость, которая делает человека человеком счастливым, приобщенным к своему кругу? Что еще надо? Чувство значимости, необходимости для своих друзей, братьев. То чувство, когда знаешь — жить нужно. Жить для тех, кто ради тебя живет. Жить с ними, мыслить с ними.

Миг полного насыщения.

Что еще нужно?

Глава вторая

Генерал раздосадованно, но не строго посмотрел на Чана, когда тот с мнительной задумчивостью медленно вошел в кабинет. Аккуратно прикрыл дверь, уселся напротив, раскрыл папку с бумагами и выжидательно уставился на шефа.

— Что, брат по несчастью, мне тоже вот так сесть перед министром и добросовестно высчитывать морщины на его лице? Так посоветуете? Каким языком разговаривать мне с членами кабинета?

— Вовсе нет, товарищ начальник.

Шеф поморщился. Ну, Чан. Такой тон. Что доржит его так уверенно на плаву? Совсем не выглядит побежденным.

Глядя на него, генерал успокаивался. Исчезало раздражение.

— Наверное, у тебя опять есть что-то такое?

— Есть, и очень неплохое.

— Ну-у. И за Виня есть что сказать?

— И за него тоже. Этот бездарь спровоцировал проповедников. То был единственный ответ с их стороны.

— Вы им продолжаете симпатизировать.

— Как сказать. Для меня важно, что монахи в любом случае наши, не американского подданство.

— Хитер, что и ценю в тебе. Сумеешь убедить некоторых сомневающихся.

— Думаю, просто не стоит лишний раз напоминать им. Сейчас никто никуда не торопится. Все, кто благоразумен, опустились в кресло, выжидают.

Генерал снова, в который раз, пристально уставился на подчиненного. Ему сейчас яснее подумалось, что его офицер не столько занимается своими прямыми обязанностями, сколько изучением внутриполитический обстановки в стране.

Легонько заиграл пальцами барабанный марш по столу.

Хотелось как-то растормошить Чана, опешить чем-нибудь, чтобы ему пришлось крепко думать.

— Ну, а если кто упорствовать будет, начнет требовать подробных разъяснений, превентивных мер?

— Не думаю. Но если такое и случится, то на этом и кончится его необдуманное топтанье на земле.

— Как же это?

— Не знаю. Они нередко мстят с помощью ядовитыми тварей.

— Это нехорошо, — не нашелся сказать что-то более резкое генерал.

— Ясно, понимаю, — с той же наивностью поддержал Чан. — Но они не медлят, если им кто-то серьезно угрожает. Свидетелями последних событий вы также являетесь.

Шеф нахмурился. По лицу нервно пошли пятна негодования.

— Мы имеем множество возможностей наказать отступников.

— Можем. Но сначала требуется доказать их причастность.

— Докажем.

— Если бы. Их улики только при них.

— Мне с каждым словом, товарищ полковник, все более приходит на ум, что ты омонашился. Сначала были просто рассуждения на заданную тему, но теперь смотрю, тебя трудно переубедить.

— Нет-нет, я тот же. Верьте. Просто некоторая практическая сторона мышления перешла ко мне.

— А раньше?

— Раньше недоставало чувства реальной значимости и полноты опасности.

— Но ты контрразведчик. От тебя требуется прежде всего работа.

— Сейчас контрразведчик, а завтра покойник. К чему тогда все потуги? Чтобы толково работать, я должен сначала много думать. Я не палач. Я делаю и приказываю. Мне видней обстановка в тех группировках, о которых верха знают только по отчетам. Я не хочу, чтобы мои дела находили пустой отклик в озлобленных душах людей. Мы и так много ворочаем палкой, не имея понятия, нужно это нам или другим.

— Это я и заметил в тебе.

— Чтобы эффективно работать против монахов, надо знать их. Как и вообще любого серьезного противника. Но если мы, мирские, сами по себе во многом схожи, то отшельники зачастую применяют незнакомые ходы. Это заводят нас часто в непредсказуемый тупик. Требуются иные подходы.

— С каких это пор мы должны думать о подходах?

— Мы не последняя инстанция, и поэтому от нас требуются не только репрессивные меры. Мы правильно сделали, что не возмущали и не раздражали их губительными действиями. Эго было бы чревато большими потерями с обеих сторон. Монахи всегда целят в голову.

— Стращать ты можешь, козья твоя голова.

— Как это ни иронично, но шутками истины не прикроешь.

— Ух, куда ты меня завел. Мне и это кресло не кажется теперь надежным. Верток шельмец. За что и люб мне. Говори по делу. Попробую внимательно тебя выслушать.

Но Чан не торопился. Он понял: генерал внял его суждениям. Осталось только не допускать самому оплошностей. Для вида перебрал бумаги, взял фотографию «Сигма эс 1809».

— Неудобно, сложно иметь дело с субъектом, жизненные навыки которого не превышают возраст пятнадцатилетнего. Но который имеет способности большой уничтожающей силы для страхования собственной жизни. Да и не только.

— Что вы сейчас имели в виду?

— Стрельбу в Лючжоу.

— Значит, все же он. А в докладах — сведение счетов старых банд.

— Из южных районов трудно получить точную дословную весть. Все фразируется так, что можно понимать как угодно.

Чан все же закурил: впервые за последние четыре года. Генерал с некоторым удивлением наблюдал, как подчиненный неловко пользовался спичками со стола и также неумело, забыто затягивался.

— Неужели и вправду так тяжело, что легче закурить?

— В голове такой разброс, что требуется эфемерное занятие, чтобы как-то сосредоточиться.

— Могу понять, если толково объясните. Полковник кивнул.

— Сам агент, конечно, не сверх что-то, но уровень его интеллектуального развития не стыкуется с нашими профессиональными действиями. Случай непривычный. Возраст, образование, психология и, главное, воспитание его, как монаха, с целями, определяемыми только его наставниками. Это все не дало нам заметных выгод в действиях против него. В данном случае и монахи сами очень озлобленно выступили. Центральный курс властей не имеет поддержки в народе, не пользуется популярностью. Монахи живут сами по себе. Они покорно перенесли шестьдесят шестой год. Но обстановка меняется. Во всем чувствуется оппозиция. Вот и они действенно, смело выступили против нас. Кто указал агенту путь следования по воде вдоль материка? Сопоставляя все имеющиеся факты, напрашивается мысль, что они твердо предвидели подобный оборот событий. А теперь, если иметь в виду, что перед нами не просто схимники, а один из кланов тайных обществ, то неудивительно, что мы не с теми картами пошли против них. Мы исходили из самых простых побуждении воспитанника, он же со своими опекунами — из самых опасных.

Еще тогда, четыре года назад, в спешке, в предвкушении удобного кусочка и выгоды запланированного, мы не отнеслись со всей серьезностью и понятием к юноше-монаху. Само собой разумелось, что молодой просто обязан выполнять все пункты инструкций без колебаний. Но то, что над ним в высшей степени довлеет авторитет старейший, то, что он далек от полного повиновения, то, что это вольный разум со своими понятиями и идеалами, — это мы всерьез никак не приняли. Оное оказалось решающим в борьбе за воспитанника. За прошедшие годы его интеллект поднялся выше наших суждений о нем. Считали, что за стенами монастыря он стушуется, повернется к нам, но этого не произошло. Более того, он стал независим вообще. В Южной Корее отучили его выглядеть полным профаном, но дальше этого дело не пошло. Плодами вот этой нашей ограниченности, в известных рамках, мы довольствуемся в настоявшее время.

Чан встал, прошел по кабинету. Сейчас ои более походил на нерешительного репортера.

Но генерал не дал ему продолжить.

— А я вот почему-то далек от вашего мнения, что агент ограничен и не способен на самостоятельные шаги. Все ваши рассуждения не стыкуются с последними событиями. На какой путь вы меня направляете? Еще я заметил, что вы, каждый раз начиная рассуждать о нем, стремитесь лишний раз подчеркнуть его возрастную недоразвитость, его обособленность от тех дел, в которых он, волею обстоятельств, участвует. Что бы это значило?

Чан затих. В чем-то переборщил. К какой стороне разговора теперь склоняться? Будет ли генерал иначе подходить к его словам, чем до данного откровения?

Поморщился, но не счел нужным прерывать свою нить рассуждений.

— По донесениям, которые мы получали из Кореи, явно просачивался детский слог, наивная непосредственность виденного.

— Но это не означает, что человек должен оставаться таким всегда. Там ведь он уже не школьными шагами развивался. Гораздо быстрее, уплотненными темпами. Я подозреваю внушительную долю ограниченности в ваших рассуждениях, дорогой коллега, — откровенно гнул свое генерал.

Но Чана даже устраивала грустная ирония шефа.

— Когда его обнаружили в России, мы решили внимательней к нему присмотреться. Усилили страховку нашими людьми. Но время так неестественно, бесшабашно завертелось вокруг него, — полковник остановился, долго смотрел в окно. — Сейчас, по прошествии времени, агент — серьезная личность, с неопределенно весомыми потенциальными возможностями,

— Наконец вы удовлетворили меня, — довольно пробурчал шеф.

— Да, но то, что он не может предугадать дня завтрашнего, последующего шага, почему-то никто не желает признавать. В этом все переборы, в которых каждый стремится обвинить его: кто фактами, кто обложно. Это основа, на которой мы застряли. Человек, который бы предвидел меру наказания, никогда бы не предпринимал столь отчаянные поступки. Агенту невдомек, что из-за его сопротивления могут полететь головы его уважаемых опекунов. Мы имеем перед собой факт. Но, опять же, этот факт более, чем защитой своего «я», ничем не объяснить. Со стороны агента, с юридической стороны, никаких враждебных действий против страны и ее подданных не имелось…

— Ах вот к чему ты клонишь, безрассудный, — генерал понимающе закивал головой. — А я-то думаю, что ты плетешь мне то, от чего у меня давно зубы пожелтели.

Полковник сел. Начальник стал сам просматривать дело агента.

— Мне почему-то больше думается, что вся непредвиденная жестокость агента не столько в его ограниченности, сколько именно в безбоязненности, безнаказанности. Он более нашего мнит о могуществе своих отцов. И здесь он откровенен. Заметили? Смел. Упорен. Настойчив. Вот в том, что Шао довольно подозрительный и опасный монастырь, я теперь полностью согласен с вами. И на это вы навели меня именно через агента, через его подкупающую бесшабашность. Только ощущение за спиной такой мощной стены, какой, видимо, являются служители культа, позволило ему выйти невредимым из всей нашей затеи. Только.

— Нет. Не для его понимания жестокость, — позволил не согласиться с шефом Чан. — Можно привести множество фактов, где он не использовал свою силу и умение стрелять для скрытности, для быстрейшего передвижения.

— Какие же? — недовольно проворчал генерал.

— Хотя бы те, что ни одного лодочника он не убил. В море для него это не составляло риска. Он им платил. Платил хорошо.

— Хм-м, — пробовал урезонить начальник, — Вы скорее похожи на адвоката, чем на следователя. Дался вам этот агент.

— Знаете, — неожиданно вспылил Чан, — он наш, китаец. И мне лучше иметь дело с сотней таких, как он, чем со спесивыми янками.

— Это только чувства. Но мне подавай само дело, — успокоил жестом подчиненного шеф.

— Это одна сторона, к которой вы не желаете отнестись с полной ответстветюстью, — начальник отмахнулся. — Вторая, не менее существенная, — то, что он, как и все малолетки, представляет собой еще не твердый материал, который, при определенном давлении и обработке, можно с успехом направить на службу зaинтересованной стороне.

— Этот не твердый материал еще никто не смог не то что в руки взять, даже увидеть. Ои слишком горяч для наших щепетильных пальчиков и слишком неудобен для нашего хода рассуждений, — генерал исподлобья смотрел на своего любимца. — Но вы сели на своего конька, хотел бы посмотреть, чем все это кончится. Мне недолго служить осталось.

С дальнейшим развитием своих мыслей Чан почему-то становился более непроницаем, никак не реагировал на колкости шефа. Продолжал с отработанной монотонностью диктора.

— Нужен максимально тактичный контакт. Предмет обработки очень взрывной. Незаметное воздействие. В этой области проповедники превзошли нас.

— Браво. Только почему эта педагогическая тонкость упоминается не тогда, когда нужно. Почти все утеряно. Что дальше? Это ваш метод, но каковы ваши шансы? — начальник жестом как бы приземлил все ранние доводы Чана. — И все же сейчас не это главное. Не слишком ли много времени мы уделяем для одного, пусть даже чем-то выделившегося парня? Сейчас, в сложившейся ситуации вокруг нас, будущее, самое ближайшее, так затянуто туманом неопределенности, что не стоит того пота малоизвестный агент, от которого не предвидится никакой пользы в ближайшие три—пять лет. О себе нужно думать. Над нашими головами враждебные глаза. Под наши стулья двигают статьи закона. Шурупишь?

Лицо полковника приняло ученическую учтивость.

— Разрешите продолжить.

— Обязательно, друг мой. Только вы сможете оградить меня от наветов и упреков в служебном несоответствии. Вас я никогда не останавливаю на полуслове: только стараюсь дополнить, вразумить там, где вы по молодости немножко расходитесь с общей линией руководства, — лукаво уведомил шеф.

— Многое гораздо проще, — невозмутимо полемизировал офицер, — когда имеешь по делу много материалов. У меня собрано достаточно, чтобы предпринять обходные действия в случае упорного нажима недругов. Я к чему так долго и разноречиво вел доклад? К тому, что на сегодняшней стадии развития воспитанника из него может получиться все, что угодно. И он до конца будет предан тому, с кем в минуту созревания будет находиться.

— Ой, мой любимый Чан, не осталась ли та минута в горах, где так бесславно почил злополучный Винь? Как вы долго тянете. Я чаю захотел.

Генерал нажал кнопку. Через полминуты на столе стояли две чашки дымящегося напитка.

Но полковника, казалось, не задевали намеки шефа. Отпивая мелкими глотками чай, он с нажимом продолжал:

— Этот человек, имеющий в свои неполные двадцать два года около сотни убитых, мягкий, незлобный характером. Из донесений сотрудников, следивших за ним и сотрудничавших с ним, указывалось: медлителен, не торопится принимать самостоятельные решения, сторонится рискованных действий. Встречались определения и такие, как слюнтяй, недотепа и прочие. Так что я более оказался в плену тех источников, что приходили ко мне на стол. Но уже тогда, анализируя его действия, улавливая междустрочие, сопоставляя все имеющееся у меня, я формулировал свои выводы. Осторожность его была высокопрофессиональной, а вот сами действия настораживающими.

Начальник шумно прихлебнул чай.

— Между строк, ну-ну.

Ирония прошла мимо Чана, как пар от чая.

— Ко всему прочему агент податлив, несмотря на внешнюю жестокость. В глубинах его души царит благодушие незнания, спокойная безмятежность бытия, наивность ребенка. Его состояние, воспитание подходит под определение искусственно взращенного интеллектуала. Кристалл, выращенный в невесомости. Чистейшей прозрачности и пустоты. Никаких разлагающих добавок. Он-то и двусмыслия не осиливает. Все до него доходит буквально. С этим я встречался в его запросах, когда он резко требовал уточнить или объяснить ту или иную ситуацию.

— Сейчас я, пожалуй, вас лучше понимаю. Генерал ссутулился, обхватил чашку двумя руками и залпом допил остатки.

— Через него может пройти что угодно, и не исказиться, нe преломиться. Бесцветный. Прозрачный, как вакуум. И потому страшный своей нечеловеческой естественностью. Разум, не замутненный критическими мыслями. Он не сопротивляется сказанному. Только сейчас то, что в него вложено, начинает проходить стадию осмысливания, критику сомнений жизненных ситуаций. Только-только начало в нем формироваться, складываться собственное понятие.

— Я немножко иначе думаю. Когда человек остается один, без привычного окружения, он больше думает. Так что тогда, еще четыре года назад на базе, у него начало формироваться собственное мнение. Я достаточно ясно выразился?

Полковник согласно кивнул головой. Тот лабиринт, в который он впутывал шефа, снова не помог. Досадно. Но, главное, пока что генерал не противится и не отрицает его рассуждения. Какие-то штрихи сочувствия останутся при нем. За это сейчас надо бороться.

— Но вам известно, как уплотнено время на спецбазах. Какие неполные, неоконченные мысли формируются в голове молодого человека. Там, рядом, не было мудрого наставника, авторитетного учителя. Там были грубые, неполноценные для общества субъекты. Что он мог у них перенять? Перенял ли? И вот сейчас, я думаю, у него тот момент, когда при определенных условиях можно склонить чашу весов хотя бы в нейтральное положение. Уверен, сейчас у него еще нет стойкого иммунитета к последующим убеждениям, пусть они будут даже противоречить ранее известному для него. Сами монахи не будут иметь ничего против моих контактов с ним. Да и от дальнейшего сотрудничества с нами, думаю, они не откажутся. Он ребенок. Молод. Есть время изменить ситуацию в нашу пользу. Нужно нам вовремя остановиться, не дать повода для преждевременной ярости, озлобления.

— Добрый Чан. Детский педагог в звании полковника. Как это все выразить мне там? Я тебе уже говорил, что мои уши вытерпят все что угодоно. Но там все это примут несколько иначе. Это первое, что нам угрожает. Второе: не думаю, что монахи допустят в святая святых и позволят нам духовно воздействовать на брата их веры. Четыре года назад это еще было возможно. А сейчас мы не у дел.

— Еще не все потеряно. Свою уверенность базирую на основании вот этой, очень интересной магнитофонной записи. Совсем недавно переправил к нам наш сотрудник с той базы, где проходил курсы воспитанник.

Чан выложил на стол кассету, которую генерал, не скрывая удивления, взял в руки и стал рассматривать, как мудреную игрушку.

— Эго уже новость. Вы ставите загадки, полковник. Если здесь есть кое-что существенное, то мы сможем найти чем изъясняться на уровне министерских дебатов.

— Как вам известно из материалов по монастырю, обитатели его — поголовно сироты. Это даст возможность монашескому клану до конца быть преданными друг другу. Но у нашего подзащитного, к нашему большому облегчению, имеется родной дядя. Он работает где-то в японских секретных службах. Aгент — не сирота. Вот с этого мы и начнем продолжение нового варианта.

— Это уже весомо. Не зиждется только лишь на ваших собственных симпатиях. В ваше умение находить много общего с людьми я верю.

— Мне бы только увидеть его, поговорить.

— Ну, это как получится. Главное, что и мне есть теперь что сказать в кабинете. Этот самородок нужно обработать так, чтобы получить ценный камень, чтобы он стоил потраченных на него усилий.

— Именно, — удовлетворенно поддакнул Чан. — Чтобы он стоил того, чего может стоить при своих возможностях.

— Ой, Чан, какая дипломатическая осторожность. Неужели нельзя сказать немножко больше для пущей убедительности. Время сгладит. Не бойся давать авансов, и ты будешь принят в каждом кабинете. А то становишься таким же уклончивым, как эти монахи, брат Чан.

Оба скупо рассмеялись.

— Ну хорошо, в этом вопросе ты меня придержал. Можно согласиться, что с агентом еще не все потеряно. Первостепенная дилемма, что еще добавить. И на каких волнах разговаривать с кабинетными?

Чан не торопился. Медленно отпил глоток, взболтнул остатки.

— Каверзный вопрос. Чреватый разными…

— Отрадно. Приятно мне сознавать, что мой подчиненный серьезно вникает в суть чиновничьего бытия. Раньше ты не был в такой степени предусмотрительным: хватало таланта. А вот теперь, с годами, видно дошло, что не так-то легко уступать свое властное место какой-нибудь бездари. Пусть оно даже временами и горячее, как легендарная сковородка в аду. Обидно ведь, если твое место займет какой-нибудь недотепа, который завалит все, что годами построено. Рад за вас, брат Чан. Теперь-то вы больше будете меня понимать.

Полковник вскинул руки.

— Так оно и есть. И для этого я решил глубже вникнуть в суть вечно стоящей перед подчиненными проблемы. Как-то: почему государственным мужам, чинушам высокого полета, очень занятым, особенно сейчас, так мешает какой-то неизвестный, несостоявшимся агентишко? Которого они и в глаза-то не видели, который их обыденности ничем не угрожает. Почему же оттуда столь настойчивы намеки на важность дела, его значимость? Мои мысли устремились к скрытым пружинам с более сильными воздействиями.

— Догадываюсь: твоя фантазия, как и газеты, брякнет сейчас — ЦРУ.

— Именню. Но и большее — утверждаю.

— Ты понимаешь, стоит ли говорить то, чему не внемлют уши?

— Стоит, иначе какой бы из меня был спец, если бы я не думал шире и умел бы ловить только мелкую рыбку.

— Продолжайте, но так чтобы меня не хватило за клапаны. Вы и так сегодня как никогда разговорчивы. Взбудоражили меня и уже изрядно утомили. Раньше вы были логичны, кратки, а сегодня сыплете и сыплете предложениями. Придется мне взять отпуск за свой счет.

Чан согласно кивнул:

— Вот в этой стопочке связи агентов Лэнгли с «Зеленым кругом», «Синими фонарями- и прочей бытовой и геометрической принадлежностью. Оказывается, не только мы нанимали преступные сообщества. Янки, как всегда, платят щедрее. Еще думалось мне, почему так сговорчивы оказались главари. Это первое, и я считаю, оное важным постольку-поскольку. Второе, и посущественней, — полковник взял стопочку поменьше, бережно пододвинул к шефу, — это контакты Динстона, его людей с Теневым.

— Погодите, Чан, — генерал встал, открыл окно. — Нет, лучше закрыть, — снова сел. Сунул документы в верхний ящик стола.

— Только что вы согласились с тем, как трудно мне в верхах с верховыми. Вы даете себе отчет в своих действиях?

— Вся жизнь — грань! Для ясности обстановки мне необходимо знать все или почти все, что я могу узнать.

— Ну ты нахал. Власть твоя безгранична, тиран, — генерал расстегнул ворот френча. — Каналья! Мания непотопляемости усыпляет. Нет, сегодня ты меня явно поражаешь прямо в голову. Хотя бы предупредил, деспот, я бы таблетками запасся, — голос старика стал истеричным. — Подкапываешься под Пигмея. Знаешь, товарищ мой Чан, надо быть круглой сиротой или монахом, им все равно. А я уже подумывать начал, что мы и вправду с тобой одного теста: все одинаково понимаем. А ты повыше Бонапарта. Авантюрист и только. Надеюсь, твои подручные проявили достаточно смекалки и осторожности, чтобы мы утром не получили пакеты с уведомлением об отставке?

— Причин беспокоиться нет. Все проверено и перепроверено. Пигмей не подозревает, что за ним осмеливаются наблюдать.

— Наблюдатель. Ну и нy. Уклонист. Правый элемент, вот ты кто. И я тоже самое. Ну и костерчик разложил ты под моим креслом. О тебе я уже и не думаю. Чтобы тебя так припекло, как меня сейчас. Ревизионист. — Шеф судорожно отставил чашку. — Вот Теневой непотопляем. Понимать надо прописные истины. Что на тебя нашло? Может, тебе отпуск нужен? Не в то ты время живешь, чтобы требовать ту же правду, что и монахи. Ну и погода в кабинете; живешь себе, живешь, а Чану обязательно надо что-то такое выплеснуть, чтобы ты плохо себя почувствовал. Может, ты меня с кресла высидеть захотел? А? Хитрейший. Признаюсь, выбил ты меня сегодня из нормальной колеи. Нужно приболеть на несколько дней. Раньше я не смогу успокоиться. Уточни, чем дышат сейчас наши высоко посаженные.

— Частично уже готово. Дня через два отчет будет лежать на столе.

— На столе моего особняка.

— Так точно, товарищ генерал. Разрешите продолжить.

— Ну игрок, — шеф тяжело махнул рукой в знак согласия.

— После установления прямых контактов Динстона с Теневым четко стало прослеживаться влияние проамериканизма в верхах. Но Динстон — не фигура. Фигуры за океаном.

— Этот высокомерный янки становится претенциозной фигурой.

— Стал.

— Тебе видней.

— Он с Теневым близко сошелся и в межгосударственных вопросах, и в личной симпатии друг к другу.

— Деньги. Плохо. Если Теневой имеет внушительную поддержку за океаном, то наверняка здесь он имеет больший вес, чем можно предполагать. У тебя достаточно материала, чтобы предложить его ЦК?

— По моим сведениям, он собирается пригласить вас к себе.

— И когда?

— Факт подтвержденный. В самое ближайшее время.

— Хорошо. Спешить не будем. Со своими уладим. ЦРУ — вот что значит неограниченный кредит в руках шпиона. Это могущественнейшая организация нашего времени. Знать бы, кому она подчиняется. Но что им здесь нужно? Торгаши. Не предполагал, что они так умело и нагло вопрутся в нашу внутреннюю жизнь. Наши вопросы за нас будут решать. Чего не ожидал, так только этого. Неужели они так уверены, что все сойдет с рук? Учитесь работать, пока молоды они нам агента суют, мы внушительные кадровые силы выделяем на него, a они в это время свою кухню нагревают. А я вместо того, чтобы вас в столице держать, на главном направлении, посылаю в далекие провинции на сугубо несущественные, да и просто никому не нужные вещи. Ловко они меня надули. Лихо. Хорошо, что твой ум не слабее оказался, сумел свои кадры оставить в полной боевой. Пристально смотришь под столы наших верховодцев. Чтобы тебе такое хорошее сделать?

— Оставить монаха в покое.

— Что ты все щиплешь им меня? Черт с ним. Меня после твоих новостей гнетут совсем другие мысли. Я ему дам. Пигмей из сказки. Он у меня попляшет. Нужно снова переворошить весь наш аппарат. Потом я вцеплюсь ему в горло. И он меня еще стращал, клоп шелудивый. У нас есть, чем припугнуть Динстона?

— Есть.

— Что?

— Гласность. Если намекнуть, что некоторые конфиденциальные материалы появятся в печати, сразу хвост подожмет. Может, даже и заменят.

— Но не заподозрят ли они нашу излишнюю осведомленность?

— Все зависит от мастерства подачи материала.

— Ну что ж, знай: неверный шаг — и мы полетим туда, куда сами спихиваем наивных. А мне еще долго нужно жить. Я готовлю мемуары: нельзя, чтобы такое исчезало из истории.

Глава третья

МОМЕНТО МОРИ

(Помни о смерти)

Казнящий нас, да будешь ты наказан.

Дарящий боль, ты сам ее вкуси.

Владимир Шалит

— Все упорствуешь. Нехорошо. Наверное, презираешь меня. Тоже не стоит. Какие еще пакостные мыслишки могут плутать в твоей бестолочной голове? Брось обижаться. Мы ведь с тобой сугубо по-человечески. Гуманно. Слышишь? Совсем как старики с отбившимися отпрысками. Но ты подумай: мне приказано не щадить тебя. Понимаешь? Вдумайся, если мозги твои имеют еще некоторую твердость. А я? Я только постебал тебя для острастки, чтобы дошло, что имеешь дело с людьми серьезными, не оставляющими слов для корзины будущего. Но ты на что-то надеешься, раз упорствуешь. Или на снисходительность моих боссов, или на что-то еще. Напрасно.

Говорящий неторопливо бубнил страшные по смыслу слова, старателыю выковыривал скальпелем грязь из-под ногтей. Ему доставляло видимое удовольствие внушать ужас к собственной персоне, к нелегкому труду, который он производил посредством двух безобразных типов.

Сырое вонючее помещение, в котором они находились, было без окон. Застоявшаяся влага грязно конденсировалась в крупные капли, собиралась на потолке, шумно шлепалась на выщербленный бетонный пол. Мрачность серого помещения с липкими бетонными стенами дополнялась жалким видом жертвы и резко контрастирующим блеском холеного, но неопрятного палача.

— Я не торопил время. Давал возможность задуматься, хорошенько прочувствовать создавшееся положение для твоего упрямого тела. Не гоню события и сейчас. Но, наверное, тебе нравится быть пытаемым. Думай, пока я говорю. Желаешь, мы сполна удовлетворим твою похоть. Шесть пунктов программы пройдено.

Вялый, скрипящий голос, переходивший на визжащий шепот, давил, выматывал последние душевные силы. Полумрак сырости и вони, скопившейся в гнилостном подземелье подвала, не давал возможности полностью вздохнуть и только полнее создавал чувство безнадежности и отчаяния.

— Помер бы спокойно. Почивал бы в том мире. Там неплохо. Там не бьют. Смерть — тот же рай. Никаких мук: ни душевных, ни телесных. Полный глубокий сон. Сон на всю вечность. Чем не рай? Кто докажет, что смерть, небытие — не рай? Кто опровергнет существующую истину?

Сидевший не смотрел на висящего, распятого на веревках узника. Ковырял нудно под ногтями, в зубах, выжидал время, что-то раздумывал.

Лицо обыкновенного ублюдка, какие получаются из трусов, неудачников, озлобленных на все и вся. Для которых мерка справедливой жизни — это, когда у них все хорошо.

Наполовину лысый, глаза навыкате, с застывшим взглядом доисторического пресмыкающегося, дряблая болезненная кожа лице с гнойными прыщиками. Отталкивающий своей внешностью тип, на которым нагло и настойчиво претендует на место в кругу избранных, держащийся за это место всеми возможными и невозможными средствами.

Искривленный от сознания собственных недостатков рот. Редкие, длинные гниющие зубы. Нижний правый клык выдавался вперед. От того уродливая улыбка напоминала дикобраза детских комиксов. Вечно влажные глаза вызывали состояние брезгливого отвращения.

Палач поднял глаза.

— Что это ты, мерзавец, так нехорошо на меня смотришь? Я тебе не враг. Ты сам себе враг. Я понимаю тебя, но ты все равно заговоришь. И не обижайся на меня. Я такой же исполнитель воли стоящих надо мною, как и ты. И только уже поэтому ты заговоришь. Нельзя ради благополучия кого-то так отдавать свое тело на истязание. А ведь больно. А будет еще больней. Ведь мы действуем по нарастающей. Или, может, ты этого еще не понял? Скоро убедишься.

Распятый ничего не говорил. Кожа клочьями висела на нем, обугленная огнем во многих местах. Изо рта медленно сочилась кровавая слюна. На полу кусочки раздробленных зубов. Мученик иногда дергался в нервных конвульсиях от нестерпимой боли и издавал протяжный замирающий стон.

Специализированные мордовороты, находящиеся в помещении, были участливо холодны и предупредительно осмотрительны, чтобы жертва раньше времени добровольно не ушла в предсказываемый рай.

— У нас, дружище, еще не все методы дознаний опробованы. Мы продолжим. Одно только будет обидно: с каждым последующим способом мир сей, прекрасный и благоухающий, в глазах твоих будет чернеть, а ужасная, недружественная карга по имени смерть светлеть в твоем затухающем разуме, наполняться изначально глубоким смыслом. Несправедливо для живых. Но ты будешь радоваться ей и ожидать ее. Проклянешьь ты тысячи раз тот момент, когда оставил позади тихую крестьянскую жизнь. Покашлял для солидности.

— Милейшие, — обратился к двум безобразным с руками гориллы, — раскройте пациенту живот. Только аккуратно. Раздвиньте шкуру в стороны, закрепите скобами.

Двое сноровисто, движениями спецов, принялись исполнять приказание.

У висящего в обреченном ужасе округлились глаза, от боли выдвинулись из глазниц. Он стоически перенес продолжительную процедуру подготовки к новой пытке. Тошнотворный запах внутренностей наполнил помещение. С разрезанных и отслоенных участков тела сочилась кровь.

Палач со знанием дела надел респиратор. Глухой, отдаленный голос теперь доносился словно из преисподней.

— Что-то ты рано пахнуть начал: не к лицу, торжественный, не торопись, еще не время.

Два урода no-врачебному прижигали кровь темноватым раствором, от которого жертва в резких спазмах то сжималась от крика, то безжизненно повисала на петлях.

Скоро заплечных дел мастера угодливо отвесили поклон старшему и скромно удалились в угол. Тот степенно встал, взял медицинский зажим, пилку, щипцы и бодро, как хирург перед ответственной операцией, размял пальцы. Его невнятный, через респиратор голос склеповато бубнил:

— Если что желаешь изъявить, говори. Сейчас даже мне будет неприятно, что я буду вытворять с тобой. — Он нагнулся к лицу пытаемого. — Все же нехорошо на меня смотришь. Напрасно.

Но у пленника не было сил ни смотреть, ни шевелиться. Глаза были просто открыты, потому что безжизненно отвисала челюсть. Она не давала закрыться вехам. От того устрашающе упрямый взгляд казался подозрительным, предупреждающим.

— Ну, прощай, помеха нашего времени. Не желаешь заботиться о бренных останках собственной плоти, мы тоже не в силах помочь тебе. Нам, рабам этой жизни, ни к чему тягаться с судьбой. Терпи, сколько можешь. Если можешь, не кричи. И так мне все опротивело тут, а ты на мою душу. К черту эту жизнь. Надо уходить на покой.

Руки его работали, как у заправского аптекаря.

Жертва дернулась, заскрежетала остатками зубов. Истошный, неожиданно срывающийся вопль заставил вздрогнуть даже мучителя. Но это не остановило его. Руки методично усиливали давление на жилы узника.

Пленник трепыхался и орал всеми неистественными звуками, переходящими то на хрип, то на пронзительные вибрирующие шумы.

— Стой! Стой, гадина! — прохрипел обморочно висящий. — Закрой живот. Холодно.

Кат не сразу понял, что жертва заговорила. Невнятные слова не сразу дошли до его ума. Щелкнул пальцами.

Идиоты быстро подошли, взялись за обратную процедуру.

— Из полиции? — но давая передохнуть, забыть боль, жаля бешеным взглядом, прокричал палач.

— Нет, — протянулось сквозь клокотание и хрип груди жертвы.

— Из органов общественной безопасности? Истязаемый отрицательно покачал головой.

— Откуда? Не медли, не тяни.

— «Великий предел», — только и смог выдавить узник.

— Стоило ли, паршивец, так долго тянуть и глумиться над нами, чтобы продолжать врать, — палач швырнул в пленника пилкой. Со скрипящей злостью выдавил: — Братство. Знаешь ли ты, что братьев не закладывают?

— Уу-оой, — протяжно стонал сектант. Двое машинально продолжали штопать живот. Лицо искажалось в предсмертной агонии. Превозмогая боль, сипел:

— Мои кости, — но слова давались ему более, чем с трудом. Напрягся. — Мои кости до конца вечности будут благодарны судьбе, если она воздаст тебе хотя бы малую толику того, тех ужасов, что пришлись мне. — Силы покидали жертву. Безжизненно повис на веревках, но ненавистно продолжал: — Хотя бы начального, ожидаемого страха.

Последние слова произнес почти бездыханно. Голова упала на грудь.

Палач обернулся. Секунду всматривался в висящего:

— Что за шутки лукавого?

Резко скинул респиратор, подошел, открыл веко. Двое истуканно застыли, глядя на действия шефа.

— Продолжайте, только аккуратно.

Сам подошел к ящику, открыл. Взял шприц, набрал красноватой жидкости. Сделал укол под сердце.

Тело дернулось, хрипяще задышало. Кровавая слюна, вытянувшись в нитку, скользнула по губе на пол. Открыл глаз. Второй уже не слушался.

— Исчадие. Я видел тебя на том свете. Ты и там тот же. Чтоб ты провалился на огненные иглы ада. Чтоб тебе всегда было так, как мне сейчас. Чтоб всю вечность корчился в геенне огненной.

Зашелся в долгом, хрипящем кашле.

— Помолчи. Ты не оригинален. До тебя так же говорили. Конечно, если были так же бестолковы, как ты. Отдохни. Тебе еще поговорить придется.

Палач нажал кнопку.

Через полминуты появились строгие старцы с вытянутыми худыми ликами.

— Что явишь нам, Паучий Волос? — спросил самый старший, с резкими, злыми линиями черепа, резко выдвинутым вперед подбородком и белесыми глазками.

— Упрямец утверждает, что он из «Великого предела».

Старики переглянулись.

— Он не свихнулся? Может, тебе показалось? Может, о полиции что бормотал?

Мутные глаза главаря уперлись в жертву.

— Что-о!? Схватила вас за нутро минута истины! Прозреете! — мученик с сарказмом скривил губы. Пробовал рассмеяться. — Вот так. Я уже отхожу.

Сердце на исходе. Но вам не будет легче. Истина над всеми нами. Она видит. Месть восторжествует. Один из старцев окинул место оценивающим взглядом.

— Снимите его, положите на стол.

Пока двое расторопно управлялись, спросил:

— Ты где слыхал про эту банду?

Бешеные от боли глаза замученного шарахались по лицам главарей. Гримасы мук и отчаянного торжества менялись каждую секунду. Агония мести сквозила во всем его облике, но у него не хватало силы одаривать каждого зловещим взглядом ожившего мертвеца.

— Сделай ему укол, — приказал высокий палачу.

— Это будет второй за час.

— Нем и пяти минут хватит.

Паучий Волос торопливо ввел раствор в тело пытаемого.

Тот снова очнулся. Глаз уставился на палача. Та же злостная гримаса с торжествующей хитростью тенью отразилась на его обезображенном лике. Губы силились усмехаться.

Положили на стол, бинтовали живот.

Но он не сводил единственного глаза с палача. Последние искры жизни и отчаяния сверкали в нем.

— Я… Я уже видел тебя на колу, жареного. Как это справедливо…

— Отвечай, почтенным, уродина, они ждут, — не выдержал Паучий.

— Я все скажу, — глаз передвинулся к стариком. — Вся Вселенная никогда не испытывала таких мук, что присовокупились мне от щедрот вашего выродка. Я крепился. Надеялся раньше отойти в мир спокойствия и нирваны. Но ваш ублюдок не оставил мне шанса на спокойную смерть. Меня так мучили, так пытали, Я кричал от ужасов боли, и большего, что Паук мне с избытком обещал, я не выдержал. Но не потому, что испугался. Нет. Хочу часть своей участи, мук своих оставить вам на прощание. Всем вам. Страха и ужаса до последней секунды. Мне страшно. Пусть и вас такая же участь раскорячит в своих объятиях. Небо справедливо. Я все проклятия бросаю на ваши головы. Страшно жить. И к чему? Кто придумал бытие, пусть сам в нем горит. Спокойствие небытия — это прекрасно. Что есть лучше? Все остальное — химера, глупость, ошибка создателя.

— Ты бредишь, полицейский. Говори, из какого отдела.

— Не смешите меня. Мне больно. Я брат «Белого лотоса». Ваши жалкие головы пожалеют о содеянном. Но я скажу все, что должен сказать, что уже сказал вашему клещу, если, конечно, хватит сил.

Лица стариков застыли. Некоторые косо посмотрели в сторону палача.

Тот замер, оторопело глядя на жертву:

— Что ты несешь, чучело? Забываешься.

— Сегодня я не выдержал. Некоторое время отвечал, пока не впал в небытие. Не знаю почему, он — дрожащий, синий палец поднялся в сторону палача, — только больше жег меня после каждого ответа. Как это страшно и ужасно, когда не знаешь, не понимаешь, — зачем. Я желал одного — быстрой смерти. А он? Я даже не знаю, чего он от меня хотел.

Хриплый свист остановил монолог. Главари подозрительно косились на Волоса. Сквозь едва шевелящиеся губы доносился чуть слышимый шипящий звук.

— Еще ваш гад сказал, что «Синие фонари» не нуждаются в доносчиках. Что они всегда обходятся своими осведомителями.

Старикам пришлось наклониться, чтобы разбирать слова.

— Он, — глаз снова мертвенно приоткрылся, — он неясен. Я ему все говорил. А он только издевался надо мной больше.

Главари выпрямились, повернулись к палачу. Тот стоял, побледнев, в замешательстве пожимал плечами:

— Стервец бредит. Несет ересь против меня. Слабый шепот снова достал присутствуюншх.

— Он не хотел, чтобы я дожил до вашего прихода. Зря я ему все говорил…

Старики обернулись к жертве. Тот лежал на столе.

Сапожное шило, с помощью которого зашивали живот, торчало под сердцем по самую рукоятку.

Суровые взгляды старейшин обошли двух неприятных, Паучьего Волоса, снова убитого.

Высокий худой дед с лицом похожим на высохшую кору старого дерева, прошамкал зло и грозно:

— Или ты, Волос, настоящий мастер своего ремесла, или… — он сию раз посмотрел на лежащего. — Мы требовали, чтобы каждый допрашиваемый мог ясно и вразумительно отвечать на наши вопросы. Но этот почему-то перед смертью больше о тебе намекал. Перед костлявой трудно лгать. Жить каждый хочет, не так ли, Волос?

Голос главаря был таков, что палач неуверенно отодвинулся к стенке. Вся спесь и высокомерие его мгновенно слетели с лица. Уродливая физиономия стала жалкой, отвратительной. Руки часто задрожали.

— Вы что, почтеннейшие!? Проклятый знал, что сдохнет, потому и нес во вред мне и во страх вам.

— Нам?

Высокий подошел к Пауку. Властный жест подсказал подручным. Они бросились к палачу. Тот с плачем упал на колени.

— Вы что, всевышний? Я же ваш!

— Мы подумаем над твоими словами.

Новый обреченный не знал, что и говорить. Он весь затрясся.

— Я только правду! — голос пищал, срывался.

— Может и говоришь. Но чью и какую?

— Я заставлю снова заговорить этого негодяя, — вскричал истошно Волос, — вскакивая с колен. — Он даже перед смертью имел непочтение стращать вас.

— Уже не сможешь. Игла сидит глубоко и точно.

— Вы верите мертвецу?

— А что есть обратное? Откуда он мог знать, что находится в логове «Синих фонарей», а? Или, может, еще кто знает?

Пронзительный взгляд снова воткнулся в палача.

— Что вы! Я тридцать лет в обществе. Разве я могу? Разве я иной?

— Не страшись. Над этим мы и подумаем.

Но скрежещущий голос старейшины очень мало оставлял надежды на благополучный исход назревающей трагедии.

Последовал двойной щелчок. Паучий Волос не успел от парализующего страха схватиться за лицо, как двое измочаленных предыдущим усердием с быстротой и сноровкой ловко подхватили своего бывшего шефа и проворно вдели в веревочные петли, на которых каплями застыла кровь замученного.

Паучий с новой силой истошно заорал, задергался:

— Не я-я! Вы что? Пощадите меня-я! Я немедленно позвонил вам, как только он заговорил! Я старался! Этот гад наговорил на меня!

Старший гневно сверкнул очами.

— Помолчи. Чего глотку дерешь? Попробуй вести себя так же достойно, как отошедший.

— Не виновен я-я! За что-то! Пощадите! Не губите зря!

Дергался и извивался на веревках так, что суставы хрустели, но петли только туже и больнее стягивались на запястьях и щиколотках. Пауку стало по-настоящему страшно.

— Вот она разница между нашими выродками и слугами «Лотоса», — худой старик в гневе больно тыкал клюкой в бывшего палача.

— Почему и имеем часто неудачи. Вот такие, даже при отдаленном страхе орут, как бабы при родах, и, как крысы, первыми драпают с тонущего корабля. Только уже поэтому ты достоин смерти, — высокий еще раз стукнул висельника палкой по голове. — Говори, что тебе сказывал покойный?

Паук, холодный, презрительный, высокомерный, не имевший ни капли жалости и сочувствия, — плакал. Выл громко и жалостливо. Больше не вырывался из веревок. Обессиленно повис и скорбно завывал: Ему резко и холодно вспомнились последние слова жертвы. От этого судорожно сжало все внутренности, насквозь пронзило животным страхом. Он рыдал, кричал, захлебывался. Ему наверняка предстояло пережить проделанное им же. Высокий старик своих ошибок не торопился признавать. Как мир мгновенно почернел вокруг, отдалился. Стал несуществующим. Проклятый труп: так насмердил. Неужели и впрямь бытие — удачная шутка сатаны и дьявола? Вот они вдоволь насытятся зрелищем. А земным только гибель и унижение. Вечные страдания. Агония тела, агония мысли.

Старший сел на стул, на котором еще недавно высокомерно восседал палач.

— Успокойтесь все. И не сопите так носами. Где был схвачен монах?

— У резиденции, — высокий в раздражении быстро крутил посох в руках.

— С ним кто был?

— Не замечено.

— Почему ошибался вблизи нас?

— Не сказал, и Волос молчит. Палач висел в обморочном состоянии.

— Оставь пока его. Сейчас нужно понять, что монахи могли иметь против нас. Все же «Лотос» очень уединенная и замкнутая организация, чтоб ее члены могли находиться в городах, да еще в такое шумное и неопределенное время. Что вывело их за ворота?

Старики расселись у стен, углубились в размышления. Но, видно, не каждому дана железная логика. Старший предположил:

— Наше последнее дело.

Худой, высокий, охотно вспоминал:

— Содействие американцам.

— Конкретней.

— Помочь нейтрализовать агента.

— В чем оно выявилось?

— Преградить имеющимися лодками побережье у Шанхая, позже у Гонконга ближе к материковой части.

— Сколько встреч было с янки?

— Три. В последней получили гонорар.

— Сколько?

— Сорок тысяч.

— Помню. Было. Но тогда это дело не казалось сколько-нибудь интересным и значащим. Странно. И какая связь между агентом и монахом?

Высокий грыз палку. В основном он говорил с главарем.

— Трудно сказать. Сейчас известно, что в Сычуане было какое-то преследование. Участвовали парни «Зеленого круга». Слухи. Но, по слухам, монахи дали бой. Куда скрылся агент — неизвестно.

— Значит, связь все же существует. И очень прочная, коль скоро монахи берутся за оружие. Там несколько кланов этого общества. Очень возможно, что рядом были еще лица, помогавшие покойному.

— При захвате этого погибло около двадцати боевиков.

— Мне не дает покоя мысль, что мы вполне можем быть засвечены отшельниками. С фанатами «Направленной воли» нам не сдоброватъ. Да и с прочими тоже. Мы не имеем таких, мощно обученных боевиков. Не получилось аккуратно, замарались.

Сверху глухо послышался одиночный треск. Старики подняли головы, напряглись.

— Похоже, стреляют.

Частая трескотня. Еще взрыв, но ближе. Старший встал.

— По наши души. Нагадили серьезно. По всему — монахи. Полиция не прибегает к штурму. Берегут свои шкуры. А эти слишком уж быстро ломают наши запоры. Повесьте Пауку фанерку с его кличкой. Введите раствор безумия. Может, монахи успокоятся.

Снова взрыв: близкий, ясный. Частая трескотня пистолетов, автоматов.

Палач давно пришел в себя. С надеждой прислушивался к нарастающей перестрелке. Но после слов главаря завопил с новой силой.

— Прояви свою стойкость с врагом, — длинный еще раз ткнул клюкой палача. — Уведи их по ложному пути, и ты докажешь, что ты тот, кто есть. А мы, в свою очередь, позаботимся о твоем потомстве.

Все манипуляции были быстро проведены. Взгляд висящего становился блуждающим, остервенелым. Открылся тяжелый люк в углу. Присутствующие поспешно ретировались из мрачного подвала, над которым все настойчивее гремели взрывы, вышибая преграды на пути. Уже топот быстрых ног гремел по потолку над ужасным подземельем с застоялым запахом мертвечины и обреченности…

Глава четвертая

ТРОПА ЛЕОПАРДА

Узкие, блеклые глазки Сен Ю уже с минуту настойчиво, неподвижно вглядывались вдаль. Там, в неясной дымке заката, среди небогатой растительности пологих склонов, на расстоянии двух миль виднелось множество темных точек, которые двигались по направлению к монастырскому ущелью.

Сен Ю, сорокадвухлетний монах с узким лицом, раскосыми глазами, горбатым крючковатым носом, схожим с клювом хищной птицы, сутки находился в дозоре на высоком, оборудованном для этой цели, дереве. Нес охрану узкой тропы, ведущей к монастырю.

Вдали, в другой стороне, при ясной погоде, виднелись крыши фанз небольшой деревеньки, находящейся милях в шести от поста монаха.

Эту тропу кроме местных мало кто мог знать. И, вглядываясь вниз, где копошились приближающиеся фигурки, отшельник понимал, что то мог быть только недруг.

Он прикрыл веки. Потом, внимательно вглядываясь, насчитал более полусотни точек. И чем более их появлялось, тем увереннее отметалось возникающее сомнение в вероятности какого-либо иного мероприятия приближающихся людей.

Сухое неподвижное лицо его, по мере приближения неизвестных, становилось землистым, застывшим. Глаза сузились до размеров полоски лезвия. Руки в плавном движении сгибали-разгибали пальцы, разминая их к предстоящей встрече. Зрачки неподвижно, змеино следили.

Наконец он, как бы отбросив всякие сомнения, выгнулся на ветках, сделал несколько разминочных движений и спрыгнул на землю. В руках тускло поблескивал короткоствольный автомат. Патронов имелось меньше, чем шло народу в направлении тропы. Но данное обстоятельство нисколько не меняло выражения его лица. Привычно поправил за поясом запасные обоймы с патронами, разместился меж двух квадратных камней.

Перед ним располагалось небольшое ровное пространство, на которое выходила тропа. Шагов сто поляны в длину лежало перед ним, зажатой с двух сторон невысокой скалистой отрогой и разногорбными холмами, негусто покрытыми кустарником, редкими деревцами и вездесущими камнями.

Это открытое место было расчищено с целью, чтобы любой появившийся был беззащитен от прицельного огня.

Сен Ю давал себе отчет, что ни на кого, кроме себя, рассчитывать не приходится. Облик его не выражал признаков подавленности, обреченности, ожидания чего-нибудь сверхъестественного. Во взгляде, движениях не сквозило тревоги, что наступает критическая минута и что от его действий зависит многое в судьбах других. Обыденность, самая простая, как обычная ежедневная молитва. Ничего взирающего ни к небу, ни к земле.

До монастыря от него более десяти миль. И даже если выстрелы будут услышаны, на своевременную помощь надеяться не приходится.

С места, где залег монах, обзор был меньше, чем с дерева. Приходилось прислушиваться к шуму, который производили ноги идущих. Немногим более минуты осталось до появления неизвестных на запрещенной тропе. Сен Ю прикрыл веки, чутко прислушиваясь к нарастающему шороху, выкрикам идущих. По той уверенности, с какой шли они, было ясно, что чужаки не ожидают засады.

Монахи никогда не караулили это место. Но в связи с разрастающимися конфликтами с различными бандами было решено принять гарнизонные меры охранения террритории.

И все же они шли цепочкой по одному…

…Вначале показалась одна голова, потом вторая, далее несколько голов одновременно вынырнули с разных мест, настороженно оглядываясь. Некоторое время они исчезали, появлялись, производя замысловатые маневры. Наконец один коротко засеменил по тропе, за ним второй, третий…

Авангардная группа уже подходила к дереву, где ранее находился Сен, когда основная трайба, разудало козыряя винтовками, показалась на краю поляны.

Монах их не считал. Перевел оружие на одиночный огонь и размеренно, как бы отсчитывая секунды, повел прицельную стрельбу. Автомат почти не давал отдачи в жилистых руках спокойного стрелка. Глушитель отрезал глухие невнятные щелчки. Почти в упор выпускал пули по непонимающим, в чем дело, незнакомцам. Когда они поняли и бросились врассыпную, шестеро лежали на траве, устремив свои рассеянные лица в открывшуюся пустоту. Но остальным прятаться было негде, и они бежали назад, в стороны на склоны.

Минута паники и повального бегства.

Сен, как грамотный охотник на уток, методично переводил огонь с одного на другого, заставляя после каждого выстрела падать одного из противников.

Он отметил про себя, что это, в основном, были парни не старше двадцати пяти лет. Но обилие криков и воплей, с которыми они разбегались, не смягчили его. Монах успел расстрелять весь рожок, когда последний, отчаянно изловчившись, кувыркнулся за выступ склона.

Сен удовлетворенно цокнул: только два патрона улетели в неизвестность. Не спеша сменил магазин с патронами. На этой позиции больше делать нечего. Выстрелы предупреждали, что началось прощупывание местности огнем. Некоторые пули уже свистели над головой. Монах отполз дальше, где его нельзя было заметить со стороны врага, и побежал к новому подготовленному месту.

Это шагов шестьсот—семьсот.

…Стемнело так, что Сен неясно различал силуэты преследователей в нескольких шагах от себя. Они двигались осторожно, осматривая и прощупывая каждый выступ, камень или проем.

Монах медленно отступал, обдумывая, какой еще урон нанести врагу. В каком месте удобней напугать их, заставить отступить, повернуть вспять.

Сил оставалось немного. Более двух часов длилась неравная схватка: стрельба, лазание по деревьям и скалам, яростные прыжки на врага, бой врукопашную, ножом, автоматом, нунчаками, просто руками, ногами.

И вот сейчас он медленно отступал, теряясь в темени плотных сумерек. Скоро будет совсем темно. Ползучая чернота гор опустится на землю, окутает все собой, и тогда ничего и никого видно не будет. Кромешный мрак: ни отблеска, ни силуэта. Луны не видно. Сквозь густые облака не проглядывался и силуэт.

Сен имел преимущества: он прекрасно знал тропу и расстояния. Скоро поблизости от ущелья должна появиться еще одна дорожка, которая ведет в долину к большому селению. А сама тропа — к краю ущелья и называется леопардовой. Шириной не более трех стоп, местами иногда доходит и до двух. Здесь днем не каждый сельчанин отважится ходить. А в темное время нередко раздавались пронзительные вопли тех, кто по неосмотрительности своей, несерьезности отваживался бродить по этим пустынным местам в поисках острых ощущений. Но внизу, в плохо различимой дымке, их терпеливо поджидали молчаливые камни и не в меру для гиблого места говорливый ручеек, который, как внимательный дворник, заботливо уносил белые косточки неудачников на равнину, где из них образовывались порядочные заторы. Местные крестьяне, ворчливо качая головой, как бы подтверждая истину, что от судьбы никуда не денешься, кто бы ты ни был, с обреченной охотой растаскивали то, что оставалось от представителей «гордого сословия». Мололи в порошок, разбрасывали на полях, с некоторой благодарностью поглядывали на небо и на землю.

… По боковому сквознячку Сен почувствовал вторую тропу. Он быстро скользнул вперед и осторожно двинулся по сужавшейся тропе. Справа, снизу тянуло сумрачным холодом. Черной, ухающей бездной зияла пропасть, которая, как затаившаяся кобра, тяжело дышала, поджидая жертву. Монах прошел шагов сто, касаясь рукой скальной стены. Нащупав проем, втиснулся в него и в своем темном одеянии совсем слился с громадой горы.

Осторожное шаркание ступающих ног извещало, что настырный противник боязливо, но продолжает медленно подступать.

Сен затаил дыхание.

Темная фигура, осторожно просовывая ногу вперед, руками ощупывала стену. Еще секунда, и потная рука коснется лица монаха. Но мгновением раньше он резко толкнул тень ногой в пропасть.

Руки заболтались в несуразных движениях. Сену даже показалось, что он разглядел искаженное ужасом лицо врага, наполненное такой болью, что отшельник почувствовал внутреннее облегчение от того, что сумеет нагнать на противника тот ужас, который ему и представлялся. Не верилось, что это был тот недруг, который еще несколько минут назад браво кричал, нападал, преследовал. По-детски жалостливый вопль заполнил все ущелье, оглушил окрестности и понесся по вершинам гор.

— Что там? Что такое? — донеслись напряженные голоса.

— Сорвался. Тропа кривая, скользкая.

— А вы осторожнее.

— Темно. Глазам больно.

— Тихо, не шуми. Этот гад где-то впереди. Заметите, стреляйте, не медлите.

— Что тут увидишь. Штык нужен.

Все это схимник расслышал после долгого невнятного крика, заставившего задрожать и сжаться в спазменном ужасе преследователей. Ему хорошо вспомнилось, как двумя неделями раньше летели в эту же пропасть ученики У Чиня и сам главарь. Те же крики, та же жалость прощания с жизнью, просьба и мольба в звуках, увлекаемых огромными глыбами и щебнем. Он еще спускался на дно проследить, чтоб ни один из тех не остался жить, не выкарабкался. Тогда все было ладно и складно. Но сейчас Сен не исключал возможности, что и сам может полететь вслед за душами тех, кого уже сумел отправить в круговорот бытия.

Теперь тени двигались, еще плотнее прижимаясь к стене. Тяжелое посапывание да трение ладоней о скалу слышал монах. Подошвы ног тянулись по тропе, почти не отрываясь от земли.

Из тактических соображений монаху пришлось несколько десятков шагов пройти назад, чтобы преследующие не заподозрили его в падении товарища с тропы. Он присел, так как прощупывающие руки врага могли наткнуться на его лицо или плечи.

…Просыпавшаяся мелкая крошка породы предупредила, что где-то совсем рядом от него ноги идущего.

Примерно прикинул расстояние до противнике, резко двинул стопой по голеням.

Снова хватающий за душу вопль потряс темное безмолвие ночи.

Сен намеревался и второго так же скинуть, но тот стоял крепко, судорожно прильнув в стене. Удар пришелся по ногам. Фигура скользнула вниз, но руки успели зацепиться за край тропы. Человек сперва заорал как резаный, но, когда понял, что не падает, срывающимся голосом закричал:

— Пак!!Тяни меня!! Не удержусь!!..

Сен, как ночная пантера, изогнулся и на звук пнул кричащему в глаз.

— Аа-аа-аа-а!!! — затухающий крик медленно оседал в дышащем провале глубокого ущелья.

Гулко заработал автомат. Пули свистели над головой, надрывно разбиваясь о камни. Сен на карачках пополз скорее за поворот. Выстрелы не скоро прекратились.

— Ну что? — донеслось до его обостренного слуха.

— Что-что? Кто его знает, что. На всякий случай стрелял. Не такая уж тропа и плохая, чтобы в пропасти опору искать.

Еще с полмили осталось такой узкой тропы вдоль отвесных стен, прикинул схимник. Вес равно пристрелят на каком-нибудь участке.

Он встал, пошел, где, по его предположениям, должна быть наиболее широкая часть дороги. Устал. Не хотелось думать, как сделать так, чтобы живым остаться и врага не пропустить. Напряжение брало свое.

После стрельбы идущие следом пошли смелее. Но стало совсем темно. Только по близкому дыханию и выделяемой теплоте можно догадаться, что впереди кто-то может быть. Сен не оставлял противнику времени на ориентирование в невидимом, но еще достаточно осязаемом пространстве.

Услыхав перед собой учащенное дыхание очередного врага, Сен хватал его резко за одежду и рывком швырял в пропасть. Человек исчезал, оставляя после себя прощальный, долго запоминающийся вопль. Падающий никак не мог предупредить своих товарищей.

А крик был до того могильный, что не понять было, по какой причине происходят коварные неожиданности. Тем более, что уже не первый. Они стреляли вперед. Но Сен Ю ложился на тропу, и пули только царапали стены, сбивали с них осколки породы.

Подходил следующий, так же, как предыдущие, непонимающе и жалостливо орал и исчезал в той же ледяной бездне вселенской пустоты.

Задние не понимали, что происходило впереди, а передние не имели времени осознать ужасающую суть.

Еще трое, надрывно вопя, исчезли в проеме принимающей темноты. Выстрелы раздавались по разным направлениям. Никто уже не хотел идти вперед. Это заклятое место помнилось по рассказам руководителей.

Наконец передние не выдержали напряжения ужаса, повернули назад, торопясь и проклиная темную ночь. Образовалась давка на суженных местах тропы. Некоторые по своей неосторожности теряли ориентировку в темноте, равновесие и падали с такими же отчаянными криками. Это только усугубляло стрессовый хаос и смятение в душах забывших обо всем на свете, ретирующихся назад.

Сен тоже, обуреваемый одним, не думая ни о чем, подкрадывался сзади и под общий шум, гвалт сбрасывал очередного вниз.

Некоторые цеплялись за край тропы, молили о помощи, но никто к ним не спешил. Помогал отшельник…

Он не прекращал преследования: вошел во вкус властелина ночи. С дьявольской методичностью нагонял последнего… Разрывал внешнюю связь человека с миром и с землей.

Никто ничего не понимал: но по узкой тропе, в обратном направлении, чуть ли не бежали.

Сен нагнал еще одного врага, схватил за ворот железными пальцами. Тряпка треснула, обреченный успел изловчиться, вывернугься и выстрелить наугад в cторону схимника.

В этот момент монах понял, что совершил роковую оплошность. Сейчас, когда враг в панике бежит, скидывая своих сотоварищей в пропасти, не стоило продолжать преследование. Дело было сделано. Ночь подсобила, и ужас людей бил выше прочих эмоций. И вот теперь тот же враг может понять, что поражен источник страха и смерти.

Напрягшись, с последними остатками сил, он умело крутанул юнца вокруг его оси, и тот, не удержав равновесия, юркнул в общую могилу своих друзей. Сен и сам чуть не полетел следом, но сумел резко присесть, уцепиться за ненадежные выступы тропы.

Пронзительные, вибрирующие крики еще слышались. Остатки некогда боевого формирования быстро удалялись в направлении, откуда пришли.

Монах сел. Пуля прошила кишечник. Выпущенная с близкого расстояния, она прошла навылет. Внутри нестерпимо жгло, мучили спазменные боли порванных тканей внутренностей. Отшельник кусочками тряпки заткнул отверстие раны на спине, осторожно сел, рукой зажал рану на животе. Предоставил себя воле провидения. Если до четырех утра ои будет жив, значит будет жить. К этому времени должен подойти У Шан. Если нет…

Сен не думал об этом. Он хорошо знал, что будет тогда, как и любой смертный, знающий, что возврата в светлую часть бытия не имеется. Но это не вызывало в нем бредовых чувств. Он давно и достаточно ясно был готов к такой минуте.

Тусклые, ни о чем не думающие глаза монаха медленно бороздили посветлевшее на востоке небо. Сквозь разрывы туч виднелись страшно далекие мигающие звезды, которые удивленно смотрели на одиноко лежащего на краю пропасти худого человека, которому, наверное, недолго осталось, если не подоспеют вовремя люди.

Глава пятая

— Мистер Риган, когда в прошлый раз вы просили оказать вам услугу, последующие события показали, что вы оказались или не до конца информированными, или не до конца откровенными с нами. Мы, с нашей стороны, выполнили все пункты соглашения. Сохранили инкогнито. Действовали на свой страх и риск не для удовлетворения собственных замыслов. Неожиданные потери: одиннадцать человек только убитыми. Из них один младший служитель. Сейчас я ни о чем не думаю и не выгадываю, но дальнейшее существование деловых отношений с вашей фирмой неприемлемо, потому что повредит скрытности нашего клана. Ваша контора столь могущественна, что позволяет себе промахи, которые для нее не более чем комки грязи на «вольво». Для иных, в том числе и для нашей организации, это может обернуться крахом. Нам не выгодно далее сотрудничать с вами по соображениям безопасности.

Две недовольные искорки глаз на старческом лике Верховного туманно бродили по полу помещения. В небольшой комнате, бедно обставленной мебелью, без окон, сидели служители «Круга» и три важных господина американских служб.

Представители сидели тоже недовольные, но с готовым выражением деловых людей. Служители, в свою очередь, взирали куда-то вдоль, мимо посетителей, и каждым словом накладывали обвинения на янки, разворачивая перед ними цепь случившегося и предъявляя все более жесткие требования.

Сейчас никто никому не был нужен. И, если бы не будущее, которое сурово напоминало, что еще не все кончено на этой земле, дружно плюнули бы друг другу вслед и разошлись бы восвояси, запамятовав уже на третьем шаге бывшего партнера. Но приходилось терпеть. Без нужных связей не проникнешь в страну на достаточную глубину сословных и деловых отношений. Не разберешься во всей казуистике и особенностях местного климата. Нация монолитна, и с этим серьезно приходится считаться. Они дома. Посему требовали больше, а неудачи вытряхивали на незащищенные головы, ловко напыляя словесность на подвешенные обстоятельства. Факты и аргументы выставлялись самые что ни на есть наивные, несерьезные способствующие большему запутыванию истины. Разведчики понимали: это право говоривших — и потому терпеливо выслушивали упреки, стараясь своим видом и редкими вставками сгладить, уменьшить возникшее трение.

— Поверьте нам, почтеннейшие служители, для нас также явилось исожнданной и путающей все карты новостью, что монахи выступили на стороне бывшего агента. Сейчас наши компетентные органы анализируют создавшееся положение. Но поймите нас правильно: если бы это было возможно, мы использовали бы свои кадры в операции. Нам категорически запрещено использование боевых групп на территории метрополии. Это политика. Можно ли поймать зайца в чужом лесу, если сам находишься в другом, да еще на противоположном берегу реки?

Главари согласно закивали головами.

— Мы вынуждены обращаться к вам. Помогли оружием. Мы тоже огорчены непредвиденными потерями и, согласно ранним договоренностям, принесли суммы, которые пусть частично, но должны сгладить возникшее недоразумение между нами, оживить не столь уж мрачный, как вам кажется, союз.

Верховный неодобрительно посмотрел на американца. Нервно сплюнул на пол.

— Думается мне, почтеннейший, что вы принимаете нас за недорослей, которые доллара ради готовы подставлять задницы для соболезнующего дядюшки. Странно. На чем основаны ваши столь наивные убеждения, хотелось бы знать?

— Вы не так нас поняли, господа, — Риган старался кланяться всем сразу. — Мы тоже несем немалые потери. Поэтому прекрасно понимаем трудности восполнения кадров.

Он еще раз нагнулся. — Верховный презрительно сморщился..

Второй приоткрыл глаз. Третий сопяще потянул носом. Четвертый, словно видя американца в первый раз, насмешливо спросил:

— И все же вы нас за мелких принимаете. Никто и никогда не высказывал соболезнования по поводу гибели солдат. Не в этом дело. Вы сравниваете своих горе-романтиков с нашими обученными кадрами, каждый из которых стоит нескольких ваших долговязых. — Наклонился вперед показным шепотом: — Вес Динстон напоследок прислал погладить нам головы? Не переборщил ли он? Мы народ неприметный, но обидчивый.

Майор вновь подавленно сконфузился. Он осторожно вжал голову в плечи. На ликах сидевших перед ним исчезли остатки заинтерисованности. Риган ощутил внутренний дискомфорт.

— Господа! — непривычно тонким голосом заговорил он. — Мои боссы уполномочили меня заплатить только долг. Я не дипломат, не эксперт. Но считаю нужным смягчить ту озлобленность, которая образовалось в силу непредвиденного. Сорок тысяч за потраченные усилия, пять тысяч за каждого убитого, тысяча за раненого.

Второй выпрямился, степенно повернул голову к майору:

— Мы тоже, коллега, не могли предполагать, что младший служитель не в срок канет в лету. Родственники меньше чем за десять тысяч не согласятся забыть обиды. Плюс тысяча требуется для подготовки и церемонии утверждения нового Младшего служителя.

— С готовностью, с большой готовностью будут удовлетворены ваши требования, — довольно упредил Риган возникшие сомнения.

Он водрузил на столик небольшой чемоданчик. Крупные купюры в пачках аппетитными рядками легли на шершавую поверхность старого столика. Руки мелко подрагивали. Но рядом с деньгами офицер чувствовал себя настолько уверенно, насколько позволяла сумма. А сейчас она составляла внушительную цифру.

Американец выпрямился. Торгашеским взглядом обвел присутствующих.

Нодменность и сухость масок сменилась снисходительностью.

Снисходительность — вниманием.

— Руководство компаний, — торжественно и заговорщицки продолжил майор, — посчитало уместным проявить широкий жест доброй воли и выделить лично руководству причитающийся гонорар за компетентное понимание и готовность выступать с актами поддержки и содействия в великой миссии сдерживания коммунизма в Азии.

Он еще раз величественно поклонился.

— Оваций не ждите, мистер Риган. Но в залог нашего дальнейшего и более обдуманного сотрудничества мы принимаем вашу покорность судьбе за истину и воспользуемся вашими антипатиями к России для достижения взаимовыгодных целей. Передайте нашему руководству, что мы в своей деятельности пользуемся самыми достоверными, пусть и дорогими сведениями. И что союзнические акции выполняем в высшей степени добросовестно. В этом залог нашей силы и недоступности.

Верховный встал. За ним поднялись остальные служители.

Хотя на их лицах застыла маска чопорности, все же Риган уловил частые косящиеся взгляды в сторону банкнот.

«Вот и все, что осталось от их пожарной злобы и дежурной недоступности, — довольно отметил он про себя. — А таинственности нагоняют на целый миллион. Все обошлось гораздо проще и дешевле. Всего-то немногим более ста тысяч. Дай им еще столько, пойдут в самое пекло: только плати.»

— Разрешите, господа, преподнести вам еще, думаю, не последний презент, — поторопился к уже повернувшимся старикам.

Те охотно застыли.

— Пользуясь случаем, через некоторые каналы я переправил эти симпатичные игрушки на вашу землю.

После слов второй офицер аккуратно раскрыл свой дипломат и выложил рядом с валютой четыре среднего размера сувенирно отделанных коробочки.

Риган открыл одну.

Изящно-строгие линии боевого оружия приятно заворожили глаза служителей. Блестящая сталь, отделанная позолотой, притягательно и холодно поблескивала в неярком свете душной комнаты. Обладая какой-то магической силой, пистолет таинственно привлекал взоры, высвечивая свои достоинства, убеждая присутствующих в силе и подчиненности сущего вокруг него.

— Если господа пожелают еще что-то лично для себя из оружия, мы охотно постараемся удовлетворить просьбу.

— Что ж, — не выдержал Четвертый, — если вы сумеете доставить короткоствольные израильские автоматы, то думаю, они вполне помогут обеим сторонам.

— Превосходно, господа, — подхватил Риган и внушительно добавил: — Вы получите партию инструментов.

— Мы готовы платить, — вставил Верховный, — если к ним надлежащим образом и в достаточном количестве не замедлят прибыть патроны.

— По тысяче на единицу, — уже смело заключил майор.

— С тем расчетом, что, когда у вас возникнет надобность в наших людях, вы незамедлительно пришлете еще столько же.

— Решено, — дружески поднял руки Риган. Далее они уже более тепло раскланялись и разошлись в разные двери…

Глава шестая

День щемящ, потому что не вечен.

Вот закат — есть о чем пожалеть.

Слишком трезво мы смотрим на вещи,

От которых не стыдно хмелеть.

Владимир Вишневский

— Позвольте мне, почтенные служители храмов, начать сегодняшний разговор по праву наиболее осведомленного участника происшедшего. Не буду задерживаться на известных подробностях. Не сомневаюсь, что некоторые аспекты последнего дела вам могут быть более полно известны, чем мне. Но если кого-либо интересуют некоторые затемненные нюансы для уточнения собственных выводов, прошу в конце беседы поинтересоваться у майора Вэна. Сейчас, когда былое позади и не так опасно своими последствиями, как казалось, секреты и тайны прошлого не более чем наши собственные мемуары.

Настоятель Шао сидел, как обычно, хитро щурился уголками глаз, изредка косился то на Вана, то на патриарха. Непредсказуемый человек полковник Чан: изворотливый, как кобра, и опасный каждое мгновение. Чутким нужно быть с ним. Хитер. Политик крайне осторожный, но решительный. Тонко понимает ситуацию. Руководитель, знающий, кто и чего стоит на своем месте.

Дэ внимательно прислушивался к словам матерого разведчика. Думать приходилось основательно. Чан умело запутывал в своих словосплетениях и противников, и союзников. Мастер своих мыслей. Паук прочной сети, которая умело раскинута по провинциям. Не приведи такому стать во главе всей службы общественной безопасности страны.

Полковник размеренно, в такт неторопливым словам, жестикулировал шариковой ручкой:

— Хотелось бы, чтобы присутствующие здесь приемлемо отнеслись к основному и поняли: Китай как страна непоправимо много теряет от жестокости, неуемной энергии уничтожения своих подданных. Правительство не обеспокоено, когда одна банда щедро пускает кровь другой. Но государство, именно как государство, не имеет права, не может терять людей, находящихся на службе. Это непозволительно дорого обходится, как в ближайшем плане, так и в долгосрочном. Хозяйство метрополии непредставимо обширно. Только ознакомление с ним требует труда и времени целых отделов. Представляете, что происходит, если из звена выпадают важные детали. Смертельный исход ответственных чиновников слишком накладен для крупных государств. Он на руку только карьеристам: те в пекло не суются. Мы, конечно, не сентиментальны. Но интересы страны требуют бережного отношения к толковым сотрудникам.

Я неплохо наслышан о силах, существующих вокруг Шао. Потому прошу не злоупотреблять имеющимися возможностями во вред государству. Представители монастырей всегда своим отношением внушали порядочность, серьезность цели и, что немало мне импонирует, — семейное отношение к своим питомцам. Это во многом роднит мое понятие о необходимости сохранности людей госаппарата.

В помещении находятся настоятели девяти монастырей во главе с уважаемым патриархом, и офицеры служб, также в количестве девяти человек. Назрела существенная необходимость налаживания таких отношений, чтобы достаточно влиятельные силы страны могли не в ущерб интересам государства существовать и быть полезными. Все договорные вопросы отражены в документе. Можно ознакомиться с ними. Сейчас же нам хотелось бы услышать ваше мнение.

Доброжелательный тон полковника, аргументированность привели в доброе настроение сидящих. Серая учтивость исчезала.

После некоторого молчания беседу продолжил генерал.

— Уважаемые старейшины, надеюсь, вы достаточно понимаете, как рискуем мы на то непродолжительное время, пока кому-то из верхов может стать известно о пребывании агента на территории Поднебесной. В этом случае нас ждут большие неприятности, нежели вас. В связи с этим мне требуется услышать твердое слово Патриарха, что воспитанник в кратчайше возможное время покинет пределы страны и что ни одна ищейка не пронюхает о местонахождении агента. Мне это важно, так как завтра я должен предстать с докладом перед начальством. Не менее опасны и газетчики. От надежности указанного фактора во многом будут зависеть наши последующие шаги. Что мне скажет мудрый Фу Цинь?

— Патриарх ответит устами настоятеля Шао. Он сильный человек. Нити в его руках: его слово — мое слово.

— Думаю, в надежности моих слов генерал убедится, уяснив, что мне и остальным настоятелям близок и дорог не только один ученик, пусть и перспективный, но и все остальные братья, с которыми еще долго коротать время на пугливой планете. В одном человеке не может быть сконцентрирована судьба, тревога за будущее, за остальных. Не так ли, уважаемый генерал? — Настоятель настойчиво посмотрел на руководителя спецслужб.

В свою очередь генерал также внимательно определил степень убежденности отвечавшего.

— Слог верный и мысль мудра, уважаемый настоятель. Но всегда яснее видится перспектива, если известно, что в основу своих целей ставит та или иная организация. В наше время мы живем в мире, необычайно неудобном для высоких идеалов. Трудно верится, что в огромном котле грязи и скопища всевозможных человеческих пороков могут ужиться, тем более существовать, малочисленные колонии искренности, гуманности. У вас, судя по вашим словам, высокие благородные принципы занимают довольно важное место во взаимоотношениях. Может, поэтому вы живучи. В них залог той надежности приемлемых для нас с вами отношений, которые удовлетворяют наши понятия.

Есть у меня личный вопрос. Развейте сомнения относительно самого воспитанника. Хотелось бы более понять его из ваших уст. Чем можно аргументировать его действия, которые плохо укладываются в логику происшедшего. Не вызывает сомнений ни для какого агента средней руки, что после его необъяснимого исчезновения Китай не примет с распростертыми объятиями предателя. Но он решился. Что это? Отчаяние? Сверхвера в свои возможности? Недооценка противника? Как по-вашему, чем можно толковать все происшедшее? Почему, столь не задумываясь, уничтожал преследователей и случайных лиц? Оставлять свой след подкрашенный кровью, это трудно объяснимо. Тем более, что Рус обучался на базе более трех лет и основные законы конспирации и человеческой подлости прошел недурно. Почтенный Фу Цинь вверил свое слово настоятелю. Я внимательно слушаю вас, Дэ. Чтобы рассеять имеющиеся остатки сомнений, скажу, что полковник Чан убедил меня в том, что Рус еще не потерян для нас как сотрудник и как гражданин Китая. Основные задачи он выполнял, не удержался только на стратегических вопросах. Вам слово, уважаемый Дэ.

Настоятель немного помедлил, словно не решаясь открывать свои сокровенные мысли.

— Нетрудно понять существо вопроса. В свое время кратко, но достаточно ясно, я рассказал полковнику Чану о воспитаннике. Получилось, что мои предостережения не возымели подобающего действия. И, наверное, потому, что к вопросу отнеслись как к некоему дополнительному штриху в характере человека, не играющему существенной роли в его деятельности. Его пустая биография всем известна, но никакой базы для размышления она не оставила. А ведь мне давали слово, что к юноше будут относиться осторожно.

Чтобы он смог наиболее гладко и без ущерба войти в мир. Но… этого не случилось.

С двух лет в монастыре. Практически полная изоляция от внешнего мира. Я стремился, чтобы мои слова, слова старейшин не расходились с тем. что может узреть воспитанник за стенами монастыря. На молодом неокрепшем организме очень болезненные, глубокие следы оставляют действия внешнего мира, если они не имеют объяснения и резко расходятся со словами наставников. Кому верить? Впоследствии может вырасти индивидуум явно скрытого и злобного характера. И чем сильнее будет пагубное влияние внешнего мира, тем более ярко высветится подобное несоответствие.

Мы не утописты. Не оспариваем: действительность так переворачивает идеалы, что практически остается то, что человеку можно верить до тех пор, пока имеется общность цели, то, что ставит в зависимость перед коллективом в идейной, материальной и прочей деятельности. Монастыри имеют некоторый запас независимости, эту возможность я использую.

Вырос он, огороженный от лжи, алчности, зависти и прочего, что так всегда дополняло обедненные личности. Но уточняю: растили мы его для дел монастырских. Ничего, связанного с деятельностью за стенами, для его понятия не уточнялось и не вводилось в душу.

Но я не представляю, есть ли у американцев какой-либо уголок земли, где бы не рыскали их алчные глаза, не вынюхивали хищные носы. Кто бы преградил путь этим наглым всетребующим джентльменам. В достижении вытребованных целей не гнушаются никакими методами, опробывают возможные и невозможные варианты, лишь бы добиться своего. Не в счет, что после их святого пребывания останется нищета, смерть, смрад и мрак. Это янки. Их чувствуешь повсюду: в каждом бесчестном деянии, в каждом капитулятивном требовании.

Простите некоторое отступления от темы, но слишком янки влезли в ребра каждому, чтобы к ним сохранялось хоть какое-нибудь нейтральное отношение. Мы сами достаточно могущественная нация, чтобы свои вопросы решать самим и выслушивать свои имеющиеся умы. Действовать, сообразуясь со своими целями и желаниями.

Дэ остановился. В глазах гордо горел огонек упрямства и безропотности.

Генерал катал трость по бедру. Его губы иногда слегка иронически морщилась.

Мудрый старик долго молчал. Огненный взгляд мысли жестко жег пространство.

— У людей множество разновидностей проявления духовной деятельности. Одно из них — монастырское отшельничество. Монастыри — место, где издавно паства скрывается от гонений, несправедливости, жестокости, мирского отчаяния. Здесь монахи живут в боговозделанном мире. Монастыри дают приют для разуверившихся. Служат лечебницей душ покалеченных, отверженных. То, чего им недоставало в суетном мире, находят братья в безмолвии уютного двора и келий. Грехи не проникают за стены, где они никому не нужны, где нет питательной почвы для низости. Здесь, посвятившие себя служению одному, кто их создал, находят ответы на терзающие вопросы, утешаются близостью с ним. Монастыри — обитель успокоения, примирения душ ропщущих, лихих. Первозданный служит нам, мы, с той же покорностью, служим ему. Вот есть суть обители тихой и неслышной.

— Но, почтенный отец, — непривычно вопросил генерал, — к чему тогда несравненное искусство единоборства, умение не промахиваться из мирского оружия?

— Сын мой скородумный. Мы не живем на каком-то уединенном острове или отдаленной планете. Вокруг наших стен кишит пороками и язвами жизнь мирян. В этом мире стреляет каждый, кто имеет поганую огнедышащую вещь. Дерзкая паства, неумолчные крикуны пускают в ход оружие, когда им захочется. Служители всевышнего не должны иссякать под напором никчемных, должны уметь постоять за себя, за вседержителя, которого ради и именем которого свершается все доброе, содеянное на земле.

— Существенно, — покачал в знак согласия головой генерал. — Многие желают отделиться от общества, существовать независимо от него, но за счет этого же, неприемлемого, общества. Где же справедливость?

— Вопрос бытия — непростой вопрос. Но не то должно тревожить мыслителя, если он не уподобляется букашке. В монастырях, где тишина и спокойствие дают светлость и полноту мысли каждому думающему, яснее видятся будни и страхи человечества. Здесь ярче проникают в сознание те безумные и бредовые идеи отдельных авантюрных личностей, за которыми бездуховно следуют немалые толпы амбициозных и безответственных людей. Здесь, с высоты неущемленной мысли и раскованности сознания, будущее человечества видится на щербленой пирамиде прошлого, которое еще не сумело полностью осознать свое место в развитии материи, но которое жаждет ее любыми способами покорить, а затем извести, как нечто, не дополняющее ее прихоти. Это смерть, пустота, к которой настойчиво карабкается человечество, не отдавая себе ни отчета в деяниях, ни ответственности перед Разумом.

— Неужели каждое время суток вас посещают столь мрачные мысли?

— Мы не пугаемся вселенской истины. Разум, как и материя, вечен. В каких формах существовать организованной материи в данный промежуток вселенского времени и в данном месте пространства, решить человеку. Если он, конечно, с полной ответственностью отнесется к самому себе и не будет, шаловливому ребенку подобно, играть со спичками. Вселенная — нечто большее, чем мы видим перед собой, даже если видим на несколько миллиардов световых лет вокруг.

— И какие даны возможности здесь, в монастырях?

— Не стоит иронизировать, стоя у общей ямы. Умирать с песней — удел людей, не видящих других путей. В мире есть силы, которые с каждым годом становятся могущественней, и они уже сейчас в полный голос предупреждают о черном будущем, если человечество будет продолжать ту же бездумную вакханалию оружейного соперничества. И мы, наши, да и прочие монастыри философского направления будут всемерно поддерживать те течения, которые за разумный подход не только в экономической сфере но и жизненной сфере мирного, развивающегося существования всех видов разумной жизни. И здесь мы всегда, если понадобится, выступим и с оружием в руках, как бы вы это ни называли.

— Страшно. Не думаю, что есть на земле какие-то силы, которые желали бы полной смерти всему живому.

— Сосед, строящий свой дом за счет другого и, зачастую, за счет жизни соседа, ведет весь род к деградации, моральному, физическому, родовому обеднению и тем самым к общему угасанию жизни. Жизнь сильна и неподвластна времени, если она многочисленна, разнообразна, оптимистична в своих видах на будущее.

Генерал долго смотрел на землю перед собой.

— Если б я знал ранее, что в наших монастырях обитают столь глубокие положения человеческого и вселенского бытия, даю слово: той ситуации, что случилась с вашим воспитанником, не произошло бы. Мы, государственные чинуши любого ранга, недооцениваем тех невидимых течений жизненного мировоззрения в среде народа. Я заметил такую, глубоко ранимую вещь в бюрократической среде управленцев, что каждый, правдой или неправдой занявший кресло, считает себя много мудрее тех, кто на социальной лестнице стоит ниже. Они считают последней инстанцией свое «я». Им с крыши виднее. Только из-за борьбы за место, за оклад они не удосуживают себя усилием использовать то, что зреет в среде народной. И это, наверное, первое, что угрожает земной цивилизациии.

Глаза патриарха теплели.

— Важно, когда мировоззрения каждого находят общую тропу. Тогда жизнь в силах победить любые противоестественные течения отдельных личностей и группок.

Генерал поклонился. Все встали. Офицеры раскланялись, неторопливо пошли к машинам.

— Полковник Чан, — тихо обратился настоятель, — погодите минуту.

Чан остановился. Его провели в боковую небольшую комнатку. Там уже сидели Патриарх, Ван, еще трое настоятелей.

— Полковник Чан… — без задержки бодро заговорил Пат.

Офицер был немало обескуражен тоном старейшины. Но тот без тени смущения твердо продолжал:

— Что бы ни говорил ваш шеф, для нас он не имеет той убедительности, которую внушаете вы. Вы ближе сошлись с нами. Больше чувствуете народ и землю, на которой стоите…

Чана заинтриговал полный жизненного таинства слог уважаемого Патриарха. Он молча кивнул.

Патриарх в быстром темпе говорил:

— Генералу шестьдесят восемь. Его время отходит. Не имеет смысла предугадывать, кто займет его кресло. Логикой неопределенности пользуется начальство при назначении чиновников на ключевые посты. Но при всем остальном мы надеемся, что вы сумеете сохранить за собой свое место. Только в таком варианте может быть сохранено то отношение между нами, которое имеется сейчас. В противном случае ничто не удержится на прежних позициях. Поэтому, надеясь на слово порядочного человека, мы хотели бы устно заручиться от вас предложением о конкретном взаимовыгодном сотрудничестве и взаимной помощи. Со своей стороны мы обещаем вам и свою помощь, и те отношения деловитости, которые на руку нам. Мы не настаиваем на немедленном ответе. Когда вам будет угодно, вы сможете нам дать знать.

Чан выпрямился.

— Я сейчас готов дать вам согласие, но при том, что наши отношения не найдут гласности. Те силы, которые стоят против меня, достаточно могущественны, чтобы и меня сдвинуть в тень от активной позиции.

— Мы знаем ваших противников, — уточнил жестким голосом Ван. — Их земной путь отбивает последние поклоны.

Полковник задумался, но не дал волю лишним измышлениям.

— Если это действительно так, то, думаю, ничто не помешает нам быть полезными друг другу. Тем более, что позиции наши в отношении Человека идентичны.

— Мы верим вам, полковник.

Чан поклонился.

— Почтенный отец, со дня на день к вам прибудут люди центра с приглашением на аудиенцию к секретарю совещательного комитета.

— К Пигмею?

— Да. Мое мнение: не стоит с ним искать истину в словах. Коварен, кощунственен. Подл, нечист.

— Мы знаем. Сейчас он в Пекине. Но в Шанхае можем поговорить с ним. Мысли противника более видны в разговорах.

— И все же я не решился бы что-либо иметь с ним.

— Спасибо, полковник, мы все обдумаем. Чан поклонился.

Глава седьмая

ТАЙ ЦИ

«Великий предел»

Монахи "Направленной воли» вышли из автомашин и почтительно стали в скорбном молчании поодаль от ворот пагоды с желтой крышей. Саркофаг, обитый желтой бахромой, поставлен на невысокие деревянные подставки шагах в тридцати от храма.

У стен самой пагоды стояли молодые отроки в две шеренги, численностью более ста человек. Все в желтых балахонах, подпоясанные такого же цвета поясом.

Минут десять длилось покойное молчание. Неожиданно тяжелый скрип открываемых ворот придавил настороженную тишину скорби и тягостных раздумий. Взоры присутствующих обратились к темному проему, из которого медленно появлялись старцы в почти добела выцветших рясах, седины их также были бледно-желты.

Вид первого был совсем неживым. Иным разумом веяло от дрябло натянутого лица. Выходил он медленно, как бы привыкая к яркому свету.

Фу Цинь вполголоса пояснял товарищам, пока старейшины «Великого предела», согласно своим обрядам, подходили и выстраивались вдоль гроба с телом их брата.

— Сейчас вы видите старейшего из старейших «Белого лотоса»: архара, одного из потомков великих Цзянь Сань Фэня, Цэяу Фуниня. Это тот, на которого не смеет поднять руку ни один, кто прикоснулся к тайнам У-шу. Участник восстания середины прошлого века. За последние сорок лет я лишь трижды видел его на собраниях вершины «Лотоса», да на погребениях великих сектантов братства. Раньше появлялся значительно чаще, пока не перенял звание от легендарного Ти Пока. Цэну сейчас под сто сорок. Но как он держится! Только складки высохшей кожи выдают его возраст, но и то не в полной мере.

Справа и слева от него — преемники. Они старше меня на десять—двадцать лет. Остальным в пределах ста.

Ересиархи «Предела» выстроились перед телом. Фу Цинь и приехавшие с ним низко поклонились.

— Я рад видеть и слышать тебя — доблестный брат и боец — «Направленной воли», умудренный сын «Белого лотоса», — голос архара неестественно скрипел на низких продуваемых звуках. — Я уважаю тебя, ценю, как брата, старейшину нашего союза. Ты близок мне своим разумом, мыслями, добрыми делами. Не в укор будет сказано, но в последние годы новости, поступающие с твоей стороны, приносят мне некоторые огорчения, тяжелые раздумия, настороженность к бытию мирскому. Вот и сейчас я вижу тело одного из своих сподвижников, для которого мерило человечности было выше боязни за свои бренные останки. Меня уже оповестили обо всем, что произошло в Великом городе. Пока тело его сытилось жизнью, он сделал все, что от него требовалось. Сейчас мне нужно знать, кто те нечеловеки, которые смели поднять грязные руки на светлые помыслы нашего брата и сына.

Фу Цинь еще раз поклонился.

— Уважаемый людской мудростью и светлой памятью достопочтимый отец, не отринь правду земную: она всегда была горька, неправедна, неожиданна для слуха принимавших ее. Но она нe позволяла выжить во все времена, ибо оставалась правдой. Правдой горькой, но существующей — от того и праведной. Дитя малое не обманет — но оно беззащитно. Не обманет правда — но она на протяжении жизни рода людского так и не познала настоящего защитника своей добродетели. Истина глаголет устами младенца, но кто из живущих прислушивается к его лепету. Чего стоит слово, если оно беззащитно. Правде так и не вали прорасти до истинных размеров веры, гуманности. Верь мне, святейший, яко младенцу лепечущему, ибо за век свой я не смел ни словом единым, ни делом сущего нарушить правды истинной. Опираюсь на совесть свою, обращаюсь к тебе и глаголю тому, от кого люди, живущие сейчас и жившие ранее, не слыхали слов, недостойных слуха. Пал ваш и наш верный брат, достойный сын Лотосов от мерзких и подлых рук палачей банды «Синие фонари». Они использовали весь арсенал своих средств дознания, чтобы вырвать из уст достойного потомка «Великого предела» слова, дающие преступникам право следующею хода. Он оказался выше звериной злобы убийц. Архар поднял руку.

— Спасибо, близкий по духу и крови брат, спасибо. Слова твои достойны тебя, достойны «Лотоса». Я верю тебе, как себе, своим мыслям.

С этими словами старец подошел к гробу. Жестом приказал скинуть покрывало. Обезображенный живот еще не был дошит, места пыток темно выделялись на одеревеневшем теле. Ересиарх легко коснулся пальцами лица и медленно, прощупывая, повел рукой по телу. В некоторых местах он останавливал движение, обводил пальцами место и вел дальше. Внешнего касания ему оказалось достаточно, чтобы сделать заключение.

— Ты прав, Фу Цинь. Многое из того, что известно за стенами монастырей, использовали эти ублюдки в человеческом облике. Он сумел отойти раньше в Мир Абсолюта, чем они полностью смогли обезобразить тело. Ну что ж, — старик живо обернулся к старейшинам. Лик стал мертвяще зловещим. Скрюченные пальцы, в виде паука, поднялись вверх, — месть за месть. Мы не искали встреч. Нас нашли. Пусть сами, со своими потомками жалеют об этом. Мимо них меч возмездия не пройдет. Главари зловонной банды будут тридцать три дня стенать в муках на столбах отпущения грехов, — при этих словах архар показал на высоченные бревна в отдалении. Вернее, то были деревья, обтесанные для определенных целей. — Душа нашего брата возликует от этого зрелища. Порошок истины и возвеличивания души мало кому приходилось испытывать. Этих бездомных бродяг некому будет пожалеть. Тридцать три дня для ниx, и ни минутой меньше.

По последнему слову молодые монахи молча подошли к саркофагу, подняли его и торжественно понесли внутрь пагоды. Старейшины скорбно провожали глазами тело и всю процессию.

После минутой паузы Карающий Глаз Истины подошел к ересиархам, поклонился, протянул папку с бумагами.

— Здесь, почтенные отцы, все, что известно о «фонарях». Они помогут восторжествовать справедливости.

Он показал рукой за машины. Там, в бамбуковой клетке, сидел, глупо напрягаясь, Паучий Волос. Дурманящее зелье медленно прекращало свое действие. Он начинал догадываться о своем страшном будущем.

Старик слева подошел и с таким же поклоном взял документы из рук Коу Кусина: — Покорнейше благодарим вас, преданные сыны «Лотоса». Наша с вами взаимность — залог того, что мерзавцы, поднявшие руку на нашего брата, будут повержены и что справедливая месть, распахнувшая свои крылья в наших умах, найдет свою цель, успокоит душу брата в огненной агонии тел и душ подлецов.

Глава восьмая

Одна из многочисленных конспиративных квартир китайских спецслужб в Пекине. Равноудаленный от шумных улиц небольшой особняк.

Генерал сидел, развалившись в кресле, с видом утомленного жизнью человека. В настоящий момент в нем не угадывалось ничего военного. Пенсионер, каких достаточно встречаешь во дворах и скверах. Он уныло посматривал в окно, на свои руки, на Динстона, по-ковбойски сидящего на подлокотнике кресла.

Как человеку из очереди, бубнил шеф американцу истины, не забывая, однако, следить за мимикой союзничка.

— То, что вы сейчас говорили, мистер Динстон, не имеет никакого отношения к вам. Это наши проблемы. Позвольте нам самим, с помощью Неба, решать их. Никто не видел в лицо вашего агента. Нет доказательств. Мы с вами люди точные. Поэтому нет нужды доказывать обратное. В определении операции, проведенной полковником Чаном, мы и сейчас в неведении, какие банды оказались на пути наших воинских частей. Что произошло в горах, то, скорее, игра вероятностей. Имеются приказы. Имелись стычки враждующих, — групп. По стране это у нас обычное явление. Но кто может сказать, какую цель они имели? И почему одну цель? Только вы. И только потому, что вам это очень нужно. В чем вы хотите меня переубедить? В том, что агент на территории метрополии? Но мне необходимы факты, фотодокументы. Конкретно, без условностей.

— Почему же вы, — не уступал Динстон в нажиме, — не позволили приют, участие в поиске моим людям? С нашими возможностями это не было бы так накладно, как вам.

— Не газуйте, полковник, вы же не лейтепант. Уясните хоть мало-мальски простую истину нашей нации: если вы войдете в конфликт с одной из банд, в вас будут стрелять изо всех углов, все без исключения шайки. И тогда вам уже будет накладно. Понимаете? С вами будут обращаться как с неверными, а потому каждый будет иметь право наказывать вас на своей территории. Имейте хоть немного людской мудрости и осторожности. Вникните, уясните для себя внутренний климат страны, в которой находитесь. Люди «Коза ностра» поторопились покинуть нашу страну. Они поняли.

— Не ожидал я, что вы такого низкого мнения о нас.

Генерал усмехнулся в недовольные глаза полковника.

— При чем здесь мнение. Не стройте из себя супермена. Пуля — она всех ровняет. Или ваши мэны не желают наслаждаться той жизнью, что позволяет им оклад?

Динстон заскрипел зубами.

— Они тоже должны отрабатывать свою радость в поте лица.

— Верно мыслите, господин полковник, именно в поте, но не в крови. Всему свое время. Наступит оно, и никто не будет чинить вам препятствий. Вводите свою гвардию. И мы поможем, чем можем.

Динстон поежился. Ему не преодолеть осторожность и старческую консервативность генерала. Силился понять, что сдерживает того от активных действий. Или кто. Распустить бы сеть агентов пошире, через месяц все сведения аккумулировал бы в своей папке. Нервно улыбнулся.

— Это хорошо, господин генерал, что вы так охотно стоите за нацию. Но вы узко смотрите, — глаза плутовато заиграли бешеными искорками. — Если вы внимательно изучали историю и следите за ходом современного этапа, то должны знать, откуда извечно угрожали развитым цивилизациям. Откуда шло варварство, уничтожение устоев республики и государственности. Сколько веков ушло, чтобы древний мир построил передовую по тем временам Римскую империю. Но кто разнес ее в клочья? В лоскуты на карте? Кто разбил святыни и традиции великого народа? То были гунны. Откуда они явились? Из степей Азии. То был страшный удар. Прошло восемь веков, и вновь из тех мест хлынули новые орды. Тогда и Поднебесная оказалась под копытами степняков. До Центральной Европы летели стрелы варваров. Европа сумела отстоять себя. Выдержит ли мир третье вселенское наступление? Если мы не найдем общего языка, может случиться, что земли цивилизации окажутся под пятой Советов.

Безразлично-скептическое лицо генерала не среагировало на жуткий сказ.

— Впечатлительны вы очень, господин полковник. Сказки любите. Мультфильмы. От того спешите, боитесь. Успокойтесь, за нами не станет. У нас достаточно прозорливых умов. А вам советую гимнастику успокоения по системе Тай ци.

— Успокоишься, когда меч врага над твоей головой.

— Вам вредно самостоятельно мыслить. Учитесь расслаблению. Опасность не в мече занесенном, но в страхе перед ним. Tpeнируйте выдержку.

Динстон махнул рукой. В его представлении генерал стал розовым. Следовало подниматься выше и вести разговор с теми, кто печется за свое положение, свое кресло.

Глава девятая

Передохни…

Взгляни годам вдогонку…

И с прежней ненасытностью в груди.

Присущей юным, свойственной ребенку.

В путь бесконечный снова выходя.

Гераклий Абашидзе

Ван нежно, с мальчишеской трогательностью, осматривал и легонько ощупывал Руса. Его взгляд касался всего. Пальцы хирургически точно дотрагивались до шрамов, порезов.

— Где это? — спросил он, очередной раз коснувшись бугорков на правой кисти лучезапястных костей. — Были легкие трещины, — дополнил утвердительно.

— На базе, в Корее.

— Ну и как? — интересующе торопил Чемпион. — Наверное, первая твоя встреча на непроходимой тропе?

— Не первая, — смутился под доброжелательным взглядом наставника.

— Уго! — Ван вскинул брови. — А что там?

— Сутолока. Янки в драке не видят, кого бьют. Рушат все напропалую.

— Значит, левую кисть у большого пальца полоснули там же. Похоже, морским ножом или тесаком.

Рус кивнул.

— A наш бальзам, который мы тебе с собой дали?

— Тогда он и исчез. Мне еще подумалось, не было ли это главным побудительным мотивом их остервенения. Просто неприятие в отношениях не могло вызвать на такую существенную стычку так много людей. А там, в баре, куда меня пригласили, было не меньше двадцати курсантов.

— Неплохо для начала. Но почему бальзам? — Bан застыл взглядом на одной точке. — Мне всегда не давала покоя мысль, что не ты был основной целью тех переговоров. Не ты. Чего хотят янки? Они уже достаточно пролезли в межмонастырские щели. Вынюхивают что-то. Но что? Неправдоподобно настойчивы. Для чего? С техникой, которая имеется у них, специалисты для драки им ни к чему. Своих неплохих мастеров хватает. Но, смотри, все отираются вокруг Тибета. Тогда, еще четыре года назад, мы тебе говорили об этом. Но янки тоже не дети. Если что вспомнишь, что натолкнет тебя на мысль, которая бы подводила к ответу и нас, всегда говори. Мы подумаем. Неспроста они здесь, если ломят такие деньги.

Ван прищурился, улыбнулся:

— Но ты не огорчайся. У нас больше времени, чем у янки. И я в свое время тоже достаточно получил ранений и увечий. Все приходит с годами. С годами и уходит, если голова бестолковая.

Оба засмеялись.

— Слушай, Рус, что ты за песню пел на перевале? Мне слова понравились. Что-то о высоком и гордом, как кристальные снега Гималаев.

— Не знаю, но я запомнил ее, когда был в России.

— Идем, споешь. Не одному мне она нравится…

Патриах и настоятель неторопливо поднималтсь к монастырю. Похоже, последние серьезные дела были утрясены, и они, раздумывая каждый о своем, медленно брели к обители. Вдруг разом остановились. До слуха доносились слова на русском: «Кто здесь не бывал, кто не рисковал, тот сам себя не испытал,»

Голос Руса, но время от времени вставлялись не особо отчетливые жесткие нотки Вана. Старейшины переглянулись. «…Внизу не встретить, как ни тянись, за всю свою счастливую жизнь…».

Они подходили ближе и уже довольно ясно доносилось двухголосье: «Нет алых роз и траурных лент и не похож на монумент…».

Наставники добродушно улыбались. Разве можно ворчать на брата, умудренного лезвием тьмы. Для него сейчас все человеческое — эликсир молодости, силы.

Где Ван не помнил, крепкий голос воспитанника тверже выбирал слова, оглушая раскатистым эхом пространство близ монастыря: «Как вечным огнем, сверкает днем вершина изумрудным льдом…».

Снисходительные улыбки патриархов сменились заинтерисованными лицами. Они прислушивались. Русский преподавался в Китае после 1949 года как основной иностранный почти во всех школах.

— «…Надеемся только на крепость рук, на руки друга…».

Эти слова с особым азартом выделял Ван.

Старейшины тихо вошли в храм, стали у дверей. Монахи сидели у стен помещения и компанейски прислушивались к словам русской песни.

— «Мы рубим ступени, ни шагу назад, и от напряжения колени дрожат, и сердце готово к вершине бежать из груди…»

* * *

Несколько монахов дружно подтянули, жестко картавя непривычные для них слова.

— «…Весь мир на ладони, ты счастлив и нем…».

Песня кончилась. Ван поднял кулак.

— Как, а! Такую силу слов редко встретишь. Чувственный народ. Такое не от слабости. Понимание бытия до нервных стружек. Это ли не то, что ставит устремленного человека на пьедестал, а нацию — в первые ряды?

— Редкие слова, — подтвердил Пат. — Когда тебе по душе, ты даже на русском поешь. Трудно тебя узнать. Спроси знакомого, так он скажет: Ван в обратную сторону развиваться начал.

— Не вредно, — зашелся сиплым смешком Ван. — Зато какую песню знаю. Наши слова.

— Да, такие слова стоят того, чтобы их знал каждый, кто имеет цель.

Снова, как и четыре года назад, сидели монахи, уставившись в одну точку. Сидели, как обычно: на земляном полу, поджав под себя ног. Врассыпную, образовав большой ломаный круг.

Час уже длилась беседа. До того неторопливая, что время иногда позванивало висящими секундами оглушительной тишины.

В своих куцых, таких же сухих, как и он сам, словах высказал Патриарх удовлетворение и озабоченность прошедшим, будущим. Сейчас его интересовала дальнейшая судьба Руса.

Настоятель подтвердил сложность и двоякость сложившегося момента. Довел до сведения, что воспитанник через несколько дней покинет пределы Китая. Главная цель — обеспечение завуалированности нахождения Руса на территории метрополии — была достигнута. После некоторой заминки добавил — «от недругов».

Пат уловил слабость в последних словах, но не стал настаивать на уточнении. Все детали он уяснит в личной беседе. Для памяти пальцы аккуратно продвинули на отдельную петлю трезубец. Четки помогали держать в памяти многочисленные нюансы деловых разговоров.

Рус тяжело выслушивал отцов. Напряжение больно давило на висок. Он понимал — так надо. Но самое гнетущее, что мир, однажды распахнувшись перед ним, предстал такой ложной и отвращающей реальностью, что непросто было вновь возвращаться в него.

Трудно слова продышались сквозь парализованную мысль. Наконец он пересилил себя.

— Нет мне места в том мире. Не осилить мне мирскую суету и суть. Лишний я там, не нужный. Мир не для меня. Я путаюсь в хаосе и неприятии обычной мысли. Не по мне, где убивают из-за выгоды. Это не мир. Закуток, преисподняя для душ болтливых, бесчестных. Надо родиться там, чтобы его терпеть, осилить, выжить.

Снова позванивающая мыслью тишина. Все было до простоты ясно. Но от того и цеплялось на душе что-то неправдоподобное, нехорошее.

Молчание нарушил Дэ:

— Рус, четыре года назад вошел ты в мир не как человек, наполненный богоугодными мыслями, и не как простой мирянин. Волею рока суждено было войти тебе в гущу понятий таких сложных и противоречивых, что не просто даже человеку, живущему в том мире, сполна разобраться в вечно бурлящем бульоне человеческих отношений. Там должен был ты выбрать себя. Судьбе угодно было предоставить трудности не только физического характера, но и психологического, морального. От того, на какую ступеньку бытия ступил ты, и пошло бы твое новое исчисление дней. Наша радость, наша гордость, что ты сумел сохранить себя таким, каким был воспитан. Не убоялся угроз. Не расслабился перед пустыми довольствиями той жизни. Осталась лишь неприязнь приближения к мирскому свету. Но это не от слабости духа. Если в первый раз остался ты с миром один на один, то теперь товарищей с тобой будет больше, и будут они рядом. Запомни только как непреложное — врагов меньше тоже никогда не будет.

До сего времени сопутствовала нам удача, Китай на пороге и в ожидании перемен. Мы надеемся, что изменения будут в лучшую сторону. Все худое отойдет в небытие. Высокие умы займутся своими прямыми обязанностями. Спокойней станет в Срединной. Ты сможешь, вернуться под крышу родной обители. Годы прошлого выравнивают события настоящего, затирают их. Для тебя безопасность — это время.

Снова пустующая тишина. Вновь стрелы задумчивых глаз пронзали общую точку.

Все сходились в одном мнении. Только Ван, одержимый праведностью мести, не соглашался кончать тихо и мирно.

— Если подлых оставим в покое, они не оставят нас, — устрашающее шипение едко ползло по полу. — Самые вредные для нас лица должны сойти со сцены, иначе нам многих еще не досчитаться. Резкие доводы своих принципов Чемпион считал первостепенными и доводил их до конца. — Враги должны уважать врагов. Джентльменское почтение должно соблюдаться во всех — случаях. Совесть Вана не стерпит допущенной подлости и мерзости решения спорных вопросов как с Сунем, Сен Ю, так и с братом «Великого предела». Да, Русу необходимо покинуть страну. Но спокойствие не восстановится среди враждующих сторон. Соперничающие банды в обличьи монастырей, преступные синдикаты, шанхайские школы кемпо, кто открыто, кто скрытно, выступили против «Лотоса». Неизвестно еще, сколько настороженных глаз глядят в спину и ждут послабления трех лепестков. Сдержанность удаленных монастырей не обещает легкой жизни. Молва, словно гадкая змея, подло стелется по земле, доносит до гнилых ушей всякие изменения, всякую неустойчивость Великого Братства. Тени «Триад» появляются в местах, ранее совсем их не интересующих. Какие запросы могли возникнуть среди визгливых главарей по делу Руса? Выжидают. Они против всех. Несомненно, при случае не упустят возможности выступить против «Воли». А руководство шанхайских «потрясателей»? Кто им давал право голоса на подлость? С ними нужно разобраться в первую очередь. Слишком нагло и самонадеянно выступают. Их, одержимые манией вседозволенности, сумасброды-хунвейбины представляют опасность прожорливой саранчи. И не только своей численностью: авантюризмом старших. Школы понесли чувствительные потери, но апломба от этого у них не поубавилось. Они продолжают считать себя сильнейшими и готовят новые акции. Тем более, что сейчас они имеют оружие.

— Жизнь наша еще не кончилась, — соглашаясь с Ваном, сказал Пат. — Каким путем решено переправить Руса?

Дэ немного помолчал.

— Первоначально Бирма, Сиам. В Бангкоке его встретят. Оттуда в Южную Америку.

Настоятель со скрытым удовлетворением разглядывал своего воспитанника. Наполненный опытом ум старейшины подмечал малейшие изменения, происшедшие с Русом. Многое сохранилось в его внешности, но глубинное самовыражение, сосредоточенность мысли достигли определенной завершенности взрослого человека. Глаза воспитанника утратили свою подавленную неподвижность. Холодный блеск с леденящими искорками сохранялся лишь в минуты оцепенелой задумчивости. Они не жалили собеседника прежней устрашающей отчужденностью, потеплели. Заинтересованность происходящим, жажда немедленного познания по-детски открыто и просто светилась в них.

Ранее жесткое, худощавое лицо с выступающими скулами и донельзя упрямым подбородком также смягчило острые черты, сгладило неприятные формы. Неприступная настороженность сменилась любопытствующим выжиданием, рассудительной выдержкой.

Вот и сейчас, следуя своим собранным но не до конца понятым наблюдениям, Рус обратился к старейшинам, словно вымаливая ответ на мучившие его сомнения: «Почему устойчиво держится отчуждение в среде монастырей?»

Старейшины притихли. Рус шел в глубины бытия с наивными вопросами, но с верой в праведные ответы и социальную справедливость.

Настоятель не спешил.

— Верно, сынок, верно. Ты вырос. Твоими устами заговорил мудрый Будда. Твои мысли — мысли великих мудрецов. Человек должен быть единым в себе, единым в обществе. Иначе ждет его горькое разочарование. Будущее его непредсказуемо. Нам, проповедникам Великого Равенства, приходится идти на оккультную мистику, таинства, магию, обман, чтобы смелее верили люди, задумывались. Там, где нет образования, слово должно иметь ту непреклонную силу воздействия, которая сможет повести народ к великой цели единения и братства. Человек не ценит себя как что-то возвышенное, как средоточие редчайшего дара Вселенной — осмысленного разума. Он печется о плоти своей во вред себе, во вред другим, во вред будущему. Разум занят не поисками Абсолюта, вселенской истины, а греховным состоянием той плоти, в которой находится. В этом его слабость, в этом его горе. Не так должно быть, где разум движет поступками людей. Вот так все в мире вертится и крутится. В этой сумасшедшей кутерьме стонет истина, бьются друг об друга головы, только больше распаляются, больше и дальше вязнут в путине никчемной бытовой спешки и мелочной ненависти друг к другу. В таком состоянии впереди видится только крутой темный обрыв. Люди видят это, но мелочный нарыв тщеславия не оставляет им сил успокоиться, осмотреться, подумать.

— Но если ясно, что надо быть вместе, почему разошлись лепестки «Белого лотоса»?

— Пути наши не разошлись. Мыслим мы по-разному, но следуем одной цели. Великая Китайская революция борется за исполнение долгожданных чаяний народа, но вот путь, которым она следует, не для всех ясен и понятен. Вызывает опасения и разногласия даже в среде ее сторонников. Вот и мы — глаголем веками, а к общей истине пробиться не можем. Нужно время, долгожительство для видения, осмысливания. Кто знает, что будет дальше? Силы наши исчерпывающи. Болезнь величия и тщеславия — первое зло разума. Оно подтачивает изнутри великие идеи всякой революции. А ведь цивилизации около десяти тысяч лет. Давно пора научиться видеть — кто есть кто.

Вновь молчание, неторопливое отсчитывание быстротечных секунд.

И тут Рус, что-то вспомнив, обратился к Вану, как к последней инстанции.

— В один из дней в горах дорогу неожиданно преградил мне неизвестный, с объемно развитей мускулатурой и очень идентичной нам техникой ведения боя.

Лицо Вана посуровело, он перевел взгляд на также застывшее лицо Патриарха. Тот — на него.

— Он был в темных шароварах? — Ван так пространно смотрел куда-то в прошлое, что было непонятно, к кому он обращается.

— Да, — поторопился не мешать памяти Вана Рус, — босиком. Руки, ноги уродливо мозолистые.

— И взгляд загнанного быка, — дополнил Чемпион.

— Да.

— Неужели продолжается тропа династии Юань? — Патриарх не спеша вспоминал. — Тогда, в противовес мастерам «Белого лотоса» и прочим оппозиционным братствам, монголы создали черный монастырь, куда набирали плененных особо развитых детей и готовили их как убийц-профессионалов против мастеров У-шу и прочих разновидностей борьбы. Это страшные субъекты. Если выпустили для убийства, назад они возвращаются только выполнив приказ, или не возвращаются совсем. С представителями «Лотоса» они в основном терпели поражения. В начале века мне пришлось сойтись с одним из мутантов Черного монастыря. В двадцатых годах Ван забил двоих. Но то с нашими бойцами. Руководителей прочих сект эти черти убили немало. Их боялись, несмотря на то, что они редко появлялись на тропах. У них по-звериному развито обоняние. После двадцать девятого года мы думали, что они уже сошли со сцены. Но смотри, один шальной объявился. Мы так и не знаем, где находится этот монастырь. Мутанты разговаривать не умеют.

— Кто его выпустил? — зло спросил Ван. — И кто пропустил его в зону, контролируемую воинскими подразделениями? Похоже, и Чан был в неведении относительно этого субъекта.

— Может быть. Но может быть и другое, — настоятель не стал долго выжидать. — По всему Пигмей вклинился в нашу жизнь, историю, если имеет в своих руках нити от монастырей. Больше некому так подло втискиваться в наше бытие и быть столь смертельно навязчивым, как он.

Старейшины не вдавались в подробности исхода поединка Руса со звероподобным. От того не убежишь. А это говорило о многом.

— Неспроста, Рус, над тобой тревожная звезда судьбы. Неспроста. Наступило время Вану посвятить тебя в святая святых нашего боевого искусства: секреты «Направленной воли». То, что только немногие наши воспитанники изучали: наша гордость — собрание прикладного оружия всех стран и народов, какое только смогли наши предшественники и мы где-либо обнаружить, описать, изучить. Все достоинства, недостатки каждого боевого предмета. Слава нашего Большого Чемпиона, как непобедимого, в немалой степени принадлежит ему благодаря скрупулезному познанию практического применения этих видов оружия. Он не только изучил: многое дополнил, усовершенствовал. Коллекция вся находится в отдельном пещерном гроте. Время немного имеется у тебя, но то, что покажет и расскажет Ван, запоминай. В твоей жизни это сыграет не последнюю роль. Но главная роль — психологическая. Со знакомым оружием не так тушуешься. Противник будет обескуражен знанием секрета тобой: руки его намного укоротятся.

Фактически ты уже прошел требуемый «коридор зрелости» в жизни. Но не лишне пройти экзаменационный «коридор зрелости», чтобы почувствовать соотношение учебной части с практической.

Верю в тебя, сынок, как верил до этого момента Не думаю, что эта разлука будет дольше предыдущей. Надеюсь, увидимся еще. Не раз будем радоваться встрече и петь новые песни.

* * *

…Рус медленно двигался по туннелю. Легендарный коридор опасно молчал и не подавал признаков таящейся грозы. Местами он сужался, и думалось, что именно в этом месте сработают устройства и на тебя посыпятся удары палок, цепей, сабель и прочих разящих предметов. Но доски натужно поскрипывали, неожиданного ничего не происходило. Подумалось даже, что патриархи решили просто психологически его поднапрячь, но не искушать судьбу крайностями. Неровный свет полосами струился из невидимых щелей, придавая гротескно-причудливый вид кривым стенам подземелья.

Шаг. Легкий скрип, тишина. Еще шаг… то же. Стены базальтовых уклонов медленно отодвигались назад, порождая сонливое состояние спокойствия и одновременно угрожающей неизвестности.

Рус понял — это и есть то, что называется моментом ожидания. Когда препятствие или что-то еще возникает неожиданно, и если ты не готов, то дальше неизвестно, как ты сможешь выброттся отсюда. Его глаза остро шарили по стенам, выгадывая, откуда может быть нанесен первый удар. Дальше будет легче: организм сбросит оцепенение и заработает с той надежностью, которая позволит выжить.

Тяжелый скрип: тишина. Место немного светлее. Стены ровнее. Масса каменного мешка так давила на существо, что казалось неизвестно, сколько уже находишься здесь. Весь мир сжался в объем гранитной сердцевины. Рус начал медленно водить кистями, чтобы расковать мышцы, прогнулся в позвоночнике, покачался на цыпочках.

…И тут…

Увесистая палка из прикрытой тенью щели жестко опустилась на монаха. Мах пришелся по предплечью, которое успел подставить Рус. От жесткой стойки, которую он принял при блокировании, доски скрипнули визгливей, и с другой стороны широкая толстая доска рухнула на него. Пришлось стремительно шагнуть вперед, чтобы не оказаться придавленным ею и не быть скованным от ударов нового оружия. Но теперь доски под ногами прогибались глубже, и удары приспособлений с часовой механичностью начали сыпаться на гибкое тело Руса. Сначала просто тупые ударные механизмы. Блокировать и уклоняться от них было нетрудно. Уводящие блоки, уклоны, финты, шаг вперед, все оставалось сзади, но возникали новые устрашающие приспособления, и приходилось быть осмотрительнее, быстрее. Все это было знакомо, давно разучено. Нужно было только видеть и интуитивно догадываться, какую коварную вещь придумали создатели, чтобы не казался «коридор» даже для искушенного бойца примитивным экзаменом. Времени на посторонние мысли не оставалось.

Шаг, шаг, шаг — коридор не укорачивался. Сабли, копья, трезубцы начали опасно разить со стен. Ножи, серпы хитро и подло высовывались так, что не сразу их заметишь. Если отбивал копье в сторону и уворачивался от свистящей сабли к стене, там уже торчало жало кинжала и приходилось извиваться так, чтобы не напороться на острие оружия. И все же это было легче, чем в большой свалке-поножовщине. Психологически — понял Рус, когда увернулся от одновременного удара нескольких копий. Шаг.

Ничто не появилось. Шаг.

Непривычная тишина.

Рус насторожился по-новому. Что-то приготовлено необычное. От ожидания сверхъестественного он так настроился на все, что, казалось, видит и чувствует весь лабиринт «коридора». Какая-то гамма полного осязания непредвиденного, но возможного: чтение будущности и предвидение возможности. Что-то далеко знакомое и давно опробованное: видение следующего шага.

…Шаг…

«…Миг ожидания…»

…Шаг…

«Момент бытия…»

…Шаг…

«…Миг между прошлым и будущим…»

…Шаг — это все, что идет от тебя.

…Тяжелая плита только движением воздухе подсказала, что началось свободное падение полуторатонной глыбы и что уже ничто не удержит ее от уготованной роли.

Рус вихрем метнулся вперед. Краем глаза он все же заметил, что плита мягко рухнула на выступы в стене в одном локте от пола. Но некогда было задерживаться. Когтистые лапы тигров и драконов полосовали пространство, занимаемое им. Он извивался, уклонялся. Безжалостные орудия экзамена настойчиво загоняли его в углы, откуда только отчаянным прыжком через все препятствия можно было вырваться на относительный простор маневрирования. Тело покрылось рубцами и немалыми шишками. Некоторые мелькающие деревяшки он ломал силой ударных блоков, гнул их неуводимую мощь сверхъестественным усилием злобной секунды. Сознание искрами выдавало удивление в возможности того, что у него получалось в полумраке «коридора зрелости». Неужели организм — обыкновенные кости, мягкие ткани тела — способен крушить мертвую материю холодного тела? Неужели разум способен в критические минуты напрягать тело до прочности крепчайших материалов и выделять энергию, равную вспышке взрывчатого вещества? Вот она — способность разума к действию, способность быть мерилом будущности и жизни в холодном вакууме Вселенной. Единственная составляющая, способная дать свет и полную гармонию всей эйфории мироздания. Разум!..

Поворот.

В десяти шагах в узком проходе пылал жаром раскаленный каменный шар с инкрустированными ручками для хвата. Рус уже не думал о последствии. Это было последнее препятствие перед выходом. С силой наступающего бизона двинулся к огнедышащему шару. Ни тело, ни разум не чувствовали высокой температуры. Метр. Рус напружинился для рывка… Но в это время шар мягко откатился в сторону и исчез в проеме стены.

Впереди свет.

Еще не веря в удачу своего экзамена, Рус осторожно пробирался к выходу. Яркое солнце било лучезарным светом в недалеком выходе.

Шаг.

Еще шаг.

Пещера-каземат позади.

Невдалеке, на небольшом возвышении стоял Ван и из большого лука целился в Руса.

Рус рассмеялся, показывая пальцем на Вана. Он знал, что стрелы почтенных патриархов находили только врагов и предателей.

В победном кличе он вскинул руки и бросился к Вану. Тот стоил, не двигаясь. И только, когда Рус приблизился до трех шагов, откинул оружие в сторону и сам тоже бросился к воспитаннику.

Глава десятая

Бьюик обидчиво сипел, скрипел отчаянно на поворотах, но скорости не сбавлял. Этот резкий, рваный свист ходовых частей автомобиля напоминал капитану Тян Вэю брюзжащим голосок маленького шефа с большими возможностями. Ему и напоминал этот звук о предстоящей встрече, и немало пугал. Ехал к шефу потому, что должен ехать. Не ехать он не мог, несмотря на то, что сказать было нечего. Только неудачи в последнее время преследовали окружение Теневого. И когда автомобиль, чинно шаркнув шинами, остановился у тихого особнячка, его внутренний страшок набирал материальную основу: мелкой дрожью проступал на конечностях и очень заметно на губах.

Перед Теневым он стоял навытяжку и молчал.

Тот некоторое время недовольно морщился, глаза вязко ощупывали фигуру, узились.

— Что вы молчите, Тян? Неужели вам нечего добавить, хроме того, что указано в донесениях?

Офицер низко поклонился.

— Сейчас, по прошествии времени, могу дополнить, что некоторые монастыри Тибета открыто поддержали проамериканского агента. Обеспечили ему поддержку и сокрытие. Случившемуся в немалой степени способствовала медлительность, неполное использование имеющихся сил и средств офицерами контрразведки.

Маленький брезгливо махнул рукой:

— Не нужно мне говорить о том, о чем я сам более чем догадываюсь. Мне требуются факты, вещественные улики. В противном случае полковник Чан все ваши доводы сравнит разве что с блеянием месячного ягненка. Не забывайте, что вы имеете дело с опытнейшим кадром наших уважаемых служб. С голыми руками против него никто не пойдет, несмотря на его невысокое положение. Это гордость нашего департамента. Он заставил уважать себя не только западные службы.

— Но я перед комиссией готов выступить с показаниями, свидетелем которых являюсь.

Сидящий иронически скривился. Маленькие ручки зло и нервно теребили подлокотники.

— Как вы наивны, капитан. Подобны простолюдину с улицы маленького городка. Прохожий столицы опытней в интригах правящих. Кому нужно? Кого устроят голословные и недостоверные факты! Даже мне ничего обнадеживающего они не обещают. Вся мишура с голословными доказательствами подобна баловству мартышки перед отражением в зеркале. От вас я ждал фактов, доказательств, фотографий.

Тян утомился стоять, поэтому поспешно заговорил:

— Майор Винь с фотографом находились на одном вертолете. Этот борт и был сбит монахами. Взрыв не оставил никаких улик.

— Не повторяйтесь, капитан. Из ваших депеш мне хорошо известны подробности. Я надеялся, что часть пленок сохранится или предпримутся шаги, чтобы найти их. Но, вижу, зря уповал на везение, на вас. Кроме, как брыкаться, нам ничего не остается. Мы потерпели фиаско. Приходится констатировать это с той убедительностью, с которой она предстало перед нами. Кроме полковника Чана, никто не смог компетентно оправдать себя, представить нужные аргументы. Его люди толковее.

— Но мы можем использовать свидетелей: армейских офицоров, солдат.

— План операции составлял Чан. Никто, кроме него, не знал подробностей. Что могут сказать офицеры? Второе: подумали вы, кто возьмет на себя ответственность требовать создания комплексной комиссии? Сколько это займет времени? Пустой шум никому не нужен. Да и каким образом они докажут, что то были именно схимники, а не бандиты, не иностранные диверсанты? — голос Теневого завизжал на пискливой ноте, задребезжал нетерпением. — Вы пришли с голыми руками, с бездоказательными истинами. И вообще, вы так же никчемны, как и ваш предшественннк. Он плохо кончил, потому что переусердствовал. Опасайтесь и вы. Почему мне попадаются такие недалекие служаки? Лучше бы вы стояли вольно передо мной, но дело говорили, чем так вытягиваться и тормошить ненужные мысли.

— Прикажете идти? — согнулся Тян.

— Идите. И пишите мне подробней: каждую мелочь, для вас не значащую. — Теневой жестом остановил приготовившегося было идти офицера. — Кто еще сможет написать? На кого можно положиться?

— Через час я представлю список.

— Завтра, в одиннадцать я жду вас здесь. Посмотрю на этих людей. Может быть… В общем, думайте, думайте.

Глава одиннадцатая

Все рушилось.

Был страшен поединок.

В упор

Друг с другом встретились века…

Евгений Винокуров

Разговора не получилось. Каждый держал свое лицо.

Маленький сидел, нахохлившись, в своем непомерно большущем кресле и невнятно глядел на сидящего перед ним гордого старика.

Все получалось не так, как он желал. Этот воин, словно покрытый налетом годов, оказался так же непробиваем, как поверхность космического тела неподвержена ударам метеоритов, убийственной дозе радиации, плавленной жаре солнечных лучей и сквозному холоду космической мерзлоты.

Вот он, землянин, сидит перед ним и, в отличие от многих, не выказывает ни тени беспокойства, ни волнения. А ведь Теневой знал многих, очень разных. Но такого безразличия к мирским атрибутам видеть не приходилось.

Человек!!!

Человечек неловко поерзал в кресле. Глаза неудовлетворенно бегали no предметам, словно они пребывали в этом помещении для того, чтобы раздражать государственного деятеля. Наконец он, своеобразно мотнув головой, продолжил:

— Что ты печешься о народе, старик? Где ты сидишь, чтобы о нем толковать? Займи сначала подобающее место. Все мы сильны и правильны со стороны. Но каждый правитель должен знать: плебс есть плебс. Как его ни именуй. Чернь. Сидишь где-то в закуте, мечтаешь. А ты вот возвысся хоть немного, посмотри внимательней. Прежние мысли твои наверняка сменятся другими, более прозаическими, земными. Самые благие пожелания размываются о муравьиную анархию масс. Каждый тянет себе. У каждого свое на уме. Всем никогда не угодишь. Всегда в толпе присутствуют представители всех сословий, всех категорий падшего люда. Но все требуют свое. Что станется с государственностью? Все твои старания как что-то должное. На тебя смотрят, как на контру. Сами в себе разобраться не могут. Ссорятся по смехотворным пустякам. Судятся. Морды бьют. Нож в спину втыкают. Ты им о чем-то возвышенном, чистом; они тебе рыло хихикающее щурят, пальцем тычут, стукнуть норовят. Поживешь так среди них, посмотришь, да плюнешь на все. Их-то каждый год новые толпы. Лица все разные. Что для каждого сделаешь? А общее не воспринимают. И думаешь тогда не о народе как таковом, но о стране, о державе, которую давно пора переводить в передовые, могущественные. Вот тогда какую-то ответственность почувствует плебс. Понимать начнет, гражданином какой страны он является. Как в Европе, в Штатах. Там ворчат, но терпят. Не лязгаются с обиды рожей в грязь. Знают, кто они и кто соседи. Марка. Авторитет. Терпят и гонку вооружений и авантюры прочего толка. Потому что сила, национальный дух, гордость каждой личности за свою страну. С такой толпой легче договориться. Китайцам пора уже иметь свою маленькую войну. Победную. Она нужна, чтобы каждый почувствовал себя членом одной семьи. Это тонкая политика. Вот вы, все ваши секты, в принципе добиваетесь того же, но иными, противозаконными, авантюрными методами. Идете против конституции. Чего добьетесь? Раздвоения нации? Из одной толпы разные крики? И все. Но это и худшее, что вы можете сделать нам по отношению к внешнему врагу. Китай опасен врагам, когда он един. А ток, что мы? Благодаря вашим медвежьим потугам монголы, потом маньчжуры сумели овладеть Поднебесной. Вы изнутри рвали метрополию на части, не позволили уничтожить зарвавшееся племя. Никогда из-за ваших крестьянских войн Срединная не смогла утвердиться в той мере, какая предначертана ей в истории. Вы всегда играли на руку внешним врагам. Из-за угла бьем европейца или американца. На большую войну национальной гордости уже не хватает. У каждого свое в голове. Каждый считает себя правым. Из нищеты все века выбраться не можем. Парадокс. Могущественнейшая держава и беднейший народ. Преломление государственной сути. Кому сказать? Дико. Неправдоподобно. Но это так. И самое печальное то, что держава надрывается, напрягает все жилы, чтобы занять место среди первых, но всегда находятся пустоглаголящие иждивенцы, которым ничего не стоит с бредовыми мыслями, утопическими идеями мешать общему продвижению вперед возмущать народ дешевыми лозунгами, пользуясь его необузданностью, анархичными влечениями, толкать его на противные государству деяния. Почему-то ностальгия по архаичной вонючей старине туманит разум, ущемляет гордость. Видишь ли — с ними не посоветовались. Не посидели за одним столом. Значит, надо смуту плескать. Таких же бродяг и отшельников собирать. Дрянной правдой, как фиговым листком, прикрываетесь. Плохо. Плохо, когда в стране имеются такие затворные, оппозиционные сборища. Эгоистично. Мелко понимаете все вокруг себя. Почему мы не трогаем филиалы «Триад»? Потому, что они не противопоставляются обществу. Понимаете саму существенность данного состояния? Они не вредят. Это основное. Поэтому их можно терпеть.

Теневой остановился. С видом правого выпрямился, откинулся на спинку кресла.

Патриарх с неприкрытой иронией смотрел мимо человечка.

— Скажи что-нибудь в ответ, мудрейший, — насмешливо выпятил нижнюю губу Теневой.

Патриарх со взрослым сожалением посмотрел на Пигмея.

— В твоих словах, простейший, нигде правда не стоит на двух ногах. Слова твои опираются на скомканную ложь, вытканную из дежурных фраз. Это не опора для политика. Эгоист думает для себя и делает себе свое. Но государство — в любом случае народ. И это прежде всего. Об этом должен помнить каждый политик, каждый правитель. Слова великого поэта Гу Янь-у никогда не потеряют величественной истины существующего: «За процветание или гибель родины ответственен весь народ». Сегодня вы трубите всем, что действуете от имени народа, но всячески стараетесь принизить его, обезличить, умалить прошлые достижения. Отваживаете от самостоятельности по причине общей необразованности. Только преступник может договориться с преступником. А ты — преступник, занявший государственное место. Мыслишь, как законченный эгоист. Стяжательство свое, тщеславные устремления к тирании, деспотизму, абсолютной власти прикрываешь демагогией о недоросшей сознательности масс, классовой борьбой. Сам-то ты дорос ли, чтобы понять человека, человечество? Сел на высокий стул и зришь с озлоблением непонятного в свою тарелку. Слова твои рассчитаны на тех, кто любуется красотой фразы, но не ее помыслом и глубиной. Недодуманы, как трескотня ружейных выстрелов. А народ? Он вырастет…

— Ха-xa-xal — исказившись, перебил Теневой. — Веками воспитываешь, а в дураках остаешься. Утопия.

— Потому и получается, — не возвысил голос Пат, — что народу, кроме красивых фраз, голой риторики, обильных обещаний никто ничего не дает. Ему приходится пути выживания искать самому. Оттого бандитизм, преступность не покидают этот мир…

— Ого, социализм тронул, — снова не выдержал Теневой. — Китай слишком велик, а Европа слишком мала, чтобы те же вожжи держали Поднебесную. Но хватит, оставим эти бестолковые разговоры о существе фразы. В конечном итоге не они определяют положение в жизни. Пусть вы для себя ничего не желаете и не боитесь репрессий. Вам, наверное, уже пошел второй век. Я в два раза моложе. Меня довольно часто посещают холодные мысли о загробном. Но вас, вижу, устрашающая дилемма нисколько не тревожит. Или вы уже пережили тот мерзкий период внутреннего ужаса, или для вас и впрямь разговоры о благе земном — временная, преходящая, никчемная суета? Как говорится: все еще впереди, все еще там. Но за ваших братьев-сектантов что вы скажете мне? Они не переступали того пороги законности и правопорядка, за которым следуют законные меры наказания? Или сумели оказаться не у дел, как и вы? Вам сто лет. Суду неудобно придираться к вам. Патриархов у нас почитают. На здоровье можете сослаться. Суд поверит. Возраст. А вот ваши сотоварищи. Они гораздо моложе. Что вы на это скажете?

— Только то, что сказал уже пять минут назад. Дополнить мне нечего. Все, что я знал, знаете вы.

— Так ли? Большой Чемпион тоже, скажете, не преступал нормы закона?

— Он чист и холоден, кок горный ручей. Если кто и обжигается об его холодность, то только тот, кто не уважает порядочности. Ему восемьдесят пять, и дай бог всем так праведно прожить, как это смог он. Любой адвокат намного поднимет свои ставки в деле защиты Вана.

Человечек пригнулся ближе. Мелкие зубки опасно оскалились.

— И в Циндао был не он?

— А кто был?

— Так я вас об этом спрашиваю.

— Но я там не был. Не могу являться свидетелем.

Маленькие глазки бешено светились.

— Он сумел чистым выйти из игры. Но все в один голос утверждают, что так авантюрно мог действовать только он.

— Трудно сказать. Неплохо было бы уточнить, сколько получили те, кто утверждает денное,

— Иронизируйте, святой Пат. А ведь в моих руках многое, если не все.

— Все в руках Всевышнего. Ван никогда не переступит более, чем требует жизнь. Он аскет.

Теневой разогнулся. Глаза перестали светиться бешенством.

— Хорошо, допустим. Ван не был главой монастырей, и его более как чудаком не назовешь. Но ваш самый деловой настоятель Дэ. Из всех вас живущих его непомерно тянуло в мирские интриги. Он и в соревнованиях вечно толокся, и бывал там, куда не след ему соваться, и ружьишками в определенный момент запасся. Не уследили только, сколько. Все еще наивно полагали, что с монастырями лояльные отношения, и тропы государственных интересов не пересекутся. Ан, все наоборот. Это же оружие повернуто против нас. Оружие лучших марок. Наши спецслужбы не имеют того, что имеете вы. Настоятелю не уйти от следствия.

— Несерьезно. Вам нечего против него выдвинуть.

— Полковник Чан выдвинет, — маленький на минуту замолк, противно уставившись на Патриарха. Его слова вязли в путине дремлющих глаз оппонента. Служитель не реагировал ни на какие подвохи. Его лицо оставалось невозмутимым. — Чан еще молод. Он не будет брезговать мирскими благами, своим местом.

— С ним и разговаривайте, — сказал, как отрезал, старик.

— Свидетелей в Шанхае наберется более чем достаточно.

Пат снисходительно улыбнулся.

— Видите, вы столько навербовали шаек, что не в состоянии оказались не только толково управлять ими, но даже уследить, кто и на каком этапе должен действовать. У вас смешалось все, как в первородном котле. И инцидент в горах (люди «Круга» затеяли перестрелку с парнями из Шанхая), думаю, доведен до вашего сведения. Так что очень могло статься, что и в Великом городе интересы некоторых банд легли в основу ваших размышлений.

— Не морочь мне голову, старик! — не выдержал Теневой. — Мне известно больше, чем думается тебе. За молодого принимаешь? Я знаю, когда может быть случай, а когда — подтасовка.

— Верно, — слишком спокойно для накаляющейся обстановки молвил Пат.

— Невежественный старик, ты забываешь, что все ваши оппозиционные секты запрещены и распущены еще в сорок девятом. Все прочее, что сумело скрыться, является преступным, противозаконным. Высоко оперся, если нагло игнорируешь параграфы. Вы имеете оружие, и уже только поэтому должны быть ликвидированы. В документах наших служб имеются более чем достаточные сведения о грабежах, контрабанде, насилии со стороны монастырей. Только это уже ведет вас прямехонько на прочную веревку высокой виселицы. Не играй с огнем. Своим глупым необратимым упрямством можешь погубить своих братьев. Нынешние времена не дают поводов для необоснованных обольщений. Опасно самоуспокаивться. Отвечай.

— Не надо сравнивать нас с бандами. Вы им покровительствуете. Вы их знаете. Мы монахи. Житие наше мирное, неслышное. Обвинения ваши не в тот адрес.

— Каков подлец, а? — голос Теневого начал срываться. Пальцы крабово ухватились за край стола. — Неслышное житие. Хитоны ваши под цвет ночи. Те, кто молится денно и нощно, для кого цель — обезгрешить свою плоть, искать истину во Всевышнем, слиться с ним, они почему-то носят ярко-красные, огненно-желтые накидки. По ним издалека видно, кто они. Лжешь мне все. Враки. Государственному человеку мороку наводишь. Старый дед, а такой гадкий. Чего же стоят твои последователи? Порядочные союзы самораспустились, остались только отъявленные преступники. За вас я и возьмусь. Оппозицию не потерплю. Ревизионистам, уклонистам, прочим враждебным элементам нет места на территории Срединной.

— На все воля неба.

— Туда я и отправлю вас всем скопом. Оружие заимел — кланяться велишь. Гордость замучала. Плебей. Черная кость твоя не станет белой. Знай свое место, непутевый.

— Большой артист. Знай, простейший, у мерзавцев кость не светлеет от скверн.

— Поговори! То твои последние слова, холоп, — сдавленным голосом хрипел Теневой.

— Ничтожный чинуша, свои поклоны отбивай.

— Грозишь мне, запугиваешь!

— Не мне страшиться тебя, жалкого вырожденца.

— На Вана надеешься? Найдутся руки и на него. Нет непобедимых.

— Есть. Тебе, пугливому, не ведающему холода лезвия тьмы, этого не понять. Ты тени боишься. Как с тобой серьезно разговаривать? Клоп, взрастившийся на кляузах. Только смрадить и можешь. Ван переживет тебя и твоих родственничков.

— Ты!.. Ты! Хам. Переходишь все границы приличия.

— Ты их давно оставил в стороне. Власть подвержена ударам, а ты, горе-политикан, забываешь серьезные истины. Нет дыма без огня. Не бывает смерти без причины.

— Замолчи, негодный! Не то велю голову отрубить. Дальше обоим не стоило выяснять, кто есть кто.

Кровь залила сердца…

Но человечек не унимался.

— Какая же ты европейская каналья, старик. Газеток начитался. Шутить со мной подло смеешь. Меру знать надо. И знать, с кем слово имеешь.

Только острый блеск стыл в узких глазах Патриарха.

— Грубишь мне, оборотень. Мое проклятие стойко. Опасайся Рока.

— Только почитая твои долгие года, не стану тебя более держать. Можешь ступать. Знай, выше вашей мудрости есть власть. Она подчиняется моменту и логике, ей нужной. Только самохваленые глупцы, возомнившие себя знатоками судеб, считают возможным рассчитывать и направлять силы народа на века вперед. Утописты. Всегда найдется артист, который слезно вытребует власть и далее разыграет так, как требовать будет его тщеславие, его клан, его супруга. Вот и вся история. А народ?.. — колоти свой рис. Не поднимай голову. Не суй свой нос в дела более удачливых, более энергичных.

— Это было.

— Чтобы ты знал? Народу нужно одно, а правительству — другое. Толочьте слова между собой, сколько хотите, но будет всегда так, как того желают власть имущие Европа, Америка — живой вам пример. А вам право голоса только в толпе, не более. Уясни хорошенько, если считаешь себя здравомыслящим.

— Но какие вы тогда?

— Не выводи меня из себя. Ступай, не медли. Жест Теневого указал на дверь. Он уже не смотрел на склонившегося старика. В его едких глазах металась тенями вспыльчивая злость. Он с трудом сдерживался.

Патриарх встал. Не отклонявшись, медленно покинул залу.

Когда дверь затворилась, человечек вскочил, подбежал к окну. На улице древний ересиарх ровно шел от здания. Удаляющийся звук посоха выбивал злобный писк из уст Теневого.

Он нажал кнопку. Явились двое: капитан Тян и полковник преклонных лет.

— Вы слыхали? — прямо с места взвизгнул человечек, — каков, a! Магнитофонную запись уничтожить. Так вызывающе со мной еще никто не разговаривал. Мерзавец да и только. Что вы скажете мне?

Капитан глупо пожал плечами. Полковник кашлянул в кулак, но говорить не стал.

— Вам что, сказать нечего? Так какого черта я держу при себе таких головотяпов. Столько народу погибло, а я не знаю, потеряли ли монахи хоть одного. Этот абсолютный результат мне не нравится. А из всех отщепенцев нации особенно опасен этот старик. Он должен пасть первым от руки любого из молодых патриотов. Я заплачу тысячу юаней каждому, кто будет участвовать, и десять тысяч — непосредственным исполнителям праведного возмездия.

Полковник еще раз хрипловато кашлянул и сдержанно заговорил:

— В имперских архивах столицы в двадцатые годы по эмиграции и зарубежным поездкам имеется запись, что Фу Цинь, настоятель тибетского монастыря, ездил поездом и ходил пешком в Советскую Россию. Наверняка там он набрался всяких анархистских идей.

— Вот так новость, — уставился человечек на полковника. — Кто бы мог подумать? Столько времени прошло. Чуть ли не прошлый век. И от него эта заразная гниль растекается по земле и душам смиренных крестьян. Он должен быть последним из китайцев, кто видел или слышал Ленина. Нечего анархистов растить на китайской земле. Теперь ясно, почему он такой несговорчивый оказался. Уничтожить, пока еще в городе. А то потом ищи-свищи, как того малого. Капитан, размеры вознаграждения увеличиваю вдвое, только чтобы дух старика перестал смрадить в Великом городе. Пусть шанхайские парни займутся им.

Полковник снова кашлянул в кулак:

— Надо принять во внимание, что раз Патриарх был в России, то и безрассудный Ван скитался с ним по далеким землям. За этим дело не станет, если где жарко. Вполне, что среди китайских красноармейцев был и он.

— И его туда же. Но сначала деда.

— Из России они прибыли не одни. С ними был ребенок. По всем приметам и предположениям сейчас это Коу Кусин — Карающий Глаз Истины. Субъект очень проницательного характера.

— Это уже слишком. Сколько русских засело в этом осином гнезде? Может и сами настоятели — руки Москвы? Начать, и сегодня же, уничтожение красной оппозиции с этого старика.

— Человек шесть хватит?

— Ты еще не понял, капитан? Гони народу, сколько можно. Этот дед увернется от любой палки. Массой его ловить нужно. Количеством. Смотри мне. Вижу, твоя голова не терпит надежности. Изолировать монастырь. Окружить нашими людьми и уничтожать всех, кто туда идет или оттуда. Живо.

* * *

Но вот неистовым порывом

Его швырнуло на скалу.

Разбита грудь, и смяты крылья —

Уж не взлететь теперь орлу.

Петру Дудник

Нерасчетливо посылать юнца на террористическую акцию против такого специалиста психологии рукопашного боя, каким являлся Патриарх.

Легкие сумерки.

Ему не составило труда не только понять по глазам и скованным движениям походки, что идущий ему навстречу — оппонент в коротком диалоге, но и как, каким образом тот готовится осуществить задуманное. Газетка в руках идущего слишком явно покачивалась свинцовой массой, а блуждающий взгляд скользил по Фу Циню оценивающе и нагло.

Наверное, если бы шел более опытный и скромный противник, Пат попытался бы быстрее исчезнуть с этой улицы. Но в бравирующем хулигане, наверное, удачно оказалась скрыта подоплека предстоящего.

Возможно, это и был один из рассчитанных тактических приемов врага. Трудно основательно предполагать, являясь лишь только случайным свидетелем со стороны.

Следуя неторопливости и выжидыдательности, предоставляя первый ход врагу, старейшина позволил тому сделать шаг за спину, но держал его в поле зрения. Поэтому молниеносно сверкнувшая в воздухе и с силой просвистевшая скрученная газетка с чем-то твердым внутри, описав внушительную дугу в воздухе, тупо шмякнулось об мостовую. Следом так же тяжело рухнуло тело неудачника.

Бросив быстрый взгляд вперед и назад, Фу Цннь живо засеменил к ближайшему переулку. Но, буквально через секунды, перед ним выросли две объемные фигуры. Оглянулся назад: беговой рысцой приблизились еще три тени.

Но глубоко наивны те, кто считал монаха глубоким стариком, не способным к защите. Старая истина — человек, обучающий искусству других, сам не менее искусен.

Первый из двух рванувшихся наткнулся на усеченный конец посоха. Противно ойкнув, он повалился на землю, свертываясь от боли в комок. Второй не стал дожидаться приближения тщедушной тени. Размахивая увесистой палкой перед собой, старался не подпустить к себе Патриарха. Но монах умело на уклонах сблизился с ним. Тот, не понимая в чем дело, почему его грозная палица не посылает в тело противника, нервно закричал. Тычок того же посоха острым концом в кисть заставил закричать его громче, расстаться с колом и отбежать в сторону.

Фу Цннь уже не был так скор на ногу. От следующих троих ему не убежать. И пока он не причинит им достаточно вреда, добровольно они его не оставят.

Обернулся.

В тусклом свечении темнеющего неба худое тело походило но ходячий скелет с накинутой на острые плечи схимой. Сухие ручонки, высунувшиеся из широких рукавов халата для защиты, скорее схожи с руками смерти. Тонкая жилистая шея, худое лицо с резко очерченными скулами, челюсть, глазницы в мерцающих потемках походили на голый осколившийся череп. Плавающие движения рук напоминали ужасный танец смерти из индийского эпоса. Резко выделяющийся на светлом фоне пространства, он так контрастировал с живым обликом, что когда трое подступили к нему, от их былой дерзости не осталось и следа. Они окружили его, но не подходили. Четвертый, с покалеченной кистью, бросился куда-то в темноту.

Пат выпрямился. Принял ровную осанку, скрестил на груди руки. Стал неподвижен, как каменное изваяние древних божеств. Только узкие полоски глаз отсвечивали в темноте, напоминая, что стоит не статуя, не идол.

Наемники мялись вокруг, судорожно сжимая палки, не решоясь нападать первыми. Ждали подмоги.

Но вдруг словно ветерок пронесся. Старик исчез со своего места, и в следующую секунду взвыл близко стоящий к нему противник. Удар пришелся в глаз.

Двое отпрянули в стороны на безопасное расстояние. Крепо держали перед собой колья с одной целью: не подпустить к себе изощренного в боях монаха.

Пользуясь замешательством, Пат скользнул в темноту переулка, растворяясь привидением в ночи.

Но нет, не судьба, если против столетнего старика собралась большая компания не обременных совестью и житейской истиной парней.

Фу Цинь сначала услыхал, потом увидел толпу, грозно жестикулирующую всевозможными боевыми приспособлениями. В руках некоторых фонари, факелы.

Если бы видеть в отблесках зловещих огней холодное и спокойное лицо Патриарха, его неукротимый взгляд, который сейчас, в эту роковую для него минуту, не предвещал убийцам дешевых лавр. Ничего не думал снисходительного в последний час столетний старик.

Во все времена, и в большей степени у восточных народов, неограниченной данью уважения, почитания наделялись долгоживущие архары. И чем более им лет, тем больше уважения, почета, внимания.

Но сошлись века…

Что перевернулось в сознании потомства? Что заставило их отбросить в сторону всякую благую мораль, зачатки совести, основы порядочности? Кому понадобилась смерть столетнего человека, впитавшего в себя мудрость многих мудрецов, опыт прожитых годов? Что за время, если позволяет суковатую палку момента поднимать на кладезь ума и мудрости? На человека, который всю жизнь стремился к добродетели и учил ей других. Поймут ли когда люди? Позволительно ли подобное даже погрязшим в злобе, заиндевелым в денежной страсти убийцам?

Глаза Патриарха. Теплая восковая давность. Взгляд годов. Молчаливый укор торопливой молодости. Возвышенная мысль о сути. Только эти глаза могли сказать, сколько лет уже давно ушедшему от молодости человеку. Только это чувство легкой тоски, укора перед торопливыми решениями молодых позволяет понять, что почтенному мудрецу давно минул срок, когда великовозрастных жалеют. Вместе с тем глубина ухода в себя говорила о жгучей внутренней борьбе противоречивых решений, но также по-детски высвеченных вниманием. Пытливостью, жаждой нового. Не бродила в нем волчьей завистью искра ревности к юным, не укрывалась под тяжестью век мысль о бренной кончине ранее тех, кто моложе, но неопытней. Доброта, щедро усеянная мудростью, уверенностью, высвечивалась сквозь эту толщу убедительной подтвержденной мыслью. Спокоен. Размерен. Весь в изыскании сути и сущего. Взгляд, много определяющий без слов. Требовавший только одного — не торопитесь. Время безжалостно. Вселенная инертна. Пространство пусто и беспомощно. Человек один — одинок. Только мысль, только она поможет человеку утвердиться среди кладбищенской эйфории Вселенной. Только разум — опора человеку в пустоте и во времени. Только он сам себе и бог, и творец, и ваятель. Потому опасна прыткость неопытности, бесшабашность момента. Человек один. Один на безмерные просторы искривленного пространства: где только абсолютный холод, безжалостный огонь да сплошная дымка пустеющего пространства Вселенной.

Сошлись века…

Трудно уследить за тем коловоротом, который завертелся на неширокой темной улочке.

Если бы сразу было решено с Патриархом, то не слышались бы время от времени хриплые вопли боли, взрывающие тишину окружающей ночи. Не метались бы так долго тени с палками и цепями. Не доносились бы глухие, шмякающие шумы подающих тел. Но так было. И хорошо угадывалось, что старец оказывался неуязвимым для натасканной в уличных потасовках, ослепленной выгодой момента, толпы.

Треснул посох. Разлетелся в щепки от последующих мстящих ударов.

Из глубоких складок монашеского одеяния извлечена палочка. Не более трех кулаков в длину, с заостренными концами. Ничуть не стала слабее искусность защиты Фу Циня. Как мог он столь короткой боевой принадлежностью отводить мощные удары врага в стороны, а то и в находящегося рядом другого противника. Половина увечий и травм, полученных шайкой, пришлись именно от махов собственных дружков.

Кто знает, может, все и обошлось бы. Место потасовки передвинулось к углу улицы, за которым простирался довольно обширный пустырь. Но появились еще какие-то фигуры. Принадлежность их к враждебной группировке не вызывала сомнений. Они бегом приближались к затухающей свалке, где не так уж много оставалось боеспособных фигур.

Но буквально через десяток секунд с другой стороны послышался трубный клич, и следом нестройный хор криком возвестил, что появились тени, которых никто не ждал.

С боков на мятущуюся в свете огней потасовку из темноты двигались десять ярких факелов, находящихся на концах пяти шестов. Они стремительно приближались. Блики дымящихся огней, снопы искр, вращательные движения следов копоти устрашали своей неуводимой мощью.

Первые ряды, даже еще толком не осознавшие, что и откуда, были сметены и повержены наземь несколькими сокрушающими ударами сильных людей, мертво держащих орудия мести в своих руках. За ними шли еще. Они буквально добивали сбитых с ног бойцов.

Оставшиеся ничего не могли противопоставить неудержимому натиску мощных ударов длинных палок с горящими факелами. Ночные тени были неясно различимы на фоне кружащихся огней. Зато сами наемники яснее высвечивались сполохами пламени. Тени полукругом беспощадно прижимали толпу к заборам и домам. Все меньше оставалось сопротивляющихся. На факельных шестах за время боя накрутилось немалое число цепей, которыми противники отбивались от грозно наседавших теней и которыми пробовали вырвать из рук страшное, не поддающееся противодействию, оружие. Теперь они вместе с факелами вертелись в воздухе, дополняя диковинный и необъяснимый вид побоища.

Кто успел, карабкались на заборы, стены домов, как могли, стремились покинуть гиблое место. Но, прижженые смоляным пламенем и силой вонзающего удара, сыпались со стен, истошно вопя, дополняя дикий хаос, общую неразбериху и панику.

Наконец общий звонкий клич кого-то о чем-то известил. Двое несли в сторону легкое, ослабевшее тело.

Фу Цинь был еще жив. Но несколько кровоточащих ран головы и тела (одна из них явно пулевая) указывали соратникам, что это последний бой, последние минуты Великого Патриарха.

Несколько командных слов, кинутых в мелькающую темноту, и шипящие факелы с быстротой комет начали жалить убийц в лицо, в голову. Кто как мог, сломя голову, бросились на стены домов, врассыпную. Спотыкались, давили своих, падали, но только подчинялись единственной цели исчезнуть и как можно скорее из нещадной свистопляски огней и смертей.

Дело было сделано. Кто сумел, разбежались. Кто-то стонал, кто-то выл. Кто-то уже ничего не мог произнести.

Неожиданно и очень звучно щелкнули два выстрела. Следом зло и звонко пропели натянутые тетивы. Стрелы полетели на выстрелы. Они оказались точнее пуль. Кто-то охнул у забора, скорчился. Еще несколько стрел исчезли в той же тени.

Перевязанного Пата положили на сплетенные из собранного оружия, цепей и веревок носилки. Осторожно понесли. Никто больше не нарушал ночной процессии. Скоро подкатил автобус. Пыхтя старым мотором, он живо понесся по улицам ночного города.

На месте остался Ван, Коу Кусин и еще несколько монахов.

Глава двенадцатая

— Присаживайтесь, мой генерал. Поделитесь настроением, раздумиями. Не тревожат ли вас дурные сны? Не омрачают ли какие нюансы вашу ранимую душу? Мы ведь люди одного крута. И интересы наших интересов, я думаю, тревожат вас больше, чем прочая несущественая банальность нижних рядов. Вам я верю, верю, как заинтересованному.

— И тревожат, и интересуют. Но интересы, судьба моей страны меня не меньше тревожит, чем простолюдина.

— Ну что за фраза, генерал, мы ведь неглупые люди. Не нам демонстрировать друг перед другом патриотические вздохи. Простолюдин. Разве для вас это слово имеет вес?

— В единственном числе, конечно, не имеет.

— Сентиментальность. Старческий маразм начал ослаблять вашу душу. Чем это вызвано? Раньше вы были проще. А сейчас с вами неудобно разговаривать. Возраст? Или кокое отклонение во внутренней идеологии? Что с вами?

— Наверное, судьба нации.

— Это уже опасно. Не догадываетесь?

Два жестких, напористых взгляда, не мигая, давили друг друга.

Теневой, со своими крысиными глазками, вечно опасливыми, вечно выжидающими, вечно пугающими других. Он был бы смешон в этом непомерно огромном для него кресле, если бы не то место, которое занимало это кресло.

Генерал, сохранивший на своем беспокойном месте выдержку, порядочность, государственный разум.

— Обидно, когда над нацией подтрунивают, смеются, ни во что не ставят. Над великой нацией.

— Какой мрак в вашей голове. Это от возраста. И это точно. Вам нужен длительный покой, перемена климата, местности.

Генерал промолчал.

— Вы не обижайтесь. Раньше, когда у вас было больше твердости, карьерной напористости, вы не вдавались в развлекательные философские пустоты. Вас интересовало дело. Дело прежде всего. Сейчас, когда времени у вас больше, когда всеми практическими делами ворочает Чан, у вас появились минуты, которые начинают бомбить вас тем, что вы слышите от других, не из своего круга. Массы правы, но их правда — правда сегодняшнего дня. Поймите, государственный человек должен смотреть много вперед и со всех сторон. И с высоты того места, на котором находится. Иначе восторжествует республиканская анархия. Это чревато потерей государственности. История знает примеры на этот счет. Жесткая централизация власти и порядков должна быть выше житейских рассуждений толпы. Здесь разные точки зрения неуместны. Не вам таскать мешки с рисом. Не вам с кули решать общий вопрос.

— Это та же звонкая пустота. Интересы крестьянина и члена правительства в вопросах жизнеутверждения нации не расходятся, — генерал говорил расслабленно, но старался не терять глаза Теневого.

— Знаете, любезнейший, подобное я уже слыхал. Это мне на кое-что намекает.

— Значит, не у одного меня сплошная сумятица в голове.

— Что вы все о родине заголосили? Неужели и вправду очередной подъем национальной сознательности? Странно. Если такое поветрие охватит многие головы, то дело может кончиться большим бунтом.

— Нам далеко до подобной прозорливости. Сумбур в голове еще не есть логика и ответ на внешние события.

— Уже лучше, — но упор глаз Теневого не ослабевал. — Сейчас я снова вижу, что вы тот же, которого мне приходилось знать раньше.

— Покорнейше благодарю, но меня это мало успокаивает.

— Хм-м, независимость. И это, наверное, вы почувствовали твердо. Кроме отставки вам ничего не грозит. Хорош гусь. Спелся. А может быть и снюхался. До чего же вы все упорно в солисты лезете. С чего бы это?

Генерал про себя улыбнулся. Всe же ему иногда импонировол Теневой логикой своей боязливости. Тот всегда тонко чувствовал, когда человек начинал не бояться его, обретал духовную независимость.

— В солисты гордость и достоинство лезут, когда видят, что ум не много помогает.

— Чувственность непозволительно вами овладевает. Чертыхаетесь от излишней свободы, в крайность бросаетесь. За той же риторикой прячете свои узкоместнические помыслы.

— Такого не может бьпь. Простым людям нечего прятать в запасники души.

— Но ты-то не простой.

— Я? Что я, — генерал махнул рукой. — Мой век на закате. Я не могу уже идти к более сложному. Я простею.

— Хмырь вы, товарищ генерал. Еще тот. Я догадываюсь, к чему клоните, но подумаю еще над этими словами. Хотя подобные монологи меня интересуют постольку-поскольку. Не буду интриговать вас: скажу только, что я очень о многом догадываюсь.

— В свою очередь, смею уведомить вас, и я очень о многом, но не только догадываюсь.

— Не стоит шуметь словами. Ваше может остаться при вас.

— Трудно сказать.

— Хватит! — Теневой повысил голос. — Довольно! Не ту тему мы шагаем. В настоящий момент меня не удовлетворяет постановка дел служб обществешой безопасности в центре и на местах, отдельно в Шанхае.

Теперь генерал пристально, атакующе посмотрел на Теневого.

— Раньше вы меньше интересовались службой, и в частности на местах. Свыше получено добро, причем здесь ваш глаз?

— Вот как заговорил. А я-то все верил, что сможем прийти к общему знаменателю. Кабинет не знает того, что известно мне.

Генерал понял, что Теневой провоцирует его на дерзкий ответ и что запись беседы использует против него. Начал играть дешево, но сердито.

— Вы не далекий политик.

— Не зарывайтесь. Ваше кресло ниже моего. Не вам судить-рядить.

Голос человечка терял учтивость, стал шипящим, злым.

— В настоящий момент обстоятельства не над местами, над личностями.

Генерал тоже отбросил некоторый покров вежливости.

— Ну, и… — Теневой напрягся.

— Вы очень зря сделали, что поторопились с Патриархом. В своем кругу он великий человек, высокочтимый.

Маленький резко махнул рукой.

— И великие болтуны помирают.

— Помирать, но не погибать они должны.

— Точнее выражайтесь.

— Они вас в покое не оставят.

— Кто они? — малый заерзал в кресле.

— Неужели не догадываетесь? Такой мудрый, опытный, государственный.

— Не ерунди мне. Выкладывай, что хочешь сказать.

— Монахи.

— Лапы коротки. У меня упреждающий удар.

— Возможно. Но не каждый удар находит цель. А вот вы один. Из нескольких ударов один, но дойдет. Вы, наверное, об этом не подозреваете.

— Тоже решил мне угрожать.

— Как можно. Вы мне глубоко безразличны. Просто предупреждаю, как человека своего круга. Знаю, что запись разговора сохранится.

Маленький снова откинулся на спинку кресла:

— Человек моего круга. Нет, скажи мне, почему в последнее время все стали нагло дерзить мне? Страх потеряли?

Генерал выпрямился. Человечек сейчас казался ему жалким и беспомощным. Возникло желание запрятать его в ящик письменного стола.

— Приходит время, народ перестает страшиться правителей безрассудных, авантюристичных, недалеких. Когда нечего терять, нечего и бояться.

— Что-то ты и по-ревизионистски заговорил, человек моего круга.

— Это действительность.

— Глупый ты. Видно по улицам пешком ходить стал. О народе запекся. Философ. Многовато нас стало. Не к лицу. Знал бы ты, что народ выживает в любых условиях. Поэтому человек государственного положения должен думать не о народе, но о государстве, в котором проживает сей народ. О процветании той части населения, которая делает большую и малую политику. Вот она более подвержена стихийным ударам социальной обстановки. О ней печься надо. А народ он всегда выживал. Только крепче становился.

Вдруг Теневой резко изменил тему разговора.

— Погиб капитан Тян. Кого вы предложите на его место? — Маленький оскольно прищурился. Что он надеялся услышать, предлагая провокационный вонрос?

Но генерал держался споконо.

— Через сутки мои сотрудники подадут вам списки кандидатур.

— К этому времени я покину Шанхай. Что вы лично предложите?

— Я не занимаюсь этими вопросами. Опытного сотрудника я не дам, а молодых еще плохо знаю.

— Что ж, посмотрим. Генерал встал, поклонился.

Его осторожная походка еще долго маячила перед озлобленным взором Теневого.

Глава тринадцатая

Так пусть звучит не реквием, а скерцо…

Б.Ахмадулина. «На смерть Высоцкого»

Горы наступали, расступались, уходили в стороны, назад. Медленно перемещались перед глазами, молчаливо смотрели вслед.

Впереди граница Индии.

Было доволыю холодно. Сыро. Поэтому непривычно и неожиданно показалось путникам явление: отшельник-аскет сидел на придорожном камне и медленно, в такт своим молитвам, качался из стороны в сторону.

Рус прошел бы мимо. Он достаточно видел подобное и в своих бдениях также часами сидел, глубинно размышляя о жизни. Но что-то заставило его пригнуться, посмотреть отшельнику в глаза. Тот бешено смотрел перед собой. Грязные капли слез медленно скатывались по загрубелому лицу. Это поразило Руса больше всего. Он тронул безумца за плечо. Тот, не реагируя на него, гнусно верещал:

— Мщенье, черное мщенье тому, кто посмел поднять руку на святого человека. Все небесные кары в глаза и чрево преступника. Весь огонь преисподней святотатнику. Чтоб задохся сей в величайших муках плоти, а разум стенал еще более. Проклятия. Проклятия на голову того упыря и его племени. Огонь им, огонь! — уже не шептал, но выкрикивал схимник.

Рус тверже дернул за лохмотья.

— В чем дело, благороднейший? Почему твои уста извергают столько каленой язвы?

Аскет перестал качаться. Пляска бешенства в глазах замедлилась. Он тупо уставился на Руса. Потом опустил каленый взир.

— Кто ты, мирянин? Почему прерываешь мою скорбь, мои стоны? Видишь, я весь в слезах. Ступай прочь, не мешай душе излиться.

Рус пожал плечами. Сопровождающие его монахи также спокойно обошли дервиша. Отшельник лихо захохотал:

— Моя глупая плоть в поисках Абсолюта! Ха-ха! Ей все мирское чуждо. А вот великому Пату уже ничто не поможет и ничего ему не нужно. Может, сейчас он достиг порога Великого Абсолюта и взирает на нас глупых, обремененных ношей вонючей плоти, грузом никчемных покаяний. Ха-ха-ха!!

Рус оторопело посмотрел на оборванца.

— Что ты мелешь, почтеннейший? Ты голоден, или продрог твой разум от холода?

— Глупый юнец! Разве могу я испытывать муки холода или голода? Это ничто по сравнению с истиной.

— Так почему твой разум, как дитя неразумное?

— Молчи и не перечь мне. Кто ты есть, коль так дерзко врываешься в мои мысли? Кто ты?

— Не стоит посторонним лишний раз напоминать о пылинке, порхающей по всему свету.

Глаза дервиша широко раскрылись. Он впился мутным взором в Руса.

— Ты!! — истошно возопил он. — Значит, ты тот никчемец, безрассудством которого нашла кривая душу великого Пата, низвела его к хранилищу Великого Спокойствия! Ты — янки!

В два прыжка Рус подскочил к схимнику, схватил за лохмотья, приподнял пустое тело. Глаза пустыножителя не лгали. Воспитанник больше не смотрел на безумца.

…Он бежал вниз..

Широкий настил из бамбуковых стволов угрюмо высился на небольшом возвышении, сработанном из толстых деревьев, покрытых черным крепом. Там, на сером, широко распахнутом балдахине покоилось тело патриарха Фу Циня.

Покровитель «Направленной воли». Один из старейшин «Белого лотоса». Секта, чьи люди были достаточно чисты в своих лозунгах, но которые оставались в своем замкнутом уединении, зная, что вокруг продолжается яростная борьба идей, и каждое слово, сказанное в защиту человечности, истины, приближает мир к тому состоянию, к которому испокон веков стремилось угнетенное большинство. Они оставались изолированными по многим причинам, и сложившиеся обстоятельства только более заставляли сторониться, уходить в свой уединенный, затворный анклав, прятаться от внешнего мира. Что и почему? Ответит ли на эти непростые вопросы торопливое время?

Около полутора тысяч монахов собралось у подножия холма, на котором возлежал усопший. Опустели монастыри «Белого лотоса». Все мудрецы находились сейчас на этом скорбном месте, все старейшины, отдавали последние мысли памяти другу и товарищу, наставнику и брату, с которым многие годы постигали они вершины мысли и воли.

Ярко-красные, желтые, темные хитоны и халаты вперемешку заполнили все застывшее пространство. Тягостное молчание лежало на лицах суровых людей. Вторые сутки сидели они вот так и молчали. Молчали, думая каждый о своем и общем. Ничто не нарушало траура, скорбного покоя местности. Поэтому, когда у края поляны шальным ветром возник Рус с полными слез глазами и бледным лицом, монахи не оборачивались. Ван здесь, кроме него только Рус мог появляться шумной тенью.

Рус опустился на колени позади настоятеля и Вана. Опустил голову и бесшумно плакал. Только мелкое вздрагивание его плеч нарушало неподвижное сидение боевого «Братства».

На исходе вторых суток перед настоятелем Шао лежало восемь отличительных знаков монастырей «Направленной воли». Все настоятели безоговорочно предложили кандидатуру Дэ на место Патриарха.

Почтенные мудрецы «Великого предела» и «Восьми триграмм» с одобрением приняли согласие братства о единодушном избрании Дэ покровителем «Направленной воли».

Дэ низко поклонился.

Долгие минуты скорби беззвучно падали в пространство. За ними не спешили следующие. Звонко стукались одна об другую, медленно отползали в стороны, высвобождая место новому. Тяжелые вдохи наполняли грудь безупречных бойцов. Час вырастал в небольшой монумент, на котором незримо стоял Пат и грустно, с легким упреком, взирал на тех, кто сейчас скорбно думал о нем. Неизвестно, кто более сожалел о ком. Слишком обыденно происшедшее и слишком неизвестно будущее. На чьи плечи оно возляжет более тяжелым и ответственным временем? Не будет ли будущее страшнее прошлого или, наоборот, покроет свое существование липким налетом постного мещанства и хабеловского обывательства.

Ван сидел и, как обычно, в минуты полной отрешенности, начинал разбирать упущения Патриарха в бою. Конечно, он многое сделал бы не так. Но при всем этом требовалось учитывать не только возраст мужественного человека, но и то, что на протяжении последней четверти своей вековой жизни он все реже и реже участвовал в схватках. Многое из практики ослабилось. Философский подход доминировал над практической стороной. Но Пата нельзя было в чем-то упремгуть. Он до конца остался верен себе, своему братству и целям, которые в конце концов вывели на него свору наемников кемпо.

Ван критически согласился со своими выводами. Вспомнил про Руса. Спиной почувствовал, что подрагивающих рыданий больше не слышно.

Обернулся, вопросительно посмотрел на Дэ. Тот пожал плечами. Ван показал настоятелю, что Рус мог исчезнуть только с одной целью. Глаза старейшины напряглись. Он кивнул головой в знак согласия с выводами Чемпиона. Еще жест — и Ван также бесшумно исчез с поляны.

И, теперь уже совсем неожиданно для настоятеля, явилось озабоченное лицо Коу Кусина. Дэ непонимающе и пусто смотрел мимо него. Тот сел рядом, упорно прощупывая едкими глазами землю перед настоятелем.

— Где Ван?

— Ван? — непонимающе и отвлеченно промямлил Дэ. — Наверное, уже недалеко от Шанхая.

— Ван? — задумчиво протянул Карающий.

Несколько секунд монахи вглядывались друг в друга, стараясь уловить, кто к чему клонит. Вдруг настоятель сломал тросточку.

— Бес попутал. Учудил. Старого за малым послал. Наваждение. Где-то нечистая рядом витает. Коу, немедленно нужно выезжать.

…Черным сквозняком внесся Рус в тренировочное помещение, сшибая с ног зазевавшуюся охрану и учеников. Центр зала пробуравил, оставив на полу с дюжину бойцов. Занимающиеся сначала опешили, однако через две-три секунды ощетинились палками, трубами, цепями.

Но резкий, гортанный окрик прорвал единым махом все приготовления секции.

Обернулись.

Человек, в строгом черном кимоно с резко контрастирующими животрепещущими огненными драконами на нем, величественно стоял у входа и гипнотизирующим взглядом медленно обводил зал. Властный глаз его смотрел вперед пронзительно и устрашающе. Лицо яро наполнено видом благой мести. Левая рука, приподнятая вперед-вверх ладонью к небу в положении торжествующего Будды, сжимала строптивые души учеников. Правая ладонь, вниз в сторону, приземляла всех их обратно к земле, напоминая о мощи стоящего и мизерности наблюдающих. Металлический голос вседержащего неба заставил вздрогнуть и затихнуть.

Замерли: и, словно под мощным гипнозом, повиновались магической силе жестов и занебесных звуков.

Это был Ван — Чемпион всех чемпионов последнего времени. Движения его были в высшей степени богоподобны.

— Заблудший тлен! Плотью гнилые и чахлые. Убогие умом! Падшие совестью! Недостойнейшие праведных очей «Великого лотоса»! Мигом поверните свои стопы неразумные к стенам и зрите одного из потомков мастеров прошлого, ветреными отбросами коих волею судеб оказались ваши юродливые наставники. Сможете понять — ваше. Нет — выше плотского самосозерцания вам не подняться.

Медленно, величественно Ван развернулся к боковой двери. Руки плавно разошлись в стороны ниже плеч, пальцами в положение «наказуемого покаяния» (глаза орла), ладонями вперед.

Рус сильно метнул большой нож в дверь. От увесистого удара оно со скрипом отворилась. За ней, уже наготове, стояли пятеро наставников: каждый либо с саблей, либо с роговыми ножами и нунчаками.

Они зло выступили вперед. Головы нагло вздернуты, но в глазах растерянность, рассеянный бег зрачков. Руки неосмысленно водят оружие.

— Смелее!! — неземно загремел Ван.

Показалось, будто земля рядом раздвинулась и оттуда пахнуло жутью обреченности, неодолимостью момента.

— Расторопней! — гулко и темно катился голос Чемпиона. — Также, как ваши мерзостные шкуры выступили против миренного Патриарха. Негодяи! Тлен — ваше место. Презрение на все века. Руку на совесть поднять. Смелее, тушеные ублюдки.

Пятеро медленно приближались. Но чем ближе подходили они, тем мельче были их шаги, больше неуверенности отражалось на их лицах.

— Успокойтесь, — продолжал голосом могильщика греметь Ван. — Гордитесь, что падете от рук моих. Пусть это будет для вас последним утешением. Попробуйте сгинуть достойно в бою на глазах учеников.

Один не выдержал, с истошным воплем бросился на монаха. Молнией сверкнул клинок в воздухе, звякнул о предплечье Вана. Следующим мгновением Чемпион в резком выпаде проткнул наставнику грудь в области сердца пальцами. Удушливый хрип. Темная кровь. Тело подкосилось в коленях, шумно pyxнуло, противно щелкнуло черепом о пол.

— Иа-а-а!! — закричали остальные.

Махая перед собой оружием, отчаянно двинулись к Вану. Но только приблизились на расстояние длины сабель, бесцельно трясли клинками, не решаясь подступиться ближе.

Чемпион стоял, как заговоренный, и ловко менял положение выдвинутой правой кисти, которую стремились поразить смертельным оружием профи из кемпо. Пальцы умело лавировали в пространстве, оставляя свистящий звук жала в стороне.

— Яа-аа-оо-уу!! — неожиданно взвыл на высочайшей ноте монах.

Отпрянули.

Но тот, на кого был направлен крик, подогнулся в коленях, марионеточно покачался и упал. Руки, ноги конвульсивно подергивались.

— Ха-ха-xa! — раскатисто прорычал Ван. — Потрясатели! Баб и детей вы потрясатели. Приспешники Иуды.

С завидной для своего возраста резвостью Чемпион сблизился с ближайшим противником. Тот остервенело закрутил нунчаками, но они гибло завязали в руках мастера. Следующим мгновением он выдернул их из рук и тем же маховым движением с двух сторон припечатал деревяшки к вибрирующим вискам соперника.

Двое оставшихся бросились бежать, но в дверях стоял Рус. Неуловимые движения рук, опережающие приемы опрокинули на пол беглецов.

— Сорванцы, — также начальственно гремел Ван. — Вам преподносится случай искупить свою вину изгнанием этих мерзких душ из таких же нечистоплотных тел. Кабы они не смрадили более своими нечистотами свет, в котором мы живем. Смерть им собачья. — И он грозно показал на ползающих.

Как сброшенные с места, вскочили пацаны, с гиканьем понеслись на бывших наставников. Палки заработали, как цепы на току. Ни крика, ни стона. Только хруст. Брызги крови по сторонам.

Великий город притих.

Темно-серые фигуры монахов проворно соскакивали с машин и на перекрестках дерзко остнавливали движение. Автомобили, повинуясь властным жестам, но более тому оружию, что недвусмысленно поблескивало в их руках, жались к стенам, тормозили. Образовывались пробки. Но удивленные и ошарашенные водители не сопротивлялись. Даже полицейские молча выполняли повеления суровых людей с автоматами.

По длинной улице Нанкин скоро пронеслись автомобили…

Через несколько минут они же пронеслись в обратном направлении. С ними исчезли и молчаливые фигуры с автоматами.

Серые тучи низко висели над городом, грозя каждую минуту разразиться сплошным ливнем. Но время шло, они спокойно проплывали, уходя дальше и исчезая за горизонтом. Обыватель облегченно вздыхал и снова отворял окна своих, настоенных на домашних тряпках и старье квартир.

Рус все еще слезился глазами.

Ван молчал.

Глава четырнадцатая

ВОЗМЕЗДИЕ

Необходимо у капрала

Отнять Вселенную. Потом

Необходимо из металл

Соорудить его шутом…

Андрей Чернов

Качнуло. Машина мягко остановилась. Охранник прытко выскочил, потянулся к ручке двери.

Теневой жестом показал: «Не надо. Подождем объявления на посадку».

Шанхай.

Аэропорт.

Рокочущий гул лайнеров, визжащий стон винтовых, пыхтенье автобусов, заправочных автомобилей. Рыночный гвалт пассажирской толпы. Снующие утомленные лица. Теснота, давка.

Человечек был не в духе. В последние ночи все кошмарней было ему в тиши кабинетов. Явственней доходили слова заклятия древнего Патриарха. Невыносимо стало в Великом городе. После разговора с генералом, но более после известия о посещении одной из школ монахами: как раз той, которую успели уговорить люди Теневого, — он решил срочно покинуть Шанхай. Чем быстрее, тем лучше. Он избегал скученных мест и, по возможности, старался вообще нигде не показываться.

Но что с ним?

Он не верил ни в магию, ни в приметы, ни в злобные заклятия. Посмеивался над причудами и боязнью других. Но неужели сердце чувствует? Что-то внутри поскребывает и призывно подвывает. Много слыхивал о подспудном чувстве приближающейся кончины. Не верил. Посмеивался. Но что это — ноги холодеют. Что творится в душе?

Полез в карман за платком. Вытерся. Лицо постоянно покрывалось холодным потом.

— Вызови еще машину с охраной. И с генералом. И с Чаном, — уже вдогонку.

Теневой видел, что начал сдавать, но не мог скрыть опасения от себя и других. Лицо временами покрывалось бурыми пятнами. На губах все чаще появлялась пена. Пальцы предательски дрожали.

Автомобиль стоял на служебной стоянке возле здания аэропорта. Теневой подозрительно наблюдал, как говорливые толпы людей неразборчиво, по-муравьиному, сновали туда-сюда, делая скученный беспорядок на переходах.

Пора было для такого города выстроить новое здание и новый аэропорт. Но он сам на заседаниях ратовал за урезание статей гражданского строительства. Народ обождет. Все ждут. Все брошено на модернизацию, оснащение армии. Но вот сейчас почему-то крепко подумалось, что нужен просторный вокзал, где можно было не смешиваться с простолюдинами. Но…

— Хорошо, если так… — только и произнес человечек.

Нудящая тревога не покидала его.

Объявлена посадка. Нужно идти.

Впереди шел здоровенный верзила охранник. Теневой видел только его спину. С боков и сзади еще трое. Все надежно, все хорошо. Сам он шел, сжимая кулачонки, в готовности закричать, пнуть каждого, кто ненароком приблизится.

Огромный холл аэровокзала.

Чем ближе к лестнице, тем теснее. Народу невпроворот. Хоть пулеметами путь расчищай. Хоть танками дави. Теневой нервно озирался по сторонам.

Что это?!

Словно чем-то хлестнуло по глазам. От стены, через гущу торопящихся, в него уставились чьи-то глаза. Или один?

Что это?

Человечек тряхнул головой, прижмурился, но не забывал поспешать за меланхоличными телохранителями.

Что это такое? Сколько поганых глаз у того наглеца, который смел так мерзко глядеть на него? Да и были ли они? Чем он смотрел? Что могло жутким холодом спугнуть его душу? Почему так явственно осознал, что это один глаз: или нет, все же два. Или один? Черт бы его побрал. Да бог с ним, с тем прохожим. Зачем смотрел? Чего тот следил? Мало ли душевнобольных по метрополии скитается. Не стоит волноваться из-за мистических опасений. Прибудет охрана, разберется. Выдерет наглеца сполна. Обнаглели кругом. Уважать перестали.

Обернулся.

Прошли достаточно много.

Снова жестко захолодило внутри. Он увидел тот глаз, но не далеко, рядом. В нескольких шагах. Что он хочет? Что за мерзостный дервиш?

Где-то во внутреннем кармане должен быть маленький браунинг. Теневой через лацканы пиджака прощупал железную твердь оружия. Успокоился.

Пробираясь по ступенькам лестницы, он даже, согнул руки в локтях. Народец слишком задиристый: и жмет, и толкает, и давит. Норовит первым протиснуться. Никакого почтения к положению, к должности, Где культура? Хамы. Откуда сегодня столько народу? Будничный день. Похоже, весь город решил втиснуться в здание вокзала. Наваждение какое-то. Человечек так же озленно распихивал встречных-поперечных, как и они его. Телохранители явно не справлялись с аморфной массой народа. Но все нормально. Самое узкое место — лестница, пройдено. Они вышли к тоннелю, где гораздо меньше было пассажиров.

— Неужели все же нервы? — иронично вопрошал себя Теневой. — Самый опасный ликвидирован. Что еще? Чего бояться? Откуда дрожь и холод? Напасть какая-то.

Он подтянулся. Стал на ходу присматриваться ко всем, кто проходил рядом. Эскалатор.

Здесь всегда тесно, скученно. Все по-жандармски лезли первыми. Ближайшего стремились отодвинуть в сторону, прижать к перилам. Только попадая в общий поток, пешеход имел возможность оказаться на ступеньках.

Второй этаж.

Неплохо.

Толпа быстро рассасывалась в стороны. Маленький с телохранителями вышел на открытую террасу. Оттуда по тоннелю на самолет.

Снова в памяти выкристаллизовывается змеиный взгляд. Откуда он? Чей он? В который раз прошибло испариной. На лбу, на висках выступили капельки пота. Слабеющей рукой потянулся в карман за платком. — Или один глаз?

— Ауу-аа-ааа!! — бабьим голосом завизжал человечек.

Выдернул руку из кармана. На среднем пальце болтался здоровенный тарантул и хищно впивался.

Ближайший охранник делово присмотрелся, резко щелкнул шефа по руке. Паук отлетел на бетонный пол тоннеля, поджался членистыми конечностями, не убегал. Второй брезгливо раздавил ногой ядовитую тварь. Но у Теневого резко ухудшилось самочувствие.

— Доктора… — слабо захрипел он, изгибаясь от жалящей боли. На пальце вскочил красноватый волдырь. Один из телохранителей понесся исполнять приказание.

— Найди внизу оловянный глаз, застрели его.

Лицо человечка начало искажаться в болевых судорогах. Белело, багровело. Под глазами проявились темные пятна. Видно было, что он никогда не переносил боли. В глазах столько страха, будто на него медленно наезжал железнодорожный состав.

— И всех, кто рядом, кто с застывшими глазами, тоже стреляй, — продолжал мученически хрипеть он.

Второй побежал вниз выискивать. Третий поддерживал быстро слабеющее тело.

— Это они… — глаза Теневого пошли навыкат. — Монахи. Они все внизу. Смерти моей хотят. Врача мне, быстрее.

Он силился держаться. Но организм его не отличался крепостью простолюдина. Конвульсивно начала подергиваться шея. Темные пятна пошли по телу. Он остро чувствовал, что ноги становятся холодными.

Ему некогда было предполагать, что тот глаз находится на этом же этаже и также холодно, удовлетворенно наблюдает паническую агонию. Сильный яд паука парализует хрупкое тельце Пигмея. В ближайшие двадцать минут врач не подойдет. Тела убежавших охранников свалены у стен нижнего зала, никто к ним не подходит. Не образовалась любопытная толчея и у агонизирующего, всесильного только у своего телефона Теневого.

Маленький продолжал выпускать пену изо рта. Из глаз исчезал надменный блеск повелителя. Руки желостливо сжимали френч и мелко тряслись.

* * *

Тяжелой поступью вошел Коу Кусин в номер к настоятелю. Дошел до окна, остановился, в упор глядя на улицу.

— Что с тобой? Уезжать надо, а ты, как всегда, при новостях.

Коу резко обернулся.

— С Окинавы исчезли бессмертные. Дэ угрюмо подождал.

— Неожиданно. Но чего так напрягаться? Это может только отвлечь наши силы.

— Динстон. Эта паршивая собака очень активно забегала. Тоже кого-то ждет.

— Что бегает, что брешет, все одно толком ничего не делает. Для нас это лучше.

— И все же…

— Да, Глаз, да. У нас мало людей. Они это знают. А сколько бессмертных?

— Что-то около сорока.

— Тоже немного.

— Придется привлечь монахов из монастыря Фу.

— Не успеем.

— Дело принимает скверный оборот. По тем сведениям, что мы располагаем, японцы прибудут в Шанхай к вечеру. При них малообъемное ударное оружие. Все остальное в контейнере.

— На чем поспешают?

— Самолетом часть, часть пароходом. Дэ удовлетворенно прищурился.

— Дай Вану шестерых молодых. Дальше в аэропорту он все продумает сам. Если местные братства согласятся, пусть подсобят. Полиция для них не противник. А в гавань бери зрелых. Разница по времени не более двух часов. Тебе будет уже все известно. Поставить в тупик японцев будет несложно.

— А Хан Хуа?

— Пусть свое делает. Ему больше придется бегать. Динстона постоянно нужно держать в поле зрения. Пора для него скорпиона откармливать. Неуживчив.

* * *

— Дннстон! Вы что, рехнулись от усердия? Пенсию побольше выбиваете? У монахов автоматы.

Полковник злорадно рассмеялся.

— У моих парней тоже не палки в руках. Довольно либеральничать. Слишком вольготно они себя ведут. Слыхали новость? Теневой парализован от какого-то паука. Двое телохранителей убиты. Где мы пойдем для себя второго такого человека? Их проделки. Вы мне рассказывали. Я помню. Я заставлю их уважать Штаты.

— Вы тщеславный маньяк, полковник Динстон. Китай вам не полигон, — не говорил, а выкрикивал начальственно Маккинрой. — Что за низкопробная авантюра! Отмените немедленно никчемную самодеятельность!

Динстон удивленно смотрел на эксперта. С глубоким намеком сломал сигару.

— Ступайте вон, мистер! Не учите меня! Все, что нужно от вас, я уже слышал. Теперь не время осторожных языков. Вам заплачено. Хорошо заплачено. У меня мои полномочия, я ими и воспользуюсь. Что вам до меня? Копайтесь в своих торговых справочниках. Живите мирно, тихо. Война не про вас. Ступайте, и не повышайте никогда голос на офицера Соединенных Штатов. Это тоже такт.

— Верно, — остудился Маккинрой. — Конечно, у каждого нашего резидента полномочий больше, чем у местного президента. Но ими-то надо пользоваться не так, как эти бестолковые выборники. Вас не избирали голосованием, назначили. Назначили выполнять то, что приказано.

— Осторожнее, сэр, — холодно остановил полковник. — Я вижу, и вы меня принимаете за простачка. И почему вы начали совать свой вонючий нос не в свое дело? Здесь разведка. Другие критерии. Бессмертные для отвода глаз. Мне известно, что монахи всегда держат их в поле зрения, как потенциальных противников. Но сегодня мой день. — Динстон ткнул обломком ситары в стол.

— В дело вступят наши бессмертные: парни Энтони Герберта. Они покажут себя.

Эксперт обреченно махнул рукой, давая понять, что все слова полковника — коровий блеф.

— Ну-ну. Не очень-то.

— Вы забываете, что вы в Китае.

— Ничего я не забываю. Эта территория наших жизненных интересов, — передразнивая, высокопарно заключил Динстон.

— Вы имеете приказ из штаб-квартиры.

— Какое вам дело до этого, мистер торгаш. И откуда вам известно сие? На какую разведку работаете? A! У меня приказ уничтожить монаха.

— Монаха вы уже прозевали, мистер бестолочь. Старые монахи пачками кладут своих противников. До вас это не доходит. Остановите своих людей!

— Послушайте, сэр интеллигент. Мы умеем рисковать, умеем жертвовать ради цели. А за ваши слова вы еще почешете свою вздорную голову. Во-вторых, поздно: лайнеры заходят на посадочные огни. Даже репортеры предупреждены. Мир станет свидетелем редких кадров.

Маккинрой зло плюнул на пол перед Динстоном и пулей выскочил из кабинета.

Динстон не глядел вслед. Раскурил новую сигару. Резкий звонок аппарата вывел его из приятной задумчивости. Он поднял трубку. Благодушное лицо резко сменилось растерянной выжидательностью. Несколько поддакнул в трубку и извиняюще пролепетал:

— Но, сэр, самолеты уже на земле… Попробую, сэр… Слушаюсь, сэр.

Он подавленно опустил трубку. Мысли бешено крутились местью вокруг Маккинроя.

Бравый Динстон сидел обескураженный.

Перед ним, покуривая трубку, с видом известного Мюнхаузена, прохаживался один из предупрежденных репортеров. Он, деловито тыча в потолок, рассерженно рассказывал:

— …Я и впрямь рассчитывал на нечто эффектное, неожиданное. Столько пленок заготовил. Устроился в диспетчерском пункте аэропорта, благо по знакомству пропуск имел. Навел аппарат, жду. Вокруг размеренно суетились сотрудники. Я внимания не обращал. Но после прихода какого-то одноглазого персонал оживленно затараторил между собой: лыбились, скалились. Общий смешок не вызывал сомнений, что я представлял для них объект повышенного внимания. Но, терпеливо ожидая иной волны интереса, скромно сижу, жду. К моему удивлению и разочарованию, искомый самолет с посадочной полосы повернул не к месту высадки пассажиров, но в сторону, к цистернам с горючим. Я направил камеру: пару метров заснял. Жду. Самолет стоит. Дверцы в нем не открываются. Трап не подъезжает. В диспетчерской китайцы, как ни в чем не бывало, принимают очередные самолеты, а к этому никакого интереса не проявляют. Прошло полчаса. Я продолжаю терпеливо ждать. Что гвоздь в стене, ничего не понимаю. Показываю рядом сидящему сотруднику, и тот, сволочь, хитро пожимает плечами. Наконец мне надоела немота комедии. И я смутно начинаю подозревать что-то неладное внутри. Сбегаю. Аппарат со мной. Но какой-то паршивец, не дав мне добежать десятка ступенек, подставил ножку, да так искусно, что я не просто полетел на пол, а подлетел кверху так, что кишками почувствовал невесомость, перевернулся в воздухе, забыв про камеру, и так ударился о бетонный пол, что не скоро вспомнил, чего приплелся в порт. Кряхтя и проклиная вас, уважаемый Динстон, пошел туда, где кучками стояли любопытные. Я их не интересовал. Там меня поразила картина. Наши здоровенные герои лежали пластами на пешеходных переходах. На груди каждого покоился его пистолет; длинноствольный, с глушителем. Шесть парней. Седьмым среди них был репортер с Майями. Я его неплохо знал. Оказывается, он тоже имел при себе оружие и не избежал общей участи. У входа в здание какие-то мухачи-подростки залихватски молотились с нарядом полиции. Короче, картина немой непредсказуемости. Ни шума, ни гама. Ничего не ясно, ничего не понятно. Как в дурном сне. Но я хоть и выл от боли в костях, остался наблюдать. От моей камеры — футляр с болтающимися запчастями. Тороплюсь записывать по следом болезненных впечатлений. Наконец к самолету подъехал трап. Рядом стоял уже второй лайнер. Но никто из них не вышел. Как потом оказалось, японцы потребовали везти их обратно со всеми имеющимися пассажирами. Боюсь, как бы фанаты-самураи не перебили в салоне китайцев. Печальная история.

— Все боятся, трясутся, — негодующе вспылил полковник. — Доллары пересчитывать, так всю жизнь, две жизни. Как отрабатывать, так шкура зудом ходит. Бессмертные. Липко в штанах стало, когда кто-то смышленый на пути оказался. А сами? Сообразить бы чего, так фантазию к стенке приперло. А заверяли меня, убеждали. Козлы подворотные.

Маккинрой беспощадно сверлил жалящими глазами Динстона.

— Они бессмертные и то с оглядкой действуют. Подвергают сомнению каждый ход. А вы? Хорошо в кабинете трепаться. Чужих жизней не жалко. Занятно подсчитывать потери. Я все в догадках, почему это вас монахи еще не лишили жизни. Теперь попятно: им с вами проще выпутываться из осложнений. Ваши потуги — только разминка для их верткого ума.

— Заткнитесь вы, эксперт. Много себе позволяете. Вижу, мои неудачи для вас очень живительны. Нашептываете по телеканалу. Слизень. То-то вы имеете много знакомств на берегах всех океанов.

Но Маккинроя только успокаивала явная неприязнь полковника.

— Учитесь действовать без ненужных жертв. Вы проблему, интересующую только нашу компанию, превращаете в материал, доходный для газетчиков и ухватистых писак. Вы агент, которого не должны видеть, не должны слышать, лезете со своими широкими лапищами и громким рыком в киногерои.

Бычья шея Динстона вздулась, пошла красными пятнами. Исподлобья глядя на эксперта, капральски загремел:

— Что вы все около меня крутитесь? Найдите свой прилавок и не высовывайтесь, пока не попросят! Не для вас эти сферы.

— Точнее, не для вас, полковник, — мистер перешел с джентльменского говора на базарный. — Не вашим лбом одинокого борова подкапывать там, где трудятся умы более предприимчивые, рассудительные. Выполняйте всегда, что вам велено, иначе завтра же получите отставку. Вам еще не все известно. На подходе к Шанхаю судно, на котором находились японцы, вспыхнуло огнем в нескольких местах. Так что и тех бессмертных ожидать не приходится, как и группы Споуна. Я их остановил. Они еще пригодятся в более удачном месте. Вот финал, вот суетное фиаско ваших бравурных зачинаний. Вы еще должны быть благодарны некровожадным монахам. Будь на их месте «Триада», список жертв оглашался бы чудовищно долго. Те не скупятся на жертвы.

Это было слишком для чувственной натуры Динстона. Он показал эксперту на дверь.

Тот не обратил внимания на красноречивый жест.

— Не вашей фанерной головой принимать ответственные решения.

— Убирайтесь!! Иначе я проволоку вас до самой парадной двери и вышвырну, как дворник бездомного пса.

Маккинрой удовлетворено посмотрел на приходившего в раж полковника. Спокойствие эксперта бесило Динстона. Сэр голубых кровей швырнул на стол документ, по форме очень похожий на личное удостоверение полковника.

С минуту Дннстон подозрительно взирал то на документ, то на Маккинроя. Схватил книжку в руки, раскрыл, быстро пробежал глазами. С лица его медленно сходила красная ржа. Он бледнел.

— И… И все это время вы… Вам еще не надоел Китай? Чертова Поднебесная? Тухлая Срединная?

— Нет, — спокойно, наигранно, будто и не было разыгрывавшегося штормика между двумя полковниками, ответил Маккинрой. — В отличне от вас, я добросовестно делаю то, что мне поручено. Вы же играете.

— Выбросьте, сэр, слова в мусорное ведро. — Динстон привалился к креслу. — Не мой климат.

— Я вижу. Но это может сказать солдат, не офицер. Тем более облаченный такими полномочиями. Вы немного преуспели.

— Не мой климат, — с той же тяжестью повторил Динстон.

* * *

Вонг стало страшно.

Ее приказы перестали исполняться. Вместо конечного результата на ее столе чаще стали появляться отписки, пояснения, чепуха виденного. Зачем ей это? Ей нужен был монах. Но результатом всех усилий стала на ее столе большущая тетрадь с описанием всего того, что ее агенты смогли прознать о событиях, происшедших в последнее время на территории Южного Китая с молодым монахом. Интересно, и только. Но что ей с этого? Обвинять своих тоже не с чего. Монахов представили в объяснении, как очень жесткую, бескомпромиссную организацию. Если они со спецслужбами смогли сохранить свое лицо, то что для них прочие шайки. Вся горечь результата тяжело опустилась на ее сознание. Пустота завладела всем существом. Она готова была застрелиться, лишь бы не чувствовать опустошенную безысходность, безмолвие надвигающегося времени. Вонг ни в чем на чувствовала опоры. Она — женщина, жестокая, волевая. Но она женщина. Ей нужна сила; сила, которая дала бы ей спокойствие, надежность будущего. Все пропало. Что теперь?

Впервые за многие годы на ее глазах проступили горькие слезы. Слезы женщины. Слезы жалости, отчаяния.

…Женщина…

Глава пятнадцатая

У ПОДНОЖИЯ АБСОЛЮТА

Каждый день — восхождение,

Восхождение к себе.

Каждый день — одоление,

Одоление в борьбе.

Петру Дудник

Дороги в скальных горах очень трудны. Тем более, что, как таковых, их там нет. И того, кому неделями, месяцами приходилось плутать и продираться среди отвесных гранитных и базальтовых выступов, настойчиво преследует надоедливая мысль, что вся земная твердь состоит из этих, вылезших из глубин обломков вспученной породы.

Чем ближе путники подходили к Гималаям, тем труднее становился путь, медленнее двигались они, чаще останавливались на короткие передышки. Но, как бы то ни было, их никто не гнал, и они размеренно, не торопясь, приближались к уединенному становищу Белого старца.

Проводник, местный дед лет за девяносто, уверенно ступал дикими тропками и лишь изредка поглядывал в сторону Руса, не понимая, что снова нужно этому строгому юнцу в пустынных местах. Прошлый раз он дико сорвался с места после встречи с дервишем. И вот сейчас идет хмуро, не определяя своих последующих действий.

Кони давно остановлены в стойбище пастухов, и сейчас, ступая по коварным камням и откосам голых гор, приходило справедливое сравнение о трудностях поиска истины, ее составных. Далека, терниста и камениста дорога к сущему, к откровению.

Добрые глаза Великого гуру долго, с пытливым интересом рассматривали молодого монаха. Величав был осанистый мудрец с серым изогнутым посохом, внимательно щупающий с высоты своих годов юнца, уже сумевшего завоевать расположение почитаемого архара.

Он не торопился. Вечность, как и он сам, приостановилась в колыхании времени. Взгляд его был связан более с воспоминаниями прошлого, нежели выражал обычный интереc. На кого из прошедших в памяти мог походить этот юноша, который в пересказах монахов достоен был большего, нежели участи изгнанника-беглеца.

Этот упрямый взгляд — взгляд Большого Чемпиона. Осанка, манера скромной выдержки — это от настоятеля. Мягкость движений, легкий наклон головы во время задумчивости — это от Пата. Как смогли слиться сложные, трудно уловимые качества железных монахов в их стойком воспитаннике, который сумел в трудностях и лишениях ни на шаг не отойти от наставлений своих отцов? Какой силой, вящей убедительностью должны быть насыщены слова, чтобы так зримо, с корнями истины могли впитаться в воспитанника, сохраниться в нем, дать жизнестойкие ростки личного мировоззрения и убеждения? И все же он — юнец. Юнец, несмотря на уважительные шаги.

Мудрец приподнял посох, поставил. Долгий вдох вновь ввел его в задумчивую нирвану.

Как молод в сравнении с ним этот мальчик. Что можно сказать ему в длительное напутствие после убедительных слов, сказанных его опекунами? Чего может не хватить юноше, снова одиноко отправляющемуся в бурное течение мирской житии? Сможет ли он без обиды разобраться в ней? Не озлобится ли?

Великий гуру поднял веки.

— Маленький Рус, природой каждому дана возможность до конца оставаться верным себе. Но не каждый живет в тех условиях, которые позволяют держать свое лицо таким, какой ты есть в своих убеждениях. Да, ты человек направленной воли, цепкий. Но тебе одному разящие преграды жизненных буреломов, по складу имеющегося ума и опыта, не обойти. Без поддержки ты погибнешь. Погибнешь, как не приспособившийся. В тебе стоящая, но голая правда. Она не защищена. Живуче то, что умеет защищаться.

Голое дерево сохнет. Кора сохраняет дерево для жизни. Нет в жизни ничего второстепенного: все важно, все решающе.

Но это думаю я, размышляю для тебя. Ведь впервые вижу твою послушную голову. Наверное, в каждом врождено выдавать свои собственные соображения за действительные, соответствующие сути. Особенно, если говорить о том или о чем, кто опровержений высказать не может. В таком случае можно говорить что угодно и развивать свои идеи в выгодном для себя свете. Можно философствовать, гуманизировать, удивить знанием особенностей человеческой психики.

Мудрец остановил свою витиеватую речь, потрогал окладистую бороду. Внимательно взглянул на неподвижного Руса.

— Если человек несет ответственность за свои слова, он не будет говорить там, где его готовы выслушать. Если же ответственности нет, индивидуумы соревнуются между собой в глубочайшем толковании известных истин. Хлебом не корми: дай высказаться, выставить человека так, как сам желает понимать. И будь уверен, докажет, если ему это очень надо. Ведь каждый факт можно обкусать по-своему. А если два, три, несколько. Можно выложить цепь умозаключений таким образом, что истина останется заваленной словами. Кто и когда сможет тогда восстановить справедливость?

Беспристрастность.

Где она?

Люди ищут выгоду в словах. Истина отодвинута на дальние полки пыльных архивов. Суть переместилась из положения «стоя» в положение «лежа». Никто не видит и уже не ищет. Никто ничего не хочет, не желает, не стремится. Одна цель: дарственный покой, благополучие.

Вот и зависимость.

Где же тогда беспристрастность?

Каждый в какой-то степени зависит от другого.

Неестественность естества. Безмолвие истины.

Хорошо ли?

Если цель благородна, зависимость помогает. Если же нет, то прогниль возможного выдавливается наружу. И вот уже в этом случае они управляют человеком обидчивым, тщеславным. И вот тогда…

Гуру перевел дыхание, медленно обволакивающим взором посмотрел на горы.

— Тогда никто не верит, что истина может существовать. Что люди, сами по себе милые и добрые, могут сострадать. Но… Но, как ветры ураганные, злобно иссушающие душу, разрушающие все прекрасное, нужное, так и слово, вылетающее из язвенных уст, не то говорящее, разрушает, предает забвению все, что создает человек, поистине творящий доброе, высокое.

В подобном положении оказался и ты. Голос правды в твою защиту слаб по сравнению с речью тех, кто сидит в кожаных креслах. И не важно, кто ты и что ты. Ты пришелся не ко двору. Пусть в тебе умирает гений, но пока силы добра могут лишь думать о сохранении твоей жизни не больше. И так было во все времена со многими людьми, чей голос звучал выше хора бездарных бюрократов.

Рус, пока люди не заставят себя воспринимать слово так, как его нужно понимать не с позиции личной выгоды, а с чисто человеческого понятия человека, как вида, как очередной ступеньки в дальнейшем развитии разума, до этого времени человек не может называться человеком, а только существом, разум которого может погубить его самого. В мире, где слово используется с той жо целью, что нож или яд, не может идти речь о справедливом существовании между людьми. Люди слишком замкнуты в себе. Слово подло вихрит между ними, вызывая враждебные кривотолки. Страдают от этого, но не препятствуют, не находят путей борьбы с пагубным явлением разума.

Трудно понять, кто есть кто. Но как искусно закапывается под скирдой слоя та правда, которую хотели бы иметь для себя. Получается, что не думая о других, люди тем самым зарывают ее от себя. Извечный путь…

Человечество — богатый источник лжи, зла, насилия. И все это — Разум. Неправдоподобно, но это так. От него, от Разума, и самые гениальные творения, и самые ужасные.

Рус, на своем веку, а век мой длится уже за сто шестьдесят лет, выдерживал я длительные и жестокие поединки на выживаемость. Мое тщеславие, моя гордость только мужали от непредсказуемости следующего шага. Я креп в них. Но в поединках словословия лжи, пасквилей, я не сумел выдержать напряжения, не сумел отстоять себя. В борьбе нечистот мыслей оказался слаб, не подготовлен. Я уединился. Этим спас себя. Но правильно ли сделал? Эта мысль все сильнее бьет по моему сознанию. Уход от борьбы — не есть прекращение самой борьбы даже во мне. Все, что делается в мире, многократно проходит по моему слишком памятливому разуму. Как заметно, что люди повторяются в своих ошибках на каждом витке очередного поколения.

Ты молод. В глазах твоих блестит наивная упрямость, малый мешок знаний и еще меньший багаж опыта. Ты еще только начинаешь впитывать земную слякоть. Сможешь ли процедить ее с пользой для людей, покажет только порог твоей смерти.

Когда житейская мудрость коснется твоих ресниц, глаз твой станет видеть намного острее, намного дальше. Мысль твоя не будет знать тупиков отчаяния и мрака незнания.

Братство «Воли» спаяно сиротскими узами. Тяжелые проклятия комом остынут в твоей душе, если ты когда-нибудь забудешь кровную помощь своих братьев. Если человечество еще существует, то только потому, что люди еще живут надеждой на справедливость, на лучший исход настоящего.

Сынок, человек живет раз. Я наслышан о десятках войн. В нескольких был участником. И вот сейчас беспробудно сижу годами в этих местах и размышляю: дали ли чего-нибудь жизненного из необходимости существования прошедшно войны, дали ли они суть суеты в сущем? Неужели вся суета — удел прозябающих, но не думающих? Станет ли человек выше мелочной склоки размышлений натертого жизнью воспаленного ума?

Не хочет, не может человек понять себя. Все представляется никчемной пусто смердящей букашкой. Ответственности боится. А ведь каждый своим разумом, силой мысли и воображения охватывает весь мир. Подумай — весь мир. Вселенную. Где и как еще природа предоставила материи возможность зреть, познавать самое себя? Только разуму. Разуму человека. Представь: каждый мыслит всех и каждого отдельно. Весь мир, и ты в нем. Объем твоей мысли, сила памяти равна всему досягаемому и представимому миру Вселенной, хотя ты мал и ничтожен суще. Значит, ты сам никак не меньше этой же осмысливаемой бесконечности пространства. Вселенная — в тебе, и ты — Вселенная. Не это ли бессмертие разума, силы человеческого познания? А дерзостная мысль человека превыше всего, что есть в природе, и того, что она может создать без участия разума. Не здесь ли ответственность каждого перед человечеством, природой, Bселенной? Человек — неосязаемая в пространстве вечности пылинка энергии, но лучи его разума пронизывают всю сферу вселенских пространств, доходят до непредставимых галактик и будут стремиться еще дальше. Такова его сила — сила разума, сила цели, желания. И вот во всей этой пристойнейшей красоте сущего загробнейше несет от человека, когда видишь и слышишь, что изумленнейшее существо не может разобраться в чувствах минутного желания, в самом себе, в отдельных помыслах. Похоть барской амбиции, обывательского апломба растлевает его душу, ниспускает до низин первобытной пресмыкающейся твари, цель которой набить требух плотнее и греться под солнцем до последующего отрыгивающего заполнения внутренностей. Зачем тогда человек? В ту ли плоть вставила природа разум? Для чего он? Зачем тогда ум, равный развивающейся Вселенной? Где ответственность перед будущим? Борьба за себя, за всех? Стоило ли когда-то бороться за огонь, чтобы ныне сгинуть в нем? Неужели суета вши выше здравой мысли? Куда тщедушное тельце втягивает великий вселенский разум? Где ответ? Пресыщение также смертельно, как и голод. Но трухлявый тлен, в котором покоится разум, стремится к этому. Кто и что пересилит?

Найдет ли человечество ответ на этот стенающий вопрос? Годами сижу я здесь: размышляю. Изматывающие мысли наводят на меня такой страх, что сердце камнем цепенеет. Спазмы душат. Возникает бредовое желание взобраться на Джомолунгму и закричать на весь свет: «Расслабьтесь — люди. Сбросьте напряжение. Исчезнет злоба, страх друг перед другом. Человек сумеет стать по значимости никак не меньше Вселенной, ее необъятности, ее реальности». А так все видится, как в кошмарном сне: долгом, мучительном.

Думаю я: многое из того, что происходит, — от скоротечности жизни. Мал век человека: вот и лезет он вон из кожи, чтобы суметь за свои три-четыре десятилетия осознанной жизни перепробовать, перевидеть все известное. А ведь природа не планирует смерть. Человек должен жить в пределах представимой чувствительности. Даже сейчас двести лет — тот срок, который все должны перешагивать в силе и здравии. А так седина молодой жизни не дает людям накопить опыта и времени, чтобы уже в спокойных годах рассуждать о большем, нежели о никчемной плоти преходящего. Как правильно было бы, чтобы на земле существовал совет известных старейшин-мудрецов, которым за сто. Не неслась бы тогда по земле та вонь из уст, жаждущих войны, которая холодит разум, холодит прогресс.

Ты, Рус, уходишь. Уходишь в далекие страны. Как хотел бы я дать тебе волшебную палочку или чудокнигу, чтобы смог ты принести людям больше добра, быть в рядах тех, кто с упорством возгорающей звезды освещает пространство своим разумом, силой цели, радостью бытия. Но я могу дать только свое слово, свою надежду, свою веру, что ты также будешь стоек в жизни, как твои незабвенные наставники. Есть в тебе большой сила, чистый разум. Ты молод, поэтому должен идти твердо тропой истины к истине: общечеловеческой, сущей. Помни. Помни всегда. Пусть это будет тебе волшебным словом, которое поддержит тебя в длительном путешествии по жнзни. Я верю в тебя. Нужен будет совет — приходи, я отвечу. Во мне еще много жизненных сил. Такие сыны, как ты, придают мне силу и бодрость, оптимизм, веру в будущность и светлое человечества. Я же, холодным разумом, буду цепляться за нирвану. Хочу душою прочувствовать пространство и время. Оно приблизит меня к материальной истине Вселенского Абсолюта. Ты еще успеешь увидеть меня. Приходи.

* * *

— Динстон, вы постарели.

— Я не печалюсь, сэр.

— Осунулись, скисли. Китай не пошел вам на пользу.

— Как сказать, сэр.

— Я имею в виду ваше здоровье.

— Лишний вес не способствует динамичности. Но почему, сэр, вы вдруг заинтересовались моим здоровьем?

— Ваше пребывание в Китае считаем достаточным. — Динстон насторожился, но его лицо сумело сохранить послушную невозмутимость. — Времени, проведенного в столь словоискусной стране, достаточно, чтобы вам предоставить очередное продвижение, — скромной улыбки Динстон сдержать не мог. — На ваше место имеется кандидат. Ему полезно будет встретиться с вами. Общие интересы и интересы дела требуют продолжительной, оказавшейся довольно непростой миссии. Сейчас мне хотелось бы от вас вкратце услышать: состоятельна ли та цель, которую мы ищем в горах? Ваше мнение. Ведь, как ни крути, но их ловкий парнишка вполне являет собой пример того эталона подчиненного, который мы с таким тщанием долгие годы разрабатываем в наших лабораториях. Что вы сможете сказать? Чем руководствуются монахи? Что используют облаготворения своих целей?

— Не знаю. Не могу сказать. Но сам воспитанник и не мог быть чем-то иным. Монахи вырастили его таким. Как, между прочим, и остальных своих приемышей. Это организация, имеющая свою цель и готовящаяся к ее достижению. Это требует подчинения прочих условностей.

— Логично, полковник, хотя в какой-то степени ваши краски сгущены. Янычар тоже воспитывали с детства в определенном духе, но не очень-то они следовали послушанию.

— Для меня это слишком высокая истина, где могу лишь сказать, что янычар растили воинами без голов. Пусть разбирается Маккинрой: он более тонкий толкователь туманных истин.

— Но и в вас, я вижу, проснулись изыскательные тенденции.

— Отчасти, сэр. В основном те, что были связаны непосредственно с моей деятельностью.

— Ну чем не доктор, Динстон. Вы стали сурово объективны. Такие сотрудники требуются при нашем аппарате. Еще долго придется хлебать китайский чай. А он горяч, хотя и ароматнейший.

Тренированная улыбка, жест, подсказывающий окончание аудиенции, и Динстон, старательно кивнув, исчезает за лакированной дверью.

— Сэр Маккинрой, ваша медлительность ничего мне не объясняет. Только наводит на грустные соображения.

— Сэр, Китай не та страна, в коей желаемое обретает действительность за планируемый период.

Лицо хозяина кабинета придавлено озарилось подобием усмешки. Пытливые глаза на холеном лице контрастировали с благожелательной мимикой.

— Может быть, Китай не та страна, в коей вы можете успешно реализовать возможности вашего интеллекта, сэр Маккинрой?

— Эта страна не для практики перед очередным назначением.

— Интересно. Вы, наверное, настойчиво ожидаете, что нужные превращения сами произойдут по прихоти неудобных китайцев?

— В основном, да. Страну практически невозможно взболтнуть внешними усилиями. Видите ли, сэр, Китай — страна сплошных националистов. Неразумное воздействие со стороны в свою очередь вызывает негодующую реакцию самих ответственных чиновников.

— Полковник, надеюсь, никто не советует вам действовать неразумно.

— Спешка, это уже неразумно.

— Вы брыкаетесь.

— Только полемизирую, сэр.

— Значит, вы недостаточно хитро и умело готовите свои ходы. Меня не беспокоит судьба исчезнувших агентов. Кто хочет жить, вывернется из любой ситуации.

— Но мы сумели сохранить втайне направленность нашей миссии. Поэтому мы еще в пути.

— Это деталь. Сейчас, в разгар общей неразберихи и хаоса в Поднебесной, нужно торопиться. Самос время именно сейчас поддержать китайских лидеров не только нашими витринными возможностями идеологии, но и сугубо материальными: подачей тех фактов и факторов, которые бы недвусмысленно способствовали сближению наших позиций как на международной арене, так и во взаимоотношениях от спецслужб до департаментов различных инстанций. Не мудрено, правда.

— Сэр, по этому пути мы и идем, не сворачиваем.

— Может быть. Но что-то слишком незаметно даже для нас, ваших непосредственных начальников, внимательно следящих за событиями в Китаe.

— Сэр, мы не обходим стороной ни один из названных пунктов. По возможности, в каждом городе, доступном для нас, создаем зеркало наших успехов. Такие города, как Шанхай, Гонконг, Гуанчжоу полностью нами завитринены.

— Для такой обширной и шумной страны это капля, иссыхающая на сильном ветру.

— Наши возможности сильно ограничены в этой стране.

— Выискивайте их. В этом суть работы большого разведчика.

— Найдем ли мы второго такого Теневого? Пусть он греб много, но он и дело делал.

— Не кручиньтесь. Не один он падкий на деньги.

— Но не каждый в достаточной степени прозорлив и осторожен.

— Когда человек получает большие деньги за дело, ум его становится стократ острее, проницательнее. Это свойство больших сумм.

— Но они же и делают иного глупее худородного осла.

— Только осел в такой большой стране может найти осла.

— Только осел может послать осла в такую страну.

— Не принимайте буквально, сэр Маккинрой, больно вы в боксерскую стойку становитесь.

— Это Китай.

— Неужели больше ничего нельзя добавить к сказанному?

— Только время. За слово никто ответственности брать не будет. Нам нечего предложить Срединной. Мы с краю по отношению к ней.

— Больно мне это сознавать.

Сутки спустя. Штат Делавэр.

Средневековый, с высокими башнями французский замок-крепость в глубине густого ухоженного леса. Тишина. Покой.

Гостиная…

Кабинет…

Господин с довольными, но придирчивыми глазами…

Сейчас он… заинтересован.

— Сэр Маккинрой, вы бы мне удружили несколько фотографий этих монахов и воспитанников. В них иного глубокого и именно человеческого. Знаете, когда встречаю или читаю о таких людях, мне спокойнее за человечество. Все же мы страшная цивилизация. Фантасты придумывают о далеких мирах, катаклизмах, а мы наяву мудрим о способах самоуничтожения. И все это как-то само собой разумеющееся. Вам не становится хоть иногда страшно за род человеческий?

— Становится, сэр. Поимев дело с такими любителями огня, как Динстон, не на шутку тревожишься.

— Что Динстон? Солдафон, не допущенный к штабу. А то ведь есть и повыше, куда влиятельнее его, даже в наших сферах, которые, кроме, как голой атаки, ничего искуснее не разумеют. И это люди с изысканнейшим образованием. Дико и грустно. А по ночам ужас пробирает, когда подумаешь, что наши коллеги решатся на глобальную войну. Неужели пресыщение должно привести к голоду? Голоду в умах, настроению к жизни? Как все глупо кругом. И это джентльмены, которым за восемьдесят, которые просто обязаны в свои годы мыслить критериями жизни. Ничего не хочу, хочу, чтобы только род человеческий продолжался вечно.

Маккинрой тактично помалкивал. Скоро лиричный монолог девяностолетнего джентльмена иссяк, и он, разглядывая золотой подсвечник, неторопливо спросил:

— Ну, а как ваши прямые дела, юноша, вы ведь так еще любите хвататься за все сразу. Вам еще нет пятидесяти. Мальчишка.

Маккинрой сдержанно улыбнулся.

— Налажены устойчивые контакты с «Зеленым кругом», «Синими фонарями», некоторыми филиалами самой «Триады». О финансовом могуществе синдикатов судить трудно: слишком скромничают они в своих возможностях. Достаточно скрытны. Впрочем, как и все банки.

— За контакт вас можно похвалить. А монахи на контакт не идут?

— Это боевые секты. Если даже что-то и пройдет с ними, то не скоро. Среди них очень много просто мудрецов. Обмануть не удастся. Они выдержаны и неторопливы. Время у них есть. Они долго живут и собираются жить еще дольше.

— Это ужо для меня интересно. Сколько они живут?

— Как я вам уже рассказал, Патриарх Фу Цинь погиб в потасовке с хунвейбинами. И то от огнестрельного ранения. Ему было сто лет. Многим, насколько я знаю, из других монастырей за сто двадцать, за сто тридцать. Бодрые, жнзнедеятельные личности. Даосы вообще только и размышляют, как о продлении жизни человека. Они и анатомы прекрасные, и психологи великолепные.

— Это замечательно, сэр Маккинрой. Попробуйте организовать группу из смышленых студентов, пусть они несколько лет позанимаются проблемой долголетия в Китае. Почему мы раньше о монахах-долгожителях не знали? Все интересное на этот счет присылайте ко мне. Теперь о деле. На каких островах вы остановились?

— Данные еще анализируются. Район Океании оказался слишком заставлен островами. Даже ученые не подозревали подобного. Исследования идут полным ходом. Несколько кораблей в районе Полинезии. Все данные заносятся в компьютер. Пока впечатляют удобством и климатом острова Гилберта, Тувалу, Феникс. Там и населения немного. По удобству и отдаленности наиболее подходят Маркизские острова. Исследуются в настоящий момент и острова Тумоту. Район огромный и, по мнению специалистов, очень перспективный чуть ли не в любом ракурсе.

— То, что перспективный район, мы это без специалистов определили. Нужны острова без населения, которые не подвержены вулканической деятельности и не оседают в пучины океана.

— Удобны остров Рождества района островов Лайн, остров Хива-Оа из группы Маркизских островов.

— Это уже конкретнее. Там работают группы?

— Одна группа на Маркизских островах.

— Поторопите. Создайте еще группы. Чтобы на каждую группу островов было по исследовательской группе специалистов. Все данные, подробнейшие, полнейшие — в компьютер. В общем и в принципе я доволен вами, сэр Маккинрой. Вы понимаете, сколько в год используется из средств комитета?

— Более двухсот миллионов.

— Нормально. Нужны будут ещо средства — не стесняйтесь. Дело жизненной важности: комитет одобрит все затраты. На ближайшее время попробуйте coopганизовать крупнейшие синдикаты Юго-Восточной Азии на уровне главарей. Не торопитесь. Мы детальней подготовим планы, с ними вы и поедете в Азию. Месяца два можете заняться своими личными делами и своим отдыхом. Я вас вызову. Гуд бай, сэр Маккинрой.

— Гуд бай, сэр.

Над Срединной продолжают нагонять тоску и уныние сквозные ветры: то ураганные, с силой тысяч мегатонн, то малые, сквознячком продувающие шею, то неожиданные цунами с разрушительными последствиями, то подлые тайфуны, а то и просто мимолетные порывы, несущие по улицам и умам миллионов неопределенность, озлобленность прошедшим. Мало, очень мало успокоительного, освежающего ветерка.

Бьет, не оставляя ни места, ни времени для чистого, возвышенного.

Одиноко на холодном ветру.

Зябко.

Неопределенно.

Черные тучи, демоном несущиеся с распахнутыми объятиями по небу, наводят безрадостные мысли.

Солнца не видать.

Да и было ли оно, если сколько помнишь — одни ветра. Слякоть, бьющая по лицу косым ливнем.

И… Ветер, ветер, ветер…

Примечания

1

От 5 до 7 вечера.

2

Верхняя одежда монахов.

3

Сигма эс — 1809

4

Пять футов шесть дюймов — 168 см.

5

«Направленная воля»

6

Цепы

7

Большой князь.

8

Это приблизительно составляет четыре метра.

9

Более 100 м.

10

На пенсию

11

Хув Гут — красная палка. Должность в контрразведке в преступных формированиях Китая.

12

Созидающий вещи — Всевышний.

13

Устремленные в горы — отшельники.

14

Святые журавли — монахи.

15

Пернатые гости — ангелы.

Content

РАЗБОЕВ Сергей
"БЕЗУМИЕ ИСТИНЫ"
(трилогия)
Том 1: "ВОСПИТАННИК ШАО"

Часть первая ЗАТВОРНЫЙ ДУХ

Пролог

Глава первая КИТАЙСКАЯ ТЕМА

Глава вторая ПРОДОЛЖЕНИЕ

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая ЛОГАРИФМЫ ИЗМЫШЛЕНИЙ

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая ГРОЗНАЯ ОБИТЕЛЬ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть третья

Глава первая «ИСПОВЕДЬ»

Часть четвертая ИЗГОЙ

Глава первая БРЕДОВЫЙ СТАРИК

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая ЕРЕСИАРХ

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая ПОТРЯСАТЕЛИ

Глава девятая ПАУТИНА

Глава десятая ШЕЛКОВАЯ ПРЯДЬ

Глава одиннадцатая НЕИСПОВЕДИМЫ ПУТИ…

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая ГНЕТУЩИЙ РОК

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая ЧЕРНЫЙ СЛЕД

Глава шестнадцатая БРЫЗГИ ГНЕВА

Часть пятая ВОСПИТАННИК

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В БЕЛЫХ ЛЕБЕДЕЙ

Глава пятая

Глава шестая НАДМЕННЫЕ ВАЛЫ (КНЯЗЬЯ)

Глава седьмая НЕИЗБЕЖНОСТЬ

Часть шестая СИН И (НАПРАВЛЕННАЯ ВОЛЯ)

Глава первая

Глава вторая ХОЧЕШЬ ЖИТЬ…

Часть седьмая У ПОДНОЖИЯ АБСОЛЮТА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья МОМЕНТО МОРИ (Помни о смерти)

Глава четвертая ТРОПА ЛЕОПАРДА

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая ТАЙ ЦИ

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая ВОЗМЕЗДИЕ

Глава пятнадцатая У ПОДНОЖИЯ АБСОЛЮТА

Примечания