Марио Пьюзо

Шесть могил на пути в Мюнхен

Глава 01

Майкл Роган взглянул на сверкающую огнями вывеску над самым крутым ночным клубом Гамбурга. «Sinnlich! Schamlos! Sündig!» — «Чувственно! Бесстыдно! Греховно!» Похоже, владельца ничуть не смущало то, что он продает. Роган достал из кармана маленькую фотографию и какое-то время изучал ее в красном свете лампы над дверью. Он видел эту фотографию сотни раз, но все равно нервничал, не был уверен, что узнает изображенного на ней человека. Люди сильно меняются за десять лет, Роган это знал. Он и сам сильно изменился.

За дверями обнаружился подобострастно кланявшийся привратник. Внутри было темно, если не считать голубого экрана, мерцавшего на заднике небольшой прямоугольной сцены. Роган прошел мимо занятых столиков, шумной, пахнущей спиртным толпы. И тут вдруг в помещении вспыхнули огни. Теперь его фигура отчетливо вырисовалась на фоне сцены, где танцевали обнаженные молоденькие девушки. Однако же и ему стали лучше видны лица посетителей, сидевших за выстроенными полукругом столиками. Официантка коснулась его руки. И кокетливо произнесла по-немецки:

— Герр американер желает чего-нибудь особенного?..

Роган отвернулся от нее, раздраженный тем, что девица с такой легкостью распознала в нем американца. Он почувствовал, как кровь запульсировала под серебряной пластиной, скрепляющей кости черепа, — опасный симптом. Следует сделать работу как можно быстрей и вернуться в гостиницу. Роган двинулся по помещению клуба, заглядывая в каждый темный угол, где веселые бюргеры пили пиво из высоких объемистых кружек и привычно лапали первых попавшихся под руку официанток, осматривая кабинеты со шторками, где на кожаных диванах лежали мужчины и изучали фотографии танцовщиц прежде, чем взяться за телефон и пригласить к себе понравившуюся девушку.

Роган нервничал. У него оставалось не так много времени. Он резко развернулся лицом к сцене. За спинами обнаженных танцовщиц в занавесе была установлена прозрачная панель. Через нее посетители заведения могли видеть строй новых девушек, готовых выйти на сцену. Они аплодировали всякий раз, когда одна из девушек снимала бюстгальтер или чулок. Чей-то пьяный голос громко выкрикнул:

— Милашки! Ах, вы милашки мои! Люблю вас всех! Всех бы переимел!

Роган повернулся на этот голос и улыбнулся в темноте. Он вспомнил голос. За десять лет тот ничуть не изменился. Низкий, с придыханием, с отчетливо слышным баварским акцентом, фальшиво дружелюбный. И Роган быстро пошел на него. Отвернул полу пиджака, нажал на кнопку кожаной кобуры, где лежал «вальтер», другой рукой вытаскивая из кармана глушитель.

И вот он оказался перед столиком, лицом к лицу с человеком, которого никогда не забывал, память о котором хранил на протяжении десяти лет.

Голос не обманул — это был Карл Пфан. Немец набрал фунтов пятьдесят, никак не меньше, и заметно облысел, лишь несколько белесых прядей, зачесанных поперек, липли к жирной коже головы. А рот все такой же — маленький, злобный, каким запомнил его Роган. Он уселся за соседний столик и заказал выпивку. Когда свет в зале погас и за сценой вновь вспыхнул голубой мерцающий экран, Роган осторожно вытянул «вальтер» из кобуры и, держа руки под столом, навинтил на ствол глушитель. Прицел слегка сбит, на точное попадание можно рассчитывать лишь с пяти ярдов. Роган слегка сдвинулся вправо и похлопал Карла Пфана по плечу.

Тот повернул к нему голову, склонил блестящую лысину, и фальшиво дружелюбный голос, снившийся Рогану на протяжении вот уже дести лет, спросил:

— Да, mein Freund, чего желаете?

Тихим хриплым голосом Роган ответил:

— Просто я твой старый приятель. Мы заключили сделку на Масленицу, в понедельник, в 1945 году. В Мюнхенском дворце правосудия.

Представление на миг отвлекло Карла Пфана, глаза смотрели на сцену.

— Нет, нет, этого быть не может, — нетерпеливо произнес он. — В 1945 году я служил отечеству. А бизнесменом стал только после войны.

— Когда ты был нацистом, — сказал Роган. — Когда был палачом и мучителем… Когда был убийцей. — Пульс бешено бился под серебряной пластиной в черепе. — Я Майкл Роган. Служил в американской разведке. Теперь вспомнил?..

Раздался звон разбитого стекла. Карл Пфан резко развернулся всем телом и уставился в темноте на Рогана. И тихим угрожающим голосом произнес:

— Майкл Роган мертв. Чего ты от меня хочешь?

— Мне нужна твоя жизнь, — ответил Роган.

Быстрым движением он извлек из-под стола пистолет, стволом уперся в живот Пфана и спустил курок. Немец содрогнулся всем телом. Роган выстрелил второй раз. Захлебывающийся предсмертный крик Пфана заглушил дружный взрыв смеха в зале — на экране в этот момент возникла забавная сценка обольщения.

Тело Пфана осело в кресле. Его смерть никто не заметит до тех пор, пока не кончится представление. Роган свинтил глушитель со ствола пистолета, разложил разобранное оружие по карманам. Затем поднялся и не спеша двинулся по темному залу к выходу. Привратник в изукрашенном золотым шитьем камзоле отдал ему честь и свистнул, пытаясь вызвать такси, но Роган отвернулся и зашагал по аллее к порту. Довольно долго он шел по набережной, пока сердце не стало биться медленнее и пульсация крови под пластиной не прекратилась. В свете холодной луны северной Германии виднелись разрушенные причалы для боевых кораблей и ржавые корпуса подводных лодок — жуткие призраки войны.

Итак, Карл Пфан мертв. С двумя покончено, осталось пятеро, мрачно подумал Роган. И тогда десять лет ночных кошмаров останутся позади и он смирится с серебряной пластиной в черепе, с несмолкаемыми криками Кристины, зовущей его по имени, умоляющей о спасении. И с тем страшным моментом, вспышкой возникающим перед глазами, когда семеро мужчин приговорили его к смерти и начали убивать под высоким сводчатым куполом Мюнхенского дворца правосудия, как какое-то животное. Они хотели умертвить его, лишив этот акт всякого достоинства, со смехом, словно в шутку.

Холодный ветер с моря пробирал до костей, и Роган повернулся и зашагал по Рипербан, миновал полицейский участок и вышел на Давид-штрассе. Полиции он не боялся. Свет в ночном клубе был приглушенный, вряд ли кто-либо мог как следует разглядеть его, чтобы достаточно точно описать потом. И все же, соблюдая меры предосторожности, он свернул на узкую боковую улочку, где на углу на большой деревянной доске висел предупреждающий знак: «Юношам вход воспрещен!» Эта улица ничем не отличалась от других, пока он не свернул за угол.

Он оказался на Рипербан, в знаменитом районе Гамбурга, отведенном под легальную проституцию. Кругом неспешно и во множестве прогуливались мужчины. На первый взгляд трехэтажные здания цвета имбирного пряника ничем не отличались от других. Одно исключение: окна первых этажей походили на витрины, и прекрасно было видно, что творится внутри. В креслах и на диванах сидели молоденькие девушки, читали, попивали кофе, болтали или просто мечтательно смотрели в потолок. Таких красавиц Роган никогда не встречал.

Некоторые из них делали вид, что наводят порядок на кухне, но на них не было ничего надето, кроме фартучков, доходивших до середины бедра, а сзади — ровным счетом ничего. На каждом доме красовалась вывеска: «30 марок за час». На нескольких окнах были опущены шторы. На черной ткани штор золотым тиснением было выведено: «Ausverkauft» — «Продано». Это означало, что некий молодец ангажировал девушку на всю ночь.

На глаза ему попалась одна блондинка. Она читала книжку, сидя за оцинкованным столиком в кухне. Выглядела такой одинокой, глаз на людную улицу не поднимала; возле раскрытой книги — пятно от пролитого кофе. Роган стоял у окна и ждал, когда она поднимет голову, хотелось увидеть ее лицо. Но она все не поднимала. Может, она уродлива, как черт, подумал Роган. Он был готов заплатить ей тридцать марок, чтобы на какое-то время забыться, передохнуть, прежде чем предпринять долгий путь до гостиницы. Ему было вредно перевозбуждаться, врачи предупреждали об этом, а женщина с безобразным лицом возбудить не может. Из-за пластины в черепе Рогану не рекомендовалось пить крепкие спиртные напитки, чересчур активно заниматься любовью, даже злиться. А вот на тему того, можно ли ему убивать, не было сказано ни слова.

Войдя в ярко освещенную кухню, он увидел, что девушка очень красива. Она с сожалением закрыла книгу, встала, взяла его за руку и повела во внутреннее помещение дома. Роган ощутил бешеный прилив желания, от которого задрожали колени и зачастило сердце. Очевидно, добавилась реакция на убийство с последующим бегством, ему казалось, он вот-вот потеряет сознание. Он тяжело опустился на край постели, откуда-то издалека донесся юный певучий, как флейта, голос:

— Что с вами? Вы больны?

Роган отрицательно помотал головой и потянулся за бумажником. Бросил несколько купюр на постель и сказал:

— Покупаю тебя на ночь. Задерни штору. А потом… дай мне просто поспать. — Девушка пошла на кухню, Роган достал из кармана рубашки пузырек с таблетками, высыпал на ладонь две, закинул в рот. Это последнее, что он помнил, прежде чем погрузиться в забытье.

Проснувшись, Роган увидел, как сквозь пропыленные стекла окон спальни просачивается мутно-серый свет. Огляделся. Девушка спала на полу, прикрывшись тонким одеялом. Роган перекатился на другой бок, чтобы встать с постели с другой стороны. Опасные симптомы о себе больше не напоминали. Кровь не пульсировала под серебряной пластиной, голова перестала болеть.

Из бумажника ничего не пропало. Пистолет по-прежнему лежал в кармане пиджака. Что ж, мне попалась честная девушка, к тому же наделенная здравым смыслом, подумал Роган. Он обошел постель, чтобы разбудить ее, но она уже проснулась и поднималась на ноги, ее красивое тело сотрясала зябкая дрожь.

В комнате, как заметил Роган, сильно пахло розами, розы были вышиты на оконных занавесках и постельном покрывале. Даже ночную рубашку девушки тоже украшали мелкие вышитые розочки. Она улыбнулась:

— Я Розали. Мне нравится все, связанное с розами, — запах моих духов, вышивка на одежде, все.

Она как-то очень по-детски гордилась своим пристрастием к розам, точно оно придавало ей особую значимость. Роган счел это забавным. Сел на постель, поманил ее к себе. Розали подошла, встала у него между ног. Он ощущал нежный аромат, пока она медленно стягивала через голову тонкую ночную рубашку. И вот он увидел груди с розовыми сосками, напоминающими клубничины, длинные белые бедра. А потом ее тело обвилось вокруг него, точно нежнейшие шелковистые лепестки, полные полураскрытые губы коснулись его губ и затрепетали от страсти.

Глава 02

Рогану так понравилась эта девушка, что он решил поселить ее у себя в гостинице на всю следующую неделю. Это предполагало сложные финансовые переговоры с владельцем, но тот в целом не возражал. Розали же была в полном восторге. А что касается Рогана, он испытывал почти отеческое умиление при виде того, как она радуется.

Она пришла в полный восторг, узнав, что гостиница не простая, а известный на весь мир отель под названием «Виер Ярецайтен», самый роскошный в послевоенном Гамбурге. И что все услуги тут оказываются в духе добрых старых традиций времен кайзеровской Германии.

Всю неделю Роган обращался с Розали как с принцессой. Дал ей денег на новую одежду, водил в театр и дорогие рестораны. Девушка она была пылкая, нежная и одновременно — отмеченная какой-то странной отстраненностью, приводившей Рогана в недоумение. Она относилась к нему как к предмету или существу, которое следует любить, ну, как относятся, к примеру, к собаке или другому домашнему питомцу. Она гладила и ласкала его тело как-то бездушно, так поглаживают меховое манто, тихо мурлыкая от удовольствия. Однажды она вернулась из магазинов раньше, чем он ожидал, и застала его за чисткой «вальтера Р-38». То, что Роган является владельцем огнестрельного оружия, ничуть ее не смутило. Ей было все равно, и никаких вопросов по этому поводу она ему не задавала. Отчасти Роган испытал облегчение, увидев такую реакцию, с другой стороны, она показалась ему неестественной.

Опыт приучил Рогана к тому, что после убийства нужно хотя бы неделю передохнуть. Следующим пунктом назначения был Берлин, и Майкл никак не мог решить, стоит ли брать Розали с собой в этот поделенный на две части город. В конце концов, решил, что нет. Ведь все могло закончиться скверно, да и девушка по его вине может пострадать. И вот в последнюю ночь он сказал ей, что завтра прямо с утра уезжает, и отдал все деньги, что были в бумажнике. Она как-то странно-рассеянно взяла эти купюры, бросила на кровать и начала раздеваться. И никаких эмоций, кроме чисто физического животного голода по его телу. То была последняя их ночь, и ей хотелось заниматься любовью бесконечно. Как бы между прочим, Розалии спросила:

— Зачем тебе ехать в Берлин?

Роган уставился на ее гладкие кремовые плечи.

— По делу, — коротко ответил он.

— Я заглянула в твои особые конверты, посмотрела все семь. Вот и захотелось узнать о тебе больше. В ночь, когда мы познакомились, ты убил Карла Пфана, и конверт, где лежит его фотография, помечен цифрой «два». А на конверте, где снимок Альберта Мольтке, стоит номер один, так что я пошла в библиотеку и просмотрела венские газеты. Мольтке был убит месяц тому назад. А в твоем паспорте есть отметка, что ты в это время как раз находился в Австрии. Конверты под номерами три и четыре помечены именами Эрика и Ганса Фрейзлингов, они проживают в Берлине. Так что ты собираешься в Берлин завтра прямо с утра, чтобы убить их. И еще собираешься убить троих человек, под номерами пять, шесть и семь. Так или нет?

Розали произнесла все это спокойным, ровным голосом, словно в планах Рогана ничего особенного не было. Сидела обнаженная на краешке кровати, ждала, когда он снова займется с ней любовью. У Рогана голова пошла кругом. Секунду он подумывал о том, чтобы убить ее, затем отказался от этой мысли. Вдруг понял, что делать это вовсе не обязательно. Она все равно никогда его не выдаст. Странная пустота, светившаяся в ее глазах, говорила о том, что эта девушка не видит разницы между добром и злом.

Майкл опустился перед ней на колени, уткнулся головой в груди. Потом взял ее руку в свою — какая теплая и сухая, она его ни капельки не боится. Он коснулся ее рукой затылка, в том месте, где под кожей пряталась серебряная пластина. Выступ под тонкой, сухой, частично ороговевшей кожей скрывали волосы, но он знал: прощупать металл можно.

— Вот что сделали со мной эти семеро, — тихо сказал он. — Пластина сохраняет мне жизнь, но я никогда не увижу внуков. Никогда не стану стариком, тихо греющимся на солнышке.

Пальцы Розали прикоснулись к его затылку, она не стала брезгливо отдергивать руку, нащупав металл, кусок ороговевшей кожи.

— Я помогу тебе, если хочешь, — прошептала она. И Майкл снова ощутил сладковатый запах роз и подумал, что становится сентиментальным: розы предназначены для свадеб, а не для смерти.

— Нет, — сказал он. — Я уеду завтра утром. Забудь обо мне. Забудь, что видела эти конверты. Договорились?

— Ладно, — ответила Розали. — Я про тебя забуду. — Она умолкла на секунду, и вдруг он заметил, что от ее отстраненности не осталось и следа. — А ты обо мне забудешь?

— Нет, — ответил Роган.

Глава 03

Майкл Роган никогда ничего не забывал. В возрасте пяти лет он во всех подробностях рассказывал матери, что произошло с ним тремя годами раньше, когда двухлетним малышом он серьезно заболел пневмонией. Он даже помнил название больницы, давным-давно позабытое мамой; он описывал ей врача-педиатра, невероятно уродливого мужчину, умевшего находить подход к каждому ребенку. Педиатр даже позволял самым маленьким трогать огромный жировик в форме звезды, что вырос у него на подбородке, чтобы дети перестали его пугаться. Майкл Роган помнил, как пытался оторвать этот нарост, и доктор, комически закатывая глаза, произносил: «Ой! Больно!»

Мама дивилась и даже немного побаивалась подобных невиданных всплесков воспоминаний, а вот отца это забавляло. Джозеф Роган был бухгалтером и трудился в поте лица всю жизнь. Он мечтал, что сын вырастет и станет дипломированным специалистом по аудиту и уже с двадцати одного года начнет зарабатывать приличные деньги. Однако мечтам этим не суждено было сбыться. Как-то раз маленький Майкл Роган пришел из школы с запиской от учительницы. Там было сказано, что родители его должны завтра же явиться к директору — с тем, чтобы обсудить с ним будущее Майкла.

Разговор состоялся короткий и деловой. Майклу нежелательно дальше посещать это заведение вместе с остальными детьми. Он отрицательно на них влияет, подрывает дисциплину. Поправляет учительницу, стоит той пропустить хотя бы мельчайшую деталь из рассказа. Он уже умеет читать и писать. Его следует отправить в специальную школу, у него есть шанс сразу попасть в старшие классы, перескочив несколько ступеней.

В девять лет, когда остальные мальчишки носились по улицам и дворам с бейсбольными битами или футбольными мячами, Майкл Роган выходил из дома с настоящим кожаным портфелем, где на золотой бляхе, прикрепленной к ручке, были выгравированы его инициалы и указан домашний адрес. В портфеле лежал учебник по предмету, который Майкл изучал на этой неделе. Он редко тратил больше недели на освоение предмета, который остальные ученики изучали год. Он просто запоминал учебник наизусть, прочтя его всего лишь раз. Вполне естественно, что такого ребенка соседи считали ненормальным.

Как-то раз Майкла окружила группа мальчишек его же возраста. Один из них, белокурый крепыш, спросил:

— Ты когда-нибудь во что-нибудь играешь?

Майкл не ответил.

Мальчишка не отставал:

— Можешь сыграть в моей команде. В футбол.

— Ладно, — ответил Майкл. — Сыграю.

Этот день стал днем его триумфа. Выяснилось, что он обладает отличной координацией, может быстро бегать, точно передавать мяч, бороться с другими мальчишками. Он пришел домой к ужину, и его дорогой кожаный портфель был сплошь заляпан грязью. Мало того, под глазом красовался синяк, а нижняя губа распухла и кровоточила. Но, несмотря на все это, он был так счастлив и горд, что бросился к матери с криком:

— Меня взяли в футбольную команду! Они меня выбрали, я буду играть в команде!

Элис Роган взглянула на его грязное разбитое лицо и заплакала.

А потом пыталась воззвать к его разуму. Объяснила сыну, что уникальный его мозг слишком ценен, что его нельзя подвергать опасности.

— Ты наделен незаурядными мыслительными способностями, Майкл, — сказала она. — Возможно, настанет день, и твой разум спасет человечество. Ты не такой, как все остальные мальчишки. Что, если вдруг ты ударишься головой, играя в футбол? Или подерешься с другими мальчиками?

Майкл выслушал и понял. Вечером пришел отец и сказал примерно то же самое. И пришлось Майклу расстаться с мечтой стать таким же, как все остальные ребята. Его мозг представлял огромную ценность и должен был служить человечеству. Будь Майкл старше, то, возможно, распознал бы, что родителями движет тщеславие, что они сильно преувеличивают ценность его разума, но он был еще слишком мал, чтобы судить взрослых здраво.

Когда ему исполнилось тринадцать, ребята начали дразнить и унижать его, швырялись камнями, пытались вырвать портфель из рук. Но Майкл Роган, повинуясь родителям, отказывался вступать с ними в драку и терпел эти постоянные унижения. Отец первым усомнился в том, правильно ли они воспитывают своего сына.

И вот как-то раз Джозеф Роган принес домой пару больших и пухлых боксерских перчаток и принялся учить сына искусству самообороны. Сказал, что Майкл должен уметь за себя постоять, дать отпор, если потребуется.

— Важно, чтобы ты вырос настоящим мужчиной, — сказал он. — Это куда важней, чем стать гением.

В тринадцать Майкл Роган понял, что имеет еще одно отличие от других мальчиков. Родители всегда учили его одеваться аккуратно, по взрослой моде, поскольку большую часть времени он проводил со взрослыми. И вот как-то раз толпа ребят окружила Майкла. Мальчишки сказали, что сейчас стянут с него штаны, забросят их на фонарный столб и пусть он попробует их оттуда достать. То было вполне обычное унижение, которому подвергали слабаков и маменькиных сынков.

Но стоило им приблизиться, как Роган точно с цепи сорвался. Впился зубами в ухо одного обидчика и почти оторвал его от головы. Потом двумя руками схватил главаря банды за горло и стал душить. И не отпускал, несмотря на то что другие мальчишки пинали и толкали его, осыпали со всех сторон ударами, пытаясь отбить своего товарища. Драку остановило только вмешательство взрослых, троих ребят и Рогана пришлось отвезти в больницу.

Зато с тех пор никто ни разу на него не напал. Его стали побаиваться и прозвали бешеным придурком.

Майкл Роган был достаточно умен, чтобы понять: подобные приступы ярости — явление ненормальное, и источник его кроется где-то глубоко. Со временем он понял, в чем тут дело. Всю предшествующую жизнь он пользовался плодами своей уникальной памяти, своими интеллектуальными способностями, не сделав ничего, чтобы заслужить их. И его начало угнетать чувство вины. Он поделился своими переживаниями с отцом, тот все понял и начал думать над тем, чтобы сын вел более нормальную жизнь. Но, к сожалению, Джозеф Роган так и не успел помочь Майклу — скончался от внезапного сердечного приступа.

Рогану шел шестнадцатый год, он превратился в высокого стройного юношу. Продолжая впитывать все новые знания и находясь под влиянием матери, он твердо уверовал в то, что мозг его является чуть ли не священным сокровищем, которое следует беречь и развивать для будущего блага человечества. К этому времени он успел стать магистром гуманитарных наук и готовился получить степень магистра естественных наук. Мать обращалась с ним, точно с королем. В тот же год Майкл вдруг обнаружил, что на свете существуют девочки.

Вполне нормальное явление. Но к своему стыду и смущению он понял, что девочки его боятся. Высмеивают, хихикают и обращаются с ним с присущей тинейджерам жестокостью. Видя это, Майкл с удвоенной яростью вгрызся в науку.

В восемнадцать его приняли в свои ряды студенты из «Лиги плюща» в колледже, где он заканчивал обучение и готовился получить степень доктора математических наук. А тамошние девушки сочли его привлекательным. Он был довольно высоким, широк в плечах и вполне мог сойти за двадцатидвух-двадцатитрехлетнего парня. Он научился не бравировать своим интеллектом, чтобы не отпугивать потенциальных поклонниц, и вот, наконец, оказался в постели с девушкой.

Марианн Хокинс была блондинкой, преданной науке и занятиям, а также долгим ночным вечеринкам. На протяжении года она была его постоянной партнершей по сексу. Роган же совершенно забросил занятия, пил много пива — словом, совершал все присущие нормальному юноше глупости. Мать была страшно недовольна таким поворотом событий, но Рогана ничуть это не волновало. Он не любил мать, хоть и никогда не осмеливался признаться в том самому себе.

Японцы напали на Пирл-Харбор в тот день, когда Роган защитил докторскую. К этому времени ему изрядно поднадоела Марианн Хокинс, и он искал способ расстаться с ней благопристойным образом. Ему надоело напрягать мозги, он страшно устал от претензий и опеки матери. Он изголодался по свободе и приключениям. На следующий день после нападения на Пирл-Харбор он сел и написал пространное письмо шефу военной разведки. Приложил список своих ученых достижений и наград и отправил конверт. Примерно через неделю ему пришла телеграмма из Вашингтона, Рогана вызывали на собеседование.

Это собеседование стало одним из самых ярких моментов жизни. Его допрашивал капитан спецслужб с короткой армейской стрижкой, время от времени косившийся на список, присланный Роганом, с выражением крайней скуки на лице. Казалось, произвести на него хорошее впечатление было невозможно, особенно после того, как он узнал, что Роган никогда всерьез не занимался спортом.

Капитан Александер затолкал бумаги Рогана обратно в картонную папку и удалился. Какое-то время отсутствовал, а затем вернулся с листком бумаги, на котором красовался мимеографический оттиск. Он положил его на стол перед Роганом, постучал по бумаге карандашом.

— На этом листке закодированное сообщение. Старое, на данный момент ценности и интереса не представляет. Но мне хотелось бы знать, сможешь ты расшифровать его или нет. И не удивляйся, если сочтешь задание сложным, ведь опыта у тебя пока что нет. — И он протянул листок Рогану.

Роган внимательно изучал его секунду-другую. Стандартная криптограмма, ничего сложного. Роган изучал криптографию и теорию кодов еще в одиннадцать лет, просто для тренировки мозгов. Он взял карандаш и принялся за работу. И уже через пять минут читал расшифрованное послание капитану Александеру.

Капитан снова удалился, затем вернулся с картонной папкой в руках. Извлек из нее лист бумаги с двумя короткими текстами. Это был более сложный код, и расшифровать его было труднее именно из-за краткости послания. Рогану понадобился почти час, чтобы расколоть этот «орешек». Капитан Александер взглянул на перевод, снова исчез куда-то. И вернулся уже не один, а в сопровождении седовласого полковника, который уселся в уголок на диван и стал пристально смотреть оттуда на Рогана.

На этот раз капитан Александер принес Рогану уже три листа бумаги, сплошь исписанные какими-то знаками. И, о чудо, теперь он даже улыбался! Рогану была хорошо знакома эта улыбка, он не раз видел ее на лицах преподавателей и специалистов, считавших, что загнали его в тупик. А потому он очень внимательно и ответственно подошел к расшифровке, провозился с ней часа три. Он был настолько поглощен делом, что не заметил, как в комнату вошли офицеры. Их было много, и все они пристально наблюдали за испытуемым. Но вот Роган закончил, протянул желтые листки бумаги капитану Александеру. Тот пробежал текст глазами и, не говоря ни слова, передал расшифрованный текст седовласому полковнику. Полковник быстро прочел, затем поднял глаза и сказал капитану:

— Проводите его ко мне в кабинет.

Рогану вся эта процедура показалась несерьезной, а потому он удивился, заметив тревогу на лице капитана. Перехватив на себе удивленный взгляд, капитан заметил:

— Вы испортили мне настроение на весь день, молодой человек.

— Прошу прощения, — вежливо сказал Роган. На самом деле ему было плевать. Этот капитан страшно раздражал его.

— Вашей вины в том нет, — проворчал из своего угла полковник. — Никто из нас не предполагал, что вы сумеете взломать этот последний код. Это один из наших лучших кодов, и вот теперь вы знаете его, и нам придется все менять. Ладно. После того как мы вас проверим и примем на службу, то, возможно, снова сможем использовать этот код.

Роган удивился.

— У вас что же, все коды такие легкие?

Полковник нахмурился и ответил сухо:

— Для вас, может, и легкие. Для всех остальных — крайне сложные. Вы готовы немедленно приступить к службе?

Роган кивнул:

— Хоть сию минуту.

Полковник снова нахмурился.

— Нет, сию минуту не получится. Вас должны проверить спецслужбы на благонадежность. И до тех пор, пока все не прояснится, мы вынуждены держать вас под арестом. Вы уже знаете слишком много, чтобы позволить вам болтаться на свободе. Но поверьте — это всего лишь формальность.

«Формальность» представляла собой внутреннюю тюрьму разведывательной службы — Алькатрас[1] в сравнении с ней мог показаться летним лагерем. Тогда до Рогана еще не дошло, что подобное обращение типично для всех разведывательных служб. Впрочем, уже через неделю он принял присягу и ему присвоили звание второго лейтенанта. А три месяца спустя он возглавил отдел, ответственный за расшифровку всех европейских кодовых сообщений, за исключением российских. Русскими кодами занималось азиатское подразделение.

Он был счастлив. Впервые за всю жизнь занимался чем-то стоящим, по-настоящему важным и интересным. Его память, его выдающиеся умственные способности помогали стране победить врага в этой страшной войне. В Вашингтоне он пользовался большим успехом у молоденьких девушек. Вскоре его повысили в звании. Лучшей жизни нельзя было желать. Но в 1943-м Рогана снова начало одолевать чувство вины. Ему начало казаться, что он использует свои способности, чтобы оставаться в тылу. И вот он попросил перевести его в оперативный разведывательный отдел. Ему сразу же отказали; слишком уж ценным он был работником, чтобы рисковать его жизнью.

Тогда ему пришла в голову мысль использовать самого себя в качестве «ходячего кода», в то время как раз готовилось вторжение союзнических войск во Францию и их действия надо было координировать. Он составил детальнейший план, блестящий и остроумный, начальство его одобрило. И вот капитана Рогана перебросили во Францию. Пришлось прыгать с самолета с парашютом.

Он страшно гордился собой и знал, что, будь отец жив, он бы тоже им гордился. Но мать рыдала, поскольку он подвергал опасности свою голову, уникальные мыслительные способности, которые семья пестовала и развивала на протяжении длительного времени. Роган отверг все ее мольбы и просьбы. Ничего такого замечательного он пока что еще не совершил. Возможно, после войны он найдет реальное применение своему гению. Впрочем, он уже давно понял, что даже самые блестящие способности нуждаются в долгом и упорном развитии, тренировках и труде. Ничего, после войны у него будет время этим заняться. В первый день нового, 1944 года капитан Майкл Роган спустился на парашюте на территорию оккупированной Франции, где был назначен шефом отдела союзнической оперативной разведки, призванной наладить связи с местным подпольем. Он тренировался с британскими агентами УСО,[2] научился обращаться с радиопередатчиком, носил при себе крохотную капсулу с ядом, вшитую под кожу левой ладони, — на тот случай, если придется покончить с собой.

На постой его определили в дом французской семьи Шарни в небольшом городке под названием Витри-сюр-Сен, к югу от Парижа. Там Роган и раскинул свою сеть, состоящую из курьеров и информаторов, оттуда отсылал закодированную информацию в Англию. Время от времени принимал по радио запросы с целью прояснить кое-какие детали, необходимые для подготовки вторжения в Европу.

Жизнь с виду казалась такой тихой и мирной. По воскресеньям, если позволяла погода, он отправлялся на пикник с дочерью своих гостеприимных хозяев, Кристин Шарни, длинноногой милой девушкой с густыми каштановыми волосами. Кристина изучала музыку в местном университете. Вскоре они стали любовниками, а потом Кристин забеременела.

Нацепив берет и представив фальшивые документы, Роган сочетался браком с Кристин в городской ратуше, затем они вновь вернулись в дом ее родителей, продолжить подпольную работу.

Союзнические войска высадились в Нормандии 6 июня 1944 года, и у Рогана настолько прибавилось работы, что временами он забывал об осторожности. Через две недели в дом Шарни ворвались парни из гестапо, арестовали всех, кто там находился. Момент они выбрали верно. И им удалось арестовать не только всю семью Шарни и Майкла Рогана, но и сразу шестерых подпольщиков, курьеров, которые ждали поступления информации. На протяжении месяца их всех допрашивали, пытали, избивали, затем казнили. Всех, за исключением Майкла Рогана и его жены Кристин. Из допросов других пленных немцы узнали о способности Рогана запоминать самые сложные шифры, они собирались использовать его в своих интересах. Жену же пощадили в «знак особой любезности», так с улыбкой сообщили Рогану. Она была на пятом месяце беременности.

Через шесть недель после ареста Майкла Рогана и Кристин посадили в отдельные легковые машины гестапо и повезли в Мюнхен. На оживленной центральной площади города находился Мюнхенский дворец правосудия, и в одном из залов судебных заседаний начался самый страшный допрос Майкла Рогана. Он длился несколько дней, показавшихся ему вечностью, сколько именно — Майкл не мог сказать. Годы спустя его изумительная память услужливо подбрасывала отдельные эпизоды. Он помнил все. И заново переживал все мученья, секунда за секундой, снова и снова. Он страдал от чудовищных ночных кошмаров. И всегда страшный сон начинался с появления команды из семи мучителей, что поджидали его под сводчатыми потолками Мюнхенского дворца правосудия. Поджидали терпеливо и даже добродушно, словно ради собственного развлечения и удовольствия.

Рукава этой семерки украшали повязки со свастикой, впрочем, двое из них были в другой форме. По ней и нашивкам на воротничках Роган понял: один является офицером вооруженных сил Венгрии, второй — из итальянской армии. Поначалу эти двое не принимали участия в допросе, были задействованы как официальные наблюдатели.

Главой допросной команды был высокий офицер аристократической наружности с глубоко посаженными глазами. Он уверял Рогана, что им нужны лишь коды, что хранятся у него в памяти, и что, если он выдаст их, они пощадят его жену и еще не родившегося младенца. Весь первый день они засыпали его вопросами, но Роган молчал. Просто отказывался отвечать. Вечером следующего дня он вдруг услышал голос Кристин — она взывала о помощи из соседнего помещения. Повторяла его имя, кричала: «Майкл! Майкл!» И длилось это бесконечно. Майклу казалось — жена в агонии. Роган заглянул в горящие глаза высокого офицера и прошептал:

— Прекратите это. Сейчас же. Я все скажу.

Следующие пять дней он выдавал им старые, уже не использующиеся кодовые комбинации. Возможно, чуть позже, сравнив их с перехваченными сообщениями, они поймут, что он дурит им голову. На следующий день они усадили его в кресло и окружили со всех сторон. Нет, они не допрашивали его, не били, даже не прикасались. Затем мужчина в итальянской форме вышел в соседнюю комнату. И через несколько секунд Роган снова услышал душераздирающие крики жены. В голосе ее слышалась такая боль… нет, это было просто невыносимо, невозможно. Роган зашептал, что скажет им все, все, что они хотят знать, но главный офицер лишь покачал головой. Они вернулись на свои места и сидели в полном молчании, а крики пронзали стены, впивались в мозг Рогана до тех пор, пока он не сполз с кресла на пол и не зарыдал от отчаяния. Тогда они подхватили его под руки и поволокли из зала с высокими потолками в соседнее помещение. Там рядом с магнитофоном сидел офицер в итальянской форме. Ужасные крики Кристин, разносившиеся по всему дворцу правосудия, были записаны на магнитную ленту.

— Тебе нас не обмануть, — с презрением заметил главарь. — Мы тебя перехитрили. Твоя жена умерла от пыток в первый же день допроса.

Роган внимательно всматривался в лица этих людей. Если ему удастся выжить, он их всех поубивает. Позже он понял — именно такой реакции они от него и добивались. Они обещали оставить его в живых, если он выдаст все действующие коды. Жажда мести сделала свое дело — он выдал им все. На протяжении двух следующих недель он выдавал им коды, пояснял, как они работают. А потом его отправили в камеру-одиночку, где он просидел, как показалось, много месяцев. Раз в неделю его вызывали в зал со сводчатыми потолками и снова допрашивали, все те же семеро, и постепенно процедура превратилась в рутину. Откуда Рогану было знать, что за это время армии союзников освободили от захватчиков Францию и ворвались в Германию, что войска их уже стоят у ворот Мюнхена. И когда его вызвали на последний допрос, он не знал, что семеро его мучителей готовы все бросить, поменять документы и внешность, исчезнуть, слиться с толпами простых немцев в отчаянной попытке избежать наказания за свои преступления.

— Мы свое слово держим. Мы собираемся отпустить тебя, — сказал аристократической наружности офицер, устремив глубоко посаженные глазки на Рогана. В голосе так и звенела искренность. То был голос актера или оратора. Один из его помощников указал на стопку сложенной на стуле одежды. — Снимай свое тряпье, переодевайся.

Не веря своему счастью, Роган начал переодеваться прямо у них на глазах. Среди вещей даже была широкополая фетровая шляпа, которую один из немцев нахлобучил ему на голову. И все они рассмеялись, так весело, дружески. А аристократической наружности офицер произнес хорошо поставленным голосом:

— Не правда ли приятно знать, что ты вновь свободен? Что будешь жить дальше?

И вдруг Роган понял: этот тип лжет. Тут явно что-то не так. В зале вместе с ним находились всего лишь шестеро мужчин, и все они улыбались загадочными подленькими улыбками. А затем Роган вдруг почувствовал прикосновение холодного металла к затылку. Это был ствол пистолета. Кто-то подцепил стволом поля его шляпы, и Роган ощутил тошнотворный ужас — сейчас его убьют. То была жестокая игра, садистское развлечение, его убивали, точно какое-то животное, ради забавы. А потом голова наполнилась ревом, словно он погрузился под воду, словно тело его вырвали из пространства, которое оно занимало прежде. И все вокруг погрузилось в нескончаемую черноту…

Выжить Рогану удалось чудом. Его убили выстрелом в затылок, затем бросили на гору трупов других заключенных, которых расстреляли во дворе Мюнхенского дворца правосудия. А шесть часов спустя в Мюнхен вошли передовые части Третьей американской армии, и люди из санитарного батальона обнаружили эти тела. И когда добрались до Рогана, выяснилось, что он еще жив. Пуля ударилась в кость черепа, пробила в ней отверстие, но в мозг не попала. Подобного вида ранения — явление не столь уж и редкое при попадании осколка, но при выстреле из малокалиберного оружия это редкость.

Рогана прооперировали в военно-полевом госпитале, затем отправили в Соединенные Штаты. Еще два года он проходил лечение в разных армейских госпиталях. От ранения повредилось зрение; он видел только то, что находится прямо перед ним, а вот боковое зрение практически отсутствовало. Но после длительных тренировок оно улучшилось настолько, что он даже смог получить водительские права и вести вполне нормальный образ жизни. Правда, теперь он больше полагался не на зрение, а на слух, когда это было возможно. Через два года в череп ему вставили специальную серебряную пластину, чтобы скрепить расшатавшиеся кости, пластина стала естественной частью его организма. Майкл чувствовал ее только в минуты волнения или стресса. Тогда казалось, что вся кровь приливает к ней, стучит и пульсирует в затылке.

Уже выписывая Рогана из последней больницы, врачи предупредили, что пить ему категорически нельзя. Противопоказаны также слишком активные занятия сексом и еще желательно бросить курить. Его также заверили в том, что интеллектуальные способности ничуть не пострадали, просто ему надо отдыхать немного чаще, чем обычному человеку. Выписали таблетки против головных болей. Приступы таких болей, объяснили врачи, будут случаться периодически из-за повышенного внутричерепного давления, как последствие полученного ранения и вшитой серебряной пластины.

Если вкратце, его мозг стал уязвим перед любыми физическими и эмоциональными нагрузками. Если соблюдать режим и осторожность, он вполне может дожить до пятидесяти, даже до шестидесяти лет. Надо следовать всем этим рекомендациям, регулярно принимать лекарства — в их число входили и транквилизаторы — и каждый месяц приходить на обследование в ветеранский госпиталь. Рогана всячески уверяли в том, что его феноменальная память ничуть не пострадала. Как позже выяснилось, это было правдой, в том и крылась жестокая ирония судьбы.

На протяжении первых десяти лет он послушно следовал всем этим рекомендациям, принимал лекарства, каждый месяц ходил в госпиталь проверяться. Но основным осложнением стала его уникальная память. Ночами, когда он ложился в постель, перед глазами вставали события военных лет, словно кто-то прокручивал ролик с фильмом. Он видел семерых своих мучителей в зале Мюнхенского дворца правосудия с высокими сводчатыми потолками, видел их в мельчайших подробностях. Он чувствовал, как широкополая фетровая шляпа сползает на лоб, как в шею упирается холодный ствол. Как его поглощает нескончаемая ревущая тьма… Стоило закрыть глаза — и он слышал жуткие пронзительные крики Кристин, доносившиеся из соседней комнаты.

Эти десять лет превратились в сплошной ночной кошмар. Выписавшись из госпиталя, он решил поселиться в Нью-Йорке. Мать скончалась вскоре после того, как его объявили без вести пропавшим во время боевых действий, так что никакого смысла возвращаться в родной городок не было. К тому же Роган решил, что в Нью-Йорке легче будет найти применение своим уникальным способностям.

Он получил работу в одной из крупнейших страховых компаний. Суть работы сводилась к простейшему статистическому анализу. И тут, к своему изумлению, Роган вдруг обнаружил, что она почти ему непосильна — никак не удавалось сосредоточиться. Его уволили за некомпетентность — унижение, от которого он страдал почти физически, не только морально. Это событие подорвало веру Рогана в людей. Кого они из себя строят, как только посмели вышвырнуть его на улицу — и это после того, как он едва не погиб, защищая их жалкие шкуры во время войны?

Он устроился секретарем в Администрацию по делам ветеранов в Нью-Йорке. При поступлении ему присвоили третью категорию, это означало, что в неделю он получал шестьдесят долларов и задания выполнял простейшие: заносил данные в карточки, сортировал их. По окончании Второй мировой в Америке появились миллионы новых ветеранов, на каждого следовало завести карточку, и Роган начал подумывать о создании компьютеров. Но лишь через два года он смог вывести сложную математическую формулу, на основе которой могла бы действовать компьютерная система.

В этом великом и замечательном городе он влачил жалкое существование. Шестидесяти долларов в неделю едва хватало на самые необходимые расходы — платить за крохотную квартирку на окраине Гринвич-Виллидж, покупать замороженные продукты и виски. Последнее было необходимо — только напившись, Роган мог заснуть и не видеть страшных снов.

На протяжении всего рабочего дня он возился с этими скучными документами, затем приходил в жалкое свое жилище, разогревал замороженную еду и поедал на ужин эту безвкусную теплую кашицу. Потом выпивал полбутылки виски и погружался в забытье на неубранной постели, иногда даже не раздевшись. Но даже несмотря на это, кошмары продолжали его преследовать. И были, как он успел отметить, ненамного хуже реальности.

В Мюнхенском дворце правосудия его лишили человеческого достоинства. Сделали с ним примерно то же самое, что угрожали сделать мальчишки, когда Рогану было тринадцать, — то был «взрослый вариант» срывания штанов и забрасывания их на фонарный столб. Они подмешивали ему в еду слабительное — питание там было скудное: утром то, что они называли овсянкой, вечером тушеные овощи, — желудок не удерживал пищу, она почти сразу же вылетала наружу. Когда его вытаскивали из камеры на допрос, ежедневное испытание за длинным столом, Роган чувствовал, как штаны прилипают к ягодицам. И еще от него постоянно воняло. Но хуже всего было видеть ухмылки на лицах мучителей. В этот момент его охватывало жгучее чувство стыда, как оскандалившегося мальчишку. И одновременно это почему-то сближало его с теми семерыми мужчинами, которые подвергали его пыткам.

Даже теперь, годы спустя, Роган не мог избавиться от этого воспоминания, что делало его крайне замкнутым. Он редко выходил из дома, чтобы с кем-то встретиться, не принимал приглашений на вечеринки. Познакомился с девушкой, работавшей в Администрации по делам ветеранов, огромным усилием воли заставил себя как-то ответить на ее интерес к себе. Она пришла к нему домой на ужин с выпивкой и недвусмысленно дала понять, что готова остаться на ночь. Но когда дело дошло до постели, Роган потерпел фиаско.

Через несколько недель после этого случая его вызвал к себе в кабинет непосредственный начальник. Он тоже был ветераном Второй мировой и почему-то вообразил, что пост надзирателя за тридцатью клерками, заполняющими карточки, говорит о его умственном превосходстве над этими людьми. Стараясь не обидеть Рогана, он сказал:

— Возможно, эта работа немного сложновата для вас на данный момент. Возможно, вам лучше переключиться на работу, связанную с небольшими физическими нагрузками. Ну, к примеру, управлять лифтом. Вы понимаете, о чем я?

Тот факт, что этот человек желал ему добра, почему-то показался Рогану особенно оскорбительным. Как ветеран, он имел право подать в суд за увольнение. Но офицер по работе с персоналом посоветовал не делать этого.

— Понимаете, мы всегда сможем доказать, что ваши умственные способности не соответствуют занимаемой должности, — сказал он Рогану. — Государственная гражданская служба передала нам материалы с вашими экзаменационными оценками, вам не хватает квалификации. Так что мой вам совет — обратитесь в госпиталь, пусть выдадут справку о недееспособности. Уволитесь, потом начнете получать пособие и, может даже, посещать вечернюю школу. Чтобы получить хоть какую-то профессию.

Роган был изумлен. Не выдержал и расхохотался. Очевидно, решил он, какая-то часть его документов затерялась и эти люди подумали, что при поступлении на работу он представил неверные сведения. Вот в чем штука, подумал он. Так и видел, как они сидят и улыбаются, глядя на него. Вообразили, что он подделал документы об образовании. Роган снова засмеялся и вышел из кабинета. А потом — и из здания, подальше от этой оскорбительной отупляющей работы, которую он был не в состоянии выполнять нормально. Он никогда больше не вернулся сюда, а где-то через месяц обнаружил в почтовом ящике уведомление об увольнении. Теперь приходилось жить лишь на инвалидное пособие, он получал эти деньги и прежде, но ни разу не снял со счета ни цента.

Теперь свободного времени было навалом, и он стал больше пить. Снял комнату неподалеку от улицы Бауэри и превратился в одного из бесчисленных изгоев, которые проводят день, попивая дешевое вино до тех пор, пока не вырубятся. Два месяца спустя он вернулся Администрацию по делам ветеранов уже в качестве пациента. Но не из-за проблем с головой. Он страдал от истощения и так ослаб, что мог умереть от самой заурядной простуды.

И вот, снова оказавшись в госпитале, он повстречал там своего друга детства, Филиппа Хоука, тот лечился от язвы. Именно Хоук, ставший адвокатом, помог Рогану получить первую работу с компьютерами. Именно Хоуку кое-как удалось примирить Рогана с действительностью и человечеством в целом, напомнив ему о былых блестящих способностях.

Но путь к возвращению был долог и труден. Роган пробыл в госпитале полгода, первые три месяца его лечили от алкоголизма. В последние три он прошел полное обследование — не только чисто физических последствий ранения в голову, но и специальные тесты на умственную утомляемость. Впервые за все время ему был поставлен полный и точный диагноз: мозг Майкла Рогана почти полностью сохранил феноменальную память и блестящие креативные способности. Но напрягать его на протяжении длительных отрезков времени или же подвергать стрессам возбранялось — он быстро переутомлялся. Роган уже никогда сможет работать долго и сосредоточенно, чего, собственно, и требовала творческая исследовательская работа. Даже о выполнении простых заданий, требующих длительного времени, теперь не могло быть и речи.

Но новости эти ничуть не расстроили Майкла Рогана. Напротив, он был рад узнать, на чем стоит и на что может рассчитывать. И еще это помогло снять угнетающее ощущение вины, ибо теперь он уже не отвечал за «сокровище», принадлежавшее человечеству. А когда Филипп Хоук устроил его на работу в одну из новых компьютерных фирм, Роган вдруг с удивлением обнаружил, что на подсознательном уровне уже предвосхитил это замечательное изобретение, компьютер, думал и работал над его устройством, служа простым клерком в Администрации по делам ветеранов. А потому меньше чем за год благодаря блестящему знанию математики он решил много чисто технических и конструктивных проблем. Хоук потребовал в фирме партнерства для Рогана, затем стал его финансовым советником. Всего за несколько лет компьютерная фирма Рогана стала ведущей в десятке себе подобных. Они вышли на рынок, успешно там себя проявили, цены на акции росли с каждым годом. Рогана называли гением в этой области, приглашали в качестве советника по научным вопросам, когда несколько отдельных департаментов образовали Министерство обороны. Мало того, он стал миллионером. Через десть лет после войны он добился успеха и славы, и это несмотря на то, что работать с полной отдачей мог не более часа в день.

Филипп Хоук взял на себя все финансовые и организационные вопросы и стал лучшим другом Рогана. Жена Хоука часто пыталась познакомить Рогана со своими незамужними подружками, но ни одна из интрижек не переросла в нечто более серьезное. Фантастическая память до сих пор работала против него. Ночами Майкл по-прежнему слышал жуткие крики Кристин в Мюнхенском дворце правосудия. Снова чувствовал, как липнут грязные штаны к ягодицам, снова видел презрительные усмешки на лицах семерых своих мучителей. Нет, думал он, новой жизни мне никогда не начать, и места для другой женщины в сердце не будет.

Все эти годы Роган внимательно следил за каждым судебным процессом над военными преступниками в Германии. Он подписался на европейскую газету объявлений, нашел в Германии частное сыскное агентство и договорился, чтобы они присылали ему снимки всех обвиненных военных преступников, вне зависимости от чина и ранга. У него собралась целая коллекция. Хотя в целом задача казалась безнадежной — отыскать семерых мужчин, чьих имен он не знал, которые к тому же сделали все, чтобы раствориться в многомиллионном населении Европы, было невозможно.

И вдруг ему повезло. Частное детективное агентство прислало снимок солидного господина, чиновника городского муниципалитета из Австрии. Внизу красовалась приписка: «Альберт Мольтке, оправдан судом. Занимает выборную должность, несмотря на прошлые связи с нацистами». Майкл узнал это лицо.

Роган так и не простил себе эту ошибку, открытую передачу радиосообщений в день высадки союзных войск в Нормандии. Именно она привела к обнаружению и уничтожению группы подпольщиков. Но он многому с тех пор научился. И теперь действовал чрезвычайно осмотрительно. Увеличил вознаграждение детективному агентству в Германии и просил их на протяжении года держать Альберта Мольтке под самым пристальным наблюдением. Эти люди знали свое дело, и к концу срока Роган получил еще три снимка с именами и адресами. Выявились еще трое палачей, убивших жену и подвергавших пыткам его самого в Мюнхенском дворце правосудия. Номер один: Карл Пфан, бизнесмен, занимается импортом/экспортом в Гамбурге. Другие двое оказались братьями. Эрик и Ганс Фрейслинги владели автомастерской и бензозаправкой в Западном Берлине. Роган решил, что час пробил.

Он очень тщательно готовился. Заставил свою компанию назначить его торговым представителем в Европе, обзавелся рекомендательными письмами в компьютерные фирмы Германии и Австрии. Он не боялся, что его узнают. Ужасные ранения и годы страданий изменили внешность до неузнаваемости, кроме того, для этих семерых он был покойником. Палачи считали, что убили капитана Майкла Рогана.

И вот он вылетел самолетом в Вену. Поселился в отеле «Захер», прекрасно пообедал, даже съел на десерт кусок фирменного торта, затем прошел в знаменитый «Красный бар» при том же отеле, посидел там, попивая бренди. Позже вышел прогуляться по вечерним улицам города, послушал музыку, доносившуюся из кафе. Затем вернулся в свой номер и лег спать.

Следующие две недели Роган посвятил бизнесу. И через двух дружественно настроенных австрийцев, с которыми познакомился в двух компьютерных фирмах, начал получать приглашения на важные вечеринки и приемы в Вене. И вот на балу в муниципалитете, где собирались городские чиновники, он наконец увидел Альберта Мольтке. Майкл был удивлен, как сильно изменился этот человек. Лицо лоснилось от благополучной жизни и хорошей еды. Волосы поседели, приобрели серебристый оттенок. Он так и излучал показную любезность опытного политика. И держал под руку жену, стройную жизнерадостную женщину, которая была значительно моложе его и на которую он поглядывал уже не с притворной, а самой искренней любовью. Заметив, что Роган на него смотрит, Мольтке вежливо кивнул, точно говоря тем самым: «Да, спасибо за то, что вы за меня голосовали. Конечно, я вас очень хорошо помню. Всегда рад видеть вас у себя в офисе». Поклон, столь типичный для опытного политика. «Неудивительно, что Мольтке ускользнул от правосудия во время процесса над военными преступниками, — подумал Роган. — Мне повезло, что этого типа оправдали, в результате чего и появился в газете снимок, приговоривший Альберта Мольтке к смерти».

Альберт Мольтке поклонился незнакомцу. Эта боль в ногах просто убивает, с каким бы удовольствием он оказался сейчас дома, у камина, сидел бы и попивал черный кофе, лакомился фирменным тортом. Все эти приемы — такая скука, но никуда не денешься, Partei[3] должна где-то пополнять фонды для выборов. Он обязан коллегам за то, что так преданно поддерживали его все это последнее нелегкое время. Мольтке почувствовал, как жена Урсула слегка сжала его руку, и снова поклонился незнакомцу, ощущая, что за ним стоит нечто важное, нечто такое, что он забыл и теперь непременно должен вспомнить.

Да, Partei и его любимая Урсула поддержали, встали стеной, когда его обвинили в военных преступлениях. В результате процесс даже обернулся ему на пользу. Он выиграл выборы в один из местных городских советов, теперь за свое политическое будущее, хоть и ограниченное, можно не волноваться. Он обеспечит себя и семью на всю жизнь. И тут, как всегда, пришла тревожная мысль: что, если соратники по партии и Урсула узнают, что обвиняли его не напрасно? Будет ли жена по-прежнему любить его? Что, если она бросит его, если узнает правду? Нет, она никогда и ни за что не поверит, что он способен на такие преступления, и неважно, какие будут представлены доказательства. Да он и сам верил в это с трудом. Тогда он был совсем другим человеком — более жестким, хладнокровным, сильным. В те времена то был единственный способ выжить. И все же… все же… как такое могло быть? Укладывая двух маленьких детишек в постель, он вдруг спохватывался и отдергивал руки — точно боялся осквернить их своим прикосновением. Такие руки не должны прикасаться к невинным существам. Но ведь жюри присяжных его оправдало. Освободило от наказания, взвесив все улики и свидетельства, и судить его повторно по тому же делу уже нельзя. Он, Альберт Мольтке, отныне невиновен, согласно закону. И все же… все же…

Незнакомец направлялся прямо к ним. Высокий мужчина крепкого телосложения с головой несколько странной формы. Довольно хорош собой, отмечен эдакой немного мрачной немецкой красотой. Но тут Альберт Мольтке разглядел его дорогой, прекрасно пошитый костюм. Нет, американец, это очевидно. После войны по делам, связанным с бизнесом, Мольтке встречался со многими американцами. Он приветливо улыбнулся, затем собрался представить жену, но в этот момент она отошла на несколько шагов и заговорила с кем-то из знакомых. Тогда американец представился сам. Странная фамилия, вроде бы Роган, она показалась Мольтке отдаленно знакомой.

— Поздравляю с выдвижением в городской совет. И с недавним оправданием тоже искренне поздравляю.

Мольтке выдавил вежливую улыбку. И ответил стандартной, заученной фразой:

— Просто патриотичное жюри присяжных исполнило свой долг. И вынесло справедливое решение, к счастью для меня, простого честного немца.

Они поболтали еще немного. Американец предложил помощь в компьютеризации бизнеса Мольтке. Тот сразу заинтересовался. Он понял: американец сумеет освободить его от нескольких городских налогов в обоюдных интересах бизнеса. Зная из прошлого опыта, что это может обогатить его, Мольтке еще больше расположился к американцу, взял его под руку и сказал:

— Почему бы нам не подышать свежим воздухом? Пройдемся немного, вы не против?

Американец улыбнулся и кивнул. Жена Мольтке не видела, как они вышли.

Они неспешно прогуливались по городской улице, и тут вдруг американец как бы между прочим спросил:

— А вы меня не узнаете, нет?

Мольтке изобразил сосредоточенность, затем ответил:

— Мой дорогой, ваше лицо действительно кажется знакомым. Но я встречаюсь со столькими людьми…

Его сжигало нетерпение, хотелось, чтобы американец поскорей перешел к делу. А потом он с легким чувством тревоги заметил, что прохаживаются они по безлюдной аллее. Тут американец наклонился к уху собеседника и прошептал такое, от чего сердце Мольтке едва не остановилось.

— Помнишь Масленицу 1945-го? В Мюнхене? Во дворце правосудия?

Только тут Мольтке узнал это лицо, а потому не удивился, когда американец сказал:

— Майкл Роган.

Нахлынувший страх словно лишил Альберта Мольтке воли. По его глазам Роган понял — тот его узнал. И потянул спутника за собой, все дальше по безлюдной аллее, чувствуя, как тот дрожит всем телом.

— Не бойся, я не причиню тебе зла, — сказал он. — Мне только нужна информация об остальных твоих сотоварищах. Знаю про Карла Пфана и братьев Фрейслингов. Назови фамилии и имена остальных троих. И где я могу найти их?

Мольтке был в ужасе. Он неуклюже бросился бежать вперед по аллее. Роган пустился следом, легко нагнал, со стороны это выглядело так, будто двое мужчин совершают пробежку, полезную для здоровья. Оказавшись слева от австрийца, Роган вытащил «вальтер» из кобуры. И все еще на бегу навинтил на ствол глушитель. Никакой жалости или сострадания он не испытывал. Грехи Мольтке намертво впечатались в его память, он тысячу раз видел это в кошмарах. Это он, Мольтке, улыбался, слушая отчаянные крики Кристин из соседней комнаты. Это он тогда пробормотал: «Да перестань. Не надо изображать героя за счет своей несчастной жены. Разве не хочешь, чтобы она родила тебе ребенка?» И произнес он эти слова так убедительно, словно не знал, что Кристин уже мертва. Пожалуй, из всей семерки Мольтке причинил ему меньше зла, но эти воспоминания о нем должны умереть. И Роган выстрелил Мольтке в бок два раза. Тот пошатнулся и начал медленно падать головой вперед, Роган же бросился бежать по аллее и вскоре оказался на улице. И на следующий же день вылетел в Гамбург.

Найти в Гамбурге Карла Пфана не составило особого труда. Тот был самым жестоким из его палачей, но жестокость эта носила какой-то совсем уж животный характер, наверное, поэтому Роган ненавидел и презирал его меньше, чем остальных. Пфан вел себя согласно истинной своей природе. Он был примитивен, глуп и жесток. Роган убивал его с меньшей ненавистью, чем Мольтке. Все прошло гладко, по плану. Однако в планы Рогана вовсе не входило встретить немецкую девушку по имени Розали с постоянно исходившим от нее цветочным ароматом, странным отсутствием эмоций и растленно-невинным взглядом.

И вот теперь, лежа с ней постели в номере гамбургской гостиницы, Роган легонько поглаживал ладонями ее тело. Он рассказал этой девушке все, уверенный, что она его не выдаст. А может — в надежде, что она сумеет заставить его прекратить эту смертоносную погоню.

— Я все еще тебе нравлюсь? — спросил он.

Розали кивнула. И приложила его руку к груди.

— Позволь мне помочь тебе, — сказала она. — Мне на всех плевать. Плевать, что они умрут. Но ты… мне небезразличен. Возьми меня с собой в Берлин, буду делать все, что скажешь.

Роган чувствовал — она говорит правду. Заглянул Розали в глаза и даже вздрогнул — они светились такой детской невинностью и одновременно эмоциональной пустотой, словно для нее и убийства, и занятия любовью были равно допустимы и вполне естественны.

И он решил взять ее с собой. Неплохо иметь такую любовницу, к тому же она действительно при случае может помочь. Кроме того, она, похоже, совсем одинока в этом мире.

На следующий день Роган повез Розали по магазинам, на Эспланаду и в галерею «Базельский пассаж». Купил ей два новых наряда, так эффектно оттенявших бледно-розовую кожу и голубые глаза. Потом они поехали в отель, упаковали вещи и после ужина вылетели ночным рейсом в Берлин.

Глава 04

Через несколько месяцев после окончания войны Рогана доставили из ветеранского госпиталя США в штаб-квартиру американской разведки в Берлине. Там его попросили взглянуть на снимки подозреваемых в военных преступлениях, посмотреть, нет ли среди них людей, подвергших его пыткам в Мюнхенском дворце правосудия. В картотеке его дело числилось под номером А23 486 и хранилось в архивах комиссии союзнических сил по военным преступлениям. Но среди подозреваемых не оказалось ни одного знакомого ему лица. Ни одного из тех, что запомнились на всю жизнь. Майкл ничем не смог помочь, и его отправили обратно, в американский госпиталь. Но несколько дней все же удалось провести в Берлине, он бродил по улицам разбомбленного города и при виде руин испытывал нечто похожее на удовлетворение.

Великий город сильно изменился за эти годы. Власти Западного Берлина отчаялись убрать все семьдесят миллионов тонн развалин, оставшихся после жестоких бомбежек авиацией союзников. Вместо этого они сложили мусор и осколки камней в небольшие искусственные холмики, которые засадили цветами и низким кустарником. Более крупные обломки использовались для постройки фундаментов новых жилых домов, которые теперь высились повсюду, причем архитектура их была вполне современной и экономила пространство. Нынешний Берлин напоминал огромный серо-стальной лабиринт из камня; по ночам самые темные закоулки этого лабиринта превращались в гнезда, где таились зло и преступность, распространившиеся в тяжелые послевоенные годы.

Роган с Розали зарегистрировались в «Кемпински», что на углу Курфюрсдам и Фазаненштрассе, возможно, то была самая элегантная гостиница в Западном Берлине. Затем, уже из номера, он сделал несколько телефонных звонков в фирмы, с которыми сотрудничала его компания, и договорился о визите в частное сыскное агентство, чьими услугами пользовался на протяжении последних пяти лет.

На первый в Берлине обед он повел Розали в ресторан под названием «Ритц», считалось, что именно там самая лучшая восточная кухня в городе. Его позабавило, с каким удовольствием и непомерным аппетитом Розали уплетает огромные порции еды. Они заказали суп под названьем «Птичье гнездо» — в центре тарелки красовалось сплетение из овощей, нарезанных в виде тонких веточек и запятнанных чем-то, напоминающим темные капли крови. Больше всего понравилась Розали смесь из красных кусков омара, белых ломтиков свинины и коричневых лепестков пропитанной ореховым соусом говядины. Но затем на первое место вышли у нее зажаренные на открытом огне ребрышки и цыплята с мягкой снежно-белой фасолью — она сочла это последнее блюдо просто восхитительным. Она попробовала креветки в черном соевом соусе и одобрительно кивнула. Все это великолепие заедалось несколькими порциями жареного риса и запивалось многочисленными чашками горячего чая. Чрезвычайно плотный обед, но Розали с легкостью справилась с ним. Она наконец-то обнаружила, что в этом мире существует и другая еда, помимо хлеба, картошки и мяса. Роган с улыбкой наблюдал за тем, с каким удовольствием ест девушка, до последней крошки доедает все, что осталось на больших и плоских посеребренных блюдах.

Днем они отправились за покупками на Курфюрсдам, вдоль улицы тянулись ярко освещенные витрины магазинов, затем, по мере приближения к бульвару возле Берлинской стены, вместо витрин в домах стали попадаться пустые серые провалы. Роган купил Розали золотые и очень дорогие наручные часики. Циферблат прикрывала крышка, усыпанная драгоценными камнями, чтобы узнать время, ее надо было сдвинуть. Розали так и взвизгнула от восторга при виде этой дорогой игрушки, и Роган желчно подумал, что если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то путь к сердцу женщины должен быть вымощен подарками. Но когда она наклонилась поцеловать его, когда он ощутил прикосновение ее мягких трепещущих губ, вся желчность куда-то испарилась.

Вечером он повел ее в клуб «Эльдорадо», где официанты были одеты как девушки, а официантки расхаживали в мужских костюмах. Гремела музыка, хорошенькие девушки раздевались с такой непринужденностью, точно находились у себя в спальне, жеманно извивались, вульгарно потягивались. В конце девицы танцевали перед огромными зеркалами, и на них не было ничего, кроме длинных черных чулок да маленьких красных шапочек на головах. Закончили вечер Роган и Розали в «Бадеванне», что на Нюренбергштрассе. Они пили там шампанское и заедали толстыми белыми сосисками, которые брали с огромного блюда прямо руками, а потом вытирали пальцы о скатерть, следуя примеру остальных посетителей.

Ко времени, когда они добрались до своего номера в отеле, Роган буквально сгорал от желания. Ему хотелось немедленно заняться любовью, но Розали, смеясь, оттолкнула его и ускользнула в ванную. Расстроенный Роган снял пиджак и галстук и начал смешивать себе коктейль у маленького бара, неотъемлемого предмета обстановки в каждом номере. И через несколько минут услышал, как его окликает по имени тихий и нежный, почти детский голосок Розали. Обернулся. Она стояла в дверях.

На светловолосой голове новая шляпа, которую он купил ей в Гамбурге, довольно изящное сооружение из зеленых шелковых лент. На ногах длинные черные сетчатые чулки, доходившие почти до причинного места. А между зеленой шляпкой и черными чулками — сама Розали, в чем мать родила. Она медленно приблизилась к нему, на губах играла счастливая улыбка женщины, жаждущей ласк.

Роган потянулся к ней. Но она снова развернулась и бросилась в спальню, он рванулся следом, торопливо сбрасывая на ходу оставшуюся одежду. На этот раз поймал ее, и она уже не сопротивлялась. А затем они оказались на огромной, поистине королевских размеров постели, и он снова ощутил тонкий аромат розы, исходивший от ее тела, прикоснулся к нежно-бархатистой, точно лепестки, коже. И они сплелись в тесных и страстных объятиях и уже не слышали тревожных звуков ночного Берлина, жалобных криков зверей, сидевших за решетками в зоопарке, что находился прямо у них под окнами, не видели призрачных образов убийства и мести, прежде так мучивших сознание Рогана.

Глава 05

Роган хотел, чтобы первая его встреча с братьями Фрейслингами носила как бы случайный характер. На следующий день он взял напрокат «Мерседес» и отправился на автосервис, принадлежавший братьям. Сперва заправился, затем попросил посмотреть его машину. Его обслужил Ганс Фрейслинг, а когда Роган прошел в офис оплатить счет, там за столом в кожаном кресле сидел Эрик, проверял чеки за бензин.

Оба брата сильно состарились, возможно, так показалось Рогану потому, что уж очень непривлекательной внешностью их наделил господь. Кожа натянулась вокруг прежде больших бесформенных ртов, губы уже не казались такими толстыми. Одежда стала поприличней, речь — не такой вульгарной. Но подлость по-прежнему так и светилась в маленьких глазках, хотя теперь взгляд был скорее вороватым и угрозы убийства в нем не читалось.

«Мерседес» с утра проверили в агентстве, сдавшем машину напрокат, и она была в полном порядке. Но Ганс Фрейслинг взял с него двадцать марок за какие-то мелкие доделки по механике, а потом сказал, что надо заменить приводной ремень. Роган улыбнулся и попросил заменить. Когда это было сделано, он разговорился с Эриком и как бы невзначай упомянул, что налаживает производство компьютеров, а потому должен пробыть в Берлине довольно долго. И притворился, будто не заметил, как на лице Эрика Фрейслинга отразилась жадная заинтересованность. Тут пришел Ганс, сказал, что заменил ремень, и Роган дал ему щедрые чаевые, а затем уехал. Припарковав «Мерседес» на стоянке перед отелем, он поднял капот и проверил. Ремень остался прежним.

И вот Роган взял за правило заезжать на автосервис к братьям на своем «Мерседесе» каждые несколько дней. Ганс и Эрик заправляли машину бензином, меняли масло и всячески демонстрировали клиенту свое дружелюбие. Роган понимал, они собираются использовать его в каких-то других целях, но пока что не догадывался, в каких именно. Но то, что они держат его за простака, это ясно. Но и у него на их счет существовали вполне определенные планы. Прежде чем убить мерзавцев, он должен выведать у них имена и местонахождение трех других своих палачей, особенно главного, с аристократической внешностью. А пока что не стоит проявлять заинтересованность, чтобы не спугнуть их. И он щедро платил им, швырялся деньгами в качестве наживки и терпеливо ждал, когда братья сделают первый ход.

И вот на уик-энд его разбудил ранний звонок гостиничного служащего, тот сообщал, что его хотят видеть двое мужчин. Роган покосился на Розали и многозначительно ухмыльнулся. Братья заглотили наживку. Каково же было его удивление, когда гостями оказались совсем незнакомые ему люди. Вернее, незнакомцем был только один. Роган почти сразу узнал этого высокого господина. Артур Бейли, офицер американской разведки, который девять лет назад допрашивал Рогана о том, что происходило с ним в Мюнхенском дворце правосудия, а потом просил опознать подозреваемых в военных преступлениях. Бейли изучающее и холодно смотрел на Рогана, потом показал ему свое удостоверение.

— Только что изучал ваше досье, мистер Роган, — сказал Бейли. — Вы совсем не похожи на человека на той старой фотографии. Впервые увидев снова, я просто вас не узнал.

— Когда это было? — спросил Роган.

— Неделю тому назад, на автосервисе у братьев Фрейслингов, — ответил Бейли. Типичный представитель Среднего Запада, столь характерный немного гнусавый американский акцент, да и одежда и манера держаться тоже типично американские. Роган удивился: как это он не заметил Бейли на автозаправке?

Бейли добродушно улыбнулся:

— Мы считаем, что братья Фрейслинги являются восточногерманскими агентами, это помимо всего прочего. Бессовестные и алчные, жуликоватые дельцы. А потом вдруг там появляетесь вы и заводите с ними дружбу. Ну и мы, естественно, стали вас проверять. Позвонили в Вашингтон, выяснили насчет ваших виз и прочее. А потом я стал изучать ваше личное дело. И тут всплыло кое-что еще, и я затребовал местные газеты, вышедшие за время вашего пребывания в Австрии и Германии. И все сошлось. Вам удалось выследить тех семерых типов из Мюнхена, и вот теперь вы вернулись сюда, чтобы поубивать их всех. Убийство Мольтке в Вене, затем — Карла Пфана в Гамбурге. А следующие в вашем списке братья Фрейслинги, я не ошибся?

— Я приехал сюда продавать компьютеры, — устало и раздраженно ответил Роган. — Это все.

Бейли пожал плечами.

— Мне неважно, чем вы здесь занимаетесь. Не уполномочен стоять на страже законности в этой стране. Но хочу предупредить: руки прочь от Фрейслингов. Не смейте их трогать. Слишком много времени я потратил на слежку за ними и разработку, чтобы разоблачить еще одно шпионское гнездо Восточной Германии. Короче, убить их я вам не позволю, не хочу, чтобы оборвался след.

И тут вдруг Роган понял, почему братья Фрейслинги были так с ним любезны и дружелюбны.

— Их интересуют мои новые компьютерные разработки? — спросил он Бейли.

— Ничуть не удивлюсь, если это так, — ответил тот. — Компьютеры — особенно новые — находятся под запретом в коммунистических странах. Но и это меня тоже мало беспокоит. Поскольку я знаю, чем вы собираетесь наградить этих типов. Еще раз предупреждаю: только попробуйте и станете моим врагом.

Роган смотрел на него холодно и пристально.

— Не понимаю, о чем это вы, но позвольте и мне дать совет. Не становитесь у меня на пути, иначе раздавлю. И потом, ничего вы со мной не сделаете. Ни черта! У меня хорошие связи в Пентагоне. И для них мои компьютеры куда как важней, нежели вся та чушь, которую вы собираетесь выудить у этих так называемых красных шпионов. Тоже мне, гнездо разоблачили из двух придурков!

Бейли окинул его задумчивым взглядом, затем сказал:

— Ладно, вас мы не тронем, но как насчет подружки? — И он кивком указал на Розали, сидевшую на диване. — Уж мы-то сумеем доставить этой куколке нешуточные неприятности. Один, всего один телефонный звонок, и вы ее никогда больше не увидите.

— О чем это вы, черт побери?!

Худое угловатое лицо Бейли скривилось в ухмылке:

— А разве она вам не говорила? Полгода тому назад красотка сбежала из психушки в Нордси. Ее упекли туда в 1950-м, как больную тяжелой формой шизофрении. Власти до сих пор ее разыскивают, не слишком активно, но тем не менее она в розыске. Один телефонный звонок, и полиция ее заберет. Советую помнить об этом. — Бейли перевел дух, затем добавил: — Когда нам больше не будут нужны эти парни, я вам сообщу, обещаю. Почему бы не отстать от них хотя бы на время, пуститься на поиски остальных, а?

— Потому что я не знаю, кто эти трое. Вот и рассчитывал, что Фрейслинги мне скажут, наведут на след.

Бейли покачал головой:

— Никогда и ни за что не скажут, если их как следует не прищучить. Крепкие орешки. Так что уж лучше предоставить это дело нам.

— Нет, — ответил Роган. — Я знаю стопроцентный способ. Я сумею их разговорить. Ну а потом… оставлю вам, пользуйтесь на здоровье.

— Не надо лгать, мистер Роган! Прекрасно знаю, как вы их оставите. — Бейли положил руку ему на плечо, легонько сжал. — Свой офицерский долг я исполнил. Но я прочел ваше досье и желаю вам удачи. Смотрите, будьте осторожней с этими Фрейслингами, это пара очень опасных ублюдков.

Когда за Бейли и его молчаливым напарником затворилась дверь, Роган обернулся к Розали.

— Это правда, что они о тебе сказали?

Девушка выпрямилась, сложила руки на коленях. И посмотрела прямо в глаза Рогану.

— Да, — просто ответила она.

В этот вечер они никуда не выходили. Роган заказал в номер шампанское и ужин, покончив с едой, они отправились в постель. Розали уткнулась златокудрой головой в изгиб его руки, время от времени вынимала сигарету изо рта Рогана, затягивалась.

— Рассказать тебе все? — спросила она.

— Если хочешь, — ответил Роган. — Хотя, сама знаешь, для меня это не имеет никакого значения. Больна ты или нет…

— Сейчас я в порядке, — прошептала Розали.

Роган нежно поцеловал ее в лоб.

— Знаю.

— Мне хочется рассказать тебе, — произнесла она после паузы. — Может, тогда ты и разлюбишь меня, но сказать я должна.

— Это неважно, — продолжал стоять на своем Роган. — Это не имеет никакого значения…

Розали протянула руку и выключила настольную лампу. В темноте рассказывать легче.

Глава 06

Как же она рыдала в тот страшный день весной 1945-го. Мир вокруг рушился, а она была всего лишь мечтательной четырнадцатилетней девчонкой. И вот теперь ее уносил темный и мутный поток войны.

В то утро из дома она вышла рано поработать на арендованном семьей приусадебном участке на окраине деревеньки Бублинхаузен, что неподалеку от Гессе. Копая темную землю, она вдруг заметила, как на окрестности пала огромная тень. Подняла голову и увидела гигантскую армаду самолетов, они заслоняли собой солнце, а затем услышала грохот взрывов — бомбы падали на оптический завод Вецлара. А потом бомбы волной накрыли ее тихую, почти средневековую деревушку. Испуганная девочка зарылась лицом в мягкую теплую землю, все вокруг ходило ходуном. Когда греметь перестало и солнце вновь вышло из тени, она медленно побрела домой.

Деревня горела. Золотисто-коричневые домики, точно игрушки, подожженные рукой непослушного ребенка, таяли и превращались в пепел. Розали бежала по усаженным цветами улочкам, которые знала с детства, продиралась сквозь дымящийся кустарник. Это сон, подумала она. Как могли все дома, знакомые с детства, так быстро исчезнуть?

И вот она свернула на улицу, ведущую к ее дому на Хинтергассе, и увидела ряд бесстыдно обнаженных комнат, громоздящихся одна над другой. Как странно… она видит дома соседей и друзей без наружных, прикрывающих их стен — спальни, столовые, детские, точно декорация на сцене. Вот и мамина спальня, вот и кухня, ставшие столь хорошо знакомыми за четырнадцать лет.

Розали приблизилась ко входу, но дорогу преграждала груда развалин. Вглядываясь в груды битого кирпича, она вдруг увидела ногу в коричневом ботинке и клетчатую брючину — такие носил отец. А затем увидела и другие тела, присыпанные красно-белой пылью; потом заметила торчащую вверх одинокую руку, гневно указывающую в небо. И вдруг разглядела на сером пальце золотое свадебное кольцо матери.

Совершенно потрясенная, Розали медленно осела на кучу мусора. Она не чувствовала ни боли, ни печали — лишь странное отупение. Шли часы. Начало смеркаться, когда она услышала глухой, скрежещущий рокот стали по брусчатке. Подняла глаза и увидела американские танки — длинной цепочкой пробирались они по тому, что совсем недавно было ее родным городом. Но вот они проехали по улицам, и вновь настала тишина. Затем появился небольшой американский грузовичок с брезентовым верхом. Он остановился, из кабины выпрыгнул молодой солдат. Светловолосый, розовощекий. Подошел к ней, наклонился и затем спросил на ломаном немецком: «Эй, Liebchen, хочешь поехать с нами?»

Ей нечего больше было здесь делать, все, кого она знала, мертвы, сад, за которым она ухаживала утром, еще долго не принесет плодов — а потому Розали поднялась и села вслед за солдатом в крытый брезентом грузовик.

Ехали они до наступления полной темноты. Затем белокурый солдат отвел ее в кузов и заставил лечь на груду армейских одеял. Встал рядом на колени. Открыл ярко-зеленую коробку и протянул ей ломтик твердого сыра и шоколадку. А сам растянулся рядом на одеялах.

От него исходило тепло, и Розали знала: пока тепло, она ни за что не умрет, не будет лежать под грудой обломков из дымящихся кирпичей, там, где сейчас лежат ее мама и папа. И когда молоденький солдат прижался к ней и Розали ощутила, как в бедро ей уперлось нечто твердое и пульсирующее, она позволила ему делать с собой все, что он хочет. Наконец он отвалился от нее, оставил лежать свернувшуюся комочком на одеялах, снова сел в кабину и поехал дальше.

За ночь грузовик останавливался несколько раз, в кузов залезали другие солдаты, ложились рядом с ней на одеяла. Она притворялась, что спит, и позволяла им делать все, что хочется. Утром они продолжили путь, затем остановились в центре огромного разрушенного города.

Было холодно, дул резкий сырой ветер. Розали поняла, что они оказались где-то на севере. Она часто читала о Бремене в школьных учебниках, но узнать прежде процветающий купеческий город в этих бесконечных серо-черных руинах было невозможно.

Белокурый солдат помог ей выбраться из грузовика и отвел в какое-то здание с уцелевшим нижним этажом. Они вошли в просторное помещение, где прежде, видимо, размещалась столовая. Кругом все было забито оружием, посередине стояла черная печурка, в ней ревело пламя. В углу комнаты примостилась постель, покрытая коричневыми одеялами. Белокурый солдат подвел ее к постели и велел лечь. «Меня Рой зовут», — сказал он и навалился на нее.

Следующие три недели Розали провела в этой постели. Рой отгородил кровать одеялами, получилось нечто вроде крохотной отдельной спальни. И Розали принимала там бесчисленную процессию безликих мужчин, каждый засовывал в нее свой член. Но ей было все равно. Она жива и в тепле. Она не мерзнет под развалинами дома.

Из-за занавески доносились мужские голоса. Их было много. Она слышала, как они смеются, играют в карты, чокаются бутылками и стаканами. Один солдат вставал и уходил, на смену ему к ней являлся другой, и она всегда приветствовала его улыбкой и распростертыми объятиями. Как-то раз какой-то солдатик заглянул за занавеску и, увидев ее, восхищенно присвистнул. Она созрела рано и в свои четырнадцать выглядела настоящей женщиной.

Солдаты обращались с ней как с королевой. Приносили горы еды на больших тарелках, таких вкусностей она не пробовала с начала войны. Казалось, еда наполняет ее тело неутолимой страстью. Она была создана для любовных утех, вот солдаты и накачивали ее пищей, чтобы попользоваться телом. Однажды белокурый Рой, который нашел ее на развалинах, озабоченно спросил: «Эй, малышка, может, хочешь передохнуть, поспать? Ты только скажи, я всех выгоню». Но Розали лишь отрицательно помотала головой. Пока все эти безликие любовники проходят через ее постель, она верит, что это всего лишь сон, — твердая плоть, вонзающаяся в ее тело, нога отца в коричневом ботинке и клетчатых брюках, торчащая из развалин, палец с обручальным кольцом, указывающий в небо. Этого нет и просто быть не может.

А потом пришли какие-то другие солдаты, с пистолетами на бедрах и в белых шлемах на головах. Заставили ее одеться, вывели во двор к грузовику, где в кузове тесно сидели молоденькие девушки — одни шутили и смеялись, другие плакали. Должно быть, прямо там, в грузовике, Розали и потеряла сознание и очнулась только в больничной палате. Перед ней расплывчато белело чье-то лицо. Мужчина, врач в белом халате, внимательно смотрел на нее. Под халатом виднелась военная американская форма.

Лежа на жесткой холодной постели, Розали слышала его слова: «Так вот та самая малышка, у которой нашли целый букет венерических заболеваний. К тому же беременна. Что ж, придется сделать аборт. Так или иначе, пенициллин убьет плод. Жаль, такая хорошенькая».

Розали рассмеялась. И это тоже ей снится. На самом деле она стоит в цветущем саду возле дома, где ждут папа и мама. Сейчас войдет и увидит их. Возможно, пришло письмо от старшего брата с Восточного фронта, где он сражается с русскими. Но у этого сна такой печальный конец. Сон просто ужасен, она задрожала от страха. Громко заплакала и, наконец, окончательно проснулась…

Возле кровати стояли два врача, один немец, другой американец. Американец улыбнулся. «Так вы вернулись к нам окончательно, юная леди? Можете говорить?»

Розали кивнула.

Американец меж тем продолжил: «А вам известно, что вы заразили венерическими болезнями пятьдесят наших солдат? Теперь тоже в больнице, лечатся. Да вы нанесли армии больше урона, чем целое немецкое подразделение. Так, теперь скажите, где и с кем еще вы имели половые сношения?»

Немецкий врач наклонился к ней и начал переводить, Розали приподнялась на локтях, стыдливо прикрыла грудь одеялом. А потом вдруг мрачно спросила: «Так это не сон?» Потом заметила, как растерянно смотрит на нее врач. И зарыдала. «Хочу домой, к маме, — сквозь слезы бормотала она. — Хочу обратно домой, в Бублинхаузен».

Четыре дня спустя она оказалась в сумасшедшем доме в Нордси.

В темноте гостиничного номера Роган еще крепче прижал ее к себе. Теперь он понял, откуда в этой девушке такая странная эмоциональная пустота, откуда это пренебрежение к каким бы то ни было моральным ценностям.

— Ну а теперь ты в порядке? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Теперь да.

Глава 07

На следующий день Роган приехал в своем «Мерседесе» к братьям Фрейслингам и попросил произвести кое-какие модификации с корпусом. Он хотел, чтобы просторное багажное отделение в салоне стало полностью воздухонепроницаемым. Когда работа была закончена, он стал весьма откровенен с братьями, рассказал им о своих компьютерных разработках, а также о том, что его компания ищет возможность продать свои идеи странам за железным занавесом.

— Легально, разумеется, только легально, — добавил он. Но сам тон, каким были произнесены эти слова, предполагал, что говорит он так для проформы, а на самом деле вовсе не прочь совершить выгодную левую сделку.

Братья заулыбались, впрочем, довольно сдержанно. Они поняли намек. И принялись расспрашивать его о работе более подробно. Спросили, не хочет ли он совершить туристическую поездку в Восточный Берлин в компании с ними. Роган пришел в восторг от этого предложения.

— Ну, конечно! — воскликнул он. И попросил назвать точную дату.

Братья снова заулыбались и ответили:

— Langsam, langsam! Не спешите, не спешите!

Несколько раз они видели с ним Розали, похоже, красота девушки произвела впечатление. Однажды Роган зашел в офис оплатить очередную работу и, когда вышел, увидел следующую картину: Эрик Фрейслинг, засунув голову в открытое окно «Мерседеса», о чем-то оживленно беседовал с Розали. Они отъехали, и Роган спросил:

— Что это он тебе говорил?

— Хочет, чтобы я спала с ним и одновременно шпионила за тобой, — ничуть не смущаясь, ответила девушка. Роган промолчал, никак не стал это комментировать. Когда машина остановилась у гостиницы, Розали спросила: — А кто из братьев говорил со мной? Как его имя?

— Эрик, — ответил Роган.

Она нежно улыбнулась ему.

— Когда пойдешь убивать их, позволь мне помочь убить Эрика.

На следующий день Роган продолжил совершенствовать свой «Мерседес» — на этот раз самостоятельно. Остальную часть недели разъезжал по Берлину, обдумывая свой план. Как заставить братьев Фрейслингов выдать ему имена и фамилии остальных троих? Как-то раз он проезжал мимо огромной парковки перед центральным вокзалом Берлина. Там стояли тысячи машин. Роган усмехнулся. Чем тебе не кладбище?

Чтобы создать образ богатого транжиры с вульгарными вкусами — что как бы само собой предполагает коррумпированность, — Роган почти каждый вечер водил Розали по самым дорогим ночным клубам с сомнительной репутацией. Он знал, что Фрейслинги — возможно даже, восточногерманская контрразведка — следят за ним.

И вот братья получили для него и Розали визу на туристическую поездку в Восточную Германию. По предположениям Рогана, именно там должен был состояться контакт. В кармане у него лежала пачка компьютерных распечаток для торга. Но никакого контакта не состоялось. Они увидели знаменитый бункер, штаб-квартиру нацистской верхушки, где умер Гитлер. Русские пытались взорвать сооружение, но бетонные стены со стальной арматурой оказались столь толстыми и прочными, что у них ничего не получилось. И вот историческое бомбоубежище, ставшее свидетелем самоубийства, возможно, самого страшного злодея и безумца всех времен, превратилось в холм с зеленым газоном в центре детской площадки.

Они прошлись по кварталу Ганза, на улицах по обе стороны тянулись ряды огромных серых авангардных жилых зданий, и архитектурные нововведения показались им просто отталкивающими. Все трубы — канализационные, газовые, водопроводные — были выведены наружу и обнесены стеклянными стенами — стоило посмотреть внутрь, и создавалось впечатление, что ты заглянул в гнездо переплетенных стальных змей. Розали передернулась.

— Поедем домой, — сказала она. Ей не понравился этот новый мир.

Вернувшись в Западный Берлин, они поехали прямо в гостиницу. Роган отпер дверь номера, пропустил Розали вперед, нежно похлопал ее по попке. Вошел следом и, уже закрывая за собой дверь, услышал, как девушка удивленно ахнула. Он резко развернулся.

Их ждали. Братья Фрейслинги сидели за журнальным столиком, покуривали сигареты. Первым заговорил Ганс:

— Не волнуйтесь, герр Роган. Вы же понимаете, в таком деле следует соблюдать осторожность. Просто не хотелось бы, чтобы об этой нашей встрече узнал кто-то еще.

Роган подошел, они обменялись рукопожатиями.

— Понимаю, — с улыбкой ответил он.

На самом деле, он понимал даже больше. Они специально пришли загодя, чтобы обыскать его номер. Выяснить, не является ли он подсадной уткой. А возможно даже — найти и украсть распечатки, чтобы не пришлось платить за них наличными — деньгами коммунистов, которые лежали у них в карманах. Но тут им не повезло, так что пришлось ждать. Все бумаги были при нем. И — что еще важней — несколько конвертов плюс пистолет с глушителем Роган оставил в маленькой сумочке, которую перед отъездом сдал на хранение в гостиничный сейф.

Ганс Фрейслинг улыбнулся. В последний раз он улыбался так, когда видел, как Эрик подкрадывается сзади к Рогану, чтобы выстрелить ему в затылок.

— Нам хотелось бы приобрести ваши разработки, строго конфиденциально, разумеется. Вы согласны?

Роган тоже улыбнулся в ответ.

— Приглашаю вас поужинать завтра вечером, — сказал он. — Сами понимаете, мне нужно подготовиться, сделать кое-какие распоряжения. Я не держу в номере важных бумаг.

Эрик Фрейслинг сухо улыбнулся и ответил:

— Мы так и поняли.

Хотел дать Рогану знать, что они уже успели обыскать его номер, хотел, чтобы он понял: они не того сорта люди, которых можно водить за нос.

Роган пристально смотрел на братьев.

— Приходите завтра в восемь вечера, — сказал он. А затем выпроводил их из номера.

В ту ночь он не смог ответить на ласки Розали, и когда она наконец заснула, закурил сигарету и стал ждать, когда снова придет ночной кошмар. Все началось после третьей сигареты.

Роган увидел, как раздернулись черные шторы, и он снова оказался в Мюнхенском дворце правосудии, в зале с высокими сводчатыми потолками. Откуда-то издалека приблизились и приняли отчетливые очертания семь мужских фигур. Пять из них казались несколько размытыми, но две — Эрика и Ганса Фрейслингов — он мог разглядеть в мельчайших деталях, точно они стояли в луче света прожектора. Лицо Эрика было в точности таким же, как в тот роковой день. Отвислые толстые губы, злобные маленькие черные глазки, широкий нос — все эти черты отмечала варварская жестокость.

Ганс Фрейслинг был похож на брата, но в его лице было больше хитрости, а не жестокости. Именно Ганс подошел к молодому заключенному Рогану и начал подбадривать его с напускным добродушием. Именно он, Ганс, глядя Рогану прямо в глаза, вкрадчиво шептал: «Переоденься в эту новую замечательную одежду. Мы собираемся тебя отпустить. Американцы почти уже выиграли эту войну. Придет день, и, возможно, ты сможешь помочь нам. Вспомнишь, что мы тебя пощадили, оставили жить. Давай же, переодевайся. Быстро!»

И Роган поверил ему, стал переодеваться и, благодарно улыбаясь, поглядывал на семерых убийц своей жены. И когда Ганс Фрейслинг дружественным жестом протянул ему руку, Роган не отпрянул, ухватился за нее. И только тогда заметил на лицах остальных пятерых мужчин виноватые ухмылки. Роган не отпрянул и успел еще подумать: «А где же седьмой?» В этот момент новая фетровая шляпа начала сползать ему на глаза. Он ощутил сзади, на затылке, леденящее прикосновение металла и сразу понял, что это ствол пистолета. Почувствовал, как от ужаса мелкие волоски на шее встали дыбом. И за какую-то долю секунды до того, как пуля вошла в его череп, услышал свой собственный крик о пощаде, вылившийся в долгое пронзительное «А-а-а-а-а-а!..». Последним, что он видел, была довольная и подленькая улыбочка на лице Ганса Фрейслинга.

Наверное, он кричал во сне. Розали проснулась. Дрожь сотрясала тело Рогана, никак не удавалось ее унять. Девушка соскочила с постели, бросилась в ванную, взяла там полотенце, намочила освежающим лосьоном, начала протирать ему лицо. Потом обтерла и тело. А затем напустила в ванную горячей воды и заставила его сесть в этот почти кипяток. Сама присела на краешек мраморной ванны и наблюдала за тем, как он отмокает. Роган почувствовал, как противная мелкая дрожь постепенно прекратилась, а бешеная пульсация крови о серебряную пластину стихла.

— Где ты узнала обо всех этих приемах? — спросил он ее.

Розали улыбнулась.

— Последнее время в психушке работала помощницей санитарки. К тому времени уже почти совсем поправилась. Чтобы набраться храбрости и сбежать оттуда, понадобилось целых три года.

Роган взял у нее сигарету, затянулся.

— Так почему же они тебя сами не отпустили?

Она смотрела на него сверху вниз, грустно улыбаясь.

— А меня не к кому было отпускать, — ответила она. — У меня никого не осталось в целом мире. Ни единого человека. — Она довольно долго молчала, затем добавила: — Кроме тебя.

Следующий день выдался хлопотным. Роган дал Розали марок на пятьсот долларов и отправил по магазинам. Сам же занялся всеми необходимыми приготовлениями. Убедившись, что «хвоста» за ним нет, поехал на окраину Берлина, припарковал свой «Мерседес». Зашел в аптеку и купил небольшую воронку, а также кое-какие химикаты. Затем зашел в хозяйственный магазин, купил провода, небольшую стеклянную емкость для смешивания, гвозди, скотч, несколько инструментов. Затем отправился на «Мерседесе» на заброшенную улицу, где еще не производилась расчистка развалин и застройка, и почти три часа занимался переоборудованием салона. Отсоединил все провода, от которых при торможении включались задние фары, другие провода пропустил в багажник. Просверлил отверстия в воздухонепроницаемой перегородке, вставил в них тоненькие полые трубочки. Затем смешал в стеклянном сосуде химикаты, перелил полученную смесь в воронку и укрепил ее над теми полыми трубочками, что поднимались с пола к рулевому колесу. Довольно хитроумное получилось сооружение, и Роган от души надеялся, что оно сработает. Он пожал плечами. Если нет — придется прибегнуть к проверенному способу, применить пистолет с глушителем. А это опасно. Это поможет полиции привязать его к другим убийствам, достаточно сравнить результаты баллистических экспертиз. Роган снова пожал плечами. Ну и черт с ним, подумал он. К тому времени, когда они соберут все фрагменты этой головоломки, миссия его будет закончена.

Он поехал обратно к гостинице, припарковал машину на стоянке для гостей. Перед тем как подняться в номер, забрал из хранилища свой чемодан. Розали уже вернулась, ждала его. Ей не понадобилось много времени, чтобы потратить деньги. Она продемонстрировала ему соблазнительный парижский наряд — вечернее платье с огромным декольте, едва прикрывающее груди.

— Если уж это не отвлечет ублюдков, тогда не знаю… — с улыбкой заметил Роган. — Надеюсь, теперь понимаешь, в чем состоит сегодня твоя задача?

— Так ты считаешь, они расскажут тебе все, что ты хочешь знать? — спросила Розали.

— Думаю, да, — с мрачной улыбкой ответил Роган. — Так или иначе, но обязательно скажут. — И он снял трубку и заказал в номер обед на четверых, чтобы подали ровно в восемь.

Фрейслинги были пунктуальны, появились одновременно с тележкой, загруженной едой, которую доставил официант. Роган дал ему чаевые и отпустил, они принялись за еду и долго обсуждали условия сделки. На десерт Роган разлил по бокалам мятный ликер.

— О, мой любимый напиток! — сказал Ганс Фрейслинг.

Роган улыбнулся. Он отчетливо помнил запах мяты в той страшной комнате для допросов — Ганс всегда таскал с собой бутылочку с ликером.

Закрывая бутылку пробкой, он уронил в горлышко несколько таблеток. Сделал это быстро и ловко, братья хоть и смотрели прямо на него, но ничего не заметили. С присущей им подозрительностью они ждали, когда он первым сделает глоток.

— Prosit, — сказал Роган и выпил. Его едва не вырвало от сладкой густой жидкости. Братья тоже осушили свои рюмки, Ганс смачно облизал толстые губы. Роган передал ему бутылку. — Угощайтесь, — сказал он. — А мне надо сходить за документами. Я сейчас. — И он вышел в спальню. У двери обернулся и успел заметить, как Ганс наполнил свою рюмку и жадно выпил. Эрик пить не стал. Но тут к нему наклонилась Розали, демонстрируя полуобнаженные кремовые груди. Налила Эрику ликера, позволила ему положить руку себе на колено. Эрик поднял рюмку и выпил, не сводя взгляда с прелестей Розали. Войдя в спальню, Роган притворил за собой дверь.

Он открыл чемоданчик, достал из него пистолет с глушителем. Быстро навинтил глушитель на ствол. Затем, держа пистолет в руке, распахнул дверь и вернулся к гостям.

Вещество, подмешанное к ликеру, относилось к разряду медленно действующих, не сшибало сразу с ног. Оно было предназначено для того, чтобы заставить жертву двигаться и реагировать значительно медленнее, чем обычно. Человек терял равновесие, но у него оставалась иллюзия, что двигается и говорит он даже лучше прежнего. Пока что братья не осознавали, что с ними происходит. Увидев в руке Рогана пистолет, оба вскочили со своих мест, но двигались при этом крайне медленно и неуклюже.

Роган толчком послал их обратно в кресла. Сам уселся напротив. Достал из кармана пиджака сплющенную пулю, потемневшую от времени, бросил на журнальный столик.

— Ты Эрик, — сказал Роган. — Это ты пустил мне в затылок вот эту пулю десять лет назад. В Мюнхенском дворце правосудия. Теперь вспомнил? Я тот самый товарищ по маленьким вашим забавам, которого ты подло обманул, заставив переодеться. А пока я этим занимался, твой брат Ганс уверял, что я отныне свободен. С тех пор я сильно изменился. Твоя пуля изменила форму моего черепа. Но присмотрись хорошенько. Что, теперь узнаешь? — Он сделал паузу, затем мрачно добавил: — И вот я вернулся закончить нашу игру.

Одуревшие от снадобья братья тупо и недоуменно взирали на Рогана. Ганс опомнился первым, в маленьких темных глазках мелькнуло узнавание. Затем и выражение лица изменилось — на нем промелькнули удивление, страх, даже какой-то почти суеверный ужас. А затем братья попытались бежать, но двигались медленно, точно под водой. Роган снова протянул руку и толчком отправил их обоих в кресла. Обыскал. Оружия у них не оказалось.

— Не бойтесь, — произнес Роган, стараясь подражать голосу Ганса, — я не причиню вам вреда. — Он сделал паузу. — Нет, конечно, я передам вас властям, но сперва хотелось бы получить кое-какую информацию. Ну, как тогда, десять лет назад, вы хотели получить информацию от меня. И я пошел вам навстречу, припоминаете? Уверен, и вы подойдете к этому делу разумно.

Ганс ответил первым заплетающимся от снадобья языком:

— Ну, конечно, мы будем сотрудничать. Расскажем вам все, что знаем.

— Но поначалу заключим договор, — мрачным глухим голосом добавил Эрик.

Пока что братья сидели спокойно и вроде бы реагировали нормально. Затем Ганс подался всем телом вперед и фальшиво-дружелюбным тоном произнес:

— Итак, что бы вы хотели знать и как именно отблагодарите нас за сотрудничество?

Роган ответил тихо:

— Мне нужны имена и фамилии тех людей, которые были с вами в Мюнхенском дворце правосудия. А также имя палача, убившего мою жену.

Эрик тоже наклонился вперед и произнес презрительно и медленно:

— Так вы хотите убить нас, как убили Мольтке и Пфана?

— Я убил их потому, что они не пожелали выдать остальных, отказались назвать еще три имени, — ответил Роган. — Я дал им шанс остаться в живых и теперь даю его вам. — Он сделал знак Розали. Та принесла блокноты и карандаши, подала их братьям.

Ганс удивленно усмехнулся.

— Могу сказать прямо сейчас. Их звали… — Но не успел он продолжить, как Роган вскочил и врезал немцу по губам рукояткой пистолета. Рот Ганса превратился в кровавое месиво, из темного отверстия потекла кровь вперемешку с осколками зубов. Эрик пытался прийти брату на помощь, но Роган толкнул его обратно в кресло. Ему не хотелось бить Эрика. Он боялся, что, начав, уже не сможет остановиться.

— Только попробуйте солгать, не пройдет, — предупредил он. — А чтобы удостовериться, что вы не лжете, каждый из вас в отдельности напишет в своем блокноте имена тех остальных троих, кто находился во дворце правосудия. Желательно также указать, где сейчас проживает каждый из них. Особенно меня интересует главарь. И еще хочу знать имя человека, убившего мою жену. Когда закончите, я сравню записи. Если в блокнотах окажутся одинаковые данные, вы не умрете. Если же будут расхождения и вы укажете разные имена, я убью вас обоих, немедленно. Таковы условия сделки. Вам решать.

Ганс Фрейслинг захлебывался кровью, выковыривал осколки разбитых зубов и кусочки окровавленной жвачки изо рта. Говорить он не мог. Эрик спросил:

— Если мы согласимся, что вы с нами сделаете?

Роган постарался ответить как можно искренне:

— Если вы оба выдадите одну и ту же информацию, убивать вас я не стану. Но передам властям как военных преступников. Так что вас будут судить. И суд решит, как поступить с вами дальше.

Он заметил, как многозначительно переглянулись братья, и понял, что у них на уме. Даже если их арестуют и отдадут под суд, даже если суд сочтет их виновными и вынесет приговор, всегда можно подать на пересмотр дела и выйти под залог. Ну а потом можно сбежать в Восточную Германию, затеряться там и избежать правосудия. Роган притворился, что не заметил этих взглядов, схватил Ганса за воротник, заставил подняться из кресла и пересадил подальше от брата, чтобы ни один из них не видел, что пишет другой.

— За дело! — приказал он. — И уж постарайтесь как следует. Иначе умрете прямо здесь, в этой комнате, и очень скоро. — И он прицелился из «вальтера» в голову Эрика, не выпуская из вида и Ганса. Пистолет, снабженный длинным глушителем, выглядел очень грозно.

Братья начали писать. И делали это медленно, заторможенно из-за снадобья, а потому писали, как всем показалось, очень долго. Первым закончил Эрик, затем — Ганс. Розали, все это время сидевшая между ними за столиком, следила за тем, чтобы братья не обменивались жестами и тайными знаками, забрала блокноты и протянула их Рогану. Тот покачал головой.

— Прочти мне вслух, — сказал он, продолжая целиться Эрику в голову. Его Майкл решил убить первым.

Розали начала читать то, что написал Эрик:

— Нашим командиром был офицер Клаус фон Остен. В настоящий момент — главный федеральный судья в Мюнхене. Остальные двое были наблюдателями. Представителя венгерской армии звали Вента Паджерски. В настоящее время — один из руководителей компартии Венгрии. Третьим был Дженко Бари. Наблюдатель от итальянской армии. Сейчас проживает на Сицилии.

Розали сделала паузу. Затем взяла блокнот Ганса. Роган затаил дыхание.

— Командиром был Клаус фон Остен. Это он убил вашу жену. — Тут Розали на миг умолкла, увидев, как гримаса гнева исказила лицо Рогана. Затем продолжила.

Информация совпадала. Оба брата написали одни и те же имена, звания и нынешние должности, хотя только Ганс назвал убийцу Кристин. Затем уже Роган взял блокноты, стал сравнивать и понял, что Эрик выдал минимум информации, в то время как его брат Ганс включил дополнительные детали — к примеру, указал, что Дженко Бари является членом мафии, возможно даже — большим человеком в этой организации. У Рогана, однако, создалось впечатление, что оба брата утаили нечто такое, о чем ему следовало знать. И вот теперь снова украдкой обменивались хитрыми многозначительными взглядами.

Но Роган притворился, что этого не заметил.

— Ладно, — сказал он. — Вы оба проделали хорошую работу, так что я собираюсь выполнить свою часть договоренности. Сейчас я должен передать вас полиции. Мы вместе выйдем из номера, спустимся вниз по пожарной лестнице. Запомните: бежать не советую! Только попробуете, схлопочете пулю в затылок. Я буду идти следом. Если узнаете кого-то, когда выйдем на улицу, даже не пытайтесь подать сигнал.

Похоже, этих двоих ничего не пугало. Эрик с ухмылкой поглядывал на Рогана. Вот дурак, думали они. Неужели американец не понимает, что полиция сразу же освободит их?

Но Роган последовательно вел свою партию.

— Да, и еще одно, — сказал он. — Как только окажемся внизу, я посажу вас в багажник своего автомобиля. — Тут на их лицах отразился страх. — Не пугайтесь и не поднимайте шум. Иначе как я смогу контролировать вас, ведя машину? — Он задал этот вопрос, взывая к их здравому смыслу. — Как иначе смогу спрятать вас от друзей, которые, возможно, поджидают на улице, когда буду выезжать со стоянки?

— Мы сами устанавливали в машине воздухонепроницаемую перегородку, — злобно прошипел Эрик. — Да мы там просто задохнемся! А ведь ты обещал не убивать!

— Я просверлил специальные дырочки, — ответил Роган. — Воздух будет попадать в багажник.

Эрик сплюнул на пол. А потом вдруг схватил Розали и выставил перед собой. Но он слишком ослаб, так что девушке с легкостью удалось вырваться. А потом она отомстила — развернулась и вонзила пальцы с длинными и острыми наманикюренными ногтями прямо в глаз Эрику. Он взвыл и зажал глаз ладонью. Розали отошла в сторону.

До этого момента Рогану удавалось контролировать свой гнев. Теперь же голова снова загудела, запульсировала от боли.

— Ты, грязный ублюдок! — крикнул он Эрику. — Постарался утаить информацию. Не сообщил, что именно Клаус фон Остен убил мою жену. И еще, я готов побиться об заклад, ты ему в этом помогал! А теперь, видите ли, не желаешь лезть в багажник, думаешь, я собираюсь тебя убить. Ну ладно, тварь! Не стану медлить, прикончу тебя прямо сейчас. Прямо здесь, в этом номере. Забью до смерти, превращу в кровавое месиво. А может, не стану марать руки, разнесу голову одним выстрелом.

Тут вмешался Ганс. Чуть ли не в слезах, едва шевеля окровавленными распухшими губами, сказал брату:

— Успокойся! Делай то, что говорит американец! Неужели не видишь, он окончательно съехал с катушек?

Эрик Фрейслинг ищуще заглянул в глаза Рогану.

— Да, да, — пробормотал он. — Сделаю все, как вы говорите.

Какое-то время Роган стоял совершенно неподвижно. Розали подошла сзади, дотронулась до его плеча, пытаясь привести в чувство. И гнев понемногу начал стихать. Он обернулся к Розали.

— Знаешь, что делать дальше, когда мы уедем?

— Да.

Роган вывел братьев из комнаты, они прошли по коридору и стали спускаться по запасной лестнице. Пистолет он держал в кармане, палец на спусковом крючке. Они вышли через заднюю дверь, выводившую прямо к стоянке, и Роган шепотом подсказал направление, в котором следует идти, чтобы добраться до машины. Оказавшись у «Мерседеса», Роган заставил братьев опуститься на колени возле его ног, пока он отпирал багажник. Эрик полез туда первым, медленно и неуклюже, действие лекарства еще сказывалось. Уже оказавшись внутри, окинул Рогана последним недоверчивым взглядом. Тот пинком отправил его на пол. Влезая в просторный багажник, Ганс пытался изобразить улыбку — получалось плохо, из-за разбитых губ и сломанных зубов. А потом произнес робко:

— А знаете, я даже рад, что это случилось. Все эти годы мне покоя не давали воспоминания о том, что мы с вами сделали. Совесть заела. Думаю, это полезно, чисто с психологической точки зрения, получить наказание за содеянное.

— Ты что, всерьез так думаешь? — насмешливо спросил Роган и захлопнул тяжелую крышку багажника.

Глава 08

Роган ездил на «Мерседесе» по Берлину еще часа два. Убедился, что воздух исправно поступает в багажник через резиновые трубочки. Хотел дать время Розали сыграть свою роль. Она должна была спуститься в бальную залу при гостинице, пить, флиртовать и танцевать там со свободными мужчинами, с тем чтобы ее запомнили и позже могли подтвердить, что все это время она провела там. Для нее это должно стать железным алиби.

Около полуночи Роган потянул за провод, прикрепленный к рулевому колесу. Таким образом он отрезал поступление воздуха в багажник, теперь он будет постепенно заполняться одноокисью углерода. И минут через тридцать, даже меньше, братья Фрейслинги будут мертвы. И Роган направился к берлинскому вокзалу.

Но минут через пятнадцать он вдруг остановил машину. Он действительно намеревался поступить с ними в точности так же, как они в свое время расправились с ним, — пытались убить в Мюнхенском дворце правосудия, без предупреждения и дав надежду на освобождение. Он хотел убить их, как жалких мерзких скотов, но не мог.

Роган вышел из машины, приблизился к багажнику, постучал по крышке.

— Ганс… Эрик!.. — окликнул он.

Роган сам не понимал, почему назвал их по именам, точно они доводились ему друзьями. Окликнул снова, низким настойчивым голосом, точно пытался предупредить, что совсем скоро они провалятся в бесконечную тьму смерти и что надо успеть спасти хотя бы остатки их грешных душ, возможно, помолиться перед уходом в черную бесконечность. Он еще раз постучал по багажнику, на этот раз громче, но ответа не было. И тут он вдруг понял, что именно произошло. Снадобье ослабило сопротивляемость, и, по всей вероятности, они умерли вскоре после того, как он открыл доступ ядовитому газу. Чтобы убедиться, что они мертвы, а не притворяются, Роган отпер багажник, приподнял крышку.

Пусть в жизни они творили только зло и для мира их смерть была небольшой потерей, но в последние секунды в них вдруг проснулись остатки хоть какой-то человечности. В агонии братья Фрейслинги повернулись лицом друг к другу и обнялись. Так и умерли, крепко обнявшись. И выражение подлости и хитрости покинуло их лица. Роган долго смотрел на них. И подумал: он совершил ошибку, убив их вместе. Проявил слабость, толику сострадания. А этого допускать нельзя.

Он запер багажник и поехал на вокзал. Добрался до огромной парковки, где стояли тысячи машин, припарковал «Мерседес» возле восточного выезда, в той части, где, по его расчетам, свободных мест всегда будет мало. Затем вышел из машины и направился к гостинице. По дороге незаметно выбросил ключи от «Мерседеса» в канализационный люк.

Весь путь он проделал пешком и вошел к себе в номер в начале третьего ночи. Розали не спала, ждала его. Подала стакан воды, чтобы он смог принять свои таблетки, но Роган уже чувствовал, как бешено пульсирует кровь в затылке, все громче и громче. А затем навалилась знакомая дурнота, во рту появился противный сладкий привкус, и он ощутил жуткое головокружение. Казалось, он все падает… падает… проваливается куда-то в бездну.

Глава 09

Лишь через три дня Роган окончательно пришел в себя. И увидел, что находится все в том же гостиничном номере, лежит на постели, но при этом все вокруг пропитано каким-то больничным запахом. Увидев, что он очнулся, Розали тотчас бросилась к постели, склонилась над ним. Из-за ее плеча выглядывал какой-то хмурый мужчина с бородкой, напоминавший смешного немецкого доктора из фильмов.

— Ага, — грубовато воскликнул врач, — вижу, вы наконец нашли обратную дорогу к нам. Что ж, славненько. А теперь вам надо в больницу. Я настаиваю.

Роган покачал головой.

— Мне и здесь хорошо. Просто выпишите рецепт, у меня пилюли заканчиваются. И никакая больница мне не поможет.

Доктор поправил на носу очки, почесал бородку. Несмотря на весь этот «старческий камуфляж», было видно, что человек он еще молодой и что красота Розали не оставила его равнодушным. Нахмурившись, он обратился к ней:

— Этому парню нужен покой, ясно? У него нервное истощение. Полный отдых и покой как минимум недели две. Понимаете?

И доктор сердито вырвал из рецептурной книжки листок, что-то написал на нем, протянул ей.

Тут в дверь номера постучали, Розали пошла открывать. Вошел агент американской разведки Бейли в сопровождении двух немецких детективов. На длинном худом лице Бейли, отдаленно напоминающем Гэри Купера, застыло кислое выражение.

— Где твой дружок? — спросил он Розали. Она кивком указала на дверь в спальню. Мужчины двинулись к ней.

— Он болен, — сказала Розали. Но вошедшие не обратили внимания на ее слова.

Похоже, Бейли ничуть не удивился, увидев Рогана в постели. Но и особого сострадания к больному тоже не проявил. Посмотрел на Рогана сверху вниз и бросил:

— Так ты все-таки сделал это.

— Сделал что? — спросил Роган. Теперь он чувствовал себя прекрасно. И с улыбкой смотрел на Бейли.

— Нечего вешать мне лапшу на уши, — сердито проворчал Бейли. — Братья Фрейслинги исчезли. Вот так. Мастерская и автозаправка закрыты; все их вещи на месте, деньги, что на счету в банке, нетронуты. А это означает лишь одно. Они мертвы.

— Не обязательно, — сказал Роган.

Бейли нетерпеливо отмахнулся.

— Тебе придется ответить на несколько вопросов. Эти двое, что пришли со мной, из германской политической полиции. Так что одевайся. Тебе придется проехать с нами.

Тут вмешался молодой доктор с бородкой. Сердитым начальственным тоном произнес:

— Этого человека нельзя трогать. И вставать ему тоже нельзя.

К нему обратился один из немецких детективов:

— Ты бы лучше помалкивал. Даром, что ли, потратил несколько лет, обучаясь на врача. Хочешь весь остаток жизни провести с кайлом и лопатой?

Но врач не испугался, даже напротив, разозлился еще больше.

— Если вы не оставите в покое этого человека, он умрет. И тогда я лично обращусь в ваш департамент с заявлением, что вы совершили преднамеренное убийство.

Немецкие детективы, удивленные его дерзостью, тут же умолкли. Бейли окинул врача пристальным взглядом, затем спросил:

— Ваше имя?

Доктор поклонился, даже щелкнул каблуками и ответил:

— Тульман. К вашим услугам. А как вас прикажете величать, сэр?

Бейли окинул его долгим насмешливым взглядом, затем тоже поклонился, прищелкнул каблуками и произнес:

— Бейли. И мы собираемся отвезти этого господина в Галле.

Врач презрительно сощурился.

— Я могу громче, чем вы, щелкнуть пятками, даже босой. Уж очень скверно вы подражаете прусскому аристократу. Но все это неважно. Я запрещаю вам забирать этого человека, поскольку он серьезно болен, жизнь его под угрозой. Не думаю, что вы можете позволить себе пренебречь моим предупреждением.

Роган видел: трое непрошеных гостей явно растерялись. Да и он тоже был изрядно удивлен. Почему этот молодой человек так отчаянно его защищает?

Бейли с сарказмом заметил:

— Надеюсь, если мы кое-что сообщим ему прямо здесь и сейчас, это не нанесет сокрушительного вреда его здоровью? Небось не помрет, а?

— Нет, — ответил врач. — Но только постарайтесь не утомлять его.

Бейли нетерпеливо отмахнулся и повернулся к Рогану.

— Твоя виза на пребывание в Германии аннулирована, — начал он. — Не без моего участия. Мне плевать, чем ты будешь заниматься в любой другой стране, но хочу, чтобы ты немедленно убрался с моей территории. И чтобы не смел возвращаться. Пока ты находишься в Европе, глаз с тебя не спущу. А теперь благодари доктора за то, что спас твою задницу. — С этими словами Бейли развернулся и вышел из спальни, детективы последовали за ним. Розали выпроводила их из номера, захлопнула дверь.

Роган улыбнулся врачу:

— Это правда… что мне совсем нельзя вставать?

Молодой врач погладил бородку.

— Разумеется, нет. Двигаться вы можете, поскольку психологического стресса нервной системе это не наносит. — Он, улыбаясь, посмотрел на Рогана. — Просто я не в силах спокойно смотреть на то, как здоровые мужчины, особенно полицейские, издеваются над больным человеком. Уж не знаю, что вы там натворили, но я на вашей стороне.

Розали проводила врача до дверей, затем вернулась, присела на краешек кровати. Роган взял ее за руку.

— Все еще хочешь остаться со мной? — спросил он. Девушка кивнула. — Тогда собирай вещи, — сказал Роган, — мы уезжаем в Мюнхен. Хочу первым делом встретиться с Клаусом фон Остеном. Он для меня важней других.

Розали низко склонила голову.

— Знаешь, рано или поздно они убьют тебя, — прошептала она.

Роган поцеловал ее в макушку.

— Именно поэтому и хочу прежде всего заняться фон Остеном. Он — главная моя цель. Пусть даже двое других уйдут. — Роган нежно подтолкнул ее в бок. — Иди собирай вещи.

Утром они вылетели в Мюнхен и по прибытии зарегистрировались в маленьком пансионе — Роган надеялся, что так будет незаметнее. Он понимал: Бейли и немецкая полиция очень скоро узнают, что он в Мюнхене, а вот на то, чтобы разыскать его там, у них уйдет несколько дней. Но к тому времени миссия будет завершена, и он покинет страну.

Майкл взял напрокат «Опель», а Розали отправилась в библиотеку — поискать в газетах материалы о фон Остене и постараться узнать его домашний адрес.

Они встретились за обедом, Розали выдала полный отчет. Клаус фон Остен был в Мюнхене судьей самого высокого ранга. Старт для столь успешной карьеры дала еще семья — он являлся выходцем из страшно знатного рода, связанного кровными узами с английской королевской династией. И, хотя во время войны был офицером и состоял на службе, не являлся членом нацистской партии — во всяком случае, никаких сведений о том не имелось. Незадолго до окончания войны был серьезно ранен, и, судя по всему, сам этот факт превратил его в совершенно другого человека. И это в возрасте сорока трех лет. Вернувшись к мирной жизни, он изучал право и вскоре стал одним из лучших адвокатов Германии. На политической арене всегда проявлял умеренность и поддерживал американское присутствие в Европе. От него ожидали многого; считалось, что он сможет даже занять пост канцлера Западной Германии. Он пользовался поддержкой крупных немецких промышленников и американских оккупационных властей, проявлял поистине магнетическое воздействие на рабочий класс, будучи превосходным оратором.

Роган мрачно кивнул.

— Да, похоже, тот самый тип. У него был поразительный голос, такой искренний, убедительный. Эта тварь умеет ловко заметать следы.

— Так ты точно уверен, что это тот самый человек? — спросила Розали.

— Тот самый, больше некому, — ответил Роган. — Иначе разве стали бы и Ганс, и Эрик называть одно и то же имя? — Он умолк на секунду-другую, затем добавил: — Сходим к его дому, прямо после обеда. Стоит мне увидеть его лицо, и я сразу узнаю, как бы он ни изменился. Нет, это он, точно он! Истинный аристократ.

И вот они поехали к дому фон Остена, используя карту города. Дом аристократической семьи находился на окраине, в фешенебельном районе. Не просто дом, роскошный особняк. Роган припарковал машину, и они поднялись по каменным ступеням к массивным дубовым дверям. Вместо звонка — голова медведя на петле, вырезанная из дерева. Роган дважды постучал о дверную панель. Через пару секунд дверь отворилась, на пороге стоял старомодный немецкий лакей, страшно толстый и надменный. Он холодно произнес:

— Bitte, mein Herr.

— Мы пришли к Клаусу фон Остену, — сказал Роган. — Повидаться с ним по строго конфиденциальному делу. Можете передать, мы от Эрика Фрейслинга.

Голос лакея немного потеплел. Судя по всему, фамилия Фрейслинг была ему хорошо известна.

— Сожалею, — ответил он. — Но судья фон Остен с женой находится на каникулах в Швейцарии. Затем они планируют посетить Швецию и Норвегию, а в самом конце — Англию. Так что будут отсутствовать почти целый месяц.

— Жаль, — заметил Роган. — Послушайте, а вы не можете сказать, где они находятся в данный момент? Их адрес?..

Лакей улыбнулся, на лице появились розовые толстые морщины.

— Нет, — ответил он. — На отдыхе судья фон Остен не придерживается строгого расписания. С ним можно связаться только по официальным каналам. Может, хотите оставить ему сообщение, сэр?

— Нет, — сказал Роган. Развернулся и зашагал с Розали к машине.

Уже в номере Розали спросила:

— Ну, что будем делать?

— Планы меняются, — ответил Роган. — Я поеду на Сицилию и попытаюсь разыскать Дженко Бари. Если там все пройдет нормально, прямо оттуда вылечу в Будапешт на поиски Венты Паджерски. А потом вернусь сюда, в Мюнхен, и вплотную займусь фон Остеном.

— Ну, а как же с визой? — спросила Розали. — Бейли сказал, ее аннулировали.

Роган заметил сухо:

— Знаешь, и я тоже уже давно в шпионском бизнесе. Как-нибудь найду способ раздобыть фальшивый паспорт или поддельную визу. А если Бейли будет путаться под ногами, придется позабыть о том, что он мой соотечественник.

— А как же я? — задала третий вопрос Розали.

Майкл долго молчал.

— Постараюсь организовать все так, чтобы тебе хватало на безбедную жизнь. Оформить нечто вроде трастового фонда, откуда ежемесячно сможешь брать деньги, что бы ни произошло.

— Так ты не берешь меня с собой? — спросила она.

— Не могу, — ответил Роган. — Прежде я должен сделать тебе нормальные документы. И потом, если возьму тебя с собой, Бейли будет легче выследить нас.

— Тогда буду ждать тебя здесь, в Мюнхене, — сказала Розали.

— Договорились. Но только ты должна привыкнуть к мысли, что какое-то время меня рядом не будет. Есть шанс, небольшой, миллион к одному, что весь путь до конца пройти не получится. А уж если доберусь до фон Остена, они точно припрут меня к стенке.

Розали уткнулась ему в плечо.

— Я на все согласна, — тихо сказала она. — Но только позволь мне ждать тебя… пожалуйста, разреши мне ждать тебя!..

Роган погладил ее по золотистым волосам.

— Конечно, конечно, милая, — сказал он. — Сможешь кое-что для меня сделать?

Она радостно закивала.

— Знаешь, я тут рассматривал карту, — начал Роган, — и вдруг подумал. Что, если нам с тобой съездить в Бублинхаузен? До него всего четыре часа на машине. Думаю, ты будешь рада увидеть родные места. Хочешь туда вернуться?

Он почувствовал, как напряглось все ее тело, спина изогнулась.

— О, нет, — в страхе пробормотала она. — Нет, только не это!

Роган еще крепче прижал ее к себе.

— Мы проедем очень быстро, — сказал он. — Просто увидишь, как сейчас выглядит это место. И тогда, возможно, руины перестанут сниться тебе в кошмарных снах. Может, все уйдет, забудется. Давай попробуем. Я буду очень быстро вести машину, обещаю. Ты не забыла, что первым делом сказала своему доктору? Что ты хочешь вернуться в Бублинхаузен, верно?

Она перестала дрожать.

— Ладно. Я вернусь, — сказала она. — Но только с тобой.

Глава 10

На следующее утро они погрузили в «Опель» вещи Рогана. Решили, что из Бублинхаузена доедут до Франкфурта, и уже оттуда Роган вылетит самолетом в Палермо и займется поисками Дженко Бари на острове Сицилия. А Розали сядет в поезд и вернется в Мюнхен, где будет ждать возвращения Рогана. Он твердо обещал ей:

— Как только закончу дела в Италии и Венгрии, сразу вернусь сюда и займусь Остеном. Но прежде всего отправлюсь прямо из аэропорта в пансион. — Тут он солгал. Он решил, что встретится с Розали только после того, как разделается с фон Остеном и останется при этом на свободе.

«Опель» летел по немецким дорогам. Розали отодвинулась от Рогана как можно дальше, прижалась к дверце и старалась не смотреть на него. Примерно в полдень Роган спросил:

— Хочешь, остановимся, перекусим?

Она отрицательно помотала головой. По мере того как они все ближе и ближе подъезжали к Бублинхаузену, Розали, сжавшись в комок, все ниже опускалась на сиденье. Вот Роган свернул с автобана, и они оказались в городке Вецлар, где некогда находился большой оптический завод, который так усердно бомбили американцы. Как раз во время такой бомбежки и погибли отец и мать Розали. «Опель» медленно двигался по запруженной машинами улице, и вот наконец они приблизились к желтому указателю со стрелкой и надписью «Бублинхаузен». Розали закрыла лицо обеими руками, точно была не в состоянии видеть все это.

Роган ехал медленно. Приблизившись к деревне, осмотрелся по сторонам. Ни следа войны, ни единого шрама. Все полностью перестроено, только новые дома были уже не из дерева цвета имбирного пряника, но из бетона и стали. На улицах играли дети.

— Ну, вот мы и приехали, — сказал Роган. — Посмотри.

Розали продолжала закрывать лицо ладонями. И не отвечала. Роган ехал совсем медленно, затем протянул руку и заставил Розали поднять белокурую голову, взглянуть на места, где прошло ее детство.

То, что произошло дальше, удивило его. Она резко развернулась, гневно взглянула на него. И сказала:

— Это не моя деревня! Ты ошибся, мы не туда заехали. Я ничего здесь не узнаю!

Но затем машина свернула за угол, и взглядам их открылись поля и огороженные участки с частными садами и огородами, причем на каждой калитке висела старая желтая табличка с именем владельца. Розали обернулась на деревню, потом снова посмотрела на сады. В глазах ее промелькнуло узнавание. Она стала нашаривать ручку дверцы, Роган тотчас остановил машину. Розали вышла, перешла на другую сторону, ступила на заросшую травой землю перед участками, затем побежала. Остановилась, взглянула на небо, потом обернулась на родную деревню. И тут Роган увидел, как она изогнулась всем телом, точно в агонии, и упала на землю. Он выскочил из машины, бросился к ней.

Она сидела на траве, некрасиво раскинув ноги, и рыдала. Никогда прежде Роган не видел, чтобы человек плакал так отчаянно. Она подвывала и взвизгивала, как маленький ребенок, и это могло бы показаться смешным, если б звуки эти не исходили из самой глубины ее израненного сердца. Она впивалась в землю длинными накрашенными ногтями, вырывала клочья травы, точно хотела перенести на нее всю свою ярость. Роган так и застыл рядом и ждал, но она его словно не замечала.

На дороге из деревни показались две девушки, совсем молоденькие, лет четырнадцати-пятнадцати. Они несли корзины с садовым инвентарем и какие-то мешки, весело болтали. Вошли через калитки на свои участки и начали копать. Розали подняла голову и долго смотрела на них, они тоже заметили странную девушку и бросали на нее любопытные, завистливые взгляды. Они завидовали ее чудесной одежде, тому, что рядом с ней стоит мужчина, по всему видно, богатый. Розали перестала плакать. Подобрала под себя ноги, протянула Рогану руку, заставила его сесть рядом на траву.

Потом уткнулась головой ему в плечо и тихо плакала еще какое-то время. И он понял: впервые за все это время она по-настоящему оплакивает своих погибших под бомбами отца и мать, брата, который лежит в холодной земле где-то в России. И еще он понял, что гибель родителей стала для молоденькой девушки таким шоком, что она была просто не в силах разумно воспринять эту потерю, до конца осознать ее. Потому и оказалась в психиатрической больнице. Теперь у нее есть шанс справиться со своим несчастьем, подумал Роган.

Рыдания постепенно стихли, какое-то время Розали сидела молча, смотрела то на деревню Бублинхаузен, то на двух девушек, копавшихся в саду. Те тоже время от времени поглядывали на Розали, словно оценивая ее дорогую одежду, ее красоту.

Роган помог Розали подняться на ноги.

— А эти две девчонки завидуют тебе, — заметил он.

Она кивнула, печально улыбнулась.

— Знаешь, я им тоже завидую.

Они доехали до Франкфурта, там, уже в аэропорту, Роган вернул взятый напрокат «Опель» представителям агентства. Розали была с ним до тех пор, пока не объявили регистрацию. Они вместе подошли к турникету, тут она остановилась и спросила:

— Послушай, а ты не мог бы забыть всех этих… остальных? Оставить их жить?

Роган отрицательно покачал головой.

Розали прильнула к нему всем телом.

— Если я потеряю тебя теперь, мне конец. Точно знаю. Пожалуйста, оставь их, забудь!..

Роган ответил тихо:

— Не могу. Возможно, я смог бы простить Дженко Бари и того венгра, Паджерски. Но Клауса фон Остена не прощу ни за что и никогда. А поскольку собираюсь убить его, то и остальных тоже придется. Иначе никак нельзя.

Она по-прежнему прижималась к нему.

— Да оставь ты этого фон Остена, — прошептала она. — Все это неважно. Пусть себе живет. Тогда и ты тоже будешь жить, и я буду счастлива. Вместе с тобой.

— Не могу, — упрямо ответил он.

— Понимаю. Он убил твою жену, тебя тоже пытался убить. Но ведь все кругом тогда только и делали, что убивали друг друга. — Она покачала головой. — Да, они хотели убить тебя, и это — преступление. Но в те времена все убивали, все преступники. И тебе бы пришлось поубивать все человечество, чтобы отомстить.

Роган отодвинул ее от себя.

— Я прекрасно понимаю, понимаю все, что ты только что сказала. Сам думал об этом долгие годы. Мог бы простить их за пытки и убийство Кристин. Мог бы простить за то, что мучили и пытались убить меня. Но фон Остен… сделал нечто такое, чего я никогда не смогу простить. Сделал такое, от чего мне невозможно жить на одной земле с ним, невыносимо, немыслимо. Он искалечил меня, и сделал это так спокойно, хладнокровно, ни разу не повысив голоса. Он самый жестокий из всех. — Роган умолк, чувствуя, как кровь снова запульсировала, забилась о серебряную пластину. — Я вижу сны, и в этих снах убиваю его, а затем оживляю, чтобы убить еще раз.

Тут из громкоговорителя назвали номер его рейса. Розали быстро поцеловала Майкла и прошептала:

— Буду ждать тебя в Мюнхене. В том же пансионе. Не забывай обо мне.

Роган поцеловал ее глаза, губы.

— Впервые за все время я надеюсь, я хочу вернуться живым, — пробормотал он. — Прежде мне было все равно. И я никогда, никогда тебя не забуду. — Он развернулся и зашагал по проходу на посадку.

Глава 11

Летели они над Германией в сумерках, и Роган видел в иллюминаторе, как меняется, восстает из пепла страна. Разрушенные в 1945 году города воспряли к жизни, фабричных труб стало больше, стальные шпили зданий — выше. Правда, местами с высоты все же были видны разбомбленные и выжженные участки, до которых еще не дошли руки. Отметины войны.

Но вот он оказался в Палермо и незадолго до полуночи снял номер в одном из лучших отелей города. И незамедлительно приступил к поискам. Спросил управляющего, не знает ли он в городе человека по имени Дженко Бари. Управляющий лишь пожал плечами и широко развел руками. Ведь в Палермо проживает свыше 400 ООО человек. Вряд ли можно знать каждого, не так ли, синьор?..

Наутро Роган связался с частным детективным агентством, просил их разыскать Дженко Бари. Выдал щедрый аванс, обещал заплатить еще больше, когда они выполнят задание. Затем обошел все официальные конторы и бюро, где могли что-то знать. Побывал в консульстве Соединенных Штатов, нанес визит шефу сицилийской полиции, не преминул посетить редакцию самой популярной в Палермо газеты. Но никто нигде ничего не знал о человеке по имени Дженко Бари.

Нет, это просто невозможно, чтобы столь тщательные поиски не увенчались успехом, думал Роган. Ведь Дженко Бари, должно быть, не последний человек на Сицилии, к тому же богатый, поскольку он член мафии. И тут до него дошло: в том-то и причина. Здесь никто и никогда не поделится с ним информацией о главе мафиози. На острове Сицилия правил кодекс омерты. Омерта, или обет молчания, был древнейшей традицией в этом уголке мира. Никогда не давать никому никакой информации, даже представителям власти. Наказанием за нарушение закона была быстрая и жестокая смерть, вряд ли кто-либо стал бы рисковать жизнью, удовлетворяя любопытство какого-то иностранца. Перед лицом омерты были беспомощны даже шеф полиции и целая когорта частных сыщиков.

В конце первой недели Роган уже собирался вылететь в Будапешт, как вдруг в отель к нему явился непрошеный гость. То был Артур Бейли, работавший в Берлине агент американской внешней разведки.

Увидев изумление и неудовольствие на лице Рогана, он протестующе приподнял руку, на губах заиграла приветливая улыбка.

— Я здесь, чтобы помочь, — заявил он с порога. — Просто выяснилось, что у тебя слишком серьезные связи в Вашингтоне, чтобы ими можно было пренебречь, вот я и решил, что мне, возможно, это пригодится. Так что мной движут вполне эгоистические мотивы, не стану скрывать. И еще хочу предотвратить провал той грандиозной подпольной работы, которую мы проделали, создавая в Европе свою информационную систему.

Роган долго и задумчиво смотрел на него. Невозможно было усомниться в искренности и дружелюбии этого человека.

— Хорошо, — сказал Майкл после паузы. — А для начала, если ты действительно хочешь помочь, скажи, где можно найти Дженко Бари. — И он предложил американцу выпить.

Бейли заметно расслабился, уселся в кресло, пригубил виски.

— Конечно, скажу, почему нет, — ответил он. — Но сперва обещай, что позволишь помогать тебе на всем пути. После Дженко Бари ты отправишься в Будапешт за Паджерски, потом — за фон Остеном в Мюнхен или же наоборот. Пообещай следовать всем моим советам. Я не хочу, чтобы ты попался. Если вдруг тебя схватят, тем самым разрушатся все установленные разведкой за годы работы контакты, а это, кстати, обошлось Соединенным Штатам в миллионы долларов.

Роган криво улыбнулся.

— Ясно. Ты только скажи мне, где Бари… И еще похлопочи о моей венгерской визе.

Бейли не спеша и с удовольствием допил виски.

— Дженко Бари проживает в своем имении, укрепленном со всех сторон, точно средневековая крепость. Находится оно на окраине деревни Виллалба в центральной Сицилии. Все необходимые венгерские визы будут ждать тебя в Риме, когда закончишь с этим делом. По приезде в Будапешт советую связаться с венгерским переводчиком, он работает в американском консульстве. Имя его Ракол. Он предоставит всю необходимую помощь, организует выезд из страны. Такие условия сделки тебя устраивают?

— Вполне, — ответил Роган. — Ну а когда я вернусь в Мюнхен, мне самому связаться с тобой или?..

— Я сам тебя найду, — сказал Бейли. — Не волнуйся.

Роган проводил его до лифта, на прощание Бейли небрежно заметил:

— После того как ты убил тех первых четверых, у нас появилась ниточка, пришлось по-новому взглянуть на старое дело по убийствам в Мюнхенском дворце правосудия. Так я и узнал о Бари, Паджерски и фон Остене.

Роган вежливо и холодно улыбнулся.

— Я предполагал нечто в этом роде, — сказал он. — Но поскольку нашел всех их сам, для меня уже не имеет значения, что ты там накопал. Правильно?

Бейли взглянул на него как-то странно. Они обменялись рукопожатием, и, перед тем как войти в лифт, разведчик сказал:

— Желаю удачи.

Поскольку Бейли было известно местонахождение Дженко Бари, Роган сделал вывод, что, должно быть, оно известно и шефу местной полиции, и частным детективам, и, возможно даже, управляющему гостиницы. Дженко Бари являлся одним из самых видных главарей сицилийской мафии; его имя, несомненно, известно всей стране.

Он взял напрокат машину и проехал пятьдесят с лишним миль до Виллалбы. Приближаясь к деревне, вдруг подумал о том, что ему, возможно, никогда уже не суждено вернуться с этого острова живым и что два последних преступника из его списка останутся безнаказанными. Но теперь, казалось, это не имело такого уж большого значения. Как и то, что Майкл твердо решил никогда больше не встречаться с Розали. Он позаботился о ней, устроил все так, чтобы она могла получать деньги с его счета. Для этого надо только обратиться в компанию, где он работал последнее время. Она забудет о нем, начнет новую жизнь. Ничто в данный момент не имело для него значения, кроме стремления убить Дженко Бари. Роган много думал об этом офицере в итальянской форме. Единственном человеке из тех семерых из Мюнхенского дворца правосудия, который обращался с ним с искренней теплотой, так ему, во всяком случае, тогда показалось. Однако и он тоже принял участие в последнем предательстве.

В то последнее ужасное утро под высокими сводами Мюнхенского дворца правосудия Клаус фон Остен сидел в тени за огромным письменным столом и улыбался, а братья Ганс и Эрик Фрейслинги уговаривали Рогана переодеться в новую одежду, в которой он вот-вот окажется на свободе. Лишь Дженко Бари молчал, смотрел на него темными глазами, и в них светилась жалость. И вот, наконец, он пересек комнату и подошел к Рогану. Помог завязать галстук, аккуратно заправить его под пиджак. Он сделал это специально, отвлек Рогана, и тот не увидел, как Эрик Фрейслинг скользнул ему за спину с пистолетом в руке. Так что и итальянец тоже приложил руку к этой унизительной и жестокой экзекуции. И именно из-за того, что Бари проявлял милосердие, Роган никак не мог простить его. Мольтке проявил себя закоренелым эгоистом; Карл Пфан вовсе не походил на человека, был злобным, жестоким животным. А братья Фрейслинги являлись живым воплощением зла. От них можно было ожидать чего угодно, любой подлости и преступления, такова уж была их натура. А вот Дженко Бари так и излучал человеческую теплоту, и тот факт, что он принимал участие в пытках и казни, свидетельствовал о глубоко скрытой его порочности, а потому не было ему прощения.

Роган вел машину под звездным небом сицилийской ночи и вспоминал, как провел долгие годы, мечтая об отмщении. Только эта мечта и спасла его от смерти. Когда они бросили его на гору трупов во дворе у здания Мюнхенского дворца правосудия, даже тогда он, истекающий кровью, с пробитой пулей головой и едва теплившейся в теле искоркой жизни, выжил только благодаря ненависти к своим палачам.

И вот теперь он один, Розали рядом нет, и он не собирается встречаться с ней больше. Тут и нахлынули воспоминания о погибшей жене. Ах, Кристин, Кристин, думал Роган, как бы понравилась тебе эта теплая звездная ночь, этот напоенный ароматом цветов воздух Сицилии. Ты всегда всем доверяла, ко всем относилась хорошо. Никогда не понимала, чем я занимаюсь, во всяком случае, до конца. Не понимала, что может произойти со всеми нами, если нас схватят. Я слушал твои крики в Мюнхенском дворце правосудия, они казались особенно ужасными и потому, что в них звучало удивление. Ты просто не могла поверить, что человеческие существа способны вытворять такие жуткие вещи с другими человеческими существами.

Она была такой красавицей! На удивление длинные для француженки ноги, округлые бедра, тонкая талия и маленькие груди, соски которых послушно затвердевали в его ладонях. И еще у нее были чудесные, мягкие и блестящие, как струящийся шелк, каштановые волосы и прелестные такие серьезные глаза. Губы полные, чувственные, и, несмотря на сексуальность, весь ее облик говорил о доброте и честности — главных чертах характера.

Что же они проделывали с ней, чтобы довести до смерти? Бари, Пфан, Мольтке, Фрейслинги, Паджерски и фон Остен? Как заставили так страшно кричать, как именно убили? Он специально не стал спрашивать об этом своих жертв, все равно не сказали бы правды. Пфан и Мольтке постарались бы не вдаваться в ужасные детали, братья Фрейслинги, напротив, расписывали бы их со смаком, чтобы заставить его страдать даже сейчас. Только Дженко Бари может сказать правду. По какой-то неведомой даже ему причине Роган был в том совершенно уверен. Теперь-то он наконец узнает, как умерла его беременная жена. Узнает, чем были вызваны эти жуткие крики, которые его мучители столь предусмотрительно записали на пленку и использовали в своих целях.

Глава 12

До деревеньки под названием «Виллалба» он добрался в половине двенадцатого ночи и был удивлен тем, как ярко освещены ее улицы. Сотни разноцветных фонариков украшали каждый столб и арку. А в расписных деревянных ларьках, что выстроились по обе стороны вымощенной булыжником мостовой, продавали горячие колбаски, толстые треугольники сицилийской пиццы, где маслянистые анчоусы тонули в густом томатном соусе. Соблазнительные ароматы так и плавали в воздухе, и Роган вдруг почувствовал, что зверски проголодался. Остановил машину, купил себе сандвич с жареной колбасой и жевал до тех пор, пока во рту не разгорелся настоящий пожар от проперченного, сдобренного разными специями мяса. Тогда он подъехал к следующему ларьку и купил там стакан красного сухого вина.

Выяснилось, что как раз сегодня жители Виллалбы праздновали день рождения покровительницы деревни, святой Цецилии. Согласно давно укоренившейся традиции, селяне отмечали его с размахом на протяжении целых трех суток. Роган прибыл к концу второго дня праздника. К этому времени все обитатели деревни опьянели от молодого кислого сицилийского вина. Они встретили Рогана чрезвычайно радушно. А когда услышали, что этот иностранец прекрасно говорит по-итальянски, винодел по имени Тулио, огромный толстый мужчина с пышными усами, едва не задушил его в объятиях.

Они пили вместе. Тулио не отпускал Рогана, отказывался брать с него деньги за вино. Кругом толпились и другие мужчины. Кто-то приволок длинные батоны хлеба, набитого кусочками жареного сладкого перца; другие угощали копчеными угрями. На улицах вовсю отплясывали дети. Затем вдруг на центральной площади появились три нарядно одетые девушки. Блестящие черные волосы высоко зачесаны, шли они под руку и бросали на мужчин кокетливые взгляды. То были путаны фиесты, шлюхи, приглашенные на праздник, их специально отбирали и привозили в деревню лишать невинности молодых парней, достигших в этом году совершеннолетия, чтобы честь невинных местных девушек не пострадала.

Мужчины, толпившиеся у винного ларька, мигом отошли и присоединились к целой процессии молодых парней, следующих за тремя путанами.

Фиеста — замечательное прикрытие, лучше не придумаешь, подумал Роган. Он может сделать свое дело этой же ночью и к утру убраться из города. Роган спросил у Тулио:

— Не могли бы вы объяснить мне, где находится дом Дженко Бари?

Выражение лица толстяка сицилийца мгновенно изменилось. Точно застыло, превратилось в маску. И все дружелюбие сразу испарилось.

— Не знаю никакого Дженко Бари, — проворчал он в ответ.

Роган рассмеялся.

— Я его старый товарищ, вместе воевали. И он пригласил меня к себе в гости в Виллалбу. Ладно, не стоит беспокойства, я сам найду.

Тулио тотчас оттаял.

— Ага, так и вы тоже приглашены к нему на праздник? Вся деревня приглашена. Идемте со мной. — Несмотря на то что у ларька его еще стояли пять человек, желающих выпить, Тулио взмахом руки прогнал их и закрыл свое заведение, опустив жалюзи. Затем взял Рогана под руку и сказал: — Доверьтесь мне, и вы никогда в жизни не забудете эту ночь!

— Надеюсь, — вежливо ответил Роган.

Виллу Дженко Бари, расположенную на окраине деревни, окружала высокая каменная стена. Огромные ворота из сварного железа были распахнуты настежь, двор перед особняком украшали разноцветные флажки на лентах, перекинутых с одного дерева на другое. Дженко Бари открыл доступ в свои владения всем жителям деревни, большая часть которых работала на его землях. Роган прошел через ворота вслед за Тулио.

В саду были накрыты длинные столы, уставленные огромными мисками со спагетти, фруктами и мороженым домашнего приготовления. На лужайке стояли бочки, из них женщины наполняли вином стаканы и предлагали пурпурно-красный напиток каждому, кто проходил мимо. Казалось, на праздник в имение к главарю местных мафиози явились все окрестные жители. В саду возвышалась платформа, на ней трое музыкантов наигрывали веселую танцевальную мелодию. Неподалеку находилась еще одна платформа, на ней стояло резное кресло, а в нем, точно на троне, восседал человек, которого пришел убивать Роган.

Главарь мафии пожимал руку каждому гостю. И приветливо улыбался. Но Роган почти не узнавал его. Прежде пышущее здоровьем, загорелое лицо превратилось в костлявую восковую маску смерти, усохшую голову украшала панама цвета сливочного мороженого. Дженко Бари являл собой разительный контраст царившей кругом яркой праздничной атмосфере. И не было никакого сомнения в том, что если он, Роган, не поторопится с отмщением, эту работу за него выполнит другой, куда более могущественный и безликий палач.

Мужчины и женщины, встав в круг, продолжали танцевать. Тулио тоже пошел в пляс и отлепился от Рогана. Но и его захватил этот вихрь человеческих тел, и вскоре Роган обнаружил, что держит за руку и отплясывает с молодой женщиной. Некоторые пары отделялись от общего круга и исчезали в кустах. Женщина отпустила руку Рогана, шагнула к огромной бочке, взяла высокий серебряный кувшин, стоящий на ней, и надолго припала к нему губами. Потом зачерпнула кувшином из бочки вина и поднесла Рогану, предлагая выпить.

Она была красива. Полные чувственные губы стали пурпурными от вина. Гладкая оливковая кожа, блестящие черные глаза, в которых отражалось мерцание фонариков, горели внутренним неистребимым огнем. В глубоком вырезе блузы виднелись полные груди, вздымались от учащенного дыхания, под шелковой юбкой отчетливо вырисовывались крутые бедра, в каждом движении и жесте этой молодой сицилианки читалась неутолимая, вызывающая страсть, отвергнуть которую было невозможно. Прильнув к Рогану всем телом, она наблюдала за тем, как он пьет; потом снова взяла его за руку и повела по темной, обсаженной деревьями аллее прочь, подальше от ярких огней, музыки и танцующих. Они приблизились к тыльной части особняка и стали подниматься по каменным ступенькам лестницы, которая спиралью вилась вдоль стен, и оказались на балконе. Там женщина распахнула стеклянные двери, и они вошли в спальню.

Она резко обернулась, подставила губы Рогану. Груди вздымались от страсти, и Роган положил на них обе ладони, точно пытался унять этот пыл. Ее руки тотчас обвились вокруг его тела, она прижалась к нему еще крепче.

На секунду перед глазами Рогана предстала Розали. Он уже решил про себя, что никогда больше не увидит ее, что не позволит ей разделить с ним его участь. Чем бы там все это ни закончилось, его поимкой или смертью. И теперь, если он займется любовью с этой незнакомой женщиной, решение станет окончательным и бесповоротным. Но гораздо важнее то, что, по всей видимости, эта женщина есть ключ от дома Дженко Бари; ведь сейчас Майкл находится именно здесь.

Она потянула его к постели, начала стаскивать одежду. Задрала юбку до пояса, и Роган увидел ее изумительные полные и стройные бедра, ощутил жаркое их прикосновение к коже. И вот через минуту они уже сплелись, как две змеи, извивались, катались по постели, не разжимая объятий, все глубже проникали друг в друга, и обнаженные их тела стали скользкими от пота, и все это безумное, страстное соитие длилось до тех пор, пока оба не соскользнули на прохладный каменный пол. Там они и уснули в изнеможении, обнимая друг друга, потом проснулись, снова пили красное вино из кувшина, вернулись на постель, опять занимались любовью, а затем уснули уже крепко и сладко.

Проснувшись утром, Роган обнаружил, что страдает от сильнейшего похмелья. Ощущение было такое, будто все тело набито сладкими, гниющими виноградинами. Голова раскалывалась от боли. Он застонал, обнаженная женщина рядом что-то сочувственно пробормотала, потом перегнулась через край кровати и достала наполовину пустой кувшин, из которого они пили вино ночью.

— Вот, выпей, — сказала она. — Это единственное лекарство. — И, показывая пример, сама отпила из кувшина, а потом протянула его Рогану. Он поднес его к губам, отпил несколько глотков, и головную боль как рукой сняло. Опустил кувшин на пол, начал целовать пышные груди женщины. Похоже, они вобрали весь аромат и сладость винограда; от всего ее тела призывно пахло вином, точно она сама являла его сущность.

Роган, улыбаясь, смотрел на нее.

— Ты кто? — спросил он.

— Я миссис Дженко Бари, — ответила она. — Но можешь называть меня просто Лючия. — В этот момент в запертую дверь постучали. Она улыбнулась. — А вот и мой муж. Пришел вознаградить тебя.

Лючия побежала открывать дверь, Роган потянулся к пиджаку, висевшему на стуле, достать «вальтер». Но не успел он этого сделать, как дверь распахнулась и в спальню вошел Дженко Бари. За его хрупкой фигурой маячили двое здоровенных мужчин, по виду — сицилийские крестьяне, сжимавшие в руках ружья. В одном Роган узнал Тулио. Он смотрел на Рогана ничего не выражающим взглядом.

Дженко Бари уселся за туалетный столик жены. И, добродушно улыбаясь, принялся рассматривать Рогана.

— Не бойся, — произнес он после долгой паузы. — Я не принадлежу к разряду ревнивых сицилийских мужей. Сам видишь, больше не могу исполнять супружеские обязанности. Я человек гораздо более широких взглядов, нежели мои земляки, так что разрешаю своей жене удовлетворять естественные нужды на стороне. Но никогда с кем-либо из наших, местных, и всегда тайно, а не открыто. А этой ночью, знаете, просто испугался, что мою бедную Лючию, опьяненную молодым вином, унесет в порыве страсти. Однако ничего, все обошлось. Вот твое вознаграждение. — И он швырнул на кровать туго набитый деньгами кошелек. Роган не притронулся к нему.

Дженко Бари обернулся к жене:

— Скажи, Лючия, он хорошо себя проявил?

Лючия одарила Рогана ослепительной улыбкой и кивнула.

— Как молодой здоровый бычище, — сладко щурясь, ответила она.

Бари рассмеялся, вернее, попытался это сделать. Поскольку на лице его почти не осталось плоти, лишь кожа да кости, улыбка напоминала скорей болезненную гримасу.

— Ты должен извинить мою жену, — сказал он Рогану. — Она простая сельская девушка, привыкла все говорить напрямик, как есть, без политесов. Еще и страстная к тому же. Поэтому-то я и женился на ней три года назад, когда узнал, что умираю. Подумал, что ее тело поможет цепляться за жизнь. Но и этому скоро настал конец. И когда я увидел, как она страдает, решил, что это несправедливо, вот и нарушил традиции нашей земли. Разрешил ей иметь любовников. Но при условии, что ни моя честь, ни честь семьи не пострадают. Так что позволь предупредить прямо сейчас. Если проболтаешься об этом хоть кому-то, натравлю на тебя своих верных гончих псов. И ты больше никогда не сможешь лечь с женщиной.

Роган ответил спокойно:

— Мне не нужны ваши деньги. И я никогда не болтаю о своих отношениях с женщинами.

Дженко Бари окинул его пристальным взглядом.

— А знаешь, твое лицо кажется мне знакомым, — сказал он. — И по-итальянски ты говоришь почти без акцента. Мы где-то встречались?

— Нет, — ответил Роган. И с жалостью взглянул на Дженко Бари. Ходячий скелет, весит не более семидесяти фунтов. А лицо — точно череп, обтянутый кожей.

Меж тем Дженко Бари проговорил задумчиво и неспешно, точно рассуждая вслух:

— Ты искал меня по приезде в Палермо. Потом тебя навел на след американский агент Бейли. Ну а уж затем Тулио привел прямо сюда. — Он кивком указал на своего подручного с ружьем. — Сообщил, что ты расспрашивал его, как и где меня найти, вот я и распорядился пригласить тебя на праздник. Так что мы с тобой наверняка знакомы. — Он всем телом подался к Рогану. — Тебя прислали меня убить, да? — Он снова улыбнулся жуткой своей улыбкой. Потом развел руками. — Поздно, друг мой, — пробормотал он. — Я умираю. А потому убивать меня нет никакого смысла.

На это Роган ответил тихо:

— Когда вспомните, кто я, получите ответ на свой вопрос.

Бари пожал тощими плечами.

— Да неважно все это, — сказал он. — Но до тех пор, пока не вспомню, будешь гостем на моей вилле. Отдохнешь, развеешься. Будешь ублажать мою жену, и, возможно, если выкроится свободный часок, с удовольствием с тобой поболтаем. Знаешь, меня всегда страшно интересовала Америка. У меня там много друзей. Ответь «да» на мое приглашение, слово даю, не пожалеешь.

Роган кивнул, затем пожал протянутую ему руку. Когда Бари и его сподвижники вышли из комнаты, он спросил Лючию:

— Сколько еще осталось жить твоему мужу?

Лючия пожала плечами.

— Кто знает? Месяц, неделю, час… Мне страшно жаль его, но я молода. Хочу жить полной жизнью, наслаждаться ей, так что, наверное, чем скорей он умрет, тем лучше для меня. Но я буду плакать о нем. Он очень добрый человек. Он подарил моим родителям ферму, а мне после смерти обещал оставить имение и все свое состояние. Я могла бы обходиться и без любовников. Он настоял. И теперь я этому рада. — Она подошла, уселась на колени Рогану, готовая и дальше предаваться плотским утехам.

Всю следующую неделю Роган провел на вилле Дженко Бари. И окончательно понял, что, если убьет своего гостеприимного хозяина, бежать с острова Сицилия ему не удастся. Мафиози не составит никакого труда перехватить его прямо в аэропорту Палермо. Единственная надежда — убить Бари таким образом, чтобы тело его не смогли обнаружить как минимум часов шесть. Тогда у него будет время добраться до самолета.

Каждый день он строил планы и изучал Дженко Бари. И счел, что дон местной мафии — весьма обходительный, славный и добрый человек. Всего за неделю они сдружились. И хотя Роган занимался верховой ездой и отправлялся на пикники с Лючией, где они успевали заняться любовью, куда более занимательным он находил общение с Дженко Бари. Сексуальные аппетиты и этот исходящий от нее виноградный запах начали утомлять. И Роган испытывал облегчение всякий раз, когда наступал вечер и они с Дженко садились перекусить и выпить по стаканчику граппы. Бари сильно изменился за эти годы, совсем не походил на безжалостного убийцу. К Рогану относился как к сыну и вообще был очень интересным собеседником, рассказывал массу странных и занимательных историй о сицилийской мафии.

— А знаешь, почему ни одна каменная стена на нашем острове не выше двух футов? — спросил он как-то Рогана. — Правительству в Риме показалось, что развелось слишком много коварных сицилийцев, нападающих друг на друга из-за прикрытия. Вот они и распорядились ограничить высоту стен, дескать, чем они ниже, тем меньше убийств. Полный идиотизм! Люди всегда убивали друг друга и будут убивать, их ничем не остановить. Согласен? — И он окинул Рогана цепким взглядом. Тот в ответ лишь улыбнулся. Как-то не хотелось на сон грядущий затевать философскую дискуссию об убийствах.

Бари рассказывал Рогану истории о кровопролитной вражде старых мафиозных кланов, о системе рэкета, обогащавшей мафию. О том, что каждый «профсоюз» стремился обзавестись своими мафиози, которые бы защищали его, но на деле те присасывались, как пиявки, и пили кровь. Существовало даже мафиозное подразделение, собиравшее дань с молодых людей, которые пели своим девушкам серенады под балконом. Якобы они их защищали, неизвестно от кого и от чего. Весь этот остров коррумпирован до основания. Но ты можешь жить спокойно, если являешься членом мафии.

В 1946-м Бари стал фермером, просто потому, что не хотел иметь дела с распространением наркотиков, этот вид бизнеса расцвел после войны.

— О, в те дни я был крутым парнем, — заметил Дженко Бари Рогану с немного виноватой улыбкой. — Нрав бешеный. Но никогда, ни разу, не обидел женщину и не связывался с наркотиками. Для меня это табу. Я всегда хранил честь семьи. Даже у убийц и воров есть свое понятие о чести.

Роган вежливо улыбнулся. Бари забыл о Мюнхенском дворце правосудия, забыл о страшных криках Кристин, записанных на коричневой магнитной ленте. Что ж, пришло время напомнить ему.

К концу недели Рогану удалось придумать план, как убить Дженко Бари, а самому спастись бегством. Он предложил дону мафии поехать на пикник вдвоем в машине Рогана. Возьмут с собой корзину с едой, вином и граппой, поедут за город, выберут какое-нибудь красивое местечко, сядут в тени раскидистого дерева. Свежий воздух полезен для больного человека.

Бари улыбнулся.

— Что ж, звучит заманчиво. А ты молодец, хороший человек, не жалко тебе времени на такую старую развалину, как я. Ладно, распоряжусь, чтобы подготовили твою машину, набили ее вкусной едой и вином. Лючию с собой возьмем?

Роган нахмурился и покачал головой:

— Уж больно она красива, задушевный мужской разговор рядом с такой женщиной просто невозможен. Я слишком ценю ваше общество, чтобы испортить его пустой болтовней.

Бари рассмеялся, и они договорились выехать завтра прямо с утра и вернуться поздно вечером. К тому же у Дженко Бари были какие-то дела в нескольких маленьких деревушках, мимо которых они будут проезжать, так что можно совместить приятное с полезным. Роган обрадовался, узнав, что все эти деревушки расположены по пути в Палермо.

И вот наутро Роган уселся за руль, а Дженко Бари разместился рядом. Сперва они ехали по главной дороге к Палермо, затем Бари попросил Рогана свернуть на боковую дорогу, что вилась среди холмов. Дорога заканчивалась совсем узенькой тропинкой, пришлось Рогану остановиться.

— Тащи сюда еду и вино, — сказал Дженко Бари. — Устроим пикник здесь.

Роган достал корзину и принес ее к тому месту, где в тени скал стоял Бари. Затем расстелил на плоском камне скатерть в красно-белую клетку и стал заставлять ее тарелками с едой. Тут были жареные баклажаны, рыба, домашняя колбаса, длинный батон хлеба с хрустящей корочкой, завернутый в белую салфетку. Роган достал широкие и низкие стаканы для вина, Бари сам разлил по ним вино из кувшина. Когда они закончили есть, Бари предложил Рогану длинную и тонкую черную сигару.

— Сицилийский табак. Хоть и редкий, но лучший в мире, — сказал Бари. Щелкнул зажигалкой, раскурил для Рогана сигару, затем спросил будничным тоном: — Почему ты собрался убить меня именно сегодня?

Изумленный Роган быстро огляделся по сторонам проверить, не заманили ли его в ловушку. Дженко Бари покачал головой:

— Нет. Я не предпринял никаких мер предосторожности, чтобы защитить свою жизнь. Потому как для меня она больше не имеет никакой ценности. И все же хотелось бы удовлетворить любопытство. Кто ты такой и почему решил убить меня?

— Как-то раз, — медленно начал Роган, — вы сказали мне, что никогда не применяли насилия к женщинам. И солгали, потому как именно вы помогали убить мою жену. — Бари смотрел растерянно, и Роган продолжил: — На Масленицу в 1945-м в Мюнхенском дворце правосудия. Вы поправили мне галстук перед тем, как Эрик Фрейслинг выстрелил мне в затылок. Но вы меня не убили. Я остался жив. Братья Фрейслинги мертвы, Мольтке и Пфан тоже покойники. После вас настанет черед Паджерски и фон Остена. Разделаюсь с ними и смогу умереть счастливо и спокойно.

Дженко Бари, попыхивая сигарой, долго и пристально смотрел на Рогана.

— Так и знал, что мотив у тебя будет благородный. Ты человек чести, это сразу видно. Всю неделю я наблюдал за тем, как ты планируешь убить меня, а потом благополучно добраться до аэропорта в Палермо. Вот и решил помочь тебе. Согласился поехать на пикник. Оставишь мое тело здесь — и вперед! Никто еще ничего не узнает, а ты будешь в Риме. Только потом советую как можно быстрей покинуть Италию. Руки у мафии длинные.

— Если б тогда вы не поправили мне галстук, если б не отвлекли внимание, чтобы Эрик смог незаметно проскользнуть мне за спину, возможно, я б не стал вас убивать… — пробормотал Роган.

На истощенном лице Бари мелькнуло удивление. А потом он грустно улыбнулся.

— Я не собирался отвлекать или обманывать тебя, — сказал он. — Просто подумал: ты в тот момент понимал, что должен умереть. И мне хотелось хоть как-то утешить тебя. Вот и решил, что этот жест, простое дружеское прикосновение, хоть как-то успокоит тебя в этот страшный миг. Но и открыто выступать против той шайки убийц я тоже не мог, сам понимаешь. Нет, не подумай, я не оправдываюсь. Вину свою признаю. Но ты должен верить: я не имею никакого отношения к смерти твоей жены. И к ее крикам — тоже.

Жаркое сицилийское солнце стояло прямо над головой, скала, прежде укрывавшая их от беспощадных лучей, уже не отбрасывала спасительной тени. Роган ощутил тошноту и одновременно страстное нетерпение покончить со всем этим.

— Так значит, это фон Остен убил ее? — спросил он. — Скажите, кто пытал и мучил Кристин, и клянусь ее памятью, я отпущу вас!

Дженко Бари поднялся во весь рост. Впервые за время общения Роган увидел его в гневе.

— Дурак ты, больше никто! — рявкнул он. — Неужто не понимаешь? Я хочу, чтобы ты убил меня! Ты мой избавитель, а не палач. Каждый день меня мучают страшные боли, никакие лекарства уже не помогают. Рак сидит в каждой клетке моего тела и все никак не убьет. Как нам не удалось убить тебя в Мюнхенском дворце правосудия. Я могу прожить с этой жуткой болью еще годы, проклиная бога. Понял с первого дня, что ты хочешь меня убить. Помогал, как мог, чтобы выпала такая возможность. — Он улыбнулся Рогану. — Знаю, это выглядит довольно скверной шуткой, но я скажу тебе всю правду о жене, только если ты дашь обещание убить меня.

— Почему бы вам просто не покончить с собой? — грубо спросил Роган.

И удивился, когда Дженко Бари низко опустил голову, а потом поднял и взглянул ему прямо в глаза. Затем итальянец чуть ли не со стыдом прошептал:

— Это же смертный грех. Я верю в бога.

Настала долгая томительная пауза. Оба они стояли. Первым молчание нарушил Роган:

— Если скажете, что это фон Остен убил мою жену, я убью вас, обещаю.

— Командиром нашей группы был именно он, Клаус фон Остен, — медленно начал Бари. — Он приказал записать крики твоей жены на магнитофон, чтобы потом мучить тебя. Странный он был человек, ужасный. Ни один из тех, кого я знал тогда, до такого просто не додумался бы. Но получилось это незапланированно. Нет, случайно. И однако именно ему пришла в голову мысль записать ее крики как раз в тот момент, когда несчастная уже умирала.

— Тогда кто пытал ее? — хрипло спросил Роган. — Кто ее убил?

Дженко Бари снова заглянул ему прямо в глаза и ответил мрачно:

— Ты.

В висках у Рогана застучало, кровь начала пульсировать и биться о серебряную пластину в черепе. Он произнес глухо:

— Подлый ублюдок, ты меня обманул. Ты и не собирался говорить мне, кто это сделал. — Он достал «вальтер» из кармана пиджака, прицелился Бари в живот. — Говори! Кто убил мою жену?

И снова Дженко Бари посмотрел ему в глаза и снова ответил мрачно:

— Ты убил. Она умерла во время родов. Ребенок родился мертвым. Ни один из нас к ней и пальцем не прикоснулся. Да и к чему? Ведь мы были уверены, она ничего не знает. Но фон Остен догадался записать ее крики, чтобы затем шантажировать тебя.

— Ты лжешь, — пробормотал Роган. И, недолго думая, нажал на спусковой крючок. Звук выстрела громким эхом разлетелся среди скал, истощенное, почти невесомое тело Дженко Бари распростерлось на земле футах в пяти от того места, где он стоял. Роган приблизился к скале, у подножья которой лежал умирающий. Поднес ствол пистолета к уху Бари.

Глаза итальянца открылись, он благодарно кивнул. А потом еле слышно прошептал Рогану:

— Не вини себя. Ее крики были ужасны потому, что и боль, и смерть равно ужасны. И ты тоже когда-нибудь умрешь, и это будет столь же ужасно… — Из уголка рта сбежала по подбородку тонкая струйка крови. — Прости же меня, как простил тебя я, — тихо добавил он.

Роган обхватил умирающего руками, прижал к себе. Он и не думал стрелять. Просто ждал, когда Дженко Бари умрет сам. Произошло это через несколько минут. У Рогана оставалось достаточно времени, чтобы доехать до аэропорта в Палермо. Но прежде, чем тронуться путь, он взял из машины одеяло и прикрыл худенькое тело Дженко Бари. Он от души надеялся, что его скоро найдут.

Глава 13

Уже в Риме, не выходя из здания аэропорта, Роган взял билет на ближайший рейс до Будапешта. Артур Бейли сдержал свое обещание, все визы были в порядке. Роган купил бутылку виски и уже в самолете напился. Никак не выходило из головы то, что сказал ему Дженко Бари, что Кристин умерла родами, что именно он, Роган, виновник ее смерти. Но неужели родовые муки, которые испытывают все женщины, могли стать причиной столь жутких криков, которые он слышал в записи в Мюнхенском дворце правосудия? Вот этот жестокий ублюдок фон Остен и решил записать их для устрашения Рогана. Только гений зла мог придумать столь изощренную бесчеловечную пытку. На какое-то время Роган забыл о чувстве вины и думал о том, как будет убивать фон Остена и какое при этом получит удовольствие. Он был почти готов отложить расправу над Паджерски, но уже находился в самолете, который летел в Венгрию; Артур Бейли организовал для него в Будапеште все, что мог. Роган мрачно улыбнулся. Он знал нечто такое, о чем Бейли было неведомо.

По прилете в Будапешт изрядно подвыпивший Роган отправился прямиком в консульство Соединенных Штатов и заявил, что хочет видеть переводчика. Пока все шло согласно инструкциям Бейли.

Небольшого роста нервный мужчина с усиками щеточкой провел его в кабинет.

— Я переводчик, — сказал он. — Вы от кого?

— У нас есть общий друг по имени Артур Бейли, — ответил Роган.

Услышав это, маленький человечек нырнул в соседнюю комнату. Через несколько секунд вернулся и пробормотал испуганно и тихо:

— Прошу вас, следуйте за мной, сэр. Я отведу вас к тому, кто сможет помочь.

Они вошли в кабинет, где их ждал полный мужчина с редеющими волосами. Крепко пожал Рогану руку и представился:

— Я Стефан Вростик. Тот самый человек, которому поручили оказать вам содействие, — добавил он. — Наш общий друг Бейли просил отнестись к вам с особым вниманием. — Взмахом руки он попросил маленького человечка удалиться.

Они остались одни, и Вростик заговорил напористо и самоуверенно:

— Я читал о вашем деле. Меня просветили на тему того, что вы совершили. Меня также информировали о ваших ближайших планах. — Он говорил тоном человека, наделенного самыми высокими полномочиями, и тщеславия и самонадеянности ему было не занимать.

Роган сидел, откинувшись на спинку кресла, и молча слушал. Вростик не унимался.

— Вы должны понимать, условия здесь, за железным занавесом, совсем другие. И действовать столь же свободно и дерзко, как прежде, вам не позволят. Ваше досье, как оперативного агента времен Второй мировой войны, говорит о том, что вы склонны к безрассудству и неосторожности. Ваша агентурная сеть провалилась лишь потому, что вы не предприняли необходимых мер безопасности, используя радиосвязь в открытую. Это так или нет? — Он, снисходительно улыбаясь, смотрел на Рогана. Но тот продолжал молчать, остановив на лице Вростика ничего не выражающий взгляд.

Тот немного занервничал, что, однако, не поубавило его самонадеянности.

— Я укажу вам на Паджерски… покажу, где работает, расскажу о привычках, образе жизни, о том, как его охраняют. Акцию будете проводить сами. Затем я должен обеспечить вам отход, как можно быстрей выпроводить из страны. Но прежде позвольте подчеркнуть: чтобы и шагу не смели ступить, предварительно не посоветовавшись со мной. И не делали ничего без моего одобрения. А также вы должны безоговорочно принять мой план по вывозу вас из страны, ну, после того, как вы завершите свою миссию. Надеюсь, вам все ясно?

Роган почувствовал, как в нем закипает гнев.

— Конечно, — сказал он. — Я все понимаю. Все прекрасно понимаю. Вы ведь работаете на Бейли, верно?

— Да, — ответил Вростик.

Роган улыбнулся.

— Что ж, хорошо. В таком случае буду следовать вашим распоряжениям. И все непременно расскажу перед тем, как предпринять любое действие. — Он рассмеялся. — А теперь сообщите, где можно найти Паджерски.

Вростик снисходительно усмехнулся.

— Сперва мы должны зарегистрировать вас в гостинице, там, где вы будете в безопасности. Немного поспите, передохнете. А вечером мы с вами обедаем в кафе «Черная скрипка». Там и увидите Паджерски. Он бывает в этом кафе каждый вечер, ест, играет в шахматы, встречается со своими друзьями. Там у него постоянное место встреч, так, кажется, говорят у вас в Америке?

В небольшом отеле, окна которого выходили в переулок, Роган уселся в мягкое кресло и стал обдумывать свой план. Одновременно с этим он размышлял о Венте Паджерски и о том, что этот венгр сделал с ним в Мюнхенском дворце правосудия.

Паджерски, мужчина с широким красным, усыпанным бородавками, как у жабы, лицом, не проявлял особой жестокости, иногда даже был добр к нему. Это он прерывал допросы, чтобы дать Рогану воды или предложить сигарету, незаметно совал ему в руку мятные пастилки. И хотя Роган понимал, что Паджерски лишь играет роль «хорошего парня», классического «доброго копа», способного разговорить заключенного, даже если это не удается никому другому, он не мог не испытывать к нему благодарности за эти пусть мимолетные проявления сочувствия, пусть и имеющие, несомненно, некую подспудную цель.

Каковы бы ни были его мотивы, но мятные пастилки были настоящие, кусочки шоколада — тоже. А вода и сигареты — вообще драгоценнейший дар. Майкл запомнил эти дары. Они помогли ему продержаться, а потом и выжить. Так почему не оставить Паджерски в живых? Этот жизнерадостный толстяк проявлял такой неподдельный интерес ко всему, что касалось материальных сторон бытия. Он испытывал явное физическое удовольствие от еды, питья и даже от пыток, применяемых при допросах. Он смеялся, увидев, как Эрик Фрейслинг заходит Рогану за спину, чтобы выстрелить ему в затылок. Паджерски счел это забавным.

Роган вспомнил и еще кое-что. Тот первый допрос в Мюнхенском дворце правосудия, когда они включили запись с дикими криками Кристин. Роган плакал и бился в агонии; а Паджерски, выходя из зала с высокими сводчатыми потолками, шутливо бросил ему: «Да расслабься ты, успокойся. Я заставлю твою женушку кричать не от боли, а от наслаждения».

Роган вздохнул. Они все прекрасно играли свои роли. Всякий раз им удавалось обманывать его. Они ошиблись лишь раз. Не сумели добить его. И вот теперь настал его черед. Призрак прошлого, он нес с собой муки и смерть, видел и знал все, им же оставалось лишь трястись от страха и гадать, что будет дальше.

Глава 14

В тот же вечер Роган отправился со Стефаном Вростиком в кафе «Черная скрипка». Именно такое заведение он представлял себе любимым местом встреч Венты Паджерски. Еда хорошая, порции щедрые. Напитки крепкие и дешевые. Официантки все до одной миловидные, грудастые, веселые, смело заигрывают с клиентами и не упускают случая подставить тугие круглые попки, чтобы их ущипнули. Аккордеонист наигрывает веселую мелодию, в воздухе плавает густой синеватый табачный дым.

Вента Паджерски появился ровно в семь вечера. Он ничуть не изменился за все это время, ведь животные, достигшие зрелости, не стареют, по крайней мере, до тех пор, пока не одряхлеют окончательно. А Вента Паджерски был животным. Ущипнул официантку за задницу так сильно, что та взвизгнула от боли. В один прием осушил высокую кружку пива, глотал и глотал безостановочно и жадно, а допив, смачно выдохнул. Затем уселся за большой круглый стол, зарезервированный специально для него, и вскоре оказался в окружении приятелей. Они хохотали, шутили, пили французский коньяк бутылками. А затем блондинка-официантка принесла и поставила на стол продолговатую резную коробку с шахматами. Сияя радостным предвкушением, Паджерски открыл коробку и стал доставать и расставлять фигуры. Затем повернул к себе доску той стороной, где стояли белые, получив тем самым преимущество первого хода, не дав противнику права выбора, как обычно полагалось при игре. В этом был весь венгр.

Роган с Вростиком наблюдали за столом Паджерски весь вечер. Тот играл в шахматы до девяти и все это время пил. Ровно в девять блондинистая официантка унесла доску с шахматами и начала подавать ужин.

Паджерски ел с таким аппетитом! Подносил тарелку с супом ко рту, чтобы выхлебать оставшееся. Вместо вилки он использовал огромную ложку, совал целые горы пропитанного соусом риса в свою необъятную пасть. Пил вино прямо из бутылки с нескрываемой жадностью. А закончив с трапезой, несколько раз рыгнул, громко, на весь зал.

Затем Паджерски расплатился, в том числе и за своих гостей, снова ущипнул официантку за задницу, потом дал ей щедрые чаевые скомканными банкнотами. Запихнул ей деньги за вырез платья, чтобы заодно пощупать грудь. И все кругом мирились с таким его поведением — то ли потому, что он нравился им, то ли боялись. Приятели потянулись следом за ним на выход, вышагивали по темным улицам, взявшись под руки, громко болтали. Проходя мимо открытого кафе, где музыка выплескивалась на улицу, Вента Паджерски по-медвежьи сгреб в объятия первого попавшегося под руку дружка и неуклюже исполнил несколько па вальса.

Роган и Вростик следовали за этой шумной компанией до тех пор, пока она не скрылась за дверьми здания с красивым каменным фасадом. Вростик поймал такси, и они поехали в консульство. Там он дал Рогану досье на венгра.

— Вот, почитайте, — сказал он. — Найдете здесь недостающую информацию, помимо того, что удалось наблюдать в кафе. Не можем же мы следовать за ним повсюду. Да и особой необходимости нет. Так он проводит каждый вечер.

Досье было коротким, но достаточно информативным. Вента Паджерски являлся офицером венгерской службы государственной безопасности. Весь день трудился в административном здании муниципалитета, там же находилась у него и квартира. И офис, и квартира охранялись. Из здания он обычно выходил ровно в 6:30 вечера, но не один, а всегда в сопровождении охранников в штатском. Из той толпы, что разгуливала с ним сегодня по вечерним улицам города, по крайней мере, двое были его телохранителями.

Вента Паджерски был единственным из его семерых мучителей, кто продолжал исполнять ту же работу. Обычные граждане, заподозренные в подрывной деятельности против государства, загадочным образом исчезали в его конторе, и их больше никто никогда не видел. Его считали ответственным за похищение западногерманских ученых. Паджерски входил в список тех, кого Запад хотел ликвидировать, и занимал в нем далеко не последнее место. Роган мрачно улыбнулся. Только теперь он понял, почему Бейли захотел с ним сотрудничать и почему Вростик так настаивал, чтобы каждый шаг согласовывался с ним. Репрессии, которые вызовет убийство Паджерски, потрясут весь Будапешт.

Досье так же объяснило, в какое именно здание входил Паджерски вечером вместе с друзьями. Там находился самый дорогой, можно даже сказать, эксклюзивный бордель, известный не только в Будапеште, но и во всех странах за железным занавесом. Обласкав каждую девушку в гостиной, Паджерски поднимался наверх, прихватив с собой для любовных утех как минимум двух девиц. Час спустя он выходил на улицу, попыхивая толстой сигарой, сытый и довольный, как медведь, готовый впасть в спячку. Но внутри борделя и на улице охранники старались держаться к нему как можно ближе, не мешая при этом его забавам. Нет, здесь его тоже не возьмешь.

Роган закрыл папку, поднял глаза на Вростика.

— И давно ваша организация пытается его убить? — без обиняков спросил он.

Вростик изобразил недоумение.

— С чего это вы взяли?

— Да все в этом досье, — сказал Роган. — Чуть раньше сегодня вы попытались произвести на меня впечатление, несли всю эту чушь о том, какой вы большой босс в данной операции. И я чуть было в это не поверил. Но вы не мой босс. И отныне я буду сообщать вам только то, что считаю нужным. Также рассчитываю на то, что вы вытащите меня из страны после того, как я прикончу Паджерски. Но это все. И еще позвольте дать вам один полезный совет. Не вздумайте играть со мной, чтобы никаких этих хитрых ходов и штучек, которыми славится разведка. Иначе я убью вас, как Паджерски. Даже скорей. Он больше мне нравится. — И Роган одарил собеседника холодной угрожающей улыбкой.

Стефан Вростик так и залился краской.

— Я вовсе не хотел… чем-то обидеть вас, — пробормотал он. — Я хотел как лучше.

Роган пожал плечами.

— Не для того я проделал весь этот путь, чтобы мной вертели и крутили, как марионеткой. Это я буду таскать для вас каштаны из огня; это я собираюсь прикончить Паджерски. Но даже не пытайтесь впредь давить на меня. — Он поднялся из кресла, подошел к двери. Вростик последовал за ним и проводил до выхода из консульства. Протянул на прощанье руку, но Роган сделал вид, что не заметил этого, и молча вышел.

Он сам не понимал, почему так резко говорил с Вростиком. Возможно, из-за ощущения, что лишь по чистой случайности, из-за несовпадения времени и места, Вростик не был одним из семерых его мучителей в Мюнхенском дворце правосудия, в той страшной комнате с высокими сводчатыми потолками. Он не доверял этому человеку. Ведь тот, кто напускает на себя столько самоуверенности из-за пустяков, наверняка человек слабый.

Итак, Роган решил не доверяться больше никому и сам начал составлять досье на Паджерски, исходя из личных наблюдений. На протяжении шести дней он захаживал в кафе «Черная скрипка» и следил за каждым жестом и шагом Паджерски. Все указанное в досье подтверждалось до мелочей. Но Роган заметил и нечто такое, чего в досье не было. Паджерски всегда и во всем искал преимущества. К примеру, в шахматы он постоянно играл только белыми, разворачивая к себе доску решительным жестом, без всякого розыгрыша фигур. Еще у него была привычка нервно почесывать подбородок заостренной короной шахматного короля. Роган также заметил, что доска с фигурами является собственностью «Черной скрипки» и что другим желающим ее не дают до тех пор, пока Паджерски не закончит игру.

Венгр постоянно проходил мимо кафе, откуда доносилась милая его сердцу музыка, и всякий раз при этом по-медвежьи неуклюже пускался в пляс. При этом он отходил вперед от основной группы с охранниками ярдов на тридцать, до угла улицы, куда затем сворачивал. Получалось, что примерно с минуту он оставался вне поля зрения охранников, один-одинешенек и вполне уязвим. Вростик оказался не столь уж замечательным агентом, подумал Роган, раз эта минута никак не отражена в его досье. Если только о ней не забыли упомянуть специально.

Роган продолжал слежку и проверку. Поначалу ему казалось, что бордель — самое подходящее место, где можно застать Паджерски врасплох. Но затем выяснилось, что у входа в комнату, где забавляется с девушками Паджерски, неизменно занимают пост два дюжих охранника из тайной полиции.

Да, следовало признать, подобраться к Паджерски будет проблематично. О проникновении в квартиру или офис и речи быть не могло. Остаются вечера. Если венгр пустится в пляс на улице и свернет за угол, у Рогана будет минута, чтобы пристрелить его и обратиться в бегство. Но минуты явно недостаточно, чтобы скрыться от преследования. Мысленно Роган восстанавливал каждый шаг Паджерски, пытаясь отыскать фатальную брешь в охране этого человека. Задача не решалась. Положение осложнялось еще и тем, что Паджерски, перед тем как умрет, должен узнать, за что его убивают. Для Рогана это было важно.

Времени оставалось все меньше. Шел шестой день пребывания Рогана в Будапеште.

Майкл проснулся за час до рассвета. Во сне он видел, как играет в шахматы с Паджерски, а тот твердит ему: «Ты глупый америкашка, тебе будет мат через три хода». А он, Роган, не сводит глаз с доски, выискивая возможность как-то уклониться от поражения, сделать правильный ход, смотрит на огромного белого короля, вырезанного из дерева. И вот, хитро улыбаясь, Паджерски берет этого короля и начинает почесывать подбородок его заостренной на конце короной. Как бы намекая тем самым… Роган резко сел в постели. Сон дал ему ответ. Теперь он точно знал, как убьет Паджерски.

На следующий день он отправился в консульство и сказал, что хочет видеть Вростика. А когда рассказал агенту, какие инструменты и прочее оборудование ему необходимы, Вростик изумленно уставился на него, однако Роган ничего объяснять не стал. Вростик сказал, что на то, чтобы раздобыть требуемое, уйдет весь остаток дня. Роган кивнул.

— Тогда зайду завтра с утра и заберу все. А завтра вечером ваш друг Паджерски будет мертв.

Глава 15

Каждый день, проведенный Розали в Мюнхене, был похож на предыдущий. Она осталась жить в том же пансионе, решила там дождаться Рогана. Она изучила расписание Мюнхенского аэропорта и узнала, что есть регулярный рейс из Будапешта и прибывает самолет в 10.00 вечера. После этого каждый вечер она отправлялась в аэропорт и ждала в зале прилета, смотрела на пассажиров, прибывших из Будапешта. Она чувствовала: возможно, Роган уже никогда к ней не вернется, не захочет вовлекать ее в расправу над фон Остеном. Но поскольку он был единственным мужчиной, единственным человеческим существом, которому она была небезразлична, каждый вечер она ездила встречать его в аэропорт. Она молилась о том, чтобы он не погиб на Сицилии; потом прошло время, и она стала молиться о том, чтобы его не убили в Будапеште. И что бы там ни случилось, она приготовилась встречать и ждать его каждый вечер до конца своих дней.

К концу второй недели она отправилась за покупками в центр города. Там, на площади, возвышался Мюнхенский дворец правосудия. Он каким-то чудом уцелел во время войны, теперь здесь располагались городские суды по уголовным делам. Именно в его залах судили начальников и охранников нацистских концентрационных лагерей, которые должны были ответить за военные преступления. Почти ни одна сессия не обходилась без подобных судебных заседаний.

Повинуясь какому-то внезапному импульсу, Розали прошла в массивное здание. И, оказавшись в холодном темном холле, принялась изучать вывешенное на досках объявлений расписание судебных слушаний — может, как раз сегодня на одном из процессов председательствует фон Остен. Но его фамилии нигде не значилось. Затем ее внимание привлекло объявление на небольшом клочке бумаги. Муниципальная система судопроизводства искала санитарку для работы в кабинете оказания скорой помощи, что находился в здании суда.

И, снова повинуясь импульсу, Розали подала заявление о приеме на работу. Во время пребывания в сумасшедшем доме она поднаторела в медицине. И ее приняли с удовольствием. Во всех послевоенных городах Германии ощущалась острая нехватка медицинского персонала низшего звена.

Кабинет оказания срочной помощи располагался в подвальном помещении Мюнхенского дворца правосудия. Там был отдельный вход, небольшая дверца, открывающаяся в огромный внутренний двор. Заглянув туда, Розали с ужасом осознала: именно в этот двор вынесли и бросили на гору мертвых тел раненого Рогана.

Сколь не покажется странным, но работы здесь хватало. Жены приговоренных к долгим срокам заключения преступников теряли сознание, и их приносили сюда привести в чувство. Пожилым мошенникам всех мастей становилось плохо с сердцем во время процесса. Обязанности Розали носили скорее не медицинский, а секретарский характер. Она должна была регистрировать каждый подобный случай в большой амбарной книге, что лежала на столе при входе. Она немедленно очаровала своей красотой молодого дежурного врача, и он пригласил ее пообедать. Розали с вежливой улыбкой отказалась. Кое-кто из судебных приставов, провожавших своих внезапно заболевших клиентов в кабинет, спрашивал, не желает ли она поработать у них в офисе. Она улыбалась и вежливо отвечала, что не желает.

В Мюнхенском дворце правосудия ее интересовал лишь один человек — Клаус фон Остен. Когда он председательствовал в суде, она старалась присутствовать на заседании под предлогом, что идет на обед.

Он оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Страшно некрасив, даже уродлив, но держится с достоинством. Голос такой добрый, тихий и мягкий. Он обращался с обвиняемыми безупречно вежливо и даже с оттенком искреннего сострадания. Она своими ушами слышала, как он зачитывал приговор преступнику, признанному виновным в особо жестоком, даже садистском преступлении, и в голосе его не звучало при этом суровости и категоричности, присущих судьям в таких случаях. Он позволил осужденному сохранить свое достоинство.

Как-то раз на улице возле Мюнхенского дворца правосудия она вдруг поняла, что идет следом за ним. И продолжила свой путь, соблюдая дистанцию. Шел фон Остен прихрамывая, одна его нога была короче другой. Его сопровождал детектив-охранник в штатском, вышагивал позади в нескольких метрах и был явно настороже. А вот фон Остен, похоже, ничего вокруг не замечал, был погружен в свои мысли. Он всегда выглядел сосредоточенным, углубленным в себя, что, впрочем, не мешало ему вежливо отвечать на приветствия знакомых, встреченных на улице, а также водителя своей служебной машины.

Розали заметила, что человек этот наделен каким-то особым магнетизмом. К нему с уважением относились коллеги-судьи, секретари и судебные приставы, а также адвокаты, вступающие с ним порой в жаркую полемику. Как-то раз на улице с ним столкнулась женщина, нагруженная целой кучей свертков, и фон Остен помог ей подобрать их, хотя и морщился при этом от боли. Причем делал он это с искренней любезностью. Трудно было поверить, что Роган ненавидит этого человека.

Розали собирала о фон Остене всю доступную ей информацию, старалась для Рогана, возвращения которого ждала с таким нетерпением. В частности, ей удалось узнать, что фон Остен женат на даме, известной в самых высоких светских кругах Мюнхена, к тому же еще и аристократического происхождения. Она была значительно моложе фон Остена. Детей у них не было. Розали узнала, что в руках фон Остена сосредоточено куда больше политического влияния, нежели у других городских чиновников самого высокого ранга, даже у бургомистра. Мало того, он пользовался поддержкой чиновников из государственного департамента США, которые считали его истинным демократом, антифашистом и антикоммунистом.

Но, несмотря на все эти факты, Розали было достаточно знать, что ее Роган ненавидит этого человека всеми фибрами души, а потому все эти заслуги и положительные качества ничего не значили в ее глазах. Она вела дневник, записывала в него все привычки фон Остена в надежде, что это может пригодиться Рогану, поможет ему расправиться с заклятым врагом.

И каждый вечер, ровно в 10.00, ждала в аэропорту прибытия самолета из Будапешта, глазами выискивала в толпе Рогана, уверенная, что он вернется к ней.

Глава 16

Прямо с утра, в свой последний день пребывания в Будапеште, Роган уничтожил досье, собранное им на семерых своих мучителей. Затем тщательно перебрал все другие бумаги и документы, соображая, что может пригодиться в дальнейшем. И решил, что ничего, кроме паспорта.

Затем он упаковал все свои вещи и отвез сумки на городской вокзал. Поместил их в свободную ячейку камеры хранения, запер ее на ключ. Затем ушел с вокзала. Проходя по одному из многочисленных мостов, незаметно выбросил ключ от ячейки в реку. А уже затем отправился в консульство.

Вростик приготовил все необходимое. Роган тщательно проверил каждый предмет — крохотную ювелирную отвертку, долото и щипчики, тоненькие проводки, таймер, жидкое взрывчатое вещество и еще несколько электронных приспособлений микроскопических размеров. Затем улыбнулся и сказал:

— Очень хорошо.

Вростик не преминул похвалиться:

— У меня здесь весьма эффективная организация. Все налажено, действует, как часовой механизм. Поверьте, было совсем непросто достать все это в столь сжатые сроки.

— Ценю ваше усердие, — с еле заметной улыбкой заметил Роган. — А потому в знак признательности приглашаю вас на поздний завтрак в кафе «Черная скрипка». Оттуда вернемся сюда, и я поработаю со всеми этими вещицами. А также расскажу вам, что собираюсь сделать.

В кафе они заказали черный кофе и бриоши. Затем, к изрядному удивлению Вростика, Роган вдруг попросил официантку принести шахматы. Та принесла набор, Роган разложил доску и расставил фигуры. Потом развернул к себе той стороной, где выстроились белые.

Вростик раздраженно заметил:

— У меня нет времени на все эти глупости. Я должен вернуться на работу.

— Играйте, — сказал Роган, причем таким тоном, что у Вростика сразу отпала всякая охота возражать. Он позволил Рогану сделать первый ход, затем передвинул свою черную пешку. Вскоре игра закончилась. Вростик легко одержал победу над Роганом, затем фигуры сложили, закрыли складную доску и отдали официантке. Роган оставил ей щедрые чаевые. Выйдя из кафе на улицу, он поймал такси, и они отправились в консульство. Теперь Роган явно спешил — каждая секунда была на вес золота.

Оказавшись в кабинете Вростика, Роган уселся за стол, где были разложены заказанные им предметы и приспособления.

Вростик злился; то был гнев ограниченного человека, лишенного способности анализировать и предвидеть.

— Что означают все эти дурацкие штучки? — воскликнул он. — Я требую разъяснений!

Роган опустил правую руку в карман пиджака и что-то достал. Затем разжал пальцы, и Вростик увидел белого шахматного короля.

Роган проработал за столом часа три без перерыва. Просверлил отверстие в нижней части шахматной фигурки, затем полностью снял основание, на котором она крепилась. Потом, действуя крайне осторожно, выдолбил фигуру короля изнутри, убрал все крохотные кусочки дерева и заполнил полость жидким взрывчатым веществом, куда затем вставил проводки и крохотные электронные устройства. После этого он вернул основание на место, а затем с помощью наждачной бумаги и эмали тщательно замаскировал все царапины и сколы. Подержал фигуру на ладони, проверяя, так ли заметна разница в весе. Да, король стал немного тяжелей, разница чувствовалась, впрочем, небольшая. Да и то, наверное, потому, что он проверял. Другому бы и в голову не пришло.

Роган обернулся к Вростику.

— Сегодня в восемь вечера эта штуковина взорвется прямо перед лицом Паджерски. Я все рассчитал, никто, кроме него, не пострадает. Но взрывчатки достаточно, чтобы убить человека, который держит фигуру в руке. У Паджерски привычка — почесывать шахматным королем подбородок. Это действие, а также таймер приведут к взрыву. Если увижу, что кто-то другой взял короля в руки, тут же вмешаюсь и дезактивирую устройство. Но я достаточно долго наблюдал за Паджерски и потому уверен: он именно тот человек, который будет держать белого короля перед самым своим носом в восемь вечера. А теперь попрошу, чтобы вы приказали вашим агентам подобрать меня на углу, в двух кварталах от кафе. Очень рассчитываю на то, что ваша организация поможет мне выбраться из страны.

— Так вы что же, будете торчать в кафе до тех пор, пока Паджерски не погибнет? — изумленно спросил Вростик. — Чистой воды безумие. Почему бы не уйти заблаговременно?

— Просто хочу убедиться, что никто другой не пострадает, — ответил Роган. — И потом, перед тем как Паджерски умрет, хочу, чтобы он знал, кто убил его и за что. А как это сделать, если меня там не будет?

Вростик пожал плечами.

— Что ж, дело ваше. Что же касается людей, которые должны подобрать вас в двух кварталах от места взрыва… нет, это слишком рискованно. Давайте договоримся так. Вас у дверей консульства будет ждать черный лимузин «Мерседес». С американским флажком. К какому времени нужно его подогнать?

Роган нахмурился.

— Ну, знаете ли, в зависимости от обстоятельств я могу поменять время взрыва. Или же король может взорваться раньше, если Паджерски будет слишком активно почесывать им подбородок. Пусть машина ждет меня с семи тридцати, и еще передайте своим людям, что, скорее всего, я появлюсь в десять минут девятого. Я пойду пешком и просто сяду в машину без лишних расспросов и шума. Полагаю, они знают меня в лицо. Вы ведь показывали им меня, верно?

Вростик улыбнулся:

— Конечно. А теперь, думаю, нам с вами придется пойти в «Черную скрипку» на поздний ленч, чтобы вы могли вернуть белого короля.

Роган кивнул.

— Умнеете прямо на глазах.

За кофе они еще раз сыграли в шахматы, на этот раз с легкостью выиграл Роган. А когда выходили из кафе, белый король, начиненный взрывчаткой, уже благополучно покоился в коробке рядом с другими фигурами.

Вечером Роган вышел из гостиницы в 18.00. Под мышкой в застегнутой кожаной кобуре лежал пистолет «вальтер». В левом кармане пиджака — глушитель. Паспорт с визами — во внутреннем кармане пиджака. Неспешной, даже ленивой походкой он дошел до кафе «Черная скрипка» и занял маленький столик в углу. Развернул газету, попросил подать бутылку токайского и сказал официантке, что еду закажет позже.

Он выпил уже полбутылки, когда в кафе с радостными возгласами ввалился Вента Паджерски. Роган взглянул на часы. Огромный венгр был, как всегда, пунктуален. Ровно семь вечера. Майкл понаблюдал за тем, как Паджерски ущипнул блондинку-официантку, громко приветствовал своих дружков, выпил первый стаканчик. Пришло время попросить подать шахматы, но вместо этого Паджерски заказал еще выпить. Роган напрягся. Неужели именно сегодня его враг решил изменить устоявшейся привычке, не играть в шахматы? Видно, по какой-то причине просто забыл, вылетело из головы. И тут вдруг без всякой просьбы с его стороны официантка поднесла к столу Паджерски складную шахматную доску, видно, хотела получить компенсацию за очередной щипок или награду за предусмотрительность.

На миг Рогану показалось, что Паджерски просто отмахнется и пошлет ее прочь вместе с доской. Однако этого не случилось. Он так и расплылся в улыбке, и его свинячья физиономия в толстых складках жира излучала жизнерадостность. А затем он так сильно ущипнул блондинку за задницу, что та взвизгнула от боли.

Роган взмахом руки подозвал девушку и попросил принести карандаш и листок бумаги. Взглянул на часы. Ровно половина восьмого. И вот он написал на клочке оберточной бумаги: «Я превращу твои крики радости в крики боли. Rosenmontag, 1945, Мюнхенский дворец правосудия».

Затем Роган выждал, пока часы не покажут 7.55, снова подозвал официантку, протянул ей записку.

— Передайте мистеру Паджерски, — сказал он. — А потом сразу же подойдите ко мне и получите вот что. — И он показал ей банкноту, превышающую по номиналу ее недельную зарплату. Роган не хотел, чтобы девушка оказалась рядом с Паджерски, когда взорвется бомба.

Как раз в этот момент Паджерски задумчиво почесывал подбородок белым королем. Официантка протянула ему записку. Венгр начал медленно и вслух читать ее, переводя с английского, толстые губы шевелились. Затем он поднял голову и уставился прямо на Рогана. Тот ответил ему дерзким взглядом и еле заметной улыбкой. На часах было без одной минуты восемь. В глазах Паджерски мелькнуло узнавание, и тут белый король взорвался.

Взрыв получился оглушительный, Паджерски держал шахматную фигурку в правой руке, прямо под подбородком. Роган смотрел ему в глаза. И вдруг, после взрыва, этих глаз не стало, вместо них появились две пустые залитые кровью глазницы. Ошметки плоти и осколки костей разлетелись по всему помещению, голова Паджерски откинулась и держалась теперь на теле лишь на тонких полосках кожи. Роган вскочил и выбежал из кафе через кухню. Кругом все страшно кричали, никто не обратил на него внимания.

Оказавшись на улице, он прошел один квартал до главной улицы, там поймал такси.

— В аэропорт, — бросил он водителю. А потом добавил: — И поезжайте по улице, где находится американское консульство.

Он слышал вой полицейских сирен, к кафе «Черная скрипка» съезжались машины с мигалками. Через несколько минут такси вырвалось на широкую улицу, где находилось консульство.

— Поезжайте помедленней, — сказал он водителю. И сполз по сиденью так, чтобы его не было видно с улицы.

Никакой лимузин «Мерседес» его не ждал. На улице вообще не было видно ни одной машины, что само по себе уже было странно. Зато пешеходов полно — одни собирались перейти улицу, другие стояли на углу, третьи маячили у витрин. По большей части то были крепкие парни с бычьими шеями. На опытный взгляд Рогана на каждом из них крупными буквами можно было написать «Государственная безопасность».

— В аэропорт, — бросил он водителю. — И побыстрее.

И тут у него возникло странное ощущение: показалось, что в груди все похолодело. Точно тело обдало ледяным дыханием смерти. И ощущение это лишь усиливалось. Но ведь холодно ему не было. И вообще никакого физического дискомфорта он не испытывал. Точно превратился в призрака и находился теперь по ту сторону жизни.

Посадка на самолет прошла благополучно. Виза его была в порядке, никакой особой активности полиции в зале отлетов не наблюдалось. Сердце тревожно забилось всего лишь раз, когда он проходил паспортный контроль, но и здесь все обошлось. Он занял свое место в салоне, самолет вскоре взмыл в небо, набрал высоту, затем выровнялся и устремился к границе с Германией и Мюнхену.

В тот вечер Розали ушла с работы пораньше. Молодой врач, работавший с ней в кабинете неотложной помощи при Мюнхенском дворце правосудия, все же уговорил ее пообедать вместе. Она согласилась только потому, что боялась потерять работу. Трапеза показалась нескончаемой, ухажер заказывал все новые и новые блюда. Закончили они где-то около девяти. Розали взглянула на часы.

— Прошу извинить, но у меня очень важная встреча в десять, — сказала она и взяла пальто и перчатки.

На лице молодого человека отразилось явное разочарование. А Розали и в голову не пришло, что можно было бы один раз и не поехать в аэропорт встречать самолет из Будапешта. И провести остаток вечера в компании с кавалером. Если она пропустит рейс хотя бы один раз, это будет означать только одно: она смирилась с мыслью о смерти Рогана. Она вышла из ресторана, взяла такси. Ко времени, когда она добрались до аэропорта, было уже почти десять. Она бегом бросилась в зал прилетов и, оказавшись у турникета, увидела, что прилетевшие будапештским рейсом пассажиры уже начали выходить. Следуя устоявшейся привычке, она закурила сигарету и стала вглядываться в лица. А потом вдруг увидела Рогана, и сердце ее едва не разорвалось.

Он выглядел смертельно больным. Глаза ввалились, мышцы лица точно закаменели, движения тела отличала странная скованность. Он не видел ее, и тогда она бегом бросилась навстречу, выкрикивая сквозь рыдания его имя.

Роган услышал стук дамских каблучков по мраморному полу, услышал голос Розали, звавший его по имени. Повернулся на зов, в этот момент она подбежала и бросилась к нему в объятия. Он целовал ее мокрое от слез лицо, ее чудесные заплаканные глаза, а она шептала:

— Я так счастлива, так счастлива!.. Я приезжала сюда каждый вечер и каждый вечер думала, что тебя уже нет в живых, раз ты не прилетел. Ты мог погибнуть, и я бы ничего не узнала, но приходила бы встречать тебя до конца жизни…

Крепко прижимая Розали к себе, ощущая теплоту ее тела, Роган вдруг почувствовал, что ледяной панцирь, сковавший его сердце, начал оттаивать. Он вновь возвращался к жизни. Тогда он и понял, что больше никогда не расстанется с ней.

Глава 17

Они взяли такси и отправились в пансион, и вот наконец Розали ввела Рогана в комнату, где так долго страдала от одиночества. То было довольно комфортабельное помещение — наполовину спальня, наполовину гостиная, разделенные небольшим изогнутым зеленым диванчиком посередине. На столе стояла ваза с почти увядшими белыми розами, слабый и нежный, еле различимый их аромат плавал в воздухе. Роган потянулся к Розали, как только дверь за ними захлопнулась. Они торопливо разделись и улеглись в постель, но секс получился каким-то лихорадочным, наполненным нервным напряжением.

Потом они лежали в темноте и курили одну сигарету на двоих. И тут вдруг Розали расплакалась.

— Почему бы тебе не остановиться прямо сейчас? — шепотом спрашивала она. — Почему ты не хочешь просто остановиться?

Роган не отвечал. Он понимал, о чем она говорит. О том, что, если он оставит Клауса фон Остена в живых, откажется от мысли убить его, они смогут все начать сначала. Они сохранят жизнь и себе. Если же он не откажется от затеи расправиться с фон Остеном, шансов выйти из передряги живым у него почти нет. Роган вздохнул. Ни одному человеку на свете, кроме Розали, он бы не смог рассказать, что сделал с ним Клаус фон Остен в Мюнхенском дворце правосудия. Слишком уж это было унизительно. Позорно и унизительно ровно настолько, насколько подла и позорна была их попытка убить его. Роган знал только одно! Он не сможет жить на этой земле, пока по ней ходит фон Остен. Ни одну ночь он не сможет спать спокойно, без жутких кошмаров, пока Клаус фон Остен жив. Он должен убить седьмого, последнего человека, чтобы как-то примириться с дальнейшей своей жизнью, сохранить душевное равновесие.

И в то же время он, сколь ни покажется странным, страшился встречи с фон Остеном. Придется напоминать самому себе, что теперь не он, а фон Остен будет жертвой, он, фон Остен, будет визжать от страха, дрожать и терять сознание от ужаса. Правда, представить себе такое трудно, почти невозможно. Ибо в те ужасные дни, когда семеро мужчин пытали и мучили его Мюнхенском дворце правосудия, в те кошмарные дни, когда крики Кристин, доносившиеся из соседней комнаты, заставляли его дрожать от гнева, Роган начал относиться к Клаусу фон Остену как к богу. Он страшился и почти любил его одновременно.

Розали уснула вся в слезах. Роган закурил еще одну сигарету. Все его мысли были там, в помещении с высокими сводчатыми потолками Мюнхенского дворца правосудия, — непобедимая память вновь оживила происходящее там со всеми мучительными подробностями.

Рано утром в камеру к нему входили охранники с короткими резиновыми дубинками и помятым металлическим ведром для рвоты. И принимались бить его этими дубинками по животу, бедрам, паху. Прикованный к железным прутьям решетки, совершенно беспомощный, Роган чувствовал, как к горлу подступал ком, и его начинало рвать. Один из мучителей тут же услужливо подносил ведро. Они не задавали ни единого вопроса. Они избивали его равнодушно и автоматически, просто для того, чтобы подготовить для дальнейших «процедур» дня. Задавали тон.

Затем еще один охранник вкатывал в камеру тележку с подносом, где лежал кусок черного хлеба и стояла миска с сероватой липкой жижей, которую они называли овсянкой. Они приказывали Рогану есть, и он, постоянно голодный, жадно глотал комковатую кашу и вгрызался в черствый, словно резиновый хлеб. Когда с завтраком было покончено, мучители вновь становились в круг с таким видом, точно собирались его бить. И тут нервы у Рогана не выдерживали. Его охватывал почти животный страх, тело, ослабленное недоеданием и пытками, уже не могло контролировать желудок. И все только что съеденное начинало выходить наружу против его воли. Он чувствовал, как штаны становятся липкими, — это вытекала из него овсянка.

Когда жуткая вонь заполняла камеру, охранники выволакивали его наружу и вели длинными коридорами Мюнхенского дворца правосудия. Отделанные мрамором холлы были пусты в этот ранний час, но Роган все равно испытывал жгучий стыд — за след из маленьких коричневых капель, что оставлял за собой на полу. Желудок и кишечник по-прежнему отказывались удерживать пищу, и хотя он старался собрать в кулак всю свою волю, чтобы не допустить этого, чувствовал, как обе штанины по всей длине становятся влажными и липкими. А вонь, исходящая от него, так и тянулась следом, через все эти залы, холлы и коридоры. На какое-то время боль от ударов могла заглушить стыд, ровно до тех пор, пока его не усаживали перед столом, где должны были расположиться семеро его мучителей и начать допрос. Роган сидел и чувствовал, как вонючая полужидкая масса липнет к телу.

Охранники приковывали его за руки и за ноги к тяжелому деревянному стулу, затем клали ключи от наручников на длинный стол красного дерева. Как только входил первый из семерых дознавателей, вся охрана тотчас удалялась. Затем постепенно начинали подтягиваться и остальные участники процесса, некоторые с кофейными чашками в руках. На первой неделе Клаус фон Остен всегда появлялся последним. То была неделя так называемого «нормального» физического воздействия на Рогана.

Из-за сложного характера информации, которую должен был выдать им Роган, чтобы вспомнить все эти замысловатые коды, системы шифрования и цифровые модели, требовалась крайняя сосредоточенность и ясность мысли. Но физические страдания настолько изнурили его, что мыслительный процесс стал тормозиться. После пыток Роган даже при всем своем желании не мог выдать ничего полезного. Первым понял это Клаус фон Остен. И распорядился, чтобы физическое воздействие было сведено к «минимуму». После этого фон Остен стал по утрам приходить первым, опережая остальных членов команды дознавателей.

В эти ранние утренние часы фон Остен всегда выглядел бодрым и подтянутым. Узкое лицо с точеными аристократическими чертами безупречно выбрито и бледно от талька после бритья. Глаза все еще немного сонные, а потому взгляд кажется добрым. Он был старше Рогана на одно поколение, он походил на отца, которого бы мечтал иметь каждый молодой человек. Держится с достоинством, но без снобизма; искренен, но при этом нисколько не заискивает; серьезен и даже мрачен, но с оттенком юмора; справедлив, но строг. В последующие недели Роган, вконец изнуренный пытками, недоеданием и недосыпанием, постоянным нервным напряжением, стал временами видеть в фон Остене подобие отца, который наказывает сына ради его же блага и пользы. Нет, умом он понимал, что подобное отношение просто смешно. Этот человек — главарь его мучителей и палачей, именно он ответствен за причиненные ему страдания. Но существовала и другая, эмоциональная сторона, видно, срабатывало искаженное пытками подсознание, а потому каждое утро он с нетерпением ждал прихода фон Остена, как ребенок ждет отца.

В то утро, когда Клаус фон Остен прибыл первым, он подошел к Рогану, сунул ему в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. А затем заговорил, но ничего не спрашивал, просто объяснял свою позицию. Он, Клаус фон Остен, исполняет свой долг перед отечеством, допрашивая Рогана. Роган должен понимать, что в этом нет ничего личного. Он даже испытывает к нему симпатию. Роган по возрасту вполне годится ему в сыновья, а родного сына у него никогда не было. И его страшно огорчает тот факт, что Роган так упорствует. Что заставляет его вести себя столь глупо, по-детски? К чему все эти отрицания? Ведь секретные коды, которые он, Роган, держит в голове, уже давно не используются союзниками, это точно. Прошло достаточно много времени, чтобы превратить информацию, которой он отказывается поделиться с ними, в совершенно бесполезную. Так почему бы ему, Рогану, не оставить все это дурачество и тем самым избавить всех от страданий? Пусть не думает — палачи тоже страдают, когда им приходится применять пытки. А он считал, что нет?..

Затем он принялся утешать Рогана. Допросы скоро закончатся. Война тоже закончится. Роган и его жена Кристин будут снова вместе, заживут дружно и счастливо. Все ужасы войны, все эти муки и убийства останутся позади. Люди перестанут враждовать и бояться друг друга. И ему, Рогану, ни в коем случае не следует отчаиваться. С этими словами фон Остен по-отечески похлопал его по плечу.

Но когда в зал вошли остальные члены его команды, поведение фон Остена сразу же изменилось. Он снова превратился в главного дознавателя. Его глубоко посаженные глаза так и впивались в Рогана. Его прежде такой мягкий, тихий голос зазвучал грубо и повелительно. И тем не менее Роган умудрялся улавливать в нем строгие и одновременно любовные отеческие нотки, тревогу за судьбу непутевого сына. Было в личности фон Остена нечто такое магнетическое, притягательное, чувствовалась в нем особая сила, что Роган начал верить в то, что так умело и артистично внушал ему фон Остен. Что дознание это ведется справедливо, что он, Роган, сам навлекает на себя физические страдания.

Затем начались дни, когда он слышал жуткие крики Кристин из соседней комнаты. В те дни фон Остен перестал приходить рано утром, всегда появлялся последним. А потом настал тот ужасный день, когда его провели в соседнюю комнату и показали магнитофон, на ленту которого были записаны крики умирающей Кристин. И Клаус фон Остен заметил с улыбкой:

— Она умерла в первый же день пыток. Мы тебя провели.

Роган возненавидел его в тот миг с такой силой, что ему сделалось дурно — рвота с пеной хлынула изо рта прямо на тюремную робу.

Тогда фон Остен солгал ему. Дженко Бари рассказал, что Кристин умерла во время родов, и Роган верил Бари. Но почему солгал фон Остен? Почему захотел, чтобы его подручные выглядели еще более жестокими, чем на самом деле? Лишь много позже, вспоминая обо всем этом, Роган понял, сколь блестящим психологом проявил себя тогда фон Остен.

Именно жгучая ненависть, которую Майкл испытал тогда к мучителям и убийцам своей жены, позволила ему держаться, остаться в живых. Он хотел жить дальше, чтобы поубивать их всех, чтобы торжествующе улыбаться, глядя на поверженных своих мучителей. Эта ненависть, эта надежда, что пробьет час отмщения, придавали ему сил, и следующие несколько недель он выдавал дознавателям все секретные коды, которые помнил.

А фон Остен снова начал приходить первым, появлялся в зале для допросов с раннего утра. И опять принимался утешать Рогана, и магнетический его голос звучал так доверительно. Первые несколько дней он даже снимал оковы с рук и ног Рогана и приносил ему на завтрак кофе и сигареты. Фон Остен продолжал уверять Рогана, что его сразу же освободят, как только он выдаст последний шифр. А потом как-то утром он пришел совсем рано, запер за собой дверь помещения с высокими сводчатыми потолками и сказал Рогану: «Должен выдать вам одну тайну. Но только обещайте, что никому никогда не скажете». Роган кивнул. На лице фон Остена застыло мрачное и одновременно сочувственное выражение. «Ваша жена жива. Вчера она родила ребенка, мальчика. Оба чувствуют себя хорошо, уход обеспечен надлежащий. И я даю вам слово чести, что все вы трое окажетесь на свободе, как только мы получим всю необходимую информацию. Но ни одной живой душе, ни одному из членов моей команды ни слова. В противном случае можно нарваться на неприятности. Поскольку я, давая вам это обещание, серьезно превышаю свои полномочия».

Это известие потрясло Рогана. Он всматривался в лицо фон Остена, пытаясь понять, лжет тот или нет. Но в серых глазах немца светились доброта и искренность, а глаза, как известно, зеркало души. Да и лицо в целом отмечено благородством. И Роган ему поверил. Мысль о том, что Кристин жива, что он снова увидит прекрасное ее лицо, будет сжимать ее стройное нежное тело в объятиях, — все это окончательно сломало его, и Роган разрыдался. Фон Остен похлопал его по плечу, потом заметил тихо гипнотическим своим голосом: «Понимаю, понимаю. И страшно сожалею, что не мог сказать вам этого раньше. Таковы уж были условия игры. Все эти приемы — часть моей работы. Но теперь необходимость в уловках отпала. И мне хочется, чтобы вы были счастливы».

Он заставил Рогана вытереть слезы и отпер дверь в комнату. За дверью уже собрались и ждали шестеро его подручных, с чашками кофе в руках. Похоже, они сердились, что их отсекли и не пускали так долго. Видно, сочли, что их командир находится в каком-то сговоре с жертвой.

Вечером уже в камере Рогану приснились Кристин и новорожденный сын, которого он так никогда и не увидел. Странно, но лицо младенца он в этом сне видел необыкновенно отчетливо, а вот лицо Кристин было скрыто тенью. Тогда он окликнул ее, и она вышла из тени. И Роган увидел, что она тоже счастлива. Они снились ему каждую ночь.

Пять дней спустя, на Масленицу, фон Остен вошел в зал для допросов, неся под мышкой стопку гражданской одежды. Улыбнулся удивительно искренне и радостно и сказал Рогану: «Вот и пришел день, когда я могу сдержать свое обещание». Тут ввалились остальные шестеро. И начали наперебой поздравлять Рогана — ну, в точности довольные преподаватели, которые помогли своему ученику с отличием закончить школу. Роган начал переодеваться. Дженко Бари помог ему завязать галстук, но Роган не сводил взгляда с фон Остена, безмолвно спрашивал его, скоро ли он увидит свою жену и ребенка. И фон Остен понял и еле заметно кивнул, так убедительно и милостиво. В этот момент на голову Рогану кто-то нахлобучил фетровую шляпу.

Роган стоял и смотрел на их улыбающиеся лица и вдруг заметил: одного не хватает. И почти тотчас же почувствовал прикосновение холодного ствола пистолета к затылку, кто-то находившийся у него за спиной слегка поддел стволом шляпу, и она сползла на глаза. В какую-то тысячную долю секунды он понял все, бросил последний укоризненный взгляд на фон Остена, точно говоривший: «Отец, отец, а ведь я тебе верил! Отец, я готов простить тебе все эти пытки и предательство. Я прощаю тебе даже убийство моей несчастной жены, прощаю за то, что ты дал мне ложные надежды! Но только спаси меня! Спаси прямо сейчас!» Последнее, что он видел перед тем, как грянул выстрел и пуля вонзилась в череп, — это как губы на аристократическом лице фон Остена скривились в дьявольской подлой усмешке.

И вот теперь, лежа рядом с Розали в постели, Роган вдруг понял: просто убить фон Остена недостаточно. Надо найти способ вновь и вновь оживлять его, возвращать к жизни, чтобы убивать снова и снова. Ибо фон Остену удалось найти и уничтожить саму сущность гуманизма, даже простого понятия о нем, совершить предательство просто ради шутки.

Проснувшись наутро, Роган увидел, что Розали уже приготовила ему завтрак. Кухни в номере не было, но она обзавелась электроплиткой, сварила на ней кофе и разогрела рогалики. И вот, пока они ели, Розали рассказала ему, что сегодня Клаус фон Остен участия в заседании суда не принимает, зато завтра прямо с утра должен вынести приговор какому-то обвиняемому. И они обсудили все, что она знала о фон Остене, — то, что она говорила Рогану еще до его отъезда на Сицилию, то, что ей удалось разузнать позже. Фон Остен являлся в Мюнхене весьма влиятельной политической фигурой, пользовался поддержкой госдепартамента США, чтобы подняться к вершинам власти. Как судье фон Остену была положена круглосуточная охрана — не только когда он находился дома, но и когда выходил на улицу. Без личной охраны он обходился лишь в Мюнхенском дворце правосудия, там несли дежурство своя служба безопасности и полиция. Розали также поведала Рогану о том, что работает санитаркой в Мюнхенском дворце правосудия.

Роган улыбнулся.

— А ты сможешь впустить меня в здание так, чтобы никто не заметил?

Розали кивнула.

— Сделаю, если тебе это необходимо, — ответила она.

С минуту Роган молчал. Потом сказал:

— Тогда завтра утром.

Вскоре она ушла на работу, а Роган занялся подготовкой. Он вышел и купил набор для чистки огнестрельного оружия — «вальтер» надо было разобрать и смазать. Затем он взял напрокат «Мерседес», подъехал и припарковал его на стоянке в квартале от пансиона. Затем вернулся в номер и написал несколько писем. Одно — своему юристу в Штатах, другое — партнерам по бизнесу. Положил письма в карман, чтобы отправить их позже, когда Розали вернется с работы. Потом он разобрал пистолет, тщательно его прочистил, смазал, снова собрал. Убрал глушитель в ящик бюро. Он хотел, чтобы в этот последний раз все прошло именно так, как он задумал, и не был уверен, что удастся подобраться к жертве максимально близко. Потому и не собирался применять глушитель.

Розали вернулась, и он спросил:

— Скажи, а это точно, что фон Остен участвует в заседании завтра?

— Да, — ответила она. А потом спросила: — Мы выйдем поесть или ты хочешь, чтобы я купила что-нибудь и принесла в номер?

— Давай выйдем, — ответил Роган. По дороге он бросил письма в первый попавшийся почтовый ящик.

Они решили пообедать в знаменитом «Браухаусе»,[4] где пиво разносили в кружках объемом не меньше пинты, а в качестве закуски можно было выбрать из двадцати сортов различных колбасок и сосисок. В вечернем выпуске газеты «Тагенблатт» сообщалось об убийстве в Бухаресте Венты Паджерски. Ответственными за преступление сочли демократическое подполье, его практически уничтожили во время рейдов тайной полиции, так, во всяком случае, писали в газете. К счастью, от взрыва бомбы никто больше не пострадал.

— Ты так и спланировал? — спросила Розали.

Роган пожал плечами.

— Старался, как мог, изготавливая бомбу из шахматной фигуры. Но никогда не знаешь наверняка. Очень боялся за одну официантку, ее могло ранить осколком. Просто повезло, что этот Паджерски огромный и жирный, как свинья. Он и принял на себя весь удар.

— А теперь остался один фон Остен, — задумчиво произнесла Розали. — Может, ты передумаешь, если я скажу тебе, что он кажется хорошим человеком?

Роган грубо расхохотался.

— Знаешь, это меня не удивляет, — сказал он. А потом добавил: — Нет, не передумаю.

Больше они об этом не говорили, но оба понимали — возможно, это их последний вечер, проведенный вместе. Им не хотелось возвращаться в пансион, в комнату с зеленым диваном и узкой кроватью. И вот они принялись переходить из одного пивного бара в другой, где пили шнапс, слушали громкое и радостное пение немцев, наблюдали за тем, как они глотают пиво из огромных пинтовых кружек, которыми были заставлены длинные деревянные столы. Огромные баварцы жадно поглощали целые связки маленьких круглых сосисок, запивали их холодным и свежим золотистым пивом. Те, кто, что называется, перебрал, пробирались через плотные толпы посетителей в отделанные мраморной плиткой туалеты, где были предусмотрительно расставлены специальные емкости для рвоты, такие большие, что в них можно было утонуть. Там они избавлялись от всего, что только что поглотили, потом возвращались к длинным столам и требовали подать еще сосисок и пива — с тем, чтобы чуть позже вновь вернуться в туалет и избавиться от съеденного и выпитого.

Все это выглядело отвратительно, и в то же время от немцев веяло такой жизнерадостностью, казалось, от огромных разгоряченных их тел исходило столько тепла, что в помещениях становилось жарко, как в печке. Роган продолжал пить шнапс, Розали перешла на пиво. И вот их обоих стало клонить от выпивки в сон. Пора было возвращаться в пансион.

Проходя мимо припаркованного «Мерседеса», Роган сказал Розали:

— Вот эту машину я взял напрокат. Завтра утром поедем на ней в суд, и я оставлю ее у служебного входа. Если не выйду, садись за руль и немедленно уезжай из Мюнхена. Не вздумай входить и искать меня. Поняла?

— Поняла, — тихо ответила Розали. Голос ее дрожал, и Роган взял девушку за руку, словно удерживая от рыданий. Розали отняла руку — правда, лишь для того, чтобы достать ключ из сумочки. Они вошли в пансион, стали подниматься по лестнице, там он снова взял ее за руку. И снова она высвободила руку, чтобы отпереть дверь. Вошла первой и включила свет. Роган, переступивший порог следом, услышал, как она удивленно ахнула. На зеленом диване сидел агент американской разведки Артур Бейли. Возникший словно из-под земли Стефан Вростик закрыл за ними дверь. В правой руке у Вростика был пистолет. Мужчины сдержанно улыбались.

— Добро пожаловать домой, — сказал Бейли Рогану. — Добро пожаловать в Мюнхен.

Глава 18

Роган ободряюще улыбнулся Розали.

— Ты присядь. Ничего страшного не происходит. Я их ждал. — Он обернулся к Бейли. — Скажи своей шестерке, чтобы убрал пушку. И сам сделай то же самое. Вы ведь не собираетесь использовать оружие. И не пытайтесь отговорить меня от того, что я должен сделать, напрасные хлопоты.

Бейли убрал пистолет, жестом приказал Вростику сделать то же самое. А потом заговорил с Роганом медленно и очень доверительно:

— Мы здесь для того, чтобы помочь вам выбраться. Просто беспокоился, что у тебя вдруг крыша поехала от всех этих убийств. Подумал, что ты начнешь палить, стоит увидеть нас в комнате, поэтому и достал пушку. Решил, что надо заехать и все объяснить.

— Что ж, объясняй, — бросил Роган.

— За тобой охотится Интерпол, — сказал Бейли. — Они повесили на тебя все эти убийства, как раз сейчас распечатывают копии со всех твоих паспортов. Они выследили тебя, знают, что ты здесь, буквально час назад я получил сообщение по телетайпу в свой мюнхенский офис. Считают, что и здесь ты должен прикончить кого-то, пытаются выяснить, кого именно. Так что у тебя осталось всего одно преимущество. Никто не знает, кто твоя потенциальная жертва.

Роган сел на постель напротив зеленого дивана.

— Давай ближе к делу, Бейли, — сказал он. — Тебе известно, кто мне нужен.

Бейли покачал головой. На худом красивом лице читалось беспокойство.

— Ты превратился в настоящего параноика, — сказал он. — Я помогал тебе все это время. И ничего им не сказал.

Роган откинулся на подушку. Голос его звучал спокойно, ровно.

— А я тебе поверил. В самом начале ты не знал, кто были те семь палачей из Мюнхенского дворца правосудия. Но ко времени, когда я вернулся, у тебя уже было досье на каждого из них. И несколько месяцев тому назад, когда ты уговаривал меня оставить братьев Фрейслингов в покое, ты уже знал всех семерых. Однако не стал делиться со мной информацией. Даже не собирался. Ведь в конечном счете для тебя важнее разведывательная сеть, работающая против коммунистов, нежели жертва палачей, жаждущая мести. Разве не так представляют себе ситуацию ваши ребята из разведки?

Бейли не ответил. Лишь пристально смотрел на Рогана. А тот продолжил:

— После того как я разделался с Фрейслингами, ты понял: меня уже ничто не остановит. Но тебе было выгодно, чтобы я убрал Дженко Бари и Венту Паджерски. Однако выбраться из Будапешта живым я не должен был. — Он обернулся к Вростику. — Верно я говорю?

Вростик покраснел.

— Устраивая ваш побег, я обо всем договорился. Все распоряжения были отданы. И это не моя вина, что вы оказались упрямцем, действующим только по собственному разумению.

— Ах ты паршивый ублюдок! — с презрением и ненавистью воскликнул Роган. — Я проезжал мимо консульства специально, чтобы проверить. Никакого черного «Мерседеса» там не было, а кругом кишмя кишели копы! Это с твоей подачи! Я не должен был попасть в Мюнхен, мне предстояло умереть по ту сторону железного занавеса. Это решило бы для вашей долбаной разведки все проблемы.

— Ты меня оскорбляешь, — вставил Бейли. — Ты обвиняешь меня в том, что я выдал тебя тайной полиции коммунистов. — В голосе его звенела такая ярость, что Розали встревоженно взглянула на Рогана.

— Сам понимаешь, если б я был новичком во всех этих ваших играх, ты бы уже давно провел меня. Но я не мальчик. И после Мюнхенского дворца правосудия насквозь вижу таких ребят, как ты. Не думай, Бейли, я сразу тебя раскусил, с самого начала. И ни на секунду не верил ни единому твоему слову. Возвращаясь в Мюнхен, я знал, что ты будешь ждать меня здесь. Даже подумывал о том, чтобы выследить и прихлопнуть тебя первым. Но потом сообразил, что это вовсе не обязательно. Да и потом просто не хотелось убивать человека, вставшего у меня на пути. Хоть ты ничуть и не лучше тех семерых. Если б был там в то время, делал бы то же самое. Тебя бы просто вынудили. Ну, что ты на это скажешь, а, Бейли? Скольких ребят ты замучил пытками? Скольких убил?

Роган умолк и закурил сигарету. Долго смотрел прямо в глаза Бейли, потом заговорил снова:

— Клаус фон Остен занимает самый высокий судейский пост в Баварии. Политик с блестящим будущим, возможно даже — следующий канцлер Западной Германии. Пользуется поддержкой госдепартамента США. Ну и, естественно, в кармане у американских разведывательных служб. Так что ты никак не можешь позволить мне убить его. И уж определенно не собираешься арестовывать его за военные преступления. — Роган загасил сигарету в пепельнице. — Чтобы помешать мне убить фон Остена, чтобы сохранить в тайне работу этого человека в гестапо, меня следует уничтожить, верно? Это ты приказал Вростику выдать меня венгерской тайной полиции. Ведь я прав, да, Бейли? Просто устранить, незаметно, чужими руками, словом, способом, который так обожают типы из разведки.

Вростик нахмурился и бросил злобно:

— А как насчет того, чтобы прямо сейчас заткнуть тебе рот раз и навсегда?

Бейли раздраженно покосился на своего подчиненного. Роган расхохотался.

— Послушай, Бейли, объясни придурку, почему это невозможно, — с улыбкой посоветовал он. Но поскольку Бейли молчал, Роган продолжил, обращаясь теперь только к Вростику: — Ты слишком глуп, чтобы понять, какие я принял меры, а вот твой босс догадывается. Я разослал письма людям в Штатах, тем, кому могу доверять. Если я погибну, фон Остена разоблачат, американская дипломатия будет дискредитирована. А американская разведывательная сеть здесь, в Европе, получит по шее из Вашингтона. Так что убить меня вы не можете. Если же меня захватят в плен — то же самое. Фон Остен будет разоблачен, а потому донести на меня вы не сможете. Придется устраивать мне побег. Так что надейтесь, что мне удастся прикончить фон Остена и чтобы никто никогда не узнал, почему. Помощи от вас я не прошу. Слишком много чести.

У Вростика от изумления отвалилась челюсть. Бейли поднялся с дивана.

— Ты все правильно вычислил, — сказал он Рогану. — И все, что говорил тут, правда, не стану отрицать. Вростик исполнял мои приказы. Но я лишь делал свое дело, исполнял работу, так что ничего личного. И мне плевать, утолишь ли ты жажду мести, учинив самосуд над фон Остеном. Мне и на него глубоко плевать, хотя именно через него, фон Остена, я помогал своей стране контролировать Германию. Все твои ходы были правильны, а потому теперь мне придется отойти в сторону и позволить тебе сделать то, что ты задумал. Не сомневаюсь, что ты доберешься до фон Остена, пусть даже завтра утром его будут охранять тысячи копов. Однако об одной вещи ты все же забыл, Роган. Ты должен бежать, исчезнуть сразу же после убийства.

Роган пожал плечами.

— Знаешь, мне как-то все равно.

— А вот и нет. Тебе совсем не все равно, что произойдет с твоей женщиной. — Роган с недоумением смотрел на него. — Сперва маленькая милашка француженка, которую ты позволил им убить, теперь эта твоя фрейлейн. — И он кивком указал на Розали, сидевшую на зеленом диване.

— О чем это ты, черт побери? — тихо спросил Роган.

Впервые за все время на губах Бейли заиграла улыбка.

— Я вот что имел в виду, — доверительным шепотом начал он. — Если убьешь фон Остена и погибнешь, я устрою твоей девке такое… никто не позавидует. Ее обвинят в соучастии в убийстве или же отправят в психушку на всю оставшуюся жизнь. То же самое ждет ее в случае, если фон Остен останется жив и будет разоблачен благодаря твоим письмам. А теперь выбирай сам. Ты отказываешься от убийства фон Остена, взамен я обещаю неприкосновенность тебе и твоей девчонке, все предыдущие убийства будут списаны. Мало того, обещаю помочь ей въехать на территорию Штатов, когда ты надумаешь вернуться. Так что подумай хорошенько. — И Бейли двинулся к двери.

Роган окликнул его дрожащим голосом. Впервые за этот вечер ему изменило самообладание.

— Скажи мне правду, Бейли, — начал он. — Если б волею судьбы ты оказался одним из тех семерых в Мюнхенском дворце правосудия, то поступил бы со мной так же, как они?

Какое-то время Бейли серьезно и сосредоточенно размышлял над этим вопросом, затем спокойно ответил:

— Если б я верил, что это поможет моей стране выиграть войну, то да, так бы и поступил. — И с этими словами он вышел из комнаты вслед за Вростиком.

Роган встал, подошел к бюро. Розали видела, как он привинчивает металлический глушитель к стволу «вальтера», и испуганно воскликнула:

— Нет, пожалуйста, не надо! Я не боюсь… того, что они со мной сделают. — Потом подошла к двери, привалилась к ней спиной, словно давая понять, что ни за что не выпустит Рогана из комнаты. Затем передумала и снова уселась на зеленый диван.

Роган долго и задумчиво смотрел на нее.

— Знаю, о чем ты думаешь, — сказал он. — Но разве я не простил Вростика и Бейли за то, что они пытались убить меня в Будапеште? Каждый человек в этой профессии особое животное, словно и не человеческое существо вовсе. Причем все они добровольцы, никто не заставлял их выбирать именно эту работу. Они заранее знали, на что идут. И какие задания им предстоят. Пытать, предавать, убивать людей. А потому я не испытываю к ним ни малейшей жалости.

Розали не ответила, сидела, закрыв лицо руками. Роган тихо продолжил:

— Тогда, в Будапеште, я рисковал своей жизнью, чтобы ни один человек не пострадал, кроме Паджерски. Был готов пожертвовать всем, даже возможностью рассчитаться с фон Остеном, лишь бы ни один из ни в чем не повинных свидетелей не получил ранения из-за меня. Потому как эти случайные свидетели были ни в чем не виноваты. А эти двое — совсем другое дело. И я не хочу, чтобы ты пострадала из-за меня.

И прежде, чем она успела поднять голову и что-то ответить, Роган вышел из комнаты. Розали услышала, как он быстро сбегает по ступенькам.

Роган сел во взятый напрокат «Мерседес» и выехал со стоянки на улицу. Там он резко вдавил педаль газа. Движения в этот час было мало. Одна надежда — что Бейли и Вростик приехали не на своей машине, а добирались до пансиона на такси. А потому сейчас идут пешком в надежде поймать машину.

Он проехал по улице один квартал и увидел их, оба вышагивали по тротуару рядом. Роган проехал еще один квартал, остановил машину и двинулся по улице навстречу им. Они находились всего в сотне футов, как вдруг резко свернули и вошли в пивной бар под названием «Фредерика». Черт, подумал Роган, достать там их вряд ли получится.

Он болтался снаружи примерно с час, ждал, надеялся, что они быстренько опрокинут по кружке-другой и выйдут на улицу. Но они все не появлялись, и Роган наконец решил зайти.

Народу в баре было не так уж и много, и он сразу увидел Вростика и Бейли. Они сидели рядом за длинным деревянным столом и поглощали белые сосиски. Роган присел за столик возле двери, теперь от Бейли и Вростика его заслонял длинный стол, занятый большой компанией.

Наблюдая за тем, как едят и пьют Вростик с Бейли, Роган сначала дивился их поведению и манерам, потом они начали забавлять его. До сих пор он видел этих людей только при исполнении, парочка словно надевала маски, стараясь не выдавать ни малейшей слабости. Теперь же они расслабились, маски были сняты.

Самонадеянный Вростик явно был неравнодушен к полным женщинам. Роган видел, как он щиплет за зад и бока каждую проходящую мимо официантку с пышными формами, а худощавых оставляет без внимания. А когда мимо проплывала одна молодая толстуха с подносом, загруженным пустыми пивными кружками, Вростик уже совсем не мог себя контролировать. Пытался обнять ее, девушка взвизгнула, кружки полетели на деревянный стол. В ответ официантка оттолкнула его, впрочем, довольно добродушно, и Вростик повалился на колени Бейли.

Худощавый Артур Бейли оказался настоящим обжорой. Он заказывал тарелку за тарелкой круглых белых сосисок. Набивал сосисками рот, жадно прихлебывал пиво. И был целиком поглощен своим занятием. А потом вдруг вскочил и бросился в туалет.

Вростик последовал за ним, шел, пьяно пошатываясь из стороны в сторону. Роган выждал несколько секунд, затем поднялся и двинулся за ними. Вошел в туалет и понял, как ему повезло. Кроме Бейли и Вростика, там никого не было.

Но стрелять он не мог; даже вытащить «вальтер» из кармана пиджака почему-то не получалось. Бейли беспомощно склонился над огромной белой емкостью для рвоты и избавлялся от всего, что успел съесть за день. Вростик заботливо поддерживал его голову — чтобы, не дай бог, не утонул, не захлебнулся.

Парочка эта, совершенно сейчас беззащитная, выглядела так жалко и трогательно. И Роган попятился и вышел из туалета прежде, чем они успели его заметить. Быстро прошел через зал и оказался на улице. Потом сел в «Мерседес», поехал к пансиону, припарковался на стоянке, поднялся по лестнице. Дверь была не заперта. Розали сидела на зеленом диване, ждала его. Роган свинтил с пистолета глушитель, снова убрал его в ящик бюро. Потом подошел и сел рядом с Розали.

— Знаешь, я не смог этого сделать, — сказал он. — Сам не понимаю почему, но просто не смог убить их.

Глава 19

Наутро за кофе он записал на листке фамилию и адрес своего адвоката в Штатах и протянул Розали.

— Если попадешь в неприятности, напиши этому человеку, — сказал Роган. — Он приедет и обязательно поможет.

Тот факт, что Майкл не смог убить Бейли и Вростика, поначалу вселил в Розали надежду. Она мечтала, чтобы он отказался от своей затеи расправиться с фон Остеном. Впрочем, уговаривать его даже не пыталась, решила: будь что будет. Просто ей хотелось, чтобы он отдохнул хотя бы несколько дней. Он выглядел таким измученным, совсем больным. В ответ на эту ее просьбу Роган лишь покачал головой. Он ждал слишком много лет, подождать еще день был просто не в силах.

Голова болела, впрочем, не слишком сильно. Кровь пульсировала в затылке, билась о серебряную пластину. Розали дала ему воды запить таблетки, которые он всегда носил при себе. А потом смотрела, как он берет «вальтер», кладет в карман пиджака.

— Ты будешь стрелять без глушителя? — спросила она.

— Да, глушитель немного мешает целиться, — ответил Роган. — С ним мне пришлось бы подойти футов на пятнадцать, чтобы уж наверняка. А я вовсе не уверен, что получится подобраться так близко.

Розали понимала, что он на самом деле хотел сказать. Роган не надеялся, что ему удастся уйти, к чему тогда использовать глушитель. Перед тем как выйти из комнаты, она прижалась к нему, обняла, но утешения это не принесло.

Он велел Розали сесть за руль — нельзя было доверять своему ослабленному боковому зрению в такой ответственный момент. Повреждение глазного нерва особенно сказывалось во время сильного стресса или волнения. К тому же передвигаться по городу небезопасно, и он решил прикрывать лицо рукой. В Мюнхене полно полиции, и все они его ищут.

Они проехали через площадь, мимо широких каменных ступеней, которые так хорошо запомнились Рогану, мимо красивого фасада с колоннами. Розали припарковала «Мерседес» неподалеку от служебного входа в здание. Роган вышел из машины, прошел через величественную арку во внутренний двор дворца правосудия.

Он шел по булыжнику, на который некогда пролилась его кровь, а в мельчайших трещинках, возможно, застряли крохотные осколки его кости. Похолодевший от напряжения, он прошел вслед за Розали в отделение скорой помощи. Девушка надела белый халат, обернулась и спросила тихо:

— Ну, что, готов?

Роган кивнул. Она повела его по внутренней лестнице наверх, вскоре они оказались в темном прохладном холле с мраморными полами. Дальше шел коридор, вдоль него на расстоянии в пятьдесят футов одна от другой тянулись высокие дубовые двери. За ними располагались залы судебных заседаний. В глубоких нишах возле каждой двери были выставлены рыцарские доспехи. Некоторые ниши пустовали; экспонаты исчезли во время войны, и замены им еще не подобрали.

Проходя мимо раскрытых дверей, Роган видел обвиняемых — тут ждали правосудия мелкие воришки, взломщики, насильники, шлюхи, убийцы и ни в чем не повинные люди. Он вышагивал по длинному коридору, в висках стучало, ощущение страха, повисшее здесь в воздухе, пронзало, словно электрическим током. И вот они приблизились к деревянному стенду, на котором висело объявление: «Kriminalgericht». И чуть ниже: «Bundesgericht von Osteen, Präsidium».[5]

Розали положила руку Майклу на плечо.

— В этом зале, — шепнула она. — Там трое судей, фон Остен будет сидеть посередине.

Роган прошел мимо судебного пристава в зал и уселся в заднем ряду. Розали села рядом.

Потом Роган медленно поднял голову — посмотреть на трех судей, которые восседали на возвышении в дальнем от него конце большого зала. Человек, сидевший впереди, мешал разглядеть их как следует, и он наклонился вправо. Лица всех троих судей казались совершенно незнакомыми.

— Но я его не вижу, — шепнул он Розали.

— Тот, который посередине, — прошептала она в ответ.

Роган внимательно смотрел. Судья, находившийся посередине, был совсем не похож на фон Остена. У того аристократические черты лица, орлиный нос; у этого же мужчины лицо точно скомканное. Да и лоб гораздо уже. Не мог человек столь радикально измениться. И Роган прошептал Розали:

— Это не фон Остен. Совсем на него не похож.

Розали обернулась, взглянула на него.

— Так ты хочешь сказать, это не тот, седьмой?..

Роган покачал головой. Увидел радость в ее глазах и огорченно вздохнул. Чему тут радоваться, непонятно? Потом она прошептала:

— Но это и есть фон Остен. Точно тебе говорю. Это он.

Тут в глазах у Рогана потемнело. Им все же удалось обмануть его. Он вспомнил хитрые улыбочки на лицах братьев Фрейслингов, когда они давали ему информацию о фон Остене. Он вспомнил уверенность, сквозившую в каждом жесте Бейли, когда они говорили о фон Остене, и еще в глазах агента танцевали смешинки. Только теперь он понял, чему так обрадовалась Розали. Он никогда не найдет седьмого своего мучителя, так что придется оставить поиски и спокойно жить дальше. Именно на это она и надеялась.

Голова раскалывалась от боли, кровь стучала о серебряную пластину, ненависть к целому миру переполняла Рогана, высасывала из тела последние силы, и он осел в кресле и привалился к Розали. Она обняла его, видя, что он теряет сознание. Толстый пристав, заметив, что происходит, помог ей вывести Рогана из зала заседаний и проводить в медицинский кабинет. При этом Розали находилась с того бока, где в кармане пиджака у Рогана лежал пистолет. Прижимаясь к нему всем телом, она чувствовала через ткань твердое прикосновение оружия. Оказавшись в кабинете, она заставила его лечь на одну из четырех коек, потом задернула шторку. Приподняла голову Рогана, сунула ему в рот таблетки. И через несколько минут увидела, как лицо его немного порозовело. Роган открыл глаза.

Она тихо заговорила с ним, но он не отвечал. А потом пришлось покинуть его и заняться другим пациентом, которому потребовалась срочная помощь.

Роган лежал и смотрел в потолок. Пытался как-то осмыслить случившееся. Вряд ли Фрейслинги лгали, раз выдали ему одинаковые имена тех, кто издевался над ним в Мюнхенском дворце правосудия. Да и Бейли признавал, что фон Остен — именно тот человек, которого разыскивает он, Роган. Тогда что же получается? Выходит, это Розали солгала ему? Нет, невозможно. Розали не такая. Оставалось только одно: найти Бейли и заставить его сказать всю правду. Но только сперва надо хотя бы немного передохнуть, слишком он слаб, чтобы действовать сейчас. И Роган закрыл глаза. И даже задремал. Но когда проснулся, подумал, что снова видит один из своих ночных кошмаров.

По ту сторону ширмы слышался голос главного дознавателя, того самого офицера, который много лет назад мучил и унижал его, лишил веры в человечность как таковую. Голос, наделенный удивительной магнетической силой, властный и одновременно сострадательный. Он спрашивал о человеке, которому стало плохо в зале заседаний. Затем Роган услышал голос Розали, она отвечала с почтением, уверяла посетителя, что мужчине стало плохо из-за жары и духоты, но в целом с ним все в порядке, скоро он поправится. А потом она поблагодарила достопочтенного судью за его доброту и внимание к пострадавшему.

Когда дверь за посетителем затворилась, Розали заглянула за шторку и увидела, что Роган сидит. И что на лице его играет мрачная улыбка.

— Кто это был? — спросил он девушку. Он уже знал ответ, просто хотел убедиться в своей правоте.

— Судья фон Остен, — ответила Розали. — Пришел справиться о твоем самочувствии. Я же говорила тебе, он очень добрый и внимательный человек. Всегда подозревала, что он не тот, кого ты разыскиваешь.

— Так вот почему братья Фрейслинги улыбались так хитро, и Бейли тоже, — тихо произнес Роган. — Они понимали, что я никогда не узнаю фон Остена, если увижу снова, как они не узнали меня. Но вся его сила сосредоточена в голосе, я никогда не забывал этот голос. — Он видел, как изменилась в лице Розали. — Скажи, сегодня у него есть еще одно заседание, после обеда? — спросил он.

Розали присела на край койки, спиной к нему.

— Да, есть.

Роган положил ей руку на плечо, казалось, пальцы черпают энергию прикосновением к ее юному телу. Внезапно он ощутил прилив радостного возбуждения. Через несколько часов все будет кончено; и он перестанет видеть эти кошмарные сны. Роган попросил Розали посмотреть, какие медикаменты имеются у нее здесь, в аптечке, надо сделать ему укол. Пока она готовила шприц, он размышлял об изменениях во внешности фон Остена.

Вспоминая гордые аристократические его черты, Роган понял: этот человек ни за что бы не согласился на пластическую операцию с целью радикально изменить свою внешность и избежать тем самым опасности. Нет, за те годы, что они не виделись, фон Остен сильно страдал. Этот человек прошел через свой собственный ад. Впрочем, теперь это неважно. Ничто не важно, подумал Роган. Еще до конца дня мир для них обоих перестанет существовать.

Глава 20

Верховный федеральный судья Клаус фон Остен восседал на высокой трибуне вместе с двумя своими коллегами судьями. Он видел, как шевелятся губы государственного обвинителя, но слов и смысла их не различал. Охваченный чувством вины и страхом наказания, он никак не мог сосредоточиться на рассматриваемом в суде деле. И готов был согласиться с вердиктом, который собирались вынести двое его коллег.

Какое-то движение в дальнем конце зала привлекло его внимание, и сердце болезненно сжалось. Но там какая-то парочка просто решила поменяться местами. Он пытался разглядеть лицо мужчины, но тот сидел с опущенной головой. Настал черед адвоката обвиняемого, он пытался найти оправдания действиям своего клиента. Фон Остен изо всех сил старался сфокусировать внимание на доводах защитника. Сосредоточился. И тут вдруг в дальнем конце зала началась какая-то возня. Огромным усилием воли фон Остен заставил себя остаться на месте. Он видел какую-то женщину в белом, видел, как один из приставов помогает ей вытащить из зала обмякшее тело мужчины. В судебных заседаниях такое не редкость, люди часто теряют сознание, виной тому сильный стресс.

Пришло время обеденного перерыва, и фон Остен решил пойти в медкабинет справиться о состоянии мужчины. Он мог бы послать секретаря, но подумал, что лучше сделает это сам.

Санитарка оказалась очень симпатичной девушкой с прекрасными манерами. Он с одобрением отметил, что она резко и самым положительным образом выделяется на фоне всех, кого обычно принимают на эту должность. Она указала на шторку, задернутую возле одной из коек, и сказала, что человеку стало лучше; просто короткий обморок, ничего серьезного. Фон Остен смотрел на шторку. Его так и подмывало отдернуть ее, взглянуть на лицо мужчины, чтобы не подтвердились худшие его опасения. Но это показалось бы странным окружающим, кроме того, дорогу ему преграждала санитарка. Он произнес несколько вежливых и сочувственных слов, затем вышел. Впервые за все то время, что он занимал пост судьи в Мюнхенском дворце правосудия, он шел по внутреннему двору, отвернувшись, стараясь не смотреть на стены, возле которых в тот ужасный далекий день были свалены груды мертвых тел. Затем он прошел через арку на улицу, к тому месту, где его ждал лимузин с шофером, отвезти домой на обед.

Детектив сидел впереди, рядом с шофером, на губах фон Остена возникло подобие улыбки. Это его забавляло. Никакая охрана не сможет защитить от профессионального и решительно настроенного киллера, просто будет еще одна, лишняя жертва. Когда машина подъехала к воротам его дома, фон Остен увидел, что охрану усилили. Вот это другое дело. Они помогут. Увидев охранника, убийца не станет лезть напролом, попробует подобраться к нему где-нибудь в другом месте. А значит, Марсия в безопасности.

Жена ждала его в столовой. Стол был покрыт белой скатертью, слегка отливавшей голубизной, — на нее падала тень от полузадернутых штор. Сверкало столовое серебро, повсюду расставлены вазы с живыми цветами, во всем сказывался художественный вкус жены.

— Хотелось бы, Марсия, — шутливо обратился к ней фон Остен, — чтобы и еда соответствовала убранству.

Она скроила притворно недовольную гримаску.

— Судья везде судья, — заметила она.

Фон Остен смотрел на жену и думал: интересно, поверит ли она в мою вину, если вдруг все всплывет? Он знал: если он будет отрицать, не поверит. Она была на целых двадцать лет моложе, но любила его по-настоящему. В том он ни на миг не сомневался. Фон Остен провел рукой по лицу. Операция прошла успешно, он обратился к лучшим пластическим хирургам страны, но швы и шрамы остались, скрыть их не удалось. Может, поэтому она занавешивает все окна в доме от слишком ярких лучей солнца, а свет ламп всегда немного приглушенный?..

После обеда она проводила его в гостиную и уговорила прилечь, прямо здесь, на диване, передохнуть хотя бы часок. А сама уселась напротив с книгой в руках.

Клаус фон Остен закрыл глаза. Он никогда и ни за что не признался бы жене — слишком уж она в него верила. Да и потом, наказан он был. Через несколько недель после Масленицы 1945-го ему повредило лицо осколком. Рана была просто ужасная, но он воспринял случившееся без горечи, ибо решил про себя: это есть наказание свыше за то, что он сотворил с молодым американским агентом в Мюнхенском дворце правосудия.

Разве мог он объяснить хоть кому-то, что, будучи офицером, человеком благородных кровей, да наконец просто немцем, в свое время просто не осознавал всего бесчестия этой войны, развязанной властями. Это равносильно тому, как мужчина, женатый на пьянице, тоже начинает пить, чтобы показать свою любовь к ней. Вот и он стал палачом, мучителем и убийцей ради Германии. Неужели все так просто?

В годы после войны он жил хорошо и честно, что соответствовало его натуре. Да, он судил, но всегда проявлял человечность, не был жесток. Прошлое осталось позади. Все документы и записи, сделанные в Мюнхенском дворце правосудия, были тщательно уничтожены, и если не считать нескольких последних недель, он мало сожалел о совершенных им военных преступлениях.

А потом вдруг узнал, что Пфан и Мольтке убиты, затем та же участь постигла и братьев Фрейслингов. А неделю тому назад к нему домой заявился офицер американской разведки Артур Бейли и рассказал о Майкле Рогане. Это Роган убил всех тех людей, подручных фон Остена из Мюнхенского дворца правосудия, там, где он исполнял роль судьи, не имея на то никакого законного права. Фон Остен вспомнил Майкла Рогана. Стало быть, они его тогда просто не добили.

Артур Бейли принялся успокаивать фон Остена. Совершить последнее убийство Рогану не удастся, служба американской разведки об этом позаботится. Мало того, они сохранят военные преступления фон Остена в тайне. Тот сразу понял, что это означает. Стоит ему занять высокий политический пост в Западной Германии, и он станет для американских спецслужб объектом шантажа.

Лежа на диване, он, не открывая глаз, потянулся к жене, хотел прикоснуться к ее колену. Словно желал убедиться, что это не сон. Когда фон Остен узнал, что Роган жив, ему все чаще стали сниться кошмары. Вот Роган склоняется над ним, и он видит, как из его черепа сочится кровь, капает прямо на лицо ему, Остену. В других снах его назойливо преследовали крики молодой жены Рогана.

Где же истина? Почему пытали Рогана, а потом убили? Зачем фон Остен записывал крики этой хорошенькой молодой француженки, умирающей в родовых муках? И почему он в самом конце обманул, предал Рогана, дал ему надежду на жизнь и спасение, заставил поверить в то, что жена его жива?

Он вспомнил первый день, выражение на лице Рогана. У него было такое хорошее, невинное и доброе лицо, и это почему-то страшно раздражало фон Остена в тот момент. И еще это было лицо молодого человека, с которым просто по определению не может случиться ничего ужасного.

В тот самый день фон Остен зашел в камеру проведать жену заключенного. Выяснилось, что у нее начались схватки, и ее увезли в санчасть. Подойдя к кабинету, он услышал отчаянные крики молодой женщины. А когда врач сообщил, что она умирает, фон Остен решил записать эти крики на ленту, чтобы как следует припугнуть Рогана, заставить его говорить.

Какой я, оказывается, был умный, мрачно подумал фон Остен. Умный и предусмотрительный буквально во всем. Даже в сотворении зла я был изобретателен; а после войны жил с этим изуродованным лицом и был трудолюбив и мудр, творя добро и справедливость. А поскольку фон Остен был человеком действительно умным, то теперь понимал, почему изуродовал жизнь Рогану.

Он поступил так, понял фон Остен, потому что добро и зло постоянно должны пытаться уничтожить друг друга; отсюда следует, что в мире нескончаемых войн и убийств почти всегда торжествует зло. Потому он и уничтожил Рогана, подло дав ему в самый последний момент надежду. В тот последний миг, когда Роган все понял и умоляюще смотрел прямо ему в глаза, ища сострадания, он, фон Остен, расхохотался, и смех этот утонул в грохоте выстрела. И смеялся он просто потому, что уж больно комично выглядел в тот момент Роган в этой дурацкой низко сдвинутой на лоб шляпе; просто потому, что в те ужасные дни 1945-го все казалось бурлеском.

— Тебе пора. — Жена нежно прикоснулась кончиками пальцев к его векам.

Фон Остен открыл глаза, поднялся с дивана, затем жена помогла ему надеть пиджак. А потом проводила к лимузину.

— Будь милосерден, — сказала она ему на прощанье.

Фон Остен даже вздрогнул, настолько неожиданным показалось это напутствие. Он поднял недоумевающие глаза на жену. Она заметила это и добавила:

— Милостив к этому несчастному негодяю, которому должен сегодня вынести приговор.

И тут вдруг фон Остена охватило неукротимое желание сейчас же и здесь признаться во всех своих преступлениях жене. Но машина уже медленно отъезжала от дома, направляясь к Мюнхенскому дворцу правосудия. Уже приговоренный к смерти, но надеявшийся получить отсрочку фон Остен так и не смог заставить себя признаться.

Глава 21

Артур Бейли нервно расхаживал по кабинету информационного центра ЦРУ, что размещался в штаб-квартире армии США недалеко от Мюнхена. Рано утром он отправил закодированную радиограмму в Пентагон, где описывал сложившуюся с фон Остеном и Роганом ситуацию. Согласно его рекомендациям, никаких действий со стороны разведки предпринимать не следовало. И вот теперь он с нетерпением ждал ответа.

Ответ пришел только в середине дня. Младший офицер отнес его в секретную дешифровальную комнату, и полчаса спустя Бейли уже держал послание в руках. Содержание его просто ошеломило. Ему поступили инструкции охранять фон Остена и информировать германскую полицию о намерениях Рогана. Бейли, подумав, что дело может принять катастрофический оборот, решил связаться с Пентагоном по радиотелефону. Закодированная подпись на ответе принадлежала бывшему сослуживцу Бейли по работе в Германии Фреду Нельсону. Конечно, но радиотелефону свободно не поговоришь, но, возможно, подумал Бейли, все же удастся донести основные сведения до Нельсона. И еще он чувствовал: надо спешить. Возможно, в эту самую минуту Роган подбирается к судье фон Остену.

Минут десять ушло на соединение. Представившись, Бейли осторожно спросил:

— А ваши люди имеют хоть малейшее представление о том, что делать с присланными мне инструкциями? Тут может взорваться такая политическая бомба, что мало никому не покажется.

Голос Нельсона звучал сухо и как-то отстраненно.

— Это решение поступило сверху, от высшего начальства. Его обсудили и утвердили в Белом доме. Так что вперед, исполняй приказ.

— Да все вы просто с ума посходили, — с отвращением произнес Бейли. Голос звучал так нервно, что Нельсону стало его просто жалко.

— Тот аспект, о котором ты особенно беспокоился, — осторожно начал он. — Им уже занялись.

Нельсон говорил о письмах, которые Роган отправил своим друзьям в Соединенные Штаты.

— Ясно, понял, — ответил Бейли. — А какие именно предприняты шаги?

— Как только поступило первое твое сообщение, мы подняли его досье. И нам известны все, с кем он может связаться. Почта каждой такой персоны перлюстрируется.

Бейли искренне удивился.

— Разве в Штатах такое возможно? Вот уж не думал.

— Вопрос национальной безопасности. Здесь у нас руки развязаны. — В голосе Нельсона слышалась ирония. — Лучше скажи, возможно ли взять живым этого парня?

— Нет.

— Что ж, такой вариант нас вполне устраивает, — сказал Нельсон и отключился.

Бейли уже проклинал себя за то, что позвонил вместо того, чтобы следовать полученным инструкциям. Он понимал, что означают последние слова Нельсона. Он должен лично проследить за тем, чтобы Рогана не смогли взять живым. Или же не позволили остаться в живых после ареста. Не хотели, чтобы он заговорил о фон Остене.

Бейли сел в поджидавшую его служебную машину и приказал водителю отвезти его к Мюнхенскому дворцу правосудия. Он не думал, что у Рогана хватит времени сделать свой ход, но хотел в том убедиться. А потом он заедет за Вростиком, и они уже вдвоем отправятся в пансион, где и прикончат Рогана.

Глава 22

В отделении скорой помощи Мюнхенского двора правосудия Роган готовился к последней встрече с Клаусом фон Остеном. Причесался перед зеркалом, поправил пиджак и галстук. Он хотел выглядеть максимально презентабельно, чтобы ничем не выделяться в толпе. Похлопал по правому карману пиджака, убедился, что «вальтер» на месте, хотя и без того чувствовал, как пистолет оттягивает карман.

Розали взяла пузырек с бесцветной жидкостью с подноса, смочила ею плотный квадратик марли. И опустила его в левый карман пиджака Рогана.

— Если вдруг почувствуешь слабость или головокружение, поднеси к носу, подыши, — сказала она.

Он наклонился поцеловать ее. Она сказала:

— Придется ждать, пока не закончится заседание. А будет это только в конце дня.

— У меня больше шансов, если я застану его сразу по возвращении с обеда. Оставайся в машине. — Он дотронулся до ее щеки. — И ничего не бойся. Шансы, что удастся вырваться, велики.

И вот, с грустью глядя друг на друга, оба они улыбнулись, делая вид, что все хорошо, затем Розали сняла белый халат, бросила его на спинку стула.

— Ну, я пошла, — сказала она и, не сказав больше ни слова, даже не обернувшись, вышла из здания во двор, а затем через двор — на улицу. Роган проводил ее взглядом, потом и сам вышел из кабинета и поднялся по внутренней лестнице в главный коридор Мюнхенского дворца правосудия.

Тут толпились люди. Подследственные, ожидающие вынесения приговора, с семьями и друзьями; а также защитники, обвинители и прочие участники судебного действа. Обеденный перерыв подошел к концу, и они целыми группами стали исчезать за высокими резными дверьми, расходиться по залам, до тех пор пока темный и прохладный коридор не опустел. А фон Остен так и не появился.

Роган прошел по коридору к залу, где судья проводил утреннее заседание. Он опоздал. Процесс начался несколько минут назад. Суд был готов вынести приговор обвиняемому. Фон Остен как председательствующий восседал на подиуме между двумя другими судьями, своими помощниками. Все они были в черных мантиях, но только на голове фон Остена красовалась высокая конической формы шапка из меха горностая и норки, свидетельство принадлежности к высшей иерархии в судебном мире, и этот необычайный отличительный знак, казалось, завораживал всех присутствующих в зале.

Он был готов вынести приговор находившемуся перед ним преступнику. И объявил о своем решении звучным магнетическим голосом, который так хорошо запомнился Рогану. Беднягу ждало пожизненное заключение.

Роган испытал огромное облегчение при виде того, что поиски его увенчались успехом. Отошел футов на сто от дверей зала и шагнул в одну из пустующих ниш, где прежде на протяжении веков хранились доспехи германского рыцаря. Он простоял там около часа, прежде чем дубовые двери распахнулись и из зала в коридор начали выходить люди.

Вот он увидел, как из маленькой боковой дверки вышла фигура в черной мантии. Фон Остен направлялся по полутемному коридору прямо к нему. Он походил на древнего священника, готового принести себя в жертву, — полы черной мантии развеваются, коническая шапка из горностая и норки напоминает митру епископа, священного и неприкасаемого. Роган терпеливо ждал. Затем сделал шаг, преградил дорогу. Вытащил из кармана «вальтер», выставил ствол перед собой.

И вот они оказались лицом к лицу. Фон Остен близоруко всматривался сквозь полумрак, потом еле слышно прошептал:

— Роган?..

И тот ощутил радость, почти восторг при мысли о том, что в этот последний момент его узнали, что теперь его жертва знает, за какое преступление должна умереть. И Роган произнес:

— Однажды ты приговорил меня к смерти.

В ответ послышался магнетический голос:

— Роган, Майкл Роган? — Фон Остен смотрел на него и улыбался. А потом сказал: — Рад, что ты наконец пришел. — Поднял руку, прикоснулся к меховой своей шапке. — Во сне ты выглядел гораздо страшней…

Роган выстрелил.

Выстрел прогремел в отделанных мрамором коридорах громко, точно колокол. Фон Остен отшатнулся. И вскинул обе руки, словно благословляя Рогана. Тот выстрелил еще раз. Фигура в черной мантии начала медленно оседать на пол. Коническая шапка придавала падению нечто величественное, почти священное. Из соседних залов начали выбегать люди, Роган выпустил последнюю пулю в тело, распростертое на полу. А затем, не выпуская пистолета из рук, метнулся к боковому выходу и выбежал на залитый солнцем двор. Он был свободен.

В какой-то сотне шагов он видел ожидающий его «Мерседес» и направился к нему. Розали стояла возле машины и казалась странно маленькой, точно находилась где-то в самом конце туннеля. Роган побежал. Все удалось, думал он, осталось совсем немного; все кончено, я сделаю это, я добегу. Но тут средних лет усатый полицейский, регулирующий движение возле дворца, заметил в его руке пистолет, оставил свой пост и бросился на перехват. Полицейский не был вооружен. Он преградил дорогу Рогану и сказал:

— Вы арестованы. Нельзя размахивать оружием на людях.

Роган оттолкнул его в сторону и пошел к «Мерседесу». Розали больше не было видно — наверное, уже в машине, включает мотор. Рогану отчаянно хотелось оказаться с ней рядом. Но полицейский не отставал. Подбежал, схватил его за руку со словами:

— Прекратите сопротивление. Я немецкий офицер полиции, я арестую вас! — говорил он с сильным баварским акцентом, наверное, поэтому голос казался таким дружелюбным.

Роган ударил его по лицу. Полицейский отшатнулся, потом неуклюже бросился за ним, пытаясь отрезать путь к «Мерседесу», загнать обратно, во дворец правосудия. Однако физическую силу применять опасался — из-за пистолета, который Роган по-прежнему сжимал в руке.

— Я офицер полиции, — с оттенком изумления произнес он снова. Просто до сих пор поверить не мог, что кто-то отказывается подчиняться его законным требованиям. И тут Роган выстрелил ему в грудь.

Полицейский пошатнулся, затем стал падать прямо на него. Смотрел ему в глаза и с неподдельным ужасом шептал: «О wie gemein Sie sind». Роган автоматически перевел про себя: «О, да ты просто подлец». Слова эти эхом отдавались в ушах, он стоял, точно окаменев, а полицейский умирал на земле возле его ног.

Роган неподвижно стоял на залитой солнцем площади, ощущение было такое, точно последние силы покидают тело. Но тут вдруг рядом оказалась Розали, схватила его за руку, потянула за собой. И они побежали. Она втолкнула его в «Мерседес», машина с ревом вылетела с площади. Они на полной скорости неслись по улицам Мюнхена, по направлению к пансиону. Голова у Рогана свесилась набок, сидел он, отвернувшись от нее; и тут Розали с ужасом заметила, что из левого уха у него сочится кровь. Тоненькая струйка, вопреки законам гравитации, ползла вверх по искаженному мукой лицу, точно выкачиваемая из тела насосом.

И вот они доехали до пансиона. Розали остановила машину, помогла Рогану выйти. Он едва держался на ногах. Она достала кусок марли у него из кармана пиджака, поднесла к его носу. Он резко вскинул подбородок, и она увидела змеящуюся струйку крови, выползающую из левого уха. Роган до сих пор сжимал в правой руке «вальтер», люди на улице со страхом и недоумением взирали на него. Розали толкнула входную дверь, помогла подняться вверх по лестнице. Уличные зеваки наверняка уже вызвали полицию. Но по некой ведомой только ей причине Розали хотела, чтобы Роган оказался за закрытыми дверями, вдали от любопытных глаз. И вот они оказались вдвоем и в безопасности. Розали подвела его к зеленому дивану, заставила лечь, положила его голову к себе на колени.

Роган, ощущая, как пульсирует серебряная пластина в черепе, знал одно: теперь ему уже никогда не будут сниться кошмарные сны. И сказал Розали:

— Дай мне отдохнуть. Дай немного поспать перед тем, как они придут.

Розали погладила его по щеке — на миг он ощутил слабый сладковатый аромат роз, исходящий от ее руки.

— Да, — сказала она, — поспи немного.

Вскоре полиция ворвалась в номер и увидела их там. Семерым палачам из Мюнхенского дворца правосудия все же удалось в конце концов убить Рогана. Десять лет спустя поврежденный мозг его не выдержал, случилось обширное кровоизлияние. Кровь сочилась из всех отверстий — рта, носа, глаз и ушей. Розали сидела молча и неподвижно, держа на коленях тазик, наполненный кровью Рогана. Полицейские приблизились, и она зарыдала. А потом медленно склонила голову и благословила Рогана последним прощальным поцелуем в холодные губы.

Примечания

1

Алькатрас — бывшая федеральная тюрьма для особо опасных преступников на скалистом острове того же названия в бухте Сан-Франциско, ныне музей.

2

УСО (SOE) — Управление специальных операций, создано в Великобритании в 1940 г., секретная служба, задачей которой являлась «координация всех действий по проведению диверсий и саботажа против врага за границей».

3

Партия (нем.).

4

«Браухаус» — в досл. переводе «Пивной дом», ресторан живого пива.

5

Уголовный суд. Федеральный суд, председательствующий фон Остен (нем.).

Content

Марио Пьюзо
Шесть могил на пути в Мюнхен

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания