Игорь Сапожков

Перегон

Он был и вправду очень страшным, мрачным и угрюмым, пропахшим горем и болью, хотя нет — это он таким стал. Если к нему хорошенько присмотреться, в его стремительных и в тоже время мягких чертах, легко угадывалось аристократическое происхождение. Когда его сконструировали, он считался красавцем и чудом железнодорожного дизайна. Европейские газеты трубили, что конструктор обогнал своё время. Его рама была изготовлена из хромистой стали, отдельные детали соединялись между собой сваркой, а не клёпкой, что предавало из без того новаторским формам, футуристический эффект. В машинную установку входили шестицилиндровый дизель «Боксер», гидропередача системы Фойта и генератор постоянного тока. Этот дизель-поезд был спроектирован и построен в 1936 году фирмой Линке-Гофман в Бреслау. В том же году, в Рождественскую Неделю его впервые представили на обозрение искушённой европейской публики.

Удлинённый серебристый локомотив с четырьмя люкс-купе и два спаренных вагона на жёсткой сцепке, предназначались для обслуживания пригородных рейсов. Пассажирские помещения оборудовались новейшими установками для поддержания нормальной температуры, чистоты и влажности воздуха. Вагоны делились на просторные купе, салон отделан панелями карельской берёзы на которых красовались светильники богемского стекла, на окнах висели тщательно подобранные в тон стен шторки, потолки были украшены резным декором, по последней Парижской моде; в каждом вагоне имелся туалет и умывальник. Со дня постройки и до начала 40-х годов, дизель-поезд совершал испытательные поездки, в том числе и с пассажирами, на линиях в Италии, Австрии и Швейцарии. Поезд узнавали в Милане, к его приезду в Вене обычно собиралась толпа горожан, а в Берне его встречали с духовым оркестром. Его показывали детям, на фоне его серебристых боков, фотографировались солдаты, на нём вояжировали влюблённые, а усатого машиниста в мундире и кожаных галифе, приглашали на городские парады в качестве почётного гостя. Вскоре, фирма-изготовитель, получила заказ на поставку десяти дизель-поездов в Аргентину, где им уже было выбрано название «Гардения».

Перед самой войной по указанию руководства Вермахта, на румынском заводе Малакс, красавец-поезд был перестроен в военный эшелон. Машину усилили вторым дизелем, укрепили рессоры и подвески, шасси расширили под колею 1524 мм, огромные стёкла в окнах, заменили листами бронированной стали, покатые бока раскрасили камуфляжными цветами и нацистскими крестами. Состав получил название «Vaterland» и направился на Восточный Фронт, где он честно откатал пять военных лет.

По окончанию войны, в счет репарационных поставок, локомотив был доставлен в СССР. Здесь он был очередной раз перестроен, на месте свастики, заколосился Советский Герб. В оригинальных вагонах для большей вместительности пришлось избавиться от отдельных купе, поперёк вагона рёбрами выстроились дерматиновые пассажирские диваны, были восстановлены окна, стены и потолки обклеили бумажными обоями горчичного оттенка, в вагоны даже провели радио, но поезд так и не приобрел былой европейский лоск. К нему прицепили ещё пять вагонов, выкрасили в стандартный зелёный цвет Министерства Путей Сообщения, добавили жёлтую полосу по боку и в таком виде он был направлен в эксплуатацию на Дальневосточную Железную Дорогу, где получил обозначение ДПМ-14. Здесь, из пассажирского поезда экстра класса, он окончательно превратился в тяговый подвижной состав. На ветке Архара — Хабаровск он состарился и затем переехал в дальнее депо, так называемое кладбище паровозов. Рядом с ним, ждали переплавки отслужившие своё бронепоезда и колёсные крепости, а на задворках депо, тихо ржавел тот самый броневик. В общем ДПМ-14 медленно превращался в пыль, пока о нём не вспомнили, причём не в музее железнодорожников, а в Министерстве Внутренних Дел.

Состав был сформирован из десятка вагонов, собранных в разных депо на просторах необъятной Родины, а тяговым поездом был назначен, только что вышедший из капремонта ДПМ-14. Эти вагоны построили по заказу царского премьера Столыпина, для перевозки крестьян-переселенцев на свободные земли Сибири, во время аграрной реформы. Затем, когда власть перешла к большевикам, эти же вагоны стали использоваться для перевозки арестантов. В годы войны в них перевозили войска, иногда пленных. Их правда перестроили, так как ни солдаты, ни пленные немцы, ни тем более советские зэки, это не крестьяне-переселенцы и комфорт для их путешествий не обязателен. Для начала рифлёными стальными листами заваривались окна, затем решёткой отделялась бытовая, арестантская часть вагона от коридора, по которому передвигалась охрана. В «жилой» секции в три яруса устраивались деревянные нары. В конце вагона была уборная. Освещались вагоны керосиновыми лампами подвешенными к потолкам. Зимой они обогревались печкой «буржуйкой» — связка дров на день. По началу, такой вагон цепляли к обычным пассажирским составам. Но этапы[1] росли, требовались целые эшелоны. Вот тогда и вспомнили о «Фатерлянде». Покрашенный серой грунтовкой ДПМ-13, в составе семи «столыпинских» и трёх теплушек, был приписан к Северной Железной Дороге и подчинялся МВД СССР. Здесь его очередной раз переименовали. В этот раз советские зэки окрестили его «Перегон».

Пять первых вагонзаков занимали осуждённые, которых развозили по местам отсидок «от Москвы, до самых до окраин…», затем шёл вагон надзорперсонала, вагон кухня-прачечная-больничка, поделенный на две части вагон караулка-склад, затем теплушка женской охраны и «столыпин» с зэчками. И если путешествие от Мурманска до Владивостока пассажирским поездом длилось десять дней, то такой же маршрут этапом занимал обычно пол года, иногда семь-восемь месяцев. Начальник поезда майор Жилкявичус, его заместитель по режиму, капитан Самсонов по прозвищу Самоса, замполит капитан Камень и доктор Валентина Калугина, жили в отдельных купе, специально устроенных для них в голове локомотива, сразу за кабинами управления и красным уголком. В составе несла службу рота охраны Ярославского Гарнизона Внутренних Войск. Зэчек охраняла вольнонаёмная вохра,[2] были они злее солдат, так как служили не по призыву Родины, а по велению сердца.

Железнодорожный состав специального назначения медленно двигался на Восток. Он то и дело уступал дорогу, пассажирским и скорым поездам, иногда военным или товарным эшелонам, никто никуда не торопился, зэки волокли срока, солдаты тянули срочную службу, вохра ждала зарплату, начальство отпуска или перевода в столицу. Эшелон часто останавливался, высаживал прибывших к местам отсидок зэков, забирал новых этапников, с так называемых «пересылок» и продолжал свой путь. Смотрящим состава был законный вор Момонтов, Аркадий Петрович по кличке Мамонт. Этобыл кряжистый, плотно сбитый 60-тилетний мужчина, с острыми, колючими глазами и седым ёжиком на затылке. Размытые годами, наколотые на его пальцах перстни, говорили о его высоком положении в воровской иерархии. Большая часть его жизни прошла по лагерям да зонам. Был он вором старой закалки, помнил ещё «сучью войну» и вынес из неё немало полезных уроков. Мамонт держался воровских понятий и приучал к ним всё население этапа. У него не осталось ни родных, ни друзей, верил он в фарт и судьбу, не признавал любую власть и всех, кто на неё горбатил. Офицеров и прапорщиков он презирал, вохру не считал за людей, к солдатам относился с сочувствием, к зэкам по-разному…

Аркадий Петрович был безумно богат, и не деньгами которых имел большое множество, а именно тем, что деньги эти ему не требовались. Деньги, которых было действительно очень много, назывались «общак» и этот этап был особенный. На последней сходке воры решили, что держать скопившуюся, огромную сумму в одном месте слишком опасно. Кроме того, времена наступали такие, что деньги вообще держать не следовало. Их необходимо было либо перевести в валюту, которая сама по себе была товаром, потому что покупалась-продавалась, при этом постоянно дорожая, либо вложить в приносящие доходы предприятия — цеха. Общак поделили на пять частей и решили развезти этапами по разным схронам, откуда деньги будет легко и безопасно забрать в нужное время. «Перегон» должен был доставить доверенную Мамонту часть общака, в монастырь-староверов, куда-то под Комсомольск на Амуре. Там служил помощником настоятеля, бывший мокрятник по прозвищу Грех, а ныне брат Савелий, человек проверенный, до денег и мирских соблазнов не жадный, не болтливый, к тому же старый знакомый Мамонта по разным «командировкам». В детали операции были посвящены лишь её исполнители. Стальной ящик с деньгами, часть которых уже была переведена в английские фунты, был надёжно спрятан верными людьми, место его нахождения — нычка, была известна только Мамонту. Брату Савелию было поручено получить общак от Мамонта, спрятать в одной из могил на монастырском кладбище и ждать указаний — так решили на сходке, так и сделали. В помощь Аркадию Петровичу выделили двух похожих друг на друга, как два булыжника амбалов — Лёху и Миху, готовых пойти на всё по команде вора. Маршрут этапа был составлен так, что раз в неделю состав останавливался в районе дислокаций комендантских военных гарнизонов или лагерей, расположенных вдоль пути следования. Зэки, поделенные на отряды, пересаживались в крытые жестью грузовики и отправлялись в баню. Обычно из бани удавалось отправлять малявы — письма родным и близким. Это делали вольняшки, за деньги, кастеты, ножи-выкидухи или другой тюремный ширпотреб. Раз в неделю Мамонт отправлял хитрую маляву ворам отвечающим за большой общак, те внимательно следили за передвижением состава.

А ещё Аркадий Петрович понимал, что зэков в этапе нужно держать в жёсткой узде, чтобы избежать лишних шмонов и проверок, тем самым свести риск обнаружения нычки к минимуму. Он правильно рассчитал, что без шума-кипеша, драк и разборок, у охраны сложится впечатление, что везут они тихий этап. Соответственно меньше шнырей потребуется капитан Самсонову, меньше лишних глаз будут стрелять по теплушкам, меньше слов будет сказано-пересказано. Таким образом в каждый вагон был назначен авторитетный положенец, который смотрел за порядком. Зэки конечно играли в карты, бодяжили чифирь и партачили колокола, но не было беспредела. Каждая грызня разводилась по поняткам положенцами или самим законником. Шёл тихий этап…

* * *

Саша любил этот сон, он приносил временное облегчение, уводил от ужасных мыслей в мир детства, мамы и медленно исчезающего из памяти отца. Ему снились колонны Исаакиевского Собора. Из углового окна их квартиры, был виден краешек купола, несколько колон и даже кусочек портика. В отцовский двенадцатикратный «Цейс», Саша часто любовался величественной красотой бронзовых статуй. Однажды за этим занятием его застала мама. Она нежно погладила его по стриженной голове:

— В блокаду мы прятались там от бомбёжек. Нам бабушка, ещё до войны рассказывала, что Исакий заговорённый… Так и вышло, за 900 дней в него не попала ни одна бомба…

Саша проснулся и рывком сел, в висках безжалостно стучали сухие, как выстрелы слова приговора: «…заменить высшую меру наказания, на двадцать пять лет содержания под стражей, в колонии строгого режима…» Вытерев ладонью пот с лица и шеи он снова лёг и закрыл глаза. Появилась за ночь постаревшая мать, через знакомых в Адмиралтействе, она нашла влиятельных людей, которые пользуясь своим положением, уговорили тюремные власти под их ответственность, отпустить осуждённого на могилу отца. Саша отказался, разве это могила — холодный камень и громкие, но пустые слова, от них только муторно на душе! Да и нет там отца, он где-то на дне океана, охраняет свою субмарину… Мать полтора часа проплакала в комнате для свиданий.

* * *

Этап спит. В вагоне душно. Саша чувствовал эту столыпинскую духоту не лёгкими, хотя воздуха пригодного для дыхания тоже не хватало, но кожей. В вагоне было душно от вереницы недель, месяцев, лет животного страха людей, Страха перед неизвестностью, который въелся в шершавые доски вагонных стен, страха перед безысходностью, который изо дня в день врастал в ребристые прутья решёток. Сквозь густой дух плохо вымытых тел, нестиранной одежды, ржавой железнодорожной воды, пробивался липкий запах страха. Он угнетал заключённых, доводил их до нервных срывов и безумных поступков…

* * *

— Что начальник, билеты проверяешь?

— Нет уркан, тебе билет не нужен, я тебя по-льготному, до конечной прокачу…

Саша резко сел на нарах. Он всегда так внезапно просыпался. Рядом с ним, у сетки отгораживающей жилку от вертухайского ряда, стоял паривший первую ходку, молодой карманник Таран. Уперевшись локтями на горизонтальные прутья решётки, он вяло поругивался с солдатом.

— И что у нас за конечная? — не унимался Таран.

— Посёлок «Стенка», слыхал про такой… — мрачно пошутил солдат.

Саша прижался лбом к столбу, поддерживающему верхний ярус нар и чуть прикрыл глаза. Сквозь ресницы, он видел переминающегося с ноги на ногу зэка. Таран стоял босиком на грязных, грубо струганых досках пола. Несколько дней назад ему не свезло и он проиграл в буру сапоги, теперь вот был злой и голодный. Проиграл он киевскому катале Фантамасу. Тот поставил на кон две банки сгущёнки от которой у Тарана «потекли слюни» и он стал думать не головой, а желудком. Уже третий день зэка Таран, откладывал свою пайку, чтобы сменять её на любую обувь.

— О, Саня, ты не дрыхнешь уже… Меня Мамонт за тобой послал, но сказал не будить… Зубы погреем?

Саша достал из кармана висевшей на столбе робы пачку «Памира», угостил папиросой зэка и кивнул подбородком на край худого полосатого матраца. Таран ловко вскочил на нары и уселся, поджав под себя замёрзшие ступни. Они молча покурили и затем вместе пошли в дальний угол, где кантовался вор.

Со стороны конвоя, в стене вагона было вырезано несколько длинных, узких окон. В них пробивались острые, как бритва, лучи солнечного света. Световая полоска больно резанула по глазам, зэки замедлили шаг. Вокруг воровских нар собралось несколько человек, Саша узнал смотрящих соседних вагонзаков, они сидели на нарах рядом с вором и внимательно слушали каждое его слово. Мамонт заметил Сашу и жестом подозвал к себе.

— Здорова всем!

В ответ закивали, никто не проронил ни слова. Саша остался стоять в проходе положив локти на верхние нары. Вор продолжал:

— … И вот, что я решил, братва, — он не оборачиваясь махнул рукой. Лёха и Миха, как по команде встали, отошли в угол и вернулись, неся на руках каждый по два увесистых, картонных ящика, — Это грев босоте от меня и всего сходняка. Делить так, чтобы всем досталось, а то и вправду переморят нас урезанной солдатской баландой…

Зэки одобрительно загалдели. Они ещё немного посидели, кто-то открыл и заглянул в ящик, в нём были консервные банки, грубо посоленное сало, плотная упаковка сухарей, кулёк конфет, несколько пачек рафинада, сгущённое молоко, большой пакет рассыпного чая.

— Ну что, — обратился вор к Саше, когда все разошлись, — сводим стрелу?

Он снял с табурета служившим тумбочкой, несколько лежавших одна на одной книг и подвинул его к Саше.

— А сколько ещё кататься? — спросил Саша вместо ответа.

— Кататься, — Мамонт криво ухмыльнулся, — может месяц, может шесть…

— А вы узнавали о ней, Аркадий Петрович?

— Там смотрящей старая кобла, она рассказала, что красючка не блатная, тихая… — и добавил, — я люблю тихих баб…

— А зовут её как? И откуда она? — продолжал задавать вопросы Саша.

— Я не спрашивал… А какая разница? — искренне удивился Мамонт.

— А здесь по какой чалится? — не унимался зэк.

— Ты вот что Саша, — вор хитро улыбался, сетка тонких морщин расчертила его лоб картой речушек и рек Приуралья, — надо грев бабам передать, ты и доставишь, за одно сам обо всём перетрёшь, — он наклонился ближе к Саше и добавил, — ночью Кошлатый на вышке, его предупредят…

Конечно никаких вышек в вагоне не было, но Саша прекрасно понял, что сказал ему вор. Он вообще быстро выучил этот яркий и точный язык, кроме слов в нём были важны интонации, длинна пауз, в некоторых случаях короткие, но выразительные жесты, заменяли целые предложения.

Месяц назад, Сашу водили на плановую беседу к заму по режиму капитану Самсонову. В закрытых учреждениях процес воспитательной работы заключается в том, что режимник пытается выудить из осуждённых информацию о настроениях в отряде — готовится ли бунт или планируется побег, кто зачинщик, каким образом в зону попадает грев, вобщем вопросов хватает. У самого входа в Ленинскую комнату, Саша столкнулся лицом к лицу с девушкой. Их глаза встретились, сердца ускорили ритм. В это мгновенье поезд, чуть резче обычного притормозил, из под стальных колёс полетели искры, на кухне с плиты упала кастрюля с сечкой, а на письменном столе майора Жилкявичуса подпрыгнул и свалился на бок бюст Железного Феликса. Оба охранника пошатнулись и разлетелись по сторонам, один почти упал, а второй устоял на ногах, ухватившись за поручень. Саша, тем временем подхватил за талию потерявшую равновесие девушку. Её тело вздрогнуло, словно от электрического разряда. Они не отрываясь смотрели друг на друга, пока пришедшие в себя солдаты, не растащили их по сторонам. В зоне такой встречи быть не могло даже в теории, но во время транзита случалось много необычного…

Ленинская комната была убрана красными, революционными тонами. Под потолком покачивались десяток вымпелов с тремя бородатыми профилями. Над окном был натянут лаконичный, но ёмкий транспарант «Ленин, Партия, Народ, КПСС!» Сам же классик коммунизма, точнее его лобастая гипсовая голова и покатые плечи, покоились в углу на большом ящике, обёрнутым красным бархатом. Под бюстом была скромная надпись: «Ленин всегда живой!» и подпись «В. И. Ульянов-Ленин.» Голова подозрительно щурилась не только на зэков, но даже на вохру, солдат и офицеров, как бы напоминая, что невиновных у нас нет, просто не до всех пока дошли руки…

Саша терпеливо дослушал Самсонова, вернулся в свой вагон, лёг на нары лицом в подушку и опять увидел девушку. Он как бы наблюдал за ней со стороны, закрыв глаза и подставив лицо ветру она стояла у парапета тянувшегося вдоль Мойки. Мимо лениво прополз трамвай, а где-то позади её, пытался поцеловать низкое ленинградское небо, золотистый шпиль Исаакия.

* * *

Эшелон с человеческим грузом, разрывая мглу влетелв бесконечный, как полярная ночь, тоннель. С другого конца по параллельной колее, навстречу мчался товарняк с брёвнами. Завидев встречный прожектор, товарняк вежливо загудел! Жуткий рёв разорвался в каменном мешке на миллионы децибелов и резонансом отражаясь от бетонных сводов тоннеля, ворвался в вагоны. Душераздирающий, похожий на вопль раненого животного вой, разбудил людей, подбросил их с нар, раскидал по углам вагона. Испуганные зэки, зажав руками уши, в панике бросались на решётки. На утро в больничку внесли два трупа — пожилого заключённого и молодого солдата. Доктор Калугина после беглого осмотра, констатировала смерть в результате разрыва сердца.

* * *

— …Таким этапом скорее на морг попадёшь, чем на крытку, — вернул Сашу в реальность, хриплый голос его соседа по нарам квалифицированного стопоря Тёсы, — треть пайка на рыло, это ментовский беспредел.

Зэков действительно очень плохо кормили. Нормы сами по себе были маленькими, качество продуктов самым низким к тому же и вохра подворовывала. Время от времени по разным причинам случались перебои с подвозкой продовольствия. Тогда зэков кормили солдатским пайком из расчёта один паёк на троих заключённых. От голода конечно не умирали, но обстановка в этапе была накалена.

— Будешь людей будоражить, спустим в дизель, — ответил ему прибежавший на шум, старший наряда прапорщик Кривошей.

— Где здесь люди, прапор? Это же скелеты ходячие… Мумии, понимаешь? И не пугай меня кичей дизельной, я там пол срока смотал… Всех закроете там, что ли?

— Ты, злыдень добалакаешся, — Кривошей был родом с Западной Украины и когда нервничал переходил на родной язык, — и не такых крутылы…

Дизелем называли маленькую, два на три метра комнатку, расположенную сразу за двигателям. Раньше этобыл шкаф для инструментов и запасных частей, теперь его приспособили под штрафной изолятор. Здесь «перевоспитывали» особо провинившихся зэков. Находиться в нём было невыносимо, буквально с первой минуты. Кроме того, что изолятор насквозь пропах соляркой, оглушающий грохот работающих дизелей превращал наказание в настоящую пытку. Отсидевших в «дизеле» заключённых, прямо отсюда переводили в больничный отсек, после «перевоспитания» они ещё несколько дней задыхались и ничего не слышали. Ходили слухи, что один заключённый не выдержав мучений, сошёл с ума и сам себе перегрыз вены.

— Тёса, — позвал зэка Саша, — иди сюда… И Тарана свистни, и Фишера…

Когда этапники подошли к Сашиным нарам, он достал небольшой газетный свёрток, который ему дал Мамонт. Уговаривать никого не пришлось, через три минуты кусок сала, крупная луковица и пол буханки, пахнувшего смолой хлеба, исчезли в недрах пустых арестантских желудков. Зэки закурили, Марик Фишер развернул мятые «Известия» месячной давности:

— Пацаны, узнаёте? — он неожиданно оживился и повернул газетную страницу с фотографией, сидящим напротив зекам, — Это же Бриня… Ну, видите?

— Какой ещё Бриня? — удивился Тёса, — ты почитай, что там пишут-то…

— Да я прочитал уже, пишут умер Юл Бринер, а дальше не разберу, всё жирное от сала… — Марик поднёс газету ближе к глазам и прищурился, — да это точно Бриню мочканули… Ещё тот был штымп, одесский хапуга, под галантереей ходил…

— Не понял, — Тёса рассматривл фотографию, — с каких это пор в пролетарских газетах, некрологи барыгам печатают?

— А я знаю? Но это в натуре Юлик Бриня, я такой череп ни с чем не спутаю, он так отсвечивал, что вся Одесса знала, когда Юлик выходил от цирюльника…

Пацаны притихли разглядывая затёртую фотографию.

— А ты почему не ел, Саня, — безразлично спросил Таран, туша окурок в консервной банке.

— Не знаю… Не идёт что-то…

* * *

Колёса монотонно барабанили о неплотно подогнанные стыки рельс. За окном лежала не подающая признаков жизни голая холодная земля. На заиндевевших столбах, дрожали покрытые ранним инеем провода. Тонкие полосы света от фонарей пробегали по спящим зэкам, по стенам и полу. Жалостливо поскрипывали дубовые нары. «Перегон» двигался мягко и плавно, будто укачивая пассажиров. У узкого окна, нарушая устав караульной службы, курил солдат. В надежде отвлечься от мрачных мыслей, он смотрел в чёрное небо. Но в стекле, как в зеркале, лишь отражались внутренности вагона — бритые головы заключённых на серых подушках, рифлёная арматура решётки, беспокойный огонь керосинки под потолком.

* * *

В своём вагоне женщины, как могли создавали уют. Может этобыли натянутые под потолком верёвки для сушки белья, на которых мелкими рыбёшками висели деревянные прищепки, а может приклеенные к стенам, невесть какими путями попавшие в этап, пожухлые журнальные страницы идолов советской эстрады — уверенного в себе красавца Дина Рида и похожего на голодного пуделя Валерия Леоньтьева. Кроме того вместо нар, здесь стояли прикрученные к полу двухярусные кровати с панцирными сетками покрытые худыми полосатыми матрацами, а стены были почему-то выкрашенные в голубой цвет. Гармонию уюта нарушал приклеенный к стене в проходе для охраны, засиженный мухами плакат: оскалившийся пиратский череп и диагональная надпись «Берегись Сифилиса».

Смотрящей женского этапа, была жилистая зэчка по кличке Дядя Гриша, с птичьими глазами в роговых очках, но твёрдым, как затвор ТТ взглядом. Дядя Гриша лежала на кровати и безразлично смотрела через маленькую дырочку в обшивке вагона, на пролетавшую мимо неё, вольную жизнь. Её тихо окликнули, она неспешно повернулась. Отрядная шестёрка Ириска нашептала ей в ухо, что явился зэк с гревом от Мамонта. Пока смотрящая шарила ногами под нарами в поисках тапочек, Ириска успела ей поведать, что это тот самый зэк по наколке которого, вор наводил мосты на Журавлёву с третьего отряда.

Ириска подвела зэка к смотрящей и тихо исчезла. Саша поставил на тумбочку большой ящик.

— Здорова живёшь дорогой человек… — на удивление мягким голосом, проговорила Дядя Гриша и указала рукой на табурет, — вот здесь присядь…

Саша поздоровался и сел, а она тем временем открыла ящик и поочерёдно доставала оттуда свёрток за свёртком, разворачивала, нюхала, от удовольствия цокала языком.

— Ай да Мамонт, вот что значит правильный вор…

Когда в ящике ничего не осталось, она крикнула в глубину вагона:

— Райка, сюда иди…

Из темноты вынырнула худая женская фигура.

— Ой, — увидев Сашу, женщина улыбнулась и пригладила ладонями короткие, непослушные волосы, — я Раиса Кандаковская-Герц, надеюсь вам о чём-то говорит моё имя!

Зэк отрицательно покачал головой.

— Хм… Странно… Я ведь дама известная, меня многие знают.

— Извините, — Саша развёл руками, — не приходилось…

— И всё-таки я думаю вы обо мне слышали!

— Райка, у тебя от холода мозги буксуют, — вмешалась смотрящая, — где он мог о тебе слышать? На перегонах да пересылках? Ты же аферистка в третьем поколении… Тоже мне, дама…

— Дядя Гриша, зачем ты так? — Раиса обиженно поджала губы, — все знают, что я потомственная артистка…

— Артистка! — смотрящая, чуть повысила голос, — да твои предки кидалы с Рижского Вокзала!

— Меня между прочим, собирался снимать в кино сам Пьер Безухов.

— Прокурору это задвинешь… Давай лучше неси всё, что мы приготовили… Тоже мне, артистка…

Райка ушла обиженно поджав губы и вскоре вернулась неся перед собой тюк. Она без слов швырнула его на нары смотрящей, театрально развернулась, бросила на Сашу томный взгляд и виляя худыми бёдрами медленно исчезла в проходе между ярусами.

— Мой папа был респектабельный марвихер, и я тоже между прочим, сапоги с прохожих не разуваю, — донеслось из темноты.

Тюком служила обычная наволочка, она была плотно набитая разными вещами:

— Это наши бабы вяжут… — пояснила Дядя Гриша, — распускают казённые одеяла на нитки и смотри вот, — она достала из наволочки пару носок, затем серую жилетку, — передай Аркадию Петровичу, он раздербанит…

Тем времен Ириска принесла завёрнутую в шерстяной платок, полулитровую банку чифиря и поставила её на освободившуюся тумбочку. Характерный терпкий запах, приятно ударил в нос.

— А это вам от меня, — Саша протянул смотрящей три пачки папирос и коробок спичек.

Дядя Гриша первый раз улыбнулась, показав редкие зубы.

— А вот это хорошо, с табаком здесь тяжело, — она положила одну пачку на нары, а две протянула Ириске, — передай Райке-Артистке, пускай поделится со всей шоблой.

— И ещё, я бы хотел…

— Знаю-знаю, — она прервала его и сделала маленький глоток.

Вагон внезапно перестал раскачиваться, только легко, едва заметно вздрагивал, усыпляя пассажиров поневоле. От крепкого напитка, кровь в жилах пульсировала в такт колёсам. Дядя Гриша прикрыла веки от удовольствия. На них выступила синяя надпись: «Не буди». Когда с чифирем было покончено, Саша знал всё, что ему было нужно. Дядя Гриша обещала переправить ответ малявой.

В тамбуре Сашу терпеливо ждал конвоир Кошлатый. Возле сетки, скрестив руки на груди и облокотившись не стену стояла высокая худосочная женщина. На ней была транзитная роба — синий комбинезон с длинными рукавами и светлый платок, завязанный на затылке. Две верхние пуговицы робы были расстёгнуты. Из разреза выглядывал край татуировки — чуть приоткрытый бутон тюльпана, означающий, что 16 лет её носительнице, исполнилось в местах лишения свободы. Легкомысленно сдвинув фуражку на затылок, Кошлатый пылко ей что-то шептал, а потом перевёл дыхание и вслух добавил:

— Ну так договорились, Беда? Ты меня знаешь, я тебя не обижу, будет пузырь и тушёнка.

— Хороший ты парень, сержант Микола! — наводчица по кличке Беда, обожгла конвоира глазами.

— Я вообще-то, — Кошлатый сдул с погона невидимую пылинку, — старший сержант!

— Это по званию ты старший сержант, а по жизни, ещё та сука! — не меняя интонации выругалась зэчка.

— Не понял, — от неожиданности, Кошлатый громко икнул.

— Хотел Светку-Беду на желудок купить? Ну-ка вали отсюда, пока тебе здесь зенки не выключили, — она зло улыбалась, обнажив верхний ряд крепких зубов.

У двери вагонзака Саша оглянулся, Дядя Гриша стояла, положив морщинистые руки на стальную сетку и смотрела ему вслед, стёкла очков тускло блестели…

Всю дорогу Микола Кошлатый нещадно материл женщин. В последнем тамбуре Саша резко остановился и старший сержант не рассчитав дистанции, налетел на его спину. Зэк повернулся, крепко взял его за отворот шинели, сильно встряхнул и оттолкнул вертухая к противоположной стенке.

— Тебя Кошлатый, будто не мама родила…

— Братанок, ты чё? — Микола испуганно округлил глаза.

— Твои братанки по ту сторону Амура, рис косят…

* * *

Колёса сдвоенным ритмом монотонно долбили рельсы, равнодушно поскрипывали шпалы и путевые костыли, отголоски дизелей разлетались над сонным лесом. В вагоне было душно натоплено. Свет керосинки едва пробивался сквозь густое облако табачного дыма, собравшегося под потолком.

Зэки не спали. Заложив руки за голову, домушник Сидор рассказывал захватывающую историю.

— Было дело акурат под Новый Год, в городе Великий Устюг, хотя и не город это вовсе, а так, посёлок — народ не просыхает, легавые звереют… Погоняло у кореша моего было Косяк, он это… Уважаемый кент был, на угловых шконарях клопа давил, хотя и вправду косил, смотрел вроде прямо, а видел за угол. Короче он где-то надыбал прикид Деда Мороза, шапку, бороду, валенки — оделся, ну вылитый Мороз, будто с новогодней открытки. А Устюг этот, считается Родиной Деда Мороза и он у них там это… Ну в авторитете чтоили. Вобщем накупил Косяк игрушек на червонец, сложил в мешок красный и пошёл по квартирам, вроде значит это… Поздравлять малолеток, а сам всё по сторонам зыркает. А люд наш сам знаешь какой, доверчивый и хлебосольный, за каждой дверью наливают народному любимцу, закусон подносят. Косяк по началу отказывался, мол нельзя на работе, а потом видит, что население недоверчиво и даже подозрительно относится к непьющему Деду Морозу и понял, что лучше будет выпить, заодно и бдительность хозяев притупить.

Короче за день наметил он парочку упакованных квартир и уже вроде назад, в малину ринулся, но видит в мешке ещё одна игрушка. Почесал он репу и дай думает зайду в последний подъезд, не пропадать же Чебурешке. Заходит в лифт, жмёт наугад этаж повыше, выходит на лестничную площадку, там четыре двери. Надо сказать, что к тому времени был Косяк уже крепко пьяным и с трудом держался на ногах. Да и время уже было позднее, к одиннадцати, через час Новый Год. Вобщем звонит он, дверь открывается, из глубины доносится праздничный шум, пахнет пельменями и самогоном, народ торопливо провожает старый год. Косяк вваливается в узкий коридор, он бедолага намаялся за день, красная шуба стала похожа на заношенный халат, шапка съехала на затылок, всклокоченная борода набилась в рот. И он значится это… Дурным голосом требует рассказать новогодний стишок. Единственный, кто ещё может связно говорить, это открывший дверь хозяин. Он цепляясь за стены вылазит на табурет и задев головой лампочку, начинает громко читать «Мцыри». Тут Косяк видит, что в квартире пусто, как в сломавшемся ночном троллейбусе. Не дослушав поэзию, он вручает хозяину пучеглазую зверушку и начинает пробираться к двери. По дороге он случайно валенком задевает табурет. Сначала падает Чебурешка, за ним летит хозяин. Косяк рвётся к двери и уже у цели и почти успевает выскочить, тут ему на спину опускается пудовый кулак, некстати отрезвевшего хозяина. Запутавшись в шубе Дедушка Мороз падает, его больно топчут ногами по рёбрам, подоспевшие на помощь гости. Очнулся мой кореш на ступеньках, кости болят, жбан трещит, глаз подбитый, но он значится это… Парень крепкий такой, кровь рукавом вытер, зуб выплюнул, подтянул красным кушаком шубу, поправил шапку и бороду, звонит в дверь. Там тишина. Потом в дверном глазке мелькает тень и дверь резко открывается. Тут Косяк не раздумывая со всей дури бьёт кулаком по наглой, очкастой морде и уже замахивается для контрольного удара, как из глубины квартиры появляются два крупных человека, несмотря на праздник тверёзые, как телеграфные столбы.

Только в капэзухе[3] Косяк понял, что видимо когда его били, он скатился по ступенькам на нижний этаж. Сопровождавшие его менты рассказали, что он испортил очки не простому фраеру, а городскому прокурору, в гостях у которого отмечали Новый Год, оба его сына-десантника…

Сидор затянулся папиросой, выдохнул через ноздри дым и притих. Вскоре из под потолка раздался хриплый голос:

— Его по какой закрыли?

— Был бы человек, — на мгновение задумавшись, философски ответил Сидор, — а статья найдется. У нас ведь как: ты украл, у тебя украли — замешан в краже…

В Столыпине опять воцарилась тишина, временами нарушаемая тяжёлыми вздохами.

— Мы значится это… Кантовались с ним на Уренгойской пересылке. Он всё клял непруху, вспоминал испуганные прокурорские очки и каменные кулаки десантников…

* * *

Саше приснился отец. Будто предупреждая сына, он всегда появлялся, когда в жизни должны были случиться перемены. Он молча, по-морскому широко расставив ноги, стоял в расстёгнутом, чёрном бушлате, на узкой палубе субмарины и не моргая смотрел в горизонт. Саше даже показалось, что он слышит крики чаек и чувствует запах моря. Он прислушался… «Подъём!» — привычный крик прапорщика Кривошея, разбудил этап. Синие чайки неуклюже взмахнув крыльями, улетели за верхние нары. Потом их хозяин повернулся спиной и перед Сашиными глазами возник колокол с православным крестом. Запах моря сменился прелой духотой «Столыпина», зэки медленно просыпались, лениво садились на нары, разминали затёкшие мышцы, цепочкой выстраивались на проверку.

Позапрошлой ночью состав перевалил за Урал. В вагонах заметно похолодало, температура опускалась до минус пятнадцати и худенькой связки дров едва хватало на день, кроме того продолжались перебои с продовольствием. Ко всему ещё сознание того, что поезд движется уже по Сибири, наводило на заключённых, да и на солдат тоже, глубокое уныние. Этапники всё больше помалкивали, сгрудившись вокруг буржуйки согревались жидким чаем, а то и вовсе пустым кипятком. Вдоль решётки, укутавшись в овечьи полушубки и натянув поглубже ушанки, пританцовывала охрана.

После утренней проверки локомотив сбавил ход, вдоль вагона быстро прошагал прапорщик Кривошей. Он остановился напротив блатного угла, снял фуражку, стёр со лба рукавом пот и не громко сказал обращаясь к вору:

— Аркадий Петрович, вас до кума вызывают, — и добавил, — будьласка…

— А что хочет?

— Не знаю я…

Кривошей подрабатывал тем, что на вокзалах да разных железнодорожных полустанках, скупал у торгующих с рук пенсионеров продукты, самогон, сигареты и перепродавал вору втридорога. К Мамонту Кривошей относился с благоговением и почтением. Предприятие процветало, хотя глядя на стоптанные сапоги, пузырящиеся на коленях брюки и замусоленный китель прапорщика, трудно было предположить, что за год он «зарабатывает» больше чем его родной колхоз «Огни Октября».

Вор не спеша зашнуровал ботинки, набросил на плечи ватник, что-то шепнул в ухо одному из амбалов и подошёл к решётке.

В купе, оборудованном под кабинет кума, было душно натоплено. Хозяин кабинета сидел спиной к окну и читал разложенную на столе газету, его китель висел на спинке стула.

— Ну что Мамонт, буду с тобой на чистоту, — капитан Самсонов отложив «Труд», внимательно изучал лицо вора, — надеюсь и ты со мной в ёлки-палки играть не будешь.

— Где уж мне, гражданин начальник, с вами играть. Вы небось по-крупному ставите, а у меня только чай вчерашний есть. Хотите, я вам его и так подарю?

— Зря вы Аркадий Петрович так прибедняетесь, здесь по этапу шумок один прокатился… — Самсонов замолчал, — может вы всё-таки сами?

— Может и сами… А что за шумок-то?

Капитан хрустнул суставами пальцев.

— Да так… Поговаривают богатства у тебя есть несметные, — Самоса не отрываясь смотрел в глаза вора. Тот спокойно выдержал взгляд.

— Правду люди говорят, есть у меня богатства!

— А ещё говорят, что не расстаешься ты с ним и возишь везде с собой…

— И опять всё правильно… — Мамонт почувствовал, как у него на виске, предательски забилась жилка. Его мозг напряжённо работал. Он сразу понял, что информация была у Самосы уже давно, но воспользовался он ей только здесь, за Уралом. Причина тому могла быть только одна — до царя далеко, до Бога высоко, то есть здесь в Сибири ему сам чёрт не страшен. Здесь он мог без оглядки на начальство, сам полностью контролировать ситуацию.

— Ну вот видишь, какой у нас с тобой хороший разговор получается, — капитан откинулся на спинку кресла, вытащил из ящика стола пачку сигарет и предложил одну вору. Тот молча отказался. Прикурив, он нагнулся к самому лицу Мамонта, облизал языком нижнюю губу и тихо сказал, — покажешь?

— От чего ж не показать… — в кабинете повисла напряжённая пауза, — на, смотри…

С этими словами вор рванул на себе рубашку. Как выстрелы посыпались пуговицы. На груди была выколота кобра с открытой пастью обвивающаяся вокруг финки, под ключицами тяжёлые синие звёзды:

— Вот оно моё богатство, — не меняя интонации, но слегка повысив голос, произнёс Мамонт, — забирай, если сможешь…

В этот миг, отталкивая друг друга, в кабинет влетели два солдата, но Самоса жестом остановил их у самой двери. Затем он рывком встал, нервным движением руки отряхнул с галстука пепел, подошёл к вору, выпустил ему в лицо острую струю дыма и ткнул пальцем в одну из звёзд:

— Ну как хочешь, только учти Мамонт, это твой последний транзит. Здесь ты в яму ляжешь, я тебе гарантирую… — и добавил обращаясь к солдатам, — увести его… Пшёл…

Когда за вором закрылась дверь, капитан налил из графина полный стакан воды и залпом её выпил.

Тем временем, «Перегон» съехал по стрелке с основного пути, зэков высадили из вагонов и построили под насыпью вдоль железной дороги. От горячего дыхания над ними собралось белое облако. Земля была присыпана лёгким снегом, кое-где из под него пробивалась пожухлая трава. В оцеплении стояла вся рота охраны. Перед разношёрстной толпой, чуть сгорбившись стоял начальник поезда, майор Жилкявичус. Этобыл лысый, худой человек с жёлтым пергаментным лицом, не предвещавшим ничего хорошего. Он стоял на небольшой возвышенности и нервным взглядом обводил строй этапников, лёгкий ветерок легкомысленно трепал его обвислые усы. Заключённым предлагалось напилить дров с окрестных деревьев и загрузить их в хозблок. Жилкявичус очередной раз напомнил, что попытка побега, будет сурово караться на месте, силами роты охраны. Ещё раз пересчитав людей, бригадирам выдали инструменты. Мужики разобрав тупые топоры и пилы, дружно взялись за работу, блатные разожгли костёр и покуривая расселись вокруг весело трещавшего огня. Вскоре послышались женские голоса и смех, это на противоположную сторону железки, вывели женщин. Спустя час, когда синее сибирское солнце спряталось за тяжёлыми облаками к этапникам присоединился Мамонт. Ему тут же уступили лучшее место с подветренной стороны. Немного посовещавшись блатные решили, что для себя ёлки стричь не западло и повскакивав с мест стали разминать затёкшие ноги. Потом раздевшись до пояса, они ринулись в редкий лес и отняв у мужиков топоры и пилы, взялись за работу. Такого ещё не видели ни бывалые зэки, ни привыкшая ко всему охрана: матеря всё вокруг себя, тощие жилистые люди, разрисованные десятками татуировок, неумело орудуя инструментами за два часа вырубили участок леса размером в футбольное поле. Их лоснящиеся от пота спины, белели даже на фоне снега. Тем временем мужики распиливали брёвна, кололи их на дрова и крепили верёвкой в связки. С другой стороны железной дороги тоже кипела работа. Деревьев там почти не было, зато поляна была усеяна подмёрзшими ромашками. Зэчки разгребали снег и собирали цветы, по словам Дяди Гриши, ромашковый чай это первое и самое верное средство от цинги.

К затухающему, но всё ещё жаркому костру подошёл старый зэк, по кличке Корж. Аркадий Петрович жестом пригласил его присесть. Тот уселся, достал табак и ловко свернул самокрутку.

— Знаю я эти места, — старик прикурил от тлеющей головешки, — вырос здесь на заимке, учиться уехал в Свердловск, мечтал ветеринаром стать, а оказался вот где…

Мамонт его не перебивал, да и слушал в пол уха, его мысли были далеко.

— Здесь верстах в семи, деревня была, Ковалёвка называлась. Славились деревня своими кольчугами, лёгкими да прочными, спасли они не одного русского богатыря. Жили здесь кузнецы и шахтёры, работали тяжело, отдыхали правда тоже тяжело…

Корж с удовольствием затянулся и тут же выдохнул клуб дыма, сквозь редкие жёлтые зубы.

— Батя мой покойный, земля ему пухом, рассказывал одну историю, случилась она ещё до революции. Однажды через эту деревню везли в ссылку каторжан. Сидели они спина к спине на подводе, одним из них был тогда ещё никому, кроме МУСа,[4] неизвестный налётчик Иосиф Джугашвили, по кличке Коба. Дороги здесь, как и всюду по Россеи-Матушки плохенькие, поэтому везли их долго, умаялись в пути и кони, и зэки, и конвой. И вот когда проходил этап через Ковалёвку и подвода поравнялась с маленькой церковью, Коба видать по семинарской привычке, три раза перекрестился. В этот момент из церкви вышел настоятель монастыря, Отец Кирилл. Помню я его, хороший был дядька, на попа совсем не похожий, учился в Иерусалиме, молва ходила, что даже служил он там, при монастыре Святого Гроба Господня. Увидев процессию священник остановил этап и пригласил всех трапезничать — и солдат, и каторжан и детей, что за телегой бежали, тоже покормил. Пока монахи накрывали стол, священник беседовал с зэками, один из них, кавказец, что сразу привлек его внимание, к удивлению был хорошо подкован, даже знал на память псалмы. После трапезы Отец Кирилл помолился и присел на лавочку в тени дерева. Затем он достал из портсигара папиросу, в ладонь высыпал из неё табак и набил им изящную курительную трубку с чуть искривлённым мундштуком. Кавказец внимательно наблюдал за его манипуляциями. Закончив набивать трубку, священник облокотился на спинку лавочки, закинул ногу на ногу, зажимая край трубки большим пальцем прикурил и с удовольствием втянул дым в лёгкие. Коба спросил разрешения попробовать, аккуратно, одними пальцами взял трубку и глубоко затянулся, голова легко закружилась, ему понравилось… Немного отдохнув, да ещё получив харчей в дорогу, этап двинул дальше. К вечеру того же дня священник обнаружил пропажу трубки да ещё и портсигара с папиросами.

Старик закашлялся и со злостью швырнул в костёр коротенький окурок.

— В конце тридцатых церковь закрыли, колокольню и монастырь развалили, монахов разогнали кого куда. Постаревшему, но ещё крепкому Отцу Кириллу, пришили четыре пятилетки по 58-ой и перевезли в расположенный поблизости лагерь, где он и пропал бесследно. И уж не знаю, то ли по совпадению случайному, то ли по злому умыслу судьбы, но на том самом месте перед монастырской кухней, где священник учил зэка курить, установили гипсовый памятник — Сталин сидит на скамейке. Облокотившись на спинку и закинув ногу на ногу, он курит трубку…

* * *

Вспугнув стальным скрежетом в уснувшее эхо, состав тронулся с места. Солнце спряталось за сопками, прихватив с собой короткий светлый день. На остывшую землю бесшумно падал пушистый снег. Чувствовалось, что там, за тонкой стеной «Столыпина», очень холодно. «Перегон» мерно дребезжа рессорами, нагонял сон на утомлённых бездельем зэков. Разбавляя однообразный заоконный ландшафт, вдоль полотна железной дороги изредка мелькали будки стрелочников.

Саша сидел за столом напротив Мамонта, в кухонном отсеке. В алюминиевой тарелке на столе лежала остывшая картошка в мундире и несколько кусочков солонины. Рядом с тарелкой, покачивался воткнутый в деревянную столешницу кнопарь с цветной, наборной ручкой.

— Ну и гадость это ромашковый компот, — вор поморщился и отодвинул от себя кружку, — последний раз я встречался с Костей, за два месяца до твоего рождения… Я как раз откинулся и вернулся Ленинград. Пока меня не было, наш дом на Чёрной Речке снесли, в справке дали новый Танин адрес. У меня кроме вас никого нет… Только она… И ты…

Они выросли в большой коммунальной квартире. Все трое росли без отцов, матери дружили, вместе работали, помогали друг дружке чем могли. С раннего детства они были вместе, Аркадий и Татьяна одногодки, Костик на два года младше. В какой-то момент к концу школы Аркадий отдалился, у него появилась своя компания, он стал редко бывать дома, потом совсем исчез. Вернулся через три года, с золотой фиксой и наколкой на пальце. Костя в это время уже учился в Нахимовском, Таня работала в типографии. Собрались вместе дома, Таня накрыла стол, Аркадий принёс водку. Они больше молчали чем говорили, мужчины курили у открытого окна, потом немного оживились, вспоминали детство — единственное, что у них было общее. Таня рассказывала, как хоронили мать Аркадия. Костя засобирался первым, общежитие мореходки закрывалось в девять. Таня сложила ему с собой конфеты и печенье. Они вместе провели его до автобусной остановки. Потом Аркадий ещё много пил, но так и не захмелел. Он лёг спать в маминой комнате, а проснулся у Тани. Северное солнце, неожиданно ярко сверкнув одиноким лучиком по затёртым, стенным обоям, тут же спряталось за плотные тучи. Он долго, смотрел на её спящее лицо с чуть приоткрытым ртом. Затем приподнявшись на локте поцеловал девушку в висок, глубоко вдохнул запах её волос, закрыл глаза и задержал воздух в лёгких на сколько возможно. Потом Аркадий тихо встал и ушёл.

В следующий раз Аркадий вернулся через пять лет, теперь почти все пальцы его рук, были унизаны синими перстнями татуировок. Такси быстро домчало его по адресу, полученному в горсправке. Таня открыла дверь и отшатнулась. Он вошёл, увидел острый живот, потом чёрную морскую шинель с лейтенантскими погонами на вешалке и сразу всё понял. Они вышли пройтись, ветер играл пожелтевшими листьями. Наскоро перекусив в кафе, они купили цветы и поехали на кладбище. Постояли у могил — их мамы и здесь были рядом. Потом Таня присела на скамейку, а Аркадий сходил к кладбищенским воротам, набрал там ведро воды и тщательно вымыл все три могилы.

Костя вернулся поздно и был искренне рад. Мужчины неспешно ужинали на маленькой, но уютной кухне. Костя с воодушевлением рассказывал о новом назначении, о роли подводных лодок в будущей войне, о флотских традициях. Аркадий слушал, невпопад кивал, искоса поглядывал на Татьяну неуклюже хлопотавшую у плиты. Потом рассматривали старые фотографии, вспоминали соседей и детство, пили за мам, за будущего ребёнка, долго придумывали имя, спать так и не пошли. Когда рассвело Костя наскоро принял душ, побрился, тепло попрощался с другом, поцеловал жену в щеку, затем в живот и убежал на верфи. Таня прибралась, сварила кофе в джазве. Аркадий курил на тесном балконе, любуясь золочённым куполом Исаакиевского Собора, тускло блестевшим в утренних лучах капризного ленинградского солнца. Випив кофе Аркадий засобирался. В прихожей он протянул Тане пакет, плотно завёрнутый в газету. Она развернула, увидела пачку денег, Аркадий сказал, что это подарок на свадьбу и на рождения малыша. Она растерялась… Он накинул плащ и ушёл. Закрыв дверь, Таня так и осталась стоять на пороге держа в руках деньги. Из оцепенения её вывела пронзительная трель звонка. Она автоматически открыла дверь, Аркадий ворвался, прижал к себе и стал целовать её глаза, шею, плечи… Уходя, он оставил ей клетчатую страничку из блокнота с номером телефона.

По этому номеру она позвонила через двенадцать лет. Он приехал не сразу, Татьяна и Саша встречали его на Витебском Вокзале. По дороге домой Таня рассказала, что лодка затонула 12 апреля, где-то на крайнем Севере, причиной катастрофы был пожар в торпедном отсеке. Погибли 52 члена экипажа. Среди них Костя…

Со дня смерти Кости прошло уже больше месяца, но зеркало в прихожей всё ещё было завешано клетчатым пледом. Таня лежала на диване, поджав ноги и не отрываясь смотрела в невидимую точку. Аркадий присел на корточки, погладил ладонью её волосы, она закрыла глаза. В ярком луче солнца, пробивающимся через узкий, вертикальный просвет неплотно задёрнутых штор, искрились невесомые пылинки. На Костином письменном столе лежал русско-японский словарь, несколько книг с иероглифами, в подставке стоял кортик и пожелтевшая по краям фотография, на которой они были втроём — мальчики по бокам, а в центре Таня с косичками и в пионерском галстуке.

Вскоре Таня уснула, во сне её ресницы нервно вздрагивали. Аркадий в несколько затяжек выкурил на балконе сигарету, потом тихо отворив дверь вошёл в детскую. Саша сидел с биноклем у окна, над его кроватью висела парадная фуражка отца.

— Ну как ты здесь? — мальчик поднял на него большие, полные отчаянья глаза, но ничего не ответил. Аркадий потоптался, подошёл к окну и присел на глубокий подоконник, — можно посмотреть?

Саша не охотно снял с шеи бинокль… За окном цвела весна. Аркадий на миг задумался, затем решительно пошёл в прихожую, снял с зеркала плед и укрыл им Таню. Через несколько минут они вместе с Сашей вышли из парадного.

Они гуляли по городу, катались на прогулочном катере по Неве, ели лимонное мороженное. Мальчику понравился этот надёжный, уверенный в себе человек, он говорил с ним, как со взрослым иногда используя странные слова, значение которых Саша понимал скорее по смыслу. Вечером Аркадий повёз Сашу на Чёрную Речку. В редкой лесопосадке рядом с высохшим ручьём, где детьми они играли в пиратов, Аркадий разжёг небольшой костёр, Саша подбрасывал в огонь сухие щепки.

— …Пиратом обычно был я, а твой папа всегда был капитаном… Смелым и благородным…

— А мама?

— Мама… — Аркадий усмехнулся, — мама ждала нас на берегу…

— А как ты думаешь, кто победит, пират или самурай?

— Ну не знаю…

— Я думаю самурай! Знаешь, как называется самурайский меч?

— Нет…

— Тати! — Саша на миг задумался, — правда у пирата может быть мушкет…

— Мне всё-таки кажется, — Аркадий положил мальчику руку на плечо, — что побеждает не тот у кого меч или мушкет, а тот кто крепче духом…

Потом они сидели на капоте ржавой «Победы», Аркадий курил, мальчик рассматривал в бинокль окрестности, вскоре начало темнеть, в небе появилась четвертинка мутной луны…

На следующее утро Аркадий повёл Сашу в Дворец Спорта «Юбилейный». Там было людно и шумно, как на рынке. Секция бокса, находилась в полуподвальном этаже здания, тяжёлые удары раскатистым эхом отскакивали от бетонных стен. Пока Саша не отрываясь смотрел на ринг, где здоровый, как двустворчатый шкаф, безжалостно избивает подвешенную к потолку грушу, Аркадий радостно похлопывал по плечам тренера секции, своего школьного приятеля, Эдика. Немного поговорив, они позвали Сашу. Эдик попросил его отжаться от пола, затем подтянуться на турнике. Потом он ещё немного поговорил с Аркадием и предложил Саше три раза в неделю приходить на тренировки. По дороге домой они заехали в «Спорттовары» и купили боксёрские перчатки, кеды и два комплекта спортивной формы.

Аркадий прожил в Ленинграде три недели. Прекрасно понимая, что жизнь даёт ему последний шанс, он было ринулся в него с головой. Он остановился в квартире своих приятелей в самом центре города, приезжал к Тане каждое утро и уезжал поздним вечером. Таня не представляла себе, как бы она прошла через весь этот кошмар, не будь рядом Аркадия. Пока она медленно приходила в себя, он отводил и забирал Сашу из школу, возил на тренировки, приносил домой еду, однажды даже пытался убрать в квартире, но столкнув со стола вазу, бросил это занятие. В «Букинисте», Аркадий скупил все книги о Японии, традициях, образе жизни, самураях и ниндзях. На удивление чтение увлекло его, вечерами он пересказывал прочитанное мальчику. Иногда к ним присоединялась Таня. Несколько раз, они все вместе гуляли, были в зоопарке и ботаническом саду, ходили в кино, затем ужинали в ресторане гостиницы «Интурист». Однажды Аркадий принёс огромный букет жёлтых роз. Таня обрадовалась, потом разделив их по вазам расставила по всей квартире.

— Никогда не думал, что так приятно дарить женщинам цветы.

— А как приятно их получать, к тому же без повода! Но вот только почему жёлтые?

— Мне понравились. Кроме того я недавно прочитал, что в Японии желтый цвет символизирует солнце и желтые цветы дарят людям, которым желают добра, тепла и света.

— А вот у нас говорят, что жёлтые цветы к разлуке, — грустно прошептала Таня. Вскоре Аркадий собрался уезжать, перед отъездом они поговорили.

— Это не мой мир, — его голос дрогнул, выдавая нервное напряжение, казалось он принимает главное решение жизни, — я и правда к вам привязался, но… Ты ведь знаешь, такая жизнь не для меня…

— Я знаю… — у Тани на глазах появились слёзы, они на миг замерли между ресницами, а потом медленно покатились вниз, — знаю, что не смогу тебя удержать… Пожалуйста пообещай мне, не исчезать навсегда…

— Обещаю…

Он подошёл, нежно обнял её за плечи, легко коснулся губами волос. Она вздрогнув прижалась к нему, положила голову на плечо. Ворвавшийся в комнату сквозняк запутался в прозрачной занавеске, потом сорвал несколько жёлтых лепестков и разбросал их по комнате. Они стояли прижавшись друг к другу. Аркадий гладил Таню пальцами по щеке. На тыльной стороне его ладони синела грубая татуировка — над волнами, на фоне лучей восходящего солнца парила птица. Усаживаясь в такси Аркадий поднял глаза, в окне стоял Саша и смотрел на него в бинокль…

Между тем временем состав мягко катился по усыпанной снегом, бесконечной колее. За узким, шириной в ладонь окном, плыла огромная земля. В кухонном отсеке было жарко натоплено, уютно позвякивала в ящиках посуда, керосиновая лампа подвешенная к потолку над столом, равномерно раскачивалась в такт движения.

— Мама никогда не рассказывала о вас, — Саша говорил не поднимая головы, — я всё спрашивал, а она уходила от ответа…

— Таня не знала где я и что со мной. У меня ведь никогда не было своего адреса. Ты теперь видишь, жизнь босяцкая — сегодня малина, а завтра маслина…

— А вы ещё встречались? — Саша наконец-то оторвал глаза от стола.

— Да… — на секунду задумавшись ответил вор и жестом показал, что больше об этом говорить не хочет. Пряча глаза, он резко встал и несколько раз вперёд-назад прошёл по отсеку.

— Я чалился на Воронежской крытке, когда узнал, что ты в Крестах. Таня позвонила… Мне малявой передали… Потом кореша пособили соскочить в Питер…

В это время в вагон вошёл чукотский косторез Валера Пыньевги, по кличке Чингисхан. Он прошептал на ухо вору несколько слов, а затем что-то незаметно вложил ему в карман.

Этобыл маленького роста, коренастый человек с плоским лицом, непропорционально большой головой и короткими, сильными руками. Он был одет в подшитую неизвестным мехом телогрейку, накинутую на голое тело в котором чувствовалась не дюжая сила. Рассказывали, что раньше у Валеры была своя мастерская, где он занимался народным творчеством — вырезал поделки из моржовых клыков. В основном этобыли росомахи, полярные волки или горные бараны. Но вот однажды надоели Валере дикие звери, потянуло его к высокому искусству. Он взял в библиотеке совхоза «Красный Оленевод», Большую Советскую Энциклопедию и на две недели заперся в мастерской. В творческих муках, он напрочь забыл о еде и воде. На людях он появился, когда праздновали день рождения председателя совхоза, бывшего шамана их племени. На исхудалых руках, Валера держал подарок. Этобыли искусно выструганные из моржовых костей, двадцать пять членов Политбюро СССР. Фигурки действительно были похожи на оригиналы, но если хорошо присмотреться, в них легко угадывались росомахи, полярные волки или горные бараны. Арестовали Валеру Пыньевги через два дня, когда шамана приехал поздравлять местный особист. Взглянув на поделки, а потом в раскосые глаза Пыньевги, бдительный майор Кривенко сразу узнал в косторезе доморощенного антисоветчика. В подарок шаману, особист привёз ящик палёной водки, а увёз Валеру и огромный тюк с выделанными шкурками редких седых песцов. На первом же допросе Валера «честно» признался, что выстругал руководителей государства, по заданию японской разведки. Оказалось, что проклятые самураи, собирались по окончанию полярная ночи, похитить всё политбюро, чтобы потом обменять на три спорных острова Курильской Гряды.

Времена политических сроков давно канули в лету, а Валеру почему-то так и не освободили, может забыли, а он о себе не напоминал. На свободу он не рвался, Столыпин давно уже стал ему родным домом. Здесь Чингисхан пользовался заслуженным уважением и определённым авторитетом, он делал дембельские альбомы солдатам, мастерил выкидные ножи и зажигалки из подручных материалов — алюминиевых ложек, кусочков дерева или пластмассы, выменянных у конвоя стреляных гильз. По ювелирно вырезанным ручкам ножей, можно было изучать фауну Чукотки.

Допив давно остывший ромашковый чай, Аркадий Петрович достал из кармана плотно свёрнутый в трубочку маленький листик бумаги, затем акуратно развернул его, взял двумя пальцами и поднёс к глазам:

— Она согласна…

Малява ярко вспыхнув, быстро сгорела в пустой консервной банке. Мамонт похлопал Сашу по плечу и ушёл спать, а молодой зэк так и просидел до утра, не сводя глаз с седой кучки пепла…

* * *

Ольге всё время казалось, что на самом деле, она сейчас совсем в другом месте, может быть дома, а может быть на лекциях в институте. А всё происходящее с ней, это некая параллельная ирреальность, которая вот-вот закончится. Исчезнет, как летняя лужа, забудется как кошмарный сон. Ничего предпринимать не нужно, только ждать, всё само собой пройдёт и она вернётся в свою обычную жизнь. В жизнь где у неё есть родители и друзья, любимый город и институт, где всё понятно, легко и просто. Иногда она молилась на непонятной ей самом языке, как её давным-давно, кажется даже в другой жизни научила лучшая подруга. И ещё Оля ждала… Ждала терпеливо и безропотно, прощая своим товаркам их коварство, лживость и цинизм, прощая охране грязь слов и помыслов, прощая Богу его слепоту… Из присужденных ей четырёх лет, первый пролетел как смерч, прихватив с собой глубину её глаз, белизну кожи, наивную нежность души…

За весь этот долгий год её окоченевшее сердце дрогнуло лишь однажды. Это случилось с месяц назад, когда в вагоне начальника этапа, она случайно столкнулась с одним зэком. Состав тогда неожиданно притормозил, сопровождавшие их солдаты, потеряв равновесие разлетелись по сторонам и она оказалась в крепких руках этого парня. Он устоял на ногах, подхватил её за талию и прижал к себе. Их глаза встретились на несколько мгновений, но она уже больше не могла забыть силу и нежность этого взгляда. Позже она увидела его ещё раз. Она разглядывала его из темноты вагона, когда он тихо беседовал с Дядей Гришей. Его звали Саша и о нём потом несколько дней говорили все зэчки этапа, завистливо поглядывая в её сторону.

Некоторое время назад отношение к Ольге со стороны блатных, неожиданно изменилось. По команде Дяди Гриши её переселили на нижние нары в противоположную от уборной сторону вагона, где кантовались авторитетные пассажирки. Затем девушку несколько раз приглашали пить чай, угощали конфетами и печеньем, а неделю назад она обнаружила на своих нарах, добротно связанный свитер с высоким горлом. Ольга терялась в догадках, не понимая причины происходящих перемен. Всё выяснилось прошлой ночью, когда её разбудила Ириска и отвела к смотрящей. Та поджав ноги сидела на нарах и курила, сбрасывая пепел в консервную банку из под сгущёнки. Её крупные очки с толстыми линзами, лежали рядом на тумбочке, без них она казалась одинокой и беззащитной.

— Вот здесь сядь, Журавлёва, — Дядя Гриша кивком головы указала девушке на противоположную сторону нар, — разговоры разговаривать будем…

— А что случилось?

— Пока ничего…

Обыкновенно молчаливая, старая зэчка неожиданно разговорилась, вспомнила младшего брата, известного щипача по кличке Мотя-Понедельник. Прозвище своё он получил потому что «трудился» только один день в неделю. Мотя воровал в музеях, благо в обеих столицах их было предостаточно. Причём музей, как учреждение, занимающееся собиранием, хранением и выставкой для обозрения памятников истории и искусства, его не интересовал. Его так же не интересовали хранимые в них памятники истории и образцы искусства, хотя за годы «работы», он знал о музейных экспозициях практически всё. Как это не банально, но его интересовали люди, и даже не столько люди, сколько содержимое их карманов и сумок. Понедельник был виртуозом своего дела. Его пальцы были чувствительнее, чем у кардиохирурга, а интуиция острее, чем у директора бани. Мотя представлялся искусствоведом и предлагал за умеренное вознаграждение провести частную экскурсию. Импозантный мужчина в замшевом пиджаке с шёлковым платочком на шее и золотой печаткой на мизинце производил приятное впечатление. Доверчивые люди не раздумывая соглашались. Обычно всё самое ценное, Мотя доставал из их карманов, снимал с рук и вытаскивал из сумок, в первые четыре минуты. Затем он подводил туристов к главному шедевру музея, давал им время насладиться прекрасным, а сам тем временем исчезал. Сейчас Мотя-Понедельник отбывал очередной срок в Салехардской колонии номер три, в простонародье «Троечке». Взяли его с поличным, у Петроградской Набережной, на борту легендарной «Авроры». Группу чилийских товарищей, прибывших в Советский Союз за зарплатой, зорко пасла контора…

Они проговорили до утра. Когда Ольга ушла спать, Дядя Гриша одела очки, достала из тумбочки тетрадку и карандаш, оторвала уголок странички и написав не нём несколько слов, плотно свернула трубочкой.

* * *

Внезапно, не по сезону, зарядил дождь. Он лил три дня, иногда превращаясь в град. Тогда пребывание в поезде превращалось в сплошное мучение. Крупные ледышки безжалостно барабанили по стальным крышам вагонов, от грохота некуда было укрыться. Потом опять начинался дождь, с потолка текли ручьи, сперва с ними боролись, носились с вёдрами от одного к другому, затем бросили. По вагонам растекались холодные чёрные лужи. Этап не двигался, состав замер перед въездом на короткий стальной мост над глубоким, скалистым ущельем. Одинокий семафор нервно мигал красным глазом. Ветер, то и дело поднимал в воздух, тяжёлые кучи бездомных листьев, темневших из растопленных дождевой водой, снежных проталин.

* * *

Во время шмона, женщин на улицу не выгнали, их перевели в проход за сетку где обычно «гуляет» вохра. Они столпились у узкого окна, разглядывали верхушки мокрых елей, редких, видимо отбившихся от стаи птиц. Между тем, вохра громила жилую часть «Столыпина». Шмон длился пол дня, потом до ночи зечки наводили порядок. Всё было разбросано, на полу валялись вещи, обломки табуреток, фотографии, обрывки газет и книг. Видимо искали что-то определённое, в нескольких местах пола и стен, были оторваны доски и обшивка, а над углом Дяди Гриши, даже снимали потолок. Окончательно прибрались и восстановили порядок, только через неделю.

Ольга сидела на нарах поджав к груди колени и обняв их руками. Она безразлично смотрела в глубину вагона, когда к ней подсела Райка.

— Ну что подруга… Завтра?! — не то спросила, не то напомнила она.

— Завтра… — Ольга вздрогнула, очнувшись от своих дум.

— Смотри вот, — Райка дослала из под телогрейки бумажный пакет, аккуратно положила его на одеяло и развернула. На бумаге лежало белоснежное, шёлковое, бельё, — нравится?

— Очень… — девушка взяла в руки невесомые вещи и улыбнулась, они оказались тёплыми.

— Это тебе! Ну на время… Потом выстираешь и вернёшь. Только стирай без хлорки, поняла?

— Рая, а ты кем до тюрьмы была? — продолжая держать в руках бельё, спросила Ольга.

— Воровкой…

В это время к ним подошла ещё одна женщина, её звали Зина, она отбывала сто вторую с отягчающими: пьянка-сожитель-седьмой этаж. Зэчка постояла возле них, потом ушла и через несколько минут вернулась, держа в огрубелых руках маленькую коробочку — помаду и тени. Потом Ириска принесла янтарные бусы, наводчица Беда — крошечный пузырёк с цветочными духами, воровка Капуста — розовые, слегка пересохшие румяна и надколотое, круглое зеркальце, Зойка-Трёха — небольшой кубик клубничного мыла. Вечером женщины набрали несколько вёдер дождевой воды, разбавили её хвойной настойкой, согрели на буржуйке и устроили девушке настоящую баню. После отбоя Ольга даже не пыталась уснуть. Услышав тихие шаги Ириски, она села на кровати, обвела глазами спящий вагон, будто прощаясь с ним на всегда, застелила нары и проведя по одеялу ладонью, медленно пошла навстречу неизвестности. Под подушкой осталось лежать завёрнутое в бумагу белоснежное, шёлковое бельё, маленькая коробочка с помадой и тенями, янтарные бусы, крошечный пузырёк с цветочными духами, розовые румяна и надколотое, круглое зеркальце …

* * *

Вор не спал уже несколько ночей подряд. Высокая влажность растревожила радикулит в пояснице, но с этим он ещё кое-как справлялся. Инстинкт, которому он часто доверял больше, чем фактам, предсказывал самое плохое и похоже в очередной раз был прав. Он уже давно сомневался, всё шло слишком чисто и гладко, никаких шмонов и проверок почти всю дорогу, никаких ментовских наездов или дубинала, что само по себе подозрительно. Недавний разговор с кумом[5] рассеял его сомнения. Но всё же что-то не вязалось.

О ящике с деньгами, кроме него знало ещё четыре вора. Если бы скажем, общак сдал кто-нибудь из них, то наверняка Самоса знал бы и о его местонахождении и изъял бы его при первой возможности. А може и того хуже, Самоса мент ушлый и опытный, деньги бы вытащил, а ящик набил газетами. Поди потом отмойся… Но нет, такого не случилось, кум не знает где общак, поэтому задаёт вопросы, значит слили его не воры… Этот вариант отпадал. Аркадий Петрович придерживаясь за поясницу, подсел ближе к остывающей буржуйке и закурил. В голове крутился один и тот же вопрос — кто стучит ментам? Может быть Лёха или Миха? Пацаны хоть и проверенные, но молодые, не незрелые, что ли. Кто знает, что на уме у одного или другого. Да и что они знают, какой информацией располагают? Им известно только-то, что они должны будут выполнить важное поручение о котором узнают, когда придёт время. Поплотнее укутавшись в ватник, вор прикрыл усталые глаза. Есть ещё монах, но тот бьёт поклоны, замаливает грехи молодости и ему не до мирской суеты. Савелию три жизни не хватит, всех своих жмуриков отпеть… К тому же вряд ли в глухом монастыре староверов есть телефон или другие средства связи, там до ближайшей почты вёрст двадцать… Нет, монах отпадает. Аркадий Петрович приоткрыл буржуйку и аккуратно стряхнул в печку длинный столбик пепла. А что если Самоса просто взял меня на понт. Допустим он получил оперативные сведения с других этапов и решил проверить «Перегон». Так-так… Вероятность большая, хотя вариант с амбалами, полностью отбрасывать нельзя. Как же теперь быть? В последней маляве, сходняк сообщал, что этап будет в районе монастыря, приблизительно через два месяца. Надо попробовать прогнать амбалам, чтобы готовились к заданию послезавтра и посмотреть, как поведёт себя эта свора в погонах. Как там японцы учат: «Если не знаешь, что делать, сделай шаг вперед». Вор глубоко затянулся, затем бросил окурок на тлеющие угли, медленно встал и ухватился рукой за верхние нары. На помощь ему тут же подскочил Миха…

Над эшелоном замерло густое, сибирское небо без звёзд. Перегон словно переживая нервное напряжение, мелко трясся. Устало скрипели дубовые нары, раздражённо вибрировали стальные сетки, лихорадочно вздрагивал огонь керосинки, под куцыми, казёными одеялами, дрожали от холода сотни тел. Жирные, размером с палец клопы, которых боялись даже крысы, жадно впивались в тощие спины зэков.

Немолодой, измотанный долгими дорогами прапорщик Косорот шёл по вагону придерживаясь за стены руками. Его откровенно побаивались и заключённые, и охрана. Этобыл крупный, молчаливый человек, его большие рыбьи глаза не выражали никаких эмоций, за исключением презрения ко всем и всему окружающему. Помимо своей основной работы, Косорот выполнял некоторые деликатные поручения кума, за которые получал дополнительные пол ставки. Вот и сейчас он изъял из тайника, организованного им в уборной, крохотную записку и нёс её капитану Самсонову.

Утром был шмон. Состав загнали в тупик, заключённых построили на щебёночной насыпи, вдоль железнодорожного полотна и продержали три часа под косым ледяным дождём, который вскоре превратился в мелкий колючий снег. После команды «вольно» зэки расселись на корточках накинув на головы мокрые ватники. Аркадий Петрович стоял чуть в стороне и тихо говорил с худым, жилистым зэком под погонялом Фадей. Между тем вагоны перевернули вверх дном, перетрусили даже кухню, хозблок, прачечную и больничку…

Через несколько дней, в этапе случилось первое ЧП,[6] исчезли два зэка — Лёха и Миха. Побег обнаружился на утренней проверке, состав остановили и на первой же станции отвели на запасные пути. Тем временем хозяин транзита, майор Жилкявичус, срочно связался с ближайшей частью Внутренних Войск и местной милицией. Для организации поисков был выделен розыскной взвод Отдела Внутеренних Дел. Из-за сильного снегопада спецгруппа кинологов со служебными собаками к месту побега так и не добралась. Пока шли поиски, всех без исключения этапников, по очереди вызывали на допрос к куму. Тот был вне себя от злости, пугал довесками к срокам, грозил «дизелем», но толком ничего и не узнал. Ночью, когда когда произошёл побег, «Перегон» делал всего одну пятнадцатиминутную остановку, именно в том районе и решено было осуществлять главные поиски. В Омское УВД были отправлены фотографии и особые приметы заключённых. Беглых зэков искали неделю, но не нашли ни одного следа, они будто провалились сквозь землю.

* * *

Сбивая лёдяную корку с рельс, «Перегон» продвигался на Восток. Валивший вторую неделю снег, обратил унылый заоконный пейзаж в дивную сказку. Когда через редкие прорехи в облаках выглядывала полная луна, всё вокруг празднично блестело и переливалось. Войдя в прачечную Саша остановился, давая глазам привыкнуть к темноте. В вагоне стоял едкий запах стирального порошка. По узкому проходу, между полок с постиранным и сложенным бельём, Саша прошёл вглубь вагона. Там у окна, он увидел сидящую к нему спиной девушку. Он подошёл ближе, она услышала его шаги, резко встала, оглянулась и улыбнулась. Этой улыбки запросто хватило бы, чтоб согреть весь этап, вместе со всем конвойно-надзирающим персоналом. Саше вдруг стало весело и хорошо, так хорошо, как не было уже много месяцев. «Перегон» остановился и замер, словно зверь перед решающим прыжком. Неожиданный порыв ветра разорвал облака, оставив над эшелоном клочок торжественно-чёрного неба. Сквозь зарешеченное окно в вагон ворвался голубоватый свет луны, в небе высыпали звёзды, окно заиндевело причудливым узором, оставив в центре небольшой круг.

Они так и стояли напротив друг друга, не проронив ни единого слова, вероятно боялись спугнуть эту волшебную тишину. Саше вдруг показалось, что девушка пахнет его любимым миндальным печеньем, от удовольствия он закрыл глаза.

— Давай пожалуйста не будем спать, жалко тратить время на сон… — её шёпот спугнул тишину.

— Хорошо… Меня зовут Саша…

— А я Оля…

— Мне кажется я шёл к тебе всю жизнь…

— А я ждала тебя…

— Неужели для того чтобы встретиться, мы должны были пройти через всё это?

— Я не знаю… Думаю да!

Они одновременно посмотрели в окно, там раскачивая звёздное небо, бесшумно кружились крупные снежинки.

— Красиво как…

— И тихо…

Потом они целовались долго и нежно, будто не первый, а последний раз в жизни… На потолке и стенах танцевали сказочные тени, отбрасываемые огнём керосинового фонаря.

Они лежали на горе матрацев. Саша курил, пряча счастливую улыбку в клубах сизого дыма. С момента их встречи он успел несколько раз родиться и умереть, теперь лежал одурманенный терпким запахом хвои. Рядом с ним, укрывшись простынёй лежала Оля. Положив голову на плечо она не отрывала глаз от мерцающего огня керосинки.

— По существу, — она подтянула простынь повыше на плечи, — следует лишь сделать лёгкое усилие воли чтобы проснуться и всё забыть…

— Если бы этобыло так просто…

— Не важно, — её голос дрогнул, — сейчас мне хочется чтобы этот сон никогда не кончался!

Саша бережно взял в руки её ладонь и стал целовать длинные пальцы с неровно подстриженными ногтями. Он почувствовал, как девушка плотнее прижалась к нему, как мелко дрожат её колени.

— Я в раю? — неожиданно спросила она без всякого перехода.

— Нет Оля, хотя мне кажется рай где-то очень рядом…

* * *

«Перегон» неожиданно резко вздрогнул, но с места не тронулся так и остался стоять на месте. Металлический скрежет вагонных сцепок, разорвав глухую тишину Сибирской ночи, вспугнул стаю волков, устроившихся на ночь не подалёку от железнодорожной колеи. Вожак нервно вскочил на четыре наги, отряхнул дремоту и оглядел красными глазами сонных зверей. В его жарком дыхании таяли наивные снежинки. Тихо ступая по свежему снегу он сделал несколько шагов в сторону состава, поднял морду к небу, закрыл глаза и пронзительно завыл.

* * *

Волчий вой разбудил вора. Он приоткрыл глаза, дав им возможность привыкнуть к темноте окинул цепким взглядом вагон и прислушался. Вой внезапно прекратился. В глубине Столыпина послышались шаркающие шаги, потом мелькнуло несколько длинных теней. Затем две пары крепких рук придавили Мамонта к нарам. Последнее, что зафиксировало его ускользающее сознание, это прижатый к губам лоскут прохладной, влажной ткани с резким запахом, почти мгновенно парализующим волю.

Казалось прошла целая вечность, потерявший счёт времени Мамонт сидел на полу облокотившись на стену, вены на запястьях вокруг наручников вздулись голубоватыми буграми. Разрывающая мозг боль, медленно возвращала его в реальность. Яркий свет направленной ему прямо в глаза электрической лампы вызвал резкий приступ головокружения. Пытаясь укрыться от света он поднял локоть на уровень глаз.

— Ну что, очухался Аркадий Петрович? — донёсся до него, будто из далека, голос Самосы, — дай ему воды Вася. И оставь нас…

Лампа потухла. Вор услышал шаги, скрип не смазанных петель закрывающейся двери и с трудом приоткрыл слезящиеся глаза. Тяжёлый стук в висках разносил боль по всему телу, голова кружилась не давая возможности собраться с мыслями.

— Цивилизованные разговоры остались с той стороны Урала, — голос капитана пугливым эхом прыгал по голым стенам, — теперь всё будет иначе. Скоро ты сам будешь меня уговаривать взять эти грязные деньги…

— Не видать тебе, мразь голимая воровских филок, как майорских погон…

Сильный удар ногой в висок выбил из вора остатки сознания. Он медленно склонился на бок, проваливаясь в мерцающую бездну. Алюминиевая кружка опрокинулась, забрызгав водой офицерские сапоги.

* * *

Звериный вой опустить их с небес на землю. Они будтобы очнулись, но ещё долго не отпускали друг друга. Девушка, закрыв глаза лежала на спине, её ресницы легко подрагивали.

— Всё случилось очень неожиданно, — в голосе Ольги появилась боль и тоска, — в придвориловке я много думала об этом и поняла, что к этому шло давным давно, наверное с того дня как, Прия Сингх первый раз пришла ко мне в гости. В институте я обратила внимание, что держится она всегда одна, не особенно дружит со своими, а наши просто не обращали на неё внимание. Она носила сари умопомрачительных расцветок, её запястья и пальцы украшали десятки браслетов, кофейная кожа и чёрные густые волосы были разбавлены светло-зелёными глазами миндалевидной формы. У неё был тихий добрый характер, я часто видела её в библиотеке, даже на переменах или во время обеда, она не выпускала из рук учебники. Не смотря на это, её русский оставлял желать лучшего, хотя как я узнала позже, кроме нескольких индийских диалектов она прекрасно знала английский. Уже не помню при каких обстоятельствах, но я предложила ей свою помощь, она сразу согласилась. Запас слов у неё был довольно большой, а вот практика речи отсутствовала напрочь. Вначале мы занимались в пустых аудиториях, в актовом зале или просто за столиком в институтском буфете. Потом однажды я пригласила её в гости, она немного смутилась и спросила есть ли у нас горячая вода. Оказалось, что в общежитии для иностранцев, где она проживала, уже третью неделю шёл ремонт, а ходить в баню она стеснялась. Вобщем она стала приходить ко мне домой два раза в неделю, мы занимались русским, иногда просто болтали, я примеряла её наряды, она рассказывала мне о своих подругах, показывала разные упражнения из йоги. Вскоре её язык улучшился на столько, что занятия мы прекратили, а вот дружить продолжали. Теперь Прия стала у нас частым гостем, иной раз после занятий мы ходили к маме в поликлинику, там всегда находилась работа для первокурсниц мединститута. А иногда Прия приносила с собой мешочки со специями и готовила индийские блюда. По каким-то своим религиозным убеждениям она была вегетарианкой, поэтому готовила только овощи. Больше всего мне нравился её жасминовый рис.

Первый курс пролетел легко и незаметно, после летней сессии, она улетела домой в Дели. Я и не представляла, что буду так скучать по ней, и когда она появилась на занятиях первого сентября мы обе были по-настоящему счастливы. Прия привезла коробку с фотографиями своей многочисленной родни, потом она поочерёдно обо всех рассказывала. Раньше, когда разговор заходил о её родителях, она обычно отмалчивалась, а теперь вдруг рассказала, что её отец один из руководителей Левого демократического фронта Марксистской Партии Индии, хотя сама она политикой не интересуется, находит её скучной и сухой. А ещё она привезла мне в подарок небесно-голубое сари с узорами, вышитыми по краям золотыми нитями и кожаные сандалии усыпанные цветными камешками. Кроме того во время пересадки в Париже, она купила для моей мамы пузырёк духов «Версальский Бал».

Второй курс института был намного сложнее и насыщеннее первого. Буквально с первых недель нас завалили заданиями и лабораторными занятиями, но мы всё равно находили время встречаться, в основном ходили в кино, реже в театр. Именно во время одного из таких походов, мне случайно показалось, что молодого человека следующего за нами, я замечаю уже не первый раз. Я тогда ещё пошутила с Прией, что у нас кажется появился поклонник, она как-то странно отреагировала, похоже даже испугалась на миг, но тут же взяла себя в руки и перевела разговор. Потом я ещё не раз ловила на себе пристальные взгляды разных людей, но беспечно списывала всё на свою привлекательность. В конце второго курса, нам стала помогать моя мама. Она тогда была ведущим городским невропатологом и обладала громадными знаниями и опытом. В это время Прия жила у нас неделями, прямо из института мы шли домой и хватались за учебники.

Раз в месяц Прия разговаривала с родителями по телефону. Для этого она ездила в Москву, однажды я поехала с ней. Но с вокзала мы отправились не на центральный почтамт, а на какую-то квартиру, от которой у Прии были ключи. Квартира находилась в старом обшарпанном доме на Арбате, комнаты были тесно обставлены добротной мебелью, высокие окна закрывали тяжёлые гардины, шкафы были заполнены книгами и посудой, но тем не менее квартира казалась заброшенной и не жилой. Мы не раздеваясь прошли прямо на кухню, вскоре зазвонил телефон, девушка нервно схватила увесистую трубку допотопного аппарата. Прия провела тогда на телефоне наверное час, а то и больше. По её интонациям я чувствовала, когда она говорит с матерью, а когда с отцом. Закончив разговаривать она ещё долго сидела не отрывая глаз от невидимой точки на стене. Когда мы спустились в низ, у подъезда нас поджидали два человека в одинаковых пиджаках, галстуках и усах. Прия их сразу узнала, один остался стоять со мной на улице, со вторым Прия села в машину. Они там недолго поговорили и вскоре эти люди отвезли нас на вокзал. Они без всяких билетов завели нас в отдельное купе, а потом остались стоять на перроне, дожидаясь пока проводник не захлопнул дверь и поезд не тронулся с места.

Прия держалась до последней минуты, и только после того как за окнами замелькали пригородные платформы, сначала у неё на глазах заблестели слёзы, а потом она по-настоящему разрыдалась. Из её сбивчивого рассказа я поняла, что на её Родине происходят какие-то политические события и на её отца оказывается давление в принятии решения, которое расходится с его моральными принципами. Одним из аргументом этого давления является она, то есть её здесь держат, чуть ли не заложницей. Я как могла её успокаивала, хотя конечно толком не понимала сути проблемы. Вскоре она перестала плакать, а потом будто предчувствуя беду, корила себя в том, что втравила меня в свою историю. Позже, когда Прия совсем успокоилась, она стала меня учить молитве, сперва мне это казалось глупым, а затем мне и вправду стало легче. Уж не знаю каким образом, обитающий высоко в Гималаях Шива услышал нас, но нам обеим вдруг стало легко и свободно, мы радовались и смеялись, не представляя себе, что нас ждёт впереди.

После этой поездки, Прия немного отдалилась от меня, кроме того она стала пропускать занятия, днями не выходила из общежития. Я несколько раз приходила к ней, она ещё больше замкнулась в себе, похудела и стала похожа на испуганную, выпавшую из гнезда ласточку. Однажды её не было на занятиях две недели подряд. Я справлялась о ней у её земляков, но те только пожимали плечами и уходили от ответов. В деканате тоже ничего толком не ответили, а замдекана твёрдо посоветовал мне заниматься учёбой, а не политикой. Прошло ещё несколько дней, я не находила себе место и в конце концов решила всё выяснить до конца. В общежитии меня будтобы уже ждали. Не успела я войти в дверь, страдающая хронической ненавистью ко всему вокруг комендантша, ехидно улыбаясь вынесла мне пакет и сказала, что это от Прии.

Я с трудом удержалась, чтобы не развернуть его прямо в вестибюле общежития. Дома мы с мамой опешили, в розовый шарфик Прии была завёрнута плотная пачка стодолларовых купюр. Ни письма, ни записки, только деньги и пахнувший сладковатыми духами почти прозрачный розовый шарфик. Из оцепенения нас вывел длинный звонок дверь. Дальше был кошмар — милиция, понятые и даже корреспондент какой-то газеты с фотоаппаратом. Потом суд и срок…

— Сколько?

— Четыре строгих…

— А что стало с твоей подругой, с Прией?

— Не знаю… Я больше никогда её не видела. Последнюю дачку в городскую тюрьму, мама завернула в свежий номер «Известий». В нём я прочла, что в Индии была предотвращена попытка государственного переворота…

* * *

В вагоне повисла долгая пауза, затем Саша неожиданно приподнял голову и прислушался.

— Что случилось? — почувствовав напряжение Оля открыла глаза.

— В тамбуре кто-то стоит, — прошептал он одними губами, — не двигайся, я сейчас…

Он легко соскользнул с горы матрацев и бесшумно приблизился к двери. Вскоре оттуда раздались приглушённые голоса.

Когда он вернулся Оля сидела, закутавшись в простынь и поджав колени к подбородку.

— Нам нужно идти, — Саша был явно взволнован, — я расскажу тебе всё по дороге…

Быстро собравшись, они на миг остановились. Вагон больше не казался сказочной лодкой, плывущей над облаками. За окном пугая эхо, хрипло каркали вороны. Из всех щелей вдруг потянуло ледяным сквозняком. Острый морозный ветер, играючи продувал арестантскую робу. Прячась от него, Оля прижалась к Саше, обняла его за плечи.

— Ты только ничего не бойся, — он вздрогнул от её прикосновения.

— Я не буду…

На выходе Саша случайно задел плечём почти пустую керосиновую лампу, она несколько раз качнулась, слетела с крючка и равнодушно мерцая голубоватым язычком пламени, покатилась вдоль стены.

В тамбуре их ждали два зэка, Фадей и Валера Чингисхан.

— Бабу отправь назад, — коротко сказал Фадей, увидев что Саша не один.

— Она останется со мной…

— Ну как скажешь, смотри не пожалей потом…

Достав из сапога хитрую отмычку, Фадей присев на корточки, вскоре открыл сперва решётку, а потом и саму дверь. В тамбур ввалилось облако морозного воздуха. Первым на крышу вагона проворно взобрался Фадей. Сразу за ним туда влез Саша. Последней они втянули Ольгу, перед тем как захлопнуть вагонную дверь, Валера передал для девушки, солдатский бушлат.

— Чингисхан будет нас ждать не месте, — сказал Фадей, услышав как тихо закрылась дверь.

Им предстояло пройти пять вагонов. Первым двигался Фадей, он держался строго по центру плоской крыши, в самом конце вагона, он расчищал от снега небольшую площадку, потом возвращался для короткого разбега и лихо перелетев над сцепкой, оказывался на соседней крыше. Затем на сцепку спускался Саша, к нему спускалась Ольга, он подсаживал её, а Фадей принимал на крыше.

— Эх бабы, да в них человеческого, всего одно ребро-то… — не зло ворчал Фадей, растирая закоченевшие ладони. В нужном тамбуре он влез в вагон через раздвинутые Валерой прутья решётки, а Саша и Оля прячась от колючего ветра остались на сцепке. Они стояли прижавшись друг другу, Оля согревала своим дыханием Сашины пальцы.

— Я слышу твоё сердце…

Вскоре, скрипнув металлом открылась дверь и они наконец-то оказались в вагоне. Пока они отогревались Чингисхан фомкой ровнял разогнутую решётку.

* * *

В огромной луже отражался золочённый купол Исаакия, солнечные зайчики беззаботно выпрыгивали из воды и заигрывали с прохожими. Несколько голубей опасливо оглядываясь, подошли к краю и стали маленькими глотками пить воду, мелкая рябь нарушила идеальные линии. Аркадий Петрович удобно сидел на скамейке спиной к собору, мягкий бриз ласкал его открытую шею. Он держал за руку сидевшую рядом Таню, от удовольствия он прикрыл глаза. В одночасье потемнело и налетевший ветер поднял в воздух обрывки газет, потом сверкнула молния и где-то над облаками прокатился утробный раскат грома. Вода с низкого неба хлынула на него не каплями, а сплошным потоком. Мешая дыханию она попала в нос и в глотку, Мамонт закашлялся и резко открыл глаза. Он лежал на грязном полу Столыпина, Косорот поливал его водой из ведра.

— Товарищ капитан он в сознании, — каменное лицо прапорщика треснуло кривой улыбкой.

— Подними его, я сейчас прийду…

Прислонившись к стене вагона вор напряжённо думал, жилы на его шее надулись от напряжения. Он и не заметил, как на стоящий перед ним табурет сел Самсонов.

— Предлагаю вернуться к нашим баранам, — офицер закурил, — колись Мамонт, пока не скопытился… У меня здесь дубарей и без тебя хватает.

Вор молчал. Потом сладковатый привкус крови во рту вызвал горловой спазм и приступ рвоты. Он опять ненадолго потерял сознание. Оказавшись на скамейке возле собора он долго искал глазами Таню, потом он попытался оглянуться, но резкая боль в шее вернула его в Столыпин.

— Ладно легавый, — он тихо и отдельно произнёс каждое слово, — отдам тебе общак…

— А я и не сомневался, Аркадий Петрович, — Самсонов не отрываясь смотрел в глаза вору, — видишь Косорот, какой нынче сознательный уголовник пошёл…

— Ты мне только дай помозговать до утра, что своим напонтовать… Да и вообще как разрулить.

— Никаких до утра, у тебя один час, понял? Косорот закрой его на час в караулке.

Перед тем как выйти, Самсонов отозвал в сторону прапорщика:

— Ты смотри за ним Вася, внимательно смотри. Я не верю ни одному его слову…

— Так ведь ему ж теперь дороги назад нету, — прапорщик улыбнулся, обнажив верхний ряд блестящих как слюда, стальных зубов.

— Именно поэтому и смотри, — он всё также не сводил глаз с лежавшего на полу вора, хватающего ртом кислый воздух Столыпина, — но общак мы из него выгрызем…

* * *

Стены караулки были увешаны стендами уставов караульной службы и фотографиями членов Политбюро СССР, в помещении пахло оружейным маслом и плесенью. Под потолком беспокойно мигала полуживая лампочка. Мамонт неподвижно сидел на полу, прикованный наручниками к решётке. Время от времени, когда ему удавалось сконцентрироваться, его мозг начинал быстро и чётко работать. Он был уверен, что его будут искать и найдут, сейчас он обдумывал свои последние распоряжения. Он так же прекрасно понимал, что выбраться отсюда живым шансов у него почти нет. Любое, минимальное движение вызывал в его теле жуткую боль. Кроме того горящая боль в центре грудной клетке не давала сделать глубокий вдох.

Косорот остался за дверью, в накинутом на плечи лёгком овечьем полушубке, по-хозяйски скрестив руки на груди, он монотонно ходил вперёд-назад. Громкие удары подбитых стальными набойками каблуков, звонко отскакивали от стен и тревожным эхом разлетались по всему вагону. Ночная усталость и однообразность ходьбы, пять шагов вперёд, пять назад, притупили внимание, прапорщик не услышал, как сзади к нему подкрался Фадей. Когда на очередном пятом шаге Косорот повернулся, в его кадык упёрлось острое, как бритва, лезвие кнопаря.

— Пикнешь гнида, на перо сядешь… Дверь открыл… Быро…

Пока парализованный страхом прапорщик, лихорадочно выбирал из большой связки нужный ключ, Фадей свободной рукой вытащил из его кобуры табельный Макаров.

* * *

Рядовой Тимофей Лавилль охотно заступил в ночной наряд. Ему вообще нравилось служить, последнее время он даже подумывал остаться на сверхсрочную службу. А что плохого? В деревне Новый Авиньон где он родился, кроме его семьи осталось ещё пол дюжины домов, да и то с одними стариками. Домой возвращаться не было смысла и перспективы, ну а куда тогда податься. Армия самое то. О родном колхозе «Парижская Коммуна», он вспоминал часто и с теплотой. Деревня была основана пленными французами, после поражения Наполеона в Отечественной войне 1812 года. А так как почти все пленные были родом из Авиньона, они не долго думая дали ей имя Новый Авиньон. Располагалась деревня в берёзовой роще на пологом берегу живописной, холодной речушки. Пленные быстро выучили язык, переженились на красивых русских девушках из соседних сёл, посадили виноград и развели гусей. Через год-другой в селе появились румяные дети, вино и гусиный паштет. Дети прекрасно говорили на двух языках, вино и пашет пользовались спросом в отстроенной после пожара Москве.

Время шло, одно поколение сменялось другим, уже давно пленные французы, мирно спали на деревенском кладбище Ла Морт. Уже состарились их дети, но внуки и правнуки всё так же бегло болтали по-французски, напевали под балалайку песенку про Авиньонский Мост, устраивали спектакли, пили туземное полусладкое, закусывая его паштетом из гусиной печёнки. Они давно уже носили русские имена, сохранив при этом французские фамилии, среди них встречались Демьян Ла Кротте, Фома Кретьен или Капитон Вандерпют.

Большевицкую Революцию французы встретили настороженно, видимо сработало что-то на генном уровне. На общем собрании большинством голосов они решили придерживаться нейтралитета. Против принятого решения проголосовал кузнец Прохор Д’Жюр. Взяв слово он очень эмоционально призывал к объединению в колхоз. Дальше лозунгов дело не пошло, кузнец так и не смог толком объяснить преимуществ коллективного хозяйства. Вобщем французы не выказывали особой радости от надвигающихся перемен. Вскоре присланный губкомом военно-партийный отряд ЧОН,[7] отобрал у них все излишки продовольствия — вино и паштет, и пригрозив частным собственникам «крайними мерами» весело ускакал в город. Когда пыль улеглась, авиньонцы, понимая что выход из сложившейся ситуации только один, решили объединиться в колхоз. Председателем единогласно выбрали Д’Жюра, колхоз не колеблясь назвали «Commune de Paris», над кузней натянули кумачовый транспарант «Отречёмся от старого мира!»

Наступившую зиму продержались — из оставшегося после производства вина жмыха сделали масло и съели спрятанных от солдат гусей. Весной по указанию губкома, дружно вырубили виноградники и посадили картошку. Она даже не взошла. Прибывшие за продналогом красноармейцы, чтобы не уезжать с пустыми руками, увезли с собой испуганного и голодного председателя. Прошло ещё несколько лет, слабенького урожая картошки едва хватало, чтобы не голодать. Кроме того колхозники заготавливали с лета грибы, ягоды, берёзовый сок, охотились на диких кабанов, когда было совсем голодно кормились легендами про Братца-Якова и Весёлую Пастушку, вобщем кое-как выживали.

В 1924 году, когда Советский Союз установил дипломатические отношения с Францией, из Нового Авиньона в Москву отправилась группа колхозников. Мсье Жан Эрбетт, посол республики пришёл в восторг от услышанной истории. Он угостил ходоков сухим Шатонэф дю Пеп девятнадцатого года, рокфором и гусиным паштетом, приготовленным посольским поваром. За десертом русские французы попросили посла, помочь им с отъездом на историческую Родину. Эрберт обещал сделать всё возможное. Но новоавиньонцам не суждено было увидеть Францию. После их визита в Москву у них начались неприятнисти. В «Commune de Paris» прибыла правительственная комиссия, целью которой было разобраться в причинах побудивших советских граждан покинуть Родину. Выводы комиссии были неутешительными: в колхозе процветает антисоветчина и ведётся деятельность, направленная на подрыв государственного строя. Всех мужчин старше тридцати быстренько арестовали и после выездного суда расстелили, как франко-бельгийских шпионов, женщин переселили в Карелию, детей рассовали по детским домам.

После войны, разбросанные «от Москвы до самых до окраин» выжившие французы стали возвращаться в Новый Авиньон. Первым делом они навели порядок на кладбище и вычистили винные погреба. К шестидесятым годам в деревне было уже сорок дворов. Но вот виноград больше не приживался, в округе тепеть пользовался спросом самогон «Гильотиновка», изготовленный из перебродившего берёзового сока. Секрет паштета был навсегда утерян, а вкус почти забыт, если о нём и вспоминали то всегда с оглядкой и шёпотом. Старики умирали, молодёжь переезжала в близлежащий Ярославль. Вот и рядовой Тимофей Лавилль, домой не собирался. Он по-собачьи махнул головой, будто вытряхивая из неё мысли о доме, затем неспешно смазал разобранные части Калашникова, ловко собрал автомат, снял с предохранителя и передёрнув затвор, послал верхнюю пулю магазина в патронник.

* * *

Саша сидел на корточках рядом с Мамонтом и поил его водой из фляги. Фадей набивал солдатские вещмешки одеялами и сухими пайками. В дальнем углу караулки, на полу лежал крепко связанный и оглушённый Косорот.

— Ты всё запомнил, Саша? — вор почти шептал, каждое слово давалось ему с трудом.

— Да… Но всё же я думаю вам нужно срываться с нами…

— Уговаривая меня ты теряешь время, которого у тебя в и так обрез, — голос вора чуть дрогнул, — мне кажется у меня инфаркт, сердце горит и трудно двигаться… Мамонт замолчал и закрыл глаза. Немного отдохнув, он продолжил:

— Ещё раз прошу тебя, делай всё так, как я сказал. Малейшее отклонение от плана и вы все дубари…

Преодолевая боль он протянул Саше твёрдую холодную ладонь:

— Помнишь, как там у самураев: никогда не начинай драку, но всегда её заканчивай, — Мамонт улыбнулся уголками губ, — прощай, сынок…

— Я всё сделаю… — Саша запнулся, болезненная судорога резко сдавила его горло, он внезапно почувствовал, что теряет близкого человека.

Между тем Фадей сложил у двери плотно набитые вещмешки и стал заталкивать в один из них, подвернувшуюся под руку аптечку. Ещё раз бегло оглядев всё вокруг, он перекинул через плечо снятый с Косорота ремень с кобурой и подошёл к Саше. Вместе, они осторожно усадили вора на табурет возле зарешеченного окна. У двери Саша оглянулся. Мамонт кивнул ему и закрыл глаза, потом несколько раз порывисто вздохнул и облокотился спиной на стальное рёбро вагона…

* * *

Самсонова разбудил тревожный стук в дверь. Он открыл глаза и сразу посмотрел на светящиеся стрелки командирских часов.

— Товарищ капитан! Пожар…

Офицер несколько раз кашлянул чтобы прочистить горло.

— Что случилось Конюхов?

— Прачечная горит…

— Жилкявичус знает? Он там?

— Так точно! И Камень тоже там…

Пружинисто вскочив с кушетки, он застегнул китель, достал из сейфа кобуру с пистолетом и приладил её на ремень. Затем он налил из графина пол стакана воды, выпил её одним глотком и шагнул к двери. Перед тем как выйти из кабинета, он взглянул в зеркало, недовольно провёл тыльной стороной ладони по выросшей за ночь щетине и нервным движением выключил свет.

— Лавилль со мной, Конюхов остаёшься за старшего смены.

В тушении пожара принимал участие весь свободный от нарядов личный состав. Даже здесь, в самой голове состава, чувствовался едкий запах гари.

Войдя в вагон караулки Самсонов неожиданно сбавил темп и жестом показал солдату остановиться.

— Ты Косорота не видел? — вполголоса проговорил он не оглядываясь.

— Так точно, видел. Он нас с Конём отправил, а сам стерёг здесь Момонтова. Ну этого, законника из ноль четвёртого… Часа полтора назад, наверное…

— А где он сейчас?

— Не могу знать, товарищ капитан, — по уставу ответил солдат.

Немного подумав офицер не спеша двинул вглубь вагона, расстёгивая на ходу кобуру. У входа в караулку он остановился, приложил указательный палец к губам, прижал ухо к двери и прислушался. Между тем рядовой Лавилль снял с плеча автомат и положил его цевьём на левую ладонь. Увидев это Самсонов одобрительно кивнул подбородком и медленно открыл дверь. Не смазанные петли предательски скрипнули…

* * *

По уставу караульной службы, в дни, когда температура воздуха падала ниже 35 градусов, охрана несла службу только внутри вагонов. Не успели беглецы выскочить из Столыпина и отойти на несколько шагов, как «Перегон» конвульсивно вздрогнул, зашипел и лязгнув сцепками тронулся с места. Состав отъехал всего на десяток метров, когда из вагона выпрыгнул Фадей. В руках он держал книгу, за которой его послал Мамонт.

— Здесь карта и малява для Савелия, — объяснил он остальным, — ну теперь с Богом…

Спустя минуту, разогнав морозное марево, поезд растаял за низким горизонтом.

Всё вокруг напоминало покрытое снежным саванном заброшенное кладбище. Первым шёл Чингисхан, он уверенно выбирал дорогу время от времени посматривая в небо. За ним двигались Ольга и Саша, замыкал беглецов Фадей. Он время от времени останавливался оглядывался и внимательно всматривался в темноту. Мужчины были одеты в солдатские бушлаты и валенки, за плечами у каждого висел вещмешок, Сашин казался чуть больше и тяжелее остальных. Он был плотно набит, аккуратно уложенными пачками воровских денег. Поравнявшись с волками беглецы остановились, Фадей снял с предохранителя и сжал в руке, отобранный у прапорщика пистолет. Люди и звери одновременно почувствовали, как сгустился воздух над поляной. Вожак сделал несколько грозных шагов вперёд, ему на встречу вышел Саша, их глаза встретились — человеческие провалились в красную пропасть, волчьи натолкнулись на каменную скалу. Звери остались спать на снегу, люди пошли своей дорогой…

Два часа спустя небо неожиданно порозовело. Больно царапнув глаза, первый утренний луч солнца взорвал кромешную тьму ночи. Саша двумя большими прыжками догнал Олю, укутанную в овечий полушубок Косорота и взял её за руку:

— Я тоже слышу твоё сердце!

* * *

Мамонт стал постепенно терять чувство реальности. Сперва ему показалось, что состав движется, потом он поймал себя на мысли, что это он сам летит над своей жизнью. Перед глазами он вдруг ярко увидел маму, развешивающую голубоватые простыни у подъезда их дома на Чёрной Речке. Потом Костика, принимающего присягу по окончанию военно-морского училища, его счастливые глаза и золотой кортик на ремне. Затем появился Саша, сперва в боксёрских перчатках на ринге, потом в Крестах на бетонном полу, в луже крови. Дальше бесконечные лагеря, колонии, зоны… Лица сменялись лицами, но одно появлялось чаще других. Этобыла Таня. Она стояла одна на заснеженном перроне, её лицо мелькало в просветах между летящими вагонами. Из её глаз катились слёзы, падая они замерзали и со звоном разбивались. Звон этот напоминал колокольный, он доставал до самой глубины души и приводил её в трепет. Вор почувствовал, как весь дрожит и открыл глаза. Перед ним было искажённое ненавистью лицо капитана Самсонова. Он что-то кричал и тряс его, ухватив за воротник рубашки. Уголком глаза вор уловил, как за окном, сквозь заснеженные ели, пробивается первый луч восходящего солнца. Он несколькими маленькими вздохами набрал полные лёгкие воздуха, нажал большим пальцем на кнопку оставленной ему Фадеем выкидухи и резко всадил её в шею офицера. Лезвие по рукоятку легко вошло в сонную артерию. Самоса умер даже не сообразив, что произошло. Мгновение спустя раздался выстрел, сухой и короткий, как воля. Мамонту даже показалось, что он видит полёт пули, чувствует как она прожигая кожу плавно входит в его тело, ломает ребро, рвёт на части сердце и выскочив из спины с визгом рикошетит о стену, оставляя на ней бурые пятна крови. Через мгновение этот визг и растерянный взгляд солдата, медленно растворились в его затухающем сознании.

* * *

Утром «Перегон» отогнали в тупик, на поиск беглецов была отправлена спецрота комендантского гарнизона. В помощь солдатам, Жилкявичус выпросил в авиаполку вертолётное звено. В то же время всех этапников перевезли в Хабаровскую крытку, где долго и тщательно допрашивали. Кроме зэков, оперативники допросили весь конвойно-надзирательный персонал, всех солдат и офицеров этапа. По фактам побега и поджога в Дзержинском районе Хабаровской прокуратуры, были возбуждены уголовные дела. Следствие длилось почти месяц. Постепенно следователям удалось восстановить цепь событий, произошедших той трагической ночью. Неясной осталось только одна деталь — зачем беглецам потребовалось вламываться в Ленинскую комнату и раскурочивать постамент, на котором покоился бюст вождя революции. И это в то время когда у них буквально каждая минута была на счету. Логического объяснения так и не подобрали и этот факт незаметно изъяли из толстой пачки протоколов.

После окончания следствия из морга забрали два тела. Капитана Самсонова одели в парадный мундир, запаяли в цинковый ящик и с сопровождающим прапорщиком отправили в Ярославль. Зэка Момонова заколотили в стандартный сосновый гроб и похоронили на старом тюремном кладбище за самым дальним бараком. Пожар списали на беглецов. За потерю табельного оружия, прапорщику Косороту был объявлен строгий выговор с занесением в личную учётную карточку, рядовой Лавилль так и не подал рапорт о переводе на сверхурочную службу, он вскоре демобилизовался и вернулся в Новый Авиньон. Шестинедельные поиски беглецов результатов не дали…

* * *

Таёжный лес был мрачен и зол, казалось он хранит ужасные тайны. И это не удивительно, ведь в лесу множество безымянных погостов. Когда поблизости нет водоёмов, лихие люди концы обычно прячут в недра. Свободного пространства в лесу почти не было, деревья росли плотно друг к другу, редкие поляны были густо покрыты колючими безымянными кустами и засыпаны девственно белым снегом. Скрипучий шёпот невидимых существ хмуро дразнил сонное эхо, свирепый мороз пробирал путников до костей. Лес казался равнодушным и вечным, он вызывал странное чувство страха, непобедимое рассудком.

Чингисхан относился к лесу, как к живому организму — чутко, настороженно и уважительно. Он каким-то обострённым инстинктом угадывал дорогу, пока не набрёл на широкий замёрзший ручей. На его берегу беглецы решили немного передохнуть.

— До монастыря почти 400 километров, — Саша смахнул снег с поваленного ствола дерева и разложил на нём карту, — в среднем человек может пройти пять километров за час.

— Может наверное и больше, но не по лесу, — перебил его Валера и мечтательно добавил, — эх сейчас бы оленью упряжку однако…

— А меня на вездеход подпиши, — вернул его на землю Фадей.

— Ладно, будем считать, что сможем пройти в час три километра. Вобщем я прикинул, если идти через замёрзшие болота, недели за три доберёмся…

— Смотрите пацаны, здесь дорога вроде бы, — Фадей близоруко щурился, тыкая в карту пальцем, — мож лайбу какую тормознуть получится?

— Я думаю сейчас ориентировки на нас есть у каждого гаишника… К тому же в таком виде, нас и гражданские сразу вломят…

— Да, тут ты прав… А если разделиться? Ты с девахой пойдёшь, а мы с Чингисханом, ищут ведь четверых…

— Нет, надо держаться вместе, — ответил Саша после небольшой паузы, — ты как думаешь, Валера?

— Некогда думать, идти надо, — в этот момент, будтобы в подтверждение его слов, послышался нарастающий гул низколетящего вертолёта. Чингисхан задрал голову и тревожно посмотрел в небо, — идти надо быстро, вертолёт медведя разбудит, не дойдём однако, зажмуримся…

Они шли осторожно ступая на подмёрзшую корку снега, в которой ярко блестел полный месяц.

— Была бы монетка серебряная желание загадать, — глядя в небо мечтательно произнесла Ольга.

— И какое у тебя желание? — Спросил её Фадей, когда месяц почти исчез за низкими облаками.

— Чтобы мама не болела, — немного подумав ответила она, — и чтобы это всё поскорее кончилось…

* * *

Над вагоноремонтным цехом северный ветер трепал загадочный транспарант: «Дети — будущее железной дороги!». Возле «Перегона», сидя на корточках курили два человека в кирзачах, форменных железнодорожных ушанках и засаленных ватниках.

— Непонятно мне, Ефимыч? — молодой, прыщавый парень зло затушил окурок о рельс.

— А чего непонятного-то… Устал он Виталя, устал!

— Ну не знаю, это же не лошадь какая или другое животное… Как может устать куча железа?

— Значится может, — Ефимыч для солидности насупил мохнатые брови и на всякий случай спросил, — ты оба дизеля проверил?

— Дык я с одного на другой, как обезьян уже неделю прыгаю, перебрал всё до последней гайки, смазал, поменял всё что смог, а немчура эта даже заводится…

— Хм, — Ефимыч наморщил широкий лоб, — а проводку смотрел, мож коротит где?

— Ты чё бугор, разве не видел, она же как новенькая, будто вчера со склада.

— Ну да, у нас на складе отродясь таких не было… Восьмитонных полуосей как грязи, а проводов нет хоть ты тресни. Что генератор?

— А что генератор, мы же его вместе перемотали, потом ещё на стенде прогнали, он крутился, как скаженный, — Виталик достал пачку «Дымка», убедился что она пустая, разочарованно скомкал её и зашвырнул глубоко под шасси, — непонятно всё-таки. Устал…

— Не студи мозг салага, тебе не понять, в бурсе вашей этому не учат. Идём обедать, я слыхал сегодня сметану завезли…

Ефимыч неспешно встал, положив ладонь на поясницу разогнулся, одёрнул пропитанный соляркой ватник и не дожидаясь ученика отправился в столовую.

— А что с этим делать? — Кивая на «Перегон», вдогонку ему крикнул Виталик.

— Подари пионерам на металлолом, — бугор ответил не оглядываясь, — к хреновой матери…

Когда железнодорожники скрылись за аккуратными штабелями шпал, «Перегон» судорожно вздрогнул, несколько раз тускло моргнул лобовым прожектором, протяжно свистнул тормозными цилиндрами, присел на рессорах и больше не поднялся.

* * *

Путь до монастыря староверов выжал из людей все силы. Месяц скитаний по лесам и болотам, ночи проведенные под злым зимнем небом, отсутствие горячей пищи, сделали своё дело. Почти всю дорогу, в ожидании когда их покинут силы, беглецов сопровождала стая волков. Днём их не было видно, а как только темнело их глаза светились хищной злостью. Однажды не выдержав соблазна один из волков, молодой и крепкий, рванул с места и бросился на замешкавшегося Валеру. Фадей подстрелил его в нескольких шагах от Чингисхана. Когда люди отошли на безопасное расстояние, горячее тело волка мгновенно растерзала голодная стая. Животные слизали даже кровавые пятна со снега. Последняя неделя была особенно тяжёлой, мороз вроде немного отпустил, но безжалостный ветер выдувал из изнуренных дорогой и холодом людей последние тепло и силы. Стоя у дверей поросшего жёстким мхом деревянного сруба, вероятно служившего его хозяевам охотничьим домиком, беглецы выглядели больными и разбитыми. Валера был сильно простужен, он часто и глухо кашлял. У Саши и Фадея отросли косматые бороды, Ольга ещё больше похудела, её лицо обветрилось, губы потрескались, вокруг воспалённых глаз появились тёмные круги.

В помещении пахло пустотой, пылью и сыростью. Первым делом Фадей затопил настоящую каменную печь. Заготовленные вокруг сруба поленья сперва немного дымили, а потом весело затрещали, щедро отдавая своё тепло. Когда печка разгорелась, в доме появился терпкий запах разогретой сосновой смолы. Попив хвойного отвара, Валера не раздеваясь прилёг на низкую лавку и буквально сразу уснул, во сне он нервно вздрагивал, бредил нашёптывая какие-то заклинания. Фадей, раздобыв махорку, вышел на улицу и одну за другой курил самокрутки. Ольга долго не могла согреться, она сидела на низкой лавочке рядом с печкой и безотрывно смотрела на дикие танцы голубоватых язычков пламени. Искры от огня иногда вылетали из печки и оставляя после себя мерцающие зигзаги, разлетались в разные стороны.

— Хочешь ещё кипятку, Оленька? — Саша накрыл плечи девушки подсохшим одеялом.

— Нет, Саш… Мне бы только умыться… Я и мыло там видела, — она рассеяно кивнула подбородком в сторону грубо сколоченной этажерки, на которой стояла полулитровая банка крупной соли, две толстые свечи, коробок спичек, моток прочной верёвки и крупный кусок серого мыла.

— Хорошо, милая, ты грейся пока и поспи если получится, а я посмотрю вокруг…

Саша снял с печки пустой чайник, взял с печи две большие кастрюли, накинул на плечи потемневший от грязи бушлат и вышел за дверь. На улице он набил полный чайник и кастрюли снегом, вернулся и поставил их на раскалённую печь. Пока грелась вода, он натянул под потолком верёвку и повесил на неё два синих солдатских одеяла, отделив ими будто ширмой, угол избы. Затем он принёс глубокое эмалированное корыто, которое нашёл между хламом на чердаке. Вымыв и установив корыто за ширмой, Саша наполнил его кипятком и опять отправился за снегом. Второй раз он не доводил воду до кипения, а только согрел её, чтобы разбавить горячую воду.

— Оленька, — Саша нежно взял девушку за руку, — ванна готова!

Она открыла глаза и вяло улыбнулась.

— Ты так шутишь?

Войдя за ширму и увидев наполненную водой посудину, Оля радостно всплеснула руками.

— Это сон?

— Да! Раздевайся, а я принесу свечу, здесь совсем темно…

— Нет, Саша, не надо свечи, здесь хорошо…

— Ну ладно… Тогда я согрею ещё воды. Держи мыло…

Когда Саша вошёл за ширму в следующий раз, Оля сидела в миске с мыльной водой подтянув к подбородку острые колени. Родинки не её худых лопатках рассыпались созвездием Андромеды.

— Давай я тебе помогу помыть голову…

Саша ещё несколько раз грел воду. Вскоре перестирав всё бельё и развесив его на верёвке, Оля быстро уснула, свернувшись калачиком на одном из одеял и укрывшись полушубком. Саша посидел рядом с ней любуясь её красивым лицом, потом подбросил в печь несколько брёвен и вышел во двор к Фадею. Тяжёлое, пасмурное небо угрюмо висело над макушками старых елей. На деревьях перекрикивая друг друга, надрывая горло бранились худые вороны.

— Это они к дождю раскаркались, — Фадей с любопытством разглядывал птиц рассевшихся на голых ветках, — будешь? — Он протянул Саше готовую самокрутку.

— Не хочется что-то, уже месяц не курю, отвык как-то…

— А я наоборот, всё никак не надымлюсь, — он закрыв от удовольствия глаза глубоко затянулся и выпустил в воздух большой сноп едкого дыма, — ну и что теперь по ходу Саня?

— Теперь спать пойдём, утром решим что делать.

— Ну ты давай, а я ещё постою… Что там Чингисхан?

— Вроде спит…

— А Ольга твоя? — Фадей ловким щелчком зашвырнул окурок далеко в темноту.

— Тоже…

Под утро началась гроза, первый весенний дождь сбивал с деревьев остатки снега, оставлял на редких полянах узкие проталины. Гулкий разрыв грома разбудил Ольгу, она вздрогнула и прижалась к Саше.

— Хорошо, что у нас теперь есть крыша…

Не дождавшись ответа она положила голову ему на грудь, прикрыла глаза и тихо запела:

«Добрый вечер, сад-сад!

Все березы спят-спят,

И мы скоро спать пойдем,

Только песенку споем.

А девочкам, дин-дон,

Пусть приснится сон-сон,

Полный красненьких цветов…»[8]

Саша не спал, нехитрые слова этой песенки, которую часто напевала мама, терпкий запах хвои, горячее дыхание Оли, неожиданно пробудили в нём какие-то странные, незнакомые ранее чувства. Он вдруг понял, скорее даже почувствовал, что в этой хрупкой девушке, нашептывающей колыбельную песню заключён весь его мир. И ещё что на всём белом свете, нет для него ничего дороже этих простеньких слов, этого вязкого хвойного благоухания, этого жаркого дыхания…

Ему опять приснился отец, он стоял облокотившись на чугунные решётки Кировского Моста, любуясь неисчезающей с небосклона солнечной аурой белой ночи.

* * *

— … Чайку пожуём, водичкой запьём, потрём о том, о сём…

Грузный, неопределённого возраста мужик по-хозяйски сидел за столом, рядом с ним на лавке лежала его огромная меховая шапка. Он неспешно доставал из брезентовой сумки разные свёртки, аккуратно разворачивал и раскладывал на столе в одному ему понятной логической последовательности. На тыльной стороне его ладони тускнела размытая годами татуировка, три буквы — ЗЛО.[9] Вскоре на столе оказалась банка засахаренного мёда, заботливо перевязанная пёстрой тесёмкой, рядом с ней большая круглая буханка хлеба, крупная луковица, завёрнутый в марлю кусок жёлтого масла, мешочек с кедровыми орешками, прессованный брикет чая. Покончив с этими манипуляциями он собрал газеты в которые была завёрнута снедь и сложил их обратно в сумку, затем медленно встал, чуть приоткрыл окно и обратился сразу ко всем:

— Духоту проветрю…

В дом ворвался сырой лесной воздух, в открытом окне виднелась узкая поляна покрытая чешуйками прошлогодних шишек.

— Откуда прознал, что мы здесь? — Фадей набросил на плечи высохший за ночь бушлат.

— Вороны накаркали… Ваккурат прошлой ночью… — мужик оглядел всех присутствующих, на миг зацепился взглядом за Ольгу, потом обратился к Фадею, — малява у тебя?

Перечитав послание два раза, он скомкал записку и бросил её в печь, где она вспыхнув превратилась в дым.

— Ты Саша? — гость потёр ладонью исцарапанный оспой, плохо выбритый подбородок.

Саша кивнул.

— А я значится буду брат Савелий… Выйдем на воздух…

Когда они вернулись Валера и Фадей сидели за столом, ели хлеб с маслом и мёдом, пили крепкий чай. Ольга тоже сидела за столом напротив них и грела ладони о чашку кипятка.

— Значится так граждане беглые урки, — монах кисло улыбнулся, — дело вы сделали исправно, спасли воровские филки, за что будет вам благодарность. Сейчас отсыпайтесь, шамайте, я вечером целебную травку для эскимоса принесу, — он посмотрел на кашляющего Валеру, — попьёт отвару враз оздоровиться, потом в монастырскую баньку вас свожу, а банька-то любую хворь отвадит. И на счёт дамочки договорюсь со староверами, ей в монастырь никак нельзя, там хоть и старики одни, но закон…

— С каких это пор, — прервал его монолог Фадей, — ты Савелий закон стал чтить?

— Закон божий уже лет семь как, с последней сидки… А других законов для меня и нету! — монах немного помолчал, будто обдумывая сказанное и добавил, — Саша со мной пойдёт, поможет мне… Вернёмся мы до заката.

Захватив рюкзаки с общаком они наскоро перекусив двинули в путь. Перед уходом Саша подошёл к Ольге.

— Я скоро вернусь и мы больше никогда не расстанемся!

— Никогда? — она нежно улыбнулась.

— Никогда, вот увидишь… — он провёл ладонью по её непослушным волосам, — а ты пока отдыхай…

* * *

Сырой утренний холод, голодным зверем набросился на путников. Переход оказался не долгим, вскоре Савелий вывел Сашу на пригорок с которого открывался вид на монастырь и узкую, всё ещё замёрзшую речушку.

— А вон там видишь, где дымок кучерявится, — Савелий указывал пальцем, чуть левее колокольни, — там деревня староверов, туда мы после дел наших праведных и наведаемся.

— Что это за река, брат Савелий? Как называется?

— Местные зовут её Ужица, может потому, что больно круто извивается. Но река эта бесполезная, рыбы в ней почти нету, а вот комарья тучи…

Они спустились с пригорка, но в монастырь не пошли, а обошли его стороной и вышли на небольшое кладбище, окружённое густым колючим кустарником. Здесь монах снял шапку, три раза перекрестился, огляделся и убедившись, что вокруг никого нет, достал из кустарника лом и лопату. Немного постояв, он подхватив инструменты отправился в дальний угол кладбища, Саша перекинув рюкзак с одного плеча на другое, последовал за ним.

— По-моему тут… — Савелий опять перекрестился, поплевал на руки и не мешкая стал ломом ковырять мёрзлую землю.

— А что мы ищем-то?

— Здесь могилка заготовлена пустая, хрон то есть, для денежек…

Вскоре он действительно нашёл край деревянного настила присыпанного землёй и снегом.

— Ну-ка подмогни мне Саша, лопату вот сюда вставляй, — он ломом приподнял край настила и Саше удалось вставить в образовавшуюся щель краешек лопаты.

За несколько часов работы им удалось полностью снять землю с настила и открыть неглубокую яму. В ней оказался добротно сколоченный ящик, просмоленный снаружи и выложенный жестью изнутри.

— Это чтобы мыши не сгрызли, — объяснил Саше Савелий, поправляя металлическую оббивку. Потом он стал доставать из рюкзака пачки денег и бережно укладывать их в ящик, при этом не забывая их пересчитывать и послюнявив огрызок карандаша, делать записи в тонкую ученическую тетрадку. Саша между тем обошёл всё кладбище, читая скупые надписи на беленных известью крестах. Мороз отпустил свою мёртвую хватку и хотя от земли всё ещё тянуло холодом, в воздухе чувствовалось дыхание весны. Вместе с тем, грустный пейзаж нагонял тревогу и тоску.

— Ну вот и справились с Божией помощью, — проговорил монах закрывая ящик тщательно подогнанной крышкой, — осталось совсем за малым…

Саша насторожился и сделал два маленьких шага назад. Это не укрылось от острых глаз Савелия:

— Ты не менжуйся парень! Я своих старых мокряков замолить не могу, к чему мне новые? А что внимательный так это правильно, молодца! Теперь смотри вот…

С этими словами Савелий вывалил из рюкзака на крышку ящика пачки денег, затем аккуратно разделил их на три равные части:

— Это подельникам твоим, здесь по пять кусков каждому, Фадею, эскимосу и девахе… Всё по понятиям, как Вор в маляве приписал. А это тебе, — он протянул Саше целлофановый пакет с фунтами, — уж не знаю сколько это в наших рубликах, но это твоя доля… — и помрачнев добавил, — твоя и Мамонта, упокой Господь его грешную душу…

Пока солнце стояло в зените, они закончили с хроном — обсыпали ящик землёй, всё плотно утрамбовали вокруг, затем накрыли настилом, присыпали землёй, а сверху снегом. Осмотрев законченную работу, монах остался ею доволен. Когда кладбище осталось позади, он неожиданно остановился и не оглядываясь, внезапно охрипшим голосом сказал:

— Ты бродяга место это забудь… Выбрось из головы и не вспоминай никогда, понял? Ты по ходу должен рядом с общаком лежать…

Деревня староверов называлась Венедиктовка и насчитывала две дюжины добротных ухоженных домов, амбар для скотины, избу-молельню с резной, острой крышей и колодец на выложенной плоскими камнями площадке. Савелий здесь хорошо ориентировался, видимо бывал здесь часто, даже местные собаки, обычно злые и сварливые, не обращали на него внимание. Он сразу повёл Сашу в дом к Роману Григорьевичу Венедиктову, старейшине древнеправославной старообрядческой общины. Хозяин, сухой, как жердь, но крепкий старик с седой окладистой бородой, уже ждал их на крыльце. Расцеловавшись с монахом, он радушно пригласил Сашу в дом отдохнуть с дороги. В доме было тепло и уютно, приятно пахло свежим хлебом, в печке ровно потрескивали дрова. Пока Роман Григорьевич и Брат Савелий тихо молились, Саша умылся в сенях, попил кваса, снял сапоги, присел на лавку и облокотившись спиной на тёплую печь незаметно для себя уснул под монотонные бормотания монаха и хозяина. Разбудили его когда за окном уже посерело, Саше казалось что спал он всего несколько минут, хотя на самом деле прошло целых три часа. Натянув подсохшие сапоги он встал, подтянулся, как человек который долго сидел без движения и подошёл к сидящим за столом мужчинам. Хозяин тут же жестом пригласил его к столу.

— Присаживайся гость, попей чайку, разгони тоску, — обратился он к Саше, — расспрашивать ни о чём не стану, коли пожелаешь сам расскажешь…

Между тем жена хозяина Катерина Андреевна поставила перед Сашей блюдце с сушками и брусничным вареньем и чашку с душистым горячим чаем. Говорили в основном брат Савелий и Роман Григорьевич, они сетовали на сухой глинозём да позднюю весну, но более всего молодёжь, не желающую жить в истинной вере…

Через час монах и Саша тронулись в обратную дорогу. Не мешкая хозяйка приготовила им с собой гостинцев, которые заботливо уложила в рюкзак, сверху она положила ночную сорочку с вышитым на груди мудрёным узором, меховую безрукавку и толстый шерстяной шарф.

В сруб они вернулись когда солнце размытым пятном едва коснулось горизонта Теперь на столе появилась ещё тёплая картошка в обвязанном полотенцем казанке, несколько головок чеснока, десяток сваренных вкрутую яиц, банка маринованных грибов и целый кулёк с пирогами. Пока беглецы с аппетитом налегали на еду, Савелий запарил кипятком принесенную с собой траву и протянул отвар Валере.

— Ох и хороша знахарь-трава, здесь только ей и спасаемся, простуду ею гоним и сил от неё набираемся… — по избе плыл густой аромат мяты, мёда и ещё чего-то неуловимого, но очень приятного, — опять-таки от мошкары, комарья всякого защита…

Утром монах увёл Фадея и Валеру, которому действительно полегчало за ночь, в монастырскую баню.

Пока Ольга собиралась в дорогу, Саша выгреб из печи легко тлеющие угли, подмёл в избе и вынес мусор на улицу. Вскоре и они тронулись в путь.

Через густые облака изредка прорывались тонкие лучи солнца, обгоняя друг друга они летели с неба и как только касались стылой земли вмиг растворялись, как сахарные крупинки в стакане кипятка. Они шли взявшись за руки.

— Мне всё время кажется, что всё это происходит не с нами и не здесь, — Ольга аккуратно переступила через небольшую кочку, — а будто с другими людьми и в другой, параллельной что ли жизни. А мы как бы наблюдаем за всем этим со стороны…

— Ты боишься?

Он заглянул в её лицо, которое на мгновение преобразилось в лицо маленькой, испуганной девочки.

— Иногда мне страшно… Но это скорее безотчётный страх, свойственный наверное любому человеку попавшему в критическую ситуацию…

Они стояли посреди поляны поросшей диким можжевельником. Солнечные блики играли тенями на грустном лице девушки.

— У тебя удивительные глаза, в дождь серые, на солнце голубые… Но всегда очень тёплые…

В пути они наткнулись на сидящих вокруг костра, угрюмых бородатых староверов. Те возвращались с охоты и устроили короткий привал — отдыхали, кормили собак. Узнав кто они и куда они направляются, бородачи предложили им идти вместе. Шли в полшага, чтобы Ольга поспевала, Саша помогал охотникам нести добычу и вскоре путники добрались до Венедиктовки. Деревню окружала голая берёзовая роща. Мужики не прощаясь сразу разошлись по своим избам. Один из них пальцем указал на слегка возвышающейся над остальными, дом старейшины. Они остались стоять посреди грунтовой дороги с глубоко вдавленным в окаменелую почву многолетним следом колёс.

* * *

Тем временем монах привёл Валеру и Фадея в монастырскую баню. Она находилась чуть в стороне от церкви и барака-общежития для монахов. Настоятель, отец Павел жил в крепком бревенчатом доме пристроенном задней стеной к церкви. Кроме этого во владении монастыря окружённого невысоким дощатым забором находилась колокольня, кухня-столовая с массивной русской печью, чугунная водонапорная колонка и ветхое строение, важно именуемое склад, где хранились инструменты, а зимой мотоцикл настоятеля. Почти всё свободное место занимали теплицы с овощами, приняв постриг монахи давали обет не есть мяса.

Баня была поделена на два отделения — раздевалку со скамейками и крючками для одежды и парилку в центре которой высилась увешанная берёзовыми вениками печь-каменка. Быстро раздевшись Брат Савелий, Фадей и Чингисхан ввалились в тёмную, жарко натопленную парилку. Вокруг кирпичной печи упирающейся в бревенчатый потолок, сгорбившись сидели четыре пожилых монаха. Сквозь мутный полумрак помещения их бледные спины тускло отсвечивали фосфором.

— Здорова всем, — с порога поздоровался Савелий.

— Здоровее видали, — неприветливо ответил за всех один из них, — дверь запри, пар уходит…

Савелий плотно прикрыл дверь и тут же подсел к монахам, Фадей и Валера немного помявшись с ноги на ногу на покрытом плесенью полу тоже присоединились к ним. Монахи говорили о бане.

— … В штрафбате под Барановичами сами эту, как её, баньку сварганили, — рассказывал седой монах Брат Илья, — собрали кирпича битого, цемента полно было, ох крепкая баня вышла, по два дня жар держала… Правда топили «по-чёрному», без дымохода, но всё же баня!

— Как же это без дымохода-то? — перебил рассказчика беззубый худой монах Брат Пётр.

— Вот так это… Печь у окна соорудили, чтобы через него дым выходил. Часть дыма конечно в бане оставалась, стены потом все в саже были, но жарко топилась, к нам даже иногда солдаты париться приходили…

Монахи притихли, стало слышно как в чане шипит кипящая вода.

— А как ты Илюха в штрафбат угодил?

— Хм, — Брат Илья потёр ладонью поясницу, — за дело, как и все наверное… А ну ка Петруха, похлещи-ка ветерана веничком…

Беззубый Пётр тут же вскочил, снял с каменки сухой берёзовый веник, помочил его в кадке с кипятком и стал хлестать им по спине и пояснице, улёгшегося на лавку Илюху.

— Был я тогда на полжизни моложе… Мы это, как его, из окружения выходили и попали к партизанам, — медленно рассказывал бывший штрафник, непроизвольно постукивая пальцами по мокрой лавке, — вот и остались у них. Ну не пробиваться же к своим, у нас на семерых ей-Богу одна винтовка и три патрона…

В поиске поддержки монах обвёл всех неторопливым внимательным взглядом. Никто ничего не сказал и он стал рассказывать дальше.

— Я ведь сапёром был, так что партизанам в самый раз пришёлся. Вот и стал воевать с ними, партизанская война дело не хлопотное. Леса в Белоруссии суровые, болота непроходимые кругом, немец туда соваться боялся. Партизанам хорошо жилось — дичи в лесу полно, опять же грибы-ягоды, посылки с этим, как его, парашютом — хлеб, лекарства, газеты, медали всякие. А мы что — конвой немецкий постреляли или комендатуру сожгли и обратно в лес, ищи нас там, свищи. Иногда правда бомбили нас, когда рацию засекали, но это редко, раза два на моей памяти…

Илюха устроился поудобнее, снял с груди несколько налипших берёзовых листиков и подбросил в топку сучковатое полено. Блики огня высветили на левой груди монаха профиль Сталина. Генералиссимус в прятал злодейскую улыбку в пышные усы.

— И вот как-то партизаны получили сведения, что на фронт, через наш район движется этот, как его, состав с военной техникой и боеприпасами. Вызывает меня и ещё двух бойцов-окруженцев к себе командир отряда и даёт приказ — пустить этот эшелон под откос. В тот же день вечером, выдали нам карту, еды на два дня, оружие и взрывчатку и мы отправились в заданный квадрат. На следующее утро мы вышли к железной дороге, присмотрелись немного, понаблюдали за ней из далека. Место оказалось открытое, ни кустов ни деревьев, укрыться негде. Решил я тогда ставить триггерный взрыватель, ну то есть который сам, на вес срабатывает. Ну а зачем рисковать, немцы иногда перед составом эту, как её, дрезину с пулемётчиком пускали, а у нас собой шнура метров семьдесят всего-то. Вобщем выбрали мы место, заминировали нужный участок, ушли за пол километра в овражек у молодого леска и ждём. Проходит запланированное время, а эшелона нет. Час прошёл, другой — нет никого. Вообще немцы народ к точности строгий, но колея-то наша, а что русскому хорошо, то немцу смерть…

Монах недовольно хмыкнул.

— Прождали мы три часа, нет эшелона и всё тут. Посоветовались мы с бойцами и решили снимать взрывчатку. Только собрались к железке, как слышим шум паровоза, но не Запада, а наоборот с Востока. Словом не успели мы взрывчатку снять и подорвали весь состав. Уже в отряде мы узнали, что военному эшелону ветку поменяли, он вроде по размерам в наши тоннели не проходил, а взорвал я состав в котором немцы везли людей на работы в Германию. Двести душ… Одни девочки…

Монахи, как по команде одновременно перекрестились.

— Через год, когда стали немца гнать, к нам пробилась регулярная армия. Замполит у нас в отряде шустрый такой был, всё в дружбу ко мне набивался, про жизнь довоенную расспрашивал, про батю и брата, а потом рапорт на меня особистам написал, мол этот, как его, антисоветский элемент… Был трибунал, партизанский командир уговорил смершевцев вместо расстрела отправить меня в штрафбат…

Илюха опять замолчал.

— Так ты батя под вышкой ходил, — прервал затянувшуюся паузу Фадей.

Старый, седой монах на миг задумался и невпопад ответил:

— С тех пор и молюсь за этих девочек…

Он приоткрыл заслонку печи и заглянул внутрь. Жар осветил его морщинистое лицо и полные безысходной боли глаза.

* * *

Из молельни неспешно выходили женщины, их одинаковые чёрные платки были надвинуты по самые брови, длинные юбки из грубого материала доставали почти до земли, они между собой тихо переговаривались.

— Здравствуйте молодые люди!

— Здрасте… — одновременно ответили Саша и Оля.

Только тут Саша узнал в женщине Катерину Андреевну, жену старейшины.

— Ой, извините, не узнал вас сразу…

— Чего же извиняться, хорошая примета, счастливой буду, — она улыбнулась.

— Я вот Олю привёл, как обещал…

Женщина оглядела Ольгу с ног до головы и как старую знакомую, взяла её под руку.

— Добро пожаловать! Ты Александр к нам ступай, там Роман Григорьевич дома, а мы к сестре моей зайдём…

— А может и я с вами?

Саша всё ещё держал за Ольгу за руку.

— Не надо тебе с нами, мы только одежду кое-какую подберём и вернёмся, у Марии дочка как раз твоя Ольга. И скажи Роману Григорьевичу, чтобы баню топил, мы скоро будем…

Они так под руку и пошли. Сделав несколько шагов Катерина Андреевна остановилась, посмотрела в небо, повернулась и добавила:

— До грозы обернёмся…

Саша смотрел им в след пока пока они не свернули за угол.

Романа Григорьевича Саша застал в конюшне, он отчитывал свою любимую кобылу Ласточку.

— Ну совести у тебя нет ей-Богу, это же почти новые подковы, к тому же две сразу умудрилась потерять… — сетовал он глядя в большие, влажные глаза животного. Ласточка в ответ рассеянно фыркала и виновато кивала головой. Увидев гостя хозяин смутился.

— Она всё понимает, как человек… Да где там, не всяк человек понимает, как она, — он погладил лошадь по лохматой гриве, — а ты что один Саша?

— Мы Катерину Андреевну по дороге встретили, она Ольгу к своей сестре повела…

— Ой, тогда это на долго, — недовольно проворчал он, — пойдём в дом что ли… Я правда без Катерины хозяйничать не люблю, но мож найду чего съестного…

— Нет спасибо Роман Григорьевич, мы с охотниками обедали, мне бы водички попить…

Они сидели за тем же столом, напротив друг друга и пили берёзовый сок из больших глиняных чашек. Теперь Саша рассмотрел в простенке между окнами полку, уставленную толстыми книгами в потёртых кожаных переплётах и несколько пожелтевших фотографий в рамках.

— Я думаю вам здесь нельзя на долго задерживаться, — старовер поставил локти на стол и подпёр пальцами подбородок, — весной, когда теплеет, сюда захаживают особисты-пропагандисты, газеты мирские приносят, песни играют, агитируют… Домой порожние не едут — везут травы целебные, мёд, варенье, сок вот берёзовый. А потом наши дети бегут в город жить, там шабаш сплошной — кино, бесовские танцы… Они и пропадают там, как пузырьки на воде…

Роман Григорьевич неожиданно замолчал, было видно что его мысли видают далеко от родной деревни.

— К чему это я, — он неожиданно очнулся от тревожных мыслей, — а к тому, что нельзя вам у нас надолго оставаться, я думаю месяц, полтора самое большее…

Будто подтверждая его слова, с неба раздался гулкий взрыв грома. Хозяин перекрестился и подошёл к окну.

— Где же их носит-то, вымокнут ведь…

В этот миг дверь со скрипом отворилась и на пороге возникли Оля и Катерина Андреевна, держащая в руке узкую корзину.

— Ну и слава Богу матушка, что до ливня обернулись…

А что же ты Роман Григорьевич, — хозяйка пропустила вперёд Ольгу, затем вошла сама и поставила корзину на скамью, — гостя без скатерти встречаешь, да к тому же пустой водой потчуешь? И баня не топиться… — последние слова утонули в барабанной дроби проливного дождя.

* * *

— Так что, мяса и вправду нет? — Фадей возмущённо смотрел по сторонам.

— Нету, — отрезал Савелий, вытерев тыльной стороной ладони губы, — не едят здесь мяса.

Разморённые после бани мужчины сидел за длинным, покрытым вышитой скатертью столом и ели грибной суп. В центре, лежала разрезанная на крупные части буханка хлеба, рядом стояла дымящаяся кастрюля из которой выступала ручка черпака. Валера доедал уже вторую тарелку.

— Хороша баланда однако, — оставшиеся кусочки грибов он аккуратно собрал хлебом и с удовольствием съел, — давно такого супчика не кушал, — пробурчал он с набитым ртом.

— Да ты никогда такого супчика кушал, — усмехнувшись поправил его Фадей.

— И то правда…

— А курить здесь хоть можно? — Фадей отодвинул от себя пустую тарелку.

— Вон на улице кури, — Савелий вытер деревянную ложку об край скатерти и сунул её в карман, — а ещё лучше за воротами, там кстати мяса полно бегает…

Фадей рывком встал из-за стола и не говоря ни слова вышел. За ним поднялся Валера.

— Спасибо вам добрые люди за обед… — Валера бережно смёл со скатерти в ладонь крошки хлеба и отправил их в рот, — и за баню спасибо, однако…

— Будь здоров путник, — ответил за всех брат Пётр и добавил, когда за Чингисханом закрылась дверь, — вежливый человек, хоть и татарин… А наш-то, тьфу…

Пока Фадей курил у ворот, Валера с любопытством ходил по территории монастыря, заглядывал в теплицы, даже поднялся на колокольню, где завернувшись в тулуп, сидя на табурете и облокотившись на бревенчатую стену дремал бородатый монах. С высоты он увидел, как к Фадею подошёл Савелий и по-хозяйки стал осматривать округу, время от времени поглядывая в низкое, плотно покрытое серыми облаками небо.

— Нам бы кумовской прикид на цивильный сменить, как думаешь, бродяга? — Фадей щелчком, далеко зашвырнул окурок.

— Называй меня брат Савелий, — не поворачивая к нему лица сказал монах и не меняя тона добавил, — я после Седмицы собираюсь в посёлок, там два магазина есть и рынок…

— Я с тобой пойду! — оживился Фадей.

— Здесь лагеря кругом, любой новый человек на виду, да и менты цепкие, как псы легавые. Будет лучше, если вы все меня здесь дождётесь.

— Хм… Тогда хоть водки купи. И курева…

— В посёлке все знают, что монахи не пьют и не курят… Если хочешь можно у староверов махрой разжиться.

— У меня твоя махорка уже из ноздрей прёт…

— Тогда как хочешь…

Неожиданно, небо расколола пополам яркая молния, вслед за ней прогремел раскатистый гром и с неба упало несколько тяжёлых капель.

— От житуха пошла, — не обращая внимание на дождь продолжал Фадей, — полные гаманцы капусты, а потратить некуда… Брат Савелий, мож в буру срежемся?

— Ты перед кем понты колотишь урка? Рогами звенеть, что семечки лузгать, здесь их и не таким обламывали… Да и не по масти тебе со мной быковать!

Кривая улыбка медленно сошла с лица Фадея. Не обращая на него внимания, Савелий махнул рукой Валере, чтобы тот спускался и топопливо двинул в барак для монахов. Спустя пять минут там собрались все обитатели монастыря и два гостя, к тому времени жестяную крышу уже беспощадно лупил злой сибирский ливень. Савелий зажёг масляный фитиль лампады и увлёк гостей в дальний угол.

— Здесь устраивайтесь, — он указал на две деревянные кровати, — дождь на всю ночь зарядил, в сруб до утра не добраться. Матрацы и одеяла, вон в коридоре возьмите, уборная на заднем дворе… Доброй ночи!

— Опять на нары, — раздражённо выдохнул Фадей, когда Савелий скрылся в глубине барака.

Застелив матрац, Валера одолжил у монахов нитки и стал подшивать разорванный рукав бушлата. Фадей дремал уткнувшись лицом в стену барака. После вечерней молитвы, Савелий пришёл их проведать.

— Вот, почитай от скуки… — он осторожно положил на кровать потёртую Библию.

— Я читаю только сберегательные книги, — не глядя ответил Фадей.

* * *

Первыми мылись женщины, они долго сидели в жарко натопленной бане. Хозяйка оттирала гостью упругой мочалкой из люфы, потом вымыла ей голову настойкой крапивы и напевая песню расчесала подросшие за последнее время волосы старинным гребнем. Вышли они раскрасневшиеся и счастливые, одетые в длинные ночные сорочки. За ними отправились париться Роман Григорьевич и Саша, они хлестали друг друга дубовыми вениками, фыркали обливаясь холодной водой из деревянной кадки, потом пили медовуху, а захмелев вели долгую задушевную беседу. Когда вернулись в дом, женщины уже спали, а на столе стоял заботливо прикрытый углами скатерти ужин. Дождь то ослабевал, то набрасывался с дикой силой, поливая землю потоками холодной воды, громовые раскаты сотрясали стены дома. Под утро он лишь слегка моросил, а стены дома продолжал сотрясать здоровый храп хозяина.

* * *

Виталик спросонья резко сел и со всей силы ударился головой о торчавший из стены стальной кронштейн. Не почувствовав боли его руки медленно поползли к голове и только когда пальцы наткнувшись на мокрую ушанку, ему полегчало. За окнами неистово сверкала молния, косые струи дождя чёрными змеями сползали по толстому стеклу. Сквозь дождь доносился рваный лай стороживших депо овчарок. Поёжившись от сырости он похлопал себя по карманам, сигарет не было, получки тоже. В кармане промасленной телогрейки нашёлся спичечный коробок. Дрожащими руками Виталик зажёг спичку, сера задымила, а потом нехотя вспыхнула. Огонь высветил битые щитки приборов, исцарапанные, некогда хромированные тяговые ручки передач, истрёпанное сидение машиниста, радужные пятна солярки на полу. Виталик сразу узнал кабину Фатерлянда ДПМ-14, вот только совершенно не помнил, как в неё попал. Спичка больно обожгла кончики пальцев. Он снял шапку, вытер ею вспотевший лоб и напряг память. В голове задребезжало, перед глазами, как в старой кинохронике, замелькали кадры прошедшего дня.

Банкет по поводу первой зарплаты состоялся за стоячим столиком в кафе «Гудок». Дежурившая на разливе «легенда общепита» грудастая барменша Ляля, выразительно облизывала кончиком розового языка полные губы и томно подмигивала Виталику. Позади неё на стене, в такт её горячему дыханию, жизнерадостно колыхались несколько красных вымпелов с золотистыми профилями вождей и транспарант «КАДРЫ РЕШАЮТ ВСЁ!» На улице дико свистел ветер, небо пугало низкими тучами, вокруг кафе в поисках добычи деловито сновали бродячие собаки. В помещении было тепло и комфортно. Торжество входило в завершающую стадию. Стол был уставлен бутылками с плодово-ягодным вином. Закусывали труженики стальных магистралей яблоками, луком и сгущённым молоком, получаемым ими в качестве продовольственной надбавки за вредность. Гости быстро пьянели и по очереди уходили полежать на широкий подоконник у окна. Немного отдохнув они возвращались. Несколько раз в кафе заходили дружинники, хищными птицами они кружили вокруг железнодорожников. Их круги уменьшались, пропорционально увеличению количества пустых бутылок под столиком. С трудом оторвав непослушные глаза от их красных повязок, Виталик прислушался к разговору за столиком.

— … Я своими собственными руками видел на столе начальника депо совершенно секретные документы! — Бугор Ефимыч ловко опрокинул в рот стакан густого вина, вытер руковом губы и перейдя на официальный язык партсобрания, трибунным голосом добавил, — разъясняю доходчиво! Во всём виноваты милитаристы! У себя в Пентагониях, они разводят и засылают на нашу Родину, белых чешуйчатых клещей…

— С какой целью, извиняюсь… — задал неожиданный вопрос не вовремя проснувшийся монтёр пути дядя Миша.

— Цель ясна и понятна, — Ефимыч обвёл тяжёлым взором посетителей «Гудка», с классовой ненавистью посмотрел на дядю Мишу и безапелляционно заявил, — клещи поедают Советский бетон!

Слушатели мерно покачивались, Ефимычу показалось, что они ему не верят.

— Упрощаю для непонятливых! Клещи эти, типа наших бурундуков… — собеседники вяло закивали, — только жрут они не шины с грузовиков, а отечественный бетон!

— Бетон? — не унимался дядя Миша, ковыряясь вилкой в редких зубах.

— Бетон! — категорично подтвердил бугор, — причём прожорливые империалистические твари, в основном налегают на высокомарочный, а «Портланд» для них просто деликатес. Подвожу идог! За пятилетку колония белых чешуйчатых, запросто сметает с карты Советского Союза монолитный посёлок городского типа…

— А кто поедает железобетон? — наткнувшись на твёрдый взгляд бугра, Миша громко икнул.

Вопрос повис в воздухе, как мыльный пузырь над детской площадкой.

Дальнейшие события Виталик помнил урывками: случайно задетая локтем бутылка вина медленно падающая на затоптанный пол, фонтан брызг и осколков, крик бугра: «Падлы продажные», парящий под потолком монтёр пути дядя Миша, мелькающие повязки дружинников, демонический хохот Ляли, затем долгий бег под проливным дождём…

Сигарета в руке давно потухла, горло обжигала шершавая боль. Виталик сложил ладонь лодочкой и выставил в разбитое боковое стекло, глоток дождевой воды принёс большое облегчение. Он положил шапку под голову, поджал колени к груди и мирно уснул.

* * *

Монахов разбудили монотонные удары топора. Ворча и подтягиваясь они сонной толпой вышли во двор. Их костистая худоба казалась почти бесцветной в ярком утреннем свете. Розовое солнце лениво поднималось над неровным горизонтом, в косых лучах судорожно подрагивали крупные капли воды, оставленные ночным дождём. Вокруг лежала просыпающаяся от зимней спячки земля, на пригорке за забором стояли тощие и голые, словно обескровленные долгим недугом деревья. Снег исчез, над землёй парил лёгкий туман. Раздевшись до пояса Фадей рубил дрова, за ним их была уже целая гора. Под белёсой кожей покрытой местами синими разводами татуировок, натягивались упругие мышцы. Щепки брызгами разлетались во все стороны. Монахи на миг замерли, любуясь как ловко он управляется с топором. Увидев зрителей Фадей остановился и вытер тыльной стороной ладони со лба пот, потом сбросил с плеч несколько налипших тонких щепочек.

— Где топор-то взял? — раздался голос из толпы.

Вместо ответа Фадей вогнал топор в чурку, достал из кармана кривой ржавый чуть приплюснутый на конце гвоздь и поднял его над головой. Монахи уважительно закивали взлохмаченными со сна бородами:

— А наш-то, молодца…

Затем одновременно повернув головы они уставившись на настежь открытые ворота склада. Там орудовал Чингисхан, он снял с «Урала» двигатель и сейчас разбирал его на мелкие детали, раскладывая их в одному ему понятной последовательности на деревянном щите. Рядом с ним подобрав рясу сидел на корточках настоятель, отец Павел и что-то ему объяснял, тыча пальцем в разложенные на щите промасленные части.

После скромного завтрака, монахи дружно помолились и разошлись по своим дела, в основном на работы в теплицы. В столовой остались только пожилой сгорбленный монах-повар Брат Афанасий, собирающий со столов посуду, Отец Павел, Брат Савелий и Фадей. Они пили чай и осторожно беседовали.

— …Амбарный замок гвоздём ржавым открыл, — у настоятеля был приятный, низкий голос, — вот какие умения у твоего гостя.

— Грешен он, а кто без греха? — библейским вопросом ответил монах.

Настоятель поднял на Савелия полные прозрачной глубины раскосые монгольские глаза и сложил домиком узловатые пальцы. Между тем Фадей допил чай, раскурил самокрутку и втянул глубоко в лёгкие колючий серый дым:

— Я и сам монах по рождению… Детдом наш в бывшем женском монастыре был, в тридцати километрах от Тулы. Назывался он вроде Свято-Богородичный, уже и не помню точно. Но это он монастырём до Революции был, потом там госпиталь был во время войны, а после войны детдом имени генерала Ермакова. В нём я и научился замочки щелкать, не от скуки, а с голодухи. Да-да, именно с голодухи… Помню мне наверное лет десять-одиннадцать было, жрать постоянно хотелось, до смерти не забуду, как жгло пустой желудок. Я тогда под складом лежал и нюхал, мне от этого вроде как легче становилось. Один раз вижу в пыли кусок проволоки валяется, я поднял его и стал в замке шурудить, он возьми да откройся. Влез я в склад, а там ящики с галетами, коробки с консервами, колбаса, тушёнка, мешки с американской мукой. Я по карманам добычу рассовал и делать ноги. Как метров на тридцать отбежал, задумался…

Фадей не спеша набил очередную самокрутку, монахи включая подсевшего к столу Афанасия, его внимательно слушали.

— Вобщем допёр я, что утром новый замок повесят, а то и козла в охрану поставят. Прикинул я и вернулся назад, взял замок, приладил к петлям, опять покрутил проволокой и он защёлкнулся. В следующий раз я пришёл на склад через неделю. В этот раз замок долго не открывался, но я был упрямый и голодный и в конце концов механизм поддался. Набив заранее приготовленный мешок продуктами я перенёс его в укромное место, потом несколько часов подгибал и подтачивал проволоку, вобщем к утру я одним движение мог открыть или закрыть замок. А через два месяца я уже легко отмыкал любую серьгу[10] в детдоме. А потом и внутряки[11] щёлкать наблатыкался, главное ведь принцип понять… Заловил меня наш директор, ушлый крученный мужик, Георгий Бертольдович, Гэ-Бэ по кличке Геббельс. Он мне и устроил «путёвку в жизнь» в виде первой командировки на малолетку. А потом пошло-поехало… Моё первое погоняло было «Кассир», мы тогда по сберкассам шарились, сытно жили. К тому времени я уже медведя[12] мог выпотрошить, у меня и инструмент свой был и подельники правильные… Еле избавился я от того «Кассира», мне только за погремуху прокурор однажды лишнюю трёху выпросил. На самом деле меня Коляном зовут, а Фадеев — это фамилия нянечки нашей, тёти Анюты…

Он резко встал и не больше ничего не сказав направился к складу, где Пломбир продолжал возиться с мотоциклом.

Идея с леденцами пришла в голову Фадею, после того как он обследовал столовое хранилище и обнаружил там два отсыревших, превратившихся в камень мешка сахара. Его самыми тёплыми воспоминаниями детства были красные петушки на палочке, которые нянечка изредка тайком приносила воспитанникам детдома. Со временем детдомовцы и сами научились делать леденцы, нагревая в ложке над костром утаённый кусок колотого сахара. Поэкспериментировав с пропорциями Фадею в конце концов удалось воспроизвести ностальгический вкус детского лакомства. Единственное, что его смущала, это форма, он наотрез отказался изготавливать петушков. По его просьбе Чингисхан вырезал из сухого дуба формочки в виде рыбок, в которые Фадей и разливал горячий сироп. Для особого вкуса Брат Афанасий предложил добавить в рецепт мятного масла, ваниль и каплю лимонной кислоты. Первые двадцать рыбок вмиг разошлась между монахами. Следующие 100 штук, аккуратно завёрнутые в прозрачный целлофан, Брат Савелий продал на рынке по пять копеек за штучку. От желающих не было отбоя. В последующие недели монастырская кухня наладила промышленный выпуск леденцов. Теперь каждые выходные монахи возили на рынок дивного вкуса рыбки-леденцы, от которых были в восторге взрослые и дети. На вырученные деньги было решено к будущей зиме купить новые одеяла.

* * *

Когда Саша проснулся, хозяев в доме уже не было. В каплях на оконных стёклах, оставленных ночным ливнем, сияли голубые отблески утреннего неба. Из-за чуть приоткрытого окна, сквозь беззаботную куриную брань, доносился голос Романа Григорьевича беседующего с Ласточкой. В доме пахло сдобным тестом. Саша сунул ноги в войлочные тапочки заботливо оставленные возле его кровати и обошёл дом. На печке он обнаружил две чашки с молоком и корзинку с тёплыми рогаликами. С другой стороны печи за занавеской спала Оля. Саша перестал дышать и неотрывность смотрел на спящую девушку. Её ресницы легко вздрагивали, по подушке рассыпались густые каштановые волосы, съехавшее одеяло открыло круглое колено, длинную узкую лодыжку. Неожиданно заблудившийся солнечный лучик испуганно пробежал по одеялу, остановился на шее и скользнув по ресницам исчез в глубине дома. Этого оказалось достаточно, Ольга вздрогнула и открыла глаза, моментально отразившие Сашин восторг… Она несколько раз моргнула, отгоняя остатки сна, приподняла голову и смущённо улыбнулась.

— Да, я просидел вот как всю ночь! — ответил на немой вопрос Саша.

— Ты сумасшедший?!

— И не пытаюсь этого скрывать…

— Я тоже…

Они целовались долго и нежно, пока плаксиво скрипнувшая входная дверь, не напомнила им об окружающем бытие.

* * *

В сруб беглецы так и не вернулись, Отец Павел не отпустил. А вот Оля и Саша, наоборот уже неделю жили лесу. Настояла на этом Ольга. Во-первых, она считала, что стесняет хозяев, злоупотребляя их гостеприимством. Во-вторых, Саша не отходил от неё ни на шаг и она всё чаще ловила на себе осуждающие взгляды Романа Григорьевича и Катерины Андреевны. «…Не венчаны поди…» — однажды донёсся до неё обрывок разговора. И наконец в-третьих, как шутила Ольга, нужно же наконец проверить действительно ли «с милым рай в шалаше». Медовый месяц начался с генеральной уборки. Сперва Саша выгреб из печи два ведра золы и чтобы избавиться от плесени хорошенько протопил дом. «Субботник» длился целый день, к вечеру обессиленные «милые» свалились спать, но зато печь и окна сверкали чистотой, пол и стены были выскоблены до блеска, на верёвках сушилось постиранное бельё, на столе стоял букет молоденьких ёлочных веток, в срубе пахло свежестью и хвоей. На следующий день уборка продолжалась, они собрали весь ненужный хлам и вместе с мусором сожгли на поляне перед домом. На третий день они отправились на охоту, вобщем «рай» всё никак не начинался.

В воскресенье Брат Савелий и Ольга, на запряженной в телегу Ласточке отправились в посёлок. Возвращались они поздно, телега жалобно поскрипывала от тяжёлых баулов с покупками. Выгрузив Ольгу и сумки, Брат Савелий ещё раз полюбовался ухоженным, чистым срубом и наскоро выпив чаю, отправился в монастырь, чтобы добраться до темна. Ночи стояли холодные и он опасался застудить давний радикулит. Монастырь тоже за последнее время преобразился, глядя на трудолюбивых гостей монахи воспрянули духом. Первым делом они переложили шифер на крыше барака и столовой, затем отремонтировали обязательный пожарный щит с красным ломом, багром, лопатой и двумя конусными вёдрами. Руководил ремонтом Отец Павел, его матерчатая кепка с пластиковым козырьком и выцветшей надписью «Феодосия», казалось мелькала в нескольких местах сразу. Монахи под его руководством подправили покосившийся забор, побелили внутренние стены и выкрасили облезшие ставни, сняли нарост зимнего мха с бревенчатых стен церкви, укрепили опоры колокольни. Специальная бригада занималась мытьём церковных стёкол, вымытые мыльной водой и отполированные старыми газетами, они глянцем блестели даже в пасмурные дни. Пока шёл ремонт, повар Брат Афанасий наварил из остатков прошлогоднего урожая яблочное повидло. Фадей покончив с дровами, заменил деформированные влагой банные полки, подогнал двери и окна. Потом они с Валерой и пришедшим на помощь Сашей, натаскали мелкой щебёнки и утрамбовали ведущую в церковь дорогу. Принимал работу настоятель, на перебранном «Урале» он несколько раз лихо сгонял туда-обратно. Вечером был праздничный ужин — жаренная картошка с грибами, калачи с повидлом, компот из сухофруктов. Уставшие за день люди наскоро помолившись жадно набросились на аппетитно пахнувшую еду. Но толком поесть им не удалось. Брат Пётр, бывший в миру фельдшером, а в лагере зэком по кличке Димедрол, принёс дурную весть — умер болевший всю зиму Брат Николай.

— Всё молился чтобы дожить до весны, не хотел идти в стылую землю, — Пётр обречённо положил на стол покрытые голубыми шнурками вен ладони, — вот и вымолил…

Монахи оставили еду и сгорбившись будто под тяжкой ношей, цепочкой потянулись к выходу.

Хоронили Брата Николая через два дня. Над кладбищем остатками ночного тумана клубилась густая влажность. Вязкая глина с трудом поддавалась лопатам. Крепкий, пахнувший сырым деревом гроб бережно опустили в тесную яму, монахи привычно крестились, потом засыпали могилу мокрой землёй и глубоко воткнули в холм высокий православный крест. Внезапно налетевший ветер подтолкнул траурную процессию к выходу. Фадей шёл позади остальных рядом с Отцом Павлом, он втянул шею в плечи и поднял воротник.

— … Мне кажется я верил всю жизнь, а понял это только теперь, — беглый зэк поплотней укутался в длинное, явно с чужого плеча драповое пальто.

— Верить следует не разумом, но сердцем, — настоятель поёжился и поднял воротник тулупа.

Сильный порыв ветра поднял и закружил в воздухе влажную прошлогоднюю листву. Отец Павел немного помолчал, а потом добавил:

— Думаю я смогу тебе помочь, тем более сейчас, когда покинул бренный мир Брат Николай, — настоятель взвешивал каждое слово, — мне даже кажется, что Господь специально так подгадал… Ты кроме веры и святого заступничества, обретёшь имя своё, а это дорогого стоит, брат мой… Поживи с нами год, там и видно будет…

* * *

В самом начале мая, когда закончились праздники, а весна окончательно вытеснила затянувшийся холод, в сруб неожиданно приехали Брат Савелий и Валера. Румяное солнце, зацепившись за ожившие ветви столетних лиственниц, казалось против воли клонилось к закату. Монах как всегда принёс с собой гостинцы: любимые Ольгой леденцы, банку яблочного повидла, вязанку сушек. После обязательного чаепития он достал из внутреннего кармана два синих студенческих билета и паспорт.

— Ксивы вот ваши справили…

— Почему три? — Ольга и Саша переглянулись.

— Третья — Савелий указал пальцем на паспорт, — для эскимоса, ему тоже нельзя оставаться. Весной не только медведи просыпаются, скоро нагрянут комиссии, проверки… Новых людей быстро срисуют…

Оля взяла в руки студенческий билет, он был выдан студентке третьего курса факультета журналистики Томского Государственного Университета, Караваевой Надежде Ивановне. На затёртой чёрно-белой фотографии с трудом угадывалось лицо неизвестной девушки.

— Кто это? — не отрывая глаз от фотографии спросила Оля.

— По чём мне знать? Ксива-то цыганская…

— А как же Фадей? — Саша тоже разглядывал документы.

— Фадей, — монах усмехнулся, — бороду отпустил от наших не отличишь… Братом Николаем его теперь кличут. Говорит, что больше не вернётся к босяцкой жизни. Уж и не знаю, как бы мы без него… Он вам кстати вот передал…

Савелий достал из бокового кармана вылинявшей штормовки газетный свёрток. В нём оказались книга и деньги. Библия и пять тысяч рублей…

* * *

Саша стоял на вершине небольшой каменной скалы возвышающейся над лесом и смотрел в небо.

— Ну, что там? — долетел до него встревоженный голос Ольги.

— Восход красивый очень… Хочу его на всю жизнь запомнить… Ещё пару минут и я спускаюсь… Аюсь! Юсь! Усь! — гулкое эхо разбросало по лесу осколки слов. Над землёй медленно поднималось огромное, как целая вселенная солнце. Косые длинные лучи настойчиво пробивались сквозь густые ёлочные иголки и покрытые молодыми, почти прозрачными листиками ветви, сквозь невесомую паутину с капельками серебряной росы и легко дрожащую предрассветную дымку. Глухая тишь утра сменялась трелью и звоном разбуженного солнцем весеннего леса.

Между деревьями мелькала спина возвращающегося в монастырь Савелия. Он долго прощался, давал последние наставления и казалось неохотно оставил их здесь, у разъезженной грунтовки. По его словам отсюда на попутке или даже пешком, можно было добраться до автобусной станции. Саша оглянулся и посмотрел вниз на Ольгу и Чингисхана, оставшихся ждать его на заросшей репейником поляне. Чуть в стороне от них на траве стояла сумка, чемодан и рюкзак. «Здешний люд без поклажи выглядят подозрительно…» — поучал их перед отъездом монах, набивая рюкзак кульками орехов, сушёными ягодами, банками с мёдом.

Валера постоял немного, затем постелил на ствол поваленного дерева свой брезентовый дождевик, присел на него и достал из рюкзака термос.

— Садись давай, — обратился он к Ольге, — в ногах правды нету, однако…

Он открутил крышку термоса, налил в неё чай и протянул девушке.

Ольга аккуратно, чтобы не обжечь пальцы взяла в руки чай, медленно поднесла его к губам и подула… Перед глазами всплыл вчерашний вечер в Венедиктовке. Ольга в посёлке на рынке накупила подарков Катерине Андреевне и Роману Григорьевичу, кстати и китайский термос с павлинами, вот точно такой же как у Валеры, тоже. Больше всего по душе хозяйке пришёлся ориенбургский платок, она стазу его примерила и не снимала до самого вечера. Такой же платок, только чуть другой расцветки Ольга купила для сестры хозяйки, Марии Андреевны. Кроме того хозяев обрадовал фарфоровый чайный сервиз, мельхиоровый набор столовых приборов и цветастая шёлковая скатерть. Прощание получилось коротким и немного скомканным, Роман Григорьевич молился дорожным заступникам, Катерина Андреевна крестилась, повторяя раз за разом: «Спаси Господи!»

В дороге Ольга по-детски радуясь собирала дикую землянику, когда набиралась полная пригоршня, она кормила ею Сашу, он губами собирал мелкие сладкие ягоды и нежно целовал красные от сока ладони. К автостанции путники добрались только к обеду. Низкое одноэтажное здание с узким козырьком на фасаде одиноко стояло на развилке потресканной асфальтовой дороги. В извилистых трещинах зеленел колючий бурьян. На небольшом мшистом пьедестале, указывая направление «светлого будущего», гипсовым истуканом застыл вечный Ленин. На его лобастой голове гордо восседал сытый голубь. У билетной кассы толпились потенциальные пассажиры, уборщица ледоколом врезалась в очередь, играючи оттесняла людей внушительными плечами, при этом усердно тёрла пол засохшей тряпкой. Взяв билеты и уже отойдя на несколько шагов от кассы, Саша будто вспомнив о чём-то тут же вернулся к низкому полукруглому окошку, но местобыло уже занято. Оглядевшись, он подошёл к уборщице.

— Не подскажите, откуда можно позвонить по межгороду?

— Ну что ты здесь топчешь? Я те ща так позвоню, колокол три дня гудеть будет! Топчет и топчет… Иди уже давай…

«Ближайшая АТС[13] в Норске…» — раздался голос из очереди.

Чтобы не вызывать лишние подозрения они разделились, но всё время находились в пределах видимости друг друга. Оля и Саша стояли у автобусного турникета, а Валера поставив между ног чемодан, сидел на скамейке и читал позавчерашний «Труд». Вскоре, точно по расписанию, подняв облако сизой пыли к станции подрулил автобус. Водитель быстро выскочил и придерживая руками живот, вприпрыжку скрылся в здании станции. Пока из автобуса выходили пассажиры, на засыпанной семечковой шелухой платформе неожиданно появились торгующие всякой-всячиной старушки, шумная группа ярких цыганок с десятком чумазых голодных детей, слепой-нищий с пыльным аккордеоном на могучей груди, ловкий напёрстачник и его ушлые помощники. Вышедшие из автобуса пассажиры разминали затёкшие ноги, покупали у старушек семечки и костлявую тараньку, боязливо отворачивались от цыганок, сыпали мелочь в кепку слепому, фальшиво наигрывающему «Амурские Волны». Два мужика сделав круг в поисках укромного места, в конце концов пристроились на скамейке рядом с Валерой. Один достал из портфеля бутылку мутного самогона, другой — два стакана. Опасливо посмотрев по сторонам, они не чокаясь выпили. Один занюхал рукавом, второй глядя на азартную игру рассказал анекдот:

«Умер известный городской напёрстачник Русланчик. Подельщики его похоронили На кладбище поставили два могильных камня. На одном написали: „Здесь лежит напёрстачник Русланчик!“, а на другом: „А может быть здесь!?“»

Вскоре из дверей автостанции появился водитель, он потуже затянул брючной ремень, сдвинул на затылок форменную серую фуражку, закурил и уставился в путевые документы. Суету автостанции нарушил хриплый динамик. Пока он просипел номер рейса и время посадки, все вокруг, включая аккордеон и стаю неугомонных воробьёв, затихли и окаменели будто под гипнозом. Закончив объявление динамик закашлялся и отключился, а жизнь на пяточке от станции до турникета забурлила с новой силой.

* * *

Дорога до Чукотки заняла всё лето…

Автобусные сидения сменялись продавленными сидушками попутных грузовиков, те в свою очередь твёрдыми, будто каменными полками общих вагонов. Обычно ночи они проводили в залах ожидания, несколько раз удавалось остановиться в привокзальных гостиницах. Но и эти затхлые прокуренные комнаты, часто с общими туалетами в конце коридора, были вспышками счастья свалившегося с неба. А однажды администраторша гостиницы «Северное Сияние» сжалилась над студентами и за двадцать пять рублей, великодушно пустила их в «люкс» с горячей водой и ванной, в котором три года назад останавливался сам Иосиф Кобзон.

Валера постепенно освоился с вольной жизнью, он перестал замирать, как испуганный олень при виде милиционера или военного, стал более разговорчив и общителен, рассказывал чукотские сказки и легенды. Вот уже позади остался Охотск и Магадан. Здесь, хотя было ещё достаточно тепло, они купили зимнюю одежду, нехитрые рыбацкие снасти, набили сумки чукотской валютой — водкой. На Крайнем Севере деньги теряли свою волшебную силу — горят они быстро, тепла от них мало. А вот на водку можно было легко сменять всё необходимое.

Из Охотска сначала Ольга, а за ней и Саша позвонили домой. Разговор был короткий, буквально минутный: «Мама, как ты? Не о чём не спрашивай… В порядке… Здорова… (Здоров…) И я тоже очень скучаю… И ты береги себя… Буду обязательно…»

Приближаясь к Полярному Кругу Валера почувствовал себя увереннее, казалось он даже стал выше ростом. Особенно он преображался когда встречал земляков, разговаривая с ними на родном языке, он каждый раз будто заново рождался.

В тундру они попали в самом начале сентября. На смену короткому жаркому лету неслась зима, межсезонья на Севере почти не бывает. Дни стояли ещё тёплые, а ночью уже чувствовалась близость вечной мерзлоты. Плоская земля была до горизонта покрыта серыми кустами узловатых карликовых берёз. В кустах то и дело мелькали лемминги, на отмелях изредка можно было заметить песца или горностая. Однажды наткнувшись крупные медвежьи следы, Валера внимательно осмотрев их, уважительно произнёс «Хозяин» и двинул дальше. Деревья здесь росли только вдоль русел быстрых чистых рек, берега были усеяны жёлтыми лютиками, голубыми колокольчиками, съедобными красными грибами. В первую же ночёвку Валера ловко подцепил на обычную леску с крюком полуметрового полосатого тайменя. Приготовленная над дымом рыба, была необычайно вкусна, причём из специй Валера пользовался только солью. Почти каждую ночь на тайгу опускался туман, причём такой густой, что не было видно ладони на вытянутой руке. На первом же оленьем пастбище, Валера на несколько бутылок водки выменял у оленеводов-хантов двух оленей, двух собак — молодых смышлёных лаек, добротные трёхметровые нарты с упряжкой и лёгкие унты для себя, Саши и Ольги. Обеих собак он не раздумывая назвал «Дружок». Деньги оленеводы наотрез брать отказались, хотя за водку долго и упорно торговались.

У хантов они и заночевали, ужинали вяленой олениной, спали на оленьих шкурах, укрывались одеялами из оленьего меха. Утром они ушли, а пьяные с вечера ханты ещё долго преследовали их, уговаривая сменять на оставшуюся водку всё оленье стадо. Позже им довольно часто попадались стоянки оленеводов, все они были традиционно гостеприимны, щедро угощали олениной, меняли на водку всё чтобыло, потом быстро и надолго пьянели…

Настоящие холода со снежной метелью и тридцатиградусными морозами застали путников где-то посредине Чукотского Нагорья. К этому времени они уже были готовы к самой суровой зиме. На нартах, запряженных четвёркой мускулистых оленей лежал лёгкий переносной чум, связки дров, канистра с керосином, несколько баулов с провиантом — консервами, шоколадом, сухарями, вяленой олениной, горьковатой сушёной голубикой. Верхом на сложенном чуме, тесно прижавшись друг к другу сидели Саша и Ольга. Они были одеты в прошитые оленьими жилами традиционные двойные рубашки и штаны из меха пыжиков — нижняя мехом к телу, верхняя мехом наружу и шапки в виде широкого капюшона. Нарты неслись по скрипучему девственно-белому снегу, лихо подпрыгивая на редких кочках. По бокам размахивая пушистыми хвостами бежали две чёрно-белые лайки. За нартами, жмурясь на солнце и жадно глотая ртом ледяной ветер летел Валера. Стоя на выступающих полозьях, он как опытный каюр ловко орудовал длинным хореем, при этом громко и не зло прикрикивал на оленей и собак. В ярком северном солнце его щёки горели матрёшичьим румянцем, а над его гладко выбритой головой, прямо над теменем, жизнерадостно развивались два пучка волос в виде звериных ушей. Валера был счастлив, этобыло написано на его широком скуластом лице. Его счастье передавалось трудолюбивым оленям и лайкам, отчего они бежали ещё быстрее. Его чувствовали огромный орлан и пучеглазая полярная сова, парившие в бесконечном полярном небе в поисках добычи. Его чуяла и сама добыча — сурки и суслики, беспечно вынырнувшие из своих снежных нор и провожавшие долгим завистливым взглядом, редкие в это время года нарты. Валера был счастлив. «Ехиии» — отгоняя злых духов, летел над тундрой его высокий зычный голос.

— Как ты разбираешь, куда мы движемся? Ведь здесь нет ни одного ориентира, всё бело, как в аптеке… — как-то раз спросил Саша у Валеры, во время короткой стоянки.

— Это для вас здесь «как в аптеке», а чукче тундра всегда дорогу подскажет, — гордо ответил он, стащил зубами нерпичью рукавицу и отвинтил крышку термоса, — зимой главный помощник это ветер. В декабре он дует с Севера, мы едем на Восток, значит я держу ветер левой щекой… Чай горячий однако будешь?

Будтобы подтверждая его слова, сильный порыв ветра поднял в воздух молодой снег и закружил его над оленьей упряжкой.

— А может всё-таки нужно было компас купить? — Ольга пила чай маленькими глотками.

— Здесь ни у кого нет компаса, — казалось Валера говорит сам с собой, — здесь для него слишком холодно…

Однажды, когда в морозном воздухе стал появляться едва уловимый запах океана, путники натолкнулись на одинокий, заброшенный на первый взгляд чум. Внутри было прохладно, огонь в очаге еле теплился. На стене висел огромный, украшенный цветным бисером шаманский бубен. В ворохе оленьих шкур и подушек, они обнаружили спящую старуху. Не став её будить Валера принёс дрова и развёл огонь, затем пошёл кормить животных. Когда он вернулся в чуме было уже довольно тепло, а проснувшаяся старуха осоловелыми глазами смотрела на гостей, как на инопланетян. Полностью в себя она пришла только после того, как выпила чашку подогретого оленьего молока. Оказалось, что неделю, а может и две недели назад, у неё кончились продукты. Обычно раз в месяц дрова и еду привозят сыновья, но сейчас они почему-то задерживались. Правда в этом году зима особенно сурова, она однако и не помнит таких морозов. Зовут её бабушка Кавихак, живёт она одна, потому что не любит, когда ей мешают разговаривать с духом её погибшего в этих местах мужа. Кроме того она не ладит с невестками и не хочет портить жизнь своим сыновьям. А ещё она очень скучает по дочери Куйапа, у которой самые красивые на всём Чукоткакэне щёки. Дочь живёт в городе, учит детей, до сих пор не замужем и навещает её только летом. Старуха быстро насытилась вяленой олениной и сушёной голубикой, после чего завернулась в шкуры и урча полным животом быстро уснула. Тем временем на улице завыла настоящая пурга и Валера, беспокоясь о собаках позвал их в чум. Олени же сбились в кучу и согревали друг друга своим дыханием.

Ночью Сашу разбудили гулкие удары бубна, раскачиваемого хлёсткими порывами ветра. Приподняв голову он увидел, сидящих возле очага Валеру и сморщенную, похожую на печеное яблоко, хозяйку чума. Чукча что-то выстругивал из старой сухой можжевелины, старуха поглаживала по загривку, спящего у её ног Дружка и что-то рассказывала. Потом она достала из очага длинную щепку и стала вычерчивать на полу какие-то знаки. Валера отложив нож увлечённо её слушал, изредка задавал короткие вопросы.

Утром они оставили бабушке Кавихак продукты и дрова, и несмотря на плохую погоду торопливо двинулись в путь. «Надо однако торопиться, пока мороз не отпускает…» — приговаривал Валера. Старуха вышла их проводить, ветер безжалостно трепал её седых космы, она неподвижно стояла прижав к груди бубен и невозмутимо смотрела им в след. Вскоре и пурга ушла в сторону, но мороз всё ещё держался, ночью температура упала до минус сорока градусов. Бой шаманского бубна догнал их, когда юрта скрылась из виду.

О том, что это их последняя общая стоянка Валера объявил за ужином. Они сидели в своём тесном переносном чуме, который вот уже почти два месяца заменял им дом. Чукча называл его «мяпой мя». Дым из маленькой, но жаркой буржуйки сперва заполнил все пространство, а через несколько минут по наклонным стенкам поднялся вверх и серым облаком висел только вокруг отверстия в верхней части чума, на подобии пробки, закрывающей доступ в помещение морозному воздуху с улицы. Путники сушили одежду и ели суп из мороженной рыбы. Валера подкрутил фитиль в керосинке и в чуме стало чуть светлей. Затем он взял в руку карандаш и наклонился над разложенной на оленьей шкуре картой.

— Мы вот здесь, — он ткнул концом карандаша в угол, — это мыс Дежнёва, это Берингов пролив, а это Аляска… Америка, однако! — Валера печально улыбнулся, — завтра утром вы переберётесь на ту сторону…

— Разве ты не поедешь с нами? — удивилась Ольга, — ведь если тебя найдут…

— Валеру теперь никто никогда не найдёт! Валера теперь не верит людям с Большой Земли! Последними были Мамонт, Фадей, дядя Савелий и вы, — чукча с грустью посмотрел на Олю и Сашу, — Валера вернётся к бабушке Кавихак, будет ждать лета и красивощёкую Куйапа!

В чуме повисла тишина, в буржуйке тревожно трещали сучковатые берёзовые дрова, за меховыми стенами чума глухо свистел полярный ветер.

— Сколько здесь? — отставив в сторону суп, Саша провёл пальцами по шершавой бумаге.

— Восемьдесят шесть километров! Однако видишь вот здесь два острова? — Саша кивнул, — граница проходит между ними, а это примерно пол пути… Но километры не самое главное, мы в день и по четыреста делали… Самое главное чтобы не отпустил мороз! — Валера на миг задумался и добавил, — и не появились пограничники…

Саша и Оля молчали, изредка растерянно переглядываясь.

— Мне кажется однако сам Ид Ерв[14] на нашей стороне, — чукча прилёг на спину, подложил под голову согнутые в локтях руки и закрыл глаза, — В сильные морозы, как сейчас, море между Нихте или Нихта на неделю замерзает, Валера это и раньше знал, старики рассказывали. И бабушка Кавихак тоже говорила, что её муж в Америку песца возил, возвращался богатый и пьяный, а один раз не вернулся… — его голос стал постепенно затихать, — ехать надо быстро, останавливаться нельзя, лёд однако молодой. Олень подскажет, он знает…

Когда они проснулись, Валеры в чуме уже не было, он всегда вставал раньше всех, кормил оленей и собак, проверял упряжку. Ночные дрова почти сгорели, но в чуме всё ещё было тепло. Сквозь отверстие под конусным потолком, в помещение пробивался серый утренний свет. Саша открыл глаза и прислушался, ветер утих, с улицы не доносилось ни звука. Тогда он приподнялся на локте и увидел сидящую к нему спиной Ольгу. Меховая рубашка сползла оголив плечо, с тремя маленькими родинками. Пока Саша невольно любовался его совершенством, девушка неспеша расчёсывала свои отросшие до лопаток каштановые волосы. Затем она заплела их двумя чукотскими косичками и будто почувствовав на себе взгляд оглянулась.

— Доброе утро, любимый!

— Доброе, любимая… Как ты спала? Что тебе снилось?

— Мне снилось лето… — она ловко скользнула под одеяло и прижалась к Саше, — какой ты тёплый…

— Это потому, что мне тоже снилось лето…

Посреди огромной ледяной пустыни, на самом краю земли, два человека смотрели друг друга в глаза и нежно улыбались. В это же время температура над над проливом Витуса Беринга, очень не кстати поднялась на два градуса. Но молодой лёд не сдавался, он всё ещё крепко сковывал два клочка замороженной земли, один напоминающий клюв орла, мыс Семёна Дежнёва и второй, похожий на плавник акулы, мыс Принца Уэльского.

— Знаешь, — Ольга больше не улыбалась, её била мелкая, колючая дрожь, — ведь это может быть наш последний день.

— Пока мы вместе с нами ничего плохого не случится, вот увидишь…

— Саша, скажи, что ты меня любишь! Пускай это ничего не значат, просто скажи…

— Люблю… Саша запнулся, — люблю тебя с той самой минуты, когда первый раз увидел! — он прижался губами к мокрой от слёз ложбинке между ключицей и шеей, — люблю твои глаза и губы, твои пальцы и ладони! Люблю твои косички…

Девушка беззвучно плакала. Время замедлив ход, беспечно растягивало для них свои упрямые мгновения.

— Саша, расскажи мне как это произошло?

* * *

Сперва заниматься в секции бокса было откровенно скучно, Эдуард Леонидович Коган дал мне несколько книг по теории бокса, составил режим и стал гонять меня по снарядам — турник, брусья, штанга. Теперь каждое утро перед школой я отжимался от пола и принимал контрастный душ. Затем, когда я немного пришёл в форму, Эдуард Леонидович заставил меня бегать, причём этобыл не просто бег, а прыжки через ступеньку по лестничной клетке, или бег со скакалкой, чуть позже с привязанными к ногам гантелями. Всё это продолжалось довольно долго и хотя конечно шло мне на пользу (я подкачал мышечную массу и даже подрос), мне хотелось на ринг, тем более, что книги я к тому времени уже перечитал по три раза. Однажды я всё-таки решился поговорить с тренером, но не успел я завести разговор о настоящих тренировках, как Коган расплылся в улыбке, оказывается он давно ждал когда я к нему с этим обращусь. Теперь всё пошло иначе, вскоре я заболел боксом… Если физподготовкой, отработкой ударов и движений мы занимались четыре раза в неделю, то тактические занятия и психологическая подготовка проходили с редким исключением каждый день. С каждой следующей тренировкой заниматься было всё интереснее, у меня стало получаться, и вскоре я стал «рваться в бой», причём мне было всё равно с кем, лишь бы на ринг и в перчатках. Но Эдуард Леонидович выжидал, как я позже понял, правильного момента и спарринг партнёра. Как-то раз такой партнёр нашёлся, этобыл парень моего возраста, ниже меня ростом и чуть легче в весе, правда занимающийся боксом с восьми лет. Он разогреваясь прыгал передо мной, делал разные наклоны и растяжки, я же просто ждал начала боя. Вокруг ринга собрались почти все ученики Когана, все они меня поддерживали, я себя прекрасно чувствовал и был уверен, что положу этого парня ещё в первом раунде. Но всё получилось как раз иначе, мой противник играл со мной, как кошка с мышкой, он не сильно бил меня по бокам и щекам, а когда я пошёл в атаку, встречным джебом мягко послал меня в нокдаун. Он легко уходил от моих ударов, выныривал в неудобных для меня местах, часто менял позиции и прекрасно работал обеими руками. Только за первые два раунда я падал и вставал три раза, до третьего раунда дело не дошло, бой остановили… Я получил хороший урок и подружился со своим соперником, Лёшкой Зориным. Он как раз недавно переехал в Питер и стал заниматься в нашей секции, его сразу прозвали Зорро. Теперь тренировки стали намного разнообразнее, Коган проводил с нами всё больше и больше время, ставил нам акцентированные удары, учил мгновенно анализироварь боевые ситуации, отрабатывал тактические приёмы, встречные и ложные аттаки. Вскоре мы стали выступать на городских и региональных соревнованиях. К окончанию школы у меня был второй взрослый разряд, а Лёшка уже был КМСом.[15] После школы мы оба поступили в Институт Физкультуры, получили отсрочки от армии и продолжали усиленно тренироваться. Я теперь занимался на институтской базе, а Зорро тренировался в спортивной школе завода «Арсенал» у самого Григория Кусикьянца. Виделись мы редко, восновном на сессиях, занятия в институте были скорее номинантными и большую часть дня мы проводили в спортзале или на ринге. Как-то раз после очередных соревнований, Лёха познакомил меня с Анжелой. Он был очень взбудоражен, много шутил, громко смеялся. Анжела «стреляла» по сторонам своими искрящимися глазами, иронично улыбалась, часто поправляла нервным жестом непослушную прядь модной стрижки. Потом долго хохотала, услыхав как я называю Лёху — Зорро, затем вдруг вспомнила, что обещала кому-то перезвонить и закурив длинную тонкую сигарету, покачивая высокими бёдрами направилась в фойе Дворца Спорта. Как только она ушла, Зорро стал взволнованно рассказывать, как хорошо ему с Анджелой и как он не представляет без неё свою дальнейшую жизнь. Мне это показалось тем более странны, когда он сказал, что они знакомы две недели.

Через какое-то время, ну может месяца через три, я случайно натолкнулся на Анжелу в институтском дворе. Сидя на скамейке, она курила все те же длинные сигареты. Я подошёл и заговорил с ней, она меня конечно не узнала, мне было жутко неудобно, но в это время из институтских дверей появился Лёха. Он немного смутился увидев меня, поздоровался и рассказал, что замдеканша долго сопротивлась, но в конце концов утвердила академический отпуск на два семестра. Чтобы как-то загладить неловкость, Анжела пригласила меня на свой день рождения в ресторане гостиницы «Советская». Потом Лёха словил такси, усадил в него Анжелу и она, послав нам воздушный поцелуй быстро укатила. Мы остались вдвоём, потоптались на месте и я, чтобы заполнить паузу, спросил почему он пропустил плановые сборы и зачем ему академотпуск. Сперва Лёха что-то мямлил, а потом как-то собрался силами, будто для решающего удара и выпалил, дескать кого сейчас интересует спорт, это лишь зря потраченное время и здоровье. Тут пока начнут загранку выпускать, все мозги на ринге выбьют. И что сейчас самое время заниматься бизнесом, вот например, как друзья Анжелы. И живут между прочим совсем не плохо, текилу пьют, слыхал про такую. У них частная охранная фирма, всё легально, им бойцы всегда нужны, там за месяц заработать можно, как Коган за целый год, а то и больше… Я немного опешил, совершенно не ожидая такого цинизма. Конечно до меня доходили отголоски разных слухов связанных с Лёхой, но я был абсолютно не готов услышать это от него, к тому же так категорично.

О дне рожденья я напрочь забыл, но Зорро специально заехал ко мне на тренировку чтобы напомнить. На нём был фирменный адидасовский костюм и высокие белые Nike, предел мечтаний советского спортсмена любого уровня и вида спорта. Я помню, как весь спортзал не мог оторвать взгляд от трёхполосных рукавов и штанин. В нашей среде такой прикид считался чуть ли не статусом, подтверждающим высокие достижения.

— Костюм… — засомневалась Ольга, — а разве не медали?

— Ну сама подумай, получил ты звание или даже выиграл медаль, ты же не будешь щеголять в ней по Невскому… А костюм и кроссы, это совсем другое дело! Это престиж, или авторитет, как сказал бы Фадей, — Саша улыбнулся, вспомнив товарища.

— Вобщем закончил я тогда пораньше, быстро принял душ и вышел к Лёхе, вокруг которого уже собралась толпа. От него терпко пахло спиртным, я ещё тогда подумал, может текилой? Вёл он себя очень дружелюбно, хлопал ребят по плечам, рассказывал какие-то анекдоты. А когда все разошлись напомнил мне про день рождения. Я пообещал приехать, правда не к семи, а ближе к девяти.

В тот день, я как назло заболел, лежал весь день дома в старой папиной тельняшке и от безделья смотрел телевизор. Мама вернулась с работы пораньше, с порога поставила диагноз ОРЗ и бросилась меня лечить народными средствами. Сперва она напоила меня горячим молоком с мёдом, затем сварила картошку и заставила меня подышать над паром. К нашену обоюдному удивлению, вскоре мне стало легче и я стал собираться в ресторан. Мама всё твердила, что это временное облегчение и была категорически против того, чтобы я выходил на улицу, но я её не послушал…

Саша немного помолчал.

— Так или иначе я быстро оделся, выпил на дорожку два анальгин и поехал в «Советскую». Ты была там когда нибудь?

Ольга отрицательно покачала головой.

— Зал ресторана был огромный, как стадион и весь сверкал. Их столик я увидел сразу, над ним висело облако дыма, а гости перекрикивали оркестр. Именинница по-моему опять меня не узнала, сунула подаренные мной цветы в графин с минералкой, процедила «псибо» и тут же обо мне забыла. Я поискал глазами Лёху и увидел его что-то кричащим на ухо музыканту. Стол ломился от закусок и выпивки, свободных мест за ним не оказалось и я не знал что мне делать, пока не вернулся Лёха. Он тут же приволок стул, усадил меня рядом с собой, налил мне и себе по полному фужеру водки и кивнул в сторону оркестра, мол слушай. Тут толстый, бородатый гитарист подошёл к микрофону, по-хозяйски обвёл глазами зал и объявил: «Дорогие гости! А теперь для Анжелочки и её гостей в подарок от Лёши Зорро звучит Королева Красоты!» Не дождавшись первого аккорда «дорогие гости» резво вскочили и пустились в пляс. Анжела бросилась Лёхе на шею, потом схватила его за руку и потащила на площадку перед оркестровой сценой. «По переулкам бродит лето, солнце льётся прямо с крыш…» — на удивление приятным голосом пел гитарист.

Набитый под завязку зал кипел, как разорённый муравейник. Люди толкались, огрызались, но до драк не доходило. Вскоре я познакомился с друзьями и подругами Анжелы, мы болтали, танцевали, пили вино, девушки непрерывно курили и звонко смеялись. Лёха появлялся, наливал, произносил один и тот же тост «За именинницу!», выпивал и опять исчезал. К концу вечера он уже был крепко пьян. Сперва я собирался уйти «по-английски», но увидел в каком он состоянии Лёха, решил не оставлять его одного. Он кстати уже больше никуда не исчезал, а мирно спал за столом, уложив голову на руки. В два часа ночи бородач объявил, что ресторан закрывается и оркестр исполняет последнюю на сегодня композицию «Не надо печалиться, вся жизнь впереди…» Некоторые посетители пытались возражать, но их быстро угомонили плечистые официанты.

На улице Лёха быстро пришёл в себя, а у Анжелы наоборот испортилось настроение, она всё время огрызалась, хотя Лёха ничего обидного ей не говорил. В конце концов они разругались и она цокая каблуками ушла вперёд. У меня же опять разболелась голова и стали слезиться глаза, видимо закончилось действие таблеток. Я пытался ловить такси, но как назло дороги были почти пусты. Анжелу мы догнали у освещённой витрины какого-то магазина, глядясь в стекло, как в зеркало она поправляла волосы. Я остался у дороги в надежде остановить машину, а Лёха зачем-то опять стал выяснять с ней отношения. В это время и появился наряд — четыре мента, идущие шеренгой плечом к плечу. Услышав крики они сбавили ход. В их руках появились дубинки, которые как раз в это время перекочевали из арсенала спецподразделений к обычным патрульным мусорам. Дальше они остановились, переглянулись и один них, кстати самый маленький, грубо обратился к Лёхе:

— Эй урод, забирай свою биксу и вали отсюда, пока я добрый…

— А повежливее нельзя, дядя Стёпа? — Зорро тут же окончательно отрезвел.

— Повежливее с тобой утром в вытрезвителе поговорят…

— Слушайте мужики, — попытался перейти на дружеский тон Лёха, — шли бы вы своей дорогой…

— А это и есть наша дорога… Ну-ка стоять на месте, пьянь позорная…

Патрульный сделал два уверенных шага вперёд и тут же упал, словно наткнулся на невидимый угол дома. Встречная атака Лёхи, была неожиданной и достигла своей цели, точно по учебнику «Теория Классического Бокса». Мент лежал, как рыба на берегу и вздрагивая всем телом, хватал губами воздух. Это будто послужило сигналом для атаки остальным, размахивая дубинками они набросились на Зорро.

Саша замолчал.

— А знаешь, боксёра ведь на самом деле легко побить.

— Почему? — удивилась Оля.

— Потому что бокс это спорт, а в спорте есть правила, которые вдалбливают в спортсмена буквально с первого занятия. Например нельзя бить ниже пояса или в шею, нельзя ударить ногой, нельзя схватить камень или палку, понимаешь? Боксёр дерётся по правилам и никак иначе, потому что за нарушение этих правил, на ринге он получает штрафные очки. Правила — это часть бокса, поэтому они в крови спортсмена, как инстинкт, что ли… И это правильно, ведь предполагается, что его соперник тоже боксёр и тоже дерётся по правилам…

— А что Анжела?

— Анжела… Она словно оцепенела от страха, её глаза расширились и стали как блюдца, я и сам растерялся при виде такого… Между тем менты методично избивали Зорро прорезиненными дубинками. В начале он ещё уворачивался от ударов, но вскоре они просто свили его с ног. Я рванул ему на помощь но зацепился за поребрик и…

— За что зацепился?

— Ну за бордюр… Когда я подбежал, Лёха уже лежал на асфальте в луже крови…

В это время с улицы послышался весёлый лай собак и скрип приближающихся нарт.

— Оленька, пора вставать… Давай я чайник поставлю… — Саша попытался выбраться из под одеяла, но девушка его остановила.

— Я сама поставлю… Так что дальше?

— Дальше… Я подбежал к ментам и стал их оттаскивать от Лёхи, Один из них, усатый такой с низким, покатым лбом переключился на меня. Бил он со знанием дела и как мне в тот момент показалось с удовольствием, глаза сверкают, стальные фиксы блестят, слюни фонтаном, как у бульдога… Благодаря постоянным тренировкам я успешно блокировал удары и какое-то время он не мог меня достать. Тогда на помощь усатому пришёл второй мент, он меня и отвлёк. В конце концов дубинка со свистом врезалась мне в левое ухо, от оглушающей боли я чуть не сошёл с ума. Сам не знаю, может от боли, а может от злости, во мне появилась бешеная сила. Дальше всё вспоминается короткими вспышками, выхватывающими из той злополучной ночи яркие, коротки эпизоды. Обезумевшие глаза патрульных мусоров. Жуткий крик Анжелы, её забрызганное тёмной кровью платье. На тротуаре усыпанный осколками стекла Лёха Зорро, он бледен и неподвижен, будто мёртв. В витрине магазина в неестественной позе мент, из его горла торчит острый кусок стекла. Затем мои опухшие, трясущиеся руки в наручниках. Всё…

Саша замер, уставившись в точку, он будто переживал заново цепочку роковых событий.

— На суде прокурор запросто выпросил высшую меру, которую потом заменили на строгий-четвертной, без права на УДО.[16]

— А Лёха? Он умер?

— Почти… — продолжая разглядывать невидимую точку, грустно закончил он, — один из ударов раздробил височную кость, её острый край вошёл глубоко в мозг. Врачи сказали, что даже если свершиться чудо и Зорро выкарабкается из комы, он навсегда останется инвалидом…

В чуме повисла мучительная тишина, которую разбавляли сухо потрескивающие головешки. Саша обнял и прижал к себе Ольгу, затем закрыл глаза и глубоко вдохнул миндальный запах её волос.

Над тундрой замерло космическое безмолвие, унылая гармония оглушительной тишины и девственно белого снега притупляла чувство опасности. Подтянутую, стройную фигуру Ольги, не портил даже мешковатый чукотский наряд. Пока Валера согревался чаем, Саша аккуратно наносил на шею и лицо девушки толстый слой тюленьего жира, для защиты от мороза и ветра. Разобрав чум и уложив его на нарты, путники присели на дорожку.

— В такой мороз, однако жену на улицу не выгонишь, не то что пограничника… — попытался пошутить чукча.

Вдруг на снегу появилась широкая сверкающая полоса, через мгновение вся снежная пустыня окрасилась в розовый цвет, затем в небо осколками разорвавшейся гранаты, взлетели тонкие лучи восходящего солнца.

— Солнце в дорогу, это хороший знак, — чукча смотрел в небо, его глаза превратились в изогнутые дужками ниточки.

— Ладно Валера! Спасибо тебе за всё…

— Это тебе спасибо Саша! И тебе Оля. Валера Пыньевги, вас никогда не забудет… Я утром проверял лёд, он крепкий, как моржовый бивень! Вы однако не забывайте смотреть на солнце и доверяйте оленям…

Потом он достал из-за пазухи и протянул девушке искусно вырезанную из дивно пахнувшего дерева оленью упряжку с двумя седоками, в которых легко угадывались Саша и Ольга.

Перед тем как их отпустить, чукча обильно смочил кипятком тряпку и натёр ею полозья нарт. Жидкость быстро замёрзла придавая нартам возможность легче скользить по льду.

Огромное солнце неохотно оторвавшись от горизонта, на считанные минуты зависло над бескрайним снежным простором и тут же спряталось в тяжёлых серых тучах. Нарты весело неслись по чёрному льду, Олени действительно сами выбирали дорогу, будто чувствуя копытами толщину и крепость льда, они иногда делали странные на первый взгляд зигзаги. Саша только придерживал направление ориентируясь по солнцу, ветра в этот день не было. Где-то высоко в небе пролетел клин черноголовых крачек, их скрипучий клекот достиг земли, когда птицы уже скрылись в облаках. Вскоре пошёл мелкий колкий снег и сквозь серую пелену стали проявляться очертания острова Ратманова или Имаклика, как называл его Валера. Остров Летучим Голандцем возвышался над слоистым льдом пролива. Чукча опасался, что на острове всё-таки может быть пограничный наряд, поэтому на всякий случай нарисовал на карте большую дугу. Остров следовало объехать справа, чтобы выехать напрямую к Ингалику или скале Фэруэй. Приблизительно на пол пути между островами олени остановились, они кивали большими рогатыми головами, глухо фыркали и нетерпеливо топтались на месте. Саша соскочил с нарт, набрал охапку ягеля и пошёл кормить животных. Ольга тоже сошла на лёд, чтобы размять затёкшие от долгого сидения ноги. Скала Феруэй была уже совсем рядом, она надломленным клыком выступала над ледяной поверхностью. Оставив оленям корм, Саша внезапно остановился, будто вспомнил что-то очень важное, затем упал на колени, сорвал с головы шапку и стал резкими движениями расчищать ею снег.

— Что с тобой, Саша? — Ольга растерянно смотрела на его действия.

— Я думаю где-то здесь, под этим льдом, лежит мой отец, — стоя на коленях, Саша всматривался в матовую темноту льда, — у нас ведь есть водка?

— По-моему да… Кажется последняя бутылка…

Они молча выпили, Ольга из термосной крышки, Саша прямо из горлышка. Оставшуюся Саша налил в стакан, накрыл хлебным сухарём и поставил на лёд. Потом они молча стояли и смотрели, как на хлеб падали и не таяли снежинки.

* * *

Поплотнее завернувшись в куцее пэтэушное[17] пальто Виталик флегматично наблюдал за тем, как могучий кран снимает с железнодорожного полотна локомотив ДПМ-14. На его глазах гигантские крюки впились в хромистую сталь корпуса и с мучительным стоном оторвали Фатерлянд от земли. Локомотив без рельс, что новорожденный без матери — незащищённый и беспомощный. В полёте он вздрогнул, будто вышел из летаргического сна. Перед его давно потухшим лобовым прожектором мигом пронеслись итальянские виноградники, австрийские луга, швейцарские Альпы. Затем их вытеснили факельные нацистские парады, бравурные военные марши и долгие дороги войны. Потом замелькали флаги — они как были красными так и остались, только теперь место свастики занял серп и молот. После этого в памяти всплыли бесконечные унылые пейзажи, усталые лица десятков тысяч пассажиров и двадцать пять лет без капремонта… Стрела крана медленно поползла вниз, вот уже под колёсами ледяной холод, а перед лобовым прожектором теперь советские зэки, их боли и страдания до сих пор не дают ему покоя. Перегон помнил каждую судьбу, каждую жизнь и каждую смерть… Вот стальные обода коснулись снега, в ускользающем сознании на мгновение возник первый и самый дорогой машинист, усатый Мартин. Последней искрой вспыхнули два лица — парня и девушки, она прижимает к себе его ледяные пальцы, отогревает их своим горячим дыханием…

Время замерло, его больше не существовало, казалось даже снежинки застыли в своём вечном кружении…

* * *

Больше всего их удивляли беспричинные, доброжелательные улыбки людей. В тёплом уютном помещении их усадили на мягкий диван, принесли безумно вкусную еду в ярких пакетах и горячий, умопомрачительно пахнущий кофе. Собравшиеся вокруг люди восхищённо рассматривали их и всё время твердили «Welcome to Freedom!»

Igor Sapozhkov

Перегон © / Peregon ©

June, 2009

Stamford, CT

Примечания

1

Этап — Перемещение зэков под конвоем в определенный пункт

2

ВОХР — Вневедомственная Охрана

3

КПЗ — Камера Предварительного Заключения

4

МУС — Московский Уголовный Сыск

5

Кум — Оперативный работник в исправительно-трудовом учреждении

6

ЧП — Чрезвычайное Происшествие

7

ЧОН — Части Особого Назначения

8

Вечерний хоровод (Саша Черный)

9

ЗЛО — За все легавым отомщу

10

Серьга — Висячий Замок

11

Внутряк — Внутренний Замок

12

Медведь — Сейф

13

АТС — Автоматизированная Телефонная Станция

14

Ид Ерв — Хозяин всей воды на земле (Чукотская религия)

15

КМС — Кандидат в мастера спорта

16

УДО — Условно Досрочное Освобождение

17

ПТУ — Профессионально-Техническое Училище

Content

Игорь Сапожков
Перегон

Примечания