Пол Энтони Хасон

Сувенир

Пролог. Южная Ирландия

Мужчина стоял и смотрел на разложенный им костер, думая о приближающейся ночи. Медленно катившийся со лба пот жег глаза, но мужчина не обращал на это никакого внимания. Его мысли занимало лишь наступление темноты.

Работа была наполовину сделана. Неподвижные, коченеющие тела он снес в одно место, а внушающие суеверный ужас туши одну за другой стащил на задний двор, свалил высокой грудой, облил смолой и поджег. Куры, козы, свиньи, две коровы, купленные прошлым летом на рынке в Типперери. Мужчина слушал жадный рев пламени, пожиравшего его надежды, мечты, его будущее. Теперь у него остались только дом да собственная жизнь. Их он еще сохранил, еще удерживал на тонкой нити. Он переступил с ноги на ногу, опустил голову и уставился на запятнанные засохшей кровью штаны, на подвешенный к поясу небольшой кожаный кошель с медными и серебряными испанскими и французскими монетами. Полдела было сделано. Легкие полдела. Мужчина тревожно взглянул на сгустившиеся под окаймлявшими его владения зарослями орешника тени. Он знал, что здесь, на открытом месте, ему ничто не угрожает, и все равно испытывал страх.

Порыв холодного ветра приподнял прядь темных, редеющих, свалявшихся волос, испачканных кровью и золой. Он вздрогнул и запахнул хлопавший за плечами измазанный землей шерстяной клетчатый плащ, какие носили в этих краях. «Дорогой же ценой вы мне достались», — подумал мужчина, коснувшись рукой чего-то холодного, твердого, узловатого, что пряталось под лохмотьями тонкой полотняной рубашки, укрытое от враждебного протестантского глаза. Сунув руку за пазуху, он вытащил нитку деревянных бус. Четки. На конце подпрыгивало небольшое, грубо вырезанное распятие. Запретное напоминание. Опасная надежда. Дарованная ему в награду слепым странствующим священником, который на далеких холмах Килкенни тайно служил мессы перед стоящей на коленях паствой, пока дозорные смотрели, не появятся ли солдаты принца Оранского.

Мужчина бережно принял крохотное распятие в мозолистые ладони. На левой руке теперь недоставало двух пальцев: большого и указательного. Больше суток назад кровотечение прекратилось, но искромсанная плоть еще не зарубцевалась.

Однако вряд ли мужчина сейчас замечал боль.

Склонив голову, он потрескавшимися, почерневшими губами пошептал что-то крохотной фигурке на кресте и поднял глаза к небу. Но не нашел никакого знака, что его молитва услышана, никакого знамения, которое придало бы ему смелости и уверенности, ни луча света, ни прогалины в низких грозных тучах, что неслись над головой, гонимые ветром. Возможно, прощение и существовало, но свое бремя мужчине предстояло нести самому, в одиночку. И больше всего тяготили ужас и неуверенность. Он закрыл глаза и попытался вспомнить слова покаянной молитвы.

Виноват был он сам. Грех лежал на нем. Он сделал первый шаг, дал первую кровь. Тогда он думал об этом с легким сердцем. Пусть он всегда боялся и уважал древних богов, не дававших мечам его праотцов затупиться в битвах, все это казалось ему игрой, пустяком, цена которому — несколько картофелин, один-два овсяных хлебца или, может быть, глоток парного молока с пышной пенкой в Самхин. Жена, подобно Еве, заводила его все дальше. Но первый шаг, как и надлежит мужу, сделал он сам, а значит, вся тяжесть греха, отступничества, отречения ложилась на его плечи.

Смрад горелого мяса поневоле заставил мужчину вновь всмотреться в огонь. Языки пламени разгулялись, расходившиеся от костра зыбкие волны теплого воздуха обжигали. Внимание мужчины привлек неясный звук, словно переломили плоскую кость — один из коровьих черепов лопнул и раскрылся, как цветок, обнажив кипящий мозг. Мужчина медленно, оцепенело, как во сне, нагнулся, бросил в огонь последний изуродованный комок окровавленных перьев и сквозь дрожащий над костром воздух устремил пристальный взгляд к далеким темным холмам — по слухам, север Кашеля некогда был дурным, зловещим местом, пока святой Патрик не наделил его своей святостью, изгнав зло. Он вспомнил, как в дни его детства там каждый май, перекликаясь с вершины на вершину, от горизонта до горизонта пылали огни Белтэйна — Праздника костров. Яркое, радостное, священное пламя. Свет, обращающий в бегство тьму и все, что находит в ней приют. Где же эти огни теперь, горько задумался он, когда они так нужны? Где те, чье знание способно было бы возжечь их? Никого не осталось. Взгляд мужчины переместился к востоку, за Типперери, к гаснущему костру дня. Ноябрьское солнце комком расплавленного олова спешило на покой, за горы Гэлти.

Солнце. Солнце садилось.

Надвигалась тьма.

Мужчина непроизвольно напряг жилистую спину, отозвавшуюся острой болью, и повернулся к домику с торфяной крышей и закрытыми ставнями окошками, походившими на глаза под косматыми бровями. Она заколотила их наглухо. Он проклял свою слепоту — это должно было послужить ему знаком.

Терзаясь болью, он дохромал по утоптанной глиняной дорожке до грубой деревянной двери и толкнул ее. Дверь распахнулась. Он постоял, прислушиваясь, потом пригнул голову и вошел.

Царивший в доме полумрак из-за Его присутствия был опасен. С именем святого Патрика на устах мужчина остановился на пороге. Сердце стискивал ужас, ноги и руки были тяжелыми и непослушными, как сырая глина. Напрягая в сумраке глаза, он молился: лишь бы сочившегося в открытую дверь света хватило, чтобы защитить его.

Глаза постепенно привыкли к полумраку, и мужчина начал различать очертания лежавших на полу предметов. Маслобойка. Скамейки с высокими спинками. Верши. Лари. Разбитые, перевернутые, раздавленные. Уже ненужные холмики растопки. Покрытый холодной торфяной золой очаг потух, залитый бульоном из перевернутого котла — теперь бульон превратился в застывшую лужу. Со стропил, дразня мужчину, по-прежнему свисали пучки священных трав: зверобоя, укропа, тысячелистника. Бесполезных трав. К дымоходу был прикреплен сломанный крест из рябинового дерева. Тоже бесполезный. Все было бесполезно.

Враг боролся не на жизнь, а на смерть.

И почти победил. Почти. Но Он сделал одну ошибку. Недооценил силу ненависти мужчины.

Мужчина поднял голову и уперся взглядом в более темное на фоне окружающего мрака пятно. Это был вход на сеновал, туда вела приставная лесенка из болотной пихты. Однако он не сделал в ту сторону ни малейшего движения. Он уже побывал там, раньше. И чувствовал, что они до сих пор наверху. Она бы не стала их трогать. Они лежали там в соломе. В красной, намокшей соломе. Маленькая Бриджет, и Фергюс, и крошка Эймонн, который так и не научился ходить как следует. Они лежали маленькими холмиками, как разрубленные тушки ягнят на ярмарке в Льюисе, вглядываясь остекленевшими глазами в темноту, уже не сулившую им никаких ужасов.

Мужчину затрясло от убийственной ярости, и эта ярость дала ему необходимую силу.

Он прополз в угол, где — он знал это — должен был найти ее, и отшвырнул солому. Как он и ожидал, женщина была готова к его приходу. Дерзкая до последнего мига, она припала к полу. В темных растрепанных волосах торчали соломинки, как у безумной; бледно-голубые глаза пылали ненавистью. Она судорожно, так, что побелели пальцы, стиснула перед собой тощие костлявые руки, чтобы спрятать и защитить.

Мгновение мужчина стоял, вспоминая прошлое: что они чувствовали друг к другу, что делили, как эта женщина была когда-то для него драгоценнее самой жизни. На их свадьбе были цветы. Синие васильки под цвет ее глаз. Но теперь все это осталось в прошлом. После того, что она сделала, после того, что сделали они оба, возврата не было. Она ненавидела мужчину так же, как он ненавидел Его, навлекшего на них беду.

Не проронив ни слова, он со стремительностью нападающей змеи кинулся на женщину, раздирая стиснутые руки, заставляя выпустить то, что они так крепко сжимали. Пронзительно вскрикнув подобно хищной птице, женщина обломанными ногтями вцепилась ему в лицо, и они повалились на солому, а с ними упал и Он. Женщина попыталась перевернуться и прикрыть Его своим телом, но мужчина оказался проворнее и успел стащить Его с того места, где Он лежал — бледный, ухмыляющийся, похожий в вечных сумерках их дома на череп. Женщина попыталась вонзить зубы мужчине в руку, но он отшвырнул ее. С воплем отчаяния она бросилась на его удаляющуюся спину, но мужчина свирепо стряхнул ее и, спотыкаясь, вывалился со своим трофеем на дневной свет.

Всхлипывая — до того он был измучен, — мужчина побежал по безлюдной ухабистой дороге на север. В одной руке он сжимал ржавую мотыгу. Другой, покалеченной, пренебрегая опасностью Его соприкосновения с раной, прижимал сквозь рубаху к груди то, что отнял у жены. ОН получил уже довольно крови мужчины, чтобы тревожиться из-за нескольких лишних капель.

Добравшись до крепкого каменного дома протестантского епископа, мужчина замедлил шаг — отчасти, чтобы отдышаться, отчасти, чтобы меньше привлекать к себе внимание. И вспомнил плети, каленое железо, виселицы. Старая римская вера, прекрасный ирландский язык — их вырывали с корнем, искореняли огнем мушкетов, острием штыка, пеньковой веревкой. Быть пойманным с распятием на шее могло дорого стоить. Но разве могли мушкетный огонь и веревка палача внушить ужас, сравнимый с тем, что мужчина держал в руке?

Между синевато-серыми крышами мужчина мельком заметил красное, клонившееся к западу солнце, и это заставило его с новой решимостью опять пуститься бегом.

Он бежал, пока дорога не пошла в гору. Только тогда он остановился, чтобы в благоговейном страхе взглянуть на возвышавшийся перед ним крутой, поросший травой холм. Кашельская Скала, где проповедовал Патрик и некогда короновались короли; разрушенная твердыня Бриан Бору, главной каменной крепости Юга, воздвигнутой Сатаной, перешедшей к друидам, но очищенной и освященной Патриком. На ее вершине, очерченные на фоне краснеющего неба, вздымались темные пустые арки собора Патрика. Там все еще обитала нетронутая, не оскверненная ни временем, ни непогодой, ни протестантами сила. Но, чтобы добраться туда засветло, следовало поторопиться.

Задыхаясь, сбиваясь с шага на бег, мужчина взобрался на холм. Кровь стучала в ушах, туманила взор. Ему казалось, что каждый следующий шаг станет для него последним. Но остановиться он не смел. Не смел, пока нес в руке Его. Если бы тьма застала мужчину, его не защитило бы даже свисавшее с шеи распятие. Оставалось лишь гнать себя вперед, все дальше и дальше.

Спотыкаясь о поросшие травой холмики давно забытых могил, оступаясь в ямы, мужчина добрался до вершины, обогнул разрушенную часовню и сам собор и начал пробираться к видневшемуся на западе высокому каменному кресту.

Тяжело дыша, он остановился в его тени. И почувствовал себя счастливым: над ним нависла высокая каменная колонна, украшенная резными изображениями. Михаил, Иосиф и Гавриил. Святая Дева с Младенцем, которому поклонились и вол, и осел, и простой пастух. Мужчина с горечью подумал, что и сам когда-то собирался стать таким вот простым пастухом, каким был и его отец, и отец его отца. Пристальный взгляд мужчины скользнул к венчавшему колонну заключенному в круг распятию. В душе зазвучал шепот слепого священника. Здесь. Не в Лох Дерг и не в Скеллиг Михаэль. Здесь, в Кашеле. Под заключенным в круг крестом, который Патрик освятил трижды, наделив добродетелью и благодатью до Страшного Суда. В нем твоя единственная надежда.

Глаза мужчины лихорадочно, отчаянно прощупывали подножие креста, отыскивая подходящее местечко. Вот! Треснувшая мраморная плита — возможно, она некогда покрывала алтарь.

Он яростно взмахнул мотыгой. Лезвие вгрызлось в крошащийся известковый раствор. Во все стороны, запорошив мужчине глаза, полетели куски кремня, известка, пыль.

Всадив ржавую мотыгу в щель, которую выкопал под плитой, он налег на черенок. Мотыга не шелохнулась. Мужчина навалился всем телом. Плита медленно-медленно, со скрежетом приподнялась, открыв темное пространство. В глазах мужчины снова вспыхнула надежда. Все было, как он и надеялся. Древняя гробница-алтарь. Сражаясь с мотыгой, он сумел подпереть плиту.

Он коротко взглянул на предмет, беспомощно лежавший у него на ладони. Предмет напоминал камень. Безобидный камешек. Детскую забаву. Глядя на Него, мужчина начал смеяться, потом всхлипывать. Вой попавшего в беду зверя, горестный плач древнего кельта — вот что рвалось с потрескавшихся, распухших губ. Потом с жалобным хныканьем, которое наполовину было молитвой, мужчина втолкнул Его в Его новое жилище. Дар Святому. Патрик Могущественный мог удержать Его — у Патрика была сила, была власть.

Мужчина молил Святую Деву, чтобы прежняя сила не покинула святого.

Он убрал мотыгу, и мрамор с глухим стуком вернулся на прежнее место, где покоился сотни лет. Мужчина посмотрел на запад. Небо там уже почернело от круживших над землей пожирательниц падали, ворон. За ними не был виден красный покачивающийся диск солнца, который скользил в окутанный лиловым туманом Шеннон.

Он стоял, готовый в любой момент обратиться в бегство, и, дрожа с головы до пят, следил за мраморной плитой. Ждал. Прислушивался. Надеялся…

Потом он услышал. Звук, которого боялся больше всего на свете. Звук этот означал, что Он зашевелился, чрезвычайно медленно возвращаясь в темноте склепа от сна к отвратительной жизни. Мужчина проиграл. Рискнул и проиграл. Священник ошибался. На земле не было достаточно могущественной силы. Мужчина закрыл глаза, покорившись неизбежному, страшному, плачевному финалу, ожидая, что сейчас мраморную плиту отшвырнут в сторону, как подхваченную ветром соломинку.

Однако ничего не произошло. Шевеление, сухой змеиный шорох прекратились. Мужчина открыл глаза и тупо уставился прямо перед собой, не смея надеяться. Он ждал. Но из-под креста больше не донеслось ни звука.

Через некоторое время он понял, что одержал верх. И расхохотался, как безумный, подвизгивая, вознося свое ликование к небесам, больше не обращая внимания на то, что кто-то может его услышать. Спускаясь с холма, он смеялся, пел, пританцовывал на бегу, и эхо его исступленных восторженных криков блуждало среди разрушенных стен и молчаливых могильных курганов давно забытых младших королей.

Но высоко на холме, под крестом, что-то лежало, выжидая. Оно ждало, что принесут с собой столетия. Однажды познав ожидание, оно готово было ждать снова.

Глава первая

Трудно сказать, в какой момент мир Энджелы начал меняться. Возможно, контакту предшествовали некие предзнаменования. Может быть, какой-то дальний уголок ее сознания почуял подступающий ужас и пытался ее предостеречь.

Гостиница была старой. Огромная, величественная, построенная в двадцатые годы из красного кирпича, она располагалась в живописном уголке Дублина. Вестибюль был отделан дубовыми панелями, но в начале шестидесятых к зданию добавили два новых крыла. Половину этажа в одном из них и предоставили съемочной группе. Поздно вечером 29 июля Энджела Кейси, сидя в кресле у себя в номере, пыталась рассортировать сделанные за день рабочие заметки о последовательности съемок. Шон Киттредж, ее любовник, спал, зарывшись головой в подушки. Остальные члены группы — Робин, Кенни и их помощники — спали дальше по коридору. Энджела взглянула на часы, дала себе еще пять минут, и тут услышала жалобный крик. Едва слышный. Горестный. Одинокий. Кошка. Определить, откуда доносится звук, Энджела не могла. Ниоткуда конкретно он не шел. Может быть, кошка была в самой гостинице.

«О Боже, надеюсь, это не на всю ночь», — подумала она.

Она напряженно уставилась в свои заметки, но мучившая ее проблема не давала сосредоточиться. Вдобавок у Энджелы устали глаза — она с трудом их фокусировала. Подвергнув пристальному изучению не поддававшуюся расшифровке цифру — восьмерка или тройка? — она со вздохом выбрала тройку. Какого лешего. Все равно никто не узнает. Она нетерпеливо перевернула страницу и опять услышала кошачий крик. Теперь он доносился как будто бы откуда-то с улицы. Энджела отложила ручку и уставилась на зашторенное окно, с замиранием сердца живо припомнив собственного сиамского кота, Перышко… Припавшего к карнизу двадцатого этажа над оживленной улицей за окном квартиры матери Энджелы в Вашингтоне. Это случилось на прошлое Рождество.

В Энджеле шевельнулась добрая самаритянка.

Она аккуратно положила свои заметки на пол, на цыпочках прошла к окну, раздвинула занавески и подтолкнула фрамугу кверху.

— Кис-кис, где ты? — прошептала она.

На карнизе пятого этажа. Несколькими футами ниже окна. Полосатая кошка. Внизу лежала тихая и темная Графтон-стрит. Кошка безучастно уставилась на Энджелу. Что делать? Позвонить портье? Пожарным? Спустить мусорное ведро? Высунуться. Энджела попробовала. Без толку; слишком далеко. Кошка бесстрастно наблюдала за ней. Потом медленно двинулась вперед по карнизу. Энджела вытянула шею, следя за ее продвижением, но кошка исчезла за выступом водосточной трубы и удалилась, не издав больше ни звука.

Энджела постояла, сжимая край подоконника, пытаясь определить, снабдить ярлычком и отправить на хранение до будущих времен странный трепет, рожденный в ней этим происшествием. Она знала, что дело не в кошке. Кошка была лишь зацепкой, крючком, на котором повисла бы догадка, сродни тем чернильным пятнам, какие подруга Энджелы, Фиона, применяла в работе со своими пациентами. Но это действительно было предчувствие. Предостережение. Энджела нашла нужное слово. Спазм в животе. Невидимая, но смутно ощутимая постройка внутренних укреплений, зловещая, как услышанный сквозь сон грохот армейских грузовиков. Опасность? Инстинкт самосохранения? Сразиться или сбежать? Сразиться с чем? Сбежать от чего? От чего-то. Энджеле не удавалось найти точное определение. Оно ускользало от нее, как шарик ртути.

Впитывая ночь всем своим существом, Энджела вдыхала темный воздух и слушала далекий буксирчик, испытывая чувство, которому не могла дать определение.

В чем бы ни крылась причина, она отказывалась назваться.

Может быть, потому, что ее нет, дурочка? Энджела закрыла окно и защелкнула шпингалет. Глупо, по-детски. Она опустила шторы и прошлепала к кровати, отбросив и позабыв свои смутные предчувствия.

Энджела осторожно отогнула одеяло со своей стороны. Шон шевельнул обнимавшей подушку мускулистой рукой и что-то пробурчал во сне. Она внимательно разглядывала мальчишеское лицо, гриву русых, выгоревших на солнце волос, разглаженный сном лоб. Даже не глядя на волосы Шона, она помнила, каковы они на ощупь. Светлые брови. На фоне загара выделялись своей бледностью тонкие линии — контур темных очков. Энджела вздохнула. Конечно, бывали и неприятности, кое-что она знала, но держала про себя. Но в общем-то, Господи, и везучие же мы. Она наклонилась, чтобы поцеловать Шона, но, что-то вспомнив, сдержалась и не коснулась губами его лба. Вместо этого Энджела откинулась на подушки, размышляя над своей проблемой. Своей проблемой.

Она прикрыла глаза и прокрутила в голове два разговора, которые состоялись у них с Шоном — один в самом начале, а второй прошлым летом, на пляже в Вудсхоул. О том, как важна независимость. Непосредственность. Взаимное уважение. Независимый стиль жизни.

Независимый. Сдохнуть можно.

Она вздохнула и подумала о пеленках и детском питании, о бессонных ночах, ссорах, няньках, сломанных игрушках, свинке, образовании, забастовках учителей, интеграции и поцелуях. Самое малое о пятнадцати годах всего этого. Как минимум.

Но у нее был выбор.

Хмурясь, Энджела встала и вернулась в кресло. Время для принятия решений было неподходящее. Еще денек. Отложить это еще на день. Или на два. А потом она посмотрит проблеме в лицо. Если еще будет такая необходимость. Может быть, тревога окажется ложной. Энджела надеялась на это. Задержки у нее случались и раньше.

Она взяла ручку и, как и обещала, посвятила пять минут своим записям. Так. Сойдет. И пусть Лили, исполнительный секретарь, делает с ними, что хочет. Энджела была человеком добросовестным, но чувствовала, что требования директора их фильма скрупулезно описывать каждый кадр не слишком оправданны. Филиал телестудии настоял на том, чтобы директор поехал за границу, а директор настаивал на записи последовательности съемок. Энджела возражала: «Что он возомнил? Что это — Война и мир?»

Фильм был документальной короткометражкой об Ирландии. Дешевой. Скромной. Как и в предыдущих фильмах, когда дело касалось последовательности съемок, главной заботой Энджелы становилось то, чтобы каждый кадр, каждый план был занесен в список, зарегистрирован и помечен временем. Точка. Полезность такой информации они с Шоном начинали признавать позже, в монтажной. Куда леди Драммонд вдевает себе серьгу с изумрудом — в правое ухо, в левое или же на самом деле в нос — было несущественно. Кроме того, это было противно их природе. Они с Шоном работали стихийно, так же, как жили и любили — ничего не форсируя, пуская все на самотек. До сего дня им была доступна роскошь поступать, подчиняясь настроениям. Энджела собирала, изучала и представляла на рассмотрение проекты и предложения, Шон снимал, оба занимались монтажом и редактированием. Гармоническое равновесие «отдавать» и «брать». Один их более мистически настроенный приятель называл его «таоистским». Безалаберность, говорила мать Энджелы. Однако в качестве рабочей философии это приносило свои плоды. Они вдруг обнаружили, что имеют коммерческий успех. Успех открыл новые возможности, а с ними — новые требования, одним из которых была такая вот совершенно дурацкая поденная работа постоянно записывать последовательность съемок. Тем не менее, метраж, ежедневно выплывавший из лондонской лаборатории, выглядел недурно. Энджела только надеялась, что в законченном виде фильм сохранит реалистическую шероховатость cinema verite или presque verite, как они это называли — то, к чему они стремились, что стало фирменным знаком их работы, что помогло им в прошлом году завоевать награду и обеспечило нынешний заказ. А значит, если Джек Вейнтрауб жаждал обстоятельных записей, эти записи ему предстояло получить.

Энджела кисло усмехнулась самой себе. Вейнтрауб нравился ей больше, чем Шону, однако раздражал, доводя до белого каления. Она представила себе, как он сидит у себя в Бостоне, положив ноги на стол: щеголеватый, самодовольный, самоуверенный, седеющий, в туфлях от Гуччи, так вежливо нетерпимый ко всем идеям, исходящим не от него, как умеют только богатые восточные либералы. Энджеле он напоминал отца. Джек управлялся с делами так же, как управлялся с делами (а также с другими политиками, женой, Энджелой) Брэндон Кейси, пока роковой сердечный приступ внезапно не заставил этого полным ходом делающего карьеру джентльмена резко остановиться, скрипя тормозами.

Она вздохнула, встала, положила ручку и блокнот на стеклянный кофейный столик и забралась в постель. Потом завела часики, полученные в подарок от Шона на прошлый день рождения, нашарила выключатель и снова откинулась на подушки.

Энджела прислушалась к дыханию Шона. Ровному. Мерному. Оно подействовало на нее, как снотворное.

Расслабиться душой и телом. Уплыть. Кошка. Где-то за тридевять земель прыгает по крышам кошка. Кис-кис. Зарыться в подушку. И плыть… Перышко? Вернулся. Терпеливо ждет. За морем, за сотни миль отсюда. Уже скоро, дружок. Еще неделька, и все. Ну, сколько противных крыс ты поймал?

Энджела спала.

Перед рассветом ей приснился сон. Ей приснились хитрые создания, которые, стоило ей открыть дверь подвала, разбежались, прошмыгнули по полу, попрятались в трещинах фундамента, в слепых и душных шкафах и там ждали, чтобы упасть Энджеле в волосы, проскользнуть по шее — холодные, хрупкие, царапающиеся, кусачие существа. И что-то еще, чего мама никогда толком не могла разглядеть, но что, знала Энджела, пряталось в темноте за водонагревателем: что-то ужасное, поджидавшее ее молча и терпеливо, как Перышко — свой обед. Не заставляй меня спускаться туда, мама, прошептала она и вдруг полностью очнулась в своей постели, в гостинице.

Энджела лежала, не шевелясь, еще придавленная бременем страшного сна. И прислушивалась. Что она хотела услышать? Движение. Звук. Что угодно, лишь бы убедиться, что она больше не спит. Вот! На улице. Шум и позвякиванье проехавшего мимо фургона молочника. Настоящие. Успокаивающие. Обыденные. Реальные.

Почувствовав себя в безопасности, Энджела вздохнула, расслабилась и повернулась на другой бок, снова уплывая в сон.

Звонок портье расколол ночь, как обычно, в шесть. К тому времени, как Энджела выволокла себя из постели, Шон уже встал, побрился и оделся.

Чмокнув ее в щеку, он сказал: «Увидимся внизу» и ушел.

Энджела беспомощно уставилась на свое отражение в зеркале над ванной. Ее обычно ясные серые глаза по контрасту с розоватыми белками казались ярко-синими, темные кудрявые волосы были всклокочены — настоящее воронье гнездо. Уж-жасно. Она показала отражению язык и с испугом увидела, что он белый. Энджела потянулась за зубной пастой и в этот момент вспомнила свой сон. Она вздрогнула. Может быть, полученная в детские годы травма, похороненная где-то в глубинах горошины ее мозга? Сексуальные проблемы? Признак беременности? Она взвесила возможности. Что там говорил про всяких ползучих страшилок Фрейд? Энджела пожала плечами. После возвращения нужно будет спросить Фиону. Энджела шагнула под душ.

К тому времени, как Энджела добралась до кафе, Шон уже наполовину очистил тарелку от яичницы с ветчиной. Усаживаясь, она улыбнулась и кивнула сидевшим за соседним столиком: оператору Робину (борода, очки в металлической оправе, вязаная шапочка, неизменно бодрый, оптимист и англичанин до мозга костей); его ассистенту (совсем еще мальчик, восемнадцать лет, робкий, студент Лондонской школы кинематографии); Джейни — девушке Робина (джинсы, водопад грязных светлых волос, коровьи глаза — ланкаширская красотка, рослая, сильная, беззаботная и тоже неизменно бодрая. Может быть, оттого, что беззаботная?) Энджела с любопытством подумала: интересно, она хоть раз делала аборт?

Шон подтолкнул к ней стакан апельсинового сока. Энджела благодарно взяла его и, пока Шон наливал кофе из прозрачного пластикового кофейника, проглотила пару шариков витаминов.

— Хорошо спала? — Не столько вопрос, сколько приветствие.

Она пристально посмотрела на полужидкое яйцо под ножом Шона. Желудок протестующе сжался.

— Еще часика четыре, и было бы в самый раз.

— Еще два дня, и все. — Он поманил официантку. Энджела попыталась усилием воли прогнать тошноту, но безуспешно.

— Яичницу с ветчиной? — спросил Шон.

— Ты шутишь?

— Так плохо?

— Не очень хочется есть. — Она размешала свой кофе.

Пока Энджела заказывала официантке сладкие хлопья, Шон внимательно изучал ее бледное лицо.

— Ты уверена, что дело только в этом?

— Конечно, уверена. Недоспала, вот и все. — Она попыталась убедительно улыбнуться. Что это он такой подозрительный? Я похожа на беременную?

— У нас сегодня масса работы. — Шон отложил нож и вилку и смял бумажную салфетку.

— Нашел, кому рассказывать, — проворчала Энджела.

Он взглянул на часы.

— Диллон опаздывает.

Принесли сладкие хлопья. Энджела угрюмо залила их молоком и посыпала сахаром.

— Ты твердо уверена, что с тобой все в порядке? — Шон подался к ней.

— Я же сказала… — Энджела выронила ложечку. Зараза! — Эти чертовы записи. — Она нагнулась, чтобы поднять ложечку с пола.

— Удалось закончить?

Она кивнула.

— В первом часу.

— Не забудь оставить их на столе у Лили.

— Не забуду. — Она печально усмехнулась. Она уже дважды забывала это сделать.

Шон поднялся, чтобы посмотреть, не появился ли в вестибюле Диллон, их квартирьер.

Энджела проводила ласковым взглядом его удаляющуюся фигуру, которая исчезла за дверями, и вспомнила свою первую встречу с Шоном во время вылазки на шашлыки на Кейп-Код. Они тогда удрали от остальных и занимались любовью среди дюн. Прихлебывая кофе, она улыбалась воспоминаниям. Четыре года назад. Ему тогда было тридцать, и он только что отказался от «многообещающей» карьеры юриста в фирме своего отца ради сомнительной жизни «кинобогемы», как сам выражался. Ей было двадцать шесть, она совсем недавно закончила курс живописи и графики в Отисе и считала, что достаточно набила руку для того, чтобы писать маслом, рисовать и обучать и тому и другому, но сверх того могла очень немного.

Некоторое время она вяло и равнодушно ковыряла свои хлопья, потом сделала из них куличик и спрятала под салфеткой. Хватит. И удивилась, отчего так нервничает. Она сделала в своем ежедневнике пометку: купить подарки родным. Потом увидела, что все потянулись в вестибюль.

— Идешь? — позвала от дверей Джейни.

— Иду. — Она набросила ремешок сумки на плечо, радуясь, что больше не нужно сидеть визави с тарелкой Шона.

«Должно быть, не выспалась», — решила она, уходя.

* * *

Первый за день снимок они сделали в 8:05 утра. Башня Джеймса Джойса. Прячась от ветра, Энджела жалась вплотную к бетонной стене и смотрела, как Робин с ассистентом меняют угол съемки. Шон в застегнутой ветровке, оскальзываясь, взгромоздился на швартовную тумбу спиной к ветру и сосредоточенно изучал море через усеянные солеными брызгами темные очки.

— Знаешь что? — неожиданно крикнул он в мегафон, обращаясь к Энджеле. — Он был прав! Оно зеленое, как сопли!

К десяти утра они отсняли, как причаливает паром из Дан-Лэри, сделав панораму, чтобы захватить пассажиров из Холихеда — утомленных, небритых, спускавшихся по сходням неверным шагом. Были и такие, кто еще прикладывался к бутылке.

— О, жизнь океанской волны, — пробормотал Робин из-за камеры.

Потом они работали у дома 82 по Меррион-сквер.

Облокотившись на перила перед аккуратным домиком в георгианском стиле, Энджела прочитала мемориальную табличку на стене, сообщавшую, что в этом доме некогда жил Йитс. Неподалеку собралась поглядеть на съемки кучка оборванных сорванцов. Бледные ехидные личики. Вылитые эльфы. Непричесанные. Неумытые. Неухоженные. На углу любой улицы было одно и то же. К ним умоляюще протянулась грязная ручонка.

— Это вы кино сымаете? — крикнул один из мальчишек.

Диллон погнал их прочь. В церкви, возвещая полдень, зазвонил колокол, к нему присоединился другой, и вскоре воздух наполнился перезвоном. Отдуваясь и пыхтя, вернулся Диллон.

— Ат клет на ланд'ш на лехт, — усмехнулся он, подняв палец, чтобы привлечь внимание к колокольному звону. Энджела непонимающе посмотрела на него.

— Простите?

— Эрсе. Город церквей и погостов. Так о Дублине говорили в старину.

Пэт Диллон — низенький полный священник с ярко-голубыми глазами на круглом, как луна, лице — говорил с мягким дублинским акцентом, который даже самую обыденную фразу превращал в поэзию. С его лица не сходило выражение, которое Энджела, сколько ни думала, могла назвать только выражением удивленного нахальства. Он со страстью относился ко всему ирландскому и обладал запасом удивительнейших, часто непочтительных историй на все случаи жизни. В качестве квартирьера он стоил двух жалований. Стоило Пэту замахать своим серебряным язычком, как почти все двери открывались. Звание «отца» он презирал.

Диллон стоял, заложив руки за спину, покачиваясь на каблуках и пристально глядя вверх, на дом Йитса.

— Мы тут увидим когда-нибудь этот фильм, как по-вашему? — вдруг спросил он.

— Наверное, если ирландское телевидение его купит.

— Стало быть, по-вашему, есть шанс, что «Телефис Эйранн» потратится на него?

Энджела уселась на каменную ступеньку и подоткнула под себя полы замшевой куртки.

— Не исключено. Предусмотрено, чтобы никто не остался в обиде.

— Думаете, в Америке такой фильм будет иметь успех? — Диллон наклонился к ней, конспиративно понизив голос.

Она рассмеялась.

— Надеюсь. Если нет, мы опять останемся без работы. Но на Восточном побережье ирландской сентиментальности хоть отбавляй.

Диллон посмотрел туда, где Шон помогал Робину и его ассистенту перезарядить камеру.

— Вон ваш муж. Он ведь ирландец, верно?

Энджела почувствовала, что краснеет.

— Мы с Шоном не женаты.

— Ага. — При этом Пэт даже не взглянул на нее. Его глаза сузились. — А как насчет вас?

— Простите?

— Вы ирландка?

Он пристально изучал ее, неожиданно сделавшись похожим на филина.

— Моя бабушка была родом из Корка. А как вы догадались?

— Рыбак рыбака. — Он похлопал себя по груди слева. — Называйте это инстинктом. Кельтским чутьем. — Диллон сунул руки в карманы шерстяного бушлата и, хмуря брови, опять уставился на дом поэта. «Почти критически», — подумала Энджела.

— Читаете его? — спросил он.

— Кого, Йитса?

Диллон кивнул.

— Сейчас нет. А в детстве читала. В школе нас заставляли учить его стихи. Йитс был любимым поэтом сестры Урсулы.

Бедная, добрая, восторженная сестра Урсула выводила стихи на доске, а тем временем по классу за ее спиной летали бумажные самолетики.

— Монастырская школа? — Тон Диллона был небрежным.

Энджела кивнула.

— Стало быть, вы католичка?

Она замялась, обдумывая ответ, потом, не вдаваясь в подробности, сказала:

— Бывшая.

— А, — отозвался Диллон, снова не глядя на нее. — Я тоже.

Энджела быстро взглянула на него, недоумевая, всерьез ли это было сказано.

— А какие стихи вас заставляли учить? — рассеянно поинтересовался он.

— Что-то насчет «Глаза не видят — душа не болит».

— Глаза не видят — душа не болит, — продекламировал Диллон. — Род человеческий плодовит. — Он замолчал и поскреб голову. — Отнят пшеничный колос у нас и камень с нашего алтаря… та-та, та-та, та-та, та. Дальше не помню. — Он шлепнул себя ладонью по лбу, подгоняя память.

— Что-то про «пеплом подернулись алые сердца», — подсказала Энджела, поднимаясь с каменной ступеньки, сидеть на которой замерзла. — Никто из нас так и не догадался, что он хотел этим сказать.

Она поглядела в сторону Шона, гадая, закончены ли приготовления к съемке. Еще не совсем, просигналил Шон.

— Это про людей сид. — Последнее слово священник произнес «шии».

— Про кого?

— Про хозяев. Ну, знаете — эльфы, баньши. Маленький народец…

Бух! Они вздрогнули — позади них о перила шлепнулся футбольный мяч. Он откатился в сторону камеры. Мальчишки, которые, оказывается, вернулись и опять находились на расстоянии, позволявшем мешать работе съемочной группы выкриками и замечаниями, хором завопили и засмеялись.

— Пэт Диллон! — взревел Шон.

Диллон убежал, размахивая руками и выкрикивая угрозы. Через минуту, обратив маленьких врагов в бегство, он вернулся.

— Он создал совершенно неверное впечатление, вот что, — Диллон поджал губы, уставился себе под ноги и потряс головой. — О кельтах, понимаете. Вся эта его ранняя чепуха, эти кельтские сумерки… причудливая томная чушь. Ничего общего с истинным кельтским духом. Если хотите распробовать, что это такое, почитайте старинные сказания. Пламенные, комичные, сочные, наивные. Финн. Кухулин. Маэве. Конн Ста Битв. Ужасные роскошные предания…

Он поднял голову и нахмурился, глядя на Энджелу.

— И кровожадные, так-то. По нынешним меркам, не для детей до шестнадцати лет — ведь все герои, знаете ли, были охотниками за головами. Но, по моему разумению, эти истории могут поспорить с Гомером.

Чувствуя, что должна сказать что-нибудь умное и подходящее к случаю, Энджела принялась подыскивать слова, но безуспешно.

— Ну как вам не стыдно, — поддразнила она Диллона. — Я-то надеялась увидеть эльфа. А теперь вы говорите, что их всех придумали поэты.

— Нет-нет, не поймите меня неправильно, — стал оправдываться Диллон. Боже, да он принял это всерьез, подумала она. — Маленький народец вовсе не выдумка поэтов, — продолжал он, хрустя пальцами. — Поэты приукрасили его — да, возможно. Часть старых ирландских поверий, вот что он такое. Можно сказать, часть ирландской земли. Да, он стар. Ему много веков. Но этой бледной, хилой йитсовой чуши в нем нет и в помине. Сильный. Хитрый. И цепкий, да. Веру истинного ирландца в него не вывести всем на свете протестантским епископам-болтунам.

Энджела нерешительно смотрела на него, прикидывая, считает ли Диллон истинным ирландцем Джорджа Бернарда Шоу. Она снова засомневалась: уж не смеется ли он над ней? Пэт порылся в карманах и вытащил пакетик американской жвачки.

— До сего дня можно отыскать остатки старых заклинаний, давнишней веры в волшебство, — сообщил он по секрету. — Например, колодцы желаний. — Он поглядел на небо и сощурился, вспоминая. — В Киллинаге и Клонмеле. А боярышник? Весь украшен лоскутками, как рождественская елка.

— Почему лоскутками? — Энджела почувствовала слабый интерес.

— Желания.

— Лоскуток — желание?

— Примерно так.

Она усмехнулась.

— Недорогое удовольствие, как вам кажется?

Диллон улыбнулся.

— Необязательно. Я мог бы вам порассказать. Вы бы удивились, что за дела творятся здесь до сих пор.

— Да что вы? — Ответ Энджелы был уклончивым — теперь ей очень хотелось оборвать лекцию. Но она не устояла перед предложенной приманкой: — Какие же?

Диллон аккуратно снял с жевательной резинки тонкую красную ленточку, выдаивая из момента все возможное.

— Такие, что волей-неволей задумаешься о старых сказках. — Угрюмая улыбка. — Такие, что кровь стынет в жилах.

Энджела рассмеялась.

— Что вы пытаетесь сделать, Пэт?

— Разумеется, запугать вас до смерти. — Он предложил ей пластинку жевательной резинки, от которой она отказалась, похлопав себя по животу и состроив кислую мину.

— Вам едва ли нужно тревожиться, — насмешливо отозвался он.

Она снисходительно приняла комплимент. Пока что не нужно. Но дайте ему четыре-пять месяцев. Она взглянула на Шона. Тот поманил ее к себе. Энджела собрала вещи.

— Ну вы только посмотрите! — воскликнул Диллон, когда она повернулась, чтобы уйти. — Вот медные лбы!

Мальчишки вернулись.

— Не дадите жвачки, святой отец? — спросил один из них.

* * *

Позже они наспех пообедали в пивной сосисками в тесте и пирожками со свининой. Не соблазнившись ни тем, ни другим, Энджела съела пару яблок. Потом их караван двинулся в библиотеку колледжа Святой Троицы снимать Книгу из Келлса.

Перед украшенным портиком входом их встретил неулыбчивый смотритель: редеющие седые волосы, зачесанные так, чтобы скрыть лысину; лоснящиеся на седалище форменные брюки; говорящие о больной печени пятна. Энджела явственно почувствовала его неодобрение. Увидев их кабели, смотритель в конце концов облек его в слова. Сильный свет повредит манускрипту. Прошу прощения. Это невозможно. Энджела и Шон обменялись взглядами. Случайность, которую они не предусмотрели. Форменная катастрофа. Книга должна была стать кульминационным моментом фильма.

Диллон выступил вперед и откашлялся.

Последовала занявшая несколько минут дискуссия. Было упомянуто имя Кьярана Маккея. Молитвами оставшегося в Бостоне доктора Маккея доступ в библиотеку открылся. Был достигнут компромисс. Они получили разрешение пользоваться своими осветительными приборами при условии, что будут выключать их в перерывах между съемками.

Они безмолвно двинулись следом за смотрителем по гулким, пропахшим мастикой для натирки полов коридорам и вошли туда, где хранилось Евангелие восьмого века.

Переступив порог комнаты, Энджела сразу же почувствовала наэлектризованную атмосферу, потрескивание воздуха, скопление грозовых облаков невидимой силы. Святыня, инстинктивно подумала она. Темнота, царившая в комнате, усиливала впечатление.

Мужчины, переговариваясь шепотом, готовили камеру и свет. Присоединившись к Джейни у витрины с раздернутыми теперь шторками, Энджела ахнула.

Свет, подумала она. Золотой свет.

В действительности она увидела большие, тонкие пергаментные страницы, покрытые изысканными, выцветшими ирландскими письменами, виньетками и орнаментами со змеями. Энджела скользнула взглядом по витой полосе сложного узора, сразу приковавшей к себе ее внимание. Растение перерастало в змею; делало петлю; заплеталось; у него отрастали ноги, стопы, голова; оно пожирало другое подобное себе извивающееся создание. Энджела внезапно ощутила укол вины, вспомнив излюбленное поучение матери, которое получала теперь в среднем дважды в год: Что за наплевательское отношение. Так пренебрегать талантом, данным от Бога. Ее талант художницы! Если бы только я была так же талантлива, печально подумала Энджела. Ей оставалось довольствоваться почтовыми открытками.

Она подвинулась поближе. Верхний угол одной из страниц почти целиком занимали плавные лопасти похожего на ветряную мельницу заглавного Х, ниже плыли сонные головы трех херувимов, над ними, как живые, — две украшенные драгоценными камнями бабочки. Гэльская Библия. Энджела выдохнула эти слова, смутно припоминая читанные в юные годы предания о кельтских святых: Патрик, Колумба, Поборники Христианства, сражавшиеся с язычниками — они владели Евангелием, как мечом; рассекающим тьму мечом света, противостоящего ужасу и боли, страху и отчаянию. Мысль о том, что свет можно считать разрушительной силой, вдруг потрясла ее, показавшись странной и извращенной. Свет заставлял все на свете расти. Цветы в ящиках за окнами. Ростки бобов. Детей. Свет нес добро и здоровье. Разумеется, губительным он был только для тьмы. Для тьмы и того, что эта тьма вскормила, как правило, плохого: кротов, грибов, бактерий, болезней. И свет во тьме светит. Пришедшие на память слова принесли с собой сияние тепла, ощущение безопасности, защищенности. Энджела знала, что какая-то часть ее «я» все еще жаждет чудес. Но она бы скорее умерла, чем призналась в этом Шону, записному скептику. Жажда чудес набирала силу лишь в канун Рождества. Зов воспоминаний: мириады крохотных огоньков, горьковато-сладкий запах ладана, звяканье колокольчика. Волнение и трепет! Мама, Он в самом деле сейчас здесь? Да? Как легко в те дни верилось. Кому нужны были доказательства? Чудо случалось, если ты того хотел. Молитвы оказывались услышанными. Артрит миссис Мерфи проходил. Могущество святых. Присутствие над алтарем: в поверхностном восприятии — хлеб, вопреки внешнему смыслу внутренне полный жизни. Однако теперь все это осталось в прошлом. Пришла пора отбросить детские забавы. Света больше не было. Лишь благоразумная, умудренная взрослая тьма.

Тьма.

Тени в углу комнаты зашевелились, и Энджеле вдруг стало холодно, ей показалось, будто она коченеет, заключенная в свинцовую оболочку. Тьма… Слово отозвалось у нее в душе колокольным звоном.

— Энджела? — Шон. Смотрит на нее.

Снова то же самое ощущение, будь оно неладно.

— Энджи? Мы готовы.

Смущенная Энджела начала возиться с хлопушкой и мелом.

* * *

В этот день Энджела после раннего ужина отправилась спать, а наутро они покинули Дублин и отправились в Слиго. Ни одна из оставшихся точек не требовала озвучивания, и Кенни со стариком вернулись в Лондон — их работа над фильмом завершилась. Диллон остался в Дублине. Энджела обнаружила, что скучает по его болтовне.

Взятую напрокат машину вели по очереди. Робин с Джейни и ассистентом ехали следом в фургоне с операторским оборудованием.

Дорога вела их через дрок и вереск — потрясающие лиловато-розовые, золотистые и ослепительно-зеленые просторы, особенно яркие на фоне предгрозового серого неба. За окном машины мелькали пшеничные поля, серебристый ячмень, волнующаяся под ветром трава, большие темные холмы, далекие горные цепи. То здесь, то там попадались невысокие домики, позади которых на задних дворах копошились куры. Позади оставались безмятежно-спокойные озера, стремительно несущие свои воды потоки, стада пятнистых коров, каменные башни. Один раз машину остановила отара овец. Они ехали через маленькие провинциальные городки: между рядами приземистых оштукатуренных домиков, кирпичных труб, черепичных крыш, выступающих окон-«фонарей». Каждая бакалейная лавка встречала их «ЗОЛОТЫМИ ХЛОПЬЯМИ УИЛЛСА», и неизбежным «ГИННЕС ВАМ НА ПОЛЬЗУ».

День и следующую ночь они провели на унылых, открытых всем ветрам, туманных берегах Лох Гилла, снимая «Озерный остров Иннишфри» Йитса. Потом, рано утром в пятницу, взяли курс на юг Гэлоуэя.

Теперь Шон проигрывал записи, сделанные в дублинской закусочной, где похожая на Бо Дерек девушка с голосом Джоан Баэз играла на ложках. Традиционная ирландская музыка. Флейта. Арфа. Жалобно плачущие трубы. Грустные, тоскливые напевы.

Они поговорили о том, к каким кускам фильма больше подойдут музыкальные темы: вот эта — для Пауэрскорта, где разыгралась битва Оливье за Ажинкур, а эта — для «Острова Иннишфри». Потом Шон рассказывал байки о том, как он был юристом, а Энджела хохотала.

Прошло немного времени, и воцарилось молчание. Энджела снова откинулась на спинку сиденья и устроилась поудобнее, чтобы впитать пейзаж, сутулясь под отороченной каракулем замшевой курткой — день был холодным, а печки в машине не было.

Она увидела небольшие, отмытые досиня домики, жавшиеся к земле, чтобы укрыться от атлантических ветров; лоскутные одеяла бесплодных с виду полей, обнесенных невысокими, сложенными из незакрепленных строительным раствором камней, стенами. Казалось, что камни — повсюду, словно их, как мраморные шарики, разбросала по этому краю рука великана. Массивные валуны величиной с хорошую церковь. Дружескими группами по три и по четыре. Балансирующие друг на друге, как акробаты.

Потом пошли ряды боярышника. Искривленного. Иссохшего. Согнутого ветрами почти вдвое. Было ли хоть одно дерево увешано обрывками ткани? Энджела вытянула шею и ничего не сумела разглядеть в тумане. Они остановились в Тоор Бэллили, чтобы сделать несколько снимков заброшенной каменной башни Йитса. После чего устроили пикник, закусив свежим хлебом и ирландским бри.

Энджела смотрела на излучину реки и неровные поля, окаймленные боярышником. Здесь царило безмолвие. Все пронизывало тяжкое, гнетущее чувство одиночества, спеленавшее и поля, и реку, и боярышник, как поднимающийся от воды туман.

Шон с товарищами засиделся за пивом, негромко обсуждая углы съемки. Воспользовавшись случаем, Энджела ускользнула. Ей захотелось поближе исследовать боярышник — возвышавшееся на голом склоне холма огромное одинокое дерево.

Она пробралась вдоль края грязного вспаханного поля.

Лоскутков ни на одной ветке не оказалось. Листьев тоже почти не было.

Слегка разочарованная, она внимательно взглянула на покрытый грубой корой ствол, пытаясь определить возраст дерева. Ей казалось, что боярышнику самое меньшее сто лет. Гадая, живой ли он еще, она осторожно протянула руку. Кора была шероховатой, теплой и заметно отличалась от холодного воздуха.

Она запрокинула голову и стала смотреть на тенистую путаницу ветвей. Странно, что в них не свили гнезда птицы. Не отводя глаз, Энджела медленно пошла вокруг ствола. При этом она чуть не упала, споткнувшись о лежавшую на выпиравших из земли узловатых корнях тушу.

Должно быть, животное было мертво уже некоторое время. Один глаз выклевали начисто. Вырвали поросшие шерстью куски мяса, оставив вскрытую грудную клетку. На месте живота у овцы была зияющая дыра.

Чувствуя отвращение и в то же время странное очарование, Энджела медлила, гадая, что здесь делает эта овца. Отбилась от стада? Или просто легла и околела? От чего? От болезни? От старости? От холода и ветра? Или это была работа какого-то дикого зверя? Лисы? Дикой кошки? Может быть, здесь до сих пор водились волки? Разумеется, нет.

Потом ей пришла в голову другая мысль.

Может быть, овцу оставили здесь. Нарочно.

Под боярышником.

Где-то в тумане крикнула болотная птица — далекая, одинокая. Энджела огляделась, отыскивая ее. Ничего.

Вы бы удивились, если бы узнали, что за дела творятся здесь до сих пор.

Она быстро повернулась и побежала к остальным.

* * *

Ближе к вечеру пошел дождь, мелкая морось. Энджела протянула руку и включила дворники.

— Посмотри, нет ли в твоей книжке чего-нибудь про Кашель, — предложил Шон.

Энджела отыскала в путеводителе нужное место.

— Известняки, — начала она, потом нетерпеливо пробежала страницу глазами. — Тут говорится, что Сатана отгрыз от них кусок и выплюнул Скалу… В горах можно увидеть соответствующее ущелье… и так далее… Развалины. Собор. Круглая башня, часовня Кормака. Это-то кто такой? Древний каменный крест на том месте, где короновали манстерских королей. Манстер? — Энджела подняла брови. — Это что-то вроде Мортиции?

— Дядя Герман.

— Ну, все равно. — Пауза. — Ты знаешь, о чем я.

— Дело не в этом, — поддразнил он.

— Ты всегда так точен.

— Неточность меня раздражает.

— Ерунда.

— Прошу прощения. Такой уж я есть. Люблю точность.

— Педант.

— Благодарю. — Он усмехнулся. — Это четвертая провинция.

— Что?

— Манстер.

— Конечно. Какая я глупая. — Энджела громко захлопнула книгу и, надув губы, уставилась в окно на проезжего велосипедиста с подвязанными веревочками штанинами.

— Больше ничего, — прозондировал почву Шон. — Насчет Скалы?

— Предположительно, ее освятил святой Патрик.

— Покажи мне место, которое бы он не освятил, — Шон нащупал в нагрудном кармане сигарету и подал Энджеле. Она прикурила ее от зажигалки и вернула. — Не беда, — сказал Шон, затягиваясь. — Когда вернемся, Маккей нам все расскажет.

Энджела бросила зажигалку обратно в сумку, коснувшись пальцами паспорта. Она вытащила его и взялась критически изучать фотографию, которая ей не льстила. Энджела Кэтрин Кейси. Жертва некоего страшного недуга. Возможно, периодически возобновляющегося. Не исключено, что туберкулеза. Определенно чахнущая. Она взглянула на дату выдачи паспорта. Срок его действия истекал через год. Хорошо. В следующий раз я подкрашусь.

— Думаешь, они снова захотят посмотреть наши паспорта? — беспокойно спросила она, запихивая его обратно.

— Только мой. Взглянуть на аккредитивы. — Шон оставался невозмутимым. — А что?

— На этот раз скажу, что свой забыла в Дублине, — сказала Энджела, проворно стаскивая кольцо с правой руки и надевая на левую. Прошу: мистер и миссис Киттредж.

Шон уголком глаза заметил это движение и вдруг понял.

— Тебя это все еще тревожит? Четыре года спустя?

Энджела внимательно рассматривала заусенец.

— Мне не нравится, когда на меня косо смотрят.

— Да пошли они. Это их проблема. Кроме того, все равно это не их собачье дело.

Ему было легко говорить.

— Но это же не крупные отели, — рассудительно объяснила она. — Это маленькие гостиницы, с личным подходом. Почему мир устроен так, что мужикам все всегда легко?

Шон усмехнулся.

— В Кашеле Лили забронировала нам номер для новобрачных.

Чувство юмора у Лили было.

Энджела хихикнула. Пристально глядя на кольцо, она принялась лениво двигать его вверх-вниз через костяшку пальца. Уже три дня задержки. Сказать ему сейчас? Как? Со смешком, беззаботно вскинув голову: Извини, детка, мы дали маху… или, точнее, я дала маху; но что за беда, ведь в глубине души ты всегда хотел этого, правда? Или ничего не говорить? Попросту потихоньку улизнуть к доктору Спэрлингу после возвращения домой. (Он же не католик?) Шону знать об этом не нужно. Легко. Просто. И ничего более, сказала Фиона.

Обеспокоенная Энджела снова выглянула в окно. Аборт вызывал у нее отвращение. Возможно, это было похмелье от ее католического воспитания. И все же мысль о том, что внушенные ей в раннем возрасте религиозные доктрины могут и по сию пору влиять на нее, была не менее отвратительна. Одно дело увлечься приятными воспоминаниями детства о мессе, и совсем другое — обнаружить, что тебе день за днем мешают принимать решения догмы, давным-давно сознательно отвергнутые и тем не менее, по непонятным причинам, действующие весьма энергично, подобно термитам под поверхностью. Она вспомнила их с Шоном приятельницу, еврейку Рут, которая упорно утверждала, будто не любит свинину попросту из-за ее вкуса. Может быть, это соответствовало истине. Может быть, нет. Может быть, Энджеле тоже просто не нравилась идея аборта? Может быть, это был эстетический выбор?

— О чем ты думала? — вдруг спросил Шон. — Вот только что?

Смущенная и расстроенная Энджела попыталась затолкать путеводитель в бардачок. Книга не влезала, и она засунула ее в кармашек на дверце.

— Да так. — Почему «только что»? Почему он спросил «только что»?

Шон глядел на нее, настойчиво ожидая ответа.

— О жизни, — хитро выкрутилась Энджела.

— О чьей жизни?

Она в задумчивости прикусила заусенец. Невероятно. Как ему это удается? Он знает! Нет, не может быть.

— У тебя бывали предчувствия? — спросила она, меняя тему разговора.

— Предчувствия? — Шон казался удивленным.

— Ну, ты понимаешь. Смутные подозрения. Такое чувство, будто вот-вот что-то случится — и оно случается.

Озадаченный Шон на минуту задумался.

— Не могу сказать, что бывали. Не знаю. Поправка. — Он усмехнулся. — Один раз у меня в школе было предчувствие, что я завалю французский. Но это, пожалуй, следует назвать догадливостью. — Он посмотрел на Энджелу. — А что? У тебя появились предчувствия?

— Не знаю. — Она уставилась на блестящую от дождя дорогу. — Может быть.

— Какие же?

— Точно не знаю.

— Нехорошие?

— Надеюсь, что нет.

Шон потянулся, взял ее руку и ободряюще сжал.

— А сны? — спросила она.

— Что — сны?

— Думаешь, в них что-то есть?

— Только то, что тебе хочется в них усмотреть.

— Они могут многое рассказать.

— О тебе самой — возможно.

Энджела прикусила губу.

— А что бы ты сказал, если бы я призналась… — Она замолчала, недоумевая, как выразиться. Тишину заполнило мерное пощелкиванье дворников. — Что сделала огромную глупость, — кое-как закончила она.

Шон обдумал ответ.

— Наверное, это зависело бы от того, насколько глупо ты поступила. — Он хохотнул и взглянул на нее. — Хочешь меня испытать?

Энджела не отрывалась от окна, чувствуя себя крайне неуверенно. Под дождем им навстречу на запряженной осликом телеге, груженой овощами, ехала одетая в черное старуха. Когда они проезжали мимо, Энджела мельком увидела ее лицо: обветренное, коричневое и сморщенное, как грецкий орех. Старушка когда-то жила в башмаке…

— Да? — спросил Шон.

Энджела посмотрела на него. Его светло-карие глаза глядели весело, оценивающе.

— Какую же глупость ты сделала?

С оравой детишек…

Храбрость оставила Энджелу, съежилась, улетучилась, как облачко дыма. В голову хлынули оправдания и отговорки. Зачем портить хорошую поездку, редкие впечатления? Следовало подождать, отложить разговор на потом. Всегда лучше отложить. Она попыталась закрыть тему:

— Забудь. Неважно. Я вела себя глупо. — Она поискала сигарету. После вежливой паузы Шон поднял новую тему: как управляться с Вейнтраубом и его идеями.

Энджела опять ушла в себя. Она курила сигарету за сигаретой, предоставив Шону почти все время говорить самому. Только когда они пересекли Шеннон, она снова принялась болтать: о подарках, которые им предстояло накупить, о сувенирах, о тех сюрпризах и занятных вещах, какие они устроят после возвращения домой.

Когда они ехали по сырым серым улочкам Лимерика, Шон взглянул на часы и заметил, что становится поздно. Он повел машину быстрее, более сосредоточенно.

Ему хотелось попасть в Кашель засветло.

* * *

Тащить оборудование на крутой холм пришлось на себе. Это заняло почти половину утра. Мужчины нагрузились камерой с аксессуарами; Энджела с Джейни поделили между собой еду и пиво.

К десяти часам облака отступили, и они обнаружили, что день, на их счастье, выдался ясный и солнечный.

В два часа сделали перерыв на обед.

К четырем съемка завершилась.

Потом Шон решил в последний раз снять каменный крест — уж очень хорошо было освещение. Пока выстраивали план, Энджела сидела на оползающей куче каменных обломков и перечитывала свои записи. Она чувствовала усталость, однако сейчас это ощущение не было неприятным. Она оглянулась на возившихся с камерой ребят, потом выпрямилась. Камера. У нее в сумке. Вот о чем она начисто забыла. Мать никогда бы не простила ей этого.

Установив выдержку 1/16, она встала, но слишком быстро. Земля под ногами закачалась, в глаза волной плеснула тьма.

Не может быть! подумала она. Так скоро? Смешно. Она оперлась о стену и устояла.

— Энджела? — Джейни, озабоченно наблюдавшая за ней. Она остановилась, подняла упавшую камеру и подала Энджеле. — Что случилось?

Энджела поспешно села на кучу камней.

— Голова вдруг закружилась, — сказала она. И почувствовала, что ушибла лодыжку.

Джейни кивнула на камеру, лежавшую у Энджелы на коленях.

— Надеюсь, она не разбилась.

Энджела осмотрела ее. Объектив треснул.

— Извини, Эндж. — Робин. Он показывал в ее сторону. — Тебе придется пересесть. Попадаешь в кадр.

— Она могла бы быть туристкой, — предложил Шон.

Продолжая проклинать собственную неловкость, Энджела переместилась к соседнему валуну. Подбежал ассистент Робина с концом рулетки в руке, взгромоздился на ту кучу камней, где она только что сидела и прижал металлический кончик к каменной колонне креста, балансируя на камнях в позе балетного танцовщика. Энджела уставилась на его грязные теннисные туфли.

Раздался голос Робина:

— Тридцать два.

Парнишка спрыгнул вниз, сбросив с груды обломков несколько камней. Один из них скатился по короткому спуску вниз, туда, где сидела Энджела, и остановился возле ее ноги. Она протянула руку и взяла его, намереваясь забросить обратно. Но что-то в нем привлекло ее внимание. Она рассмотрела камень поближе. Занятно. У него было лицо: беловатое, круглое, как маленький апельсин, с двумя небольшими выпуклостями, похожими на вытаращенные глазенки, и небольшой ямкой вместо округленного изумленным «О» рта. Или это была усмешка? Энджела ощупала камень. Поверхность оказалась гладкой, как мрамор или полированная кость. Она повертела его в руках, пытаясь определить, что такое эта рожица: игра природы или дело рук человека. Тут ее осенило. А почему бы и нет? Лучше, чем фотография. Она задумчиво взвесила камень на руке.

Нетерпеливый голос Шона:

— Кто-нибудь будет записывать?

Энджела кинула камень в сумку и потянулась за блокнотом.

* * *

Понедельник они провели в Дублине, сдавая взятое напрокат оборудование, занимаясь отправкой пленки и оплачивая счета. Лили с ассистентом Робина, прихватив последние записи Энджелы, вернулись в Лондон. Вечером, на прощальном обеде в закусочной, где играла на ложках похожая на Бо Дерек девушка, они простились с Диллоном, Джейни и Робином. Молчаливая и мрачная Энджела ковыряла рагу с чесночным соусом. Она так и не нашла минуты, которая показалась бы ей подходящей для того, чтобы объявить Шону новость. И чем больше Энджела откладывала, тем больше ее это угнетало. Теперь она чувствовала: сомневаться нечего, она беременна.

За кофе, словно осознав, что это его последняя возможность, Диллон перекричал музыку и обрушил на присутствующих поток непрошенных сведений из области ирландской литературы и политики: Джоффри Китинг, и Стэндиш О`Греди, и фении, и вильямитские войны, и восточное воспитание, и Мод Ганн, и знает ли Энджела, что первым человеком, ступившим на берег с корабля Колумба, был ирландец по имени Патрик Мак-Гайр? Сидевшие рядышком и державшиеся под столом за руки Робин с Джейни молчали с одинаковыми застывшими усмешками. Шон играл вилкой и уголком глаза следил за девушкой с внешностью Бо Дерек. Энджела, прихлебывая ирландский кофе, следила за Шоном.

Уходя, девушка быстро, фамильярно улыбнулась ему — «эй, привет!», — и на губах задумчиво помешивавшего свой кофе Шона заиграла ответная полуулыбка.

Робин пристально посмотрел вслед удаляющейся фигурке.

— Очень ничего себе, верно? — восторженно сказал он, подразумевая игру девушки. Энджела тут же вызывающе посмотрела на Шона, но он отвел глаза.

Диллон отвез их обратно в гостиницу на своем фольксвагене. Энджела неловко сгорбилась на заднем сиденье между Робином и Джейни. Теперь ее подавленность уступила место злости — злости не только на Шона, но и на себя.

Не переставая рассказывать анекдоты, священник повез их кружным путем, предоставляя возможность бросить на Дублин последний мимолетный взгляд. Они переехали реку по мосту О`Коннел. Хочет кто-нибудь выйти и посмотреть? Нет, уже делается поздно. Им еще собирать вещи, а рано утром надо успеть на самолет.

Вернувшись в гостиницу, они разложили на кроватях и всех доступных поверхностях сумки и чемоданы. Усевшись на пол, Энджела принялась в безмолвной ярости сортировать одежду, камеры, катушки пленки, бумаги, журналы, книги, открытки, кассеты, электронные игры и сувениры. Шон на своей половине номера поднял вверх коробку гаванских сигар.

— Как ты думаешь, ты сумеешь провезти их через таможню? — спросил он.

Энджела протянула руку и добавила коробку к вороху своих вещей.

— По-моему, у нас наберется пара сотен фунтов лишнего веса, — объявил Шон, перетаскивая упакованную сумку через выступающий порожек ванной комнаты.

Не говоря ни слова, Энджела расстегнула молнию саквояжа, который только что закончила паковать, и принялась упрямо выбрасывать из него предметы в мусорное ведро, украшенное изображением клевера и надписью «Добро пожаловать в Бэнтри-Бэй». Салфетки, лосьон для рук, лак для волос; шмяк! шмяк! шмяк! Это занятие начинало ей нравиться: оно давало выход сдерживаемым чувствам и тем самым приносило облегчение. Чем больше Энджела выкидывала, тем от большего ей хотелось избавиться. Вскоре она уже озиралась в поисках остального багажа.

Шон поставил тяжелую сумку, которую нес, и выпрямился, осознав наконец, что что-то не так.

— Эй, — вмешался он.

Энджела остановилась и посмотрела на него — лицо бледное, губы сжаты.

— Ты же знаешь, всегда можно отослать это наземным путем.

Энджела вернулась к своему занятию и ухватилась за красивую скатерть из ирландских кружев.

— Какой смысл? — Она внимательно осмотрела кружево, потом отложила в сторону. — Почти весь этот хлам я могу купить и дома. Зачем тащить его с собой на другую сторону земного шара? — Она плюхнула в ведро книжку в мягкой обложке, подчеркивая суть сказанного.

— Эндж?

— Что.

— Я не хотел сказать, что ты все это должна выбросить.

— Честное слово, это неважно. — Она порылась в сумке и вынула что-то круглое, завернутое в салфетку.

— Что это? — с любопытством спросил Шон.

— Камень.

— Камень?

Она развернула салфетку и повертела камень перед Шоном, свободной рукой прощупывая сумку.

— Я нашла его в Кашеле. И подумала, что возьму домой, на память.

Шон осмотрел его.

— Красивый.

— Недостаточно красивый. — Энджела отобрала у него свою находку.

— Эй, не выбрасывай.

— Вот. — Она капризно положила камень в мусорное ведро. — Все. Потеть не придется. — И мило улыбнулась Шону.

Шон присмотрелся к ней повнимательнее.

— Тогда, может, ты объяснишь, в чем проблема?

— Проблема?

— Да ладно. Давай на равных. Не надо играть в игры. — Он уставился в пол неподалеку от нее. — Я что-нибудь натворил?

Энджела неподвижно смотрела прямо перед собой.

— Девица с ложками?

Неожиданно испугавшись, она помотала головой.

— А что же? Я все-таки что-то натворил?

Энджела обхватила себя руками.

— Скажи.

Пристально глядя в его серьезное, озабоченное лицо, Энджела поняла, отчего так сильно любит этого человека. Она вздохнула.

— Так страшно? — сказал он.

Да какого черта. Сейчас или никогда. Было так приятно, детка.

— По-моему, я беременна, — прошептала она.

Шон, не моргнув глазом, продолжал глядеть на нее. Он что, не слышал? Энджела подивилась его самообладанию. Шон поднялся, подвинул стоявший на кровати чемодан и сел рядом, по-прежнему не сводя с нее глаз.

Сейчас. Сейчас начнется, подумала она. Поиски виноватого, взаимные обвинения, уличение в беспечности.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет. Но, чем больше времени проходит, тем больше я убеждаюсь.

— Большая задержка?

— Почти неделя. — Она встала и аккуратно положила кружевную скатерть на стопку одежды. Шон не спускал с нее глаз.

— Что ты собираешься делать?

— Пойду к доктору Спэрлингу, когда вернусь.

— Чтобы убедиться?

Она кивнула.

— А потом?

— Точно не знаю.

— А чего бы ты хотела?

— В идеале?

Он кивнул.

— Разумеется.

Кусочки головоломки вдруг стали на места, и нерешительность Энджелы как рукой сняло.

— Я хотела бы оставить ребенка, — выпалила она.

Шон смотрел на нее целую вечность — так, во всяком случае, ей показалось. Она принялась рассеянно расстегивать саквояж, рассудительно объясняя:

— Наверное, ну… пройдет время и, не успеешь оглянуться… — Молнию заело, Энджела принялась дергать замок. Шон пришел на помощь. — Я думала про аборт. — Она посмотрела на него. Теперь Шон хмурился. — Я знаю, что это звучит банально, но мне действительно хотелось бы оставить ребенка. Пока еще не поздно. Пока я еще могу.

Она собрала стопку блузок и скатерть и осторожно уложила в саквояж.

— Естественно, я не жду, что ты… — Энджела поискала слово. — Примешь в этом участие. Я знаю, как много для тебя… для нас обоих… значит независимость.

Шон подошел к ней, осторожно освободил ее руки от работы, которую они выполняли. И развернул Энджелу лицом к себе.

— Посмотри на меня, — сказал он.

— Я серьезно.

— Я знаю.

Она встревоженно обшаривала взглядом его лицо. Шон усмехнулся, легонько чмокнул ее в кончик носа и тихо сказал:

— Глупышка.

— Я не хочу потерять тебя, — прошептала Энджела. — И чтобы ты думал, будто я пытаюсь привязать тебя, тоже не хочу.

— Разве ты так плохо меня знаешь? — Он ласково коснулся ее волос, распутывая и перекладывая оказавшиеся не на месте пряди. — Ты в самом деле приготовилась пройти через это в одиночку, а?

Энджела кивнула — неуверенная, несчастная.

— А с чего ты взяла, что я тебя брошу?

— Потому что он все изменит, — прошептала она.

— Может быть. Но мы этого не допустим, правда? — Шон коснулся ее уха. — Конечно, кое-что изменится. По мелочам. Но мы по-прежнему останемся самими собой. Мы не дадим этому дитятку сесть нам на шею.

Она с сомнением разглядывала Шона, думая о пеленках и хорошеньких шестнадцатилетних нянечках, похожих на Бо Дерек.

— Порядок? — Шон отвернулся и начал разбирать катушки с пленкой. — Да, кстати, — добавил он.

— Что?

— Поздравляю.

— Идиот. — Она обхватила Шона за шею и поцеловала. Наконец снова посерьезнев, она отстранилась. — Ты уверен?

— Конечно, уверен, — усмехнулся он. — Вот вернемся домой и окрутимся.

— Только давай не будем устраивать из этого крупное мероприятие, — быстро предложила она.

— Почему? Стесняешься, что ли?

— По-моему, это до некоторой степени отдает обманом.

— Чушь. — Шон прищурился, рассматривая катушку с пленкой. — Мы делаем это ради ребенка. Лучшая в мире причина. А в наше время — единственная.

— Только не в церкви, ладно?

— Годится. — Он впихнул пленку в футляр от камеры и прибавил: — Твоя мать огорчится.

— С ума сошел? Она будет в восторге. Последние четыре года она изображала мученицу — ты что, не замечал?

Шон добавил к содержимому сумки свернутые комком носки и застегнул молнию.

— Я имел в виду то, что мы не будем венчаться в церкви.

— Ах, это. — Энджела подошла к окну и задернула шторы, отгородившись от ночной темноты. — Мама махнула на меня рукой много лет назад. — Она повертела в руках шнур. — Хотела бы я быть уверена, что ты не просто… проявил благородство, — закончила она, наполовину себе самой.

Шон хмыкнул.

— Что надо сделать, чтобы убедить тебя?

— Ты же понимаешь, о чем я.

Он поставил сумку у штабеля их багажа.

— Если под «благородством» подразумевается неискренность… когда это ты видела, чтобы я проявлял благородство по такому важному поводу?

Она повернулась к нему. Шон широко развел руки, словно обнимая что-то.

— Послушай, — сказал он. — Я эгоистичный и жадный субъект. Мне нужно все. Жена, ребенок, карьера. Полный набор. Если потребуются жертвы, мне кажется, призовут тебя.

Шон подошел поближе и обнял Энджелу, обхватив обеими руками и крепко прижав к себе.

— Понятно? — Он потерся носом о ее шею, потом высвободил руку и нащупал пуговки на блузке Энджелы. — Я хочу тебя. Ты мне нужна. Я ничему не позволю стать между нами, — пообещал он. Пальцы сражались с пуговицей. — Я ясно выражаюсь?

— Начинаешь. — Она помогла ему.

— А можно? — вдруг спросил Шон.

Энджела кивнула. Тогда он осторожно подвел ее к кровати и столкнул полупустой чемодан на пол.

* * *

Во вторник утром они сели в самолет. Когда вой турбин превратился в гром, Энджела вжалась в спинку кресла и отыскала руку Шона.

Она думала о том, сколько всего нужно будет сделать в Бостоне: осмотреть дом, просмотреть почту, оплатить счета, заново подружиться с котом. И о ребенке — какого он будет пола, как пойдет в школу. О докторе Спэрлинге и о своей матери. О монтаже фильма, о следующем сценарии, о том, что в Бостоне нужно будет избавиться от квартиры, которую она снимает — последнего звена ее независимости. И о том, каково быть миссис Киттредж. Подошедшая стюардесса спросила, что Энджела будет пить, и приняла заказ. Прижавшись щекой к пластику, Энджела стала смотреть, как отодвигаются в прошлое проплывающие внизу облачные берега. По непонятным причинам ей вдруг стало грустно, как бывало всегда, когда что-нибудь заканчивалось. Но на этот раз конец был и началом.

— Пока, Эйранн, — выдохнул Шон за ее плечом. — Было очень хорошо.

Самолет летел на запад вдогонку солнцу. Полет занял шесть часов двадцать минут. Последние полчаса они описывали круги.

Аэропорт Логан был заполонен возвращающимися отпускниками. На таможне их разделили. Пока таможенник рылся у Энджелы в чемодане, она смотрела себе под ноги.

— Что это? — вдруг спросил он.

О Боже, сигары.

— Что — что? — Она постаралась задать вопрос невинным тоном.

Он раздвинул одежду и показал:

— Вот это.

Она неохотно вытянула шею и посмотрела. Вот оно. Притулилось среди ее блузок. Не коробка с гаванами, а тот самый забавный камешек. Шон, ты чокнутый! Она облегченно рассмеялась.

— Просто сувенир. Камень, который я нашла. Я думала, что забыла его. Должно быть, его упаковал мой жених.

Таможенник захлопнул чемодан, надписал мелом и подтолкнул на транспортер.

— Всего хорошего, — сказал он и отвернулся.

Освободившаяся Энджела протолкалась за двери, как она полагала, в безопасность.

Глава вторая

Он провел по открытке большим пальцем. Глянцевый снимок. Страница Книги из Келлса. Насколько он помнил оригинал, краски были слишком яркими. Но эта открытка кое-что значила и обрадовала его.

Ее доставили с почтой накануне. Засунутая между циркуляром и счетом за коммунальные услуги, она осталась незамеченной. Он перевернул открытку и еще раз прочел. Крупный почерк, синий фломастер. Кудрявые большие буквы. Писала женщина.

«Ваше имя открыло нам все двери! Кинопробы фантастические! Надеемся на Ваше одобрение. Думаем, вам понравится. Скоро увидимся.

Эйранн Го Бра! С любовью, Энджела и Шон».

Медленная, нежная улыбка. Они были почти что членами семьи. Сын и дочь, которыми он так и не обзавелся. Не по своему выбору. Не по выбору Мэгги. Он знал, сколько Мэгги молилась понапрасну.

Он вздохнул и сощурился, разглядывая штемпель. Открытку отправили десять дней назад. Может быть, они уже дома? Он ждал просмотра фильма, который вернул бы ему давние воспоминания. В последний раз он ездил на родину больше двух десятков лет назад, с Мэгги. С тех пор, должно быть, там многое изменилось. Из Штатов, Германии, Японии, даже из СССР вливались деньги. Перемен должно было произойти немало.

Он отправился в кабинет. Августовский ветерок раздувал пожелтевшие кружевные занавесками. Он прошел за письменный стол, к полкам, где держал свои сокровища. Заметил, что фотография Мэгги в рамочке упала лицом вниз. Встревоженно поправил ее. Однако стекло не разбилось. Странно. Он не слышал, как она упала. Ветер. Нужно закрывать дверь, если открываешь окно. Внимательно посмотрев на портрет жены, он водворил открытку между ним и фотографией молодого Джека Кеннеди, тогда еще конгрессмена, прислонив к резному китовому зубу и маленькой бронзовой сове из Донегала.

Он позволил взгляду лениво скользнуть вверх по полкам, мимо безжалостно стиснутых в кажущемся беспорядке экземплярами «Античности» книг, среди которых были и написанные им самим. Плодотворный ералаш. И все же он знал местонахождение и содержание всех до единого трудов, всех до единой бумаг. Библиотека была продолжением его мыслей. Здесь время для него текло медленнее, чем за стенами кабинета. Это почему-то казалось вполне справедливым и подобающим. Свою жизнь он потратил на то, чтобы сберечь, сохранить прошлое.

Перед тем, как уйти, он проверил в коридоре карманы. Очки для чтения, ключи, бумажник. Пара квитанций из химчистки. Древний обрывок билета на стадион Ши. Когда он в последний раз надевал этот пиджак? Он порылся в другом кармане. А. Есть. Несколько отделенных от остальной мелочи четвертаков.

Он подошел поближе к зеркалу у вешалки. Во время бритья он порезался. Отколупнув крохотный лоскуток кожи, он критически рассмотрел свое лицо. Темные глаза, нос с горбинкой, мохнатые серо-седые брови. Черные пряди в седых волосах. Для седьмого десятка неплохо.

Насвистывая, он надел шляпу и шагнул за порог.

Отыскав напротив «Юнион Ойстер Хаус» местечко для парковки, он скормил счетчику четвертак. Потом перешел через улицу к супермаркету, пробираясь сквозь толпы туристов и уличных торговцев с серебристыми воздушными шарами, и ненадолго остановился, чтобы посмотреть на одетого в костюм Пьеро студента, который жонглировал тарелками.

Девушка в цветочном магазине приветствовала его зубастой улыбкой.

— У меня есть такие розы, доктор Маккей! — Она отвела его в прохладное помещение. Розы оказались ярко-розовыми бутонами.

— Они будут стоять? — рассеянно поинтересовался он.

Девушка колебалась. Лгать ему она не стала бы. Поэтому вместо роз он выбрал горшок желтых хризантем.

Улицы вокруг пустыря кишели людьми. Рабочие чинили трубы. Казалось, этот ремонт вечен. Запах выхлопных газов; урчание моторов; отражающееся от хрома солнце; липкий воздух, пронизанный гудками и треском помех, несущимся из автомобильных приемников. Стоило свернуть на Коммонуэлс-авеню, и поток машин сразу поредел. Поездка заняла двадцать пять минут. Обычно, по подсчетам Маккея, выходило двадцать.

Поставив машину за воротами кладбища, он осторожно забрал с пассажирского сиденья горшок с цветами. Потом запер дверцы и опустил в счетчик четвертак.

Ленч он взял в столовой на углу. Хорошо прожаренный ростбиф, с собой. Они знали, что он обычно заказывает. И бутылку диетической кока-колы. Консервы Маккей презирал.

На кладбище было жарко и пыльно. Нечем дышать. За долгое сухое лето зелень выгорела и увяла. В лохматой жухлой траве вокруг могил было полно сорняков. Инфляция, печально подумал он. Свела на нет умение должным образом поддерживать порядок. И все же профессору казалось, что Мэгги это не огорчило бы.

Он шел по правой дорожке, пока не добрался до статуи. Святой Патрик. Старый друг. Маккей задержался, чтобы взглянуть на изваяние. Одна каменная рука сжимала епископский посох, другая была воздета и благословляла. Почерневшие от копоти, выбеленные птичьим пометом черты лица святого были едва различимы. На голове Патрика восседал голубь. Кто-то написал на пьедестале аэрозольной краской грубое слово. Кто-то другой закрасил его, тоже аэрозолем. Но непристойность еще можно было разобрать, хоть и с трудом. Обиженный, озадаченный Маккей покачал головой. Печально. Печально.

Срезав угол, он прошел по траве к могиле.

Опустившись на колени, профессор один за другим собрал опавшие листья, затем осторожно заменил засохшие цветы на хризантемы.

Сняв пиджак, он уселся на скамью, стоявшую в тени по соседству, и медленно съел сэндвич, вспоминая хорошее. Дублин. Крохотный книжный магазин отца. Колледж Святой Троицы. Мэгги. Мэн. Брюнсвик. Свадьба. Поезд до Бостона. Годы счастья. Ее смех. Ее нрав. Саратога. Концерты в Тэнглвуд. Каникулы. Мэн (она никогда по-настоящему не любила жизнь в кемпингах). Гостиница в Ньюпорте на Роуд-Айленд, где наплывал туман и ревуны не давали спать по ночам.

А потом, темной тучей заслонив солнечные воспоминания, в памяти поднялась та страшная, жуткая неделя. Мэгги так же переживала за него, как он — за нее. Это было хуже всего.

«Я буду приглядывать за тобой» — ее трогательный шепот в тот день, когда она умерла.

После похорон Маккей обнаружил, что уехать с кладбища очень трудно. Он помнил, что просидел на этой скамье до вечера. Чтобы не оставлять ее здесь одну-одинешеньку; он не мог оставить ее одну. Потом целых полгода он не появлялся. Слава Богу, острая боль унялась до тупой, ноющей. Остались только воспоминания. Но печаль самого кладбища просачивалась в него, проникая до костей, в самую душу. Все имена. Все воспоминания. Все потери.

Маккей медленно поднялся, надел пиджак. Вернулся по залитой гудроном и засыпанной гравием дорожке, бросив по пути в урну бумажный пакет из-под ленча. Его восхищало смешение разнородных стилей, в которых были выполнены надгробия. Греческая классика теснила готический и романский стили. Он взглянул на египетский мавзолей с крылатым солнечным диском над перемычкой двери и с улыбкой вспомнил молодые годы — каникулы, убитые на то, чтобы шарить по проходам среди могил и курганов; Ноут и Нью-Грэйндж; громадные, холодные подземные каменные кельи, ныне пустующие. Как легко в молодости, подумал он, обкрадывать мертвых.

Возвращаясь в город, он слушал радио. Ковры по сниженным ценам; подержанные автомобили; новости; очередные эмигранты с Гаити; Иран; наводнения в Альпах; инфляция. Маккей выключил приемник. Он предпочитал прошлое.

Машина снова затарахтела. Он сделал остановку в гараже. Механик покопался под капотом и что-то сделал с ремнем вентилятора. Потом профессор поехал в супермаркет.

После удушливого зноя прохладный воздух за автоматическими дверями принес облегчение. Маккей купил себе на ужин свиную отбивную, замороженный горошек и пирог с голубикой и, уходя, прихватил пачку трубочного табака.

Последнюю остановку он сделал у расположившегося за Маунт-Вернон-стрит, в двух домах от Луисберг-сквер, Института кельтских исследований при Саффолкском университете — большого, мрачного викторианского особняка со множеством шпилей, построенного из красного кирпича. Он поставил машину на просторной, посыпанной гравием площадке перед старым каретным сараем и медленно направился к боковому входу в Институт, хранившему восстановленную элегантность ушедшей эпохи: газовые фонари, выложенные кирпичом дорожки, кованые железные балюстрады и перила. Профессор вошел, воспользовавшись своим ключом. В здании было прохладно, тихо и пустынно: уик-энд.

Он взобрался по черной лестнице наверх. Проходя мимо комнаты, в которой нашла пристанище новая коллекция древностей, Маккей ощутил внезапный прилив гордости. И на миг остановился, не в силах противиться. Комната была полна Ирландией. Не Ирландией его детских воспоминаний — бедной, задавленной церковью, ограбленной страной облупившихся георгианских фасадов и рыжих доходных домов, пропахших полуденными обедами, а древней, таинственной Ирландией Книг из Бэллимоут и Ликэна, землей Верховных Королей Тары, краем песен, костров и поэзии, благородных сынов Миля и таинственного Туата Де, Племени Богини.

Улыбнувшись про себя, он прошел в свой кабинет и взял посылку из Англии, которую оставил для него на столе Холлэндер, директор Института.

Адресованная Маккею посылка содержала книгу и письмо.

Вскрыв письмо, он живо пробежал его глазами. Оно было от Грэма Ашервуда, некогда ассистента, а ныне главы кафедры этнологии в небольшом лондонском колледже. Письмо, относившееся к разряду «поддержать контакт», содержало главным образом новости и было полно сплетен из жизни ученого мира. Маккей быстро закончил чтение, потом перечел последний абзац:

«Нашел этот „ужастик“ на Чаринг-Кросс-роуд. Подумал, что по понятным причинам история „гекстонской головы“ может Вас заинтересовать. Всего наилучшего, Грэм».

Маккей взглянул на красный потрепанный переплет. «Наше населенное призраками прошлое». От книги пахло сыростью.

Он осторожно раскрыл ее.

Изнутри к обложке был приклеен экслибрис, гравюра на дереве: некто улыбающийся, похожий на Пана, сидел под сенью покрытых густой листвой толстых ветвей и гладил похожего на лисицу зверя, поставив заканчивающуюся копытом ногу на закрытую книгу. Имя было решительно вымарано чернилами.

Он перевернул страницу. Содержание. Главы представляли собой альманахи историй о привидениях. Некоторые Маккей уже знал, другие были ему внове. Среди тех, что раньше ему не попадались, была и «Гекстонская голова». Название звучало интригующе. Остальные, кажется, в основном являлись извлечениями из английских источников: «Монахиня-призрак из дома священника в Борли», «Вампир из Кроглин-Грэйндж», «Призрак с Кок-лейн», «Вопящий череп из Уордли-Холла». Но были и американские статьи: «Великая тайна Эмхерста» занимала целую главу. Кроме того, в книгу вошли главы, посвященные различным призрачным дамам всевозможных расцветок, обитавшим в самых разных местах.

Пролистывая страницы, Маккей наткнулся на загнутый уголок и написанную карандашом строчку: «Гекстонская голова».

Профессор закрыл книгу и улыбнулся. Однако неосознанная тревога умерила его радостное настроение. Он ценил одиночество своего друга. И одновременно тревожился о нем. Археология была областью науки, мало терпимой к людям, уличенным в чудачествах. А Грэм Ашервуд, по мнению Маккея, следовал в опасной близости к этому повороту. Когда они оба жили в Мэне, Грэм был другим. Теперь же он все серьезнее и серьезнее относился ко всякой метафизической чуши: призракам, определению потустороннего присутствия, таинственным излучениям, психоархеологии. Что нынче на всех нашло? Несомненно, семидесятым годам предстояло остаться в памяти эпохой падения рационализма. Кто это сказал «ползучий прилив оккультизма»? Фрейд? Или, кажется, Юнг? Сдались даже закаленные ученые мужи. Эллендер Смит, Мюррей, Летбридж. Да, очевидно, у каждого было свое слабое место, своя ахиллесова пята, своя точка разлома, в которой возникало желание верить в невероятное. Эта опасность, кажется, и грозила теперь Ашервуду.

Тем не менее, Маккей решил, что прочтет книгу. Разумеется, не потому, что хоть сколько-нибудь верил во все это, а потому, что (о чем Ашервуд знал по опыту их прошлого общения) Кьяран Маккей никогда не мог устоять перед хорошей историей о привидениях. «Ну и что в этом такого?» — спросил он себя. В конце концов, истории о привидениях были попросту частью фольклора, официально признанной в своей сфере дисциплины. Чудесная, пленительная карта лабиринта, каким является темная, иррациональная сторона человеческого сознания. Если принять меры к сохранению объективности, ничего плохого в самом изучении причин веры человека в привидения, знамения и сверхъестественное не было, пусть даже оно доставляло вам удовольствие. Но стоило ступить за эту черту (весьма сомнительного свойства), стоило поверить в предмет своих исследований — и вы оказывались в затруднительном положении, переместившись с твердой почвы этнографически обоснованной науки на зыбучие пески оккультизма.

Довольный своими рационалистическими выкладками, Маккей заложил письмо в книгу, книгу сунул подмышку и вышел, заперев за собой дверь.

Когда он приехал домой, то увидел, что ветер опять перевернул фотографию Мэгги.

Глава третья

Дом Шона Энджеле нравился. Он полностью отвечал ее представлениям о том, каким должен быть дом. Даже летом в нем пахло древесным дымком. Переделанный из сельского, этот дом на краю Уолтхэма (белые доски, плотно сбитый, полное отсутствие ненужных украшений) не блистал роскошью, зато был удобным. В нем были подвал и чердак, сбоку стоял большой деревянный сарай, оплетенный вьюнками, перед парадным крыльцом зеленел обнесенный штакетником небольшой пятачок палисадника, а за домом начинался запущенный дикий сад: деревья и кусты, уходившие к лесу, за которым лежало водохранилище. До того, как Шон, тогда еще работавший в фирме отца, купил эту землю, она была практически брошенной, бесхозной. Заем Шон взялся выплачивать из своего годового дохода, а основную часть ремонта делал сам, по выходным, и полностью закончил его, когда бросил работу в фирме.

Вернувшись из Ирландии, они обнаружили, что за четыре недели их отсутствия мало что изменилось. Миссис Салливэн поддерживала в доме безукоризненную чистоту; вся почта была аккуратно сложена на кухонном столе. Лишь дворик перед домом выглядел засохшим и нуждающимся во внимании.

Энджела забрала Перышко от соседей, которые за ним присматривали, и вместе с Шоном свой первый вечер дома провела, просматривая почту, оплачивая неоплаченные счета и разбирая гору вещей, набранных ими в поездке.

На следующий день она съездила в Кембридж к доктору Спэрлингу.

Два дня спустя он позвонил ей и сообщил, что появления малыша на свет нужно ожидать приблизительно к концу апреля — началу мая.

Свадьбу наметили на утро десятого августа. Шон предложил вечером того же дня закатить вечеринку для ближайших друзей. Энджела заказала приглашения и села составлять список гостей. Кроме матери, она пригласила Стиви Осорио, старинного приятеля Шона, который работал в лаборатории биологии моря в Вудс-Хоул; Аниту Хелм, социального работника из Нью-Йорка, подружку Энджелы по годам учебы в Отисе; Марка и Верн — соседей, которые присматривали за Перышком, пока их не было; и Черил Вагнер, давнюю приятельницу, ныне — редактора в одной из бостонских издательских фирм. Еще Энджела пригласила чету, считавшуюся их с Шоном лучшими друзьями, Фиону и Джерри Стейнбергов. Темноволосый, жилистый, энергичный Джерри работал терапевтом в Бруклине; терапевтом работала и его жена Фиона — рыжеволосая, живая, родом из Англии, хотя теперь ее акцент совершенно сгладился. Это был союз родственных душ, который, кажется, оправдывал себя. Стейнберги разделяли интерес Шона и Энджелы к кино, животным, хорошей жизни и хорошей еде, а два года назад они вчетвером провели летний отпуск в Акапулько. Там всех их свалил понос. Джерри всегда твердил, что их отношения скрепило именно это, а вовсе не общие интересы.

Энджела послала приглашение и доктору Маккею.

В предшествовавшие свадьбе дни она поняла, что еще никогда не чувствовала себя более счастливой и совершенной. Непонятный страх, пережитый ею в Ирландии, как будто бы исчез подобно утреннему туману. Жизнь переполняла Энджелу — ей даже не приходило в голову, что такое возможно. Она понимала: отчасти дело в том, что ей известно — скоро она получит почти все из того, чего ей всегда хотелось. И карьеру, и Шона, и ребенка. Но причины крылись не только в этом. Было и другое — надежда, растущее волнение. Казалось, теперь они пропитали жизнь Энджелы подобно аромату клевера в первый день лета. Каждое утро она поднималась с постели отдохнувшая, настроенная оптимистически. Ее походка стала пружинистой, принужденность и вялость исчезли.

Шон тоже чувствовал это. В атмосфере витало нечто опьяняющее. Оно призывало творить, веселиться, праздновать. Энджела безуспешно пыталась дать ему название. Она чувствовала себя везучей и гениальной; казалось, все идет, как надо, звезды были к ней благосклонны. Ее биоритмы вместе с биоритмами Шона отплясывали джайв. Что бы ни происходило, Энджела не могла сделать ни единого неверного шага. Она чувствовала: это не просто ее отношение к жизни. Все вокруг вставало на свои места гладко, как в хорошо смазанном механизме. Она без труда пересдала свою крохотную квартирку заведомо надежному человеку и даже получила скромную прибыль. Коробки с пленкой появились у Вейнтрауба в конторе все сразу. От метража, операторской работы и записей Энджелы Джек Вейнтрауб пришел в восторг, если не сказать больше. Он захотел, чтобы фильм смонтировали к завтрашнему дню (что всегда было добрым знаком), напредсказывал массу хорошего и завел разговор о следующем совместном проекте. Исходя из этого замечания, Энджела купила себе для вечеринки новое дорогое платье.

Идеальную картину портила лишь одна проблема. Небольшая: Перышко.

Кот стал пугливым. Непокорным. Не давался в руки. Не ел.

Энджела справилась у Марка, какую кошачью еду он давал Перышку. Он заверил, что брал ее из того ящика, который она оставила ему перед отъездом.

Поэтому она перепробовала целый ряд других, потом тунца и куриный фарш специального приготовления и, наконец, отчаявшись, попробовала открыть баночку красной икры. Безуспешно. Перышко явно не хотел есть.

— Но пять дней? — пожаловалась она.

— Может быть, его кто-то подкармливает, — предположил Шон.

— Уж скорее он заболел.

Энджеле было не по себе. Ее изводила неприятная мысль. Дом Шона был старым. И, как все старые дома, по ночам издавал звуки. Поскребывание. Царапанье. Шон объяснял это тем, что «дом оседает». Крысы, думала Энджела. Поэтому перед отъездом в Ирландию Шон разместил в стратегических точках небольшие мешочки с приманкой для грызунов. Не добрался ли до такого мешочка Перышко, гадала она.

Они проверили мешочки. Поврежденным оказался только один, лежавший в подвале, в шкафу с инструментом. Пластиковый пакет был прогрызен, половина рассыпчатого содержимого исчезла. Перышко никак не мог до него добраться. Но Энджеле все равно было тревожно.

— Может быть, он съел отравленную крысу?

Шон предложил отвезти кота к ветеринару. Но при их приближении Перышко заворчал, зашипел, а потом стрелой взлетел на росшую перед домом ель.

Сбитая с толку Энджела, задрав голову, вглядывалась в припавшего к ветке кота, который явно был не в духе.

— Может, он злится на нас за то, что мы уезжали?

— Может быть, его надо оставить в покое, — отозвался Шон, теряя терпение, и пошел прочь.

Встреча с судьей была назначена на одиннадцать утра.

В половине одиннадцатого Энджела рвала в палисаднике маргаритки для букета — единственные цветы, пережившие их отсутствие.

Фиону и Джерри она услышала за полмили. Их обгоняла музыка. Громкая. Хорал. Девятый, Бетховена. Вскоре перед домом затормозила их щегольская красная спортивная машина. Фиона была в огромной шляпе с птичками, которую откопала в лавке старьевщика на Третьей авеню. (Она давно ждала случая ее надеть.) Стейнбергов Энджела пригласила быть свидетелями. Единственными свидетелями.

— Привет! — Джерри выключил магнитофон. — Что это ты удумала? — Он выскочил из машины.

— А на что похоже? — крикнула в ответ Энджела.

Фиона завизжала от смеха.

— На букет, конечно. Белый, в знак девственной невинности. Жутко уместно!

Энджела отряхнула с платья сухие травинки.

— Рада, что ты так думаешь. Решила в последнюю минуту. Как и все прочее. — Она усмехнулась друзьям, вдруг почувствовав себя немного глупо. Джерри подбежал к Энджеле, обхватил, чмокнул, потом огляделся и спросил, где же Шон.

— Шон? — взревел Джерри. — Невеста ждет.

В дверях, чертыхаясь, появился красный от напряжения Шон. Он сражался с шелковым галстуком-бабочкой, который Энджела купила ему в минуту безумия.

Церемония оказалась короткой. К 11:08 они уже были женаты. Во время выполнения формальностей со стены за столом судьи к ним склонялась фотография Джимми Картера. Под конец судья торжественно пожал им руки и пожелал счастья. Потом, как напроказившие школьники, они выскочили на солнечный свет. Джерри завел машину и стал рявкать мотором, Фиона взорвала над каждым из присутствующих хлопушку с конфетти, и, под звонкий смех и записанного на пленку Бетховена, они снова выехали на дорогу.

Через двадцать минут они были дома. Все мероприятие заняло меньше часа.

По наущению Джерри послушный долгу Шон перенес Энджелу через порог. Потом, поскольку в браке должно было быть равноправие, Фиона помогла Энджеле занести в дом Шона. Потом, чтобы Фиона не чувствовала себя вне игры, все вместе внесли в дом Фиону.

Позже Шон отвез Энджелу в Бостон, где на Южном вокзале они встретили сошедшую с вашингтонского поезда Иви Кейси, мать Энджелы. Иви никогда не летала. Энджела заметила, что она, наконец, позволила седине пробраться в свои волосы.

— Ты поправилась, — сказала Иви, клюнув дочку в щеку.

На Ньюберри-стрит они остановились, чтобы забрать лотки с предназначенной для вечеринки лазаньей.

Когда они вернулись, Шон отнес сумку Иви в дом, оставив Энджелу справляться с лазаньей. Она сделала две ходки к холодильнику, и, вернувшись во второй раз, обнаружила, что Иви стоит и вглядывается в ветви ели перед домом.

— Это не Перышко там, наверху? — спросила мать.

Кот наблюдал за ними со своего насеста — далекий, чужой.

— Перышко! — медовым голоском позвала Иви. — Как ты думаешь, он не застрял?

Энджела покачала головой.

— С тех пор, как мы вернулись, он обращается с нами, как с чужими.

— Вероятно, наказывает вас. За то, что бросили его.

— Ну, мне хотелось бы, чтобы он перестал. Он ничего не ест.

— Начнет. Когда созреет. — Иви сделала большие глаза. — Ни за что не догадаешься, что я купила вам обоим в подарок на свадьбу. Еле придумала. Надеюсь, Шон одобрит.

Энджела взглянула на мать. Разве можно было хоть на минуту понадеяться, что она исполнит их с Шоном просьбу «не беспокоиться»?

— Честное слово, не нужно было, — пробормотала она.

В ответ мать притворно-неодобрительно нахмурилась.

— Можешь воспринимать это не слишком серьезно, — сказала она. — но позволь хотя бы мне всерьез относиться к таким вещам.

Энджела усмехнулась. Хотя временами они действовали друг другу на нервы, она, по сути, любила мать.

— Ну, пойду распаковываться. Не то мое платье будет сегодня вечером похоже на посудную тряпку, — сказала Иви и ушла.

Энджела еще раз посмотрела на ель. Последняя попытка.

— Перышко? — прошептала она.

Кот мяукнул. Горестно. Жалобно. Одиноко.

У Энджелы мороз пошел по коже. Крик кота затронул в ней что-то глубоко спрятанное. Плохое воспоминание. Непрошенное ощущение. Дублин. Ночь в гостиничном номере. Кошка за окном. Плачущая в ночи. Горестно. Жалобно. Одиноко. Так, что становилось не по себе.

Кошка предупреждала ее. Что-то надвигается. То самое чувство!

Энджела потрясенно осознала, что вовсе не оставила свой страх в Ирландии. Она привезла его с собой.

На один краткий миг новая, счастливая Энджела исчезла, и вернулась прежняя, полная страхов. Потом, собрав всю силу воли, какую смогла, она отбросила это чувство как нечто ядовитое или гнилое, закрыв ему свои мысли, отрицая его право быть частью ее нового светлого и яркого мира.

— Энджела? — Голос Иви.

Энджела оглянулась. Мать с любопытством наблюдала за ней из дверей.

Энджела поспешила присоединиться к ней.

* * *

Вечером Энджела встречала гостей в скроенном по косой новом платье из шелкового трикотажа цвета темного бордо. Оно льнуло к телу, как вода. Даже ее мать, консервативная почти во всем, была вынуждена согласиться с Шоном: в этом платье Энджела выглядела сказочно и ему предстояло приложить немалые усилия, чтобы не прикасаться к ней.

— Позже, — пообещал он себе — и Энджеле.

Первым прибыл Стиви Осорио. Загорелый. Худощавый. Улыбающийся. Энджела сразу поняла, что он уже выкурил косячок-другой. Вместе с ним приехала тоненькая бледная молодая женщина с обвитыми вокруг головы ржаными косами, которую он представил как Бонни Барнетт. Энджела рассеянно пожала ее хрупкую руку, и тут заметила, что Бонни внимательно приглядывается к ней со странным выражением в глазах, словно припомнив, что где-то уже видела ее. Несколько раз за вечер Энджела поднимала голову и перехватывала направленный в свою сторону неподвижный задумчивый взгляд Бонни. Энджела подумала, что он смущает и немного пугает ее.

Последним появился доктор Маккей, одетый в смокинг, который выглядел так, будто был взят напрокат. Брюки не вполне доходили до ботинок. Он вручил Энджеле обернутую фольгой бутылку, пробормотав некую смесь поздравлений и извинений.

— Что это? — ахнула Энджела, разворачивая фольгу. Она всем велела приходить без подарков. Она подняла вверх большую темную бутыль. «Дом Периньон». Четверть галлона.

— Не сумел найти ящик, — Маккей с сожалением улыбнулся.

Энджела уставилась на элегантную бутылку, которую держала в руке. Потом, смеясь от восторга, обняла старика. Вдруг, впервые за весь день, она почувствовала себя настоящей невестой.

Шон сунул в руку каждому, кто не отказывался, по «маргарите». Еще кто-то раскурил травку. Иви принюхалась и сделала вид, будто ничего не заметила. Гости легко перемешались.

— Слава Богу, — пробормотала Энджела, проталкиваясь мимо Шона, чтобы поменять пленку в магнитофоне. Все от души веселились.

В девять Энджела с Фионой вынесли салат и лазанью.

Энджела, решительно отказавшись от чесночного хлебца, ела с отставленной на буфет тарелки и высматривала Маккея. Они с Шоном уже обменялись с ним парой слов о фильме, и профессор повторил свое предложение помочь с комментариями. Теперь ей хотелось поболтать с ним более непринужденно.

Профессора она углядела в кресле у камина. Вокруг него образовали небольшую группу Шон, Черил, Бонни и Марк. Она пробралась к ним и опустилась на выложенную кафелем каменную плиту у очага.

— Чудесная лазанья, — сказал улыбающийся Маккей.

— Жаль, нельзя сказать, что я сама ее делала. — Энджела взглянула на тарелку Бонни, увидела только салат и обвинительным тоном сказала: — А вы даже не попробовали, Бонни?

Девушка виновато улыбнулась.

— Я не ем мясо.

— Вон там — сырный стол. Замечательный бри.

Бонни покачала головой.

— Салат прекрасный, мне достаточно.

— Вы равнодушны к мясу? — Энджела вспомнила свою подругу Рут. — Или дело в принципе?

— Наверное, всего понемножку. Я считаю, что мясо мешает моей работе.

Заинтригованная Энджела взглянула на Шона. Тот с несколько смущенным видом набивал рот салатом.

— Я экстрасенс, — пояснила Бонни.

— Серьезно. — Энджела поискала, что бы такого умного сказать, и вспомнила студенческие годы. Тогда они часами говорили загадками с И Чингом. Гром и ветер. Огонь на горе. Помогает увидеть Великого Человека. Не женись на девице.

— Потрясающе, — разахалась Черил, — вы должны устроить для меня сеанс. Вы пользуетесь хрустальным шаром?

— Картами таро, — сказала девушка. Она робко улыбнулась. — Боюсь, я их не захватила.

Энджела попробовала лазанью, а сама тем временем думала. Когда-то у нее была колода таро, но она отдала ее. Эти карты пугали Энджелу. Фигурка Смерти, отрубающей своим жертвам руки и головы косой… В ней было слишком много реализма, пропади он пропадом. И Чинг, предсказывая несчастья, по крайней мере выражался туманно.

— У меня такое чувство, Бонни, что мы уже встречались, — попробовала она прозондировать почву. — Может быть, в Нью-Йорке?

Бонни тряхнула головой:

— Я из Орегона. Это моя первая поездка на восток.

— Черил рассказывала нам о расчленении трупов, — выговорил Шон в перерыве между одной ложкой салата и другой.

— О чем? — Энджела уставилась на подругу.

Черил ковыряла лазанью.

— О тех случаях на Среднем Западе. Про скот и лошадей. — Она деликатно проглотила подцепленный на вилку кусочек. — Один парень пишет для нас книгу.

Энджела недоуменно подумала: неужто такую книгу кто-то захочет читать? Она смутно припомнила, что об этом говорили в выпуске новостей. Обычно подобные истории ее не трогали.

— Главным образом, это был скот, — объяснила Черил. — У некоторых не хватало не только глаз и ушей, но и внутренних органов. Из некоторых была выпущена кровь. Разгадку так и не нашли.

— Небось, работа каких-нибудь чудаков, — сказал Марк. — Какой-нибудь культ, да?

Черил пожала плечами.

— Следов ног ни разу не находили.

— А, тайна запертой комнаты. То, что я больше всего люблю. — Шон потушил свой косяк. — Как же твой парень это объясняет?

— НЛО.

Ресницы Шона едва заметно дрогнули. Этот взгляд был Энджеле знаком.

— А с чего он это взял? — в ту же секунду спросил Шон.

— Не знаю, — созналась Черил. — Окончательный вариант я еще не читала. Но, думаю, книга пойдет. Как раз то, что хотят слышать люди.

— Что за цинизм, — рассмеялся Шон, поднимаясь. — Лично я голосую за койотов и хорошую дозу дурацкого преувеличения в качестве пикантной приправы. — Он извинился и ушел к другим гостям.

— Я бы не был так в этом уверен, — пробормотал Марк.

Черил поинтересовалась, отчего, и Марк обдумал ответ. Похожая вещь случилась там, где койоты не водятся, сказал он. Совсем недавно.

Черил широко раскрыла глаза — возможно, учуяв новый материал для своей книги — и выдохнула:

— Где?

Он усмехнулся.

— Здесь.

И перестал есть лазанью.

Черил повернулась к Энджеле.

— Он меня морочит?

— Уверяю вас, я не шучу, — серьезно отозвался Марк.

— Здесь, в Уолтхэме?

— Собственно, это не та тема, какую обсуждают в гостях за столом, — поддразнил ее Марк.

— Ну, ладно, — вызывающе сказала Черил. — Что такое для друзей немного крови?

Марк нахмурился, поставил тарелку и объяснил. Полиция считает, что это — работа больного человека. Может быть, какой-то культ. Насколько известно, было два случая. Верн узнала об этом от одной пары. Сантини. Они живут на другом берегу водохранилища. На прошлой неделе у них пропали собаки. Три. Немецкие овчарки. Марк умолк, то ли не имея желания продолжать, то ли намеренно, чтобы Черил помучилась.

— Да? — нетерпеливо подсказала Черил. — Что же произошло?

— Они нашли в лесу их трупы. Обезглавленные. Сердце и печень были вынуты. У одной собаки через маленькую дырочку в боку были вытянуты кишки, они кучкой лежали на земле рядом с ней.

Воцарилось потрясенное молчание. Черил откашлялась и аккуратно отставила полупустую тарелку на кофейный столик.

— Ну, я рада, что спросила, — сказала она, разрушая напряжение.

Они облегченно расхохотались. Маккей пыхнул трубкой.

— Похоже на одну историю, которую мне рассказывали, — погрузился он в воспоминания, — когда я мальчишкой жил в Ирландии. Случилось это предположительно в конце девятнадцатого века, в графстве Каван. Но в том случае были овцы.

Энджела неловко заерзала на твердых кафельных плитках.

— Тридцать за одну ночь, — прогудел Маккей из затененного кресла. — Порванные глотки. Обескровленные туши. Винили волков. Но странное дело, — он вынул трубку изо рта и оглядел кружок собравшихся: прирожденный рассказчик. — Последнего ирландского волка убили в 1712 году. Как вы объясните это?

Снова одобрительный смех.

Энджела быстро встала, собрала несколько тарелок и извинилась. Пошла на кухню и поставила их в раковину, на растущую гору грязной посуды. Разговор о расчлененных собаках встревожил ее. Она проверила стоявшую у холодильника миску Перышка. По-прежнему нетронута.

Энджела со злостью прикусила губу. Окаянная кошка. Где она, черт побери? Она проскользнула наверх и посмотрела в спальне. Груда пальто на кровати. Кота не было.

Она поворачивалась, чтобы уйти, и тут из туалета вышла Фиона.

— Потрясный вечер! — она улыбнулась, поправляя перед зеркалом рыжие волосы. — Я рада, что познакомилась с твоей мамой. Она совсем не то, что я воображала.

— Не обманись. — Энджела заглянула под свою кровать. — Они могут выглядеть вполне по-людски.

Фиона рассмеялась.

— Да, это личность, — согласилась она и заметила движение Энджелы. — Там кто-то есть?

— Я потеряла Перышко.

— Наверное, сбежал половить крыс.

— Вероятно.

Фиона села на кровать и закурила.

— Знаешь, — сказала она, — ей-богу, не надо было тебе беспокоиться из-за этой кружевной скатерти. Собственно, я вот что хочу сказать: по-моему, она фантастически красивая, но вы, черти, рехнулись. Оба. — Рука, державшая сигарету, описала круг, оставив в воздухе колечко дыма. — То есть молодожены-то вы. Вам полагается дарить подарки. Я чувствую себя такой виноватой, что взяла ее…

— Нечего, нечего. — Энджела села на другой край кровати и разгладила морщинку на покрывале. — Мы купили ее специально для тебя.

— Скатерть великолепная. Но я все равно чувствую себя виноватой.

Энджела усмехнулась.

— Легкое чувство вины никогда не мешает.

— Смеешься? Терпеть не могу чувствовать себя виноватой. Придется нам с Джерри придумать, как от него избавиться.

— Давайте. Будем ждать.

Обе рассмеялись.

Фиона встала и нежно улыбнулась Энджеле.

— Ну, поздравляю, миссис К. Вот уж не думала, что вы и в самом деле вытворите такое.

— Мы тоже. — Энджела улыбнулась своим мыслям. — Сэкономим на больничной страховке, верно?

— И когда же?

— Апрель, май. — Она на минуту задумалась, хмуря брови. — Что ты думаешь о естественных родах?

— Забудь. Мне каждый раз подавай наркоз.

— Правда?

— Да нет, шучу. По-моему, это зависит от того, какая ты. Широкие у тебя бедра или нет. Есть ли у тебя время на занятия. К Шону это тоже относится. Он тоже должен пройти через это.

Энджела кивнула.

— Конечно, если ты испытаешь все от начала до конца, то всегда сможешь сделать об этом документалку. И таким образом избавиться от своих впечатлений.

— По-моему, так уже делали.

— Жаль. Кстати. — Фиона порылась в сумочке, отыскивая ручку. — Позавчера я наткнулась на одну новую школу. В духе Монтессори, но без таких строгостей. Ну, знаешь, — свобода получать образование и прочая чушь. Делами заправляют две очень умные женщины, которые по сути построили школу своими руками. Разумеется, при небольшой помощи от Фонда Форда. По-моему, это было бы потрясающим сюжетом для документального фильма.

Энджела выразила интерес, и Фиона нацарапала на обороте длинной узкой полоски бумаги номер телефона.

— Я знаю, что популярность они выдержат, — сказала она, протягивая телефон Энджеле, и вышла из комнаты.

Энджела спустилась по лестнице следом за ней и вернулась на кухню. Повинуясь внезапному побуждению, она открыла дверь, которая вела на лестницу в подвал, и тихонько окликнула Перышко по имени. Никакого ответа. Занятно. Снизу сквозило. Энджела принюхалась. Странный запах. Она попыталась определить его: гнилые яблоки, вот что это было такое. Внизу было что-то мертвое. Крыса? Подохшая от яда. Разлагающаяся. Энджела попыталась вспомнить инструкцию, напечатанную на пакетах с отравой: через один-два дня запах пропадет. Яд обезвоживал труп. Превращал в крошечную окоченелую мумию. Вероятно, мучительно — но эффективно.

Она поморщилась, быстро закрыла дверь, погасила свет. Подвал Энджела не любила. В нем было множество щелей, закоулков, проходов под домом, по которым при желании мог бы пробраться взломщик. В один прекрасный день ей придется заставить Шона врезать в дверь подвала замок.

Энджела подошла к двери черного хода и выглянула наружу, включив лампочку на крыльце. Ночь была прохладной. В воздухе уже чувствовался осенний холодок.

— Перышко? — тихо сказала Энджела в темноту.

Ответный крик. Утробный. Сиамский. Удивительно человеческий. Она улыбнулась.

— Где ты, мой хороший?

В круге света материализовался знакомый черно-белый силуэт. Хвост медленно ходил из стороны в сторону. Кот уселся, отказываясь подходить ближе.

Энджела попробовала ласково улестить Перышко, протягивая к нему руку, но сиамский кот сидел, не сводя с нее глаз, и только. Зрачки были огромными. Отощавший. С испачканной шубкой. Энджела осторожно приблизилась. В конце концов кот позволил себя погладить. Быстро воспользовавшись этим, она нагнулась, взяла кота и торжествующе внесла в дом.

Энджела обнаружила, что гости разделились на три группы. Одни вместе с Шоном удалились в небольшой кабинет, который служил одновременно конторой и монтажной, чтобы, лежа на полу, курить марихуану и слушать музыку; другие отбыли на кухню, где Анита варила свежий кофе; третья группа, в которую входили Иви Кейси, Маккей, Бонни и Черил, окопалась в гостиной, переместившись на диван под окно. Энджела уже совсем собралась присоединиться к ним, когда заметила стоявших у камина спиной к остальным Фиону и Джерри. Они тихим шепотом переговаривались и при приближении Энджелы резко оборвали разговор. Ей показалось, что речь шла о чем-то, не предназначавшемся для ее ушей. Фиона улыбнулась.

— Где он был? — Она кивнула на кота, которого Энджела держала на руках.

— Гулял. Как ты и сказала.

Стейнберги переглянулись, словно их призывали какие-то незаконченные дела. Энджела вдруг почувствовала себя неуютно.

— Я помешала, да? — она двинулась прочь.

— Да нет, что ты. — Фиона задержала Энджелу, положив ей ладонь на руку. — Просто сегодня вечером мы обязательно должны были принять небольшое решение.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет. — Тон у Джерри был суровый. — Как бы там ни было, решение уже принято. Точнее, моя жена уже приняла решение. Как обычно.

Фиона сердито сверкнула на него глазами. Энджела вдруг поняла, что Джерри не просто навеселе, или подкурился, или и то и другое сразу.

— Вы видели мой ирландский камень? — быстро спросила она, обеспокоенная тем, как бы не оказаться втянутой в семейную сцену, и показала на маленькую каменную голову, лежавшую в конце каминной полки. Повинуясь внезапному порыву, она забрала камень из шкафа в кабинете и поместила его рядом со своей серебряной крестильной чашечкой и дрезденским рыжеватым кувшином, некогда принадлежавшим дедушке Шона. — Я нашла его в Кашеле. Шон думает, что он, вероятно, довольно старый.

— Он уже показал его нам, — сказала Фиона. — Он действительно кажется старым. Определенно древним. Мы просто подошли восхититься еще раз. — Она пристально, со значением, взглянула на Джерри. — Я бы не прочь выпить кофе, — вдруг объявила она, прекрасно подражая Джули Эндрюс. — А ты, Джерри?

Она взяла его под руку, стрельнула глазами в Энджелу и потащила мужа на кухню.

Продолжая улыбаться, Энджела отошла, чтобы присоединиться к компании на диване. Сидевшая между Иви Кейси и Маккеем Черил не к месту раскачивала перед собой на шнурке ключ.

Энджела, крепко прижимая к себе Перышко, мешкала, не двигаясь с места и прислушиваясь к разговору.

Редакторское чутье Черил подсказывало ей, что книги по оккультизму — золотое дно, и она расспрашивала Маккея о том, в чем, по ее мнению, профессор мог разбираться: о силе пирамиды, о психоархеологии и Атлантиде, однако начинала понимать, что худшего предмета для обсуждения выбрать не могла. Маккей спокойно сидел в кресле и по большей части слушал, скептически выгнув брови.

Энджела перенесла свое внимание на мать. Она рассматривала худое, аккуратно подкрашенное лицо Иви, со вкусом уложенные волосы. По-прежнему очень много от вашингтонской стюардессы. Энджела украдкой улыбнулась, уловив настрой, который бессознательно планировала. Язык тела, подумала она. Классический пример. Но только она сама была в состоянии понять его. Иви, чей католицизм заставлял ее с недоверием относиться ко всему, что даже отдаленно отдавало оккультизмом, откинувшись на спинку дивана, пила кофе и ничего не говорила. «Можно подумать, она боится, что, если сядет поближе, подцепит какую-нибудь заразу» — мелькнуло в голове у Энджелы.

— Говорят, у стоячих камней маятник определителя потустороннего присутствия вращается, — сказала Черил, описывая ключом круги. — Такой же эффект наблюдается, если подержать прибор над каким-нибудь древним христианским алтарем.

Маккей громко посасывал потухшую трубку.

— Можно даже ощутить слабое покалывание, если провести рукой над поверхностью, — продолжала издательница. — Квалифицированные экстрасенсы говорят, будто это ощущение напоминает удар током. Иногда оно оказывается достаточно сильным для того, чтобы вызвать слабость, дурноту или головокружение. — Она перевела взгляд с Маккея на Бонни. — Конечно, вы должны быть особенно чувствительны.

Бонни, которая сидела на полу у ног Маккея, подобно послушнице, согласно кивнула.

— Вот как? — Маккей вынул трубку изо рта и посмотрел на нее.

Теперь Черил попробовала иную тактику.

— Во Вьетнаме военные моряки для обнаружения тайников с оружием пользовались проволочными рамками.

В голосе Черил, сообразившей, что она ведет проигранное сражение, Энджеле послышалась нотка отчаяния.

Маккей выбил потухшую трубку в пепельницу.

— Смею сказать, иногда такие штуки срабатывают, — признал он. — Я видел, как это делается. — Он скроил гримасу. — Заметьте, вы не одиноки. Мой английский коллега… — Он смущенно покачал головой, убрал трубку в карман и взглянул на Энджелу, которая присела на диван рядом с ним.

Черил, довольная, что представилась возможность забить отбой, подвинулась и встала, чтобы снова наполнить вином свой стакан.

— Знакомьтесь: Перышко, — объявила Энджела, представляя кота. — Третий член семейства Киттреджей. — Она взяла кота за лапу и вытянула ее в сторону собравшихся. Маккей серьезно пожал ее.

— Какой он тощий, — заметила Иви. — Голодом его морили, что ли?

Энджела чмокнула кота в макушку.

— Может быть, он станет есть теперь, когда простил нас за то, что мы уезжали.

Мать наклонилась погладить кота и заворковала:

— Кто мамочкин красавчик?

Кот прижал уши и угрожающе сверкнул на нее глазами, приоткрыв пасть и предостерегающе ворча.

Иви убрала руку.

— Ладно, — неловко рассмеялась она, обращаясь к остальным. — Значит, он не мамочкин красавчик.

Энджела легонько встряхнула кота.

— Противный! Что с тобой такое?

— Вы только посмотрите на него, — с легким изумлением заметила Иви. — Можно подумать, в комнате есть еще один котяра.

Кот, выгнув спину и распушившись, не сводил глаз с камина.

— Животные иногда чувствуют… — начала Бонни.

Ни с того, ни с сего кот с воем взвился с дивана, выбив чашку с кофе у Иви из рук. Вскрикнув от испуга, она вскинула руки, чтобы защитить лицо. Но кота больше интересовало, как бы удрать. Цепляясь когтями за спинку дивана, он вскарабкался наверх, снова издал вопль, выпрыгнул в окно и исчез в ночи.

Энджела кинулась матери на помощь, схватив со столика пачку салфеток — промокнуть кофейное пятно на платье Иви.

— Все в порядке, ничего страшного, — повторяла потрясенная, но невредимая Иви. Чашка оказалась полупустой. Ущерб был нанесен лишь платью и нервам.

Энджела извинилась и торопливо увела мать в кухню, чтобы заняться платьем, оставив Маккея с Бонни сидеть в неловком молчании.

Увидев размеры пятна, Иви сказала:

— Пойду наверх, переоденусь.

— Что случилось? — Из кабинета появилась Фиона.

Энджела объяснила.

Фиона с кипой бумажных полотенец исчезла в гостиной, а Энджела пошла следом за матерью наверх.

Когда они сошли вниз, у подножия лестницы их ждала Бонни. Она спросила, где ее плащ.

— Уже уходите? — Энджела поглядела в сторону кабинета. Кто-то крутил старые, любимые записи «Битлз», пустив стереосистему на полную громкость.

— Если сумею вытащить Стиви, — виновато улыбнулась Бонни. — Я понимаю, это занудство, но у меня страшно болит голова, а завтра — рано вставать. Я улетаю обратно в Орегон.

Энджела проводила ее наверх за плащом, предложив аспирин и болтая о дороговизне полетов. В падавшем с лестничной клетки свете она заметила, какой бледной была Бонни.

В спальне Бонни выглянула из окна и восхитилась видом.

— У вас чудесный дом, — медленно проговорила она. — В старых домах такая интересная атмосфера.

Энджела ждала у двери, но Бонни словно бы уже не спешила уходить. Казалось, она ведет некий мысленный спор сама с собой. Энджеле стало любопытно, имеет ли это отношение к тем взглядам, какие Бонни весь вечер бросала на нее. Она встала рядом с девушкой у окна, отыскивая про себя тему для разговора.

— Скажите, — начала она, — вот вы — специалист в своей области. Что такое настоящее предчувствие?

Бонни с сомнением рассматривала Энджелу. Потом, увидев, что та не шутит, бледно улыбнулась.

— Чуешь нутром. Колет пальцы.

Энджела улыбнулась.

— Колет пальцы. Так всегда надвигается беда.

— В самом деле, я имела в виду именно это. — Бонни была серьезна. — Говорят, дело в изменении кровяного давления. — Она пристально вглядывалась в лицо Энджелы. — Вы ведь тоже немножко экстрасенс, правда? — спросила она. — Я-то знаю.

В голове у Энджелы возникла непрошенная мысль: «они всегда так говорят».

— А у меня обычно появляются символы, — продолжила Бонни.

— Символы? — Энджела нахмурилась.

— Картинки в мозгу. Я вижу карты таро. Ну, знаете — мечи, если надвигается что-то тяжелое, чаши — если это имеет отношение к любовным делам. Монеты, если дело касается финансов.

— Но это необязательно должен быть мысленный образ, — неуверенно сказала Энджела. — Правильно?

— Ну, это у меня так. У других — другое. Например, сны. Иногда — просто чувство, от которого невозможно отмахнуться.

Энджела обдумывала эту информацию.

— Страх? — спросила она.

— Может быть.

— Если бы у меня возникло такое вот предчувствие, оно отличалось бы от моих обычных страхов? — задумалась Энджела. — Я хочу сказать, мы ведь все о чем-нибудь да беспокоимся, правда? — Она подвинулась поближе к окну и принялась рассеянно теребить жалюзи.

— Должна быть убежденность. Уверенность. Определенность. — Экстрасенс снова изучала лицо Энджелы. Та заметила, что у Бонни с шеи на цепочке свисает крохотная пятиконечная звездочка. — А почему вы хотите это знать? — прошептала девушка.

— Просто интересно, — откликнулась Энджела и неохотно добавила: — Когда я была в Ирландии, мне показалось, что у меня начались предчувствия. — Она поняла, что вслед за Бонни понизила голос до шепота. Столь праздно начатый разговор внезапно стал серьезным. — Глупее всего то, что я не знаю, к чему все это было, — продолжала она.

Смущенная своим признанием, она взглянула на хрупкую блондинку и увидела, что ее изучают тем самым тревожным напряженным взглядом, который она заметила раньше.

— Я даже не поняла, чего боялась, — закончила она. — Просто какой-то неясной… — Энджела поискала слово, — …опасности, что ли.

— Вы так и не выяснили, в чем было дело? — медленно спросила Бонни. — Я хочу сказать, ничего плохого так и не случилось?

Энджела покачала головой.

— С момента нашего возвращения все шло фантастически. До сегодняшнего дня. Сегодня под вечер у меня опять возникло это чувство.

Бонни на миг задержала на ней внимательный взгляд. Потом вдруг стала чрезвычайно серьезной и сказала:

— Не знаю, как лучше выразиться, но… вам никогда не приходило в голову освятить этот дом?

Энджела изумленно воззрилась на Бонни, не вполне понимая, какое отношение к их разговору имеет такой нелогичный вывод.

— Позвать священника? — выпалила она.

Бонни кивнула.

— Зачем? То есть, для чего это нужно?

— Так иногда делают.

Энджела ослабила ремешок часов, чувствуя боль в запястье.

— Такими вещами увлекается моя мама. — Она стесненно рассмеялась. — Надеюсь, вы не хотите сказать, что в нашем доме водятся привидения?

Бонни опять посмотрела в окно, напряженно вглядываясь в темноту.

— Нет, — медленно проговорила она. — Думаю, что все не так просто. Что дело обстоит немного иначе.

— Немного иначе?

— Ну, — Бонни снова обернулась к ней, — я соглашусь с вами. Да, я думаю, что здесь что-то есть. Я не уверена в том, что это. Ничего похожего я никогда не чувствовала. Я заметила это в тот самый момент, как переступила порог вашего дома. Это тревожило меня весь вечер. Думаю, оно и напугало вашего кота. Я ничего не собиралась говорить, но… — Она вздохнула. — Потом вы рассказали мне о своих предчувствиях.

— И… и что же это? — Энджела постаралась придать словам небрежное, свободное, безразличное звучание.

— Не знаю. Я же сказала, ничего подобного я еще не переживала. Я не вижу никаких символов. Ощущение такое… — Бонни поискала слово, обрисовав руками некую фигуру, словно могла извлечь его из воздуха. — Необычное. Чужеродное. Не знаю.

Энджела глубоко вздохнула. Казалось, сам разговор снова пробудил прежний страх, прежнее ужасное чувство надвигающейся беды, которое она надеялась изгнать, поговорив с Бонни. Она недоуменно подумала: снова предчувствие? Да нет, конечно же, дело было в страшноватых словах Бонни. И все же виновата была сама Энджела. Она отворила дверь, затеяла разговор. Энджела хотела было рассердиться на себя или на Бонни, но не смогла. Слишком отчетливым было дурное предчувствие. Требующим внимания. Поэтому она предпочла задуматься над предложением Бонни.

— Если бы я в самом деле нашла священника… сделать то, что вы предлагаете, — сказала она наполовину себе самой, — Шон подумал бы, что у меня не все дома. Или что я возвращаюсь на круги своя. А это в его глазах еще хуже. — Осознав это, она рассмеялась — но принужденно.

— И был бы неправ, — решительно сказала Бонни.

Энджела всмотрелась в девушку, гадая, не обидела ли ее ненароком своим замечанием.

Бонни забрала с кровати свой плащ.

— Вопреки тому, что говорят люди вроде вашего мужа и доктора Маккея, — сказала она, — вокруг нас повсюду находятся некоторые факторы, существа, незримые наделенные интеллектом силы — называйте их как угодно. Я знаю. — Бонни постукала пальцем по уголку правого глаза. — У меня есть опыт общения с ними. Некоторые в порядке. Некоторые — нет.

Она натянула пальто и запахнулась. Энджеле показалось, что в комнате стало холоднее. Или это было лишь ее воображение?

— Скажем, так, — спокойно продолжала Бонни. — По сути, неважно, какую вы избираете себе веру. Освящение иной раз оказывается весьма действенно для того, чтобы призвать свет в обители тьмы, если вы меня понимаете.

Энджела пристально взглянула на стоявшую перед ней девушку. Глаза Бонни были спокойными и чуткими. Вовсе непохожими на глаза ненормальной. Пусть рассудок и здравый смысл Энджелы всеми фибрами восставали против сказанного только что Бонни — она твердо знала, что та подразумевала, говоря о свете в обителях тьмы.

Из комнаты она ушла первая, молча.

* * *

Отъезд Стиви и Бонни как бы стал сигналом к общему исходу.

Последними уходили Джерри с Фионой. Шон и Энджела, которые вернулись, проводив Аниту, столкнулись с ними на пороге гостиной.

— Мы думали, вы уехали, — сказал Шон.

— Мы просто довели свое дело до конца, — с усмешкой отозвалась Фиона.

— Скатерть взяла? — спросила Энджела.

Фиона похлопала по набитой бумажной сумке.

Джерри, покачиваясь, неловко теребил ключи от машины. Шон заметил, в каком он состоянии.

— Ты уверен, что не хочешь остаться до утра? — спросил он, обнимая Джерри за плечи.

Он чувствовал тревогу за друга, но был слишком тактичен, чтобы выразиться прямо. Джерри понял намек.

— Да я справлюсь, — запротестовал он. — А потом, у нас обоих расписание на завтрашний день забито. — Он протиснулся мимо них, ударившись о косяк.

— Завтра поговорим, — пообещала Фиона через плечо, выходя следом за мужем.

Шон проводил их до машины, а Энджела смотрела с порога. Когда он вернулся, она закрыла дверь и заперла на засов.

Ее вдруг одолела усталость. Едва держась на ногах, она собрала грязные пепельницы и стаканы и расставила на буфете в кухне. В доме, теперь погруженном в молчание, пахло табачным дымом и спиртным. Мать Энджелы уже ушла наверх, в спальню.

Обвязав вокруг талии посудное полотенце, Энджела открыла кран и подождала, пока пойдет горячая вода.

Думала она о священниках. Освятить дом. Она улыбнулась, представив себе лицо Шона, открывшего дверь священнику в рясе и столе, со святой водой и кадилом. Как это она позволила этой девице сыграть на своих страхах? Существа! Еще немного, и она опять начнет молиться, а потом не успеет оглянуться, как окажется в исповедальне. Энджела явственно услышала голос матери: «Может быть, это не такая уж плохая мысль?»

Она подняла стакан и усмехнулась. Ну и денек. Она сунула стакан под горячую струю.

Протянувшаяся из-за спины Энджелы рука Шона закрутила кран.

— Знаешь что? — сказал он шепотом. Голос был сиплым от дыма, дыхание пахло спиртным. Он обнял Энджелу за талию.

Она на мгновение задумалась.

— Ты подумал как следует и хочешь развестись?

— Лучше.

— Ты обидел маму?

— Не так рискованно. Еще разок.

— Сдаюсь.

— Мы все бросаем до утра. Об этом может позаботиться миссис Салливэн.

— Она уволится.

— Мы подкупим ее той уотерфордской пепельницей.

— Ах ты чертяка. Мы же все равно собирались отдать пепельницу ей.

— Но она же не узнает. Ну, довольно. — Он обнял Энджелу и притиснул к себе. — Это же наша брачная ночь. Или ты забыла?

— Не забыла. — Она повернулась в объятиях Шона и поцеловала его в губы. Долгим, крепким поцелуем.

Он шел наверх следом за ней, выключая по пути свет.

* * *

Джерри настоял на том, чтобы сесть за руль, но, по требованию жены, поехал не по скоростной автостраде, а поверху, улицами.

Фиона дважды просила его сбавить скорость. Она от души надеялась, что они не наткнутся на полицейского. Ей подумалось, что вечер сегодня выдался особенно темный. Мрачный. Пасмурный. В машине, даже с поднятым верхом, тоже было зябко. Она отмахнулась от этого, отнеся на счет влияния конопли на свое кровообращение.

Вспомнив маленькую кражу, которую они совершили, Фиона захихикала. Каменная голова из Кашеля. Они забрали ее с каминной полки. Этакий небольшой сюрприз в благодарность за скатерть. Самое малое, что можно было сделать. Но Джерри по-прежнему чувствовал себя неуютно. Оправа могла уничтожить ценность камня. В конце концов, вещь была антикварной.

— Мы же не позволим его сверлить, дурачок, — возражала Фиона. — Его вделают в такой маленький проволочный обруч на лакированной плашке. Энджела с Шоном просто влюбятся. Вот посмотришь. Джерри мучился.

— Он не расколется?

— Я завернула его в скатерть. — Фиона перегнулась через спинку сиденья и в темноте пошарила под ним. Просто, чтобы убедиться. И ахнула, когда ее пальцы коснулись чего-то, чего там не должно было быть. Оно было холодным, как лед, круглым, величиной с голову ребенка. Фиона провела по нему пальцами и поняла, что этот предмет соединен с чем-то, на ощупь напоминавшим шею, переходящую в костистый узловатый хребет. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но не успела произнести ни слога — запястье исследовавшей предмет руки оказалось схвачено. На один краткий миг Фионе почудилось, будто в ее тело впились три холодных пальца. Ощущение было таким же, как в тот раз, когда она защемила руку железными воротами. Только теперь железо было живым. Сдавливая запястье, оно неумолимо тянуло руку назад, а вместе с рукой и Фиону. Пронзительно выкрикивая имя Джерри, она стала коленями на сиденье, вцепившись в него левой рукой и изо всех сил стараясь освободить правую.

Джерри затормозил. Взвизгнули шины, машину занесло, развернуло. Он отчаянно дергал руль, но из-за бурных попыток Фионы освободиться и неустойчивости машины справиться с управлением оказалось ему не под силу. Машина выскочила на мягкую обочину; колеса бешено вращались, взметая рыхлую землю. Потом автомобиль пропахал темный, поросший травой склон. Свой поединок Фиона выиграла за долю секунды до того, как они врезались в дерево. Пронзительно визжа, она вырвала руку. Но причиной предельного ужаса, который она испытала, была не надвигающаяся катастрофа и не залившая все вокруг струя брызнувшей крови. Причина заключалась в том, что непонятное существо, так крепко вцепившееся в нее, получило желаемое. Теперь рука Фионы, которой она размахивала, заканчивалась рваным обрубком всего в нескольких дюймах ниже локтя.

Глава четвертая

Радио-будильник сработало в восемь утра. Энджела забыла его переставить. Она проснулась за несколько секунд до того, как раздался звонок. Условный рефлекс. За четыре года Энджела обнаружила, что частенько умеет предугадать звонок и нажать кнопку, отключающую будильник и включающую радио, еще до того, как прозвучит первое дзззззз.

Лежа с закрытыми глазами, она слышала голос диктора, читавшего выпуск новостей, но не вслушивалась в слова. Никарагуа. Родезия. Инфляция. После третьей рекламной паузы стук за левым глазом Энджелы стал сильным и настойчивым, и она поняла, что находится в состоянии капитального похмелья. Погремев полупустыми пузырьками в ящике ночного столика, она нашла, наконец, аспирин с кодеином, которые ей прописывал дантист. Проглотив пару таблеток, Энджела повернулась, чтобы поцеловать Шона в затылок. На помятом небритом лице приоткрылся покрасневший глаз.

— Пятнадцать минут, — стал торговаться Шон.

Она прибавила громкость и, спотыкаясь, пошла в душ, где подставила голову под хлесткую струю горячей воды, позволив ей завершить начатое кодеином.

Когда через четверть часа Энджела пошла вниз, Шон еще дремал под выпуск новостей. Она не стала его трогать. Все равно был выходной. Завернувшись в халат, она пошлепала вниз и поняла, что из-за кодеина чувствует легкое головокружение. Зато головная боль ослабла до тупого давления. Энджела чувствовала, что кружка кофе полностью поправит дело. Она надеялась, что мать еще не встала и разговаривать с ней не придется.

Матери не было.

На первом этаже было светло и солнечно. Накануне никто не потрудился закрыть ставни. Энджела заметила стаканы, оставленные с вечера в самых странных местах: в книжных полках, на стереомагнитофоне, два — в кабинете, на подержанной «Мувиоле».

Мусоросборник у раковины был завален грязными тарелками, и Энджела вытрясла кофейную гущу в помойное ведро. Потом вскрыла новую банку, налила в кофейник свежей воды и засыпала кофе. Она стояла, тупо глядя в окно, прислушиваясь к тяжелым вздохам кофейника и собирая воедино нити своей жизни.

С деревьев за домом уже начинали опадать листья. Небо было голубым, как яйцо малиновки. Подступала осень. Энджела любила осень в Новой Англии: светлые, кристально ясные дни, глинистый аромат опавших листьев, поражающие своим великолепием алые и желтые облака листвы, прогулки по лесу вдоль берега водохранилища… Через месяц-другой она уже будет покупать рождественские подарки, торопясь навстречу кусачему нью-йоркскому ветру, уворачиваясь от струек пара и множества спешащих, укутанных в меха людей, ненадолго забегая в большие магазины, делая остановки в «Русской чайной» и на обсаженном пальмами дворе «Плазы». Потом незаметно вернется цветение, и она станет матерью.

Усевшись со своей кружкой кофе за стол, Энджела радостно взялась набрасывать на обороте конверта перечень имен для мальчика. Ей почему-то казалось, что родится мальчик. Перышко, написала она на первой строчке и улыбнулась. Поразмышляв над тем, где может быть кот, Энджела решила больше не тревожиться о нем. Кошки — странные создания. Особенно сиамские. Она припомнила события вчерашнего вечера. Теперь они казались сном, в котором присутствовало нечто неуловимо плохое. Странная девица — провозвестница рока. При ясном свете дня это было занятно, даже смешно. Энджела поняла, до какой степени впечатлительна, и испугалась. Неподвижная мишень для людишек вроде Бонни Барнетт. Энджела решила в будущем смотреть на вещи более трезво.

Она пила кофе и составляла план на день. В морозильнике — обед: отбивные из молодого барашка. Позвонить в школу Монтессори человечкам Фионы. (Найти номер телефона раньше, чем миссис Салливэн его выбросит.) Письмом поблагодарить Маккея. Проверить, во сколько отходит мамин поезд на Вашингтон. Заказать новое расписание? Об этом придется поговорить с Шоном. Она потренировалась на конверте писать свое новое имя: Энджела Киттредж. Энджела Киттредж. Энджела Киттредж.

Выглядело неплохо.

На подъездной аллее перед домом шумно затормозила машина. Хлопнула дверца. Энджела быстро допила кофе. Миссис Салливэн. Через минуту в замке забренчал ключ, и дверь кухни открылась. Вошла невысокая коренастая женщина лет пятидесяти в розово-сиреневом платье. У нее были вытравленные парикмахером соломенно-желтые волосы, глаза выглядывали из-за толстых тонированных стекол в блестящей оправе. С нижней губы свисала недокуренная сигарета. В руках миссис Салливэн несла зеленый пластиковый пакет с нарисованной рожицей и надписью «Желаем хорошо провести день».

— Привет, Энджела, — отрывисто сказала она.

— Привет, миссис Салливэн. — Энджела изобразила веселье. С миссис Салливэн, которая была склонна держаться строго, это всегда помогало. Затаив дыхание, она ждала, чтобы домработница заметила груду грязных тарелок, и гадала, не нарочно ли Шон устроил так, чтобы не присутствовать на этой очной ставке.

— Вижу, вы тут устроили вечеринку, — многозначительно заметила миссис Салливэн, бросив взгляд на раковину. Ее бостонский говор еще сохранял еле заметную ирландскую напевность. Она повесила пакет на ручку двери подвала и надела передник с оборочками. — Много подарков надарили? — Миссис Салливэн налила себе кофе.

— Два, — ответила Энджела, начиная на всякий случай составлять список имен для девочки.

— Два? — Миссис Салливэн явно была шокирована. Она ткнула сигарету под струю холодной воды и выбросила в помойное ведро.

— Мы всем велели не беспокоиться.

Миссис Салливэн гремела и лязгала под раковиной, пока не нашла новую бутылку жидкого мыла.

— А что такого? — ощетинилась она. — Это же свадьба была, не абы что? — От нарушения традиции ей было не по себе.

— Понимаете, нам показалось, что это не особенно важно. — Энджела выражалась туманно, предпочитая не оказываться втянутой в дискуссию о своих угрызениях совести из-за того, что выманивает у старых друзей подарки под предлогом вступления в брак, который (во всяком случае, по оценке самой Энджелы) в сущности был женитьбой по необходимости. Она знала, что миссис Салливэн никогда ее не поймет. Ее Энджела во многих отношениях считала заместительницей своей матери. Уровень образования этих двух женщин не был одинаковым, но Энджела чувствовала, что в глубине души и мать, и миссис Салливэн разделяли одни и те же убеждения и, возможно, на многое смотрели одинаково.

Домработницей Энджела с Шоном обзавелись после того, как стали жить вместе. Сперва она называла Энджелу «миссис Киттредж». Шон быстро поправил ее. Хотя миссис Салливэн ничего не сказала, Энджела чувствовала, что она не одобряет подобный союз. Но с годами они привыкли к угрюмости миссис Салливэн, домработница же доказала, что заслуживает доверия и на нее можно положиться. Если она и продолжала неодобрительно относиться к их совместному проживанию, это превратилось, по выражению Шона, из их проблемы в ее. Ну да все равно, с этих пор досадовать ей стало не на что. Брак оставался браком — со свадебными подарками или без них. Миссис Салливэн следовало выдумать себе другую причину для беспокойства.

— Где нынче Перышко? — вдруг спросила миссис Салливэн, отскребая ножом с тарелки пригоревшую лазанью.

Энджела объяснила странное положение дел. Потом вспомнила про дохлую крысу в подвале. Она собиралась попросить миссис Салливэн «махнуть там веником», но сейчас момент был определенно неподходящим.

Миссис Салливэн вытерла руки.

— Сегодня я собираюсь уйти пораньше, — предупредила она, подошла к холодильнику и заглянула внутрь. — А надо еще разморозить холодильник.

Энджела подняла глаза от своего списка. У нее было пять имен для мальчика и три — для девочки.

— Еще остался торт, — сказала она. — Угощайтесь на здоровье. А здесь — сырный соус.

И вспомнила про взятку. Уотерфордская пепельница. Она налила себе еще кофе и пошла за ней.

Пепельница была в кабинете, в сооруженной Шоном из шкафа проекционной будке. Она лежала на полке, завернутая в тряпочку. Когда Энджела возвращалась с ней в кухню, зазвонил телефон. Черил. Голос у нее был странный.

— Ты уже слышала?

— Нет, а что? — спросила Энджела.

— Ничего хорошего.

— Да в чем дело?

— Вчера вечером Фиона и Джерри попали в аварию. Их машина разбилась.

Энджела ждала продолжения.

— Черил? — наконец спросила она. Душа ушла в пятки. — Что случилось?

— Фиона погибла.

Энджела ахнула и выронила пепельницу.

Черил пояснила. Машину вел Джерри. Он потерял управление и врезался в дерево. У него множественные переломы, но он жив. Фионе повезло меньше. Сломана шея. Тело сильно изуродовано. Дорогая машина превратилась в полную развалину. Ее расплющило, как яичную скорлупку.

Ошеломленная, потрясенная и испуганная Энджела дрожащей рукой положила трубку. Все. Конец. Бац.

Сдерживая рыдания, она побежала наверх. Шон брился в ванной. Он изумленно уставился на нее.

— Фиона погибла, — всхлипнула Энджела.

Он медленно опустил бритву.

— Что случилось?

Энджела не смогла ответить — ее душили слезы. Она все время видела Фиону живой: вот она болтает, вот смеется, вот отпускает шуточки, дурачится. Из всех знакомых Энджелы Фиона была самой бодрой, самой полной жизни.

Шон обнял ее, крепко прижал к себе и осторожно покачивал в своих объятиях, пока тело Энджелы не перестало сотрясаться от раздиравших его судорожных всхлипов.

В дверь спальни легонько постучали. На пороге стояла Иви Кейси в розовом клетчатом халате. Шон объяснил ей, что случилось. Иви обняла дочь, утешая ее, и Энджела почувствовала, что благодарна матери за то, что та здесь. Они поговорили о Фионе. Энджела винила себя. Если бы она (или Шон) повели себя с Джерри решительнее, ничего бы не произошло. Часть вины лежала и на них. Шон осторожно возражал. Иви тоже. Энджеле не следовало винить себя. Джерри с Фионой были взрослыми людьми, хозяевами своей судьбы. Однако переубедить Энджелу было невозможно.

Снизу донесся едва слышный звук бьющейся глиняной посуды.

— Что еще? — сказала Иви.

— Я схожу, — отозвался Шон.

На пороге гостиной он встретил миссис Салливэн, выносившую в подоле фартука осколки фарфора.

— Вазу уронила, — грубовато сообщила она.

Шон заметил, что миссис Салливэн вглядывается в него со странным выражением: взгляд был наполовину обвиняющим, наполовину подозрительным, словно Шон по непонятным причинам был виноват в неприятном происшествии. У него мелькнула недоуменная мысль: уж не нашла ли экономка тайник в Библии с вырезанными страницами. Но нет, такого быть не могло. Библия стояла на верхней полке книжного шкафа в кабинете.

— Которую? — спросил он.

— Ту, с каминной полки. Надеюсь, она была недорогая.

«Черт, рыжий кувшин!» — сердито подумал Шон. Кувшин был старинным, а таких вещей в их доме насчитывалось очень немного. Миссис Салливэн, конечно, знала, что выбрать. Ну, может быть, его еще можно было склеить. Однако сейчас Шону было о чем подумать кроме кувшина.

— Ага… ну, ничего страшного, не тревожьтесь, — сказал он и снова пошел вверх по лестнице. — Бывает.

Они пообедали в кафе «У Джимми», втиснувшись в узкую кабинку. Энджела с несчастным видом ковыряла салат из омаров и наблюдала за волнами, плескавшимися у свай причала. Шон с Иви пытались поддерживать беседу. Иви говорила о хождении по магазинам и тех скучных, но неизбежных делах, какие ждали ее в Вашингтоне. Шон рассказал Иви о фильме. Время от времени вставляла словечко и Энджела — когда чувствовала, что это совершенно необходимо.

Перед тем, как сесть в поезд, Иви расцеловала обоих и пожелала им счастья. Сжав руку Энджелы, она пристально, сочувственно заглянула дочери в глаза.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я осталась еще на несколько дней?

Энджела тряхнула головой: все будет хорошо. Теперь у нее есть Шон.

— Ты заметил, что все все время желают нам счастья? — прошептала она, когда поезд тронулся.

— Так принято, — сухо отозвался Шон.

Они поехали к реке и вышли из машины. До посещения больницы еще оставалось полчаса. Облокотившись на парапет, они следили за цепочкой бегунов, которые тяжелыми скачками пробежали по другому берегу и пересекли Харвардский мост.

Поговорили, купить ли цветов для Джерри, или нет. Снова традиция. Больницы и цветы. Одно сопутствует другому. Решили не покупать.

— Тогда что же? — вздохнула Энджела. — Книжки? Журналы?

Вероятно, в больнице их было хоть отбавляй.

Тем не менее, Шон набрал с газетного стенда целую кипу: «Таймс», «Ньюсуик», «Сайэнтифик Эмерикэн». Прихватил он и «Плэйбой», но в последнюю минуту поменял его на «Иллюстрированный спортивный журнал». Энджела купила пакет спелых персиков.

Джерри лежал на двенадцатом этаже «Грэй Билдинг», Серого корпуса.

Пока сестра в столе справок объясняла дорогу другому посетителю, Энджела оглядела сутулившихся на пластиковых диванчиках редких посетителей — нет ли среди них знакомых. Маленький мальчик, которого привела полная, казавшаяся усталой девочка-подросток с шинами на зубах, лизал зеленый леденец на палочке. Две пожилые женщины тихо переговаривались, как показалось Энджеле, то ли по-русски, то ли по-польски. Бритоголовый мужчина положил ноги на стол и словно бы погрузился в глубокий сон. Она соображала, что бы такое сказать Джерри, и вдруг заметила небольшую группу, направлявшуюся по коридору к лифту. Энджела узнала мать Джерри — миниатюрную, темноволосую, с желтоватым лицом и обведенными темными кругами, измученными глазами. Несмотря на теплый день, она была в черном пальто. Рядом с ней шел брат Джерри, Фрэнк, с которым Энджела однажды познакомилась. Черные глаза, густые, как у Джерри, брови… но Фрэнк был выше ростом, грузнее. Это от него они узнали, в какой именно больнице лежит Джерри. Их сопровождал врач в белом халате, с блокнотом, и серый человечек — седые волосы, серый костюм. Энджела поймала себя на мысли «серый человечек в Сером корпусе».

— Надо сказать спасибо, что он еще жив, — услышала Энджела голос матери Джерри, когда та проходила мимо них. Женщина заметила пристальный взгляд Энджелы и кивнула, в глазах промелькнуло недоуменное выражение — она пыталась соотнести лицо с именем. Вспомнить, кто это, она не успела — приехал лифт, и они исчезли в нем, а врач, сверяясь с блокнотом, пошел обратно.

В палате стояли две койки. Одна была свободна, другую занимал Джерри.

Увидев его, Энджела беззвучно ахнула. Она немедленно поняла, что их покупки были совершенно напрасны.

Джерри лежал на вытяжке, почти наглухо упакованный в гипс. Виднелось лишь пятно покрытого швами и коркой запекшейся крови лица. Открытые глаза казались пустыми, стеклянными. Позже они узнали, что Джерри было трудно закрывать их — мышцы век оказались временно парализованы. Когда Энджела с Шоном вошли, взгляд Джерри на мгновение обратился к ним, потом вернулся к экрану укрепленного на противоположной стене телевизора. Показывали телевикторину.

Чтобы скрыть потрясение, вызванное видом Джерри, Энджела быстро огляделась. За окном она мельком увидела Сорроу-драйв, реку и купол планетария.

Она молча устроилась у кровати, пододвинув сделанный из металлических трубок стул, который уже стоял там. Шон подтащил от стены другой.

Энджела вгляделась в лежавшего на кровати человека.

И приподняла пакет с персиками, чтобы он мог его осмотреть.

— Мы принесли тебе персики, — начала она.

Взгляд Джерри ненадолго задержался на пакете.

Снова воцарилось молчание.

— Ну, и как ты? — неловко спросил Шон.

Пауза. «Словно звонок с другого континента или послание с луны», — подумала Энджела.

— Классно. — Невнятное бормотание.

— Как ты себя чувствуешь? — едва слышно проговорила она.

Джерри только смотрел на нее полными боли глазами.

Энджела смущенно опустила взгляд.

— Прости. Дурацкий вопрос.

Шон вздохнул и неловко поерзал на стуле.

— Мы можем что-нибудь сделать?

Глаза Джерри метнулись к экрану телевизора. Молодая, хорошенькая женщина обнимала своего партнера, а вокруг вспыхивали знаки доллара.

— Ага, — пробормотал он. — Видишь вон то окно? Подвези меня к нему и столкни вниз.

Энджела нежно положила ладонь на единственную доступную взгляду руку Джерри. Тот взглянул на нее. Теперь у него в глазах стояли слезы. Он шевельнул губами:

— Я убил ее. Я ее убил.

Энджела осторожно погладила его по руке.

— Джерри, не надо…

— Я убил ее, — повторил он. — Моя вина. — Говорил Джерри невнятно, словно язык был слишком велик для его рта.

Он помолчал, умоляюще глядя на них. Наконец ему удалось выговорить:

— Пожалуйста, выключите эту штуку.

Шон быстро подошел к телевизору и выключил его.

— Приходила полиция, — просипел Джерри и издал какой-то каркающий звук — возможно, это был смешок. — Но Фрэнк достал адвоката. Он говорит, нет свидетелей — нет обвинения.

Энджела вспомнила серого человечка.

— Они хотят знать, как это случилось. — Голос Джерри ослаб, на лбу выступили бисеринки пота. — Я не смог им рассказать. Не смог объяснить.

Шон нагнулся к нему.

— Ты не знаешь?

— Я не могу вспомнить.

Энджела подсунула пальцы правой руки под себя и вспомнила, что сказал брат Джерри по телефону. Пока что у Джерри были неполадки с памятью, но врачи уверяли, что с течением времени все восстановится.

Джерри открыл рот, и Энджела наклонилась поближе, чтобы лучше слышать. Но теперь слова были едва различимы. Джерри заплакал, трясясь всем телом, словно оно было из студня, и вдруг, во внезапной вспышке энергии, напрягся и заметался в своих доспехах из стороны в сторону, будто хотел сброситься с кровати.

Шон подбежал к двери, крича: «Сестра!», а Энджела пыталась удержать обезумевшего от горя Джерри и не дать ему навредить себе еще больше.

Из коридора, стараясь не попасться в путаницу кабелей кардиологических мониторов, прибежала в сопровождении санитара сестра и дала успокоительное. Что-то бормоча, Джерри забылся наркотическим сном. Медсестра повернулась к Шону и Энджеле.

— Я думаю, вам лучше уйти.

Когда истертые двери лифта с шорохом закрылись, Энджела сделала несколько глубоких вдохов. Внутри она чувствовала холод и пустоту, словно какая-то ее часть умерла вместе с Фионой.

— Наверное, он прав, — ошеломленно сказала она.

— В чем? — В свете флюоресцентных ламп загорелое лицо Шона было зеленым.

— В том, что он виноват.

Шон нахмурился.

— Может, если бы он так не набрался, ничего бы не случилось, — продолжала она.

— Мы этого точно не знаем.

Но Энджела знала. Так ей подсказывало чутье.

— Хочешь увидеть его за решеткой? В довершение всего остального? — огрызнулся Шон.

Энджела вздохнула. Головная боль вернулась и с новой свирепостью колотила изнутри по черепу, словно мозг Энджелы просился наружу, подальше отсюда, подальше от больниц и смертей, от чувства вины и от боли. Она его не винила. К тому же ее тревожила непонятная фраза, которую все шептал Джерри, пока не подействовало успокоительное. Что-то о руке Фионы.

Похороны назначили на полдень тринадцатого августа. Позвонил брат Джерри. Он сказал: кладбище Роузмед, Белмонт.

Они решили не ходить на заупокойную службу и придти прямо на кладбище.

Энджела откопала в недрах шкафа темно-синее платье. Платье казалось почти черным и не шло ей. Она надевала его раз или два на официальные обеды. Шон надел черный галстук. Перед уходом Энджела приняла последнюю таблетку с кодеином.

У ворот кладбища к опущенному окошку их машины подошел мужчина в униформе и показал, куда ехать. На дорожке, рядом с тем местом, где должны были хоронить Фиону, выстроилась цепочка из нескольких автомобилей. Шон поставил «пинто» Энджелы последним в ряду. В машине, стоявшей перед ними, Энджела узнала коричневый двухместный мерседес Черил.

Она взяла Шона под руку, и они прошли по жесткой траве к могиле.

Шон вдруг остановился и сжал руку Энджелы.

— Погляди, кто там, — прошептал он.

Сначала она подумала, что он говорит о ком-то из пришедших на похороны, но вместо того Шон указал на высокую статую, возвышавшуюся неподалеку на полутораметровом постаменте. Фигура в одеянии клирика, в митре, с увенчанным крестом посохом. Энджела подошла поближе, чтобы прочесть латинские буквы на пьедестале:

ПАТРИК,

АРХИЕПИСКОП

ПЕРВЫЙ ПРИМАС И ПЕРВОАПОСТОЛ ИРЛАНДИИ

Она нагнулась, чтобы прочесть под этой надписью более мелкие буквы. Кто-то выпустил на них струю краски из аэрозольного баллончика, но слова еще можно было разобрать. Энджела шепотом повторила их, гадая, что они означают:

«Как рассеивается дым, Ты рассей их».

Она подняла голову, заглянула статуе в лицо и обнаружила, что запечатленное на нем скульптором выражение привлекло ее внимание. Нахмуренные брови, суровый рот дышали властностью и справедливостью, и все же в глазах непонятным образом таились любовь и сострадание.

Шон нетерпеливо тянул ее за руку.

— Пойдем, — поторопил он.

Они поспешно присоединились к собравшейся у могилы небольшой группе.

Теперь их окружали пустые, неопределенные, неулыбающиеся лица. Кое-где — слезы. Кое-где — завуалированное смущение. Энджела узнала одного или двух коллег Фионы, мужчину и женщину, с которыми Фиона и Джерри делили контору. Она поглядела на могилу: мягкая трава из стружки, призванная скрыть свежевыкопанную землю, выстроенные в два ряда складные стулья, на подставках — несколько букетов поникших цветов. Неподалеку Энджела увидела Черил, которая разговаривала с какой-то парой. Черил была в шикарном черном платье и темных очках. Энджела пожалела, что не захватила свои. Заметив их, Черил подошла.

Пока подъезжал катафалк, они коротко, вполголоса переговаривались на отвлеченные темы. Следом за катафалком ехал черный лимузин. Из него вышли трое: мать, брат и отец Джерри — он шел, опираясь на белую трость. Оба мужчины были в темных костюмах. Энджела заметила, что на миссис Стейнберг то же черное пальто, что и в больнице.

Трое мужчин в черной форменной одежде прикатили от катафалка к могиле закрытый гроб. Энджела увидела, что он был сделан из простого полированного дерева, с латунными ручками.

Садиться на стулья никто не хотел. Наконец удалось убедить нескольких женщин. Энджела села в первом ряду с краю, рядом с Черил. В сопровождении бледного молодого человека, псаломщика, появился высокий священник в очках. Псаломщик нащупал что-то внутри прикрепленной неподалеку к стене готического строения металлической коробке размером со шкафчик, и воздух неожиданно заполнила музыка — слащавый электронный перезвон, напомнивший Энджеле универмаг в канун Рождества. Только играли не «Колокольчики, звените», а гимн, который был ей знаком с той поры, как она училась в монастырской школе («Aeterne Rex»… или «Vexilla Regis»?). Гроб втолкнули на место, и помощник священника новым касанием руки оборвал музыку на середине. Священник начал читать по книге в красной обложке похоронную службу. Помощник и один или двое скорбящих отвечали. Стейнберги сидели, неподвижно глядя на гроб. Энджела уставилась себе в колени, пытаясь думать о другом. О своем нерожденном ребенке, о фильме, о пробравшейся в волосы матери седине, о первой встрече с Шоном, о первом школьном свидании, о рецептах любимых кушаний, о взлетевших ценах на золото, о копошащихся в пыли голубях — о чем угодно, кроме подруги, которая лежала внутри уродливого деревянного ящика, собранная в морге по кусочкам, как старая сломанная кукла… то, что от нее осталось…

Рука. Пол-руки пропало. До локтя. Исчезла. Испарилась. Бесследно. Это им сказал брат Джерри. Как это могло быть? Кто мог сделать такое? Только человек с очень больной психикой. А может быть, какой-нибудь зверь? Собака, очень голодная собака. Кто-то, что-то наткнулось на лежащих в искореженной машине Фиону и Джерри и просто утащило руку. Это было слишком страшно и напоминало Энджеле о жуткой тошнотворной книге, которую собиралась издать Черил.

— Даруй же ей вечный покой, Господи.

— И да сияет над ней свет вечный. Теперь Энджела плакала. По щекам ползли крупные беззвучные слезы. Пытаясь остановить их, она прижимала пальцы к глазам, но без толку. Шон заметил это, взял руку Энджелы в свою, сжал. Она благодарно ухватилась за это ободряющее пожатие.

Священник помолился за присутствующих, и служба подошла к концу.

Гроб опустили в могилу. Мягкий, не оставляющий надежды стук. Черил встала и послушно бросила в могилу красную розу. Шон нагнулся и прошептал Энджеле на ухо:

— Пошли. Давай выбираться отсюда.

Энджела давно уже созрела для этого.

Шон угрюмо вел машину домой. Чтобы заполнить молчание, Энджела включила радио. Вивальди. Музыка лишь усилила скорбь. Она опять повернула ручку и выключила приемник, тихо всхлипывая и гадая, как вышло, что радость из ее жизни исчезла так быстро. Она вспомнила, как была счастлива. Всего несколько дней назад. Энджела полезла в бардачок за бумажной салфеткой. Она пришла к решению, что все они чрезвычайно уязвимы. Ничто не предвещало теней на их горизонте — и вдруг, как гром с ясного неба, грянула беда. Бух. Вот так вот. Безо всякого предупреждения. Ни с того, ни с сего.

Ни с того, ни с сего?

Энджела медленно выпрямилась на сиденье. Ее пробрал ледяной озноб. Она мысленно вернулась к вечеринке, терзая память, пытаясь припомнить ответы Бонни на свои вопросы. Инстинктивная убежденность. Определенность. Все подходило. Но потом Бонни спросила: И ничего плохого так и не произошло?

Нет, ничего, была вынуждена признать Энджела.

Но это было четыре дня назад.

Энджела скатала салфетку в тугой влажный шарик. Вот к чему все это было. К гибели Фионы, которая неясно брезжила на горизонте будущего. Будущего Энджелы. Словно тень под дверью, предупреждающая о невидимом чужаке снаружи, предчувствие предсказывало надвигавшуюся смерть ее лучшей подруги. И, вопреки предположениям Бонни, не имело никакого отношения ни к духам, ни к призракам.

Может быть.

Задумавшись над этой мыслью, Энджела попробовала убедить себя в ее соответствии истине. Но какая-то частичка ее «я», робкая, полная страха частичка, не желала убеждаться. Не потому, что эта мысль подразумевала слишком много: она подразумевала слишком мало.

Было нечто большее; страхи Энджелы нашептывали ей, что это лишь начало. Айсберг. Показалась лишь его верхушка — острая, белая верхушка. Под которой притаилась чудовищная гора ледяной опасности. Целая миля глубоко погруженного, безбрежного, смертоносного льда, который неумолимо надвигался, чтобы раздавить хрупкие скорлупки их жизней.

Энджела посмотрела на Шона. Разве можно было объяснить ему это?

Она не могла. И не хотела. Он никогда не понял бы ее.

Опустив окно, Энджела закинула скатанную в шарик салфетку так далеко, как сумела.

* * *

Вечером, пока Шон разжигал жаровню во дворе, Энджела, растянувшись на диване в гостиной и бережно держа в ладонях стакан охлажденного вина, слушая ирландские записи Шона.

Она благодарила Бога, что этот день кончился. Он был третьим по счету в веренице дней, которые Энджела с удовольствием стерла бы из памяти. Чувствуя себя начисто лишенной эмоций, выжатой досуха наподобие кухонных губок миссис Салливэн, она ждала от спиртного облегчения.

Вино начинало помогать. Тугая пружина у Энджелы внутри раскручивалась: сперва расслабились мышцы, потом ушло нервное напряжение.

Отхлебнув, Энджела оглядела комнату. Сосновая облицовка, балки под потолком, литографии одного сан-францисского художника, глубокий удобный диван и стулья, обтянутые небеленым хлопком, кресло, которое у Шона пытались выкупить обратно вдвое дороже его первоначальной цены. В лучах заходящего солнца все это выглядело волшебно. Раззолоченным. Ласкающим глаз. Таким домашним. Надежным. Энджела решила, что отныне станет проводить здесь больше времени. Комната считалась гостиной, но это не значило, что она предназначается только для гостей. А до сих пор они пользовались ею лишь для приемов. Со дня свадьбы Энджела сюда и не заглядывала.

Этим вечером комната была иной, поняла Энджела. Что-то было не на месте. Чего-то не хватало.

Отыскав причину, она улыбнулась. Занятно, как всякая мелочь может менять интерьер. Очень похоже на миссис Салливэн: та, вытирая пыль, всегда брала на себя смелость переставлять вещи, лампы, безделушки по-новому.

В комнату с бутылкой вина вошел Шон. Он заново наполнил стакан жены, потом налил себе.

Энджела вопросительно посмотрела на него.

— Что?

— Не ты его переложил?

Шон проследил за ее взглядом. Маленькое каменное личико лежало не на краю каминной полки. Оно пристроилось в середине.

Он покачал головой.

— Значит, миссис Салливэн, — сказала Энджела.

Она обдумала новое положение камня. Очутившись в центре, он выглядел не таким домашним, более значительным. Ему лучше была видна комната.

Может быть, она оставит его там на некоторое время.

— Будем здоровы, — поднял стакан Шон.

Да, решила Энджела, отвечая на тост. Ей определенно нравилось, где лежит камень.

Глава пятая

По некоему молчаливому соглашению в следующие три недели имя Фионы не упоминалось.

Энджела по-прежнему чувствовала такое эмоциональное оцепенение, какого не вызвало даже ее первое и до сих пор единственное столкновение со смертью — со смертью отца. Несмотря на наступивший два года назад период некоторого охлаждения между ними, Фиона была для Энджелы кем-то вроде старшей сестры — человеком, с мнением которого Энджела считалась и к которому обращалась за советом, человеком, которым она больше всего хотела бы быть, если бы не была самой собой. И вот Фионы не стало.

Но оставалось множество дел. Они не давали Энджеле замкнуться на своей утрате.

В некий странный момент она сделала то, что уже некоторое время собиралась сделать: написала в Коннектикут на одну из ферм и попросила семена лесной земляники, чтобы посадить во дворе перед домом. «Fraises de boi» всегда была любимым десертом Фионы.

Шон регулярно справлялся у Фрэнка о делах Джерри. Однако в больницу они с Энджелой больше не ходили.

Первого сентября Энджела заметила, что у нее начала увеличиваться грудь. Кроме того, она обнаружила, что прибавила пару фунтов.

Доктор Спэрлинг, предпочитавший не рисковать, составил график контрольных визитов Энджелы к нему: раз в две недели. Со своего второго визита она вернулась с набором ярких разноцветных витаминов и минеральных пилюль, которые выстроила в ряд на кухонном подоконнике.

— Похоже, у кого-то серьезные намерения, — хохотнул Шон, увидев это.

Энджела показала ему список имен.

— Может быть, больше подойдет что-нибудь кельтское, вроде Маэве или Мирдина? — задумалась она. — Учитывая обстоятельства.

Шон хмыкнул.

— Никто не будет знать, как это пишется или произносится.

И они решили назвать ребенка Кристофером, если будет мальчик, и Люси, если родится девочка.

Вечером Энджела позвонила Иви, сообщить, что выбор сделан. Мать, в общем, одобрила имена («А нельзя ли куда-нибудь втиснуть Брэндон?»), а потом взялась забивать Энджеле голову детальным описанием зелено-белых обоев, которые клеила в комнате для гостей.

— Рисунок такой: папоротник и решеточка, — оживленно говорила она. — Великолепно подходит к белой плетеной мебели. Ты просто влюбишься. — И потом, после введения в тему: — Разве плохо было бы, если бы вы с Шоном опять смогли провести Рождество у меня, как в прошлом году?

Энджела считала, что вряд ли это возможно. Но ответила уклончиво, оставляя себе возможность выбора. В глубине души она считала, что к тому времени они с Шоном только обрадуются возможности передохнуть.

Они начали монтаж фильма.

Джек Вейнтрауб пытался убедить их пользоваться монтажной в Бостоне. Но они были к этому готовы. Шон настаивал на том, что им с Энджелой лучше работается дома. Подумаешь, шесть роликов шестнадцатимиллиметровой пленки. Вполне терпимо. Вдобавок, все оборудование было в наличии: «Мувиола», прозрачная лента для склейки хвостов, монтажный столик, коробки для хранения пленки. Дома Шон был на знакомой территории. Он напомнил Вейнтраубу, что все свои предыдущие фильмы они монтировали дома. В качестве последнего аргумента Вейнтрауб выдвинул предложение использовать новую монтажную машину. Шон, улыбаясь, отклонил его. Он был равнодушен к горизонталкам и держался своей старой, привычной «Мувиолы». Вейнтрауб отступился. Неохотно.

— Хитрый старый лис, — сказал Шон. Он знал подлинные причины, по которым Вейнтрауб хотел, чтобы монтаж делали в Бостоне. Там, несомненно, начались бы частые появления «мимоходом» с «полезными» предложениями. Вейнтрауб был третьим лишним. Домашний монтаж гарантировал минимальное вмешательство — по крайней мере, на начальных стадиях.

Итак, шесть недель они жили отшельниками в мелькании воспоминаний об Ирландии. Они причесали метраж и отобрали те куски, которые лучше всего передавали сюжетную линию. Их они связали воедино, перематывая и надписывая неиспользованные концы на случай, если те понадобятся позже. Они кроили, строгали и лепили фильм, придавая ему уравновешенность и пропорциональность, обрекая ленту быть совершенной до ничтожнейшей доли секунды. Они по очереди бегали в местную закусочную за гамбургерами, чисбургерами, жареной картошкой, сосисками, солодовым напитком или шоколадкой.

— Диету, — бормотал Шон, набив пиццей рот, — следует иногда приносить на алтарь искусства.

* * *

К тридцатому сентября у них был готов первый вариант. Энджела позвонила Маккею. Потом договорилась о встрече в проекционной, которой они уже пользовались раньше. Она находилась за Эдинбро-стрит, в Китайском квартале, и была темной, пропахшей кошками, с продавленными кожаными сиденьями и облезлыми крашеными стенами, зато дешевой.

Оба — и Шон, и Энджела — нервничали. В сущности, это был первый публичный просмотр их ленты.

Маккей опустился на скрипучее сиденье рядом с Энджелой и старательно взгромоздил на нос очки с толстыми стеклами в роговой оправе. Шон, сидевший в проекционной будке, выключил в зале свет, запустил фильм и проскользнул на сиденье позади них.

— Это только рабочая копия, — извинился он. — Звук еще рваный, да и уровни яркости не в порядке.

Энджела делала заметки в блокноте, а Маккей тем временем вскользь комментировал фильм. «Кажется, он наслаждается, — подумала она. — Добрый знак.» Время от времени профессор тихонько смеялся, что-то узнав, или тоскливо вздыхал. Каждое новое изображение он встречал цитатами и предложениями. Энджеле с трудом удавалось уследить за всем этим, поскольку ее внимание было поделено между тем, что говорил Маккей, и самим фильмом. Она обнаружила, что заново переживает поездку: в серых рассветных сумерках в Лиффи собираются докеры («Это было ранним утром!»); паром из Дан-Лэри; Театр Эбби, дом Йитса и Озерный остров Иннишфри («И вот я встану и пойду, пойду на Иннишфри», — тихо, нараспев произнес Маккей); закусочная, где устраивала приемы при дворе Святая Дева с Ложками — теперь ей предстояло стать известной под этим именем (при ее появлении и Энджела, и Шон рассмеялись); на спортплощадке играют школьники; башня Джеймса Джойса; Главный почтамт и памятник Кухулину; Пауэрскорт; улица О`Коннела; пивная с уютными деревянными зальчиками; таинственная, волшебная Книга из Келлса («Здесь, я думаю, нужна арфа», — Шон. «Творенье ангела, не человека», — Маккей, процитировавший кого-то из двенадцатого века); знакомые образы нескончаемым потоком плыли перед глазами, и вот они уже смотрели на темные вздыбленные стены Кашеля, из-за своих шпилей схожего с коренным зубом, на коньки крыш без самих крыш, на острый клык круглой башни, на узкие высокие окна, на высоко вознесенный крест.

Энджела услышала за спиной щелчок зажигалки Шона.

— Тут нам тоже требуется комментарий, — сказал он.

Маккей подвинулся на сиденье и вздохнул.

— Ах, Кашель, любовь моя. Сколько лет прошло! Все мы меняемся и уезжаем, но ничто не меняет твоих древних камней, верно? Даже Кромвель с его забияками.

— Господи, как бы я хотел, чтобы у нас было побольше времени, — подал голос Шон.

— Когда Патрик крестил здесь короля Энгуса, — задумчиво продолжал Маккей, — он воткнул свой подбитый железом посох в землю. Чтобы опираться на него во время долгой церемонии… или так он думал. Лишь потом Патрик обнаружил, что в действительности воткнул посох в ногу королю. «Почему же ты ничего не сказал?» — вскричал Патрик в ужасе. «Я думал, что это часть обряда», — сказал король.

Все рассмеялись. Энджела вспомнила суровые глаза статуи святого. «Как рассеивается дым, Ты рассей их», — пробормотала она.

— «Как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия», — подхватил Маккей.

Она взглянула на старика и усмехнулась. Он перехватил ее взгляд и довольно рассмеялся.

— По-моему, я знаю, где вы это видели. На кладбище Роузмед. Статуя Патрика. Я прав?

Энджела посмотрела на Шона.

— Наверное. Может быть, их две?

— Это его слова? — поинтересовался Шон. — Может быть, мы сумеем их использовать?

— Патрик вполне мог это сказать. Но автор изречения не он. Если не ошибаюсь, это Шестьдесят седьмой псалом. Римская церковь использует его в своем ритуале борьбы со злыми духами.

— Вы имеете в виду изгнание дьявола?

— Изгнание дьявола, — драматически понизив голос, подтвердил Маккей.

— И оборони нас в битве с начальствами и властями; с правителями царства тьмы.

Энджела снова сосредоточила свое внимание на экране. Теперь пришла очередь часовни Кормака. Ее двери сплошь покрывала странная резьба: звери, чудовища, человеческие головы. Она напомнила Энджеле Книгу из Келлса. Кентавр посылал стрелу во льва, который сам вонзал когти в какое-то — невозможно было разобрать, в какое — маленькое существо, не исключено, что это был олень. Охотник преследовал охотника, гнавшего жертву.

— Значит, Патрик занимался изгнанием бесов? — Снова Шон.

— Предположительно, он был одним из величайших экзорцистов. О нем говорили: «До твоего пришествия в каждом стебле травы Эйранна сидел демон». Конечно, под демонами тогдашние церковники подразумевали дохристианские кельтские божества. Согласно преданию, Патрик сложил знаменитую изгоняющую дьявола молитву, которая существует и по сей день. Ее называли «Плачем оленя» или «Лорикой святого Патрика».

— Лорикой? — недоуменно переспросила Энджела.

— Кольчугой, или щитом. Щитом от сил тьмы.

Экран заполнил последние кадры креста, сделанные ими в тот день. Маккей подался вперед, понизив голос почти что до благоговейного шепота.

— Предположительно Патрик освятил Скалу и повелел ангелу ежедневно вечерней порой пролетать над ней. Он предрек, что священное пламя Скалы станет одним из тех трех, которым суждено существовать, пока существует Ирландия. Кашель — место, наделенное особой святостью.

Энджела улыбнулась.

— Я нашла под этим крестом небольшую каменную голову. Как вы думаете, она тоже несет на себе часть этого благословения?

Маккей оторвался от экрана и вгляделся в нее.

— Каменную голову, говорите?

Она сделала округлый жест руками.

— Примерно такую. Похожа на забавную обезьянью мордочку, только глаза сделаны не углублениями.

— Вот как? — Профессор вытянул ноги и с минуту размышлял. — Интересно. Вы должны как-нибудь принести ее в Институт. Мне бы хотелось взглянуть.

После просмотра, на улице, он повторил свое предложение. Энджела решила откликнуться на него на следующий же день.

* * *

Она пришла раньше назначенного времени. Секретарша спросила, не хочет ли Энджела посмотреть галерею древностей, пока будет ждать.

Энджела поднялась на галерею по богато украшенной лестнице красного дерева и остановилась, чтобы взглянуть на вывешенную у дверей карту Ирландии. Она проследила маршрут, по которому они с Шоном ехали из Дублина в Кашель, и, заинтересованная, отошла, чтобы посмотреть первую стеклянную витрину. Витрина разочаровала Энджелу. Ее заполняли только разбитые черепа, глиняные горшки, куски изъеденного ржавчиной железа и схема шахты колодца, в котором все это нашли. Эффект был сюрреалистическим; содержимое стеклянного ящика напомнило Энджеле картины де Чирико. Она медленно шла мимо одинаковых витрин: фрагменты упряжи, застежки, наконечники копий, ножны меча с выгравированным на них узором бегущих волн, тонкая изогнутая труба, маленькие бронзовые фигурки уток, воронов, медведей. Она снова ощутила легкий укол разочарования. Она почему-то ожидала, что будет больше самоцветов, больше пестроты.

Энджела приостановилась у витрины с маленькими, треугольными керамическими печатями. С каждой смотрело грубое, злобное, хитрое лицо демона; некоторые венчал крест, другие — символ «колесо со спицами».

У дальней стены расположились более крупные экспонаты — обломки скульптур. Справа от себя Энджела заметила каменный столб, который обвивала змея с головой барана, слева — часть каменного изваяния, изображавшего рогатого мужчину с двумя переплетенными рыбьими хвостами вместо ног. Прямо перед ней лежала каменная плита с резными изображениями трех фигур в капюшонах. Их лица стерлись начисто, сделались гладкими, сохранились лишь три пары маленьких, злобных круглых глаз.

Казалось, вся комната полна пристально глядящими глазами.

Энджеле стало тревожно и страшновато.

Она нерешительно двинулась дальше, пробираясь между обломками как лунатик, направляемый не столько зрением, сколько чутьем. Почти все изображения представлялись ей не божественными, а чудовищными, варварскими, бесовскими. Несмотря на то, что большая комната хорошо освещалась, атмосфера в ней была прямо противоположной той, какую Энджела ощущала в музее, глядя на Книгу из Келлса. Там было темно, но в этой тьме вызревал свет. Здесь было светло, но все пронизывала затаенная тьма — такая, какую Энджела чувствовала короткими зимними днями, когда солнце даже к полудню не могло толком взобраться в зенит, а к двум часам уже возникали тени и из ложбин выползал туман, играя бестелесными пальцами на голых остовах деревьев, солоновато пахнущих отсыревшей древесиной, набрякшей от воды глиной и пропитанными дождем осенними листьями.

Она внезапно остановилась возле статуи женщины, боком сидевшей в седле. Энджела внимательно рассмотрела ее улыбающееся лицо. Казалось, это — единственное крупное изображение, не излучающее угрозу. Тут Энджела медленно осознала, что сзади над ее правым плечом нависло что-то огромное. Она живо обернулась посмотреть. И ахнула. На стене висел каменный рельеф — отвратительная, безволосая, женская фигура со смазанным лицом великанши-людоедки, обеими руками придерживавшая непристойно зияющее лоно. Плоский нос, круглые глаза, глубокая щель вопящего рта.

Энджела кинулась к выходу и чуть не сбила с ног Маккея, который, разыскивая ее, только что переступил порог ведущей в коридор двери. Он тепло приветствовал ее и пригласил в свой кабинет. Кабинет оказался небольшим, светлым, полным синеватого табачного дыма от трубки профессора. Одну стену закрывал стеллаж с папками, вдоль другой рядами выстроились шкафчики и полки, забитые фолиантами; пара современных письменных столов с лампами на длинных гибких шеях, два удобных с виду и тоже современных мягких кресла и рабочий стол, на котором лежали глиняные черепки, каждый с крохотным желтым бумажным ярлычком.

— Мое святилище, — Маккей гордо обвел кабинет взмахом трубки и указал Энджеле на кресло. — Холлэндер разрешает называть его «моим». — Он подмигнул. — Честно говоря, я здесь только в качестве советника.

Энджела похвалила коллекцию, выставленную на галерее, а Маккей, в свою очередь, еще раз похвалил фильм.

— Когда будете уходить, я вам дам еще целый перечень цитат.

Энджела улыбнулась.

— Фантастично!

«У нас их и без того уже хоть отбавляй, ну да ладно», — подумала она, полезла в сумку за каменной головой и выложила ее на стол перед профессором.

Маккей исследовал камень сквозь увеличительное стекло, гудя себе под нос какую-то песенку.

Он подошел к полкам и после минутных раздумий вытащил какой-то том. Отнес его на стол и принялся листать страницы.

— Так, говорите, Кашель? — Старик взглянул из-за толстых стекол очков на Энджелу, потом снова на камень.

— Под высоким крестом.

Он покачал головой.

— Необычно.

Маккей показал на фотографию в тексте, и Энджела встала, чтобы посмотреть на нее. Похожий камень. Он мог бы быть близнецом ее камня. Только рот был чуть-чуть побольше да два выступа по бокам намекали на уши.

— Такие камни чаще обнаруживают в Северной Ирландии, — продолжил профессор. Он опять взял каменную голову и подробно осмотрел в лупу. — Конечно, их находили и в других местах. И за пределами Ирландии. Главным образом, на территориях кельтов. Например, во Франции, в Уазе. В Брэдфорде. В Гекстоне, на севере Англии.

Маккей протянул камень обратно Энджеле.

— Если бы не его цвет, я бы сказал, что это базальт. По-моему, сделан определенно до нашей эры. Трудно называть точные даты без радиоуглеродного анализа. Но и он в случае предмета, которому более трех тысяч лет, оказывается ненадежным. Ваш камень может быть даже до-кельтским.

Энджела подняла брови.

— До-кельтским?

Маккей устроился на краю стола.

— Культ человеческой головы насчитывает добрых десять тысяч лет, а то и больше, — пояснил он. — Кельты развили его и превратили в сложную религию. Она просуществовала в Ирландии долго и захватила значительную часть средневековья.

— Почему же? — с сомнением спросила Энджела.

— Трудно сказать. Обряд, похоже, основан на вере в квазиматериальную субстанцию души, наполняющую тело человека и главным образом сосредоточенную в голове. По поверью, эта субстанция составляет основу жизни. Забрать голову врага означало получить вместе с ней и его жизнь. Естественно, голова как символ превратилась в навязчивую идею. Заметив озадаченность Энджелы, профессор подошел к двери и взялся за ручку.

— Идемте. Я вам кое-что покажу. Он повел Энджелу в галерею. Теперь, когда Маккей упомянул об этом, она заметила, какое особое значение придавалось человеческим головам. Рядом с ней их было три: стертая каменная голова с тремя воющими лицами величиной с солдатский сундучок; вытянутая, увенчанная короной деревянная голова с выпуклыми, напоминающими линзы глазами; черная свинцовая маска с пустыми глазницами — темная, мрачная и бесформенная, как облако.

Маккей широким шагом прошел к дальней стене и указал на крошащийся фрагмент каменной перемычки оконного переплета.

— Обычно кельты бальзамировали головы своих самых выдающихся врагов кедровым маслом.

— Очаровательный обычай, — заметила Энджела.

— На него ссылаются и Диодор, и Страбон. — Маккей сатанински улыбнулся.

Энджела с подозрением осмотрела обломок.

— Тогда что же за камень у меня?

Маккей пожал плечами.

— Идол. Фетиш. Объект поклонения. Кто знает? Невозможно точно сказать, что это был за культ. Может быть, этому камню отдавали головы? Документальных свидетельств, относящихся к этому периоду, очень немного — только то, что говорится у классических авторов. А это не всегда достоверно. И может без труда переиначиваться по политическим причинам. Ну, знаете — оправдать господство римлян над кельтами. Возьмите, например, Цезаря. Он объявил, что кельты отправляют ужасающе кровожадные ритуалы. Жертвоприношения детей. Массовые жертвоприношения преступников и военнопленных. Как знать? Может быть, так оно и было.

Они неторопливо двинулись обратно в кабинет. Энджела хмурилась, глядя в пол.

— Тогда как же мой камень в конце концов оказался в Кашеле? Разве вы вчера не говорили, что христиане считали Кашель особенно святым местом? Что же тогда там было делать такому камню?

Маккей подошел к столу и принялся набивать трубку.

— Практика помещения языческих изображений в храмы весьма распространена. Например, вот эти два экспоната… — Он показал в раскрытом томе еще одну фотографию. Две каменных головы: одна с несколькими выдолбленными канавками вместо волос и плоской плашкой носа, другая — грустная картофелина с грустными раскосыми глазами и морщинистым лбом.

— Обнаружены в Северной Ирландии. В армагском соборе. Разумеется, теперь это протестантский храм.

Он поднес к трубке спичку и пыхнул клубом синего, сладковато пахнущего дыма.

— Может быть, кельты верили, что, помещая языческие культовые изображения в храмы, как-нибудь приручат их.

— Приручат?

— Направят их зловещую варварскую силу на благие цели. Почти так же поступали тибетские ламы со старыми до-буддистскими божествами.

Энджела взяла свою забавную находку в руки и пристально вгляделась в каменную рожицу.

— Ты добрый камень или злой? — серьезно спросила она.

Маккей рассмеялся.

— Думаю, вам придется ответить вместо него.

Она тоже засмеялась.

— По-моему, нужно подождать. Поживем — увидим.

Она заметила в глазах наблюдавшего за ней профессора хитрое выражение.

— Если вы когда-нибудь передумаете, мы будем рады приютить его, — негромко сказал он. — Конечно, с возвратом.

— Само собой. — Энджела сунула камень в сумку. — Может быть… — продолжила она.

— Да?

— Может быть, когда он мне надоест. — Она взглянула на часы. — Батюшки, вы поглядите, сколько времени! Мне надо бежать. В три у меня назначена встреча. — Она усмехнулась. — С двумя классными дамами. Уверена, что опаздывать не годится.

* * *

Чувствуя себя преступницей, охваченная паникой Энджела приехала с опозданием на двадцать минут.

Стоявшую в глубине леса неподалеку от Уолтхэма школу Фионы она нашла с трудом. Одна из учительниц ждала ее перед зданием. У нее были светлые, заколотые в узел волосы и крупное лицо, как у грустного верблюда. Между сорока и пятьюдесятью, определила Энджела. На учительнице был светло-коричневый хлопчатобумажный спортивный костюм.

— Я Джуди Лэчмэн, — объявила она, с приятной улыбкой пожимая Энджеле руку.

Энджела расслабилась, инстинктивно почувствовав к ней симпатию. Джуди ни в коей мере не была классной дамой.

Школа, построенная в форме буквы Т, с окнами от пола до потолка, внутри оказалась просторной и полной воздуха. Энджелу встретил гомон играющих детей. Неподалеку в углу стоял стол: там едва начавшие ходить ребятишки возились с большими банками яркой темперы и глиной. В другом углу они манипулировали радужно-пестрыми наборами пластмассовых прямоугольников, деревянных ромбовидных блоков, цилиндров из твердого дерева, блестящими циновками из нанизанных на проволоку золотистых бусин. Коллега Джуди, Кло, низенькая и более серьезная, со стрижкой «паж», в старушечьих очках, объяснила Энджеле, что это — учебные пособия Монтессори. На полу у их ног лежали остатки рожицы, выложенной из темно-красных прутьев, еще одного изобретения Монтессори. То здесь, то там Энджеле попадались на глаза разнообразные полезные предметы: то пишущая машинка, то магнитофон, то арифмометр, то щетки и швабры, то разные ящики. Один привлек ее внимание: там лежали части каких-то рычагов и нечто, напоминавшее металлические формы для отливки. Все казалось новехоньким. Энджелу удивило то, что в таком просторном здании относительно мало детей. Ребятишек вряд ли было больше восемнадцати.

— Ну, и какова же ваша формула «спокойного доверия»? — спросила она у Джуди, подхватывая услышанное от нее чуть раньше замечание.

Преподавательница рассеянно приводила в порядок стопку книг, лежавших на сделанной из досок и встроенной между бетонными блоками полке. Делала она это машинально, по привычке.

— Свобода учиться. — Она поправила большую книжку с картинками и, подумав, добавила: — Из любопытства и по потребности.

Энджела сделала пометку в блокноте.

— Мы не следуем методу Монтессори буквально, — вступила в разговор Кло. — Но нам кажется, что окружающую среду следует сделать насыщенной и занимательной.

Энджела взяла в руки металлическую форму и пощупала гладкую поверхность.

— Да, это вам несомненно удалось.

Они перешли к одному из столов, за которым внимательно рассматривал набор деревянных плиток с приклеенными к лицевой стороне буквами из наждачной бумаги светловолосый мальчик лет пяти, в очках.

— Это Энди, — тихо сказала Кло. — Милейший, тишайший ребенок. Но такой робкий. Ничему не хотел учиться, покуда не попал к нам. Он сирота.

Энджела всмотрелась в лицо поглощенного работой мальчугана и у нее защемило сердце.

— Как грустно, — едва слышно проговорила она и подошла поближе.

— Какую букву ты ищешь, Энди? — поинтересовалась она.

Энди поднял голову, взглянул на нее и робко улыбнулся.

— А, — сказал он и быстро перевел взгляд обратно на стол.

Энджела молча указала на А.

Энди улыбнулся, взял букву, погладил шкурку, словно по некоему до него установленному ритуалу и тихонько, сам себе сказал «А». Потом под взглядами молчащих взрослых выбрал остальные буквы своего имени и выложил перед собой, погладив и проговорив каждую.

— Очень хорошо, Энди, — похлопала в ладоши Джуди.

Мальчик просиял, потом сбегал и взял из стоявшей поодаль бочки печенье.

Джуди повернулась к Энджеле.

— Видите, что я подразумевала, когда говорила о естественном обнаружении?

— Вы, должно быть, ему в самом деле понравились, — сказала Кло.

Обход школы и детской площадки занял почти час. Под конец Джуди и Кло проводили Энджелу к машине. Коротко поговорив о Фионе, они распрощались.

— Уверена, на это просто накинутся, — заверила Энджела своих новых знакомых. — Две женщины в одиночку собрали средства на постройку собственной школы! Я бы сказала, дело почти беспроигрышное.

— Конечно, мы сумеем использовать гласность, — повторила Кло. — Одно дело получить здание. Но какая же школа без детей. — Она рассмеялась.

Энджела расстегнула молнию на сумке, чтобы убрать блокнот.

— Сегодня же вечером поговорю с Шоном, — пообещала она. — Если идея ему понравится, я по своим заметкам сделаю черновой сценарий.

Она открыла дверцу и стала садиться в машину.

— Смотрите-ка, кто пришел сказать «до свиданья», — сказала Джуди.

Энджела оглянулась. С порога на них молча смотрел Энди.

— Что там у тебя, Энди? — добродушно спросила Джуди.

Мальчуган неохотно приблизился и робко вручил Энджеле маленького отлитого из голубой пластмассы льва. Растроганная Энджела приняла подарок.

— Похоже, вы приобрели поклонника, — сказала Кло и улыбнулась.

Растроганная Энджела опустилась на колени и обняла мальчика.

— Спасибо, Энди. Так мило, правда.

— Жалко, вы не моя мама! — вдруг сказал он, крепко обхватив ее шею обеими руками.

Энджела прижала его к себе, думая о том малыше, который жил внутри нее.

— И мне жалко, Энди, — прошептала она.

Стоявшая рядом с ней сумка накренилась, перевернулась и упала на бок.

Никто этого не заметил.

* * *

Вернувшись домой, Энджела рассказала Шону про Энди. Она все еще была растрогана и опечалена происшествием.

— Надеюсь, наш малыш будет таким же милым, — сказала она.

Шон кивнул. Он, измотанный плотным расписанием, лежал, растянувшись на диване.

— Будет. Если дать ему — или ей — хотя бы пол-шанса.

Энджела вынула каменную голову из сумки и водворила на ее обычное место на каминной полке.

— Маккей говорит, это кельтский идол. Возможно, до-кельтский.

— Ценный?

— Не знаю. Об этом мы не говорили. Но камень произвел на него достаточное впечатление, чтобы предложить приютить его в Институте.

Шон ухмыльнулся.

— Да что ты? Тогда, наверное, камень ценный.

Он с усилием поднялся с дивана и исчез в кухне. Энджела пришла следом и обнаружила, что Шон заглядывает в холодильник.

— Что у нас на ужин? — спросил он.

— Лососина сойдет?

— Мммм. Обожаю лососину. Если бы только удалось не заснуть и съесть ее. — Он зевнул и потянулся.

— И мне, — согласилась Энджела, внезапно тоже чувствуя усталость.

Они легли спать рано. В десятом часу.

Перед тем, как пойти спать, Энджела выставила за двери кухни блюдце с молоком. По наитию. Просто на тот случай, если решит забежать Перышко.

* * *

Фильм, который смотрел Энди, кончился в двадцать пять минут двенадцатого. «Капля» со Стиви Маккуином. Они с Грэнтом, двенадцатилетним приемным братом Энди, причисляли этот фильм к любимым и посмотрели его уже дважды. Билетер, с которым они дружили, всегда пропускал их.

От кинотеатра до дома было рукой подать. Ребята миллиард раз ходили этой дорогой.

Мальчики прошли по проселку мимо станции обслуживания и киоска, торгующего горячими сосисками, перебрались через заброшенные железнодорожные пути и оказались у входа на свалку. Они нырнули под него и, сбиваясь с шага на бег, пустились мимо сваленных грудами старых заржавленных автомобилей, стиральных машин, газовых плит, мимо холмиков изношенных покрышек и ржавеющих мотков колючей проволоки. На полпути Грэнт остановился и схватил Энди за рукав:

— Что это было? — спросил он замогильным голосом.

— Что?

Они прислушались к темноте.

Тихое «клик» где-то впереди.

— Вот это.

Мальчики переглянулись.

— Капля! — крикнул Грэнт. — Бежим!

Они мчались сквозь тьму, пока не добрались до дыры в заборе, за которым была дорога.

Ребята со смехом и шутками быстрым шагом добрались до реки света — входа на скоростную автостраду. Там они свернули направо и пошли по старой дороге, которая, изгибаясь, уходила от шоссе, уводя в поля и луга. Наконец, мальчики подошли к месту, откуда можно было добраться до школы короткой дорогой, напрямик. Они перепрыгнули канаву и зашагали вдоль края заросшего высокой кукурузой поля.

На полдороге Энди замедлил шаг и озадаченно стал.

Грэнт остановился и оглянулся.

— Что такое?

Энди приподнял руку.

— Я что-то слышал.

— Меня не напугаешь. Мы так уже делали, — насмешливо ответил приемный брат.

— В кукурузе что-то шевелилось. Честно.

— Наверное, какая-нибудь старая псина. Или лиса. Пошли.

Они двинулись дальше и подошли к забору из колючей проволоки. По очереди держа проволоку, пролезли за ограду и оказались у старого жестяного гаража, где стоял трактор. Потом ребята нырнули в еще более густую тьму лесочка, который вел к дому. Это всегда было страшнее всего. Особенно после фильмов ужасов.

Грэнт вдруг с пронзительным криком сорвался с места. Но Энди было все равно. Это было частью игры. Грэнт делал так каждый раз.

Он побежал следом за Грэнтом, ожидая, что тот в любую минуту выскочит на него из кустов. Тоже как всегда. Иногда Грэнт изображал Мумию, иногда — Тварь, или Дракулу, или мистера Хайда. Сегодня, без сомнения, он должен был стать Каплей.

Но Грэнт не выскакивал. И когда Энди добрался до старого дуба, где они обычно сходились, там его тоже не оказалось.

— Капля? — неуверенно позвал мальчуган.

Никакого ответа.

— Дракула?

Молчание.

— Грэнт! — закричал Энди. Он больше не играл.

Ничего.

У него за спиной в кустах что-то зашуршало.

— Грэнт? — Энди быстро повернулся лицом к источнику звука.

По-прежнему никто не отзывался.

— Я знаю, что это ты, — прошептал малыш.

Шур-шур.

Неожиданно испугавшись, Энди кинулся наутек.

Глава шестая

Энджела очнулась от глубокого сна. В ушах стоял пронзительный крик.

Она лежала на спине, вцепившись в одеяло, гадая, не приснился ли он ей. Она прислушалась к ночной тишине. Только дыхание лежавшего рядом с ней Шона. Энджела повернула голову и поглядела на вделанный в приемник будильник, но во мраке циферблат не был виден. Должно быть, маленькая лампочка перегорела.

Энджела полежала, раздумывая, и начала снова погружаться в дрему.

Крик повторился. Пронзительный, прерывистый визг. Зверь в агонии. Снаружи. Может быть, кошка.

Энджела вскинулась в темноте с колотящимся сердцем.

Перышко!

Она нашарила выключатель. Щелк! Взгляд на циферблат: 3:08. Шон повернулся и, ослепнув от света, сощурил застланные сном глаза.

— Что происходит?

— Я что-то услышала. Похоже, какое-то животное кричало от боли. Я подумала, не Перышко ли это.

Шон зарылся лицом в подушку.

— Обычная кошачья драка. Ложись спать.

Энджела посидела еще минуту. Что-то подсказывало ей: это не просто кошачья драка. Вспомнились жуткие истории, которые кто-то рассказывал у них на вечеринке. О расчлененных животных. Она выскользнула из кровати, лихорадочно нашла тапочки, натянула халат. Шон снова поднял голову.

— Что ты делаешь?

— Хочу посмотреть.

— Да брось ты.

— Я должна. Должна.

— Энджела, елки-палки, середина ночи!

— Ты идти не обязан.

— О Господи. — Шон сердито уронил голову на подушку и закрыл глаза.

Поворотом выключателя у двери спальни Энджела включила свет на лестнице и зашлепала вниз. В доме было холодно и тихо.

Она пошла в кухню, открыла самый нижний ящик, порылась под желтеющей стопкой отрывных квитанций на «Нью-Йорк Таймс». Вот. Фонарик.

Заскрипели ступеньки. Энджела оглянулась.

В кухню, завязывая шнурок халата из шерстяной шотландки, входил Шон.

— Дай-ка. — Он нетерпеливо забрал у нее фонарик.

Энджела двинулась следом за ним к двери кухни, включив по дороге лампочку на крыльце.

Снаружи было темно и зябко. Стоя в луже тусклого света, проливаемого стоваттной лампочкой над дверью, она смотрела, как Шон идет по пятачку земли, служившему им задним двором. Луч фонарика метался из стороны в сторону. Над ним на фоне звездного неба вырисовывались чернильно-черные силуэты верхушек деревьев. Звезды казались холодными и далекими, луны не было. Энджела вздрогнула и поплотнее завернулась в халат.

— Не видно? — крикнула она.

— Не-а.

— Перышко! — ласково позвала она. — Перышко?

Она передвинулась к границе светового круга, просверливая глазами в лежавшей перед ней тьме дыры. Ничего. Энджела обернулась, чтобы посмотреть на дом. Коробочка света в мире мрака.

И тут поняла, что слышит какой-то звук.

Тихий. Настойчивый. Едва различимый. Так капает ночью вода из крана.

Плип…

Энджела озадаченно оглянулась в поисках источника звука.

Плип…

На ощупь, как слепая, она неуверенно двинулась в том направлении, откуда, как ей казалось, доносился этот звук.

Плоп…

Теперь она стояла у кухонного окна.

Плип…

Энджела опустила взгляд к залитой бетоном дорожке под окном. Там все еще стояло блюдце с молоком, оставленное ею для Перышка. Оно по-прежнему было полным. Но к молоку как будто бы примешалось что-то еще. Энджела нагнулась, чтобы взглянуть поближе.

Плоп…

Прямо в середку плошки с молоком упала темная капля. Увеличив красный ручеек, который уже наполовину пробрался в белое.

Медленно, страшась того, что может увидеть, Энджела подняла голову, чтобы взглянуть на крышу, которая нависала в восемнадцати дюймах над кухонным окном. Из-за ослепительного сияния окна смотреть было трудно.

— Шон? — дрожащим голосом позвала она через минуту.

Он уже был рядом.

— Там, наверху, — хрипло прошептала она, показывая пальцем. — На водосточной трубе.

Шон посмотрел, куда показывала Энджела, встал на цыпочки, потянулся, потрогал.

Оно приземлилось рядом с плошкой с неумолимым легким звуком, словно упал ранец.

Энджела прикусила руку, подавив крик. Шон тихо выругался, недоверчиво вглядываясь в то, что упало.

Это, вне всяких сомнений, был Перышко.

Но без головы.

Позвоночник, на добрый дюйм выступавший из шеи, создавал тошнотворное впечатление, что голову открутили.

Энджела спрятала лицо на груди у Шона и застонала. Шон обнял ее за плечи и притянул поближе. Наконец она обрела дар речи.

— Может, если бы я не поставила молоко…

Она пристально смотрела на мужа снизу вверх, безмолвно умоляя сказать, что это не так.

* * *

После завтрака Шон убрал трупик кота из-под мешка, которым закрыл его ночью, и похоронил под вязом на краю заднего двора.

Энджела следила за мужем из окна кухни. Она чувствовала страх и дурноту и не могла разобраться, чем эта дурнота вызвана — беременностью или ночным происшествием. И надеялась, что ее не стошнит. Она терпеть не могла, когда ее тошнило. С ней этого не бывало с тех пор, как она была маленькой.

Она налила себе кружку свежего кофе и ушла в кабинет. Оттуда она позвонила в справочную, чтобы (по предложению Шона) узнать телефон местной службы защиты животных.

Сотрудник службы защиты появился в десять тридцать. Дверь ему открыла миссис Салливэн. Энджела заметила мешковатую униформу и пятна пота подмышками. У этого человека было кривоватое лицо, печальные глаза, коротко подстриженные седые волосы.

Шон опять объяснил ему, в чем проблема.

— Еноты, — кивнул мужчина, подтверждая диагноз, поставленный Шоном. — Их работа.

Энджела стояла рядом с Шоном, прихлебывая кофе. В голове проносились скептические мысли. Она следила, как мужчина выволакивает из фургона проволочную клетку размером с небольшой несгораемый шкаф.

Он установил ее под деревьями возле могилы Перышка.

Энджела подошла вслед за Шоном, чтобы осмотреть клетку.

Она была сделана из крепкой, толстой проволочной сетки, с дверцей-ловушкой.

— Когда зверь наступает вот сюда, она захлопывается, — пояснил мужчина, тыча пальцем в металлическую пластинку.

У Энджелы в голове мелькнуло, что клетка похожа на помятый ящик из-под молока. Она не сдержалась и додумала: и толку от нее столько же. Сотрудник службы защиты исчез в своем фургоне и вернулся с пластиковым пакетом, в котором что-то белело.

Шон наморщил лоб.

— Приманка?

Мужчина хихикнул. Сухое, хрипящее дыхание.

— Никогда в жизни не догадаетесь.

Он разорвал пакет и бросил на пол клетки горсть белых упругих шишечек.

Энджела, не веря своим глазам, нагнулась поближе.

— Алтей?

— Он самый. Хотите? — мужчина протянул ей пакет.

Это была последняя капля абсурда. Нахмурившись, Энджела быстро передала пакет Шону. Шон повернулся к мужчине.

— Сластены, да?

— С ума по нему сходят.

— А горячего шоколада им не надо? — сострила Энджела.

Мужчина поднялся, подтягивая штаны. В глазах светилась обида.

— Ну, может, блюдечко молока. — Он начал собирать свое снаряжение. — Сырая котлета тоже не помешает, — прибавил он.

Шон посмотрел на часы.

— И мне пора.

Он вернулся в дом, а Энджела проводила мужчину до фургона.

— Ловушка не убивает, — заверил он. — Если в самом деле поймаете, звоните. Сами справиться не пытайтесь. Он может оказаться переносчиком бешенства.

Он закинул пакет в кузов фургона и захлопнул дверку.

— Если окажется, что это скунс, боюсь, придется его пристрелить.

Мужчина протянул руку к ручке дверцы. Энджела открыла рот, чтобы сказать: все это большая ошибка, забудьте, заберите свою дурацкую клетку с собой… и тут лицо мужчины вдруг осветилось широкой ухмылкой. Он ткнул куда-то за спину Энджеле.

— Эй, у моей жены тоже есть такие.

Она оглянулась и ничего не увидела.

— Что?

— Чем вы их поливаете? Рыбной эмульсией?

Энджела нахмурилась. О чем он говорил?

— Маргаритки! — пояснил он.

Она пожала плечами, закрывая тему.

— Да ничем особенным.

Мужчина присвистнул.

— Ничем, говорите? — Он вскарабкался за баранку и захлопнул дверцу. — В чем же секрет? Разговариваете вы с ними, что ли? — Он добродушно рассмеялся и завел мотор.

Энджела уставилась на обнесенный штакетником квадрат перед домом. И заметила то, на что до сих пор не обращала внимания. За последние несколько недель зелень в палисаднике стала сочной, пышной. Миниатюрные джунгли буйной растительности: маргаритки, превратившиеся в высокие, полыхающие белым кусты; лилии, выбросившие вверх скрученные густо-зеленые шпаги; розовые и белые звездочки бальзаминов; зеленые взрывы орляка, «оленьих язычков» и «ирландского кружева». Побеги земляники, которую она посадила, превратились в большие пышные кусты с гроздьями крохотных белых цветочков. Черная земля вокруг них была проколота десятком острых зеленых ростков, в которых Энджела с легким потрясением узнала посаженные ею совсем недавно крокусы и нарциссы.

— Не иначе, как тут у вас земелька первый класс, — перекричал рев мотора мужчина. — Но луковицы надо держать в морозилке, пока хорошая погода не кончится. Им нужен холод.

Энджела посмотрела, как фургон проехал по дороге и исчез из вида, и обернулась к своему садику. Мужчина сказал правду: зрелище было примечательное. Палисадник выделялся на фоне осеннего пейзажа, как взятая из каталога семян реклама; ослепительно-зеленое пятно живо контрастировало с охрой и багрянцем осени. Только в одном он ошибся — насчет погоды. Когда Энджела сажала семена и луковицы, тепла уже не было и в помине.

Она медленно направилась к двери кухни, мгновенно отключившись от окружающего и погрузившись в размышления. Вдруг она заметила клетку и снова остановилась. На лицо легла тень. Энджела чувствовала себя обманутой, рассерженной. Ее не убедили. Еноты! Алтей!

— Чушь! — громко воскликнула она.

И заторопилась на поиски Шона.

Она нашла его в кабинете. Он запихивал бумаги в портфель.

— Опаздываю, — сказал Шон, увидев ее. Он надел новый спортивный пиджак и галстук.

Энджела наблюдала за ним из дверей. Сообразив, что она молчит, Шон опять поднял голову и спросил:

— Что?

— Меня на это не купишь.

— Ты о чем?

— О енотах.

Шон что-то искал на столе.

— Почему?

— Нет, и все. Перышко убил кто-то… — Она поискала определение. — Злобный.

— У тебя есть лучшее объяснение?

— Не животное. Человек.

Шон нахмурился.

— Почему ты так говоришь?

— Ты же слышал, что рассказывали наши гости.

— И ты поверила?

— Марк не имеет привычки выдумывать.

— Ага! — Шон обнаружил недостающую бумагу под стопкой счетов.

— Ну? — спросила Энджела.

— Что — ну?

— Не нужно позвонить в полицию?

— Давай, если тебе от этого полегчает.

— Я надеялась на тебя.

Шон воззрился на нее.

— Энджела, у меня дел по горло. Почему ты не можешь позвонить сама?

— По кочану.

— А?

— Начальник, кто-то убил моего кота, — передразнила Энджела сама себя.

Шон понял.

— Но если ты говоришь, что у них есть досье…

— Я этого не говорила. Я сказала, что Марк сказал, что у них есть такое досье.

— Тогда позвони Марку. — Шон громко защелкнул замки портфеля. Клик-клик.

Энджела скрестила руки на груди.

— Почему у меня такое чувство, будто тебя это по-настоящему не трогает?

— Тебе так кажется? — Шон взял портфель.

Она кивнула, не сводя с него глаз.

— Тогда ты ошиблась. Меня это трогает. Но как раз сейчас я опаздываю на встречу по поводу озвучивания с сумасшедшим композитором и пробивным продюсером, который этого композитора не одобряет, где мне предстоит одержать верх и примирить их. «Ладно», — сказал Нуф-Нуф?

— Значит, Перышко отодвигается в конец очереди, правильно?

— Правильно. В конец очереди. Извини.

Энджела закусила губу.

— И тебя не волнует, что кто-то бродит по округе и творит такие дела?

— Ты действительно думаешь, будто звонок в полицию что-то решит?

Она вздохнула.

— Ну, может быть, и нет. Но по крайней мере мы можем как-нибудь обезопасить дом. Замками на двери. На окна.

Шон задумчиво посмотрел на нее.

— Наверное, ты могла бы их проверить. Не помешает.

— Я говорю о том, чтобы вызвать слесаря и поставить надлежащие замки. Чтобы запирались намертво.

Он нахмурился.

— На двери?

— Не только. На двери. На окна. Во всем доме.

Шон поставил портфель.

— Ты представляешь себе, во сколько это обойдется? Сама установка? Вызов слесаря?

Энджела во все глаза смотрела на него, силясь разобраться. Как он мог в такой ситуации думать о деньгах?

— Разве наша безопасность не важнее?

— Наша безопасность?

— Да, наша безопасность.

— Энджела, прибили всего-навсего паршивую кошку. И не исключено, что это сделал енот.

— Откуда такая уверенность, что это был паршивый енот?

— Ты же слышала, что сказал этот дядька. Он специалист. Он сказал, что это был енот. Я ему верю.

— Ну, а я — нет.

— Послушай, это действительно идиотизм.

Шон схватил портфель и снова двинулся к двери. Но Энджела не могла оставить последнее слово за ним и подлила масла в огонь:

— Ясное дело, для тебя это так. Может быть, пора начать воспринимать то, что я говорю, всерьез?

Шон, который был уже в дверях, обернулся и наградил ее уничтожающим взглядом.

— Энджела, дорогуша, детка моя милая. Я не хочу говорить покровительственно, но ты не думаешь, что заходишь чуть дальше, чем следует?

Она яростно сверкнула на него глазами и огрызнулась:

— Если проблема в деньгах, за новые замки заплачу я.

Шон шлепнул себя ладонью по лбу.

— Господи Иисусе! Что я сделал, чтобы заслужить такое?

Они уставились друг на друга, внезапно почувствовав себя чужими.

Энджела протиснулась мимо мужа и побежала вверх по лестнице. Шон, красный как рак, проводил ее глазами.

— Энджела! У нас нет времени ругаться, слышишь? Попросту нет времени!

Она стояла у окна спальни, пристально глядя на задний двор, на клетку, и ждала, чтобы Шон ушел.

— Если захочешь присоединиться к нам с Джеком, мы в час будем в «Демонико», — донесся снизу голос Шона.

Через секунду она услышала, как хлопнула дверца его машины и заработал мотор.

Энджела дождалась, чтобы шум мотора затих вдали, и только тогда сошла вниз. В кухне она обнаружила миссис Салливэн. Сидя у стола, та чистила серебряные и бронзовые безделушки и казалась даже более молчаливой, чем обычно. Возможно, ее смутил скандал. Энджела сердито плеснула в блюдце молока и хлопнула дверцей холодильника. Блюдце она отнесла к клетке, напомнила себе: гамбургер, сегодня днем, в супермаркете, и поставила блюдце внутрь, стараясь не задеть пластинку.

Когда Энджела вернулась, миссис Салливэн подняла голову.

— Я утром снова проверила в подвале. Никаких следов крыс. Ни живых, ни дохлых.

— Это хорошо, — отозвалась Энджела и убыла в кабинет.

Она вырвала из телефонного блокнота листок.

— Проверяйте время от времени, ладно? — крикнула она.

Миссис Салливэн не ответила.

Энджела стащила со стола Шона карандаш и пошла по комнатам, обследуя дверные замки и оконные шпингалеты. Испорченные или не внушающие доверия она заносила в список. В гостиной Энджела положила карандаш и бумагу на каминную полку и стала проверять окна. Один шпингалет она сочла годным к службе, второй — приглашением немедленно войти.

Когда она взяла свой список, чтобы дополнить его, ей на глаза попалась серебряная крестильная чашечка. Потемневшая, в пятнах. Миссис Салливэн явно не чистила ее несколько недель. Энджела нетерпеливо взяла чашечку в руки, намереваясь обратить на нее внимание миссис Салливэн, и заметила другую странность: сама деревянная полированная полка была покрыта пленкой пыли. В пыли были процарапаны длинные бороздки, которые вели к каменной голове и от нее. Бороздки выглядели так, словно по полке что-то тащили волоком. Словно раз за разом сдвигали камень с полки для осмотра и водворяли на место. Однако внимание Энджелы привлекли не следы, а пыль. Она провела по шелковистой поверхности пальцем и исследовала серый налет.

Миссис Салливэн как раз наносила завершающие штрихи на пару георгианских серебряных подсвечников, когда Энджела протянула ей покрытую пятнами серебряную чашу.

— Как там «Пледж», еще есть? — тактично поинтересовалась Энджела, пытаясь незаметно перейти к предмету разговора.

Миссис Салливэн призналась, что в кухонном шкафу стоят три полных жестянки, и принялась надраивать чашу.

Энджела, которая еще не успокоилась после размолвки с Шоном, наградила необщительную даму долгим неподвижным взглядом. Та избегала смотреть ей в глаза. Очень скоро терпение Энджелы лопнуло.

— Вы забыли о каминной полке в гостиной, — фыркнула она. — На ней пыли целый дюйм.

Миссис Салливэн стрельнула в нее глазами. Взгляд был жестким, пронзительным.

— Я до этой полки и пальцем не дотронусь, — слова она выговаривала медленно, как проклятия, — ни за какие коврижки.

Брови Энджелы взлетели кверху. Она усомнилась, верно ли расслышала, и раскрыла от изумления рот.

— Это почему же?

Миссис Салливэн встала, подошла к раковине и начала смывать с рук порошок для чистки серебра.

— Вы верите в удачу?

Энджела вытаращила глаза на спину экономки, выражавшую неприязнь.

— В удачу? — Она немного подумала. — Конечно. Наверное, верю. А что? При чем тут это?

— Значит, и в невезение верите?

Энджела нахмурилась. Что она несет, черт ее возьми?

— Наверное, должна, — признала она. — Если веришь в одно, то нужно верить и в другое. А что?

Она опустилась на стул, который только что освободила миссис Салливэн.

Миссис Салливэн подошла к столу и с силой оперлась на него ладонями. Она взглянула прямо в глаза Энджеле и выпятила подбородок.

— Ну так поверьте мне на слово, — тихо проговорила она. — Этот камень приносит несчастье.

Энджела потерянно уставилась на экономку.

— Камень?

Лицо немолодой женщины исказила гримаса нетерпения.

— Колдовской камень, который вы привезли из Ирландии. В этом доме он только один. Тот, на полке в гостиной. — Она собрала вычищенные безделушки. — Говорю вам, они приносят несчастье, — с нажимом повторила она и подалась вперед, прижимая безделушки к переднику на животе. — Ваша подруга, бедняжка, а теперь котик, — прошептала миссис Салливэн. — Скажите мне, что это не несчастья, коли можете.

И направилась со своим грузом к двери.

— Я бы не стала держать такое на каминной полке, — объявила она. — И голыми руками притрагиваться не стала бы.

И скрылась.

Энджела смотрела ей вслед, раздираемая противоречивыми чувствами — удивлением, недоумением, нарастающей злостью. Да злостью ли? Не походило ли это чувство скорее на страх? Нет. Что-то внутри Энджелы решило, что это была злость — справедливая злость, с которой можно справиться, дать ей выход, разумно объяснить. В конце концов, Энджела все еще была сильно расстроена ссорой с Шоном — вот вам и почва для злости. Было достаточно противно стоять и вежливо притворяться, будто веришь всякой ерунде про енотов, а после из-за снисходительности Шона почувствовать себя истеричным дитятей. Но напороться еще и на нравоучения миссис Салливэн? Совершенно невероятно, как этой бабе хватило нахальства вылезти в такой момент со своими нелепыми байками!

— Миссис Салливэн! — резко крикнула она.

Ответа не было. Энджела слышала, как экономка тяжело топает наверху.

— Миссис Салливэн! — снова позвала она, погромче, разъярившись от того, что на нее не обращают внимания. — Я хочу, чтобы вы вымыли полку, слышите? Мне плевать, считайте этот камень хоть самим Сатаной. Наденьте резиновые перчатки, что ли. Хватит с меня на сегодня всякой чуши. Просто позаботьтесь, чтобы к моему возвращению все было сделано. Хорошо?

Энджела подошла к двери?

— Договорились? — проорала она. — Миссис Салливэн?!

Ответа она не получила.

* * *

Обед с Джеком Вейнтраубом в «Демонико» прошел весьма уныло. Разговор почти все время вертелся около последней поездки Джека на фестиваль в Канны.

Шон без конца бросал на Энджелу испытующие взгляды, но она оставалась холодной, смотрела свысока и ела без аппетита, не позволяя ему так легко сорваться с крючка.

Когда ближе к вечеру они снова встретились дома, Шон пообещал сменить все двери, если это сделает Энджелу счастливой, и она, не в силах больше дуться, смягчилась. Свой мир они скрепили тем, что впервые за три дня занялись любовью. Позже Шон повез ее ужинать: оба попросту не могли смело встретить перспективу готовить еду. Им удалось попасть в «Бэй Тауэр Рум», не заказывая столика заранее.

Домой они вернулись за несколько минут до полуночи.

Энджела поставила кофе на утро, а Шон тем временем пошел по дому закрывать ставни.

Когда Энджела наполняла кофейник водой, ей на глаза попалась пустая кошачья миска, и она снова ощутила ужас, отвращение и подавленность. Откуда-то послышался голос Шона:

— Сдаюсь. Куда ты его теперь переставила?

Она угрюмо вернула банку с кофе в шкафчик и пошла посмотреть, о чем речь.

Шон оказался в гостиной. Он смотрел на каминную полку.

Камня не было. Крестильная чашечка Энджелы ярко блестела, под ней шелковисто сияла полировкой полка. От пыли не осталось и следа.

У Энджелы зародилось тайное подозрение, что она знает, в чем дело, однако поначалу она ничего не сказала Шону. Они перевернули все вверх дном, не пропустив ни комнаты. Как она и ожидала, никаких следов пропажи они не нашли.

После получаса бесплодных поисков они сыграли отбой. Энджела устало бросилась на диван. К этому моменту ее действительно не волновало, что же стало с камнем. К тому же она чувствовала, что несправедливо и дальше держать Шона в неведении.

— Готова спорить, она знает, — медленно проговорила она.

Шон шумно задвинул ящик комода, в котором искал.

— Кто?

— Миссис Салливэн.

Он с любопытством оглянулся на нее.

— Думаешь, это она его взяла?

— Нет. Думаю, она от него избавилась.

— Зачем ей это делать?

— Она сказала мне, что он приносит несчастье.

— Несчастье?

— Так она сказала.

Энджела встала и принялась выключать свет.

— Я ее завтра спрошу.

У Шона был встревоженный вид.

— Будь потактичнее. Она такая обидчивая. Было бы ужасно остаться без домработницы.

Энджела помолчала, гадая, не рассказать ли ему об уже состоявшемся разговоре. И решила, что не нужно.

— Хорошо, — пообещала она.

* * *

После того, как утром Энджела вихрем вылетела из дома, миссис Салливэн остановилась перед каминной полкой и заспорила сама с собой. В отдалении лязгали мусорные баки и выл мусоровоз, совершавший свой еженедельный объезд. Следовало принять решение, а времени на раздумья было не так уж много.

Когда миссис Салливэн в первый раз заметила лежавший на каминной полке камень, проснулись туманные воспоминания детства о другой каменной голове, которая принадлежала зажиточной соседке ее бабушки в округе Мэйо. Она припомнила сказки, слышанные в деревянных зальчиках деревенского кабачка, и голоса, шепотом объяснявшие, к чему ведет обладание таким камнем и как дорого приходится платить за такой сомнительный источник процветания.

А еще миссис Салливэн вспомнила странные преждевременные смерти: мужчину, запертого в своей же конюшне с проломленной головой, покалеченный скот, спустившуюся на деревню завесу страха. Вскоре ее родители перебрались из тех мест, так что конец истории ей так и не удалось услышать. Потом, через много лет, в Бостоне она наткнулась на женщину, которая когда-то жила в той же деревне, и та рассказала, что старуха умерла в весьма преклонном возрасте. Что стало с камнем, никто не знал. Предположительно его унаследовала ее дублинская родня, хотя ходил слушок, будто перед тем, как покойницу положили на стол, в дом проскользнул священник и похитил его.

Все это пронеслось в голове у миссис Салливэн, когда она в первый раз увидела над камином находку Энджелы. Камень привел ее в такое замешательство, что она поставила рыжий кувшин мимо полки, и он свалился на кафельные плитки перед очагом.

От силы десять минут спустя она узнала про подругу Энджелы, Фиону. Но все же промолчала — лишь выразила потрясение и скорбь по поводу того, что это случилось с такой молодой женщиной. Однако новости глубоко встревожили ее. В душе миссис Салливэн не сомневалась, что оба события — появление камня в доме Киттреджей и неожиданная смерть близкого им человека — связаны.

Неизбежность обнаружения причинной связи между этими двумя происшествиями ее не волновала. Она знала, что власть удачи и везения простирается далеко, перемахивая тесные мирские границы причин и следствий. Везение было неписаным законом природы. Она не слишком глубоко задумывалась над этим — просто принимала, как нечто само собой разумеющееся. Это подсказывало ей чутье, об этом говорил ее опыт. Миссис Салливэн видела, как этот закон срабатывает в обыденной жизни: при поиске места для парковки, на распродажах, когда она играла на собачьих бегах или в карты. В жизни бывали подобные приливам периоды везения и периоды неудач; хорошие и плохие времена.

А вещи? Существовали вещи, приносящие удачу — им можно было доверять. Числа девять, тридцать три и семьдесят два, например; небольшая серебряная подковка из свадебного торта сестры миссис Салливэн, Морин; пальмовый крестик, который она держала между водительскими правами и карточкой социального страхования.

Однако все, что можно было сказать о приносящих удачу вещах, относилось и к приносящим несчастье предметам.

Вроде небольших каменных голов с уставленными на вас глазами.

На счет которой теперь добавилась и смерть кота.

Разумеется, едва ли можно было ожидать от Киттреджей, что они это поймут.

Поэтому миссис Салливэн стояла, взвешивая в уме возможные последствия. Она терпеть не могла рисковать понапрасну. Но что было более рискованно? Позволить злосчастью и дальше преследовать хозяев — а она не сомневалась, что так и будет, — или же взять дело в свои руки?

Мусорные баки за домом уже опустошались. Решать нужно было быстро. Но это не составило труда.

— Погодите минутку! — закричала миссис Салливэн, выбегая на дорогу.

Люди из санитарного департамента заметили, что она что-то сжимает рукой в резиновой перчатке.

Они отошли в сторону, чтобы дать женщине забросить это что-то в утробу грузовика. Предмет с лязгом приземлился среди пустых винных бутылок и жестянок из-под собачьих консервов. Один из мусорщиков подвинулся поближе, посмотреть. Может быть, то, что выбросили, можно было спасти? Лицо отразило разочарование. Всего-навсего большой камень. Грузовик с воем заработал железными челюстями, глотнул, и груз помоев исчез, увлекая с собой камень.

Лицо женщины сморщилось в неширокой довольной улыбке. Мусорщики запрыгнули в грузовик. Она заторопилась обратно в дом.

Грузовик поехал.

Вечер миссис Салливэн провела в Уэст-Роксбери у своей сестры Морин за игрой в джин. Приехал Джо Прэтт с двумя друзьями. Было очень весело. В этот вечер ей повезло, и она выиграла несколько долларов.

Около десяти миссис Салливэн уехала. Она не любила ходить вечером по темным улицам одна. Джо Прэтт проводил ее до машины и спросил, нельзя ли пригласить ее поиграть в субботу в шары. Миссис Салливэн ответила, что это хорошая мысль. И пообещала позвонить ему завтра.

Она вела машину осторожно, опасаясь, что из-за пива может быть не совсем в форме. К счастью, движения на дороге почти не было. Миссис Салливэн вела машину и мурлыкала себе под нос старую сентиментальную песенку: «Когда ирландские глаза улыбаются», «Дэнни, паренек» и «Когда отличный день кончается». Этим вечером она словно бы вернулась в старые добрые времена. Куда все подевалось, удивленно подумала она. Свадьбы, званые вечера, танцы, шуры-муры, автомобильные прогулки после воскресной мессы, кузены, племянники и племянницы? Выросли, разлетелись, повыскакивали замуж, развелись, разошлись, пропали — никого не осталось; женились, плодились и отбывали в мир иной; испарялись, таяли, как прошлогодний снег, уходили в голубую даль или в туман, проваливались сквозь землю… в общем, туда, куда положено деваться потерянным вещам.

Миссис Салливэн запарковала машину на подземной стоянке и поднялась на лифте на четвертый этаж.

Она смотрела на грязный клок ковра, на зеленую и розовую жевательную резинку, на совесть втоптанную в него, на густо исписанные стены кабины, покрытые иероглифами любви и ненависти — написанными и выскобленными именами и номерами телефонов.

Двадцать пять лет назад, когда миссис Салливэн переехала сюда, этот дом считался фешенебельным.

Люди попросту потеряли уважение к собственности. От такой несправедливости миссис Салливэн покачала головой.

Она прошла полутемным коридором с низким потолком, где воздух был прогорклым от невыветривающихся кухонных запахов. Из-за одной стены неслись звуки телепередачи — тонкая оштукатуренная перегородка их почти не заглушала. На прошлой неделе семейка из соседней квартиры затеяли драку, которая продолжалась всю ночь. С визгом и воплями. Учишься не замечать такие вещи.

Миссис Салливэн устало переступила порог своей небольшой квартирки. Ее опахнуло холодным воздухом. Она вздрогнула. Должно быть, оставила окно открытым. Миссис Салливэн потянулась к выключателю.

И увидела, что не ошиблась.

Закрыв дверь, она заперла ее на оба замка. Потом надела цепочку и задвинула засов. Бросила сумочку на диван. Из-под подушек выглядывали «Бега» за прошлую неделю — миссис Салливэн сунула их туда, когда к ней зашла одолжить чашку муки миссис Сервелли.

Она подошла к окну и захлопнула его.

Мыча себе под нос песенку, она стянула плащ и открыла стенной шкаф. Закрывая дверку, миссис Салливэн принюхалась. Что такое? Воняло чем-то сладковатым. Какой-то гнилью. Помоями? Нет, в ведре было пусто. Утром она вытряхнула его. Холодильник? Ну конечно. Она Бог знает сколько не чистила его. Наверное, пахло именно оттуда. Миссис Салливэн едва заметно улыбнулась, отыскивая в сумочке сигареты. Она столько времени тратила на то, чтобы присматривать за чужими домами, что частенько забывала навести порядок в своем.

Переодевшись, она сварила себе чашку шоколада и смотрела по черно-белому телевизору Джонни Карсона, пока не захотела спать.

Около полуночи она встала перед висевшим над ночным столиком в спальне изображением Святого Сердца и прочла «Аве» и «Отче наш».

В 12:05 миссис Салливэн забралась в постель и погасила свет. Минуту или две она лежала, раздумывая, что надеть в субботу. Нужно было отнести красный спортивный костюм в химчистку.

Щелк.

Из соседней комнаты. Тихий неопределенный звук — как будто уронили наперсток.

Лежа в темноте, миссис Салливэн прислушалась. Холодильник? Вот оно что. Отключился. А может быть, остывал телевизор. Иногда он так делал.

Субботний обед. Может, надо предложить Джо покормить его, что-нибудь сготовить? Или пусть сам сводит ее куда-нибудь поесть?

Скрии-ип…

Тихо-тихо, снова в соседней комнате.

Миссис Салливэн приподнялась на локте. Судя по звуку, скрипела дверь. Открывающаяся дверь. Какая такая дверь? Входная была заперта и на засове.

Миссис Салливэн потянулась к выключателю ночника. Так. Зажигаем.

Она понаблюдала за дверью, соединявшей спальню с гостиной. Прошла минута. Две. Три долгих минуты. Она не уловила в темной гостиной никакого движения, ничего не услышала.

Наконец она снова улеглась, ругая на чем свет стоит свои нервы и выпитый вечером кофе. «Санка». В следующий раз она будет настаивать на этом сорте. А если будет нужно, то принесет свою банку, черт побери. Миссис Салливэн выключила свет и еще немного послушала. Ничего. Только стук сердца. Ох уж эти нервы! Когда-нибудь они сведут ее в могилу.

Она постепенно расслабилась и стала уплывать в дрему.

В соседней комнате громко скрипнула половица, и миссис Салливэн резко села в постели.

И поняла, что дальше отрицать нельзя. Она была не одна.

Замерев, миссис Салливэн сидела в темноте, а голова бешено работала.

Как? Как они попали в квартиру? Конечно, через окно. Супер много раз предупреждал ее. Что делать? Звать полицию? Телефон в гостиной. Кричать? Тем быстрее ее убьют. Спрятаться под кровать? Запереться? На двери нет замка. Окно! Удрать через окно!

Она быстро бросила взгляд на противоположную стену.

Ха-ха, поддразнило окно, лететь-то четыре этажа.

Иисус-Мария-Иосиф… неужели выхода нет?

Вот разве что… Исхитриться и проскользнуть мимо них.

Может быть, если сделать это достаточно быстро…

В предбанник. Там она могла бы позвать на помощь.

Но дверь — замки, цепочка, засов! К тому времени, как ей удастся справиться хотя бы с половиной всего этого, ее уже пару раз прикончат!

Вот если бы у нее было оружие…

Нож. Кухонный нож. (Не то, чтобы у миссис Салливэн хватило бы духу им воспользоваться, но он дал бы ей отсрочку.) Пусть бы не удалось открыть дверь — но, может быть, удалось бы достаточно долго продержать взломщиков на расстоянии и докричаться до помощи?

Она потянулась к выключателю ночника, но рука замерла в воздухе. Лучше застать их врасплох. Миссис Салливэн чрезвычайно медленно соскользнула с кровати и пробралась к двери.

Она распласталась по стене и выглянула из-за косяка.

В темноте разглядеть можно было немного. Она подождала, прислушиваясь. Что они делают? Миссис Салливэн бочком двинулась вдоль двери, вытягивая шею, чтобы заглянуть в кухню, которая в общей тьме казалась черной дырой.

К горлу подступила паника.

Да разве найдешь этот нож? Вообще, куда она его положила? В раковину? Но делать было нечего. Миссис Салливэн ощупала стену, нашла выключатель и снова замялась, не желая обнаружить свое присутствие. Однако нож без света было никак не найти.

Она повернула выключатель. Квартиру залил свет.

Все было так, как она оставляла. Сумочка на диване, «Бега», пустая чашка с каемкой шоколада, чуть приоткрытая дверца шкафа…

Глаза у миссис Салливэн полезли на лоб.

Приоткрытая? Шкаф открыт?

У нее перевернулось сердце. Она ясно помнила, что закрыла его.

Миссис Салливэн зажмурилась и быстро прочла молитву. Потом решительно двинулась через комнату, подошла к шкафу и распахнула его.

На вешалках были только ее пальто и платья.

Она облегченно рассмеялась.

Продолжая улыбаться, миссис Салливэн решительно закрыла дверцу, заперла, вернулась в спальню, забралась в постель и потушила свет.

Из-под кровати что-то вылезло и скинуло миссис Салливэн на пол.

Ей удалось вырваться и ползком дотащиться до двери. Ей даже удалось отодвинуть засовы и отпереть замки. Но и только.

Когда пронзительные крики прекратились, на некоторое время воцарилась тишина. Потом послышался негромкий хруст, который продолжался с перерывами около пятнадцати минут.

* * *

В 3:47 Энджелу с Шоном разбудил металлический лязг. Он как будто бы доносился снаружи.

Шон зажег свет. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Первым понял Шон. Он мигом выскочил из постели, натянул халат и побежал вниз. Энджела не отставала.

Когда она бежала за мужем по двору, то готовилась увидеть злобного, шипящего, возможно, больного бешенством зверя, дергающего проволоку клетки мелкими острыми зубами. Однако ночь была странно тихой.

Шон первым оказался у клетки, и Энджела услышала, как он тихо чертыхнулся.

— Что случилось? — спросила она, тяжело дыша.

— Оч-чень занятно. — Он захихикал.

— Что?

Шон направил луч фонарика на клетку. Виновник переполоха лежал рядом с нетронутым гамбургером и алтеем. Накренившись набок, опираясь на проволочную сетку, тараща глаза в темноту. Шон осторожно открыл ловушку, вытащил его и протянул Энджеле.

— Ваш пропавший камень, мадам.

Она молча приняла его.

— Ну? — спросил Шон.

Энджела смотрела на него со странным выражением.

Шон рассмеялся.

— Не смотри на меня.

— Ну, что? С первым апреля, да?

— Честное слово, это не я.

— По-моему, тогда остается только миссис Салливэн.

— Разумеется. Вполне в ее духе.

— Может быть, у нее такое извращенное чувство юмора?

— Извращенное? Подходящее слово.

— Ну, так значит, это она, да?

Они молча уставились на клетку.

— Ты случайно не взглянула на клетку, когда вернулась домой после обеда?

— Из кухонного окна.

— Но внутрь не заглядывала?

Энджела покачала головой.

— Ну, так. Понятно, что случилось. Его положила туда миссис Салливэн. Ты же сама говорила: она не хотела, чтобы он и дальше оставался в доме.

— Для нее это довольно экстравагантный поступок.

— Согласен. Но в ином случае кто-то только что подбросил его туда и заставил ловушку сработать.

Она вздрогнула.

— Знаешь, может быть, я приму твое предложение сменить все двери.

Шон рассмеялся, кутаясь в халат.

— Пошли. Я закоченел.

Энджела поотстала, оглядывая клетку. Что-то не давало ей покоя.

— Интересно, отчего же она все-таки сработала, — спросила она себя.

За нее ответил Шон.

— От ветра. Может быть, ее неправильно установили.

Возможно.

Вот только ветра не было.

Энджела нагнулась, чтобы взглянуть повнимательнее. Шон нетерпеливо притопывал.

— Энджи, тут холодно.

Она поймала его за руку.

— Посмотри, — ткнула она пальцем. — Блюдце.

— Ну и что с ним такое?

— Я утром наливала молоко.

— И что? Сейчас оно пустое.

Энджела взглянула ему в лицо. Он безмятежно улыбался ее розыгрышу.

— Испарилось, детка. Высохло.

— Все?

— Или его выпил какой-нибудь зверек.

— Зверек?

— Ну да — осторожненько зашел и вышел. Может такое быть? А может, клетка не так уж хорошо срабатывает?

— Но достаточно хорошо для того, чтобы ее захлопнул ветер? — напомнила Энджела.

— Значит, это старая клетка.

Они опять внимательно осмотрели ловушку. Она действительно была неновой.

— Честно говоря, — сознался Шон, — попадись что-нибудь в такую клетку, я бы удивился.

Глава седьмая

После завтрака, пока Шон читал газету, Энджела готовила небольшую оправдательную речь, которую собиралась произнести перед миссис Салливэн. Но миссис Салливэн не появилась в обычное время.

В 9:35 Шон, хмурясь, взглянул на кухонные часы.

— Что же все-таки ты ей вчера сказала? — Его переполняло любопытство.

Энджела вздохнула. Дело принимало зловещий оборот, словно простых извинений миссис Салливэн могло не хватить. Она созналась:

— Тактичной меня нельзя было назвать.

Шон с пониманием взглянул на нее. Она виновато уставилась в стол.

— Может, ты ей позвонишь?

— Может быть, — согласилась Энджела.

Она пошла в кабинет, отыскала в телефонной книжке Шона номер миссис Салливэн, набрала — и не получила ответа. После девятого сигнала Энджела повесила трубку и попробовала еще раз, столь же безуспешно. Она сделала третью попытку. Никого не было дома.

Энджела вернулась на кухню, сказала об этом Шону, села и проглотила свою пригоршню витаминов. Шон сложил газету так, чтобы был виден раздел «Досуг» и подал ей. Тряхнув головой, Энджела отказалась. Шон хмурился, глядя в окно.

— Может быть, у нее сломалась машина, — наконец сказал он.

Энджела встала и отнесла в раковину поднос с пустыми чашками и стаканами из-под сока. Шон шумно отодвинул стул.

— Ладно. Мы не можем ждать ее весь день.

— Я оставлю ей приятную записку, — сказала Энджела, выравнивая на подоконнике ряд своих флакончиков с витаминами.

Но записка осталась непрочитанной.

Миссис Салливэн так и не появилась — ни в тот день, ни на следующий. И не отвечала на телефонные звонки.

Они обдумали, не позвонить ли сестре миссис Салливэн, и сообразили, что не знают ее фамилии по мужу. Морин Как-бишь-ее. Шон высказал идею, что миссис Салливэн, не сказав им, переехала и сменила номер телефона. Энджела согласилась, что это возможно.

Последним отчаянным усилием стало написанное Энджелой письмо, которое она отослала по прежнему адресу миссис Салливэн, приписав на конверте «Просьба переслать адресату». Потом она позвонила Черил и спросила, не знает ли та кого-нибудь, кто хотел бы поделиться прислугой. Черил ответила «может быть» и обещала позвонить позже.

Озвучивание проходило в студии звукозаписи на Бойлстон-стрит.

Когда Шон с Энджелой приехали, Джек Вейнтрауб мерил шагами коридор под дверями студии.

Джек — невысокого роста, красивый, разменявший полвека, хотя выглядел на сорок, в хорошей форме благодаря занятиям теннисом, загоревший во время проведенных на личной лодке уик-эндов, — одет был как обычно: пиджак, полосатый галстук Старой Школы. Однако обычной улыбки они не увидели.

Джек широким шагом ходил по коридору, а кроссовки «Гуччи» подчеркивали его волнение, еле слышно вызванивая «Харе, Кришна». Лицо у Вейнтрауба было красным и злым. Увидев Шона, он схватил его за локоть и потащил к окошку в двери студии.

— Вон твой драгоценный композитор, — прошипел он, тыча пальцем в стекло. — Сам посмотри.

Шон заглянул в окошко, потом непонимающе перевел взгляд на Вейнтрауба.

— Сейчас десять утра, а он, мать его за ногу, уже обкуренный! Вся их шарага! — Эти слова Вейнтрауб буквально выплюнул. Энджела широко раскрыла глаза. Она впервые видела, чтобы продюсер утратил хладнокровие.

Шон ободряюще сжал руку Джека.

— Да будет тебе, расслабься, — успокоил он. — Морган всегда так работает. Такой уж он есть.

— Ты понюхай, как там пахнет!

— Да ладно. Подумаешь, косячок.

— «Подумаешь, косячок»? Он что воображает? Что это какие-то сраные посиделки?

— Поверь мне, — убеждал его Шон, — проблем не будет.

— Проблем не будет? Не будет? Погоди, увидишь этих бездельников. Состарившиеся хиппари, все до одного!

— Джек, довериться мне ты, по крайней мере, можешь?

— Зачем я дал уговорить себя на это? — Вейнтрауб опять принялся ходить по коридору. — Можно было договориться с приличным композитором и настоящими музыкантами. — Он круто обернулся к Шону и Энджеле. — А вместо этого у нас тут какой-то обторчанный друид-хиппи!

Вейнтрауб яростно сверкнул глазами на окошко в двери студии.

— Имей я хоть малейшее представление о том, во что ты нас втягиваешь… — Он закусил губу. — …Может быть, я сумею залучить Джонни Губермана. Я понимаю, что все это в последнюю минуту, но он у меня в долгу.

Энджела взглянула на Шона, опасаясь самого худшего. Но он смотрел по-прежнему невозмутимо. Она восхитилась его выдержкой.

— Морган Дандес — блестящий музыкант, — настойчиво повторил Шон.

Вейнтрауб чопорно выпрямился.

— Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе, что для озвучивания фильмов недостаточно написать симпатичную мелодийку, — фыркнул он.

Шон терпеливо напомнил ему, что на счету у Дандеса несколько озвученных лент.

— Все равно мы ему заплатим, — он улыбнулся. — Он уже сделал половину работы. Значит, можешь спокойно расслабиться и слушать то, что он может предложить.

Кажется, эти слова возымели действие. Вейнтрауб протиснулся мимо них в студию.

— Роскошное начало, — пробормотала Энджела, заходя следом за Шоном.

При виде их Морган Дандес поднял глаза от маленькой арфы, которую настраивал. Темные, густые, мягко ниспадающие волосы, в которых виднелись серебряные пряди, мелкие кошачьи черты лица, точеный нос, небольшие усики, борода. Энджела подумала, что данное Вейнтраубом определение «друид-хиппи» подходит как нельзя лучше. Морган был в линялых джинсах, с шеи свисала копия серебряного кельтского креста из Музея искусств Метрополитэн. Он осторожно потушил недокуренную сигарету с марихуаной и подался вперед, чтобы поздороваться. Энджела взглянула на Джека Вейнтрауба и очень удивилась: лицо продюсера опять спряталось за прежней, хорошо ей знакомой улыбкой.

Композитор представил свою группу. Музыканты сдержанно кивнули в знак приветствия. Трое мужчин и две женщины, все похожие на самого Моргана — дети шестидесятых. Энджела понимала и уважала этих людей. В отличие от них с Шоном, они не пошли на компромисс, не погрузились в прежнюю дрему, не подпали еще раз под чары Американской Мечты. Их идеализм, отрезанный от сиюминутных политических развязок, скорее оказался направленным в определенное русло, переведенным на запасные пути, переродился в граничащую с культом преданность крайним формам искусства.

Энджела взглянула на принесенный ими набор инструментов: виолы; муг; ударная установка; несколько флейт, больше похожих на фаготы; маленькие арфы рядом с обычной концертной арфой; непонятный инструмент, в котором она распознала индейскую таблу. Через спинку стула была перекинута волынка, больше всего напоминавшая выброшенного на берег кальмара.

Бледный, натянутый, как струна, Шон удалился с Вейнтраубом в кабину звукоинженера. Энджела сжалась на стуле в уголке студии, предпочитая живую музыку напряженной атмосфере кабины. Она была взвинчена до предела и отдала бы за сигарету полжизни, но повсюду висели таблички «НЕ КУРИТЬ».

Озвучивание началось.

Вскоре Энджела поняла, что тревожилась напрасно. Она не знала, что думают Шон с Джеком Вейнтраубом, но музыка, несомненно, превзошла все ее ожидания. Неотвязная, лирическая, она вплеталась в отснятый Шоном материал и выразительные комментарии Маккея, придавая им очарование. Некоторые мелодии уже были знакомы Энджеле, поскольку, взяв за отправную точку записи Шона, Морган Дандес разработал несколько тем в сложный кельтский рисунок из радостных и скорбных контрапунктов. Сверх того он почерпнул кое-что из шотландских, мэнских и бретонских источников. Когда одна из женщин достала ложки, и к знакомой мелодии добавился веселый аккомпанемент, Энджела не смогла сдержать улыбки.

В час дня сделали перерыв на обед. Музыканты ушли.

Собрав вещи, Энджела ждала Шона в коридоре возле студии, напевая себе под нос одну из музыкальных тем. Дверь открылась, и она обернулась. Вместо Шона появился Джек Вейнтрауб. Следом за ним шел Морган Дандес. Вейнтрауб восторженно говорил о каком-то другом проекте.

— Фантастично, — быстро сказал он Энджеле, блестя глазами, и широким шагом удалился вместе со своей новой находкой. Дандес обернулся и серьезно подмигнул Энджеле. Она улыбнулась в ответ. Перспективы были недурными.

— Миссис Киттредж?

— Да?

Энджела обернулась. К ней приближался грузный незнакомец в сером пиджаке. Редеющие волосы, свиноподобное бледное лицо, небольшие, изогнутые «луком Амура» пухлые губы, широкая грудь — вероятно, некогда мускулистая, а теперь заплывшая жиром. Рукой-окороком незнакомец тянул из нагрудного кармана потрепанный бумажник и подсовывал его Энджеле. Она непонимающе взглянула. Значок полицейского и удостоверение. В удостоверении было написано: ЛЕЙТЕНАНТ ДЖОН Х. ПАУЭЛЛ. ОТДЕЛ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ УБИЙСТВ.

— Джек Пауэлл, — представился незнакомец.

— Да? — насторожилась Энджела. — Чем могу быть полезна?

Не успел лейтенант ответить, как из двери стремительно появился Шон. На губах играла победная улыбка.

— Джек в восторге. Он просто влюбился, — выкрикнул он. — Что я говорил?

Энджела обрадовалась. Последнее большое препятствие перед походом на телевидение. Похоже, их ирландское везение пристало к ним накрепко. Тут она вспомнила про детектива и представила его Шону.

Шон взглянул на удостоверение и сдвинул брови.

— Отдел по расследованию убийств?

— Мы можем поговорить? — сказал детектив.

— Мы собирались перехватить по сэндвичу, — сообщил Шон.

— Я вас провожу.

Они молча вышли из здания и протолкались сквозь толпы идущих обедать.

— Стало быть, снимаете кино? — спросил лейтенант.

— Пытаемся, — ответил Шон и нажал кнопку на светофоре. Они стояли у оживленного перекрестка.

Детектив что-то вынул из кармана пальто и подал Энджеле. Маленькую черно-белую фотографию.

— Я раз снимался, — доверительно сообщил он. — Много лет назад. Меня тогда прикомандировали на денек к съемочной группе. Выезд на натуру. Засняли меня на велосипеде. Правда, фильм я так и не посмотрел. Какого черта? Небось, все равно дальше пола в монтажной я не прошел. — Он рассмеялся.

Пока лейтенант говорил, Энджела внимательно изучала фотографию. Это был моментальный снимок женщины в цветастом купальнике, которая стояла на дощатом настиле на фоне группы людей. Женщина смутно напоминала миссис Салливэн.

Энджела молча протянула фотографию Шону.

— Кэтлин Салливэн, — объявил детектив.

У Энджелы екнуло сердце.

Загорелась надпись ИДИТЕ, но никто не тронулся с места.

Шон уставился на детектива.

— В чем, собственно, дело?

Детектив печально вздохнул и забрал у него снимок. Он откашлялся.

— Так, несколько рутинных вопросов. Это не займет много времени.

— Каких вопросов?

Лейтенант удивленно посмотрел на него.

— Вы что, не в курсе?

— Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите, — сказал Шон.

— Она умерла, мистер Киттредж.

— Кто?

Детектив поднял фотографию.

Энджела вспомнила удостоверение отдела по расследованию убийств.

— Вы шутите, — тихо проговорил Шон. — Миссис Салливэн?

— Разве ее близкие ничего вам не сообщили?

— Никто и словом не обмолвился, будь им пусто.

Замигала надпись СТОЙТЕ.

Детектив кивнул на мигающий светофор.

— Мы как?..

Они перешли улицу и остановились посреди тротуара. Их тут же снова начали толкать прохожие.

— Сюда? — Пауэлл указал на закусочную.

Шон молча кивнул.

Они вошли и протиснулись в угол, к стойке. Подошла девушка, приняла заказ. Всем сэндвичи.

Верный своему слову лейтенант задал ряд рутинных вопросов типа «когда и при каких обстоятельствах вы видели миссис Салливэн в последний раз», делая пометки в крохотном блокноте кирпичного цвета, у которого вместо корешка была спиралька. Энджела сидела, предоставив Шону отвечать на большую часть вопросов. Ее сердце съежилось и превратилось в маленький ледяной комок. Она думала про кровь и смерть, про Фиону и про Перышко, про невезение, про миссис Салливэн и про тьму, надвигавшуюся на них подобно приливу, подобно грозовым облакам или сотканному из мрака кряжу… или холодному неприветливому айсбергу, который неумолимо движется вперед, круша все на своем пути.

Теперь спрашивал Шон.

— Как вы узнали, что она работала у нас?

— По одному из ваших необналиченных чеков.

— Где это произошло?

— У нее на квартире.

— Ограбление?

Детектив покачал головой.

— В сумочке остались деньги. В ящиках комода — драгоценности. По-видимому, ничего не тронули.

— Псих.

Лейтенант кивнул.

— Может быть, кто-то из ее знакомых. Кто-то, с кем она провела ночь.

— Миссис Салливэн? — Шон широко раскрыл глаза.

— Не исключено. Она была в ночной рубашке. И отперла дверь, чтобы впустить его. Подумайте — может быть, вы вспомните каких-нибудь ее друзей мужского пола, о которых она не говорила сестре?

Они не вспомнили. Частная жизнь миссис Салливэн всегда была для них тайной.

Появились сэндвичи. Шон тупо уставился на них.

— Как ее нашли?

Детектив накинулся на сэндвич так жадно, словно не ел целую неделю.

— Супруги, проживающие этажом ниже. Они вызвали коменданта здания. А он — нас.

— Этажом ниже?

— У них что-то проступило на потолке в гостиной. Они подумали, уж не кровь ли это. — Лейтенант отпил большой глоток кофе. — Так и оказалось.

Молчание.

Детектив перегнулся через столик к Шону.

— Этого нам действительно надо поймать, — доверительно сообщил он. — А стало быть, припомните все, что могло бы помочь. Может быть, она упоминала какие-то имена, фамилии.

Энджела заметила на подбородке у лейтенанта пятнышко майонеза. Шон тоже уставился на него.

— Конечно, — сказал он.

Детектив внезапно почувствовал их пристальное внимание и неловко утер подбородок.

— Мы не раскрываем всех подробностей прессе.

— Нет? — переспросил Шон.

Пауэлл медленно покачал головой и в один укус прикончил сэндвич.

— Понимаете, она погибла не самым приятным образом. — Он допил свой кофе. — Подражатели нам ни к чему.

Он взял свой чек, нащупал бумажник и собрался на выход.

Они ждали, чтобы он ушел.

— Действительно не по себе делается. Бедная женщина. Очень неприятно. — Детектив опять покачал головой и протянул Шону свою карточку.

А потом объяснил, как убили миссис Салливэн, и оставил их доедать ленч.

* * *

В этот вечер Энджела приняла две таблетки «Далмана».

Шон быстро уснул, но она лежала рядом с ним без сна и видела пропавшую с места преступления голову миссис Салливэн, которая пристально смотрела на нее из темноты круглыми неподвижными глазами.

Чуть погодя таблетки подействовали, и Энджела уснула. Ее сны были горячечными и путаными. Перед рассветом она снова стояла в подвале. Мать в черном платье — том самом, что надевала на папины похороны, — стояла на верхней ступеньке лестницы и кричала Энджеле вниз, чтобы та нашла новую лампочку взамен перегоревшей в будильнике.

— Лампочки — в третьем шкафу справа. Ты же знаешь, дорогая. Почему мне каждый раз нужно тебе это напоминать?

Но Энджеле не хотелось открывать шкаф. Она знала: стоит открыть третью справа дверцу, и оно выберется наружу. Она попыталась вспомнить подходящую к случаю молитву и обернулась к стоявшему рядом с ней Пэту Диллону… но тот, конечно, не мог ничего сказать, поскольку рот у него был наглухо зашит. Потом Энджела оказалась на больничной койке. Руки и ноги были в гипсе, как у Джерри, а на живот давило что-то тяжелое, оно двигалось. У Энджелы возникло ощущение, что оно живое; она стала кричать, звать медсестру — и вдруг поняла, что видит сон.

А потом проснулась. Она лежала на спине, глядя в темный потолок спальни.

Я не сплю, думала она, не сплю, не сплю!

И почти поверила в это.

Вот только…

На живот продолжала давить какая-то тяжесть. На мгновение Энджела оцепенела.

Потом, с криком отвращения, судорожно дрыгнула ногами. Чувство тяжести мгновенно растаяло, исчезло без следа.

Энджела нашарила выключатель и с трудом выдохнула:

— Шон?

Он открыл один затуманенный сном глаз.

Пока она объясняла, в чем дело, он крепко обнимал ее.

Наконец, Энджела замолчала.

— А потом ты проснулась по-настоящему? — спросил он.

Энджела кивнула. Шон подавил зевок.

— Прости, — извинился он.

Она заглянула ему в глаза и прошептала: «Шон?» Ей не хотелось облекать свои страхи в слова.

— Что, милая?

— Ты не думаешь… не думаешь, что это ощущение тяжести что-нибудь значит?

— Например? Что оно может значить?

— В смысле беременности. Что что-то не так.

Он нахмурился.

— Оно было таким реальным. — Энджела положила голову мужу на плечо. Шон погладил ее по голове. — Ты не думаешь, что таким образом мое тело пыталось мне что-то сообщить? Предостеречь? — Она подняла на него глаза.

Шон подумал; потом:

— Не знаю, детка. Все это больше похоже на обычный кошмар. Но, в конце концов, я не специалист. Если тебя это в самом деле тревожит, съезди к доктору Спэрлингу. Разве тебе не пора в очередной раз провериться?

Энджела кивнула.

— Завтра съезжу, — решила она.

Она опять откинулась на подушки, сложив руки на животе. Шон наклонился и нежно поцеловал ее.

— Ничего, все хорошо, — прошептал он.

Энджела с улыбкой потянулась к выключателю. При этом она уголком глаза заметила, что из-за стоящего на ночном столике будильника что-то выглядывает. Стакан с водой увеличивал и искажал этот предмет. Маленькая каменная голова. На том самом месте, где Энджела оставила ее два дня назад. Один искривленный увеличенный глаз нежно поглядывал на нее. Энджела встревоженно задумалась.

Невезение. Влияния. Существа. Что-то здесь есть.

Глупо.

Она выключила свет и снова откинулась на подушки.

Глава восьмая

Доктор Спэрлинг тщательно осмотрел Энджелу. Потом еще раз проверил пульс и кровяное давление. Затем настала очередь легких, почек, желчного пузыря, печени, селезенки и аппендикса. Медсестра взяла на анализ кровь и мочу.

Затем Энджела отправилась на рентген.

Наконец она вернулась в кабинет доктора Спэрлинга, села и стала внимательно наблюдать за ним. Врач просматривал ее карточку, осторожно переворачивая листы — он сравнивал результаты сегодняшнего осмотра с данными ее предыдущих визитов. Энджела заметила, что рука Спэрлинга едва заметно дрожит. В золотой оправе очков доктора изумрудно-зеленой вспышкой отразился цветной абажур настольной лампы.

— Насколько я могу судить, все в полном порядке, — наконец сказал он. — Все выглядит неплохо. Пульс ровный, легкие — дай Бог всякому. Никаких аномалий в развитии плода рентгенологическое исследование не выявило. Результаты анализов мы получим завтра, но никаких осложнений я не предвижу. Позвоните мне… что-нибудь в середине дня.

Он положил ручку и улыбнулся.

— Конечно, следует ожидать утренней тошноты. И роста нервного напряжения. Возможно, вы обнаружите у себя непреодолимую тягу к той пище, которая прежде никогда вам не нравилась. Что же касается ощущения тяжести или давления… — Он пожал плечами. — …Я бы не стал тревожиться на этот счет.

Энджела уперлась глазами в стол. Что же, доктор ей не поверил? Он считает, что она все выдумала?

— Вы думаете, это может быть что-то психологические?

Доктор Спэрлинг развернулся на своем вращающемся стуле и бросил карточку Энджелы на стопку других. Энджела посчитала это знаком. Финал истории.

— Неудивительно, что после недавних событий у вас расшатаны нервы, — признал он. Он полез в ящик стола, извлек небольшой блокнот и что-то написал бисерным аккуратным почерком, чернилами. Вырвал листок и протянул Энджеле.

— Возьмете в аптеке внизу.

— Что это?

— Транквилизатор. Я хочу, чтобы следующие два вечера вы принимали перед сном по две таблетки. А в дальнейшем — при любых нарушениях сна.

Энджела внимательно изучила рецепт.

— Обычно я принимаю «Далман» Шона.

— Это средство немного сильнее.

Она сунула бумажку в сумочку.

— Я стараюсь обходиться без таблеток.

— Умница. Но, думаю, при сложившихся обстоятельствах следовало бы воспользоваться теми преимуществами, какие предлагает медицинская наука.

Энджела критически взглянула на врача. Она терпеть не могла, когда к ней относились покровительственно.

— И что же это за обстоятельства? — поинтересовалась она.

— Беспокойство. Озабоченность.

— И все?

— А вам мало?

Энджела вознаградила шутку вежливой улыбкой. Спэрлинг надел на ручку колпачок.

— То ощущение давления, о котором вы рассказали… возможно, оно имеет отношение к процессу оживления.

— Оживления?

— Когда движения зародыша впервые становятся ощутимыми. Обычно это происходит между шестнадцатой и восемнадцатой неделями. — Доктор снисходительно улыбнулся.

— Понятно. И вы считаете, что мое чувство тяжести могло бы означать начало этого процесса?

— Вполне.

Энджела встала и начала натягивать пальто.

— Но причин для беспокойства нет?

— Нет. Вот разве что само беспокойство.

— Простите?

— Мне хотелось бы, чтобы вы сочли обязательным для себя относиться к этому легко. Не гоните себя так ожесточенно. Отдохните. Почитайте книжку. Найдите время заняться тем, что вас развлечет. Не имеющим отношения к работе.

Он проводил Энджелу к двери.

Она ехала домой, а в сумочке лежали таблетки.

* * *

Приехав, Энджела обнаружила, что Шон еще не вернулся от зубного врача. В кухне начинали скапливаться груды вещей, и она решила воспользоваться отсутствием мужа. Побросав в стиральную машину кое-какую одежду, она соорудила себе сэндвич с тунцом и съела его, не садясь за стол. Потом включила посудомоечную машину на короткий цикл; приготовила на обед брокколи; проверила, разморозились ли гамбургеры. Не разморозились. Чтобы котлеты поскорее оттаяли, она поставила их в духовку и, сунув в щель прихватку, не стала закрывать дверцу до конца: пламени горелки было довольно и так. Потом смешала новую порцию апельсинового сока на утро; налила в кофейник свежей воды, поставила его на огонь и только-только начала тереть шваброй кухонный пол, как позвонил Шон. Стоматолог нашел в зубе дупло и предложил в полчаса поставить пломбу, если у него найдется время. До скорого. Он повесил трубку, даже не поинтересовавшись, как Энджела съездила к врачу. Она ненадолго задумалась об этом, потом взялась домывать пол. Затем поднялась в гостиную и мокрой тряпкой вытерла пыль.

Вскоре Энджела поймала себя на том, что неподвижно смотрит куда-то в пространство, с грустью размышляя о миссис Салливэн.

Она пошла в кабинет и позвонила Черил на работу.

Черил оказалась на совещании, но через пять минут перезвонила. Услышав о миссис Салливэн, она была потрясена. Энджела обнаружила, что, выговорившись, почувствовала себя намного лучше. Она рассказала Черил о своем кошмаре, о докторе Спэрлинге, о Перышке и о том, что у нее появилось такое ощущение, будто они оказались во власти какого-то странного заклятия. Как и предвидела Энджела, Черил отнеслась к ее словам с сочувствием и пониманием. Она не пыталась объяснить все это или разумно разложить по полочкам, как сделал бы Шон. Потом они поболтали о более светских делах. Черил сообщила, что ее инициатива помочь с новой прислугой провалилась — та пара с приходящей через день горничной, о которой подумала Черил, теперь заняла девушку на полную неделю. Но Черил пообещала держать ушки на макушке и предложила Энджеле, пока суд да дело, просматривать объявления «требуется» на щите у супермаркета. Энджела сказала, чтобы Черил не тревожилась — они с Шоном в состоянии без труда содержать дом в чистоте и пригодным для жилья, пока ее беременность не достигнет своих последних сроков, а о прислуге она побеспокоится, когда придет время. Они перекинулись парой слов о Шоне, после чего ориентировочно договорились ближе к концу недели встретиться и пообедать.

Повесив трубку, Энджела почувствовала себя не такой несчастной. Тихонько, без слов напевая «Тему Лауры», она накрыла в комнате стол к обеду: серебряные подсвечники, тяжелые шведские столовые приборы, подаренные им на свадьбу Иви. Отойдя в сторонку, чтобы восхититься плодами своих трудов, Энджела поняла, что в центре стола пустовато. И вышла во двор нарвать маргариток.

Она срезала около двадцати цветков и присела на корточки, изумленно разглядывая маленький садик. Он еще никогда не был таким зеленым и пышным. За то время, что Энджела не заглядывала сюда, из земли пробились четыре десятка нарциссов. Их заостренные бутоны вот-вот готовы были раскрыться. Уж не лопнула ли под землей труба, задумалась Энджела. Может быть, причина столь необычного роста в этом? И про себя отметила, что нужно поинтересоваться очередным счетом за коммунальные услуги — не выросло ли внезапно потребление воды.

Она нагнулась и осмотрела один из земляничных кустиков. Под листьями уже начали завязываться маленькие, желтые, похожие на капсулки ягоды. При таких темпах они должны были созреть за неделю, самое большее — за две. Какими темно-зелеными казались листья! Энджела пошарила в памяти, подыскивая слово, которым можно было бы описать богатство тона. Насыщенный, желтовато-зеленый… оттенок «келли». Кельтский… Вот именно. Кельтский. Цвет листьев чем-то напомнил ей об Ирландии. Взглянув на небо, видневшееся за листьями, Энджела вдруг поняла, чем. На западе залегла темная гряда грозовых туч. Контраст между зеленью листьев и мрачным лиловатым оттенком облачной гряды был поразительным, рождал трепет. «Конечно, — радостно подумала она. — Голуэй, и Слиго, и Горт. Маленький кусочек Ирландии перед моим собственным домом». Она снова присмотрелась к растениям. Вдруг ей стала понятной та ничем незамутненная первичная сила, которая таилась в этих ростках и медленно, неуклонно, терпеливо толкала их вверх сквозь влажную темную почву. Буйная пышная листва словно бы подрагивала от медленного биения некоего чудовищного сердца, похороненного под землей. В самой ее пышности было что-то грозное, подавляющее, первобытное. Словно она безмолвно, сильно, властно алкала расфасованной в пакетики подкормки, какую познала в теплицах: кровяной, костной, богатых нитратами побочных продуктов жизнедеятельности человека и домашнего скота.

Энджела втянула ноздрями воздух. Пахло плесенью — сырой грибной запах, за которым, однако, она различила несомненный аромат дождя. Она поглядела на далекий облачный кряж. Похоже, надвигалась гроза.

Энджела встала и вернулась в дом. Поставив цветы, она побрела в кабинет, собираясь заняться окончательным наброском сценария о школе Монтессори. Пока монтировался фильм, Энджела откладывала эту работу. Она записала, что должна позвонить Джуди Лэчмэн и объяснить задержку, и скотчем прилепила записку к настольной лампе.

Взяв грубый набросок сценария, Энджела со вздохом положила его обратно. Она не чувствовала ни желания работать, ни вдохновения. Ей вспомнились слова доктора Спэрлинга: «Отдохните. Почитайте книжку».

Потрясающе. Только его позволения она и ждала.

Энджела пошла в гостиную и поискала спички. Она вспомнила обещание, данное себе после похорон Фионы: гостиная не только для гостей, но и для хозяев. Теперь можно было исполнить обещанное. Она прочно обоснуется в этой комнате. Энджела подожгла сосновые поленья в камине и живо представила себе всю ту готовку, какую запланировала на зиму. Тушеное мясо, бульоны, овощное рагу, индейка ко Дню Благодарения и тыквенный пирог. В этом году можно было бы даже рискнуть и попробовать свои силы в приготовлении рождественского пудинга. Рецепт она узнала бы у Иви.

Энджела скинула туфли и с кроссвордами из «Космополитэн» и «Нью-Йорк санди таймс» клубочком свернулась на диване. Но головоломка оказалась трудной, она быстро бросила ее и безучастно уперлась взглядом в веселое яркое пламя в камине. Вскоре она хватилась, что не сводит глаз с лежащей на каминной полке каменной головы и грустно размышляет о миссис Салливэн. Мысли об экономке сменились мыслями о Фионе. Потом мыслями о Перышке.

Вздрогнув, Энджела прокрутила в голове свой ужасный сон. Он очень напоминал тот, который приснился ей в Ирландии. Нет, он был хуже. Что он означал? Чутье подсказывало Энджеле: не может быть, чтобы этот сон ничего не означал. Что бы ей ни говорили, он не был обычным кошмаром. Что-то связывало его со смертями. Не пыталось ли подсознание Энджелы что-то сообщить ей, не передавало ли какую-то информацию, которую она сознательно отметала? Может быть, следовало бы показаться психиатру. Если бы только была жива Фиона. Энджела снова вернулась к Фионе. Ее мятущиеся мысли были планетами, вращавшимися вокруг незримого потухшего солнца; деревянными лошадками на карусели смерти: Фиона, миссис Салливэн, Перышко, Фиона, миссис Салливэн, Перышко; круг за кругом проносились они, а в центре все время пряталась невидимая потайная ступица, присутствие которой Энджела тем не менее ощущала, угрюмая звезда, ось, которая, как ей начинало казаться, должна была там быть, дабы связать в единое целое весь этот ужас и, может быть, даже то страшное чувство давящей на живот тяжести, с которым Энджела очнулась от сна. Процесс оживления… что, этим действительно можно было что-то объяснить? Энджела молила Бога, чтобы это оказалось так. Это означало бы жизнь — жизнь, заявляющую о себе в лицо всем смертям, ее дитя, зашевелившееся в теплой тьме материнской утробы, в теплой питающей его тьме. Ведь разве тьма — непременно зло? Разве она непременно означает холод, разложение и смерть? Но карусель снова неумолимо повернулась к смерти, к смерти миссис Салливэн, к омерзительному раздиранию мышц, хрящей и сосудов, к мучительному отъединению конечностей — крэк! крэк! крэк! — сустав от сустава, позвонок от позвонка. Что за чудовище должно было побывать у миссис Салливэн, что за одержимое бесами сознание требовалось, чтобы вот так убить и исчезнуть, прихватив с собой голову? Может быть, сродни тому, кто был способен убежать с места аварии с оторванной рукой? Или отрывать головы живым кошкам и собакам?..

Энджела со всхлипом запустила кроссворд через комнату и, чтобы сдержать неумолимый поток страшных образов, прижала кулаки к глазам.

Когда она снова открыла глаза, ей показалось, что каменная голова смотрит с каминной полки прямо на нее. В голове у Энджелы зазвучали слова предостережения, сделанного миссис Салливэн.

Испуганная, зачарованная, она пристально вглядывалась в камень, по крохам собирая всю рассудительность, какую могла отыскать, чтобы дать отпор мысли, которая медленно, но верно овладевала ею.

Как мог камень — бесчувственный, неодушевленный кусок камня — приносить несчастье? В этом не было ни капли смысла.

И все же…

Она щипнула подушку и выдернула пушинку.

Что, если миссис Салливэн все-таки была права? Девица-экстрасенс (как же ее звали?) заявила, будто почувствовала в их доме некое влияние, вызывающее беспокойство.

Что, если в этом каким-то образом был виноват камень?

Если одни дома и предметы могли, как намекала Бонни Барнетт (вот как ее звали!) нести на себе благословение, то другие, может быть, несли на себе проклятие?

Потом Энджела припомнила, что говорил ей о языческих религиях Маккей.

И снова нахмурилась, не сводя глаз с камня.

Как же узнать?

Только методом проб и ошибок.

Избавившись от него.

И все же. Скажем, Энджела избавляется от него и неприятности прекращаются. Все равно полной уверенности, что их вызывал камень, у нее не будет.

Или хуже того: вдруг неприятности не прекратятся и после того, как она избавится от камня? Камень был ценной антикварной вещью.

Что, если на самом деле камень оберегал их с Шоном от несчастий, подобно громоотводу отклоняя беду от них самих и переводя на окружающих их людей? Тогда Энджела будет проклята в любом случае — избавится она от камня или нет.

Ситуация была абсурдной.

Энджела схватила «Космополитэн» и принялась судорожно просматривать. Сообразив, что уже читала этот журнал, она запустила им вслед за кроссвордами. И снова поймала себя на том, что рассматривает камень на каминной полке. Вопрос мучил Энджелу, отказываясь уйти. Мог ли быть виноват камень? Как следовало разрешить этот вопрос? Совет специалиста, вот что ей было нужно. Специалиста? Специалист — это кто, черт возьми? Священник? Экстрасенс?

Бонни Барнетт.

Но Бонни вернулась в Орегон.

Может быть, у Стиви Осорио есть ее телефон.

Стиви болтался на борту исследовательского судна где-то в Тихом океане. Должны были быть другие экстрасенсы. Как их найти? Желтые страницы? Черил должна знать.

Когда в комнату вошел Шон, Энджела все еще мучилась из-за камня и не услышала, как подъехала его машина.

Он стоял в дверях и хмурился. Энджела заметила, что его правая щека припухла от новокаина.

— Привет. — Голос был приглушенным. — Что за праздник?

— Ты о чем?

Шон показал на огонь.

— Замерзла?

— Просто захотелось зажечь.

— Просто захотелось зажечь, да? — Нотка раздражения. Дрова стоили недешево.

— Как зуб? — спросила она.

— Сейчас прекрасно. — Он подошел к пышущему жаром камину, подержал над ним руки и обернулся к Энджеле. — Ну?

— Что «ну»?

— Что он сказал?

— Кто?

— Да доктор Спэрлинг же, Господи.

Озадаченный ее рассеянностью Шон нахмурился.

Энджела рассказала о визите к врачу. Шон слушал, глубоко засунув руки в карманы. Под конец он хмыкнул:

— Вот видишь? Что я говорил?

— Знаю, знаю. — Энджела поджала ноги, освобождая мужу место на диване. — Ты был прав. Как всегда.

Но он не сделал попытки сесть и продолжал стоять, внимательно рассматривая ее.

— Тогда в чем дело? — спросил он.

— Ни в чем. Я же тебе сказала. — Энджела удивленно воззрилась на него. — А что?

— Возвращаюсь и вижу, что ты лежишь на диване.

Энджела выглянула в окно. Небо уже почти сплошь затянуло тучами.

— Решила устроить себе свободный вечер, вот и все.

— А, — сказал Шон. — Все ли?

Энджела подумала, что это было сказано с явным сарказмом. Или она попросту приписывала мужу собственные грехи? Она села и спустила ноги на пол, нащупывая туфли. Шон нагнулся, чтобы подобрать разбросанные журналы.

— Что это?

Он явно прекрасно видел все сам.

— Просто журналы.

— Лучшего занятия ты не нашла? — Тон был подчеркнутым. Больше Энджела не сомневалась.

— Но я же сказала. Мне не хотелось работать.

Шон уселся на подлокотник кресла.

— И когда же ты, в таком случае, собираешься закончить сценарий?

Энджела сдвинула брови.

— Наверное, завтра. День или два ничего не меняют, правда?

— Прошло уже больше недели.

— Да что ты? — Намеренно изображая равнодушие, Энджела встала, размышляя, что же случилось с их далеким от педантичности стилем жизни, и пошла на кухню налить себе кофе. Но Шон все равно пришел следом.

— Хочешь кофейку? — спросила она.

Он открыл холодильник, вынул сливки и, захлопывая дверцу, сказал:

— Вейнтрауб говорит, эта лента — его самая большая удача.

— Его самая большая удача? — Энджела недоверчиво обернулась с кружкой в руке.

— Так он сказал. — Теперь Шон усмехался.

Снаружи раздался шум мотора. Хлопнула дверца.

— А это еще кто? — Шон выглянул в кухонное окно. — О Господи. — Он резко втянул воздух.

— Кто там?

— Джерри.

— Стейнберг?

Шон кивнул, пошел к черному ходу и распахнул дверь, приветствуя приятеля.

— Ты глянь, кто к нам пожаловал! Ах, чертов сын!

Джерри выглядел исхудавшим, бледным и слегка прихрамывал при ходьбе. Он приехал на новом красном МГ.

Они встретили его за порогом кухни и по очереди обняли, смеясь. Энджела заметила, что на переносице и на верхней губе у Джерри остались шрамы.

Они перешли в гостиную. Шон подбросил дров в огонь. Джерри сел в кресло. Энджела принесла кружку кофе и хрустящее шоколадное печенье, которое пекла сама. Все это она поставила на столик и села на диван.

Шон поворошил поленья в камине.

— Когда ты выписался?

— Вчера.

— Фрэнк нам не сказал.

— Нет?

Энджела подвинула к нему печенье. Джерри взял две штуки.

— Как новая машина? — спросила она.

— Неплохо. Но я бы предпочел сохранить старую.

Энджела сняла со своего свитера сухой лист. Шон сдвинул брови, глядя в пол.

— Ага. Конечно. — Он поднял глаза. — Ну, отлично, что ты снова на ногах.

Вымученный разговор продолжался около получаса. Энджела сочла, что с тем же успехом можно было бы общаться с совершенно посторонним человеком. Джерри все еще с трудом припоминал имена, названия, события, в которых они участвовали вместе. Он то и дело отклонялся от темы разговора, а в глазах появлялось озадаченное выражение. Сам Джерри объяснил, что ему кажется, будто половина мозга у него спит.

Они говорили о работе Джерри, об их фильме, об имени для ребенка, о родственниках Джерри, Энджелы и Шона — обо всем, кроме Фионы. Наконец Джерри допил кофе и поставил кружку на столик.

Про себя Энджела испустила вздох облегчения.

— Еще? — Она указала на пустую чашку.

Джерри покачал головой.

— Спасибо, мне действительно пора. Я заскочил просто сказать здрасте. — Он посмотрел на часы. — Фрэнк с Эстеллой ждут меня к обеду. Если я задержусь, то попаду в час пик. — Он встал и поглядел за окно, на темнеющее небо. — Похоже, будет ливень.

— А почему вы с Фио… — по привычке начал Шон, замолчал и покраснел. Он попробовал еще раз. — Почему бы всем нам не поехать куда-нибудь пообедать? Как насчет завтрашнего вечера?

Джерри смотрел на него и кивал.

— Конечно. Почему нет.

— Если хочешь прихватить кого-нибудь…

Джерри стиснул край каминной полки и не отрывал глаз от огня.

— Хочешь, мы кого-нибудь пригласим? Или хватит нас с Энджелой? — мягко проговорил Шон.

— Пусть будем только мы. Если вас это устроит, — еле слышно отозвался Джерри. Его лицо по-прежнему оставалось склоненным к огню, но взгляд рассеянно скользнул вверх, к полке, и там остановился. Джерри обернулся к Энджеле, которая спокойно собирала на поднос кружки из-под кофе. — Я вижу, вам его вернули.

— Кого «его»?

— Ваш ирландский камень. Боюсь, я начисто про это забыл.

Энджела уставилась на Джерри, все еще не понимая, о чем речь.

Джерри взял камень в руки и осмотрел.

— После вечеринки мы с Фионой приделали ему ноги. Чуть не поссорились из-за этого. Ты тогда как раз вошла. — Он тихо рассмеялся: короткий выдох. — Она хотела, чтобы его вставили в оправу. Сделать тебе сюрприз. Только вышло не совсем так, как мы планировали.

Он осторожно вернул камень на место. Шон украдкой взглянул на Энджелу. Та, как загипнотизированная, неподвижно смотрела на камень. Джерри повернулся, чтобы уйти.

— Я рад, что вам его вернули после катастрофы. И что с фильмом все вышло так удачно, честное слово.

Джерри взял с дивана свой пиджак и направился к двери. Шон вышел следом. Энджела не двинулась с места.

Когда парой минут позже Шон вернулся, она стояла все там же. Забрав поднос с кружками, он с любопытством взглянул на нее и пошел на кухню.

— Почему ты не вышла попрощаться? — спросил он, проходя мимо соседней комнаты.

— Извини. Вышло грубо?

— Просто странно. Вот и все.

— Я задумалась.

Он вернулся с «Глоуб», раскрытой на разделе «Досуг», занятый просмотром киноафиши.

— Как насчет «Китайского синдрома» сегодня вечером?

Вдали заворчал гром.

Энджела подошла к окну и присмотрелась к хмурому небу. Теперь оно почернело от грозовых туч.

— Это ты положил камень обратно ко мне в сумку, правда? — сказала она.

Шон не отрывался от газеты.

— Что?

— Я сказала, это ты положил камень обратно ко мне в сумку?

Наконец он, сбитый с толку, поднял голову.

— Прости. Я не уловил.

— В Дублине. После того, как я его выбросила. Ты опять положил его ко мне в сумку.

— Конечно, нет.

Ветви деревьев за окном зашевелились, растревоженные ветром. Интересно, подумала Энджела, скоро ли грянет гроза.

Шон снова вернулся к газете.

— Если мы поедим в течение часа, то успеем на сеанс к половине девятого и вернемся домой до полуночи, — сказал он.

Энджела обернулась и посмотрела на камень.

— Джерри сказал, что в тот вечер забрал его с собой.

— Он сказал, что думал, будто забрал его, — откликнулся Шон, не поднимая глаз.

— Думал?

— Ну, он же явно не сделал этого, правда? Если помнишь, он тогда здорово набрался. А потом, ты же видишь, что у него теперь с памятью.

Молчание.

Внезапно осознав странное настроение Энджелы, Шон отложил газету.

— Что ты пытаешься сказать, Энджи?

Она закусила губу и прошептала:

— Не знаю. Точно не знаю. — Она на мгновение задумалась, потом заставила себя раскрыть рот и сказать: — Нет, знаю. Он все время возвращается. Камень все время возвращается.

И пристально взглянула в непонимающие глаза Шона.

— В Ирландии я его выбросила. А когда проходила таможню, он опять оказался в моей сумке. В тот вечер, когда мы устроили вечеринку, Джерри с Фионой забрали его с собой. А позже он снова лежал на полке как ни в чем не бывало.

Теперь уже Шон смотрел на Энджелу с непонятным выражением. Без злости. Странно. Со смесью удивления, сочувствия и тревоги.

— Ты серьезно?

— Конечно, серьезно.

— Ты должна рассказать это Черил. Для ее следующей книги.

— Ты мне не веришь, да?

— Ты серьезно.

— Миссис Салливэн сказала, что это опасный камень.

— Миссис Салливэн?

Энджела кивнула.

— Опасный?

— Ну… приносит несчастье.

— И ты туда же? — Теперь глаза Шона переполняло недоверие.

— Я старалась не соглашаться. Но, по-моему, согласна с ней. Теперь.

— И все потому, что Джерри думает, будто в тот вечер забрал его с собой?

— И поэтому, и из-за того, что с тех пор творилось вокруг нас. Из-за Фионы. Из-за миссис Салливэн. Из-за Перышка.

— И в этом тоже виноват камень?

Энджела кивнула.

— О Господи. — Шон недоуменно покачал головой.

— Ну, признай, Шон. Довольно много смертей для одного дома, разве не так? — настаивала она.

Он весело рассмеялся.

— Совпадение, детка, совпадение. «Длинная рука». Сама знаешь.

— Прости. Можешь называть это, как угодно. Факты все равно остаются фактами.

Шон прочесал пятерней свою шевелюру.

— Ищешь виноватого, так, что ли?

— Козла отпущения?

— И миссис Салливэн подсказала тебе идеальный выход. Камень. — Он ткнул пальцем в сторону каминной полки. — Вот лежит причина всех несчастий.

Энджела поморщилась. Рассудительность Шона приводила ее в ярость.

— Я знаю, что это звучит безумно. Но вдруг она знала что-то, чего не знаем мы? Маккей говорил, что вещи вроде этого камня обычно держали в церквях, под замком, чтобы они не натворили бед.

Шон остро глянул на нее.

— Маккей сказал, что верит в это?

— Нет, — уступила она. — Он сказал, что это народное поверье.

— Как раз для людей вроде миссис Салливэн.

— Господи, ну почему ты всегда настроен так скептически? — Энджела сердито отвернулась, но Шон схватил ее за руку.

— Энджела, прислушайся на минуту к своим словам.

— Я знаю, что это звучит безумно, но ведь и жизнь иногда сплошное безумие!

Она с непреклонным видом уселась в кресло. Шон бросился на диван и некоторое время разглядывал ее, размышляя.

— Ладно, — с вызовом сказал он, — допустим — на секунду! — что сказанное тобой соответствует действительности. Камень приносит несчастье. Тогда почему это не затрагивает нас?

— То есть как — не затрагивает?

— Почему все беды случаются с другими — с Фионой, с миссис Салливэн, с кем угодно, только не с нами?

Энджела подумала, вздохнула.

— Не знаю, — пасмурно проговорила она.

— Если подумать, так мне кажется, что в последние несколько месяцев нам здорово везло. Учитывая все обстоятельства.

— Я знаю.

— Энджи, я не пытаюсь застращать тебя. Мне просто противно смотреть, как ты изводишь себя такой чушью.

— Тогда кто положил этот камень назад в мою сумку?

— Почем я знаю? Может быть, ты сама.

— Я? — Энджела была потрясена.

Он кивнул.

Она вскочила и принялась сердито расхаживать по комнате.

— Ладно, значит, у меня выпадение памяти. Ты на это намекаешь? У меня, у Джерри… у обоих. Или, может, я лунатик? Чем не объяснение, а? А может, это горничная снова незаметно подложила его в мою сумку? Еще какие-нибудь притянутые за уши разумные объяснения?

Шон рассмеялся.

— Отлично, сдаюсь. Камень одержим злым духом.

— Ты веришь в это?

— Конечно, нет. Но ты, видимо, веришь.

Энджела прекратила расхаживать.

— Помоги мне, Шон. Мне страшно, — прошептала она.

Он встал, подошел к ней и обнял — так обнимают испуганного ребенка.

— Если этот камень тебя пугает, избавься от него. — Шон говорил нежно, но решительно. — Я разрешаю. Обещаю тебе, что ничего плохого не случится. Он не вернется. На дворе двадцатый век. Все будет хорошо.

Крепко прижимая Энджелу к себе, Шон поцеловал ее в лоб.

Снова раздался раскат грома, теперь уже ближе.

— Да?

Она кивнула.

Шон выпустил ее руку и снова пошел к своим газетам.

Через несколько минут он отправился в душ, оставив Энджелу одну. Она глядела в золу, на угасающее пламя. Комната была полна теней, в окна ударяли резкие порывы ветра. «Может быть, у меня начинается выпадение памяти, — подумала она. — Может быть, я сама выудила камень из корзины для мусора в Дублине». Ей приходилось читать о раздвоении личности (это называлось «Сибил», так, кажется?), когда половина сознания не ведает, что творит вторая. Может быть, и она была такой. Шизоидным субъектом… так, что ли?

А может быть, Джерри вообще не брал камня с полки. Фрэнк говорил, что он, возможно, так и не разберется с памятью.

Но клетка для енота?

Возможно, дело рук миссис Салливэн.

Или это тоже сделала она сама?

Может быть, Энджеле так и не было суждено узнать ответ.

Но одно она знала твердо. Если в происходящем каким-то образом была виновата она сама, на сей раз она собиралась убедиться наверняка. На сей раз она собиралась сделать так, чтобы ни ей самой, ни кому-либо другому не удалось бы вернуть камень обратно.

Она подошла к полке, взяла с нее камень и с порога черного хода вгляделась в сгущавшиеся сумерки. Небо отяжелело от грозовых туч. Скоро должно было стемнеть. Прижимая камень к груди, Энджела выбежала из дома и пробежала через задний двор мимо того места, где лежал в земле Перышко. Вид маленького земляного холмика укрепил ее решимость. Она вбежала в тень деревьев. Поднимающийся ветер трепал над головой поскрипывающие ветки, осыпавшие Энджелу темным конфетти сухих осенних листьев. Глухие раскаты грома звучали уже совсем близко.

Она дерзко продиралась сквозь заросли дуба и боярышника. Ветки протыкали свитер, цеплялись за него, хватали за волосы.

Энджела добралась до тропинки и снова побежала по хлюпающему ковру пропитанных влагой гниющих листьев. Одна нога утонула выше щиколотки, но Энджела не остановилась. Чем дальше она убегала, тем тяжелее становился камень в ее руке и гуще — тени вокруг. Вскоре ей стало казаться, что она бежит по тоннелю, светом в конце которого был блеск воды впереди — к ней-то и спешила Энджела. Ее лицо овеял свежий, пахнущий дождем холодный ветер с водохранилища. Ветер подстегнул ее, как обещание помощи. Деревья поредели: Энджела выбралась к водохранилищу. Она подбежала к кромке воды.

К этому моменту камень превратился в комок свинца.

У Энджелы в голове промелькнуло, что ей его не поднять. Рассудок молодой женщины словно бы окутался туманом удушливого мрака, который притуплял чувства и тянул руку книзу.

Она решительно ухватила камень обеими руками и с трудом подняла на уровень глаз.

Рот каменной головы исходил безмолвным протестующим криком. Энджела чувствовала, как воля камня (или это было ее собственное нежелание?) обрушивается на нее подобно мощным тяжелым волнам, грохочущим о корпус идущего ко дну корабля.

— Оставь нас в покое, — прошептала она. — Слышишь?

Тут ей представилась Фиона. Она услышала шутки подруги, ее смех — и внезапно обнаружила, что пронзительно орет на камень:

— Оставь нас в покое! Ты нам не нужен! Понятно? Не нужен! Отвяжись!

Потом Энджела размахнулась и бросила его. Далеко, насколько хватило сил, на самую середину водохранилища.

Всплеск. И камня не стало.

В тот же миг сумерки превратились в день: облака опустились и коснулись земли изломанной линией нестерпимого света.

Последовавший удар грома сотряс землю; раздирая воздух, раздавая холмам оплеухи, заметалось эхо — дальше, дальше, отражаясь от далеких горных вершин, пока, наконец, не затерялось, не затихло.

Мигом оглохшая, ослепшая, ошеломленная Энджела приросла к месту, стиснув кулаки и тупо, неподвижно глядя в ту точку, где только что исчез камень: там все шире и шире расходились кольца ряби… последнее доказательство того, что он когда-то существовал.

Потом и эта рябь пропала, растворилась, стертая крупными, медленными каплями дождя, и Энджела вдруг сообразила, что странная тьма, спеленавшая было ее мозг, исчезла столь же таинственно, как возникла. Она вновь обрела способность ясно видеть и мыслить. Но на смену летаргии пришла страшная слабость, охватившая все ее члены. Болела и ныла каждая косточка, каждая мышца, словно Энджела участвовала в однодневном восхождении на вершину горы.

Она с усилием пошевелилась, повернулась и посмотрела на сумрачную дорожку, по которой должна была возвращаться. Но теперь тени стали обычными тенями, лес больше не таил угрозу.

Обратно Энджела шагала намеренно медленно, прислушиваясь к шороху и шелесту дождя в ветвях, позволяя холодным очищающим каплям смыть последние липкие нити страха.

Глава девятая

Осенние порывистые ветры обнажили деревья. Дни стали короче. Ранний заморозок погубил палисадник Энджелы. Ей почему-то было все равно.

Утренняя дурнота стала для нее обычной. Энджела готовила, убирала, ходила по магазинам. Ей страшно хотелось сэндвичей с арахисовым маслом и желе. Она раздалась. Начала вязать детские вещи.

Однако оставалось некое ожидание. Дела оказывались брошенными на середине, зависали; телевидение тянуло с ответом; просмотр уже завершенного фильма об Ирландии откладывался; о школьном сценарии по-прежнему не было сказано ни слова; замена миссис Салливэн все еще не находилась.

Шон поставил на все двери и окна новые замки.

Доктор Спэрлинг дал Энджеле послушать через стетоскоп, как бьется сердце ее малыша. Тук-тук! тук-тук! тук-тук! Прекрасно, без малейших перебоев. Энджела нежно улыбнулась и осторожно погладила свой молочно-белый, гладкий живот… «Нас двое, — подумала она. — Не просто я и какой-то полип, нарост на стенке матки, а дружно работающие мать и дитя, единые в смысле некоего нового существа — одно целое, экзосистема: я — снаружи, а малютка Кристофер (Люси) — в безопасности своего темного плавучего мира внутри».

Накачав обернутую вокруг ее руки резиновую манжетку так, что та запульсировала, доктор Спэрлинг спросил, отдохнула ли Энджела.

Она смотрела на стрелку, которая подрагивала в такт току крови в ее вене.

— Сейчас я как раз была бы довольна, если бы сроки сдачи материала поджимали, — созналась она и объяснила, что до сих пор не получила ответа с телевидения. Ни по сценарию о школе Монтессори, ни об ирландском фильме, что было гораздо более огорчительно.

— Почему они так долго тянут? — пожаловалась она Шону, когда позже они шли по облетевшему лесу.

Когда они вернулись домой, позвонил Вейнтрауб с ответом на вопрос Энджелы. Голос в трубке звучал обиженно, смущенно, сердито. Тот человек с телевидения, который заказывал их документальную ленту об Ирландии, покинул организацию. Без предупреждения. Чтобы занять лучший пост где-то на побережье. Теперь возникали сомнения: проявит ли преемник их заказчика такой же большой интерес к фильму, как и его предшественник.

— А сценарий о школе? — встревоженно спросила Энджела.

— Крест ставить рано, — настойчиво втолковывал Вейнтрауб. — Просто он сейчас на дальней конфорке. И будет там, пока этот новый субъект не зачешется и не начнет принимать решения.

Чтобы разработать образ Джуди Лэчмэн, Энджела заехала в школу.

Джуди была разочарована, но отнеслась к этому философски.

— Мне бы ваш дар принимать все так спокойно, — вздохнула Энджела.

— Попробуйте с утра до вечера возиться с кучей детворы.

Энджела засмеялась и огляделась. Почти все дети были поглощены рисованием оранжевых тыкв и черных кошек.

Она шлепнула себя ладонью по лбу.

— Господи Иисусе! Совсем забыла! Съезжу-ка я лучше за конфетами, пока они еще есть в магазинах.

Джуди проводила ее до машины.

— На прошлый Хэллоуин мы дали жуткого маху: у нас кончились леденцы.

Джуди хихикнула.

— И что было? Деревья расцвели туалетной бумагой?

— Хуже. Нам забросали яйцами стену. Весь фасад. Желтое на белом.

— М-м. Со вкусом. Мое любимое сочетание цветов.

Энджела рассмеялась. Она открыла дверцу машины и обнаружила, что медлит, вытягивая шею, чтобы разглядеть занятые игрой на детской площадке фигурки.

— А где сегодня Энди? — спросила она.

Джуди продолжала улыбаться.

— Джонни! — позвала она мальчика в красном спортивном костюме, который карабкался на шведскую стенку. — Слезай-ка. Ты же знаешь, тебе нельзя залезать наверх.

И с улыбкой снова повернулась к Энджеле.

— Энди больше нет с нами.

Глаза Энджелы сузились. Что-то в тоне Джуди… Но она не стала допытываться.

— О, — рассеянно сказала она, — какая досада.

Ей представился Энди, играющий где-то в другом месте, на другом школьном дворе: в Провиденс, Спрингфилд, Хэйверхилл; за горами, за долами.

* * *

Они с Черил пообедали в городе, в ресторанчике под названием «Всем салатам салат». Черил заметила, что вид у Энджелы отсутствующий и встревоженный. Та в ответ рассказала о своих проблемах с телевидением.

Черил посочувствовала.

— Корпоративное мышление. Боятся поставить одну ногу перед другой. И в итоге шаркают бочком.

От этого описания Энджела расхохоталась. Подруга всегда приводила ее в хорошее настроение.

Они праздно сидели над крохотными чашечками «эспрессо», обсуждая данный доктором Спэрлингом совет отдохнуть. Черил раскрыла золотой портсигар, предложила Энджеле сигарету и взяла сама.

— Как насчет вышивания? — предложила она.

Энджела поднесла к обеим сигаретам огонек зажигалки.

— Терпеть не могу. В вашингтонской квартире моей мамули все стулья покрыты этой пакостью.

— Твоей или ее?

— Ее.

Черил хихикнула.

— А что случилось с твоими картинами? Ты же когда-то рисовала, правда?

Энджела нахмурилась.

— Бросила.

— Почему это?

Энджела играла спиралькой лимонной кожуры.

— Я никогда по-настоящему не чувствовала вдохновения, понимаешь? Это должно быть сильнее тебя… призвание. Талант, может быть… — Она взглянула на подругу. — Но, как сказал мне в день перед выпуском мой преподаватель, талант никак не заменит тяжких трудов. — Она грустно улыбнулась.

— Может, если бы ты продала несколько картин?

Энджела кивнула.

— Разумеется. Это может стать стимулом.

И стала внимательно смотреть в свою чашку.

— Наверное, мне надо бы извлечь побольше выгоды из своего приезда сюда. Ну, знаешь — связаться с галереями. Я никогда не пробовала. Некоторые студенты так делали. Наши звезды. Теперь дела у них идут вполне успешно.

— Неужто я уловила нотку зависти? — поддразнила Черил.

— Хорошо там, где нас нет, верно?

— Да-а? А то, чем ты занимаешься сейчас, тебе не нравится?

Энджела обдумала ответ. Она смотрела на Черил и считала, сколько лет знает ее. Конечно. Черил можно было довериться.

— И да, и нет, — осторожно проговорила она.

— Нет?

— Наверное, когда дел полно, я не задаю себе вопросов о своей жизни. Но когда работа заканчивается и у меня появляется свободное время, вот как сейчас… да ты знаешь, как это бывает.

Черил вдохнула аромат единственного розового бутона, стоявшего в вазочке на столе.

— Тебе нравится жить с Шоном, правда?

Энджела кивнула.

— И тебе этого достаточно?

— Достаточно?

— Быть частью его мира. Я хочу сказать, для того, чтобы оставаться счастливой и при деле.

Энджела вздохнула.

— До сих пор было достаточно. А теперь нужно готовиться к появлению малыша. Я думала, что ребенок может создать трудности, но мы пообещали друг другу, что не допустим этого. И до сих пор, кажется, все устраивалось как надо.

Она взглянула на Черил. Подруга внимательно наблюдала за ней. Энджела почувствовала, что под этим испытующим взглядом сдается.

— Ты права, — призналась она. — Наверное, иногда у меня действительно появляется побуждение время от времени заниматься чем-нибудь своим. Чтобы это делала только я. Энджела. Понимаешь?

Черил улыбнулась. Она заметила, что пепел с ее сигареты вот-вот обвалится, и стряхнула его в пепельницу.

— Конечно, понимаю. — Голос у нее был довольный.

Энджела допила «эспрессо» и машинально поставила чашку на место. Потом посмотрела на подругу и усмехнулась.

— А знаешь, ты подала мне идею.

Черил расплылась в широкой улыбке и посигналила, чтобы принесли счет.

— Какую же?

Энджела потянулась к сумочке.

— Я предпочла бы не говорить. Если я расскажу, что это за идея, у меня пропадет охота ее осуществлять. Понимаешь?

Черил сочувственно кивнула, потушила сигарету и как бы между прочим обронила:

— Выходит так, что среди моих знакомых есть и пара владельцев галерей в Сохо.

Распрощавшись с подругой, Энджела направилась к месту парковки и вдруг остановилась, заметив вывеску на другой стороне улицы. «Все для живописи». Со скидкой. Она заторопилась через дорогу, к магазину. Там она выбирала, пока не набрала толстый, еле умещавшийся в кулаке, пучок кистей, к которому добавила три небольших холста. Потом отобрала несколько акриловых красок, главным образом основных цветов, и добавила более вместительные тюбики с черной и белой красками.

Когда девушка в кассе сосчитала общую стоимость покупок, Энджела поморщилась. Она не помнила, чтобы материалы были такими дорогими. Но, в конце концов, прошло несколько лет.

— Это из-за входящих в состав красок минералов, — объяснила девушка.

Энджела не сводила глаз с разложенного на прилавке скромного набора и спорила сама с собой. Какого лешего, решила она. Это мне полезнее, чем сигареты. И полезла в книжку за последними чеками.

Она вела машину и обдумывала, что напишет. Что-нибудь кельтское. В духе Книги из Келлса. Со множеством переплетений. В качестве справочного материала можно было бы использовать привезенные из Ирландии и не раздаренные открытки.

По-прежнему глубоко погруженная в свои мысли, Энджела съехала с автострады, на большой скорости пронеслась мимо местного супермаркета и спохватилась только тогда, когда краешком глаза заметила на угловой стоянке горку выставленных на продажу тыкв. Скрипя тормозами, она круто развернулась и поехала обратно, чтобы купить три последние пакетика конфет.

* * *

Пришел и прошел Хэллоуин. Конфеты раздали. Дом не тронули. Краски пролежали в багажнике машины Энджелы целую неделю, до субботы — в субботу Шон с Марком и Верн уехал посмотреть поваленное дерево, которое, по их словам, годилось на дрова.

Поскольку ни доски, ни мольберта в доме не было, Энджела уселась за кухонный стол, поставив холст на колени и оперев его о столешницу. Она потратила все утро, но завершила картину. Вышло лучше, чем она ожидала. Небольшое, абстрактное, напоминающее самоцвет полотно, очень кельтское, со множеством тщательно выписанных переплетений, вносивших затейливость в духе «ар нуво». Энджела критически изучила свое творение. Неплохо, но не гениально, решила она. Отвыкла. Однако сам процесс работы доставил ей истинное наслаждение. Заново укрепил ее веру в себя, помог убедиться, что ее талант не «пропал втуне», а был лишь на некоторое время отодвинут в сторону.

Картину Энджела оставила в кабинете, чтобы Шон увидел ее, когда вернется.

Первой его фразой было:

— Значит, пока ты развлекаешься, я должен пилить дрова?

Энджела почувствовала обиду и разочарование. Она нанесла встречный удар:

— Ты полагаешь, писать картину легче, чем пилить дрова? Или делать фильмы?

— Ага, но какая от нее польза? Ею можно заплатить за квартиру?

Ответить Энджела не сумела. Шон был прав.

В эту ночь, лежа рядом с Шоном без сна, она обнаружила, что ее мысли снова блуждают возле камня из Кашеля. Энджела представила себе, как он лежит на дне водохранилища, зеленея, обрастая мхом, или ряской, или тиной — в общем, той зеленой дрянью, какая заводится в стоячих прудах. Теперь все ее страхи казались такими детскими. Если бы камни действительно могли передвигаться, сонно подивилась Энджела, как бы они это делали? Катились бы по земле? Тащились бы волоком? Или, может, у них были бы ножки и они только казались бы нам камнями, обладая на самом деле совсем иным обликом? Вроде… Как там назывались ящерицы, меняющие окраску? Хамелеонов. Или вроде тех насекомых, которых не отличишь от сучка, пока они не зашевелятся. Энджела вспомнила, что смотрела по телевизору фильм о пауках, живущих в пустыне — те как две капли воды походили на камни, пока не набрасывались на свою жертву. Каков же был бы тайный облик камней, рассеянно задумалась она. Конечно, если бы они пили и ели, у них обязательно был бы рот. Но если бы камни жили в темноте, разве были бы им по-настоящему нужны глаза?.. У них были бы какие-нибудь ножки, чтобы ходить. И ручки. Интересно, а потомство они бы производили? Обзаводились бы семьей? Возможно, нет. Возможно, они существовали всегда. Без матерей. Без отцов. С незапамятных времен…

И Энджела уплыла в сон.

Перед рассветом ей приснилось, что она опять спускается по лестнице в подвал. Свет по каким-то причинам не работает, но она хорошо видит в темноте, к тому же с ней доктор Спэрлинг, он помогает ей, ведь у нее — огромный, чудовищный живот. Едва касаясь шкафов, они идут мимо них к небольшой фанерной дверце за водонагревателем — дверца ведет в кладовку. Доктор Спэрлинг начинает дергать небольшую латунную задвижку вверх-вниз. Энджела пытается пристальным взглядом предостеречь его, но тщетно, кроме того, уже слишком поздно: что-то распахивает дверцу изнутри. Сперва Энджела видит лишь три скрюченных… пальца? пальцы было бы неверным словом… больше смахивающих на птичьи когти, а потом дверца открывается во всю ширь и оттуда появляется оно: голое, безволосое, с бледной, как у могильного червя, сморщенной, чешуйчатой кожей, напоминающей брюхо крокодила. Оно кажется не больше восьмилетнего ребенка, под животом, как у собаки, вздымается длинный остроконечный пенис, маленькая, похожая на череп голова лишена и глаз, и носа. Конечно, ему не нужны глаза, Энджела понимает это, только огромный, зияющий от уха до уха рот, заполненный острыми акульими зубами. Энджела поворачивается, чтобы убежать, но это не помогает — монстр мигом оказывается на ней, он холодный и тяжелый, как мраморное изваяние, длинные костлявые руки охватывают Энджелу, как обручи бочку. Энджела истошно визжит, визжит без умолку, и подвал тает, а с ним — ее пронзительный крик, словно пока она выплывала из глубин сна, кто-то выпил дыхание с ее губ, и оказывается, что она лежит, вглядываясь широко раскрытыми глазами в потолок спальни… но тяжесть не пропала. Так же, как и впившиеся в ягодицы Энджелы острые когти.

Ее пронзительные крики разбудили Шона.

Конечно, стоило ему повернуть выключатель, как все исчезло.

По настоянию Энджелы он обыскал комнату. Полных десять минут Шон заглядывал в шкафы, под кровать, за шторы.

Наконец, потеряв терпение, он вернулся в постель. Сердито откинул одеяло.

И Энджела увидела. Все это время он был у нее под боком. Прятался под одеялами. Небольшой, круглый, невинный, словно крохотный шелковый шарик, дающий приют пауку. Источник всех ее безымянных приступов ужаса. То, что так долго обитало во мраке ее снов и неизменно появлялось в сумерках ее бодрствования.

Замерев, Энджела на долгую секунду впилась в камень глазами, а ее мысли перескакивали с одного на другое, формируя необходимые связи. Она поняла, что не догадывалась о самом главном. Даже о самом главном!

Казалось, лживый крохотный ротик шепчет: я всего лишь камень, только камень. Безобидный. Едва ли стоящий того, чтобы меня замечать. Детская игрушка. Маленькая-премаленькая кусачая штучка.

Энджела подумала о другой твердой, костлявой голове, которая всего несколько минут назад крепко прижималась к ее животу. Слушая, как слушал доктор Спэрлинг.

Биение сердца ее малыша.

Тогда она поняла, чего ему было надо.

И, глядя на того, кто лежал там в обманчивом обличье камня, Энджела принялась смеяться, потом плакать, потом зашлась криком.

Глава десятая

Она ехала по тихой, обсаженной деревьями улице, рассматривая дома. Викторианские кирпичные городские дома с пустыми темными окнами и железными балконами. Однако номеров Энджела не могла разглядеть. Она нашла свободное место для парковки и задним ходом завела туда свой «пинто». Припарковалась она плохо. Но ей было все равно.

Энджела заперла машину и сунула в счетчик четвертак. Подумав, добавила еще один.

И заспешила по улице, всматриваясь в дверные проемы. К кованой железной ограде, отделявшей какой-то двор от улицы, была прикреплена табличка, и Энджела коротко взглянула на текст. Он начинался словами: «Взгляни на вечно изменчивые тени…»

Она нетерпеливо двинулась дальше, уловив принесенный откуда-то тягучий запах ладана.

Энджела очутилась возле высокого узкого дома с острым коньком крыши. Было похоже, что его-то она и искала. Во дворе перед домом рос облетевший ясень; бледный ствол; в поле зрения — ни листика, хоть бы и сухого; безукоризненно чистый крохотный газон; сквозь коричневатую зимнюю траву пробивались ясеневые побеги. 127. Цифры на железной калитке. Энджела сверилась с зажатым в руке клочком бумаги — адресом, который ей дала Черил. 127.

Она мелкими быстрыми шажками прошла по дорожке, поднялась по трем мраморным ступенькам и нажала установленную над щелью почтового ящика кнопку современного латунного звонка. В самой глубине дома послышалась звенящая трель. Энджела нервно отступила на шаг, вбирая в себя готические дубовые сводчатые двери с висящим над ними небольшим кованым фонариком. Типично. Уместно.

Лязг отодвигаемого засова или щеколды. Открылась та створка двери, на которой не было щели «Для писем и газет». Энджела обнаружила, что смотрит прямо в лицо высокому мужчине. Он был хорошо сложен и разменял, по ее мнению, пятый десяток. Худое приятное лицо, рыжие волнистые волосы почти до плеч, водянистые голубые глаза, ковбойка, закатанные рукава, джинсы, линялые кроссовки. Мужчина бесстрастно рассматривал Энджелу.

Она заставила себя улыбнуться.

— У меня назначена встреча с отцом Тэггертом. Меня прислала Черил Вагнер.

— Вы, должно быть, миссис Киттредж.

Мужчина посторонился, пропуская ее в дом.

На правой руке у него Энджела заметила большое кольцо из яшмы в стиле «навахо».

— Отец Тэггерт — это я, — сказал он в ответ на кивок Энджелы.

Она широко раскрыла глаза.

— Вы?

Улыбка Тэггерта стала шире.

Энджела покраснела и быстро поправилась:

— Простите. Как глупо с моей стороны. Я очень давно не говорила со священником. Наверное, я ожидала ошейника или чего-то в этом роде.

— Да, времена штука переменчивая. — Он улыбнулся, провожая ее сквозь вторую пару дверей (тоже готических, но с гранеными хрустальными стеклами) в коридор и дальше, вдоль стены, увешанной черно-белыми фотографиями в рамочках, изображавшими нечто из театральной жизни.

— Туда? — Энджела указала на открытые двери в конце ряда фотографий.

— Прошу.

В комнате оказался очень высокий сводчатый оштукатуренный потолок. Одну стену закрывали ряды книг. Напротив незашторенное окно-«фонарь», набранное из небольших толстых стеклянных треугольников, выходило в крошечный голый садик, обнесенный высокой кирпичной стеной, за которой виднелись задние стены других домов. В эркере стоял заваленный стопками книг письменный стол. Возле другой стены — тоже заваленный книгами обитый лиловым бархатом потертый диван с просевшими до полу пружинами. Над диваном висела тусклая, выполненная на какой-то ткани картина в восточном стиле: синие, зеленые и красновато-коричневые пятна изображали нечто, производившее впечатление бесчисленных сидящих Будд. Энджела с любопытством огляделась. Что-то было не так. Она не могла сказать, в чем именно странность.

— Вы должны извинить этот беспорядок. — Священник быстро подошел к дивану и расчистил Энджеле место. — Я не самый большой аккуратист.

Энджела неуверенно присела на расчищенное место, чувствуя себя, как курица на насесте, а отец Тэггерт тем временем размашисто опустился на скрипучий деревянный вращающийся стул, стоявший за письменным столом, и остановил на Энджеле пристальный взгляд. Она посмотрела вверх, на картину, и отважилась спросить:

— Тибет, правильно?

— Непал. «Татагатас».

— Простите?

— «Пять размышляющих Будд». Мне нравится медитировать, глядя на них.

— О. — Энджела растерянно моргнула. В устах священника это прозвучало странно. Потом она поняла, чего не хватало в комнате: распятия. — Вы, кажется, придерживаетесь довольно… широких взглядов. — Она тщательно подбирала слова.

— Это и есть исходное значение слова, — улыбнулся он.

— Слова?

— «Католик». — Отец Тэггерт качнулся на своем скрипучем стуле. — «Всеобщий».

— Понятно. Да. Наверное. — Энджела, хмурясь, уставилась в пол и заметила протертую в ковре возле дивана дыру.

— Черил сказала мне, что у вас какие-то затруднения, — священник говорил мягко, спокойно.

Энджела неуверенно подняла голову. Она медлила.

— А она что-нибудь говорила о них?

— Нет.

— Ничего?

— Ни слова.

Энджела вздохнула. Приходилось начинать с самого начала. Но, может быть, это было к лучшему. Может быть, она нашла бы способ подойти к сути дела, не рассказывая отцу Тэггерту слишком многого.

— Ничего, если я закурю? — тихо спросила она, роясь в сумочке.

— Ради Бога. — Отец Тэггерт полез в нагрудный карман за спичками, но Энджела уже нашла зажигалку.

— Не беспокойтесь. Я уже нашла, спасибо.

Она затянулась, усиленно соображая.

— Черил сказала мне, что вы весьма симпатичная личность.

Священник внимательно наблюдал за ней.

— Стараюсь.

Энджела неподвижно смотрела на сигарету, которую держала в пальцах. Рука дрожала — слабый трепет крыльев мотылька. Как же перейти к делу? Жизнь слишком коротка. Лобовая атака.

— Отец Тэггерт, вы верите в зло?

Пауза.

— Не уверен, что вполне понимаю вас. Вы не могли бы выражаться яснее?

— Вы верите, что существует такая вещь, как силы зла?

Еще одна пауза.

— Я верю в заключенную в людях доброту.

— Но как же насчет зла? — настаивала она.

Священник хмурился. Был он озадачен, или же вопрос вызвал у него раздражение?

— Зло также заключено в нас самих. В наших душах. В нашем сознании.

— Но и вне нас оно тоже существует.

— Вне?

Энджела избегала его взгляда.

— Злые духи, отец Тэггерт, — едва слышно проговорила она.

Священник развернулся вместе со стулом и, подняв брови, выглянул в окно.

— Ах, злые духи, — повторил он задумчиво. Или снисходительно? — Ну, отцы Церкви, несомненно, в них верили.

— А какова нынешняя позиция Церкви? — с заминкой спросила она.

Он снова развернулся к ней, усмехаясь так, словно Энджела его чрезвычайно забавляла.

— Это зависит от того, кому задавать вопрос.

Энджела воззрилась на него — озадаченная, отчасти шокированная. И быстрыми легкими тычками затушила сигарету в пепельнице, которую обнаружила на небольшом чайном шкафчике у дивана.

— Есть теологи, придерживающиеся мнения, что злые духи существуют, а есть и такие, кто утверждает, что их нет, — продолжал священник. — Выбирайте.

— А что же Писание? Они же упоминаются в нем, правда?

Священник благожелательно разглядывал ее.

— Писание, миссис Киттредж, — чудесное собрание вдохновенных сочинений: и основанных на исторических фактах, и старых вавилонских легенд, подправленных и переписанных соответственно различным нуждам сперва иудеями, потом христианами. Многие из них сегодня рассматриваются как чисто метафорические. Так называемая «истина» частенько оказывается в большой степени вопросом толкования. Я уверен, что вы это понимаете.

— Вы объясняете мне, что католическая церковь говорит, будто злые духи больше не существуют?

Он снисходительно улыбнулся.

— Сегодня у нас есть худшие причины для беспокойства. Бесчеловечное отношение людей друг к другу. Преступность. Болезни. Голод. Загрязнение окружающей среды. Ядерное опустошение.

Энджела оцепенело смотрела в пол.

— Когда-то я была католичкой, отец, — тихо проговорила она.

— Да?

Она подняла глаза, удивленная небрежностью ответа. Священник по-прежнему не сводил с нее глаз.

— Вас это не тревожит? — изумилась она.

— То, что вы больше не католичка?

Энджела кивнула.

— Нет. Разве это обязательно? Все дороги ведут к центру.

— В Рим?

Он покачал головой.

— К центру. К цели. Римско-католическая вера — лишь одна из этих дорог.

— О. — Энджела крутила на пальце обручальное кольцо. Потом она встала и подошла к книжным полкам.

Священник широко развел руки.

— Церковь существует, чтобы служить нуждам людей. Эти нужды меняются. Следовательно, должна меняться и Церковь, если она собирается выжить и остаться жизнеспособной, существовать объективно. Она должна расширять свои горизонты. Эйкуменизм. Большим шагом вперед была литургия на английском языке. Жесткие, негибкие системы верований способны превращаться в смирительную рубашку. В конце концов, они — лишь каркас направляющего жизненного опыта. Всякий индивид волен избирать собственный путь. Мне самому нравится утверждать, что индивид способен переступить границы условий, в которые оказывается поставлен, границы убеждений… способен принимать на себя ответственность за свою жизнь. Для меня это и есть цель.

Энджела наморщила лоб. Все это звучало весьма туманно. Она взглянула на ближайший ряд книг: святой Фома Аквинский был втиснут между «Путеводителем по театрам „Нью-Йорк Таймс“ и „Образами“ Родди Макдауэлла.

— Ваша проблема… имеет отношение к вашей вере, миссис Киттредж? — Священник осторожно зондировал почву.

Больше Энджела не могла сдерживаться. Сдержанность ни к чему не вела.

— Мне нужно кое-что освятить, — выпалила она.

— Освятить?

Она остро взглянула на него.

— Да. Ну, знаете — святой водой, ладаном. Всяким таким. Это же пока еще практикуется, правда? — Тон Энджелы был циничным. Она ничего не могла с собой поделать.

— Конечно. В требнике есть молитвы. — Ответ отца Тэггерта был спокойным, взвешенным. Приводящим в бешенство своей рассудительностью. В определенном отношении отец Тэггерт напоминал Энджеле Шона.

— Молитвы?

— Почти на все случаи жизни. Для школ, библиотек. Радиостанций. Для домен, динамо, пожарных машин, инвалидных колясок…

— Инвалидных колясок? — Энджела уставилась на него.

— Называйте, у нас все есть.

— Как насчет камней?

— Угловых?

— Просто камней. — Энджела говорила холодно, уклончиво.

— Уверен, мы что-нибудь найдем. — Теперь отец Тэггерт говорил тоном веселого подвыпившего дядюшки, который ищет по карманам четвертак на мороженое. — А если нет, я думаю, благословение на все случаи жизни где-нибудь да существует.

Присоединившись к ней у полок, он после минутных поисков извлек сине-лиловый томик с рельефным золоченым крестом и принялся листать страницы с алым обрезом.

Энджела напряженно думала, как поставить следующий вопрос. Выход был один: сказать прямо.

— А действует? Освящение, я хочу сказать.

Он осторожно закрыл книгу и моргнул.

— Опять-таки, смотря, кого спросить.

— А по-вашему? — настаивала Энджела, разозленная его уклончивыми ответами. — Что думаете вы?

Отец Тэггерт сдвинул брови.

— Я думаю, оно обладает определенной силой внушения, которой достаточно, чтобы заронить положительные идеи в умы тех, кто слушает, — осторожно сказал он.

— И все?

— Миссис Киттредж, это же всего-навсего слова.

— Но считается, что священники наделены силой, разве не так? — выкрикнула Энджела. — Которая заставляет эти слова действовать.

Отец Тэггерт отошел к столу и осторожно положил синевато-лиловый томик поверх одной из стопок книг.

— Ключи от королевства? — голос отца Тэггерта был негромким, спокойным, даже печальным. Вздох сожаления. — Я склонен думать о данной священнослужителю „силе“ как о метафорическом понятии. Мы уполномочены будить в душе человеческой искру чистоты.

Энджела была потрясена мягкостью ответа.

— А как же чудеса? — спросила она.

— Миссис Киттредж, возникла и развивается целая новая наука, парапсихология…

— Значит, и в чудеса вы тоже не верите? — возбужденно перебила она.

— Мне хочется верить в их возможность.

— А в действенность освящения?

— Разумеется, и в это тоже.

Наконец-то, подумала Энджела. Наконец-то. Она стала смотреть за окно, в скучный садик.

— Если бы я принесла вам то, что нужно освятить, вы сумели бы сделать это? Освятили бы? Смогли бы?

— Если вы думаете, что это вам поможет. — Теперь тон священника был ласковым, примирительным.

— Да, — прошептала она. — О Господи, да.

Отец Тэггерт улыбнулся.

— Ваш предмет транспортабелен?

Энджела показала руками:

— Он вот такой.

Священник сдвинул брови, заглянув в стоящий на столе календарь.

— Скажем, завтра? В два тридцать?

— Здесь?

— За углом. В церкви Святой Марии.

— Я буду.

Отец Тэггерт проводил ее к выходу. По дороге Энджела присмотрелась к фотографиям на стене повнимательнее. Один снимок приковал к себе ее взгляд. Отец Тэггерт, молодой, голый до пояса, в темных лосинах. Он размахивал медными тарелками и улыбался. На заднем плане юнцы в джинсах несли электрогитары.

За плечом Энджелы раздался голос священника, в котором звучала горделивая нотка:

— Моя первая рок-месса. Шестьдесят третий год. Знаете, там был Джек Кеннеди.

Энджела ехала обедать с Черил и всю дорогу до условленного места старалась прогнать опустошавшее душу неверие и ощутить радость от того, что их спасение так близко.

* * *

Шон тоже был занят. За то время, что Энджела отсутствовала, он многое успел. В эту минуту он стоял, заглядывая Холлэндеру через плечо, и наблюдал, как пишущая машинка директора печатает маленькими, аккуратными, похожими на типографский шрифт, буковками: „Культовое изображение в форме головы. Кашель, графство Типперери. Около 300 г. до н. э. Пожертвование мистера и миссис Шон Киттредж“.

* * *

Мысли Шона, бурля, кружили на одном месте. Память жгла картина: спальня. Энджела, не гася света, застыла в кресле, ни на секунду не отрывая глаз от треклятого камня. Шон не спал, сколько мог, но в конце концов его объял сон. Проснувшись около девяти утра, он не обнаружил ни жены, ни камня. По горевшей на телефоне у кровати лампочке Шон понял, что Энджела звонит из кабинета, и поборол искушение подслушать. Когда она вернулась в спальню, Шон увидел, что она уже одета. Энджела сообщила, что звонила Черил. И что уходит. Куда, она не сказала — сказала только, что, вероятно, не успеет после обеда на телевидение. Пусть Шон позвонит ей и скажет, как прошла встреча и как реагировали телевизионщики — к тому времени она, наверное, уже будет дома. Шон попытался ее урезонить. Просмотр был решающим. Энджела должна была на нем присутствовать. Фильм в такой же степени ее, как и его. Ее отсутствие заметят. Но Энджела упрямо отказывалась спорить — она просто сказала „Пока“ и ушла.

Он вздохнул и переступил с ноги на ногу. Холлэндер отодвинул стул от машинки и теперь заносил в гроссбух дату поступления экспоната.

Шон знал, что Энджела всегда была натурой беспокойной. Все те годы, что они провели вместе. Вот почему он никогда полностью не поверял ей свои страхи. Она не справилась бы с ними — не сумела бы справиться. Ей и своих хватало с лихвой. До сих пор они никогда не выводили Энджелу из строя, не уводили за ту грань, куда не было доступа разумным доводам.

Но теперь дело приняло совершенно иной оборот.

Когда прошлой ночью Шон попытался разумно поговорить с женой, она даже не услышала его. Но с другой стороны, как можно разумно говорить о чем-то столь абсурдном? Однако смысл был более чем ясен. Существовали две возможности, обе не слишком утешительные. Возможно, Энджела стала жертвой какой-то шутки; не исключено, что кто-то из соседей видел, как она бросила камень в водохранилище и впоследствии выудил его. Такая вот возможность. Очень отдаленная.

Существовала и другая, более похожая на правду и более тревожная: виновна сама Энджела. В конце концов, сам Шон не видел, чтобы Энджела бросила камень в воду, как потом заявила. Но по реакции жены было совершенно ясно, что она не ведет некую сложную игру. Во всяком случае, сознательно.

И Шон понял, что самое время протянуть руку помощи.

Когда Энджела уехала, он позвонил Маккею. Потом забрал камень с полки, где Энджела оставила его перед уходом.

— Мистер Киттредж? — Холлэндер протягивал Шону шариковую ручку. — Вот здесь требуется ваша подпись. Прошу.

Шон нацарапал в указанном месте свою добросовестно неразборчивую подпись. Тогда директор протянул ему квитанцию с тем же текстом, что и на напечатанной им этикетке.

— Видите ли, это лишь условное описание. Просто для регистрации. Экспонат может оказаться намного древнее, — извинился Холлэндер прежним холодным тоном.

Шон закивал, внимательно прочитывая бумажку. Он сложил ее и сунул в самое маленькое отделение бумажника.

Холлэндер с Маккеем молча наблюдали за ним в ожидании ответного шага. Шон подошел к желтому дубовому столу и вынул из открытого дипломата каменную голову. Он задумчиво и печально взвесил ее на руке, а его мысли были очень далеко. Потом он спохватился, что и Маккей, и Холлэндер испытующе смотрят на него: в темных глазах Маккея читалось недоумение, директор же — терпеливый, худой, похожий на птицу — вежливо смотрел из-за очков в широкой оправе. Небольшой рот, выдававший человека разборчивого, кривила полуулыбка.

Шон медленно положил камень в протянутую ладонь директора.

— Владейте. — Он с застенчивой усмешкой обернулся к Маккею. Старик легко улыбнулся в ответ.

Холлэндер проворно подошел к своему столу и извлек из ящика связку крохотных блестящих ключиков. Он взял камень, карточку, которую напечатал, и быстро покинул кабинет, словно боялся, что Шон заберет свой дар обратно. Шон с Маккеем молча последовали за ним. Молодой человек все еще был глубоко погружен в мысли об Энджеле. Он знал, что любит ее так сильно, как вообще способен любить. Ни разу, даже в мыслях, Шон не усомнился в этом. Он обладал ее небольшим, стройным, подвижным телом — тугим, чувственным, откликавшимся на каждое прикосновение страстным желанием подарить ответную радость. Он наслаждался им. Ему нравилось, какая она, как одевается, как двигается, что думает. Шон восхищался восприимчивостью жены и завидовал ее повседневному, очень реальному знакомству с потаенным миром утонченных, изысканных и (пока Энджела не привлекала к ним его внимание) неприметных оттенков, красок, степеней значительности и значимости и в их жизни, и в мире вообще. Энджела во многих отношениях была для Шона поводырем и даже наставницей. Частенько она давала толчок его мыслям, планам, указывала путь, вдохновляла на действие. Духовная сущность Энджелы, ее личный мир образов и фантазий (из которого произрастали и ее страхи) был жизненно необходимым источником вдохновения — не просто уходом от грубой, суровой внешней действительности, а фонтаном новизны, творческого духа, силы, которой, знал Шон, недоставало ему самому. Шон очень ценил Энджелу. Они дополняли друг друга. Она идеально соответствовала его потребностям, а он — ее. Во всяком случае, Шон надеялся на это.

Директор бесшумно отодвинул стеклянную дверку витрины и поставил камень на небольшую пластиковую опору, которую извлек из кармана. Рядом он поместил маленькую карточку с машинописью. Шон осмотрел другие экспонаты, выставленные в витрине. Большой, разомкнутый витой круг из золота. Какие-то маленькие, не поддающиеся определению бронзовые зверюшки. Не то медведи, не то собаки — Шон не разобрал. Он взглянул на квадратик бумаги рядом с кругом и поднял брови. Золотое ожерелье. Он обернулся к Холлэндеру.

— Настоящее золото?

— Двадцать четыре карата.

Шон присвистнул.

— Заманчиво.

Холлэндер натянуто улыбнулся.

— У нас звуковая сигнализация. — Он уже снова запирал витрину.

Шон пристально всмотрелся в каменное лицо, причинившее столько неприятностей, потом его взгляд скользнул к лежавшей рядом карточке.

Пожертвование мистера и миссис Шон Киттредж.

Холлэндер протягивал ему тонкую руку.

— Мы глубоко признательны вам за вашу щедрость, мистер Киттредж.

Завершение сделки, подумал Шон. Жест в духе Джека Вейнтрауба. Дружеский, и тем не менее не позволяющий выйти за определенные рамки. Он крепко пожал предложенную ему руку.

— Ну что вы. Мне было чрезвычайно приятно, — сказал он. Подразумевая именно то, что сказал.

* * *

Когда они вышли, Маккей предложил Шону оставить машину на институтском дворе, чтобы хоть день не платить за стоянку. Шон с радостью принял предложение. Увы — пеший переход через городской парк к новому зданию „Джона Хэнкока“, где разместила свои конторы сеть вещания, оказался коротким. Обед с Вейнтраубом у Копли был назначен только на половину первого. У Шона оставалась масса времени. Спешить было некуда.

К его удивлению, Маккей поинтересовался, нельзя ли составить ему компанию. Профессору тоже взбрело в голову прогуляться через парк. Моцион пошел бы ему на пользу.

Они прошли по Каштановой улице, пересекли Бикон и спустились по ведущим к парку ступеням, выдыхая в холодный воздух облачка пара. В низинах еще держался туман; сквозь молочно-белые облака, не в силах рассеять их, проглядывало бледное, по-зимнему холодное и неприветливое солнце, похожее на яичный желток. Под ногами сухо шуршали осыпавшиеся с высоких вязов листья.

Они заговорили о недавней вспышке насилия в Северной Ирландии. Маккей был опечален и встревожен. Он считал, что это — древняя ссора, корни которой следует искать не во вражде католиков и протестантов, а гораздо глубже. Север испокон века отличался драчливостью — край сражений, Ульстер, славное своими воинами королевство.

— „О Финтан“, — процитировал профессор один из своих маловразумительных текстов, — „Ирландия — как поделили ее?“ „Сказать нетрудно, — сказал Финтан. — Знание — на западе, битвы — на севере, процветание — на востоке, музыка — на юге, королевская власть — в центре“.

Шон беспокойно взглянул на шагавшего рядом с ним старика. Ученые познания Маккея в том, что касалось древности, наполняли его смесью благоговейного ужаса и изумления: ужаса перед их очевидной широтой и глубиной, изумления перед их бесполезностью. Шону почему-то казалось, что накапливать такие знания — все равно, что коллекционировать марки или автомобильные номера. Разумеется, изучение новейшей истории было полезно. Кто-то сказал, что „тому, кто забывает уроки истории, приходится волей-неволей пройти их заново“. Но древняя история, погруженным в которую провел жизнь Маккей? При всем своем уважении Шон не мог разглядеть в этом никакого смысла. Для него древность была пылью, сухой и безжизненной, как музейные экспонаты.

Они приближались к мелкому заболоченному пруду. Навстречу, смеясь и болтая по-немецки, катили детские коляски две девушки. У одной был большой бюст, румяные щеки и светлая стриженая челка; у другой — худенькое лисье личико, чувственные губы, каштановые кудри, как у Энджелы. Когда она проходила мимо, Шон заметил, что на левой щеке у нее не то коричневая родинка, не то родимое пятно.

Маккей, взяв правее, сошел с дорожки, Шон — за ним. Они начали долгий утомительный подъем на крутой, поросший травой склон к Морскому мемориалу. Земля под ногами была твердой, на ломкой траве еще посверкивал иней. Они шли молча. Шон обнаружил, что его мысли возвращаются к девушкам, с которыми они только что разминулись, к бюсту блондинки и чувственным губам шатенки. И ощутил растущее напряжение, жар под ложечкой. Тогда Шон подумал о Сюзанне. Не позвонить ли ей? Он почувствовал укол вины. Но совсем слабый. В конце концов, такова была неотъемлемая часть сделки, заключенной между ним и Энджелой. Во всяком случае, он всегда понимал это так. Взаимное уважение. Независимость. Никаких сцен. Что для него означало свободу при желании „идти своим путем“. Открытые отношения. Они никогда не говорили об этом столь многословно, однако, внушал себе Шон, согласие сторон молчаливо подразумевалось. Чем он и пользовался. Например, с Фионой. Энджела так ничего и не узнала. Джерри, как потом по определенным завуалированным намекам смутно заподозрил Шон, отнесся к случившемуся мудро. Но Энджела? Нет. Он так и не сумел заставить себя признаться ей. Особенно после смерти Фионы. Кроме того, к чему было осложнять жизнь? Что значил один роман за четыре года? Конечно, если не считать случайных связей. Вроде Сюзанны, к которой он заскочил позавчера между визитами к зубному врачу. И той ирландской девчонки из Роскоммона. Дейрдре, или Дектире, или как там она себя называла. „Святая Дева с Ложками“. Единственный случай, когда Энджела чуть было не заподозрила что-то.

Тут они с Маккеем добрались до гребня холма, где камни кольцом окружали высокий столб и статую колумбийской свободы или чего-то в этом роде. Маккей приостановился, чтобы взглянуть на выставленную там же черную, блестящую, круглую плавучую мину.

— Что мне хотелось бы знать, так это почему, — пробормотал он, явно безотносительно к чему-либо конкретному.

Шон нахмурился.

— Что „почему“?

— Почему Энджела передумала насчет камня? — Маккей, невинно улыбаясь, оторвал взгляд от надписи под плавучей миной.

На минуту Шон погрузился в печальные раздумья, гадая, какую долю истины открыть. Да какого дьявола. Лучше было обзавестись союзником. Ему еще предстояло объяснить свой поспешный поступок Энджеле. Маккей мог оказаться полезным. Шон откашлялся.

— Она думает, что он приносит несчастье.

— Несчастье?

Шон кивнул. И не без интереса отметил, что Маккей не выказал удивления.

Старик поджал губы.

— Любопытно, не я ли натолкнул ее на подобную мысль? — спросил он. Теперь в голосе профессора прозвучало замешательство.

Шон рассмеялся.

— По-моему, вы с миссис Салливэн ее здорово застращали.

Маккей вздохнул с обиженным видом.

— Снова я со своим длинным языком. Но мне казалось, что она ни на минуту мне не поверила. Кто бы мог подумать!

— Забудьте. У нее это пройдет. Лучше оставить камень там, где он сейчас. В экспозиции. Где ему и место.

Они начали спускаться с холма, направляясь в сторону городского сада.

— А в самом деле, что вы ей говорили? — вдруг заинтересовавшись, спросил Шон.

— Насколько я помню, немного. В основном исторические факты. Я лишь вскользь затронул фольклорную сторону. А мог бы рассказать гораздо больше.

Шон поглядел поверх голых верхушек деревьев туда, куда они шли, за ромб бейсбольного поля. Рядом с высоким, зеркально облицованным, необъятным новым зданием „Джона Хэнкока“ игла старого корпуса казалась карлицей.

— Например? — подсказал он, снова поворачиваясь к Маккею.

— Ну, с этими кельтскими головами дело обстоит занятно, — задумчиво проговорил Маккей. — Они, знаете ли, пользуются довольно мрачной славой. Я только позавчера читал о ряде происшествий, связанных с одной из них.

Неподалеку от них по траве, выписывая зигзаги между деревьями, гонялись друг за другом две собаки, корджи и колли. Шон подобрал палку и бросил корджи.

— В альманахе историй о призраках, который прислал из Англии один мой коллега, — продолжал Маккей. — Произошло это, должно быть, совсем недавно. В Гекстоне. Это Нортумберленд.

Шон неловко хохотнул.

— Да?

С тем же успехом Маккей мог бы со всей серьезностью толковать о встрече с Санта-Клаусом или Феей Зубик.

Старик взглянул на Шона, неверно истолковав напряженное выражение его лица как недоумение по поводу названия, и пояснил:

— Северная Англия.

Они приближались к дороге, отделявшей парк от городского сада.

— Женщина, владелица камня — некая доктор Джин Кэмпбелл, кстати, вполне уважаемый британский археолог, что делает историю еще более примечательной, — наприписывала ей всяческого рода проделок. Что, полагаю, лишь показательно.

— В каком смысле показательно?

— В смысле человеческой восприимчивости.

— Восприимчивости?

— К суевериям. К страху перед неизвестным.

Они вошли в городской сад и по длинной узкой дорожке, обсаженной большими разлапистыми буками, двинулись к мостику, соединявшему берега декоративного озерца. Посреди моста они остановились и облокотились на серо-зеленую железную балюстраду, вглядываясь в свинцово-серую воду. Все лебединые плотики уже убрали. Подступала зима. Внизу, у края воды, стайка детей кормила крякающих уток.

— Но все это оказалось обычной ерундой. — Маккей нащупал в кармане пиджака трубку и извлек ее на свет.

— Ерундой?

— Все ингредиенты истории с привидением. Можно сказать, традиционные. Ощущение некоего недоброго присутствия. Шумы по ночам. — Он раскурил трубку от спички с розовой головкой. — Позже добавились перемещения. Доктор Кэмпбелл утверждала, будто камень передвигался в темноте. Даже проломил упаковочный ящик и выбрался наружу. Наконец, произошли две довольно неприятные смерти. Собаки и вдовой сестры доктора Кэмпбелл. Поразительный пример того, как можно запугать себя до такой степени, что поверишь буквально чему угодно. Кроме того, это выдающийся пример возникновения страшных историй. Каждый из таких элементов традиционен и на протяжении веков появляется в бесчисленных историях о призраках. Обычно с каждым пересказом эти элементы все больше усложняются. Не удивлюсь, если „Гекстонская голова“ в итоге превратится в историю в духе „Дома священника из Борли“, полную призрачных монахинь, кучеров без головы и Бог весть чего еще.

Он вежливо улыбнулся Шону, потом заметил, что молодой человек не сводит с него странного, напряженного взгляда. Может быть, он никогда не слыхал о доме священника из Борли?

— Что же она сделала? — спросил Шон.

— Что?

— Ну, чтобы избавиться от камня.

— А, это тоже было частью проблемы. Каждый раз, как доктор Кэмпбелл выбрасывала эту окаянную штуковину, та объявлялась снова.

Пауза. Шон засмеялся. Неестественным смехом.

— Неразменный пенни, да? — Он смотрел на озеро. — Чем же все кончилось?

— Доктор Кэмпбелл позвала местного викария. Англиканского. Он зарыл камень на кладбище при церкви Святого Дунстана. И это, похоже, сработало.

— Так она действительно верила, будто в камне обитает злой дух?

Маккей кивнул, благодушно попыхивая трубкой.

— Да, богган, — сказал он.

Брови Шона взлетели вверх.

— Что?

— Богган. Кельтское существо. Гэльское бохан. Корень, от которого произошел наш бука. Злобный дух. Злое создание из племени слуаг сид. Полагаю, можно называть его кельтским демоном. Доктор Кэмпбелл явно считала „богган“ самым подходящим термином. — Маккей почувствовал холод и принялся потирать руки. — Честно говоря, по народным преданиям создание из рода сид становится боханом только после того, как незваным пристанет к семье или какому-нибудь человеку.

Они спустились с моста по маленькой боковой лесенке и пошли под высокими плакучими ивами по дорожке вдоль берега озера, направляясь к выходу на угол Арлингтон и Бойлстон.

— Как это „пристанет“? — медленно спросил Шон.

— Он выбирает вас. Селится у вас в каком-нибудь темном шкафу. Этакий сверхъестественный гость в доме, можно сказать.

— И что потом?

— Потом нужно было заботиться о нем.

— Заботиться?

— Кормить теплым молоком из мисочки, время от времени — зверюшками с гумна. Иногда хватало нескольких капель крови от зарезанной коровы.

Шон нахмурился.

— И зачем бы это делать?

— Как зачем? Разумеется, чтобы камень приносил удачу. Чтобы заставлял посевы расти. Естественно, при условии, что его содержат в довольстве. Если же нет… — Маккей рассеянно пожал плечами. — Видите ли, обижать их было неблагоразумно. Они способны были обнаруживать собственнические инстинкты… ревновать к привязанностям хозяина. И проявлять мстительность. Кажется, доктор Кэмпбелл только и делала, что без конца обижала свой камень. — Профессор усмехнулся.

— Что, если бы вам захотелось избавиться от такой штуки?

— Очевидно, пришлось бы поступить как доктор Кэмпбелл. Видите ли, злобный народец сид по-настоящему боялся только трех вещей. Холодного железа, света и могущества определенных святых. Например, святого Патрика. По-моему, история доктора Кэмпбелл указывает на то, что и святого Дунстана следует считать в равной степени влиятельным.

— Экзорцистом?

Маккей кивнул.

— А почему свет?

— Потому, что злобный народец сид был порождением тьмы, понимаете? Свет оказывал на него губительное действие. Вот почему днем им приходилось оборачиваться камнями и предметами.

Они приближались к выходу из сада.

— К счастью для всех нас, в пятисотом году от рождества Христова явился Патрик и дал им нагоняй. И изгнал очень многих. Всех богганов, все злобное племя. — В глазах у Маккея плясали смешинки.

— Куда они делись? На Луну? — не менее весело сострил Шон.

— Кто знает? — Маккей остановился, чтобы выколотить трубку о башмак. — Возможно, обратно в мир иной. „Удел их — одиночество, и жилище их — змеиное гнездо“.

Шон усмехнулся.

— Один из них явно задержался.

— Несомненно. Камень доктора Кэмпбелл.

— Я, собственно, имел в виду камень Энджелы.

— Прошу прощения?

— Видите ли, доктор Маккей, по словам моей жены, — объявил Шон по возможности небрежно, — почти все, что вы мне рассказали про тот английский камень, можно сказать про камень, который она подобрала в Кашеле.

Маккей немедленно остановился. Лицо профессора исполнилось удивления. Потом глаза старика начали сужаться.

— Да будет вам!

Шон усмехнулся и вскинул два пальца.

— Честное скаутское. Я еще никогда не был так серьезен. Или, скорее, Энджела еще никогда не была так серьезна. Она думает, что этот камень обладает собственной волей. Шныряет вокруг да около, когда никто не смотрит. Она пришла к убеждению, будто он виноват в гибели нашего кота, возможно — в смерти одной нашей приятельницы, Фионы… вы ее видели на нашей свадьбе… и в смерти нашей уборщицы, которая, как думает Энджела, выбросила его вон и тем самым навлекла на себя его недовольство. Как вам это нравится?

Он намеренно воздержался от упоминания о новых страхах жены за жизнь их нерожденного ребенка.

Лицо Маккея озарило понимание.

— Ну, тогда неудивительно, что она жертвует его Институту, правда? — медленно проговорил он.

Шон рассмеялся.

— Вот пусть он и остается в Институте после всего, что вы мне наговорили. Если честно, мне очень жаль, что она не оставила треклятую штуковину в Кашеле — там, где нашла ее.

Маккей наградил его пристальным взглядом.

— Может быть, именно это ей и следовало сделать, — сказал он, толком не понимая, почему.

* * *

В поисках Джека Вейнтрауба Шон оглядел облицованный темными панелями, забитый сделанными в прошлом веке фотографиями зал ресторана с высоким потолком. Головы лосей, оленьи рога, лампы с оранжевыми абажурами. Голова бизона. У дверей — драцены со скудной листвой. Серые гравюры: Джордж Вашингтон, птицы, охотники, игроки в крикет, пышущая здоровьем девица с влажной улыбкой. Из динамиков над дверью неслось „Не могу перестать любить тебя“. Продюсера Шон обнаружил за столиком у окна.

Извинившись, Шон объяснил отсутствие Энджелы. Вейнтрауб кивнул. Он не производил впечатление чрезмерно огорченного — казалось, ему вообще все равно. Он выглядел подавленным и, похоже, нервничал по поводу предстоящей встречи не меньше Шона.

Последовав его примеру, Шон заказал „дайкири“. Музыка плавно перешла в „Мистер Чудо“. Безотносительно к делу они поговорили об инфляции и о последнем разводе Вейнтрауба. Шон не сводил глаз с бронзовой женщины, державшей электрический канделябр. Возле статуи стоял настоящий бостонский вереск. За ней в нише виднелось соседнее помещение, обставленное, как библиотека. Уходящие к потолку ряды книг. Массивная хрустальная люстра. Подошел официант. Они заказали куриный пирог и лапшу „феттучини“.

За едой Вейнтрауб ни разу не сострил. Шон обнаружил, что и сам все время норовит скользнуть взглядом мимо коллеги, за окно, и задержаться на зеркальном фасаде нового здания „Джона Хэнкока“, стоявшего прямо напротив ресторана. Он угрюмо подумал, что оно такое же темное и непостижимое, как мысли организации, которую приютило. Конторы телевизионщиков находились на сороковом и сорок первом этажах. Когда это здание только возвели, в один прекрасный день вылетели все стекла. Конструкцию пришлось целиком облицевать фанерой. Самый большой фанерный ящик в мире, будь ему пусто. Отчего же все стекла выскочили, задумался Шон.

Играли „Когда я влюбляюсь“.

К половине второго они поели.

Просмотр начался в два. Пока шел фильм, администраторы с телевидения — двое неопрятных мужчин и женщина (невысокого роста, привлекательная, в сапогах) — не сказали ни слова. Наблюдая уголком глаза за их бесстрастными лицами, Шон страдальчески подумал, что эти люди явно испытывают к Ирландии отвращение. Потом зажегся свет, и телевизионщики, опять-таки без единого слова, снова исчезли, оставив Шона с Вейнтраубом попариться еще немного.

— Сволочи, — проскрежетал Вейнтрауб.

Шон почувствовал, как в нем впервые в жизни неожиданно вспыхнула симпатия к этому человеку.

Они вернулись на сороковой этаж в обитую плюшем приемную. До совещания предстояло убить еще полчаса.

Шон все глубже погружался в выложенную кожаными подушками пропасть отчаяния. Вейнтрауб зарылся в толстый еженедельник „Всякая всячина“. Им было больше нечего сказать друг другу. С объяснениями было покончено. Теперь они жаждали только ответов.

В без четверти четыре чья-то секретарша пригласила их следовать за ней в какую-то контору.

Совещание длилось менее получаса. На нем присутствовал один из мужчин и интересная женщина. Кажется, последнее слово было за ней. Шон отметил, что дама надушена крепкими духами, которые напомнили ему „Шалимар“, но не были им.

В первый раз улыбнувшись, она сообщила Шону, что фильм им очень понравился. И что они наметили дату выхода в эфир на двадцать восьмое января. Школьный сценарий их тоже заинтересовал. Он показался им „стоящим“. Ее саму привлек феминистский аспект. У нее возникли кое-какие предложения. Когда, по их мнению, они могли бы начать? Да, а еще у нее есть и другой сценарий, который они, возможно, захотели бы обдумать. Но об этом можно было поговорить позже.

В четверть пятого они ушли.

Распираемый хорошими новостями, Шон схватил трубку стоявшего на столе секретарши телефона и позвонил домой. В трубке слышались бесконечные длинные гудки. Шону не верилось: Энджелы, мать ее так, все еще не было. После минутных раздумий он нажал на рычаг и, тыча пальцем в кнопки, набрал другой номер. Ответил хрипловатый голос Сюзанны.

Он тихо сказал, что сейчас приедет.

У главного входа в здание они с Вейнтраубом расстались. Продюсер был в таком же приподнятом настроении, как и Шон, и под перезвон „Гуччи“ выплясывал скромную джигу радости — странная выделывающая антраша фигурка, превращенная в карлика многочисленными зеркальными колоннами и циклопическими черными стенами с их наклонными фресками из красных и желтых цифр. Шон почувствовал, что очень тронут восторгами Вейнтрауба. Они добавили личности Джека совершенно новую грань. Он напоминал попавшего в Вегас маленького мальчика. Барабаны крутились, крутились без остановки, и вот, наконец, в ряд вышли три — чтоб их! — нет, не три паршивых вишенки, три колокольчика, Господи помилуй… зазвонили звонки, замигали лампочки, и на пол водопадом хлынули серебряные доллары.

— И поцелуйте за меня вашу красавицу-жену, да покрепче! — крикнул Вейнтрауб, когда они разошлись.

Насвистывая, полный мыслей о представлении на „Эмми“ и торжественных речах, Шон проворно сошел с тротуара, собираясь перейти Сен-Джеймс-авеню и поглядел влево, на превратившееся в гневный огненный шар закатное солнце, которое мало-помалу исчезало за поддельно-византийской громадой храма Троицы. Он на мгновение остановился, обернулся и присмотрелся к церкви, отраженной в зеркальных стенах здания, из которого он только что вышел. Отражение старого в новом. Мог бы получиться интересный угол для съемки. Следовало при случае использовать это в каком-нибудь фильме. Шон задержал пристальный взгляд на самом храме. Как можно было хоть на минуту счесть это красивым, недоуменно подумал он. Чудовищный памятник суеверию. Вот уж подходяще. Мавзолей, прах его побери. Тут Шон смекнул, что темные, украшенные химерами приземистые башенки церкви напоминают ему Кашель.

К тому времени, как Шон покинул квартиру Сюзанны, было уже шесть. В подъезде он остановился и подумал, не попробовать ли еще раз позвонить Энджеле. И решил не звонить.

Он быстро прошел по Провиденс, свернул налево, на Арлингтон. Стемнело, стало холодно, спустился туман. Шон поднял воротник пиджака и засунул руки в карманы.

Добравшись до входа в городской сад на углу Арлингтон и Бойлстон, он остановился и постоял, пытаясь принять решение. Пройти по диагонали и срезать угол было бы быстрее, чем обходить сад по периметру. Если честно, Шон потерял достаточно времени. Энджела уже должна была бы задуматься, где его до сих пор черти носят. Он обшарил глазами темный сад. Часть фонарей в парке не горела, а огромные темные ивы из-за тумана казались преувеличенно громадными и зловещими. Обычно в парке было совершенно безопасно, туда в любое время частенько заглядывали студенты и гуляющая публика. Через пару недель его должны были заполонить те, кто, выбравшись за рождественскими покупками, прогулял по магазинам до их закрытия, припозднился и решил сократить дорогу. Однако в этот вечер, возможно, из-за погоды, парк казался безлюдным.

Поборов свое малодушие, отбросив сомнения, Шон быстрым шагом вошел в парк.

Избрав тот же путь, которым они недавно шли с Маккеем, Шон вдруг обнаружил, что обращает внимание на то, о чем при свете дня не задумался бы ни на минуту. Например, на расставленные вдоль дорожки контейнеры для мусора. На пустые канистры из-под масла. В них при желании можно было спрятаться. Кому-нибудь небольшому.

Он шел мимо озера. Пустынная дорожка вела его под плакучими ивами по участкам почти полного мрака, которые оживляли лишь пятна пробивавшегося меж ветвей бледного, жуткого электрического света.

Не желая поддаваться тревоге и смятению из-за теней, Шон заставил себя замедлить шаг.

Он дошел до моста. Там ярко горели окруженные туманным ореолом шары фонарей, однако низ пролета оставался в глубокой тени. Он осторожно приблизился к небольшой лесенке, которая вела от береговой тропинки вверх, на мост. Его тревожило темное пятно там, где тропинка скрывалась под мостом. Место было бы идеальным для нападения. Возможно, там кто-то ждал, изготовившись прыгнуть. На Шона уже однажды нападали в Нью-Йорке. Незабываемое переживание. Он резко остановился, сверля глазами кипящую тьму, накачиваясь адреналином, лихорадочно соображая. При нем были золотые часы, водительские права, кредитные карточки и чековая книжка. Плюс доллар-другой. В драке один на один Шон, вероятно, смог бы постоять за себя. Но нож или пистолет — совсем другое дело. Он сжал в кармане связку ключей. Своего рода оружие. Если целить в глаза.

Прислушиваясь, Шон медленно пошел вперед; потом быстро одолел лесенку, гибко прыгая через две ступеньки.

Он двинулся через мост. Уже медленнее.

Здесь освещение было ярче.

На полпути Шон остановился, отбросив свои страхи. На этом самом месте они с Маккеем стояли и говорили про всякую чушь, связанную с камнями. Как это сказал профессор? Про богганов. Шон усмехнулся, глядя в туман, окутавший озеро.

Внезапно ему в голову пришла необычайная мысль. Может быть, все это было шуткой, которую подстроили Маккей с Энджелой. Крайне замысловатым ирландским розыгрышем. Могло ли такое быть? Нет. Невозможно. Шон покачал головой. Энджела ни за что не сумела бы выдержать свою роль до конца. Кто угодно, только не Энджела. Она краснела даже от малейшей лжи. А старик, когда Шон сообщил ему о навязчивой идее Энджелы, искренне заподозрил, что подшутить пытаются над ним. Однако сказочка Маккея не казалась Шону вовсе бессмысленной: признание старика, что элементы, из которых скомпонован его рассказ, традиционны, вполне подходило. Несомненно, Энджела почерпнула эти традиционные элементы у миссис Салливэн. Или когда-то вычитала в книжке, позабыла, и они явились из памяти лишь тогда, когда наступил соответствующий момент. Ничего необычного. Похожие вещи случались и с самим Шоном. Бывало, он вычитывал в книге какую-нибудь мысль, забывал об этом, выдвигал в качестве собственной идеи, а позже сгорал со стыда, обнаружив ее истинный источник.

Шон двинулся дальше, уверенный, что нашел безумным идеям Энджелы хотя бы частичное объяснение. Пугающий диапазон психических заболеваний, параноидных маний, трудных визитов к психиатру сузился.

В конце моста он спустился по левой лесенке и стал пробираться по извилистой дорожке под большими раскидистыми буками, высившимся по обе стороны тропки подобно сотканным из непроницаемой тени исполинским шатрам. С правой сторон Шон миновал пустую чашу фонтана — там стояла небольшая, похожая на детскую, фигурка. В тумане она казалась почти живой.

Кусачий холод забирался под тонкий пиджак. Туман словно бы стал гуще. Шон задрожал.

И ускорил шаг.

Из сада Шон вышел на пересечении Чарльз— и Бикон-стрит, перешел Бикон и зашагал дальше, по Чарльз-стрит. Подняв голову, он взглянул на один из тех газовых фонарей, что придавали Бикон-хилл особое очарование. Бледный, почти зеленоватый свет, который давали маленькие круглые фаянсовые калильные сетки, отбрасывал в туман мерцающий отблеск, но его вряд ли можно было назвать настоящим освещением.

Свернув направо, на Каштановую улицу, Шон вдруг испытал странное чувство — ему показалось, что за ним идут. Он оглянулся, посмотрел по сторонам, но ничего не увидел. Припаркованные машины. Неосвещенные подъезды. Туман. Тени. По противоположному тротуару спешили двое подростков.

Еще несколько шагов по Каштановой, и Шон снова почувствовал то же самое. Кто-то — или что-то — наблюдал за ним. Шел следом. На этот раз он резко, быстро развернулся. Возможно, виновато было его воображение, но Шону показалось, будто он мельком увидел, как за несколько домов от него в один из темных подъездов юркнул кто-то в белом.

Он побежал. Мысль, что его преследуют, ему не нравилась. Надеясь избавиться от своего преследователя, он нырнул влево, на Кедровую, затем вправо, на Желудевую — узкий, поднимавшийся в гору, вымощенный брусчаткой переулок.

Здесь газовые фонари попадались еще реже, а тени были гуще. Спотыкаясь о неровный булыжник и неожиданные выбоины в кирпичной мостовой, Шон, пыхтя, бежал вверх по узкой улочке. Он слышал эхо шагов. Своих или того, другого? Он быстро оглянулся. И ясно увидел, что его преследует смутно очерченный силуэт, показавшийся ему силуэтом ребенка.

И едва ли не в ту же секунду эта фигура исчезла, словно каким-то жутким, сверхъестественным образом мгновенно почуяла, что Шон смотрит на нее — она, несомненно, нырнула в один из подъездов, тянувшихся по правой стороне улочки.

Шона вдруг обуял безрассудный страх. Он прибавил шагу и ринулся в конец переулка, туда, где он пересекался с какой-то улицей, и дальше, через дорогу, в следующий проулок, надеясь улизнуть от преследователя.

Проулок оказался темным, узким, не более трех футов шириной. С одной стороны он был образован задними стенами высоких домов, с другой — каменными оградами задних дворов.

Только пробежав весь проулок, Шон обнаружил, что это тупик.

Он круто обернулся.

Фигура последовала за ним и теперь стояла в двадцати футах позади.

Туман и темнота не позволяли Шону разглядеть ее как следует, однако она, кажется, была в светлом, тесно прилегающем костюме и похожей на череп маске, которая закрывала все лицо. Явно хэллоуиновский ряженый.

Фигура стояла, не шевелясь, совершенно неподвижно, как изваяние, словно ждала, чтобы Шон начал действовать. В ее неподвижности было что-то странно нечеловеческое. Хотя Шон понимал, что это наверняка какой-то подросток, он почувствовал, как по спине поползли мурашки, а сердце глухо застучало в необъяснимой панике. Его взгляд метнулся вправо, к стене, отгораживавшей от переулка чей-то задний двор. Около семи футов. Не проблема.

Он повернулся, подпрыгнул, ухватился за гребень стены, подтянулся и спрыгнул вниз, во двор, приземлившись в цветочную клумбу среди какой-то растительности.

Когда он прыгал, ему показалось, будто он краем глаза заметил, как мелькнуло что-то белое.

Пошатываясь, Шон распрямился и принялся отряхиваться от пыли. При этом он взглянул влево.

У него захватило дух.

Его преследователь все еще был здесь.

По эту сторону стены, вместе с ним. Припал к земле, отделенный от Шона какими-нибудь десятью футами, не больше. Должно быть, он перемахнул стену одновременно с ним.

Ни секунды не раздумывая, Шон бросился вперед, через небольшой газон, к выходившему на двор неосвещенному дому.

Почти сразу он на что-то наткнулся и, выругавшись, тяжело повалился на землю. Во все стороны с лязгом и грохотом раскатились помойные баки.

В тот же миг задний двор залил яркий свет. Заскрипело, поднимаясь, окно. Откуда-то сверху донесся гневный, хриплый женский голос:

— Что здесь, черт дери, происходит? Проклятые мальчишки. Выметайтесь, пока я полицию не позвала! Слышите? Вон!

Шон медленно поднялся и, щурясь, поглядел сперва на прикрепленный к боковой стене дома сильный прожектор, потом на ярко освещенный двор. Никаких признаков кого бы то ни было. Обычный задний двор. Кусты. Клумбы. Альпийская горка.

Потирая ушибленные локти, Шон попятился в узкий проход между домами. Оказавшись на улице, он повернулся и обнаружил, что стоит на Маунт-Вернон, напротив Института.

Заметив, что на первом этаже еще горит свет, он быстро перебежал через дорогу, подумав: Холлэндер работает допоздна.

И пошел к своей машине.

Поток транспорта на автостраде в час пик был плотным. Тускло мерцающая лава автомобилей, которые буквально упирались друг другу в багажники, простиралась перед Шоном до самого Уолтхэма.

Его это не волновало.

О дурацком приключении с мальчишкой на Бикон-хилл он тоже уже позабыл.

Теперь голову Шона заполняли лишь сияющие планы на будущее.

К его удивлению, как только он остановил машину у дома, из кухни выскочила Энджела.

— Камень пропал, — выдохнула она.

— Знаю, я от него избавился, — объяснил Шон, выбираясь из машины.

Энджела уставилась на мужа. Ее лицо в идущем из салона автомобиля свете было очень бледным.

— Что ты сделал?

— Избавился от него.

— Когда? Как?

— Сегодня утром. Отдал Маккею. В экспозицию. Я подумал, что мы оба спокойно проживем без этого камня.

Он захлопнул дверцу и повернулся к жене.

— А знаешь что?

Она по-прежнему не сводила с него глаз, вскинув руки к щекам.

— Они просто влюбились в него, — торжествующе, с тайным злорадством сообщил Шон. — После всего того дерьма, которого мы нахлебались. Телевидение просто влюбилось в нашу ленту. Нам назначили дату выхода в эфир. А еще нам дали „добро“ на школьный сценарий. Получилось, детка. Наконец-то получилось.

Энджела выразила равнодушное недоверие.

— Разве ты ничего не скажешь?

Она медленно качала головой.

— Ты ведь не понимаешь, правда? — прошептала она. — Ты никогда не понимал.

— Что не понимал? — раздраженно спросил он.

— Ну разве ты не видишь? — Энджела схватила его за локоть и тихо, с нажимом проговорила: — Он наш. Фиона и миссис Салливэн пытались убрать его отсюда. Разве ты не понимаешь, что натворил?

Шон нетерпеливо высвободил руку.

— Ради Бога, Энджела, нельзя ли хотя бы сейчас оставить эту тему? Я принял меры. С этим покончено. — Он крепко взял жену за плечи, подчеркивая свои слова, словно говорил с ребенком. — Камня нет. Можешь о нем забыть. Я о нем позаботился.

— Я собиралась отнести его к священнику, — едва слышно сказала Энджела. — Я уже договорилась.

— К священнику? Это еще зачем?

— Чтобы освятить.

— Срань Господня, — с отвращением пробурчал Шон. Он развернулся и пошел к дверям кухни.

Энджела неподвижно смотрела в темноту.

— Все равно я не уверена, что это сильно помогло бы, — призналась она больше себе, чем Шону.

Обернувшись от двери, он фыркнул:

— По крайней мере, хоть какой-то проблеск здравого смысла.

И зашел в дом прежде, чем Энджела сумела ответить.

Все равно. Она не собиралась пытаться объяснить. С полным ужаса сердцем Энджела последовала за мужем.

* * *

В 9:06 Маккей протирал очки, чтобы убрать их в футляр — он готовился свернуть дела и лечь спать пораньше. В дверь позвонили.

Ему сунули удостоверение. Над удостоверением маячило бледное лицо.

Полицейский-детектив. Позади него на улице мигала лампой патрульная машина.

Маккей молча выслушал новость, принесенную полицейским, сперва отказываясь поверить, а потом, поверив, не в силах заговорить.

— Мимо проходила парочка подростков, они-то и сообщили о пронзительных криках, — осторожно объяснил сотрудник полиции.

Маккей откашлялся.

— Я сейчас же иду, — наконец тихо проговорил он.

Как в дурмане, профессор оделся, сел в машину и поехал следом за патрульным автомобилем в сторону Маунт-Вернон. У него возникло престранное ощущение, будто он знает, о какой витрине идет речь.

Тело Маккей опознал достаточно легко. Однако задача оказалась не из приятных.

Детектив подготовил старика к тому, что тот увидит труп.

Но вот к тому, что у трупа не будет головы, он его не подготовил.

Глава одиннадцатая

Кьяран Маккей провел в Институте без малого полчаса.

Повсюду — и на полу галереи, и на многих экспонатах — была кровь.

Один быстрый взгляд на обезглавленное тело директора — и профессор отвел глаза.

Еще один усталый детектив стоял возле разбитого стеклянного ящика, почесывая щеку и гадая, как писать рапорт. Маккей подтвердил, что пропал только один экспонат.

Внутри самой витрины не было ни осколка.

— Можно подумать, жахнули изнутри, — задумчиво проговорил первый детектив.

Второй обратил их внимание на то, какое расстояние стеклянные осколки пролетели по полу галереи. Сила требовалась немалая.

— Должно быть, ваш коллега вошел и спугнул их. Застал на месте преступления, — прибавил первый.

Но в витрине лежала какая-то золотая штука вроде ошейника.

— Ожерелье, — тихо поправил Маккей. — Это называется ожерельем.

Оно так и лежало в витрине нетронутым — двадцать четыре карата, массивное, блестящее.

— Как они могли проморгать такую штуку? — пробормотал первый детектив. Он не мог взять этого в толк, хоть убей. Может быть, что-то их спугнуло.

Но почему не сработала сигнализация? В тот самый миг, когда разлетелась витрина, должны были зазвонить звонки и в здании, и на центральном пульте.

Так много загадочных моментов.

За разгадками и предположениями полицейские обратились к Маккею. Но старику нечего было им предложить — он лишь бессильно опустился на деревянный стул, который ему пододвинули, и в испуганном молчании оцепенело смотрел на кровь и разбитую витрину.

Появились медики в резиновых перчатках; они положили труп на носилки, закрыли клеенкой и вынесли.

Второй детектив беспокойно огляделся. Казалось, их бесстрастно, но очень пристально изучает дюжина пар каменных глаз.

— Знаете что? — наконец отважился он нарушить молчание. — У меня тут прямо мороз по коже.

Когда Маккей вернулся домой, еще не было десяти. Но мысли профессора лихорадочно бурлили, и меньше всего он сейчас думал о сне, переполняемый невыразимым ужасом и тревогой. Причиной тому была не только страшная и бессмысленная насильственная смерть Холлэндера. В глубине души профессор чувствовал, что за ней стоит нечто большее. Он чуял это сердцем, костями, всем нутром — как в тот последний раз, когда отвозил Мэгги в больницу.

Это не было обычное убийство.

Он пошел в кабинет и налил себе брэнди. Потом принялся рыться в полках, отыскивая те книги, что могли бы дать ему те сведения, в которых он сейчас нуждался. И со вздохом признал, что его библиотека — последнее место, где можно было бы найти желаемое. Под конец десятиминутных поисков Маккей посмотрел вниз, на скопившуюся на письменном столе небольшую стопку книг и периодических изданий. Экземпляры "Античности", "Ирландский фольклор" О'Силлебина, "Языческая кельтская Британия" Росса, "Системы в сравнительном религиоведении" Элиаде. Быстро проглядев книги, он убедился, что все они почти ничего не прибавляют к той малости, какую он уже знал. В памяти осталась лишь одна фраза — ее он нашел у Элиаде, в главе, посвященной культу камней: "Предмет культа — не камень как материальный объект, а скорее оживляющий его дух".

Маккей неохотно отправился за единственной книгой, которая могла хоть сколько-нибудь пролить свет на происходящее. К ночному столику, за книжкой Ашервуда "Наше полное призраков прошлое". Усевшись за письменный стол, профессор пододвинул томик к себе. Развернул письмо Ашервуда. Перечитал последний абзац. "Я подумал, что по понятным причинам история гекстонской головы может Вас заинтересовать".

По понятным причинам. Что Ашервуд хотел этим сказать? Попросту подразумевал сочетание традиционных элементов кельтского фольклора в хорошей страшной истории? Или в этом крылось нечто большее? Некий скрытый смысл, который начал проявляться только теперь? Странным совпадением было уже то, что книга и письмо пришли именно в этот момент. И все же, раздраженно удивился Маккей, каким образом за этими словами могло бы скрываться нечто большее? Мысль была смехотворной. Совпадение есть совпадение. Точка. Он положил письмо на стол, придавил кружкой, в которой держал отточенные карандаши, и переключил свое внимание на саму книгу.

Он внимательно перечитал "Гекстонскую голову", на сей раз отмечая все подробности: сперва испытанное обеими делившими кров женщинами — Джин Кэмпбелл и ее сестрой-вдовицей — нарастающее ощущение присутствующего в доме сторожкого зла; затем повторяющиеся кошмары доктора Кэмпбелл; далее очевидные перемещения камня; как вытекающее следствие — подозрение, с которым женщины смотрели друг на друга; первый раз, когда сестре в подвале попалась на глаза какая-то фигура; другие встречи, всегда в темных местах; по-видимому присущая яркому свету власть прогонять эту фигуру. Добравшись до описания необъяснимой и жестокой гибели собаки сестер, большого добермана, которого обезглавили и выпотрошили, Маккей сдвинул брови и шумно втянул воздух. За собакой последовала соседская овца. Кульминацией ужаса стала смерть сестры, также обезглавленной — голову, явно оторванную от шеи, позже обнаружили неподалеку от дома: к общему омерзению, она была выставлена на столбике ворот. Наконец, последовало вроде бы успешное вмешательство местного викария.

Книга переходила к вопросам общей полезности изгнания бесов, приводя примеры неудач и даже случаи, когда положение дел ухудшалось, в частности, происшествие в ирландском городке Куниэне.

Там хлопоты священника на деле привели к тому, что нападения духа на одну из семей лишь участились, и люди вынуждены были оставить дом. Автор делал заключение: эффект экзорцизма зависит не от самого обряда, а от человека, его совершающего — от особенной силы, обитающей в нем или даже, благодаря неким таинственным узам, в вещах, некогда ему принадлежавших, или в предметах, с которыми такой человек когда-то вступал в контакт. В случае гекстонской головы зло, кажется, окончательно пресекла сила, которой было наделено старое освященное кладбище и которую местные легенды приписывали святому Дунстану.

Маккей пролистал несколько следующих страниц, отыскивая какой-нибудь выход помимо древнего погоста или сомнительного приема изгнания дьявола. Но ничего не нашел.

Последняя глава предлагала читателю взгляды автора на разнообразные теории о призраках вообще. Надеясь найти там ключ к разгадке, Маккей критически прочел все это. Автор цитировал теорию психолога Карла Юнга: ключ к явлению призраков хранит "бессознательное сознание", видения суть "природные формы и инстинкты, сходные с человечеством, архетипы, которые никогда не были связаны с сознанием и, следовательно, автономны в смысле отдельных от нас созданий, существующих в собственной действительности".

Однако, недоумевал Маккей, как может подобный архетип оторвать голову собаке или человеку? Хмурясь, он просмотрел раздел о полтергейстах — духах, разбрасывающих предметы и оставляющих физические следы. Здесь в качестве вероятного разумного объяснения выдвигалась власть сознания над материей, или психокинез.

"Определенный уровень подсознания личности субинтеллектуального характера может оказаться способен самовыразиться, проявляя в зависимости от аномального физиологического состояния физическую силу неизвестного рода".

Маккей опустил книгу. Если принять, что и Энджеле, и доктору Кэмпбелл было присуще такое вот аномальное физиологическое состояние, скептически спросил он себя, не могли ли они сами каким-то образом оказаться виновны в столь мрачных убийствах? Если оставить в стороне то, что на взгляд Маккея эта теория была дикой и невероятной, она создавала лишь одну трудность: как втиснуть в нее кельтские каменные головы? Теория, вне всяких сомнений, упускала самый важный фактор.

Разочарованный, он вернулся к последней выдвинутой автором гипотезе и обнаружил, что это место написано с некоторой насмешкой:

"С точки зрения профессора Чарльза Ричета, которого поистине можно назвать одним из основателей современных исследований психики, весьма притягательной кажется идея существования не-человеческих, наделенных интеллектом "элементалей". Он делает вывод, что под эту категорию могут подпадать и явления немецких "берг гайстер" — горных духов, кобольдов и легендарного "маленького народца". С этим согласен и великий французский астроном Камилл Фламмарион: "Неизбежно возникают две гипотезы. Либо данный феномен (появление привидений) продуцируем мы сами, либо это суть духи. Но заметьте хорошенько: духи эти не обязательно являются душами умерших, ведь могут существовать иные создания. Мир может быть полон ими — при том, что мы вечно остаемся в неведении, если только не возникают некие необычные обстоятельства. Разве не находим мы в различных древних произведениях демонов, ангелов, гномов, духов, привидений, элементалей и так далее? Возможно, на самом деле эти предания не лишены некоторых оснований". Здесь в поддержку двум упомянутым ученым мужам можно цитировать исследования доктора Уолтера Ивэнс-Венца; жившего в семнадцатом веке священника, преподобного Роберта Керка из Эйберфойла; а также венгерского минералога, г-на Калошди, собравшего множество рассказов о таинственных шумах и стуках в венгерских и богемских копях. Эти стуки часто слышал он сам вместе с учениками. Г-жа Калошди видела в хижине крестьянина Михаэля Энгельбрехта явления пресловутых "кобольдов" во плоти: они оказались нелепыми человечками ростом с ребенка, которые исчезли, когда на них направили сильный свет".

Свет, размышлял Маккей. Во всем мире повторялось одно и то же. Похоже, тема была возвратной. Свет, древнее народное средство защиты от слуаг сид.

Далекий церковный колокол пробил полночь. Обеспокоенно вздохнув, Маккей закрыл книгу и решил объявить отбой. Терзаясь сомнениями, чему же верить, он пошел наверх, ложиться. По всей видимости, Холлэндер потревожил вора, который убил его и затем украл камень. И все же… почему именно камень и ничего больше? Маккей задумался о многочисленных старинных преданиях, связанных с перемещавшимися в ночи камнями — Роллрайтом, Карнаком и Шантекоком.

Он забылся беспокойным сном, понимая, что прежде, чем посмеет посвятить Киттреджей в свои растущие подозрения, должен узнать гораздо больше.

* * *

Он торопливо позавтракал и в половине девятого ушел из дома. В спешке он забыл шляпу. Несколько часов сна, которые профессор урвал, оставили ощущение слабости и раздражения. Снились ему запутанные кошмары: что-то гналось за ним во мраке подземных склепов могильников Лонг-Грэйндж. Машина Маккея нырнула в Каллахэн-тоннель, и он вздрогнул от этих воспоминаний, пытаясь стряхнуть оставленное сном навязчивое чувство. Но день был уже омрачен; отброшенной на него тени вторила пелена нависших над аэропортом низких облаков.

Маккей поставил машину на центральной стоянке и по кредитной карточке купил билет на челночный рейс Восточных авиалиний до Нью-Йорка.

Самолет был забит пассажирами, летающими по сезонным билетам. Маккей сел у окна, положил чемоданчик на колени и стал внимательно изучать спинку переднего сиденья — красные, светло-коричневые и коричневые похожие на облачка штучки. Думал он об обезглавленном трупе Холлэндера, на который было страшно смотреть; о том, сколько крови содержится в человеческом теле; о старинном кельтском способе отправлять врага на тот свет. Профессор снова ощутил дурноту и головокружение. Раздался тихий голос. Темнокожая стюардесса в синей форме напомнила ему пристегнуть ремень. Из вентилятора дуло ледяным воздухом. Маккей потянулся наверх, но отключить его не сумел. На взлетной полосе впереди стояли самолеты. Американские авиалинии: красные и синие "А", устремленные вверх синие крылья. Восточные авиалинии: голубой с синим. Многоцветное оперение.

Вот, наконец, самолет напрягся, взял разбег, стремительным прыжком метнулся в воздух.

Бостонский залив. Островки, похожие на нефтяные пятна или на облака.

Занятый своими мыслями профессор все воспринимал, как в горячечном бреду: остров внизу был странным кельтским призраком, ушастым существом с единственным синим глазом-озером, драконом со страниц Книги из Дэрроу, Келлса или Линдисфарна. Соединявший два островка прямой мост был мостом между Миром Людей и Миром Слуаг Сид. Маккей закрыл глаза и попытался уснуть.

В течение сорока пяти минут сон ускользал от него. Перед глазами плясали камни. Маккею вспомнилось, что в Индии молодые бездетные пары молятся камням, чтобы те даровали им дитя. Во всем мире бытовала одна и та же упрямая убежденность: в камнях обитают духи. Мадагаскарские купцы натирали священные камни маслом, дабы их дело процветало. В Индии камням приносили в жертву рис и сандаловое дерево. В Ирландии — молоко и кровь. В голове у профессора беспрестанно звучала одна и та же строка (кажется, из Йитса?): "Кровь — великий собиратель злых духов".

Из Ла-Гардия Маккей, взяв такси, поехал прямиком на Сорок вторую улицу, в публичную библиотеку.

Он с трудом взошел по грязным каменным ступеням, лавируя между сидевшими на них туристами, ребятней, пьянчужками и теми, кто потерялся. Пацан в оранжевой шапочке со спадавшими по обе стороны коричневыми полотняными оленьими рогами ел из баночки йогурт и вполуха слушал небритого мужчину без пальто, который обращался к толпе с нижней ступеньки. Какой-то турист фотографировал свою девицу, рассевшуюся на каменном льве. Дорогу Маккею забежала женщина в замызганном коричневом пальто, она протянула изъеденную грязью руку и тихо проговорила:

"Пять-центов-или-жетон-на-метро-я-только-что-потеряла-жилье".

Маккей машинально нащупал в кармане пару четвертаков и бросил в протянутую ладонь, не прекращая подъем, пока не добрался до бронзовых двустворчатых дверей. Там он остановился и перевел дух.

У главной стойки он сдал чемоданчик и длинным гулким коридором прошел к лифтам. Стальные нержавеющие двери не гармонировали с мрамором, в который были встроены. Двери раскрылись. Маккей зашел в лифт и нажал кнопку третьего этажа. Когда он выходил, какая-то женщина, звонившая по автомату из кабинки напротив, со спины напомнила ему Мэгги. Сердце профессора несильно подпрыгнуло в груди. Оживленно болтая, женщина повернулась к нему лицом. Никакого сходства.

Маккей свернул вправо, прошел мимо зарешеченной, со звонком у двери, комнаты 319 — хранилища рукописей и архива, — и двинулся по мраморному коридорчику дальше. Возле комнаты 316 он снова повернул направо. И на миг остановился, чтобы вобрать в себя огромные фрески, украшавшие стены. Моисей получал Скрижали. Какой-то священнослужитель с тонзурой, сидя в скриптории, что-то заносил в рукопись, а на заднем плане пылал дом.

Маккей поспешил дальше, в безбрежную, погруженную в молчание пустоту зала каталогов.

Вытащив из нагрудного кармана сложенный листок бумаги, он коротко сверился с ним и начал быстро переходить от файла к файлу, аккуратно выписывая нужных авторов и названия на небольшие бело-голубые карточки, предоставляемые библиотекой. Среди отобранных им названий была "Вера в волшебство в кельтских странах" Ивэнс-Венца, "Тайное процветание эльфов, фавнов и фей" Керка, "Виконт де Габали" де Виллара. В том же списке оказались древние тексты, связанные с демонологией, протоколы шотландских процессов над ведьмами, ряд книг о необъясненных тайнах (в том числе работы Чарльза Форти) и некоторые туманные ирландские и североанглийские исторические источники.

Карточки Маккей отдал служащему за стойкой, а сам заторопился в читальный зал, чтобы отыскать место и подождать, пока на табло появятся номера заказанных им книг.

Читать Маккей начал в десять тридцать пять. В самом начале третьего он прервался. Он замерз и чувствовал, что все тело у него затекло. Нужно было поесть. И выпить чашку кофе. Маккей невидяще всмотрелся в других читателей — одни горбились за столами, рядами заполнявшими зал, другие сидели, развалившись — и снова уперся глазами в лежавшую перед ним стопку книг. Он еще раз перебрал в уме невозможные факты сложившейся ситуации, пытаясь придумать, как можно было бы отвергнуть ту страшную неопровержимую картину, которая против воли профессора настойчиво, неотвратимо проступала перед ним.

Безрассудная, бредовая схема, какую впору было выдумать душевнобольному. И тем не менее все сходилось, даже обретало некий безумный смысл. Если принять за данное следующие факты. Первое: убийства животных. Загадочные расчленения трупов. Теперь профессор знал, что подобное случалось задолго до нынешнего инцидента с гекстонской головой. Тот случай в Северной Ирландии. В 1874. В Каване. Маккей всегда считал его попросту старой байкой, однако он оказался здесь, в трудах по истории. Восемь дней подряд каждую ночь кто-то убивал по тридцать овец. Расчленял их. В некоторых случаях пропадали головы. Вину возложили на несуществующих волков.

Далее — похожая вспышка в Уэльсе: в Энглси, на "Друидском острове Цезаря". В начале девятисотых годов. Затем еще одна, в мае 191О года, в Нортумберленде, в Гекстоне. Первое упоминание о Гекстоне. В течение недели на обоих берегах реки каждую ночь находили овец, расчлененных сходным же образом. Все три места — Каван, Энглси, Гекстон — в древности были территорией кельтов. Во всех трех точках с тех пор были обнаружены кельтские каменные головы.

Цепочка совпадений? Возможно. Возможно, нет.

Если предположить, что нет, что тогда? Обряд жертвоприношения, в котором животные заменяют человеческие жертвы? Возобновление старого мрачного культа, о котором упоминали Цезарь, Диодор, Страбон?

Маккей мрачно вспомнил самое известное и самое отвратительное сообщение об отправлении этого культа в Ирландии. Возможно, тенденциозное, однако несомненно основанное на фактах. Место, где совершался обряд, называлось Маг-Слехт, "Равниной поклонения". Опять-таки в графстве Каван. Тринадцать камней на могильном кургане — двенадцать окружали центральный монолит, имя которому было Кенн Круах, "Голова с кургана". Кровожадное божество. Согласно преданиям, до пришествия Патрика треть детей тех, кто поклонялся Кенн Круах, ежегодно отправлялась на ритуальную бойню — каждое первое ноября, на Самхин, их обезглавливали и приносили страшную жертву. Вот уж воистину веселенький Хэллоуин! В старых преданиях говорилось о том, как Патрик ударил по камню своим посохом и заставил его исчезнуть, а существо, обитавшее в нем, бежать в ночь.

Старые предания? Возможно.

Маккей незряче уперся глазами в тень, которую отбрасывала на пол настольная лампа. Он не испытывал и тени сомнений, что каменным богам кельтов продолжали поклоняться и саксонские завоеватели. Красноречивым свидетельством тому были многочисленные попытки Рима уничтожить этот культ. "Пенитенциал" Теодора: "Никто не должен ходить к деревьям, колодцам или камням". Элигий, епископ Нойонский: "Ни один христианин да не возжжет огней ни древу, ни кругу, ни камню". Триста лет спустя король Эдгар настойчиво требовал от своих священнослужителей: "Воспретите поклонение камням". И все же, невзирая на эдикты властей, древний культ сохранялся. "Ам бейл ту дол дон клахан?" "Ты пойдешь в церковь?" или "ты пойдешь к камням?" Слово "клахан" по смыслу могло означать и "камни", и "церковь". А шотландские процессы над ведьмами? 1694. Записано пресвитером из Эльгина. Некто Эндроу Мэнн был обвинен в чернокнижии — он воздвиг камень и поклонялся ему. Да и во времена, не столь отдаленные. На Гебридах. "Едва ли отыщется на островах хоть одна деревня, где так или иначе не почитают камень". Разумеется, в Ирландии. Кэрриг Котта в Каслмэри и Турмор-стрэнд; камни, на которых, по местному поверью, "некогда казнили людей". Читай "приносили в жертву". И скот, конечно, тоже. И овец.

Маккей вздохнул и потер кожу возле уха. Почему, спросил он себя. В чем причина живучести столь варварского обычая? По-видимому, на первом месте стояло то же, что когда-то вызвало возникновение этого обряда: везение, плодородие, процветание, защита от бед и смерти. Желание умилостивить камни. Или же здесь крылось нечто большее? Может быть, все это делалось, чтобы умиротворить нечто, требовавшее — настоятельно требовавшее — постоянного внимания?

Например, у колодца святого Олана в Корке. "Овальный кусок кварцита". Так это выглядело. Он покоился на монолите, покрытом древнекельтскими письменами. Его требовалось "кормить". По поверью он обладал также "даром передвигаться". И в Альтагоре, в графстве Энтрим — камень, который требовалось подобным же образом "кормить" кровью и молоком. Если кормили кое-как, погибал скот. И дети тоже. Однажды кто-то попытался встроить его в столбик ворот, но камень таинственным образом вернулся в исходное положение.

И все же, спросил себя Маккей, какого рода существом может быть подобный объект? Одним из "наделенных интеллектом элементалей" Ричета?

Он нахмурился и поджал губы.

Разгуливающий во мраке древний ужас. Древние предания насчитывали тысячи и тысячи лет. Ранняя церковь называла их демонами.

Профессор вытащил из стопки потрепанный зеленый том и раскрыл на отмеченной библиотечной карточкой странице. Вот. Языческий философ Порфирий впервые упоминал их в четвертом веке: "Есть и существа иного рода, не имеющие имен, коим поклоняются приверженцы некоего темного культа". И далее — выразительное: "Не получая постоянного почитания, впадают они в досаду и гнев". Вера в них просуществовала не одно столетие. Однако вышеозначенные "существа" уже не были безымянными. Маккей переворачивал страницы. Франческо Мария Гуаццо писал о них в своем "Компендиум малификарум", "Трактате о ведьмах". Он назвал их люцифугами, бегущими от света. "Их не увидишь при свете дня, они — полная загадка, непостижимая для ума человеческого; злобные, смятенные, неугомонные, внутри же — сплошной мрак, потрясаемый ледяными страстями".

И все же возможно ли, чтобы эти предполагаемые демоны фанатичных охотников на ведьм, эти упомянутые выше "люцифуги" были теми самыми существами, которых под разными именами продолжали ублаготворять в обличье камней селяне? Без сомнения, различные церкви считали именно так. Даже преподобный Роберт Керк, самый свободный от предрассудков из клириков, допускавший существование не только злых, но и добрых духов, как будто бы неуловимо смещал равновесие в пользу зла. Прихожане Керка, автора самого полного и наиболее известного трактата семнадцатого века о волшебных преданиях, были убеждены, что народ слуаг наказал священника за то, что тот выдал их тайны. Когда его нашли бездыханным у Холма Фей близ Эйберфойла, пошел шепоток, что Народец-де похитил душу Керка и упрятал под Холм, где, по преданию, она остается и поныне. Маккей провел пальцем по едва различимым строчкам факсимильного издания книжицы шотландского священника: "Называют их слуаг-мит сиречь "добрые люди", дабы предвосхитить урон от их попыток причинить зло, ибо ирландцы имеют обыкновение освящать все, от чего пострадать боятся". Профессор угрюмо улыбнулся, читая дальше: "Кои были древними еще задолго до того, как Благая Весть рассеяла язычество, в некоторых варварских местностях и по сей день входят в дома, когда все отправятся на покой".

И все же, спросил себя Маккей, если ради спора допустить, что старинные верования были правильными и все эти существа — люцифуги, элементали, богганы (называйте как угодно) — бежали от Патрика и христианства, где, в таком случае, они скрывались и как выдержали испытание временем?

Он мрачно уставился в сторону библиотечного табло. Ответ был очевиден. Он уже знал его — знал с самого начала. Да и кто не знал? Редкое поверье подкреплялось столькими свидетельствами. Кенн Круах. Клахан.

Им не нужно было скрываться.

Они выглядели, как камни.

Оцепенев, Маккей задумался над последней, самой чудовищной нитью возникающего узора: эти камни — существа в обличье камней, — "впав в досаду и гнев" или когда ими пренебрегали, попросту забирали то, что им было нужно. Свой корм: скот. Животных. Детей. Кровь. Головы.

Профессор вновь увидел обезглавленное тело Холлэндера.

Но его здравый смысл опять заартачился, запротестовал в последний раз — навязываемое заключение пугало и отталкивало его. Конечно же, это были "преданья старины глубокой"; создававшиеся веками легенды, нить которых сплелась в цельное полотно и украсилась вышивкой, питая страх суевериями, которые, в свою очередь, сами питались страхом. Камни, способные передвигаться. Как мог человек в здравом уме даже задумываться над тем, не принять ли подобные предположения всерьез?

Почти безотчетно Маккей пододвинул к себе тоненькую книжицу о нераскрытых тайнах и еще раз внимательно всмотрелся в помещенную на ее страницах фотографию. Калифорния. Недавнее прошлое. Долина Смерти, Рэйс-Трэк Плайя. На морщинистом дне пересохшего озера лежал небольшой одинокий камень. От него вдаль уходил длинный прямой след, а может быть, борозда. Больше ничего. Никаких следов ног. Только этот след.

Взгляд профессора скользнул к снимку, помещенному на соседней странице. Место: Фернаг, графство Керри. Время: снова наши дни. На скале лежали яйцевидные камни. В тексте говорилось, что их "никак не удается переместить". Всякому, кто их потревожит, камни приносили "беду". Выше находился снимок вырезки из английской газеты "Дэйли Мэйл", датированной вторником, 24 февраля 1976 года:

ОЗАДАЧЕН КАТЯЩИМСЯ КАМНЕМ

Мистер Т. (полное имя и адрес находятся в редакции) пишет из Сандерлэнда, Тайн и Уир:

"Я более сорока лет читаю вашу колонку и впервые прошу об одолжении. В саду у моей золовки есть гладкий светло-коричневый овальный камень, по грубым прикидкам — 5 х 4,5 х 3 см. У этого камня есть следующая странность: каждую ночь он перемещается примерно на десять сантиметров.

Я был так озадачен, что однажды вечером положил камень на бетонную плиту приблизительно в пяти футах от сада. На следующее утро он снова оказался в саду. Не могли бы вы это объяснить?"

Маккей отнес книги обратно к главной стойке и молча отдал служащему.

В битком набитой закусочной он съел сэндвич с солониной и выпил чашку обжигающего кофе. Однако ощущение холода и пустоты не проходило. Холод был в нем самом, понял профессор, пустота гнездилась в его душе. Преследовавшее его весь день тягостное, гнетущее чувство усилилось. Он с тяжелым сердцем оглядел лица окружавших его людей: все были погружены в себя, в мир собственных мыслей. Маккей попытался отринуть сомнения, в клочья раздиравшие то представление об устройстве мира, какое он составил еще будучи студентом. Тщетно.

Он заплатил по счету и быстро ушел.

Людской поток нес профессора по Пятой авеню. Витрины универмагов кое-где уже щеголяли рождественским убранством. Он очутился на углу. Толпа не дожидалась зеленого света. Он почувствовал дымный аромат соленых бисквитов-"претцелей". На всех углах торговали орехами и фруктами лоточники. Он заметил привязанного к тележке йоркширского терьера. "Восточные закуски". Рядом какой-то мужчина продавал желтые закрученные воздушные шары. Посреди улицы гремел жестянкой с мелочью какой-то старик. Над головой, параллельно высоким зданиям, медленно летел пассажирский самолет — крест в небе. По улице, против одностороннего движения, с ревом и воем пронеслись пожарные машины.

Маккей пришел к собору.

Он стоял перед храмом, не сводя глаз с тянущегося ввысь фасада. Увенчанные крестами каменные рифы под островерхой аркой. Над входом — спускающийся голубь, Дух Святой, нисходящие лучи. Бронзовые двери, усеянные изображениями святых: Патрик, Иосиф, Иаков и мать Елизавета Ситон, "Дщерь Нью-Йорка".

И по сию пору — старые обряды, бремя святынь. Маккей мрачно кивнул своим мыслям. Непонятно почему они казались странно значительными.

Он вошел через левую паперть.

Собор заливали потоки яркого электрического света. Наверху сиял роскошный, сине-алый витраж. Несмотря на то, что мессу не служили, церковь была полна людей и тихих голосов.

Профессор пробрался левому боковому алтарю и тяжело опустился на твердую деревянную скамью. Перед алтарем, на небольшом пятачке свободного места, преклонив колени, молилась девушка с узорчато-полосатым шарфом на голове. Погруженный в мрачные раздумья Маккей разглядывал выполненную в натуральную величину восковую фигуру, которой она молилась — Младенца в поблекшей алой с золотыми полосками нише. Одна ручонка сжимала золотой шар, увенчанный крестом. Восьмилетний ребенок, подумал профессор. Святое Дитя Земли и Неба, гласила надпись.

Теперь Маккей понял, что Ашервуд, вероятно, был прав.

Предметы не всегда были тем, чем казались.

Он завозился на неудобной скамье. Как принять такой вызов, как бороться с таким противником?

Девушка, поднявшись с колен, ставила зажженную свечу в одну из украшенных прорезями-крестами крохотных чашечек тусклого серебра, которые во множестве стояли перед сжимающим цветок изваянием святой Бригиды. Бригида, "Мария Гэльская", древняя охристианенная богиня света, мелькнуло в голове у Маккея.

Свет.

Разумеется. И холодное железо.

Добыть и то, и другое по нынешним временам было достаточно просто. Но хватило бы этого или нет?

Могущество Патрика.

Маккей поднялся. Он медленно шел по проходу, пока не оказался у северного поперечного нефа. Там он остановился, не сводя глаз со стройного каменного изваяния, изображавшего самого святого Патрика на Священном Столпе.

Могущество Патрика. Та редкая особенная сила, какая придавалась редким особенным людям для поединка с созданиями тьмы. Куда она подевалась теперь? И что заменяло эту силу в ее отсутствие… если ее вообще что-то заменяло? Что за реликвию, что за наследие, что за вещь, наделенную этой силой и сохранившую ее по сей день, мог оставить Патрик или ему подобные?

Возможно, некую ее долю хранил Кашель — само место. Может быть, единственным выходом было бы отвезти камень туда, где его нашли, под высокий крест, еще не утративший передавшееся ему могущество святого. И все же поездка была рискованным предприятием. Если камень в самом деле обладал собственной волей (в чем Маккей теперь уверился), он, несомненно, воспротивился бы подобной попытке. Однако Маккею казалось, что это — единственное решение. Какие иные средства лишить камень свободы были ему доступны? Только свет, да холодное железо, да то, что святой Патрик оставил людям для защиты.

Что же?

Сосредоточенный взгляд Маккея уперся в изваяние. Левая рука статуи покоилась на сердце, правая сжимала книгу. Какую книгу? Библию? Или, возможно, что-то другое?

Он понял, что знает ответ на свой вопрос.

Он вернулся в библиотеку и нажал звонок на зарешеченной двери в комнату 319.

К счастью, девушка узнала его и поздоровалась, назвав по имени.

— Мне нужна копия "Лорики святого Патрика", — тихо проговорил он.

* * *

Таксист повез его вдоль Ист-Ривер. Маккей внимательно изучил лежавшие у него в чемоданчике страницы фотокопии, потом опустил листы и печально уставился на пасмурные, плохо освещенные силуэты Рузвельт-Айленд, скользившие мимо них по правой стороне. Развалины с готическими сводами. Маяк. Свет — рассеять нашу тьму. Он опять опустил глаза к страницам и прочел первые слова переведенного на английский введения: "Сие заклинание Патрик создал, дабы защитить себя и своих иноков".

Профессор снова медленно поднял взгляд от бумаг. Теперь справа виднелся мост Хеллгейт — "Врата ада".

Как, спросил он себя.

Мыслимо ли было, чтобы подобная вещь помогала и в современном мире? Вообще, могло ли простое печатное слово — если уж на то пошло, фотокопия перевода, — заключать в себе какую-либо силу? Отвратительнейшее суеверие. Но ведь, понял профессор, уже одно только признание того факта, что богган существует, переносит его в мир, где символ способен стать тем, что обозначает; в сумеречный мир, где каждый предмет является одновременно двумя или более вещами; в лежащий вне естественного мир, законы которого выходят за рамки здравого смысла; в край, который расположен за самым дальним горизонтом и все же существует во все времена. Вне всяких сомнений, сразиться с подобным созданием можно было лишь подобным оружием.

Он снова обратился к рукописи: "Се Щит Веры Патрика, его Лорика, ограждающая душу и тело от демонов. Кто будет держать ее при себе, на того бесы без страха и взглянуть не посмеют".

Такси нырнуло в темный тоннель.

Маккей поглаживал кончиками пальцев страницы, переснятые для него библиотекарем. Теперь его снедал страх: могут ли недолговечные слова — слова, ничего более — защитить от такого создания? И если да, то что убережет их лучше самой "Лорики святого Патрика", единодушно почитавшейся древними творением самого святого, "Лорики", которую долгое время высоко ценили и кельты, и саксы, видевшие в ней надежное средство защиты от ужаса, разгуливающего во мраке.

Сила, в некоторых случаях обитающая даже в принадлежавших ему вещах.

Они выехали из тоннеля.

Теперь они подъезжали к мосту Трайборо.

Маккей обернулся и выглянул заднее окно. Меж высоких многоквартирных домов садилось солнце, красное, как гневное око Балора. Они ехали в темноту, прочь от угасающего света.

Опустив взгляд к лежавшим у него на коленях страницам, Маккей наудачу прочитывал отдельные фразы. Среди прочего "Лорика" взывала к свету — к свету во всех его формах.

"Сегодня меня подъемлет

сила небес:

свет Солнца,

сияние Луны,

великолепие огня,

быстрота молнии,

глубина моря,

неколебимость тверди земной…"

Профессор скользнул взглядом по странице сверху вниз. Ему в глаза бросилась другая фраза:

"Все силы сии призываю я ныне стать между мною и порождениями зла: противу всякой жестокой безжалостной силы, какая может восстать на тело мое и душу…"

Профессор задумался: защита от жестоких, безжалостных сил иного мира, вроде тех, которых "не увидишь при свете дня, и внутри их — тьма, потрясаемая ледяными страстями"?

Может быть.

Теперь они проезжали кладбище. Справа теснились белые от крыл каменных ангелов надгробия. Маккей недоумевал: может ли в наши дни благословение рядового священника, епископа, даже архиепископа, обеспечить подобную же защиту. Ему хотелось бы так думать. Но, вспомнив неудачное изгнание беса в Куниэне, он отчего-то засомневался.

Они въезжали на пологий, перегороженный заслонкой въезд в аэропорт.

Маккей закрыл чемоданчик.

Он довольно неохотно выпустил его из рук, чтобы отправить через рентгеновскую камеру службы безопасности.

Вытянув шею, профессор пытался разглядеть, что показывает экран монитора. Неясное пятно. Бумаги. Просто-напросто бумаги. Он торопливо вписал в билет свое имя и адрес, прошел под навесом мимо полисмена с карманной рацией, вышел на летное поле и занял место в очереди на посадку.

* * *

Когда Маккей вышел из терминала Логанского аэропорта, дул холодный ветер.

Он попытался дозвониться до Киттреджей из таксофона в полутемном помещении стоянки. Линия была занята. Он подождал, еще раз набрал номер. И опять услышал короткие гудки.

Маккей шепотом выругался.

Шагая к машине, он обнаружил, что тревожно поглядывает на пятна тени между машинами на стоянке. Дважды, испытав такое чувство, будто кто-то или что-то следит за ним, он нервно оборачивался. Но никого и ничего не увидел.

Он быстро забрался в машину и запер все дверцы.

Протягивая человеку в будке плату за парковку, профессор хмурился, гадая, как будет объяснять все это Киттреджам. Разве можно было ожидать, что кто-нибудь (особенно с таким скептическим складом ума, как у Шона) поверит подобной истории? Поскольку интересы боггана как будто бы были сосредоточены на Энджеле, возможно, следовало потихоньку подсунуть ей экземпляр "Лорики" с указанием постоянно держать при себе, пока не объявится камень. Решать же, вводить Шона в курс дела или нет, можно было предоставить самой Энджеле. Потом, когда камень снова объявился бы (а профессор чувствовал, что тот появится непременно), кто-нибудь — он сам или один из них — мог бы съездить с ним обратно в Кашель, для защиты прихватив "Лорику".

Заняв место в ряду машин, ожидавших своей очереди проехать через Самнер-тоннель, Маккей покачал головой. С обеих сторон, озаряя однообразный грязно-белый кафель, проносились тусклые полоски света. Идея была неправдоподобной, невероятной целиком и полностью. И все же теперь профессор не осмеливался усомниться. Рассказ Шона, отвратительный истекающий кровью труп Холлэндера, разбитая витрина и то, что сегодня сложилось по кусочкам, оставляли немного места для сомнений. Пусть даже объективное существование боггана оказалось бы иллюзией, фантазией старика — одно Маккей знал твердо, так подсказывало ему чутье: камень воплощал в себе зло, и его нужно было вернуть в Кашель.

Он поехал по Сорроу-драйв и Бэй-роуд. Слева промелькнула знакомая вывеска "Юнион Ойстер Хаус", за ней — серая громада "Массачусетс Дженерал". Возле Массачусетс-авеню он опять свернул влево, на Мальборо-стрит.

В 7:45 профессор подъехал к своему дому.

Дом был погружен в темноту.

Он включил свет в холле и, даже не взглянув на газеты, отложил их на этажерку. При этом он мельком увидел в зеркале свою спутанную ветром шевелюру.

Профессор прошел в кабинет, щелкнул выключателем у двери, положил чемоданчик на обитый кожей стул и живо двинулся к буфету, где держал спиртное. Чувствуя себя вконец измученным и испуганным, он ледяными руками налил глоток брэнди и осушил его. Повернувшись к письменному столу, Маккей зажег латунную настольную лампу и коротко глянул на раскрытый томик, который все еще лежал там со вчерашнего вечера. "Языческая кельтская Британия" Росса. Открытая на странице, посвященной кельтским головам. Хмурясь, профессор снял телефонную трубку и снова набрал номер Киттреджей. Все еще было занято. Снедаемый нетерпением, он вызвал оператора. Пока та проверяла номер, Маккей пристально разглядывал придавленное кружкой с карандашами письмо Ашервуда. Оператор вернулась на линию.

— Прошу прощения, сэр. Номер, который вы набираете, неисправен.

Он попросил ее сообщить об этом. Оператор ответила согласием.

Маккей повесил трубку и ненадолго остановил пристальный, угрюмый взгляд на странице, где говорилось о кельтских головах. Он думал про Холлэндера. Закрыв книгу, он выключил лампу, подошел к стулу и открыл чемоданчик. И уставился на лежавшую там копию "Лорики". Что-то подсказывало ему, что нельзя терять времени, что каждая потерянная секунда играет на руку твари. Она убила Холлэндера и под покровом темноты вырвалась из Института. День она, должно быть, провела в обличье камня, а теперь снова примется действовать… и сколько пройдет времени прежде, чем она отыщет дорогу "домой", в Уолтхэм?

"Лорика" могла оказаться действенным — или же бесполезным — средством против воплощенного в боггане зла, однако что-то подсказывало профессору, что он должен как можно скорее отвезти ее Киттреджам. Возможно, на поверку вышло бы, что этот жест лишен смысла, что это попросту предрассудок — но профессору уже было не до таких вещей, как чувство собственного достоинства или даже благоразумие.

Он закрыл чемоданчик, подхватил его и вышел из комнаты, выключив свет и решительно захлопнув за собой дверь.

В коридоре он постоял, принимая решение. В Уолтхэме наверняка дул холодный ветер.

Поставив чемоданчик на столик в холле, профессор поднялся в спальню.

Не потрудившись включить свет, он раскрыл большой стенной шкаф и внимательно осмотрел висящие в ряд пальто. Не настолько холодно, решил он, выбирая кашне.

Забрасывая конец шарфа за спину, он спустился по лестнице. Взял с вешалки шляпу и надел. Потом откинулся, чтобы посмотреться в небольшое зеркало, протягивая руку за чемоданчиком. Когда пальцы профессора сомкнулись на ручке, он услышал, как что-то упало. С глухим стуком. В кабинете.

Он замер, потом обернулся и посмотрел на закрытую дверь.

Опустив чемоданчик на пол, он подошел поближе и прислушался. Ничего. После секундного колебания профессор совсем немного приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Темнота.

Он потянулся к выключателю.

Его вниманием сразу же завладел участок ковра перед письменным столом.

Карандаши. Разбросанные в беспорядке.

Чем-то. Кем-то.

Взгляд Маккея нервно заметался по комнате.

Окна… закрыты. Шкафы… тоже закрыты.

Медленно, полный дурных предчувствий, он двинулся вперед и задел ногой что-то, покатившееся по полу.

Кружка, в которой он держал карандаши. Свалилась со стола. Он нахмурился. Может быть, разговаривая по телефону, он подтолкнул ее слишком близко к краю?

С прежней осторожностью Маккей приблизился к столу.

И тогда увидел. На полу, скрытую углом стола.

Снова фотография Мэгги. Упавшая с полки. Должно быть, падая, она ударилась о кружку с карандашами и сшибла ее на пол.

Профессор вновь задышал свободно. Он опустился на колени и поднял фотографию. С нежностью. И заметил, что стекло треснуло. Следовало заказать новое. Когда он совсем было собрался встать, его взгляд переместился на разбросанные поодаль карандаши и там замер, исполнившись напряжения. Глаза профессора округлились от недоверчивого недоумения, и он почувствовал, что волосы у него на голове зашевелились — но не от сквозняка.

Тринадцать карандашей. Маккей пересчитал их один за другим. Под таким углом образованное ими слово читалось вполне ясно:

С Т О Й

Разумеется, совпадение. Странное совпадение.

Профессор улыбнулся. Слабой болезненной улыбкой.

Он поглядел на фотографию Мэгги, которую держал в руке, и улыбка растаяла.

Послание? Отчаянная попытка мертвой возлюбленной в минуту опасности связаться с ним из загробного мира? Воспользовавшись тем, что оказалось под рукой, заставив этот громоздкий предмет перевернуться, принудив его разбросать карандаши так, чтобы они сложились в краткое, крайне необходимое послание? А почему бы и нет? Если он уже созрел для того, чтобы допустить существование потусторонних сил вроде боггана, отчего бы было не принять и это тоже?

Но нет. Разумеется, где-то следовало провести границу.

Потом он вспомнил последние слова Мэгги: "Я буду приглядывать за тобой".

СТОЙ, безмолвно молили карандаши.

Они почти убедили его. Почти.

Но чувство долга по отношению к Киттреджам одержало верх.

* * *

Он выбрал западный въезд на Массачусетс-авеню. Чемоданчик с драгоценным грузом лежал рядом с ним на сиденье. Машин было мало, и профессор продвигался быстро. Пока привод вентилятора не начал свистеть.

Опять старые фокусы, сердито подумал Маккей. Но поделать ничего не мог.

Чтобы заглушить шум, он включил приемник, но оттуда доносился лишь треск разрядов. Озадаченный профессор раздраженно щелкнул выключателем.

Тишина. Привод вентилятора тоже перестал шуметь.

Никерсон, Оллстон, Обэрн — мимо все время проносились названия поворотов с автострады.

Маккей попытался вспомнить, который из них ему нужен. За день до свадьбы Энджела объяснила ему, как ехать, но с тех пор прошло несколько месяцев и воспоминание было смутным, неопределенным.

Так. Впереди вырос освещенный указатель.

Ньютон-стрит. Ведь так, кажется? Ньютон-стрит?

Тем не менее, он свернул и медленно поехал по ответвлению дороги, не узнавая его, высматривая левый поворот — он знал, что там должен быть левый поворот.

Примерно через полмили профессор понял, что свернул не туда. Вест-Ньютон. Вот каким выездом следовало воспользоваться. Теперь он вспомнил. Он промахнулся. Однако ему казалось, что до Уолтхэма не может быть далеко. Поеду до правого поворота, решил профессор. Где-нибудь он есть наверняка.

Правый поворот он заметил неподалеку от чего-то вроде свалки.

Маккей свернул и около мили осторожно вел машину по узкой, неосвещенной, ухабистой дороге между пустырями, покуда не добрался до необозначенной развилки. Ни одно из двух ответвлений не казалось многообещающим. Он решил ехать по левой дороге. Возможно, она постепенно вывела бы его в нужном направлении.

Проехав почти четверть мили, он заметил, что дорога становится все менее ровной. Постепенно Маккей понял, что едет по немощеному проселку.

Смешно, подумал он, сбавляя скорость и резко останавливая машину. Он огляделся. Было темно. По обе стороны лежали широкие пустоши, а за ними виднелось что-то вроде темной полоски леса.

Профессор дал задний ход и развернулся. Он уже приближался к развилке, как вдруг свист привода вентилятора превратился в ровный непрерывный стон.

Громко чертыхаясь, Маккей затормозил и выключил зажигание, но гасить фары не стал.

Он вышел из машины, чтобы взглянуть, что случилось.

И обнаружил, что капот отперт.

Ох уж эти олухи со станции обслуживания, желчно подумал он. Стараются все меньше и меньше. Энергетический кризис.

Профессор поднял капот и заглянул внутрь.

Чернота. Резкая, бензиновая вонь разогретого двигателя.

Он чиркнул спичкой и нагнулся поближе, отыскивая привод.

Увидев существо, которое в последние двадцать четыре часа главенствовало в его мыслях, он отшатнулся. Богган плотно засел возле радиатора и таращил на него каменные глаза.

Маккей с колотящимся сердцем глядел на маленький белый череп, на каменную рожицу, а в мыслях царил полный кавардак. Он попытался взглянуть на происходящее трезво.

Кто-то сунул камень под капот, пока машина стояла у дома. Или, может быть, вчера вечером, когда он ездил в Институт. Не исключено, что камень находился там весь день. Все то время, что он провел в Нью-Йорке. В машине, которая стояла на паркинге аэропорта. Лежал. Терпеливо поджидая, чтобы его нашли.

Кто-то подложил его туда, снова сказал себе профессор. Скверная шутка.

Спичка догорала. Он быстро зажег другую.

Как поступить?

Отвезти камень обратно в Институт?

А что такого?

Это же всего-навсего камень.

Разве не так?

Разве не так?

РАЗВЕ НЕ ТАК?

Осторожно протянув руку, Маккей взял камень. На ощупь тот был холодным, как лед.

Он задержал на нем внимательный взгляд. Но лишь на мгновение. И обнаружил, что не раздумывая, повинуясь инстинкту, заносит руку назад и своей лучшей бейсбольной подачей зашвыривает камень далеко в темноту.

Он захлопнул капот, залез в машину и, невзирая на привод вентилятора, утопил акселератор до пола. Машина двинулась вперед. Теперь профессор думал только об одном: как отыскать дорогу назад к автостраде — к залитой светом фар и фонарей автостраде.

Стоны вентиляторного привода усилились, приобрели оттенок протеста, и мотор содрогнулся. Маккей громко обругал его, расстроенно стукнув по рулю.

Показалась развилка. Он затормозил и, обернувшись, всмотрелся в длинную ленту дороги, по которой поехал сперва, потом вгляделся вперед, в неисследованную ветку. Теоретически она должна была вести прямо к автостраде. Автострада, несомненно, находилась вон за тем невысоким холмом. Маккей решил рискнуть.

Он поехал — медленно, осторожно, не слишком сильно напрягая двигатель подъемом даже на пологий откос. Но дорога становилась все уже, с одной стороны появилась сточная канава, с другой — колючая проволока изгороди, и душа профессора ушла в пятки. Он хмурился, погруженный в глубокие раздумья, и вдруг разглядел, что впереди возник из темноты еще один ряд колючей проволоки. Тупик?

Нет, дорога резко свернула вправо.

Маккей сильно вывернул руль, вписываясь в поворот. Несомненно, теперь до автострады было недалеко.

Потом внимательный взгляд Маккея привлекло дорожное покрытие впереди. Посередине, освещенное фарами, появилось белое пятнышко. До него было около пятнадцати футов.

Возможно, булыжник.

Маккей подъехал вплотную и лишь тогда остановился.

Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а живот свело.

Оно поджидало его. Караулило, обогнав его в темноте.

Объехать было невозможно — слишком уж узкой была дорога.

Профессор снова попытался подать машину назад. Привод вентилятора протестующе взвизгнул. Машина отказывалась трогаться с места. На лбу у профессора выступили капельки пота.

Он не мог свернуть. Не мог уехать задним ходом.

Оставалось только одно. Маккей еще раз налег на акселератор и, как мог быстро, проехал над лежавшим на дороге предметом.

Под машиной что-то глухо стукнуло. От толчка спине профессора передалась неприятная дрожь. Судя по звуку, это была трансмиссия.

С воем и свистом заглох мотор.

Ужас приковал Маккея к сиденью.

Он поставил переключатель скорости в нейтральное положение и попробовал включить зажигание.

Безрезультатно.

Он опустил окно и высунул голову наружу. Никаких признаков камня позади не было. Должно быть, он все еще находился под машиной. Профессор прислушался к темноте.

Тишину нарушал только вой ветра.

Он всмотрелся. За колючей проволокой и чем-то вроде кустов, у дальнего края пустоши тьма казалась не такой густой. Автострада должна была находиться там. Если бы ему удалось добраться туда, он был бы спасен.

Но сперва пришлось бы пересечь погруженную во тьму пустошь.

Он схватился за карман. Спички! Нащупав шершавую обертку, Маккей приободрился.

Хватит ли спичек? Обеспечит ли их тусклый свет достаточную защиту от того, что таится во тьме?

Ему в голову пришла идея.

Он включил фары на полную мощность.

После этого он отпустил ручной тормоз и, оставив переключатель скоростей в нейтральном положении, вылез из машины.

Маккей до отказа вывернул руль влево, закрепил и, упершись плечом в дверцу, налег на нее. Ему удалось медленно-медленно развернуть машину на сто восемьдесят градусов так, что крыло ткнулось в колючую проволоку ограды, а фары выкосили во мраке прямо поперек площадки, которую предстояло преодолеть профессору, полосу. Световую дорожку, безопасную тропинку, тянувшуюся от машины до самого гребня обрыва.

Он закрыл дверцу, потом, вспомнив о чемоданчике на переднем сиденье, опять открыл и извлек его из машины.

Сжимая чемоданчик в руке, Маккей поднырнул под колючую проволоку изгороди и пошел по неровному, заросшему травой и бурьяном полю так быстро, как только мог.

Он преодолел две трети пути к крутой насыпи, и тут фары его машины погасли.

Удивляться, как или почему это случилось, было некогда.

Паника застлала профессору глаза, и ему показалось, будто из темноты к нему вприпрыжку движется нечто белое, большими прыжками и скачками сокращая отделявшее его от машины расстояние.

Трясясь от ужаса, он бросил чемоданчик на землю, выхватил из кармана коробок и чиркнул тремя спичками сразу.

Ветер рвал драгоценное пламя, делая его голубоватым. Маккей в отчаянии прикрыл огонек левой рукой.

Он уперся взглядом в лежавший в бурьяне чемоданчик, лихорадочно пытаясь принять решение. Боже правый, что? Что? Спички или "Лорика"? Он мог бы зажигать спички всю дорогу до автострады, но из-за ветра неизбежно пришлось бы пользоваться обеими руками. Кроме того, теперь его одолевали сомнения насчет действенности "Лорики". Все равно, можно было вернуться за ней днем.

Маккей решился.

Он развернулся и, спотыкаясь, пошел вперед, к кустам, оставив "Лорику" лежать в траве.

Ветер вдруг сменил направление, налетел с другой стороны, и пламя погасло.

Тьма.

Он начал рыться в кармане, чтобы набрать новую порцию спичек.

Он не успел даже вытащить их из коробка, как оно набросилось на него.

Оказавшись в кустах, Маккей некоторое время сопротивлялся, вырываясь и брыкаясь.

Каким-то чудом ему удалось освободиться.

Или же богган, по злобе своей, просто выпустил его, играя как кот с мышью?

Профессор, шатаясь, вывалился на автостраду и попытался кого-нибудь остановить. Это бывало сложно и в лучшие времена. Но для человека, внезапно лишившегося обеих рук и глаз, задача значительно усложнялась.

Наконец какой-то водитель разглядел старика, шагнувшего на дорогу прямо под колеса его стремительно несущегося грузовика. После первого приступа ужаса он попытался затормозить. Но было уже слишком поздно.

Глава двенадцатая

Она стояла у кухонного окна, неподвижно глядя в темноту.

Прислушиваясь к вечерним звукам, она пыталась подавить бушевавший внутри страх. Было слышно, как в гостиной работает телевизор: неестественно усиленные гулкие басовые ноты; обрывки музыки; рекламные объявления; затем мужской голос, читающий одиннадцатичасовые новости. В кабинете стучала машинка Шона. Сильный ветер колотился в стекла, тихо постанывал под дверью подвала. В ветреную погоду всякий раз одно и то же, подумала Энджела. Завывает во всех трещинах и щелках между полом и фундаментом.

Она подошла к телефону и быстрым плавным движением набрала номер, некрепко держа другой рукой трубку.

Поднеся ее к уху, Энджела ничего не услышала. Не было ни гудка, ни даже сигналов "занято".

Она несколько раз потыкала в рычаг. Звук не появился. Она попробовала набрать О. Ничего. Телефон молчал.

Энджела пошла в кабинет. Шон печатал пересмотренный вариант сценария, над которым они трудились весь день.

— Быстро ты отзвонилась, — заметил он, не отрываясь от работы.

— Линия не в порядке, — невыразительно ответила Энджела.

Шон, куривший травку, затянулся и передал сигарету ей. Сделав затяжку, она молча вернула косяк.

— Опять шотландский вяз, — сказал Шон.

Прошлая зима выдалась очень ветреной, и телефонная компания предоставила им выбирать: провести надежную линию или лишиться чудесного дерева. Они решили сохранить дерево.

— Как бы не пришлось его срубить.

Шон закончил абзац, который печатал, росчерком и выдернул лист из машинки.

— Кому ты звонила?

— Черил.

Шон просмотрел страницу, которую держал в руках.

— Да? Зачем?

— Я так и не рассказала ей, что было у отца Тэггерта. — Энджела нахмурилась, безотчетно вертя на пальце обручальное кольцо. — Или, скорее, чего там не было.

Кивая, Шон продолжал читать.

Энджела вернулась в гостиную на диван и снова взялась за шитье. Она выпускала в швах платье. Скоро оно должно было ей понадобиться. Она уселась, не обращая внимания на телевизор, и дошила шов. Потом закрепила нитку маленьким узелком и попыталась перекусить, но обнаружила, что нить слишком крепкая. Энджела сунула руку в корзинку с рукоделием, достала ножницы и перерезала ее. В это время в камине, взметнув облако искр, громко треснуло полено. Энджела невольно вздрогнула и обвиняюще воззрилась на полено, но почти сразу же расслабилась и позволила взгляду переместиться выше, к пустому месту на каминной полке.

В комнате появился Шон с новой версией сценария, которую закончил печатать. Он прошел к телевизору и убавил звук до безгласного бормотания.

— Хочешь прочесть? — Он подал ей стопку листов.

Энджела протянула руку и молча приняла их.

— Прости, — искренне сказал Шон.

Она быстро, исподлобья взглянула на него. Лицо Шона выражало озабоченность, неуверенность в себе, даже раскаяние.

— За что же? — тихо проговорила она.

— За все. — Он отошел к камину и уставился на ровно горящие поленья.

— Ты хотел сделать доброе дело, — сказала Энджела, стараясь улыбнуться. — И мне, и моему воображению.

— Я не только о камне.

— Тогда о чем?

Шон нагнулся, взял из корзины последнее полено и осторожно подложил в пылающие угли.

— Не сейчас. Это может подождать. Потом скажу.

Он выпрямился и двинулся к двери.

Энджела озадаченно следила за его передвижениями, чувствуя неладное.

— Куда ты собрался?

Шон кивнул на опустевшую дровяную корзину.

— Надо принести еще дров.

И ушел.

Энджела в тревоге вскочила.

— Шон!

Он обернулся и увидел, что жена с полным страха лицом стоит на пороге гостиной.

— Да ладно тебе, детка, — ласково сказал он. — Мы уже сто раз про это говорили.

Он отпер черный ход, открыл дверь и, переступив порог, быстро притворил ее за собой, чтобы не выстудить дом.

Дул холодный ночной ветер. Он трепал штанины Шона и пронзал свитер, словно лезвие ножа.

Пробравшись в негустой тьме к сараю, Шон постоял, сражаясь с деревяшкой, которой они пользовались вместо засова, чтобы держать низкую дощатую дверь закрытой.

Дверь со скрипом открылась.

Шон пригнулся, чтобы войти — и настороженно остановился. Из сарая доносился какой-то тихий шорох, там что-то скреблось.

Может быть, крыса. Или это ветер царапал по доскам собранными в плотные гроздья плетями плюща.

Он просунул левую руку за дверь, отыскивая выключатель.

Есть.

Единственная лампочка, свисавшая с потолка, залила старый сарай тусклым светом. Гниющие дубовые балки — некоторым было больше ста лет. Внутренность сарая делили грубые деревянные стойла. В былые годы в них загоняли свиней и лошадей. Стойкий запах хлева не выветрился и по сию пору.

Шон принюхался. По непонятным причинам сегодня запах казался более сильным. Более зрелым, едким, сладковатым. Должно быть, от сырости, подумал Шон.

Ветер свистел под стрехами, задувал в пустые окошки сеновала, шуршал и постукивал плетями плюща.

Поднырнув под стелющуюся паутину, спускавшуюся с низкой балки над входом, Шон шагнул за дверь. Он быстро прошел мимо штабеля старых банок с краской, оставшихся с той поры, когда он приводил дом в божеский вид, и мимо запасных баллонов с газом, которыми они запаслись, стоило замаячить энергетическому кризису, к первому стойлу — там были сложены дрова на зиму.

Оглядевшись, Шон увидел прислоненный в углу топор.

Он смерил взглядом груду недавно нарубленных вязовых поленьев, которые два дня назад ему помогли притащить Марк и Верн.

Слишком зеленые и трескучие, подумал он. Им нужно время, чтобы просохнуть.

Он сделал еще несколько шагов и вытащил четыре толстых сосновых полена. Их он поставил на заменявший им колоду дубовый пень и мастерски расщепил. Собрав куски дерева в охапку и пошатываясь под тяжестью этого груза, Шон вернулся к дверям. Он на мгновение перенес тяжесть на левую руку, а правой неловко потянулся к выключателю. Прежде, чем щелкнуть им, он помедлил и еще раз принюхался.

Что за гнусная вонь? Должно быть, на задах сарая сдох какой-нибудь зверь.

Шон погасил свет.

Его схватили сзади за шею. Огромные, холодные, когтистые пальцы, бруски ледяного железа искали дыхательное горло и сонную артерию.

Задыхаясь, Шон вырвался и обернулся, с натугой перевалив тяжелые поленья за левое плечо, туда, где находилось то, что (или кто) напало на него.

Безжалостная хватка ослабла; его противник легко отскочил назад, чтобы избежать столкновения с падающими дровами.

За одно наполнившее его ужасом мгновение Шон распознал ту самую белую фигуру, что два дня назад преследовала его на Желудевой улице. Смутно различимая в идущем из окошек сеновала свете ночного неба, она, как большая обезьяна, изготовилась к прыжку примерно в пяти футах от него. В тот же миг, когда время словно бы остановилось, до Шона дошло и то, что существо это определенно не человек. Он понял это не столько по пропорциям его тела, сколько по величине и форме головы. Маленькая, напоминающая череп, в полумраке она казалась состоящей главным образом из огромного рта. Никаких других черт лица Шон разглядеть не сумел — ни глаз, ни носа, ни даже ноздрей, хотя утверждать это с уверенностью было невозможно. Зато в лицо тугой волной ударил невероятный смрад, исходивший от твари — резкий, сладкий запах тлена, который Шон почувствовал, едва зашел в сарай. Он почувствовал растущее отвращение: ему вдруг стало ясно, как сильно эта вонь напоминает другую, незабываемую, ту, что не в состоянии были скрыть во Вьетнаме застегнутые на молнию мешки с трупами.

Мгновение Шон простоял как в параличе, неспособный и пальцем шевельнуть, не сводя с твари глаз. Казалось, от нее исходят страшные губительные волны арктического холода, погружающие в оцепенение и тело, и разум. Были они настоящими или же являлись плодом его воображения, Шон не сумел бы сказать.

Существо как будто бы запрокинуло голову и еще шире — до невозможности широко — разинуло рот. Так питон разжимает челюсти, чтобы проглотить добычу целиком. Шону показалось, что он мельком увидел мерцание десен, усаженных по всей длине свирепыми загнутыми клыками. Это движение вновь вдохнуло жизнь в его застывшие члены.

Он вслепую кинулся вправо, в то стойло, где оставил топор, с размаху растянулся на полу и сильно ушибся. Но его правая рука отыскала топорище. Подтянув топор к себе, Шон извернулся и присел на корточки, упираясь спиной в шероховатую деревянную перегородку. Его взгляд был прикован ко входу в стойло.

Тварь перебралась на другое место и теперь загораживала узкие воротца.

На секунду она без движения припала к земле. И вдруг неожиданно прыгнула прямо на Шона — тот не успел даже толком встать на ноги.

Не теряя времени на то, чтобы прицелиться, Шон исступленно рубанул топором. Но лезвие встретило лишь пустоту и с лязгом высекло искры из бетонного пола — тварь каким-то образом сумела предугадать удар и с жутким проворством увернулась, ушла в сторону.

Шон снова ударил, на сей раз прицелившись получше. И опять она без труда отпрыгнула.

По лицу Шона ручейками струился холодный пот. Тяжело дыша, он держал топор поднятым на уровень плеч, чтобы существо не прыгнуло снова. В голове молниеносной чередой проносились мысли. Было ли это существо уязвимо хоть в каком-то отношении? Не позвать ли на помощь? Мог ли кто-нибудь помочь ему, в последнюю очередь — Энджела?

Теперь тварь присела, упершись передними конечностями в пол, словно готовилась к новому прыжку. Но ничего не сделала. Просто сидела там, как изваяние. Словно страшась чего-то. "Ну уж не меня, — подумал Шон. — Может, топора?"

Потом ни с того, ни с сего ему вспомнилось нечто, сказанное Маккеем. Два слова.

Холодное железо. Лезвие топора.

Существо как будто бы пошевелилось. Повернуло голову, словно привлеченное чем-то за стенами сарая.

Шон гадал: что это, какая-то хитрость? Чтобы отвлечь его и захватить врасплох?

Сквозь шум ветра он расслышал в отдалении скрип открывающейся двери.

— Шон? — Голос Энджелы, далекий, слабый, испуганный. — Шон! Где ты?

Ее голос словно бы наэлектризовал это создание.

Не обращая внимания на грозное (если оно было грозным) лезвие топора, оно прыгнуло прямо на Шона, вытянув вперед когтистые лапы, широко разинув клыкастую пасть.

Шон яростно, отчаянно взмахнул топором, вложив в удар все силы.

Ощущение было таким, будто он ударил по мореному дубу. Однако Шон услышал, что топор попал в цель, почувствовал, как лезвие погрузилось в некую субстанцию.

Тварь не издала ни единого звука, лишь судорожно вырвалась от Шона. Она развернулась и одним исполинским скачком перемахнула перегородку стойла. Почти сразу же последовал сильный треск раздираемого, разлетающегося в щепки дерева, а за ним — крик ужаса, который издала Энджела. Потом все стихло, слышался только шум ветра.

Сарай залил свет.

В дверях, положив руку на выключатель, стояла Энджела с расширившимися от ужаса глазами. Она вслед за Шоном перевела взгляд на зазубренный зев дыры, проломленной в деревянной боковой стене сарая.

— Что, скажи на милость… — начала она и беззвучно ахнула, заметив на горле у Шона налитые кровью вспухшие следы. — Боже мой, Шон, что случилось?

Она кинулась ко входу в стойло, но остановилась, как вкопанная и пронзительно вскрикнула, пошатнувшись и хватаясь за столбик ворот, чтобы не упасть. Ее взгляд был устремлен под ноги Шону.

Прямо перед ним, на полу, лежало это. Мертвенно-бледное, покрытое чем-то вроде мелких чешуек. Отрубленное выше локтя. Но Энджелу заставило взвизгнуть не только то, что эта рука была здесь, и не то, что она заканчивалась похожей на когтистую птичью лапу кистью с четырьмя громадными скрюченными пальцами. Причина была в том, что эта конечность еще казалась живой: мелко подрагивая, она судорожными толчками сжимала и разжимала пальцы, пытаясь по-паучьи преодолеть земляной пол сарая и спастись в клочок тени под поленницей. Шон ошеломленно уставился на мерзкую ползучую штуковину, но лишь на секунду. Потом его лицо снова исказила сильная судорога отвращения и ненависти. Он опять занес топор и обрушил вниз, потом еще и еще, кромсая извивающийся кошмар, превращая его в мясистые клочья. Но омерзительная раздробленная кисть все ползла и ползла, пока в тот самый миг, когда она достигла границы тени, куда явно стремилась, над ней не закурились струйки не то дыма, не то пара. Такая же судьба постигла комья и ошметки, некогда бывшие ее продолжением. Затем под остановившимися взглядами оцепеневших от ужаса Шона и Энджелы рука начала чернеть и сморщиваться. Скрюченные пальцы сворачивались в тугой шарик, съеживаясь, становясь все меньше и меньше, а их чернеющая субстанция запузырилась, разжижаясь, и наконец растеклась маленькими лужицами чего-то, похожего на смолистую слизь.

* * *

Они забрались в машину Шона и поехали. До самого шоссе оба не проронили ни слова.

Доехав до столовой, которая работала всю ночь, они тяжело опустились на стулья в угловой кабинке.

— Куда ты хочешь ехать? — измученно спросил Шон.

Энджела повернула голову и беспомощно посмотрела на него. Свитер Шона был порван, шея и руки превратились в сплошную рваную рану. На лбу красовался внушавший опасения кровоподтек.

— Куда угодно. Как можно дальше.

— Он может последовать за нами. Нашел же он дорогу в Уолтхэм. — Шон со страхом вгляделся в темноту за окнами закусочной. — Позавчера он шел за мной. В Бостоне. В тумане я принял его за играющего в какую-то игру ребенка. Думаю, тогда меня тоже спас свет.

— Свет? Ты думаешь, это свет заставил его убежать?

Шон кивнул.

— Ты же видела, что стало с его рукой.

Теперь Энджела смотрела на него напряженно, в упор.

— Из-за света? Тогда что же это было… вампир, что ли?

Шон, безучастно глядевший в стол, изумленно покачал головой.

— Не знаю. Но поглядеть, как он реагирует на свет, так… — Голос Шона замер — заканчивать фразу не хотелось.

— Шон? Ты ведь знаешь. Скажи мне. Ты должен. — Энджела заглядывала мужу в глаза, вытягивая из него слова.

— Я думаю, это могло быть то, о чем мне рассказывал доктор Маккей.

— Доктор Маккей? — Теперь к ужасу примешалось удивление.

— Тогда я думал, что все это чушь собачья. Мне казалось, что и он думает так же. — Шон недоверчиво покрутил головой. — Но, чем бы ни была эта тварь, воображаемой ее не назовешь. Она была настоящей и вещественной, как… как саблезубый тигр.

Он умолк, не желая продолжать. Но Энджела все еще не сводила с него внимательных глаз. Наконец, Шон тихо проговорил:

— Он назвал их "богганы".

— Их?

Он кивнул.

— Они — часть кельтского фольклора. Маккей сказал, что считается, будто они… ну… меняют в течение дня свое обличье. Чтобы защититься от яркого света.

Тогда Энджела поняла. Этого-то она и боялась. Сбылись ее самые худшие кошмары. Она опустила голову и посмотрела себе в колени, на крепко стиснутые руки.

— Ты хочешь сказать, что они превращаются в камни. — Голос Энджелы был едва слышен. — Ты ведь это пытаешься сказать, правда? Они оборачиваются камнями.

Шон угрюмо кивнул.

Минуту они просидели молча. Подошла официантка. Шон пробормотал: два кофе, и она опять удалилась.

— Мы могли бы пожить у Черил, — оцепенело сказала Энджела. — Или у мамы в Вашингтоне.

Шон нахмурился.

— Ты хочешь втянуть в это и их? Как Фиону? Или как миссис Салливэн?

— Значит, ты и сам веришь в это?

Если бы Шон мог, он бы рассмеялся.

— После того, что я пережил сегодня вечером, я готов поверить во что угодно.

— Но больше не поверит никто, — медленно проговорила Энджела. И, не в силах справиться с собой, задрожала. Шон обвил рукой ее плечи.

— Что нам делать? — тоскливо прошептала она. — Нам никто не может помочь. Мы никогда не освободимся от него.

— Тогда, наверное, придется самим постоять за себя.

— Как? Как ты убьешь такое существо?

Шону было нечего ответить.

— Может быть, Маккей знает, как.

Шон вздохнул.

— Может быть. Но он читал о них в книгах, и только. По его мнению это просто старые сказки. — Его глаза сузились. — Но в Англии был еще один такой камень. Профессор рассказал мне о нем. От него якобы избавился священник. Закопав на кладбище. Что-то в этом роде.

Энджела резко втянула воздух.

— Кашель. Ну, конечно.

Шон удивленно посмотрел на нее. Она неподвижно смотрела куда-то вдаль.

— Мы должны отвезти его обратно в Кашель. Туда, где мы его нашли. Маккей говорил, что это место особенное. Может быть, это и есть решение.

— Свет. Холодное железо. Могущество Патрика, — медленно повторил Шон.

Оба погрузились в молчание, думая о долгой дороге назад в Ирландию. Сперва следовало изловить эту тварь. И удержать ее.

— По-моему, стоит попробовать сперва уничтожить его здесь, — сказал Шон.

— Уничтожить? Как? — Голос Энджелы сорвался на визг.

Шон оглянулся на других посетителей закусочной. Кажется, никто ничего не заметил.

— В темноте он уязвим, — напомнил он.

Они уставились в заоконную тьму.

— Почему мы? — слабым голосом спросила Энджела. — Почему ему понадобилось выбрать именно нас?

Шон не сумел ответить.

— Ему нужен мой ребенок. Вот чего он дожидается, — прошептала она, отвечая на свой вопрос.

Шон надолго задумался, но не поправил жену.

Она повернулась к мужу. На лице было крупными буквами написано отчаяние.

— Как нам его изловить? — запричитала она. — Он может быть где угодно!

Шон вглядывался во мрак ночи.

— Думаю, он сам вернется, — спокойно сказал он. — Он… — Шон помолчал, осторожно подбирая слова. — Ему теперь нужно свести большие счеты. Догадываюсь, что ждать слишком долго нам не придется.

Остаток ночи они провели в кембриджском мотеле. Паренек за стойкой администратора заметил состояние Шона. Оно не бросилось бы в глаза только слепому. Подозрительно оглядев странного посетителя он, однако, ничего не сказал и просто протянул им ключи.

Гасить свет в номере они не стали.

Спали оба плохо.

Наконец перед рассветом Энджела задремала.

Шон лежал рядом с ней, лихорадочно соображая. Владевший им последние несколько часов ужас, от которого цепенел рассудок, ослабил свою хватку и позволил голове с грехом пополам заработать вновь.

Однако было понятно, что его общему представлению об устройстве мира, о том, что реально, а что нет, бросили вызов. Последствия этого и ощущал теперь Шон. Он чувствовал себя оторвавшимся от ветки падающим листком, совершенно затерянным, безнадежно планирующим в бездну кошмара, где могло случиться все, что угодно.

Шон сопротивлялся, что было сил, внушая себе, что столкновение с тварью не означает, будто нужно презреть благоразумие и отказаться от способности мыслить. На самом деле оно означало, что у реальности неровные края. С лазейками. С тайнами. С мало кому заметными зонами. Впрочем, может статься, их просто благоразумно не замечали, а то и принимали как должное, что одно и то же. Подобных явлений множество, внушал себе Шон. Обычных явлений. В науке — принцип Маха, например. Или теория вероятности. Никто не знает, почему ее принципы срабатывают. Они просто срабатывают, и все. Ученые больше не пытались объяснять, втолковывать вам, "почему". Они лишь преподносили зарегистрированные явления. Явления как таковые. Цифры. Наблюдения. Позже, если удавалось, они увязывали их в единое целое, в осмысленную структуру, в уравнение. Потом объявлялся еще кто-нибудь вроде Эйнштейна и переписывал это уравнение. Но всегда важнее всего были наблюдения. Все и всяческие. Не только удобные, но и неудобные тоже. К которым относилось все то, что так восхищало людей вроде Черил: НЛО, Сасквачи, Бермудские треугольники, призраки, и прочая, и прочая. Однако их следует объяснить, сказал себе Шон, с ними явно следует разобраться, а не отбрасывать окончательно и бесповоротно, заметая под ковер.

Вот и богганы тоже. Если эта тварь — одна из них, значит, ни в коем случае не нужно чувствовать себя обязанным считать их чем-то сверхъестественным. Если она реальна, тогда она часть природы и, следовательно, естественна. А все естественное, полагал Шон, можно понять, внимательно изучить с позиций интеллекта… и найти средство борьбы с ним. "Традиционные элементы", как их назвал Маккей в связи с рассказанной им историей, "на протяжении веков появлялись в бесчисленном множестве преданий". Возможно, традиционными эти элементы были не потому, что передавались из поколения в поколение, а потому, что действительно возникали вновь и вновь… прибавляясь к modus operandi как структурные элементы событий? В таком случае, возникавшие вокруг богганов народные сказания были не упражнениями в сочинительстве, а попытками примитивных умов описать нечто реальное, но столь чужеродное, что понять его иначе, как в сверхъестественных терминах, не удавалось. Хищная, безжалостная форма жизни тайно делила с людьми планету, выедая и их, и иные живые существа где и когда могла.

Шон тревожно задумался над тем, сколько же таких тварей еще существует.

Он попытался вспомнить, что знает об иных путях развития живой природы. Кого можно было сравнить с тем немногим, что он узнал о жизнедеятельности этой твари? Может быть, вирусы. И припомнил, что слышал, будто в свое время вирусы характеризовались, как связующее звено между жизнью и не-жизнью. Осторожно выпаренный раствор вирусных частиц образовывал инертный кристалл. При растворении в воде, получив доступ к живому организму, они мигом оживали и нападали на своего "хозяина". Потом Шон вспомнил, как Стиви Осорио однажды рассказал ему про так называемую "тихоходку" — создание, имеющее около одной двадцатой дюйма в поперечнике. В обезвоженном состоянии оно было способно пережить сотни лет, но стоило увлажнить его, и — бац! — тихоходка снова оказывалась живехонька.

И все же, понял Шон, такие параллели не годились. Сами размеры камня нельзя было равнять с габаритами напавшего на него существа и субстанцией, из которой оно состояло. Если камень был вторым "обличьем" этой твари, откуда брался и куда девался при превращениях избыток материи? Он никоим образом не мог втиснуться в небольшой объем камня. Уж не был ли камень этаким входом, вратами в какое-то другое пространство, в некое иное измерение, где это создание пряталось в дневные часы? Нельзя ли было в таком случае рассматривать камень как зацепку, своего рода связь с этим миром?

Шон крепко зажмурился. Слишком уж искусственными начинали казаться эти аргументы. В этот момент он чувствовал только одно: в возникшей у него проблеме можно разобраться, и те обрывочные знания, какими он располагает (или напрашивающиеся предположения) полностью пригодны для ее решения. Свет и железо. И, может быть, могущество Патрика, что бы под этим ни подразумевалось. И Кашель. Почему Кашель, Господи помилуй? Может быть, Патрик и в самом деле как-то воздействовал на него, неким таинственным образом зарядил это место, обезвредив эту тварь, лишив ее силы? Что, если Энджела была права. Возможно, следовало бы вернуть эту штуку туда.

Или в такое же место.

Или попросту раздробить камень на кусочки, уничтожив тем самым средоточие злых сил, или врата иного мира, или способность материализоваться.

Шон не знал.

Он знал только, что сперва нужно его изловить.

* * *

В девять утра Шон с Энджелой приехали в Бостон, на Вест-Конкорд, к конторе, дающей напрокат кинооборудование.

Пока Шон беседовал с человеком за прилавком, Энджела позвонила из автомата профессору Маккею. Однако ответа не получила. Тогда она попробовала позвонить в Институт. Там тоже не отвечали. Встревоженная и озадаченная Энджела забрала свои десять центов и вернулась к Шону, который уже загружал фургон. Кабели, юпитеры. Всего тридцать ламп. Небольших, но мощных.

Кроме этого он взял компактную телекамеру, монитор и несколько мотков запасного кабеля.

Наконец Шон, производивший впечатление человека мрачного, но уверенного в себе, появился с серебристым металлическим ящичком. На крышке ящичка торчала ручка, а сам он был величиной с упаковку из-под ленча. Шон втолкнул его к прочему оборудованию. Энджела тупо и пристально смотрела на это с переднего сиденья. Глаза жгло. Бессонная ночь ее вымотала.

— Что это?

— ПНВ. Прибор ночного видения.

Шон закрыл заднюю дверцу фургона и забрался на водительское место.

— Его подсоединяют к камере, — пояснил он.

— Инфракрасный? — Энджела недоуменно нахмурилась.

Шон покачал головой, поворачивая ключ зажигания.

— Это вообще не нужно. Он работает почти в полной темноте. Дает больше, чем 50 000-кратное просветление. Это их парень говорит. Делают эти штуки в Калифорнии.

Энджела снова с сомнением уставилась на ящик.

Шон задним ходом выбрался на дорогу.

— Мне рассказывал про них Стиви Осорио. Они пользовались ими в лаборатории для исследования влияния загрязнения воды на жизнь моря. То, что нужно для охоты на боггана, как по-твоему?

Никто не рассмеялся.

* * *

В доме было так же тихо, как в момент их отъезда. Двери были раскрыты настежь, на первом этаже горел свет, телевизор работал.

Полные страха, они заглянули в сарай.

Топор лежал там, где Шон его бросил; но от лужи темной слизи не осталось и следа.

Тревожно всматриваясь в то место, где, насколько они помнили, была эта лужа, оба разом задумались: уж не приснилась ли она им ненароком. Однако покрывшиеся коркой рваные царапины на шее у Шона свидетельствовали, что все это молодые люди пережили в действительности.

Большая часть дня ушла на приготовления.

Две лампы они установили в основной спальне и ванной, две — в незанятой комнате и прилегающей к ней ванной. Одну приспособили в коридоре наверху, одну — внизу, по одной — на лестничной клетке, на чердаке, в туалете на первом этаже, в гостиной, в комнате, где они обычно завтракали, на кухне и в кабинете. Пять ламп разместили в подвале: четыре направили во все темные углы подпола, одну — прямо на подвальную лестницу. Четыре поставили в сарае. Восемь светильников установили снаружи, так, чтобы охватить все направления.

— Не дом, а съемочная площадка, леший ее возьми, — невесело хмыкнул Шон, утирая тыльной стороной руки пот с верхней губы и со лба.

Телекамеру с прибором ночного видения они установили на лестнице. Монитор — у себя в спальне.

Все лампы Шон с помощью кабеля подсоединил к единому выключателю в спальне. Нажатие главной кнопки должно было затопить светом весь дом и прилегающую к нему территорию.

На столике в ванной была устроена вторая линия обороны: там Шон положил два новых карманных фонарика, по одному на человека, и коробку запасных батарей.

Наконец, он принес из сарая топор и прислонил его к креслу в спальне.

— Свет, — угрюмо пробурчал он, — и холодное железо.

Около половины четвертого Энджела разогрела остатки пиццы, которые нашлись в морозильнике, и сварила кофе. Они выпили по две кружки; есть никому особенно не хотелось. Энджела добила последнюю пачку своих сигарет.

Они обсудили, не запереть ли окна и двери, оставив ставни открытыми. Не заподозрит ли богган ловушку? Не слишком ли умным они его считают? Мыслимо ли вообще поставить ловушку на подобное существо?

Решив считать, что богган обладал зачатками если не ума, то хитрости, они заперли двери и окна и закрыли ставни, как обычно.

— Пусть гаденыш думает, что обманул нас, — язвительно сказал Шон скрипучим и хриплым от недосыпа и напряжения голосом.

К пяти часам стемнело.

Они посмотрели шестичасовой выпуск новостей.

В семь Энджела сварила еще кофе.

В десять, погасив внизу все лампы, как сделали бы при обычных обстоятельствах, они поднялись в спальню, осторожно пробравшись среди юпитеров и кабелей, и закрыли за собой дверь.

Было решено дежурить по очереди. Пока один следил бы за монитором, другой мог попытаться поспать.

Шон погасил в комнате свет. Теперь спальню озаряло лишь жутковатое мерцающее свечение крохотного экрана монитора. Энджела, не раздеваясь, легла на кровать и закрыла глаза. Шон устроился в кресле, сосредоточившись на мониторе.

Оба молчали.

На погруженный в темноту дом спустилась глубокая, странная, гнетущая тишина, и Энджеле показалось, что она таинственным образом перенеслась из безопасного повседневного мира супермаркетов и автострад в тот мир туманов, сумерек и движущихся теней, существование которого ощутила в Ирландии. Она молча лежала без сна и, полная решимости, сторожила, прислушивалась, ждала, что же появится из мрака.

* * *

В самом начале первого Энджела приняла дежурство. Шон лег на кровать и быстро уснул. Она услышала, как он мерно и глубоко задышал.

Она сидела на высоком стуле, стиснув руки, приклеившись глазами к экрану. На ярком, как клочок дневного света, мониторе был виден небольшой коридорчик, соединявший все комнаты нижнего этажа. Никакого движения на экране не было, однако от любого нарушавшего тягостную тишину тихого звука, будь то поскрипывание балки в оседающем доме или дробное постукивание по карнизу мазнувших его еловых лап, сердце Энджелы начинало сильно колотиться, а нервы от переполнявших ее дурных предчувствий и тревоги натягивались до предела.

Мысли Энджелы перескакивали с одного на другое: Шон, она сама, их совместная жизнь, ребенок, который рос у нее в животе. Она подумала о доме — о том, как из убежища он превратился в арену ужаса.

И о чудовище, которое ждало где-то за стенами спальни.

Она вспомнила свои предчувствия. Теперь-то, теперь, поняла она, чувствуя некое страшное очарование свой догадки, отыскалась их подлинная причина.

И снова Энджела спохватилась, что гадает, уж не рожденный ли больным воображением кошмар все это? Вдруг она лишилась рассудка и ей, запертой в лечебнице, все это пригрезилось? Ей стало любопытно, как реагировали бы другие — Черил, мать, Анита, — если б они с Шоном явились к ним за помощью с подобной историей. Вероятно, почти так же, как реагировал поначалу и сам Шон. Охваченная внезапной слабостью, она представила себе жизнь в непрерывных бегах: переезды из города в город, из штата в штат, ожидание, постоянная боязнь, признаки того, что он их догнал. А потом однажды богган застанет их врасплох и нанесет удар. Где-нибудь в темном месте. Или когда отключат электричество. Шону, ребенку, может быть, ей самой.

Она крепко обхватила руками живот, защищая его. Боггану был нужен ребенок. Он не получит его, поклялась Энджела. Она сделает все, что в ее силах, чтобы этому помешать.

А что было в ее силах?

Энджела спросила себя, можно ли разрушить планы такого существа, как богган, методами двадцатого столетия. Несмотря на все то, что Шон наговорил о "естественном" как о противнике "сверхъестественного", она все еще испытывала серьезные сомнения.

Она задумалась о световой ловушке, которую они поставили на своего врага. Не заподозрит ли он неладное? Но с чего бы? Что значили для подобного существа лампы, кабели, электрооборудование? Шон настаивал на том, что богган — животное. Ничего сверхъестественного, попросту незнакомая форма жизни. Но все же что-то подсказывало Энджеле, что возможно они недооценивают его.

Может быть, следовало еще раз сходить к тому священнику.

Может быть, нужно было ехать за границу. За океан. Конечно, богган не смог бы последовать за ними… Со дна водохранилища он все-таки вернулся, значит, вода для него не препятствие. Но целый океан?

Он найдет корабль. Или самолет. В Дублине он забрался к ней в сумку. Но как он распознает нужное судно, нужный рейс? Может быть, у боггана было тонкое чутье? Свои способы отыскивать верное направление, как у возвращающегося домой голубя. Или как у тех собак, что находят дорогу домой с другого конца страны. Может, он просто перейдет океан вброд. На это ушла бы целая вечность. Сколько это — целая вечность? Полгода? Год? А потом он снова их найдет. Но целый океан? А почему бы и нет? Ему явно не нужен воздух для дыхания. Шон сказал, что не заметил ни глаз, ни носа. Собственно, таким богган ей и приснился, описание прекрасно подходило. Вот еще одно: как ей удалось так точно увидеть во сне, какой он? Как это могло быть? Не играет ли она сама в этом ужасе некую роль, роль, которую оба они упустили из виду? Действительно ли богган стремился завладеть ее нерожденным ребенком? Или, может быть, его вниманию были иные, не столь явные причины? Какие?

Энджела вспомнила, сколько времени потребовалось боггану, чтобы вернуться после того, как она отвергла его и бросила в водохранилище. Он появился вновь лишь через несколько недель. Почему?

Внезапно у нее в голове возник совершенно непрошенный ответ, от которого захватило дух. А может быть она сама необъяснимым образом вызвала его обратно?

Эту недобрую мысль Энджела отбросила, даже не рассмотрев. Она не могла. В этой идее, оставлявшей в стороне вопрос о мыслимых причинах такого ее поступка, содержался намек на то, что богган имел доступ к ее мыслям и мог их читать — возможно так же, как иногда умел Шон. Или так ей казалось.

На экране монитора что-то шевельнулось. У дальнего правого края. Около двери кухни. От тени отделилось что-то светлое.

Это был богган.

— Шон! — истерически зашептала она. — Шон!

Муж в мгновение ока оказался рядом и впился глазами в экран.

Появившийся из кухни богган постоял, крутя головой, словно пытался учуять, куда идти. Потом быстро, вприпрыжку приблизился к установленной на лестничной клетке камере.

Он подошел прямо к глазку ПНВ и, кажется, принялся с интересом изучать его. Оцепенев от мрачных предчувствий и ужаса, Шон с Энджелой следили за ним. Теперь оба ясно видели небольшую белую голову твари, лишенную глаз как таковых — там, где у человека находились бы глаза, у боггана были лишь маленькие бугорки. Ни ноздрей, ни ушей тоже не было. Лишь страшная зияющая пасть с рядами острых, как бритвы, зубов.

Богган придвинулся ближе, словно вдруг что-то понял.

И поднял один "глаз"-бугорок к самому глазку.

— Он нас видит! — с растущим ужасом прошептала Энджела, вцепляясь Шону в руку. — Боже мой, он нас видит! Он знает, что мы делаем!

Шон дернулся вниз, к лежавшему на полу корпусу переключателя, и вдавил главную кнопку.

Дом и двор залил опаляющий сетчатку дневной свет.

Примерно на четыре секунды.

Потом они услышали далекое глухое "тын-н" и погрузились в полную темноту. Погас даже экран монитора.

Энджела пронзительно завизжала и, крепко зажмурившись, сжалась в плотный комок. Шон вслепую метнулся к столику, нашаривая фонарики. Он включил оба фонаря и сунул их Энджеле.

— Держи! — прошипел он, не слишком деликатно возвращая ушедшую в себя жену к действительности.

Руки у Энджелы тряслись так, что она еле удержала фонарики.

— Что случилось? — наконец выдавила она шепотом.

Шон с зажженным фонариком в руке стоял у двери спальни, прижавшись ухом к дереву, и слушал, тихо чертыхаясь. Он пощелкал выключателем на стене. безрезультатно.

— Перегрузка, черт бы ее побрал! Проклятые пробки! Я, как дурак, надрывался, считал амперы, а потом забыл поменять пробки! Блестяще! А щелчок, который ты слышала — это, наверное, сработало реле в подвале. Разомкнуло цепь.

Энджела потрясенно раскрыла глаза.

— Ты хочешь сказать, что тока больше нет?

— И не будет, пока я не спущусь в подвал и не поменяю пробки.

Энджела уставилась на него.

— Ты что, рехнулся? Пойдешь в подвал?

Лицо Шона выражало крайнее напряжение.

— Иначе придется ждать здесь до рассвета, чтобы он убрался, — огрызнулся он. — К тому времени он может оказаться где угодно. А мы вернемся на первую клетку. Вот сейчас он, вероятно, в доме или где-нибудь поблизости. Если удастся вернуть лампы в рабочее состояние, у нас еще будет шанс его поймать.

Он едва заметно приоткрыл дверь.

— Я пошел вниз.

— Шон!

Он опять закрыл дверь и повернулся к Энджеле.

— Как ты не понимаешь! — сказал он настойчиво и умоляюще. — Это наш единственный шанс. Может, он больше никогда не позволит поймать себя в такую ловушку.

В одной руке Шон нес фонарик. Правой он крепко ухватил топор.

Никаких признаков боггана в коридоре они не обнаружили. Лампы и телекамера оставались на прежних местах.

Они вошли в кухню.

Дверь в подвал была приоткрыта.

— Вот откуда пришел этот маленький засранец, — прошептал Шон.

— Может, он там, внизу, — Энджела поймала его за руку.

— Скоро увидим.

Шон подошел к шкафу, вытащил из ящика новую высокоамперную пробку, затем осторожно приблизился к полуоткрытой двери подвала.

Энджела следом за ним спустилась до середины лестницы и остановилась, направив один фонарик вниз, на Шона, а второй — вверх, в сторону двери. Так она стояла, а Шон тем временем орудовал у щитка с пробками.

Энджеле показалось, что он возится целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд.

— Есть, — наконец услышала она его голос, — годится.

Он отошел к панели с реле и щелкнул выключателем.

Ничего не произошло.

Он попробовал несколько раз включить и выключить свет. Никакого эффекта.

Шон громко выругался. Энджела без сил прислонилась к стене. Несмотря на лучи фонариков, ей казалось, что тьма наступает на нее со всех сторон. Взгляд Энджелы рассеянно блуждал по стене там, где лестница упиралась в потолок, и вдруг остановился, прикованный к тому, что она увидела.

— Шон! Смотри, — она показала.

Шедшие вдоль стены скрепленные в пучок провода, в том числе и главная изоляционная трубка, питавшая электроэнергией весь дом, были повреждены и оборваны. Большого куска изоляционной трубки вместе с содержавшейся в ней проводкой недоставало. Оба конца выглядели так, будто их перегрыз какой-то зверь.

Энджела обернулась к Шону. Ее лицо было пепельно-серым.

Шон оторвал потускневшие глаза от повреждения и посмотрел на нее. И обнаружил, что, хоть и сам боится, но ее несчастный вид разбивает ему сердце.

— Должно быть, как только реле разомкнуло цепь, он сразу же спустился сюда. Пока мы еще оставались наверху, — пробормотал он сквозь зубы.

— Тогда, значит, он все понимает, правда? Он понял, что мы пытаемся загнать его в ловушку. А еще он знает, что такое электричество и как работают лампы. Разве не так?

Шон ничего не сказал.

— Это не просто глупое животное, — неумолимо продолжала Энджела. — Так или нет?

Шон неохотно кивнул. Теперь он понял, что тварь наделена чем-то значительно большим, нежели простая звериная хитрость.

Сверху донесся звон бьющегося стекла. Небольшая пауза, и снова громкий треск.

Они опрометью кинулись вверх по подвальной лестнице. Шон бежал первым.

Расшвырянные юпитеры с разбитыми вдребезги лампами и линзами валялись по всему коридору, как поваленные молодые деревца. Осколки хрустели под ногами. Маленькая телекамера лежала на полу. Вид у нее был такой, словно по ней хватили кувалдой.

Но они не успели даже полностью осознать нанесенный ущерб. Со второго этажа снова донеслись звуки разрушения.

— Он все ломает! — пронзительно вскрикнула Энджела.

Перепрыгивая через три ступеньки, Шон очутился наверху.

Все до единой лампы в комнатах второго этажа были разбиты, растерзаны, превращены в груду обломков. Гостевая спальня, ванная, коридор, их спальня, туалет… Никаких признаков монитора не было. От целой оконной створки осталось лишь воспоминание. Шон ринулся к окну, чтобы выглянуть наружу. Останки монитора свисали с подоконника на обрывке провода, как подвешенный за хвост опоссум.

Энджела снова издала пронзительный крик:

— Он забрал запасные батарейки!

Шон быстро обвел комнату лучом фонарика. Энджела была права. Нигде никаких батареек.

Энджела принялась истерически всхлипывать.

— Он где-то здесь, наверху. Хочет заманить нас в ловушку!

Выкрикнув это, она повернулась, схватила со столика ключи от машины и стрелой кинулась к двери.

Шон следовал за ней по пятам.

Они промчались вниз по лестнице, через кухню на задний двор.

Энджела рывком распахнула дверцу своего "пинто", села за руль и попыталась включить зажигание.

Мотор не завелся.

Шон откинул капот.

На месте аккумулятора зияла пустота.

Он побежал за дом, к своей машине.

Ей был нанесен такой же ущерб.

— Что же делать! — запричитала Энджела, кидаясь к Шону и цепляясь за него, словно утопающая.

Шон быстро и напряженно соображал. Он взглянул на топор, который держал в одной руке, потом на фонарик в другой. Даже если бы они использовали фонарики один за другим, батарей могло не хватить до рассвета. Но в доме были спички. Конечно, если богган не нашел и их. С другой стороны, если бы они сейчас убежали, то через четыре минуты были бы у Марка и Верн.

И провели бы остаток жизни в бегах.

Шон вскинул топор на плечо, высвободился от Энджелы и двинулся обратно к черному ходу.

— Шон, что ты делаешь! — истошно выкрикнула Энджела.

— Возвращаюсь в дом.

— Шон! — опять вскрикнула она, кидаясь за ним.

Он обернулся и посмотрел ей прямо в лицо, но не остановился.

— Он там, внутри! — свистящим шепотом сообщил он. — Сейчас я до него доберусь.

— С ума сошел, — всхлипнула Энджела.

— Возможно. А ты можешь предложить что-то лучшее?

— Шон, — взмолилась она, — давай уйдем отсюда. Далеко-далеко.

Он остановился и пристально взглянул в ее залитое слезами лицо.

— Шон! Прошу тебя!

— Я должен, — просто сказал он. — Другого выхода нет.

И ушел, оставив Энджелу стоять во дворе.

Он начал прочесывать дом сверху, с чердака, методично переходя из комнаты в комнату, закрывая за собой двери. Подвал он оставил напоследок.

Добравшись до верхней ступеньки подвальной лестницы, Шон почуял запах мертвечины, ощутил присутствие зла — и понял, что богган там.

Остановившись у подножия лестницы, он стал водить ярким лучом фонарика во все стороны, выхватывая из темноты то лабиринт соединяющихся между собой закутков, то отмытый добела кирпичный фундамент, то оштукатуренные стены, скрывавшие уходящие под пол кухни и гостиной участки сырой неровной земли, то стойку с запыленными винными бутылками, то старый кухонный стол, который заменял ему верстак. Сноп света остановился на бледно-зеленом водонагревателе.

Вот ты где, подумал Шон. За котлом.

И осторожно двинулся вперед.

Дверца шкафчика, в котором хранился инструмент, резко распахнулась и ударила Шона по левой руке. Фонарик, крутясь, вылетел из занемевших пальцев и разбился на бетонном полу.

В ту же секунду богган выскочил из шкафа и набросился на Шона.

Почувствовав, как клыки твари смыкаются, мучительно погружаясь ему в плечо, Шон взревел от боли и выпустил топор, чтобы попытаться оторвать ее от себя. Но богган вцепился в него с такой убийственной силой, что Шон понял: шансов нет. В этот самый момент появившаяся наверху лестницы Энджела включила свой фонарик, направив луч прямо на них. Зубы и когти словно бы истаяли, исчезли, а с плеча Шона скатилось что-то белое, круглое; оно откатилось по полу на несколько дюймов и улеглось неподвижно. Некоторое время Шон просто стоял, дрожа всем телом, не отрывая глаз от камня и зажимая рану в плече. Между пальцами медленно проступала кровь.

На то, чтобы с помощью Энджелы докончить начатое, у Шона ушло около получаса.

Энджела держала фонарик настолько ровно, насколько позволяли руки, а Шон тем временем орудовал топором. Обухом. Сильными ударами он превратил камень в обломки, обломки в песок, а песок — в белую пыль. Все пылинки он тщательно смел на совок и здесь же, в подвале, смыл в раковину. Потом влажной шваброй отдраил с бетона беловатое пятно. Под конец он тщательно прополоскал швабру, топор, совок и щетку проточной водой из крана и оставил в раковине сохнуть.

Они нашли в кухне спички и зажгли сохранившиеся в серебряных подсвечниках короткие свечные огарки. Потом Энджела осмотрела рану Шона. Она оказалась не такой серьезной, как они опасались. На плече проступил синяк, кожа в нескольких местах была проколота, но, кажется, главный удар на себя принял толстый свитер Шона. Они обсудили, не пойти ли к Марку с Верн, чтобы кто-то из них отвез их в Уолтхэм, в местную больницу. Но теперь, когда опасность миновала, на них тяжелым грузом навалились обе бессонные ночи. Рана могла подождать до утра.

Шон запер дверь черного хода, и они, вымотанные до предела, не раздеваясь, вместе уснули на диване глубоким сном. Шон обнимал Энджелу. Свечи они оставили догорать на каминной полке.

* * *

Шон проснулся, когда давно уже рассвело.

Плечо болело. Он замерз.

Он немного полежал, вспоминая ужас минувшей ночи. Потом прищурился и взглянул на часы: 7:16.

— Энджи? — негромко позвал он.

Ответа не было.

— Энджела?

Внезапно почуяв неладное, Шон сел.

Ее записку он нашел на кухонном столе. Она была придавлена каким-то занятным металлическим предметом. Шон узнал его, только взяв в руки. Это был один из серебряных подсвечников, которые они оставили на каминной полке. Кто-то или что-то скрутил его, согнул и с невообразимой силой завязал маленьким тугим узлом.

С тяжелым сердцем он прочел записку Энджелы:

Он играет с нами в кошки-мышки. Мы не можем его уничтожить. Но ему нужен ребенок, и он последует за мной. По крайней мере, ты будешь в безопасности. Люблю тебя всегда. Э.

Глава тринадцатая

Когда Энджела проснулась и обнаружила знак, оставленный богганом у дивана, то сначала решила подъехать на попутной машине в Логанский аэропорт. Она успела бы на челночный рейс в Вашингтон. Но наверху, пересчитав наличность в своем бумажнике, обнаружила, что в ее распоряжении чуть больше четырнадцати долларов.

Она схватила портмоне Шона, лежавшее на столике среди осколков стекла. В нем оказалось три десятки и однодолларовая бумажка. Все еще недостаточно, чтобы купить билет на самолет. Энджела вытащила одну из кредитных карточек мужа и принялась разглядывать неразборчивую, но замысловатую подпись. И задумалась: даже если бы ей удалось подделать витиеватый росчерк, обманул бы кого-нибудь ее "Шон Киттредж" или нет? И решила не рисковать.

Поезд.

Можно было поехать поездом, как делала мать.

Но что, если бы сорока пяти долларов не хватило?

Может быть, удалось бы занять немного денег у Марка и Верн.

Нет. Едва ли можно было будить их в половине седьмого утра.

Тогда автобус. Это был самый дешевый выход из положения.

Энджела вспомнила, что какой-то автобус останавливается в Фрэмингэме. Не слишком далеко от них.

Она похватала кое-какие вещи и запихала их в дорожную сумку. Потом вспомнила по таблетки доктора Спэрлинга и впихнула их туда же. Потом Энджела вспомнила про паспорт. Она на цыпочках спустилась вниз, чтобы написать Шону записку, и задумалась, сказать ли, куда уезжает. Нет, это расстроило бы все ее планы. Шон поехал бы следом, она же стремилась отвлечь от него внимание боггана. У окна кухни Энджела остановилась и устремила остановившийся взгляд на окутанные туманом деревья. Может быть, удастся ускользнуть от мерзкой твари надолго, успеть в безопасности родить ребенка. Иви одолжит ей денег. Она уедет в Англию. Может быть, разыщет того священника, который позаботился о том другом камне. Маккей поможет отыскать его.

Она вышла из дома, тихонько закрыв за собой заднюю дверь, и торопливо дошла до главной дороги. Раннее утро было серым и холодным. Энджела порадовалась, что надела толстую замшевую куртку.

Возле нее остановился фургон со шторками на окнах.

Слава Богу, шофер, молоденький парнишка в джинсах, был неразговорчив и слушал рок-н-ролл, который передавала какая-то станция, и Энджела обнаружила, что осталась наедине со своими мыслями.

Когда они подъехали к остановке, там как раз тормозил автобус. Энджела поспешно поблагодарила шофера, схватила сумку и побежала к кассе.

Ее денег вместе с тем, что она забрала из бумажника Шона, хватило в обрез — осталась лишь пара долларов сдачи. Водитель сказал, что следующую остановку автобус сделает в Уорстере, а потом — Хартфорде, штат Коннектикут. После этого они поедут без остановок до самого Нью-Йорка. Там ей нужно будет сделать пересадку.

Энджела нашла в середине салона местечко у окна.

Она бегло оглядела других пассажиров, сидевших через проход от нее. Миниатюрная женщина в платье телесного цвета кормила с ложечки старика с повязкой на глазах, зачерпывая что-то из кружки. Юнец с угреватым лицом бережно придерживал поставленный между ног футляр с гитарой. Впереди переговаривались и смеялись две негритянки. В автобус забрался толстяк с перевязанным веревкой чемоданом. Энджела смотрела, как он ищет место в передней части салона.

Автобус тронулся.

Сквозь тучи проглянуло солнце.

Энджела задремала. Ей снилось, будто она едет в Кашель.

Когда она вновь открыла глаза, полдень уже миновал. Они въезжали в предместье Нью-Йорк-сити. Она проспала три часа.

Там, где стоял автобус, на который Энджеле нужно было пересесть, царил полумрак. Она осмотрелась. Любая тень, любой темный подъезд терминала таили для нее угрозу. Снедаемая тревогой, она купила в автомате сэндвич с ветчиной, потратив на это часть оставшихся денег, и снова устремилась в ту часть зала ожидания, где освещение было ярче. До отхода автобуса на Вашингтон предстояло убить больше часа.

Энджела уселась на твердую деревянную скамью и рассеянно съела сэндвич, наблюдая, как мужчина в рубашке с коротким рукавом сметает в совок сигаретные окурки. Она вспомнила, как миллион лет тому назад Шон заметал то, что осталось от камня. Нам никогда не избавиться от него, с горечью подумала она, стряхнула крошки с колен и поплотнее стянула полы куртки. Ей пришло на ум, что в последний раз она носила эту куртку в Ирландии.

Они отъехали от терминала в две минуты четвертого.

Этот автобус был почти полон. Энджела заметила миниатюрную женщину и старика с повязкой на глазах.

Она уныло глядела в окно. Они проезжали аэропорт Ньюарк. Она повторила про себя маршрут. Следующая остановка в Маунт-Лорел. Потом в Филадельфии. Потом в Балтиморе. И, наконец, без малого в восемь вечера, Вашингтон. Она обнаружила, что как молитву повторяет надписи с дорожных указателей: Элизабет Линден, Рэуэй, Эйвинел… перед ней простирался бесконечный день. Когда она приедет, то позвонит с автовокзала Иви… должно быть, к этому времени Шон с ней уже созвонился… Вудбридж, Брюнсвик, Спотсвуд, Эпплгарт.

Хотя они ехали как будто бы быстро, Энджела заметила, что автобус непрерывным потоком обгоняют легковые и грузовые автомобили. И спохватилась, что с нехорошим предчувствием вглядывается в боковые окошки каждой машины, втайне ожидая увидеть уставленное вверх жуткое белое лицо. Она ссутулилась и вжалась в спинку сиденья, кутаясь в куртку и пытаясь припомнить латинский текст молитвы, которую когда-то учила в школе. Но в голову шли лишь названия деревушек, мимо которых они проезжали: Аллентаун, Трентон, Ярдвилль, Мэнсфилд, Уиллингбро, Хэйнспорт, Хартфорд, Мурстаун. Они стучали в голове у Энджелы под аккомпанемент мотора автобуса, как беспокойная песенка дурачка.

* * *

Когда они подъезжали к Филадельфии, дневной свет начал меркнуть. К тому времени, как автобус въехал в черту города, уже стемнело.

Несколько пассажиров сошли. Некоторые вернулись с сэндвичами и картонками апельсинового сока. Энджела задумалась, не купить ли еще один сэндвич. Но есть ей, в общем-то, не хотелось, к тому же теперь, когда наступил вечер, у нее не было никакого желания покидать автобус и рисковать, разгуливая по всяким темным местам. Она нервно взглянула на часы. 4:16. Еще больше трех часов пути… почти четыре. И все же Энджела могла выдержать дорогу до конца. Теперь она держалась только на нервах.

За Уилмингтоном у нее разболелась голова. Она снова попыталась подремать, но безуспешно.

Она вспомнила про успокоительное доктора Спэрлинга.

Может быть, принять таблеточку? Или транквилизатор выведет ее из строя, попросту одурманит?

К черту. Одну таблетку она примет.

Энджела достала из багажного отделения сумку и пробралась по проходу к крохотной дамской комнате в конце салона, надеясь, что там свободно. Там и в самом деле было не занято. Энджела вошла, заперла за собой дверь, повернулась к зеркалу и была потрясена тем зрелищем, какое предстало ее глазам. Нечесаные волосы, бледное лицо, красные глаза, обведенные темными кругами.

Плеснув в лицо немного холодной воды, она промокнула его бумажным полотенцем и на пару минут приложила пропитавшееся влагой полотенце к глазам.

Потом Энджела взбила волосы, создав некое подобие прически. Впопыхах она не захватила ни расчески, ни щетки.

Уже взявшись за ручку двери, она вдруг вспомнила, зачем приходила.

Она налила в картонный стаканчик холодной воды, нагнулась, расстегнула молнию сумки и стала нащупывать пластиковый флакончик с транквилизатором. Куда он подевался, черт возьми? Только не говорите мне… Но Энджела отчетливо помнила, что положила лекарство в сумку. Она запустила руку глубже, потом еще глубже, под старый белый теннисный свитер, оставленный там еще давным-давно.

И коснулась чего-то маленького, холодного, круглого, твердого.

На мгновение Энджела застыла, не разгибаясь. Сперва она не желала, не могла поверить тому, что сообщали ей пальцы.

Потом, выронив стаканчик, расплескав воду себе на куртку, она бессильно привалилась к двери. И резко обернулась к крохотной раковине, прижимая одну руку к животу, а другой ухватившись за окантованный нержавейкой край, чтобы не упасть.

Однако ее не вырвало. Вместо этого пол дамской комнаты ушел у нее из-под ног невообразимо далеко, и Энджела услышала нестройный разноголосый вой… или это грохотали, угрожая поглотить ее, нахлынувшие волны мрака? Или, быть может, попросту дребезжали колеса автобуса?

Отвернувшись от раковины, Энджела впилась взглядом в стоявшую на полу дорожную сумку. Во рту чувствовался солоноватый металлический привкус.

Ей показалось, что какой-то голос у нее в мозгу выговаривает: Ах вот как, дьяволенок, ты, значит, все это время был тут?

— Если бы Шон сейчас был здесь, он занялся бы этой мерзостью вместо тебя, — отозвался другой голос.

— Но ведь его здесь нет? — поддразнил первый.

Ожесточившись, уняв разгулявшиеся нервы, Энджела опустилась на колени и заставила себя снова сунуть трясущуюся правую руку в зев сумки.

Но с рукой словно бы что-то случилось. Мышцы начали мертветь. То же самое Энджела чувствовала, когда ей случалось проспать на руке ночь напролет — проснувшись, она обнаруживала вместо руки некий чужеродный отросток, чью-то чужую конечность.

Дрожа от усилия, она попыталась пошевелить пальцами. Они еще отзывались, но с запозданием, медленно. Чья-то чужая воля вступила с Энджелой в состязание за то, кому ими пользоваться.

Тут она поняла, и это укрепило ее решимость.

Быстро сунув в сумку левую руку, она схватила камень прежде, чем тот успел подчинить себе и ее. И сразу же почувствовала, как пальцы сковал тот самый странный медленный паралич, что уже лишил чувствительности нервы и мышцы правой руки. Невзирая на это Энджела скрипнула зубами и, использовав обе руки в качестве рычагов, неуклюже, с трудом потащила камень из сумки, как моллюска из раковины.

Прижимая его к груди, она неловко встала на ноги, резко развернулась к окну — и ее душа ушла в пятки.

Окна не было. Только прочное сплошное молочное стекло. В автобусе было кондиционирование.

Не задумываясь, Энджела обеими руками подняла камень и ударила им в стекло. Один, два, три раза. Стекло треснуло и разлетелось.

Она просунула руки в проделанную дыру с зазубренными краями и попыталась бросить камень. Но теперь, напротив, пальцы вцепились в него, отказываясь разгибаться.

Энджеле пришлось заставить себя развести руки. Пальцы, не способные удержать камень без помощи другой руки, соскользнули.

Она увидела, как камень упал. Почувствовала, что его воля сломлена.

Все прошло.

Ее руки опять принадлежали ей.

Энджела прижалась лбом к холодному зеркалу, судорожно хватая ртом воздух и представляя себе, как камень лежит на дороге и по нему грохочут колеса автобусов и грузовиков: теперь их разделяли четверть мили, полмили, три четверти… целая миля.

Но он знал. Он все время точно знал, где прятаться. Хотелось бы знать, что еще он знает, подумала Энджела.

Она устало нагнулась за сумкой, отперла дверь, вышла и быстро закрыла ее за собой.

* * *

Шофер посмотрел на часы и улыбнулся. Они отлично успевали. В Балтимору автобус должен был прибыть с опережением графика. Еще через двадцать минут они должны были оказаться в Вашингтоне. А еще двадцать минут спустя он будет дома.

Он внимательно глядел вперед, на убегающее под колеса знакомое шоссе, но по-настоящему не видел его. Фабрики. Огоньки выстроившихся бесконечными рядами домов. Цепочки желтых и голубоватых уличных фонарей.

Перед самым въездом в тень под эстакадой шофер, безо всякой на то причины, вдруг поднял голову и быстро взглянул вверх.

И нахмурился.

От высокого моста что-то оторвалось и камнем полетело вниз — кувыркающееся пятнышко, растущая белая точка, падавшая как будто бы прямо на него. Ее траектория была идеально подогнана по времени с тем расчетом, чтобы это нечто угодило в ветровое стекло в тот самый момент, когда автобус нырнет под эстакаду.

Он не успел вскрикнуть. Он ничего не успел.

Падающий камень пробил разлетевшееся ветровое стекло и вошел шоферу в лоб. Верхняя половина черепа водителя раскрылась, как лепестки распустившегося розового бутона.

* * *

Шон вместе с Иви, встретившей его в аэропорту Даллес, приехал в больницу незадолго до полуночи. Он прилетел из Вашингтона, как только узнал о случившемся.

Они вылезли из машины, которую Иви поставила в неположенном месте, и заспешили в главное приемное отделение.

Медсестра сообщила им, что Энджела все еще находится в отделении интенсивной терапии, и показала, куда идти.

Они прошли за двустворчатую дверь, быстро прошли по коридору, полному встревоженных родственников других жертв катастрофы, и протолкались сквозь толпу к дверям с табличкой "Интенсивная терапия".

Медсестра с блокнотом остановила их и спросила, по какому они делу.

— Я ищу свою жену, — сказал Шон. — Ее зовут Энджела Киттредж.

Медсестра заглянула в блокнот, кивнула и исчезла за дверью.

Шон безнадежно огляделся, гадая, где же сейчас Энджела.

Позади него снова открылась дверь интенсивной терапии.

— Мистер Киттредж?

Он резко обернулся.

— Моя фамилия Тэйлор, — сказал врач. Он кивнул Иви.

— Как она? — спросила Иви.

— Где она? — спросил Шон.

— Все еще в операционной.

— Все еще?.. — ахнула Иви.

— Нет-нет, с ней все будет хорошо, — перебил врач. — Проблема была во внутреннем кровотечении. Боюсь, она потеряла много крови.

Шон не сводил с врача глаз, боясь задать вопрос. За него спросила Иви:

— Ребенок, — едва слышно проговорила она. — Что с ребенком? Понимаете, она беременна.

Доктор нахмурился.

— Мне очень жаль.

— Жаль? — эхом откликнулся Шон.

— Мы старались. Но сделать ничего нельзя было.

— О Господи, Господи, Господи. — Иви в поисках поддержки тяжело прислонилась к Шону. Он рассеянно обнял ее одной рукой.

Двери от толчка распахнулись настежь: два санитара везли каталку. Следом шла медсестра, держа в поднятой руке какой-то флакон. Свисавшая с флакона трубочка тянулась к пациенту.

Широко раскрыв глаза, Шон подвинулся поближе, чтобы посмотреть.

Распухшее лицо Энджелы покрывали синяки. Она была без сознания.

— Энджела? — прошептал Шон.

И остро взглянул на врача.

Врач покачал головой.

— Вашей жене введено седативное средство. Она была… расстроена. Что вполне понятно.

Шон кивнул. Каталка поехала дальше.

Иви ласково коснулась руки Шона и, оставив мужчин, пошла по коридору следом за дочерью.

— Она все время просила нас не оставлять ее одну в темноте, — пробормотал врач.

Шон на миг остановил на нем пристальный взгляд.

Потом он заспешил следом за Иви.

* * *

Альварес отвез пациентку в палату и вернулся в интенсивную терапию завершить свои вечерние обязанности.

В моечной еще была сестра, считавшая, что слишком хороша для кого бы то ни было. Она кивнула на двери темной операционной. Все пока что там, сказала она. Альварес послал ей воздушный поцелуй и вошел, включив при этом свет.

О содержании контейнера он и не думал. Такие вещи его давным-давно не волновали. Для него это были просто хирургические отходы. Мусор как мусор. Остатки, которые следовало снести вниз и свалить в мусоросжигатель.

Но то, что блестящий контейнер из нержавеющей стали оказался открыт и пуст, явилось для Альвареса полной неожиданностью.

С минуту он стоял, раздумывая над этим. Может быть, о контейнере за него позаботился Джонс? Но для чего было приносить контейнер обратно в явно нестерильном состоянии? Джонс кретин.

Санитар осмотрел помещение. В глаза ему бросилось что-то, ускользнувшее от его внимания, когда он входил. На полу. Темный размазанный след.

Внезапно исполнившись подозрений, Альварес присел на корточки, чтобы изучить этот след поближе.

Кто-то открыл одну из створок двери и вошел. Доктор Тэйлор. Он уже потянулся было к выключателю и в этот момент заметил сидящего на полу на корточках санитара.

— Вы что-то потеряли, Альварес?

— Да, доктор Тэйлор. Зародыш.

Он продолжал пристально смотреть на кровь.

Доктор подошел к нему.

— Это что, какая-то шутка, Альварес? — негромко поинтересовался он.

Санитар поднялся и молча указал на пол.

Врач нахмурился. Они вместе пошли по следу.

Зародыш они нашли засунутым подальше от глаз за стол анестезиолога.

По крайней мере, часть зародыша.

Позже Альварес рассказывал приятелям, что этот зародыш выглядел так, будто до него добралась крыса.

Доктор сказал коллегам, что эмбрион напомнил ему растерзанный сойками спелый инжир.

Глава четырнадцатая

В Бостон они улетели вместе, из аэропорта Даллес.

В самолете Шон украдкой рассматривал Энджелу. Она похудела и казалась изможденной и осунувшейся. Глаза сохраняли странное выражение, словно взгляд Энджелы был обращен внутрь и сосредоточен на чем-то, видном ей одной. В них был странный свет… или тьма?

Поймав взгляд Шона, Энджела улыбнулась.

— Со мной все будет в порядке, — тихо сказала она.

Но между ними темным облаком повис незаданный, оставшийся без ответа вопрос.

Наконец, перед самой посадкой, она повернулась к нему. Спокойные глаза снова видели окружающее. Лицо разгладилось, стало безмятежным.

— Теперь все это позади. Мы снова хозяева своей жизни, — донесся до Шона сквозь вой турбин ее голос. Он подумал, что фраза звучит казенно, как заранее подготовленное заявление. — Он, наконец, получил то, что хотел, — печально прибавила Энджела, заметив по лицу Шона, что он сомневается.

Тогда он поверил ей.

Он был рад ей поверить.

Но она по-прежнему казалась далекой, чужой; неуловимо изменившейся.

После того, что Энджеле пришлось пережить, каково бы ни было истинное тому объяснение, его это не удивляло.

Его уже начали одолевать сомнения относительно собственной памяти. Он задумался, не поверить ли их бумаге. Возможно, позже. Пока что он не осмеливался заговорить об этом с Энджелой из боязни нарушить достигнутое ею хрупкое равновесие. Доктор настойчиво внушал ему, как важен покой для ее долгого выздоровления. Шон задумал было с кем-нибудь поделиться своей историей — со Стиви или с Джерри — но каждый раз в последний момент шел на попятный, пугаясь того, что о нем могли подумать. И чем больше он размышлял, тем сильнее сомневался, что все действительно происходило так, как он помнил. Он начинал верить в те лживые объяснения, которые дал, чтобы получить ссуду и возместить причиненный ущерб. Вандалы. К ним вломились вандалы. Они разгромили дом и уничтожили все оборудование. Для себя Шон нашел иное разумное объяснение. Кто-то подсыпал ему — им обоим — какой-то наркотик: "ангельскую пыль", эрготин, нечто подобное. Им что-то подмешали в воду. В дурь, которую они курили в тот вечер. Подсунули перенасыщенную травку. Галлюцинации. Временный параноидальный психоз.

Ничего неслыханного. Психоз продолжительностью сорок восемь часов. Почему бы и нет? Шон предпочитал любые объяснения вере в то, что все это происходило в действительности.

В конце концов, он каждый раз видел лишь бледный силуэт. Это мог быть кто-то в маске. Ползущая рука? Галлюцинация.

Таинственные смерти Маккея и Холлэндера? Совпадение.

Словно желая подтвердить свою правоту, Шон бросился в работу над фильмом о школе. Отснял ручной камерой несколько интервью с Джуди, Кло, детьми. Они оказались недурными. Непринужденными. Полными жизни. Качественными. Реалистичными. Злободневными.

Энджела дважды ездила с ним. Но теперь она все больше и больше времени посвящала живописи. Она купила мольберт и поставила его в кабинете. Считаясь с ее состоянием, Шон воздержался от критических замечаний. Терапия, твердил он себе. Назовем это терапией.

По непонятной причине они больше не занимались любовью. По вечерам либо Энджела уже спала, когда Шон приходил ложиться, либо наоборот. А в короткие зимние дни оба вечно бывали слишком заняты различными сценариями или требовавшими внимания хлопотами по дому.

Чем меньше времени оставалось до Рождества, тем более далекой казалась Энджела.

* * *

Вечером двенадцатого декабря Шон вернулся домой якобы после хождения по бостонским магазинам, а на самом деле — со свидания с Сюзанной. Он заметил, что Энджела поставила "пинто" неудобно, перед дверью кухни, поэтому не стал пытаться втиснуться рядом с ним, а оставил свой "стэйшн-вэгон" перед парадным крыльцом.

Он вошел через черный ход, виновато повторяя названия магазинов, которые собирался назвать Энджеле, если бы она спросила.

Внизу горел свет. Энджелы нигде не было видно.

На кухонном столе стояла кастрюлька с горячим дымящимся молоком.

— Энджела? — позвал он.

И внимательно огляделся.

Потом Шон заметил, что дверь подвала приоткрыта и в щели поблескивает свет. Он снова позвал:

— Энджела?

Она встретила его на верхней ступеньке подвальной лестницы.

Вид у нее был испуганный, словно Шон застал ее врасплох.

— Я не слышала, как ты пришел. — В голосе Энджелы звучала некая суетливость.

Он заметил, что левую руку Энджела завела за спину, пытаясь что-то спрятать.

— Что это у тебя?

— Это? — Она нехотя показала спрятанный предмет. Старая миска Перышка с выжженным по глазури "КОТ".

Зачем она пыталась спрятать от меня кошачью миску?

— Нашла в подвале. — Энджела залилась жгучим румянцем.

Явная ложь.

Шон взглянул на миску, потом на кастрюлю с теплым молоком, потом снова на миску.

Миска с теплым молоком?

Он медленно поднял глаза и всмотрелся в лицо жены.

И на сей раз встретил пристальный, бесстрашный, дерзкий взгляд холодных голубых глаз.

Дерзкий?

Она кормит какое-то животное. Может быть, другого кота. Приблудного. Но для чего такая таинственность?

И тут к нему отголоском прошлого вернулось воспоминание о прогулке в бостонском городском саду холодным ноябрьским утром.

"Кормить теплым молоком из мисочки".

Голос Маккея.

Все встало на свои места.

С плеч Шона мертвым грузом, каким они и были в действительности, свалились вся ложь, все попытки обойти факты, все разумные выкладки нескольких последних недель.

Молчание Энджелы. Ее отстраненность. Ее скрытность.

Она отдала свою преданность другому. Заключила новый союз.

Не можешь победить врага — стань на его сторону. Старый как мир принцип.

— Где он? — тихо проговорил Шон.

— Кто? — Энджела казалась удивленной и растерянной, большие голубые глаза смотрели невинно.

— Ты знаешь, о ком я.

Она покачала головой.

— Нет, не знаю.

— Энджела, где он? — с нажимом повторил Шон свой вопрос и покраснел.

— Шон, послушай. — Теперь Энджела защищалась. Она знала, что блефовать бесполезно.

— Нет. В моем доме этого не будет. — Он резким движением протянул руку. — Дай сюда.

— Шон, прошу тебя.

— Дай сюда, я сказал.

— Шон, это единственный способ…

— Я сказал, отдай мне блюдце!

Бледная Энджела не повиновалась. Блестя глазами, молча, она бочком отодвинулась от Шона, и между ними оказался кухонный стол. Шон двинулся в обход, подкрадываясь к ней, как к кошке.

Проворным движением он схватил было ее за руку, но Энджела вырвалась, увернулась и снова очутилась по другую сторону стола.

Он хватил ладонью по столу и гаркнул:

— Я найду его! Найду, даже если придется разобрать по кирпичу весь этот дом, будь он неладен!

Он широким шагом переходил от шкафа к шкафу, вываливая на пол содержимое ящиков, распахивая дверцы. Раскрыв настежь холодильник, он принялся выгребать его содержимое: сметану, яйца, овощи, фрукты. Энджела неотступно наблюдала за ним.

Подталкивая, Шон потащил ее по комнатам и везде повторял ту же процедуру со шкафами, ящиками, буфетами, ни на секунду не спуская с нее глаз, чтобы она не попыталась спрятать это, когда он повернется к ней спиной.

Спальня, кабинет, гостиная и кухня; Шон пронесся по ним, как смерч, и разгромил, устроив полный кавардак, раскидав повсюду одежду, книги, бумаги.

Наконец, нетронутым остался лишь подвал. Тяжело дыша от затраченных усилий, Шон втолкнул оступившуюся Энджелу на лестницу и внимательно огляделся, гадая, откуда начать.

Шкафы, мстительно подумал он.

Во все стороны полетели выхваченные с полок жестянки с гвоздями, лампочки, старое электрооборудование, латунные дверные петли, дверные ручки, шнуры для занавесок и выключатели.

Ничего! Шон громко и красочно выругался.

Энджела стояла, прижавшись спиной к стене, и следила за ним посветлевшими от ужаса глазами, желая понять, что он будет делать дальше.

— А может, он на чердаке, — прошептал Шон.

И поймал взгляд Энджелы, невольно выдавший ее.

Кладовка! Кладовка за водонагревателем.

Одним махом Шон очутился у фанерной двери и задергал упрямую латунную задвижку вверх-вниз.

Тогда Энджела прыгнула на него, ухватила за руку, но он с проклятиями оттолкнул ее. Она опять кинулась на него. Шон опять отшвырнул ее, на этот раз сильнее, и она, негромко вскрикнув, отлетела к дальней стене, упала и осталась лежать там, баюкая запястье.

Задвижка отлетела. Дверь распахнулась.

Зловоние и открывшееся взору Шона зрелище ударили его, словно одетый в броню кулак.

Он ожидал увидеть одну голову.

Вместо этого он увидел четыре.

Они стояли на старом кофейном столике, который Шон смастерил из двери в бытность свою студентом-юристом. Ближайшая выглядела точь-в-точь как муляж из тех, что продают в специальных лавках, торгующих товарами для розыгрышей. Вылезшие из орбит глаза ссохлись и стали молочно-белыми; изо рта вываливался серый ком распухшего языка; вытравленные парикмахером соломенно-желтые волосы от черной свернувшейся крови слиплись в плотную массу; кожа напоминала гниющую капусту — вязкая, желто-коричневая с синюшным оттенком масса. Лишь вставные фарфоровые зубы сохранили свой первоначальный чистый цвет.

Мгновенно парализованный потрясением Шон сделал шаг назад. Справа от головы миссис Салливэн стояла другая, в которой он узнал теперь голову Холлэндера, слева — голова незнакомого ему человека, возможно, маленького светловолосого мальчика. Перед головами были навалены разлагающиеся человеческие руки, две мужских, три женских. На некоторых сохранились украшения: кольца, браслеты, часы. Шон узнал кольцо с гранатом, принадлежавшее Фионе. Рядом кучкой лежали вповалку какие-то некрупные оскаленные существа. Несомненно, там была и голова Перышка.

А среди всего этого ужаса, среди всех своих игрушек и трофеев, лежал сам камень.

Шона затрясло.

Но не от страха. От ярости.

Его поглотил вздыбившийся вал убийственной ярости, вобравший в себя более мелкие волны потрясения и ужаса.

* * *

Шон заклинил камень над приборным щитком и, чтобы обездвижить, направил на него луч фонарика.

Энджела шумно протестовала за поднятыми окнами машины, рвалась в запертые дверцы, пронзительно выкрикивала его имя, умоляла, истошно кричала, чтобы он остановился. Ничего этого Шон не слышал. Теперь он жил лишь в своем собственном мире, в мире мести, где был неизвестен страх и не нужны мольбы. Вместо этого он слушал Маккея.

"Могущество Патрика. Освященная земля. Патрик", шептал у него в голове голос старика.

Шон мог придумать только одно место.

Оставив Энджелу стоять во дворе, он рванул машину с места так, что взвизгнула горящая резина, и уехал.

Всю дорогу камень беззвучно выл.

Шон подъехал так близко к статуе, как только сумел.

Оставив пойманный в луч света камень на земле, он принялся копать яму. Батарейки начинали садиться. Но еще оставляли достаточно времени на то, что Шон должен был сделать.

Мотыгой он вырыл прямо перед статуей глубокую яму.

И опустил в нее камень. Темной кладбищенской землей засыпал его Шон, затаптывая каблуком. Он завершил свое дело в тот самый момент, когда луч фонарика померк.

Шон заставил себя задержаться в густой тени святого, чтобы проверить, не различит ли в земле какое-нибудь движение.

Прислушиваясь и присматриваясь, он прождал три долгих минуты, отсчитывая их вслед за стрелками наручных часов.

Ничего…

Ничего…

Ничего.

Шон снова разрешил себе дышать.

Без торжества, без ликования он сказал себе, что одержал верх.

Устало вернувшись к машине, он закинул фонарь и мотыгу на заднее сиденье и подошел к передней дверце.

И только взялся за ручку, как почувствовал, что что-то сомкнулось у него на лодыжке — твердое, безжалостное, четырехпалое и прочное, как стальные тиски.

Богган лежал у его ног. На боку. Как ребенок. Можно было подумать, что он решил поиграть. Пока он не разинул пасть.

* * *

Энджела почти без движения сидела в кресле в спальне. Горел ночник, дверь была закрыта. Энджела ждала, погруженная в раздумья.

Прошел час.

Потом другой.

Конечно, боггану был нужен не ребенок. Дело с самого начала обстояло иначе. Ему была нужна она сама, Энджела. И он был бы не против того, чтобы делить ее с Шоном, если бы Шон пожелал. Она была уверена в этом. В конце концов, ему она была нужна не как жена, а как мать. Они научились бы вполне счастливо жить вместе. Только втроем, и у каждого была бы своя отдельная роль. Конечно, ей уже никогда не пришлось бы завести малыша. Да и зверюшку, если уж говорить честно. Но Шон примирился бы с этим. Ведь поначалу он не слишком-то хотел ребенка. Как бы он ни доказывал обратное. Она знала это.

Если бы только он не был таким собственником, подумала Энджела. Вот в чем беда. В том, что к себе Шон подходит с одними мерками, а к остальным — с другими.

Она никогда не поднимала шума из-за того, что делит его с другими женщинами. Взять, например, его роман с Фионой. В один прекрасный день ей придется объясниться с ним. Сказать, что она знает — знает уже давно. Они с Фионой в конце концов поговорили начистоту и даже похихикали над этим однажды за ленчем.

Энджела напряглась и застыла. Черный ход. Ей показалось, будто она услышала, как тихонько открылась и закрылась задняя дверь.

— Шон?

Шума подъезжающей машины она не слышала.

Заскрипели ступеньки.

Кто-то тихонько царапнул дверь.

Тогда Энджела поняла, кто победил.

Она погасила свет. Он вошел в комнату и подошел к креслу, в котором она сидела.

У нее на коленях оказалось что-то круглое, тяжелое, сырое снизу.

Она отпрянула, мгновенно узнав эту гриву волос.

Почувствовав, как Энджела дернулась назад, он убрал свой трофей.

Чуть погодя он опустился возле кресла на колени и положил голову ей на грудь — он любил так делать.

Оцепеневшая Энджела сидела неподвижно, как изваяние, и думала.

Волосы Шона под ее пальцами напомнили ей, какими они иногда бывали летним днем на солнышке. Внезапно Энджелу подхватил стремительный поток чувств, и она обнаружила, что вспоминает поцелуи Шона и свои ощущения от них; она вспомнила, каким покоем наполняла ее сила его рук, когда он обнимал ее или успокаивал, как ребенка, если она поверяла ему свои страхи и кошмары. Она вспомнила смех Шона. Как Шон радовался. Как грустил.

Она вспомнила, каким он был любовником.

Вспомнила ту ночь в Дублине, его сонное лицо.

Потом она вспомнила и обо всех недостатках Шона, об изменах, нетерпимости, эгоцентризме, ненадежности и слабостях.

И обнаружила, что тем не менее любит его все так же сильно.

Но было слишком поздно.

Энджела подумала о прильнувшем к ее груди порождении тьмы. За все то время, что у нее в голове чередой проносились мысли о Шоне, богган ни разу не шелохнулся. Должно быть, он не сознавал, о чем она думает. Тогда, во внезапной вспышке прозрения, Энджела поняла, как он читал ее мысли в прошлом. Ей стало ясно, что богган проникал лишь в те из них, что были созвучны его собственной темной натуре. Желание. Нужда. Голод. Ненависть. Это было понятно и доступно. Более тонкие, чуждые эмоции — любовь, верность, преданность, сочувствие, привязанность, умение прощать — ему было не постичь никогда. Даже за миллион миллионов лет — до конца отпущенной ему жизни, как бы длинна она ни была.

Тогда она поняла, что так же неверно оценила силу и могущество боггана, как неверно богган выбрал ее.

Правая рука Энджелы медленно соскользнула вниз и зависла над полом, как бы невзначай, подобно блуждающей струйке дыма подкрадываясь к стоявшей подле кресла корзинке с рукоделием. Спицы, пряжа, смятая ткань. Энджела в высшей степени осторожно, легкими ласковыми касаниями, нежно перекладывая и переворачивая рукоделие, искала то, что — она точно знала — должна была там найти и, наконец, у самого дна схватила искомое. Холодное железо.

На краткий миг Энджела заколебалась.

Шон, горько подумала она.

И, одним быстрым движением занеся портновские ножницы, обеими руками со всей силы вогнала их острый конец глубоко в спину боггану, в самую ее середину. Тварь судорожно вскинула руку, оторвалась от Энджелы и скатилась на пол, в отчаянии шаря за спиной когтистой лапой, безуспешно пытаясь выдернуть кусачую холодную сталь, вошедшую глубоко между лопаток.

Тогда Энджела дотянулась до выключателя и зажгла настольную лампу.

За долю секунды до того, как богган метнулся за дверь, спасаясь от жгучих лучей, она в первый и единственный раз ясно увидела демона во всем его пугающем безобразии. Его хребет был шишковатым, как у ящерицы.

Потом богган исчез. Энджела услышала глухие удары — спотыкаясь, падая, скатываясь со ступеней, он удирал вниз.

Она спустилась следом за ним до лестницы в подвал и заперла дверь на блестящий латунный засов, который по ее настоянию поставил Шон.

После этого Энджела повернула выключатель.

Приложив ухо к двери, она прислушалась. Было слышно, как богган ходит по подвалу. Слышался стук и скрежет, словно передвигали мебель. Энджела поняла, что он скрылся от света в кладовку.

Только тогда она побежала в сарай за бензином.

Пламя с ревом объяло старый дом. Он горел быстро, как взорвавшаяся нефтяная скважина.

Свой выпачканный кровью Шона шелковый халат Энджела тоже бросила в огне.

Уже через десять минут появились Марк и Верн.

До появления пожарной команды прошло полных двадцать пять минут.

Брандмейстер подошел к Энджеле, которая стояла рядом с друзьями, и кивнул на вздымавшийся на месте дома столб яростного пламени.

— Там никого не осталось, а? — спокойно поинтересовался он.

Энджела не сводила глаз с черных силуэтов нескольких последних подпорок, обрисовавшихся на фоне рвущихся в небо огненных полотнищ.

— Нет, никого, — едва слышно прошептала она сквозь слезы.

— Ни кошек, ни собак, ничего?

— Нет, нет. Ничего.

Она заставила себя ждать до самого конца, почти до утра — к тому времени дом превратился в исполинскую пылающую жаровню, угольную яму, на которую было больно смотреть. Она хотела убедиться, что из пепла ничего не выползет.

Не выползло.

Энджела была совершенно уверена в этом.

Совершенно уверена.

Эпилог

Сентябрьский день был жарким и душным.

На Сохо-стрит, посасывая из пластиковых стаканчиков теплое белое вино и переговариваясь, выплеснулась потная толпа. Кое-кто из гостей даже говорил о выставке.

Черил привела на вернисаж свою подругу Лоис. Лоис когда-то училась, а теперь и учила, живописи.

Черил чувствовала гордость за Энджелу, которая частично была обязана своим успехом ей. Судя по маленьким красным кружочкам, приклеенным в уголках почти всех литографий, всю выставку вроде бы раскупили.

— На мой взгляд, дела у тебя идут весьма недурно, — сказала она Энджеле, представив ей Лоис.

Энджела согласилась. Пару минут они обменивались любезностями, потом Энджела заметила, что владелец галереи на другом конце битком набитой людьми комнаты лихорадочно жестикулирует, подавая ей какие-то знаки.

Она коснулась рукава Черил.

— По-моему, Элиот хочет меня с кем-то познакомить. Вы извините меня, правда?

— Ну, конечно, — улыбнулась Черил.

— Приятно было с вами познакомиться, Лоис, — Энджела кивнула и улыбнулась. — Поговорим попозже, Черил. Тогда ты сможешь сказать мне, что думаешь на самом деле. — И она исчезла, проталкиваясь сквозь шумную толпу.

Лоис критически смотрела ей вслед.

— Странная женщина, — негромко сказала она, допивая свое вино.

— Странная? Как это? — Черил мельком взглянула на одну из висевших на стенах литографий.

— Хорошо, если она хоть раз взглянула на тебя во время разговора. В ней есть что-то… не знаю… — Лоис подыскивала верные слова: — Какая-то скрытность. И в ее литографиях тоже есть определенная странность. — Она поближе придвинулась к подруге, чтобы не столкнуться с человеком, который нес поднос с бокалами.

— Их раскупают, как пирожки, — заметила Черил. — По-моему, они очень индивидуальны. В них столько света.

— Могла я где-то слышать, что ее мужа убили? — тихо спросила Лоис.

Черил взглянула на нее и нахмурилась.

Потом, не сводя глаз с Энджелы, которая оживленно болтала с кем-то у противоположной стены, она повернулась к подруге и, понизив голос, заговорила:

— Два года назад. А потом сгорел их дом. Все это было очень страшно и крайне неприятно…

Тут голос Черил замер, поскольку Энджела вдруг поглядела в их сторону, словно почувствовав внимание к своей особе. Черил улыбнулась, помахала рукой, указала на дверь и беззвучно сказала, подчеркнуто шевеля губами: "Мы уходим."

Энджела поняла, кивнула, улыбнулась, помахала в ответ и снова отвернулась.

Черил взяла Лоис под руку и потянула сквозь толпу к дверям.

— Когда-нибудь я вытяну из нее всю историю, — пообещала она. — Если только сумею ее прищучить.

— Она все время занята, верно?

Казалось, черил удивлена.

— Занята? Не знаю, где она находит время все это делать. Она всегда в дороге. Обожает путешествовать. С тех пор, как Шона не стало, ее словно что-то гонит. Она никогда не проводит на одном и том же месте больше нескольких месяцев. Англия, Франция, Италия, Дальний Восток. Господи, всем бы так везло. Ну, наверное, это некая компенсация трагедии. Пусть даже Энджела весьма удачливо занимается живописью, должны быть и деньги по страховке.

Они уже были у входа в галерею. Черил остановилась попрощаться с парой приятелей. Пока она прощалась, Лоис подошла к литографии, висевшей у двери, и внимательно рассмотрела ее. Это была романтически-абстрактная композиция, чего Лоис не любила. Китч. Она спросила себя, почему это покупают. Просто бабе чертовски везло. Лоис скользнула взглядом по ярким замысловатым узелкам узора в кельтском духе. В центре каждого узелка, обнаружила Лоис, в веревочный клубок, как в клетку, было заключено крохотное белое лицо. Странно неприятное, похожее на череп, подумала она. И реалистичное, если не считать одного маленького упущения. Ни на одном не были написаны глаза.

Рядом с Лоис снова возникла Черил.

— Но ты совершенно права, Лоис, — пробормотала она, вновь подхватывая нить разговора. — Она со странностями. Черил на секунду задумалась. — Энджела — единственная из тех, кого я встречала за всю свою жизнь, кто страдает настоящей скотофобией.

Обернувшись в дверях, она мельком увидела Энджелу, которая стояла чуть поодаль от остальных гостей, неожиданно одинокая в толпе, и со странным загнанным выражением лица пристально смотрела на темный дверной проем в дальней стене галереи, рассеянно поглаживая заключенный в круг серебряный крестик, который она теперь всегда носила на шее.

— Скотофобией? — Лоис все еще ломала голову над тем, почему картины художников вроде Энджелы так хорошо покупают. — Что это такое? Какая-то болезнь?

— Нет, глупышка. Это боязнь темноты. — Черил отвернулась, приподняв руку, ее глаза неожиданно заблестели. — Энджела всегда спит при зажженном свете.

И она стремительно подалась вперед, к бровке тротуара, чтобы поймать проезжавшее мимо такси.

Content

Пол Энтони Хасон
Сувенир

Пролог. Южная Ирландия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог