Меррит Абрахам, Бок Ханнес

Чёрное колесо

1. «СЬЮЗАН ЭНН»

Мне кажется, пришло время поведать о том, что на самом деле произошло с прогулочной яхтой Джима Бенсона – «Сьюзан Энн». И, конечно, что стало с теми, кто находился на её борту: самим Большим Джимом, его дочерью Пенелопой, его компаньонами – Майклом Мактигом и Тадеусом Чедвиком, с леди Фитц-Ментон и её любовником Алексеем Буриловым, преподобным доктором богословия Сватловом и его, к несчастью, прекрасной сестрой Флорой, а также с капитаном Джонсоном и всем экипажем «Сьюзан Энн».

Конечно, кое-что я уже рассказал, когда флоридские ловцы губок нашли нас с Деборой в пещере на Малом острове Пальм. Может, кто-то вспомнит об этом, хотя прошло уже пять лет.

«Сьюзан Энн» захватил карибский ураган. Первый удар почти потопил её, сорвал шлюпки и снёс радиорубку, убив при этом радиста. С трудом уйдя от урагана, яхта нашла убежище на одном из необитаемых островов Багамского архипелага, где её в меру сил починили. Наконец, все ещё с течью и едва способная плыть самостоятельно, она двинулась к Нассау, но попала в новый ураган и затонула со всем экипажем. Спаслись только Дебора и я. Конечно, кое-кто это помнит. Впечатляющий был рассказ, убедительный, и никто не задавал вопросов.

В этой истории был только один изъян… Всё это – ложь.

Дебора – служанка леди Фитц-Ментол. Шотландка, кальвинистка и такая ярая моралистка, что, как однажды заметила её милость десять минут в присутствии Деборы действуют на неё как порция слабительного. Сказано это было именно в присутствии самой Деборы: один из приёмов, которыми её милость ставила служанку на место. Должен признаться, что такая вопиющая благопристойность временами раздражала даже меня.

Дебора презирает ложь, – но я убедил её, что, расскажи она правду, в благодарность её немедленно поместят в сумасшедший дом безо всяких драматических эффектов и полётов в рай на ангельских крыльях.

К тому же существовала ещё двойная нить ожерелья из драгоценных камней вокруг талии Деборы. Для сумасшедшего дома вещь бесполезная – там у неё их попросту отберут. Этот аргумент подействовал – шотландская скупость перевесила кальвинистскую чопорность и устранила все угрызения совести.

Потому капитан подобравшего нас корабля и услышал эту историю – что мы, мол, единственные уцелевшие с «Сьюзан Энн». Сражённые респектабельностью Деборы, ни он, ни многочисленные чиновники и репортёры в Ки Уэсте и Нью-Йорке тоже не задавали лишних вопросов.

Разве мог я тогда сказать правду? Рассказать о безымянном затонувшем корабле и чёрном колесе? Или об адских порождениях острова Рафферти, куда нас толкнули слуги чёрного колеса…

Меня это привело бы прямиком в тот же самый сумасшедший дом, которым я пугал Дебору!

Но теперь… что ж, думается мне, теперь правда никому не повредит. Я сменил имя и профессию. Думаю также, что в последнее время кругозор человечества расширился, больше внимания уделяется незримым силам. И, разумеется, наука сократила пропасть между реальным и тем, что ещё недавно считалось невозможным.

В то время меня звали Росс Фенимор. Мне только что стукнуло тридцать, и я был врачом. Специальностью моей была эндокринология – наука о железах внутренней секреции. Обладая небольшим состоянием, я мог не заниматься врачебной практикой: никаких обязательств перед другими людьми у меня не было, а женой и детьми я ещё не обзавёлся.

Я сотрудничал с одной нью-йоркской клиникой. Это давало мне возможность вести интересовавшие меня исследования в лабораториях, куда иначе я бы не смог попасть. Я был кем-то вроде «мастера на все руки», помогая там, где возникала необходимость, – ассистировал в операциях и тому подобное. Жил тут же, в больнице, и продолжалось это уже три года.

В тот день я ассистировал Кертсону – оперировали рак груди. Случай был очень тяжёлый. Наконец Кертсон отошёл от стола и снял маску и перчатки; санитары перенесли пациентку на каталку и увезли. Кертсон – прекрасный хирург; к тому же один из немногих, кто делает всю работу сам, до последнего шва. Я следил, как его сильные тонкие пальцы с артистизмом гениального скульптора порхали над мышцами и нервами, венами и артериями, быстро вырезали, перевязывали, сшивали, чистили, устраняли последние остатки злокачественной опухоли. Его руки словно бы жили своей собственной, независимой жизнью.

Я нравился Кертсону, и он мне доверял. Это следовало из того, что он приглашал меня ассистировать в самых сложных операциях. Я гордился этим доверием.

Медсёстры прибирали в операционной. Я проверял инструменты, когда Кертсон с ноткой официальности в голосе довольно резко сказал:

– Когда закончите, зайдите в мой кабинет.

– Конечно, доктор Кертсон.

Я с тревогой стал припоминать все свои действия. Где я ошибся? Кертсон не похож на Костера, единственного другого хирурга такого же ранга в Нью-Йорке. Проводя сложную операцию, Костёр взвинчен, как кот, завидевший соперника. На его технику это не влияет, но Боже упаси ассистента или сестру допустить хоть малейшую ошибку – Костёр обрушивается на них с такой красочной бранью, что слушать его – одно удовольствие, хотя для виновных она хуже хлыста. А Кертсон как бы не замечает оплошности – конечно, если она не слишком серьёзная – и отчитывает провинившегося уже потом, наедине. Но его безразличие, холодность и отчуждённость при этом намного хуже высокохудожественной брани Костера. Я не начинающий ассистент и не молоденькая медсестра, чтобы бояться выговора Кертсона, но я очень дорожил его хорошим мнением обо мне, и поэтому в его кабинет вошёл с тяжёлым предчувствием.

Он с минуту разглядывал меня, потом спросил:

– Сколько времени вы не были в отпуске?

– Три года.

– У вас дважды дрогнула рука, когда вы накладывали зажимы. Вы колебались перед тем, как начать шить, и опоздали, подавая мне зонд.

Спорить было бессмысленно, я кивнул и извинился.

– Ничего страшного не произошло, – продолжал он. – Но могло произойти. И это может повториться в следующий раз. Между хирургом и ассистентом должна существовать полнейшая взаимосвязь. Против нас и так многое. Когда кончается ваш контракт?

Я похолодел. Неужели он собирается выгнать меня?

– Через три месяца, – ответил я.

– И что вы собираетесь делать?

– Возобновить его, если не будет возражений. Мне здесь нравится.

Он покачал головой.

– Вам пора начать работать самостоятельно, конечно, если вы вообще хотите начинать. Даже временная самостоятельная работа даст вам опыт, какого вы никогда не получите здесь. Кроме того, вы нуждаетесь в отдыхе. Джим Бенсон – вы его знаете, он мой пациент, – вместе с дочерью и друзьями вскоре отплывает на своей яхте. Пару месяцев собирается провести в Карибском море. Судовой врач в последний момент его разочаровал, и он попросил меня подыскать ему другого. Могу я рекомендовать вас? Оплата, разумеется, хорошая, и жить вы будете на правах гостя. Яхта же у него замечательная.

Я колебался: в конце концов, это означало резкую смену моего образа жизни.

Кертсон прибавил:

– Как врач, я это вам предписываю, как друг – советую. Могу предоставить вам двухмесячный отпуск. Когда вернётесь, отработаете последний месяц по контракту – возобновите его, если пожелаете. Но я надеюсь, что вы к тому времени решитесь работать самостоятельно.

Я спросил:

– Есть ли ещё причины, из-за которых вы хотите, чтобы я в этом участвовал?

На этот раз заколебался он. Потом всё же сказал:

– Да. Профессионально меня очень интересует Бенсон; не хочу, чтобы у него был третьесортный или даже второсортный специалист, если что-то случится. Впрочем, не думаю, чтобы что-либо случилось. Физически он абсолютно здоров. Душевно же…

Нахмурившись, он прошёлся по кабинету. Повернулся ко мне.

– Бенсон самодур. Именно так он нажил своё состояние, и с тех пор, как он отошёл от дел, эта особенность его характера лишь усилилась. Он, по существу, феодал, его окружают не слуги, а вассалы. Так же относится он к своим партнёрам, друзьям и гостям. На его корабле есть все условия для проявления этих особенностей его характера. И есть ещё кое-что, из-за чего отношения на борту «Сьюзан Энн» могут накалиться, вплоть до взрыва. И в этом случае я хотел бы, чтобы там находились вы.

Что ж, сказанное Кертсоном означало очень многое, и теперь вряд ли что-то, кроме приказа самого Кертсона, удержало бы меня от плавания на «Сьюзан Энн». Я спросил:

– Когда мне отправляться?

Он хлопнул меня по плечу.

– Молодец! Откровенно говоря, я считаю, что вам предстоит лечить самые обычные недомогания. Морскую болезнь, прежде всего. Если вы понравитесь леди Фитц-Ментон, у неё, вероятно, появятся и другие симптомы. Но поскольку с нею этот жиголо Бурилов, такого, наверное, не случится.

Он рассмеялся так тепло, что я почувствовал, как его доверие согревает меня.

– Когда мне отправляться? – повторил я свой вопрос.

– Как можно быстрее. «Сьюзан Энн» сегодня утром пришла в Майами.

– Если вы договоритесь с администрацией больницы, я улечу завтрашним утренним рейсом.

– Подождите здесь, – сказал он и вышел.

Я принялся вспоминать всё, что знал о Бенсоне. А знал я немного. Член советов многих корпораций, по слухам, необыкновенно богатый человек; подозревается в огромном политическом влиянии; жёсткий и жестокий к своим врагам.

Мне приходилось видеть фотографии его дочери. Стройная, с широким низким лбом, решительным небольшим подбородком и глазами, слишком большими для лица в форме сердца, она напоминала мне рейнольдсовский портрет леди Гамильтон в костюме вакханки. Очень симпатичная девушка. Звали её Пенелопа.

О «Сьюзан Энн» я знал больше. Прадед Бенсона был капитаном в сороковые годы прошлого века и владел одним из первых американских клиперов. Корабль тот тоже назывался «Сьюзан Энн». Бенсон гордился своим предком и собрал всё, что мог, принадлежавшее его прадеду. Подлинную «Сьюзан Энн» заполучить не удалось – клипер давно погиб, но Бенсону повезло: отыскались чертежи и примитивное, но точное изображение корабля. Примерно пять лет назад, заработав огромное состояние и передав большую часть дел младшим компаньонам, Бенсон построил внешне точную копию оригинала, назвав его тоже «Сьюзан Энн». Внутри всё было обставлено с современной роскошью, за исключением каюты капитана, в которой жил сам Бенсон, и столовой. Оба эти помещения представляли точные копии тех, что были на корабле его прадеда. На возрождённой «Сьюзан Энн» стояли дизели, но ими почти никогда не пользовались – обычно хватало парусов.

Вплоть до возвращения Кертсона я больше ничего не вспомнил.

– Всё улажено, – сказал Кертсон. – Захватите с собой только медицинскую сумку. На корабле прекрасно оборудованный лазарет и есть даже лаборатория. Как у вас с одеждой?

Я ответил, что у меня есть всё необходимое, а недостающее раздобуду за несколько часов.

– Ну, что ж, – сказал он, – до свидания, и удачи вам. У вас должен быть отличный отпуск.

Отличный отпуск… Я часто потом вспоминал эти слова.

Вторую половину дня я провёл, бегая по магазинам и приводя в порядок свои дела. Утром в четверг Кертсон получил подтверждение от Бенсона. Меня просили прибыть прямо на борт, и я вылетел в Майами.

Первым из окружения Бенсона мне встретился Мактиг. Едва я сошёл с самолёта, меня окликнули по имени. Тотчас же ко мне подошёл ярко-рыжий человек. Такой примечательной шевелюры мне никогда не приходилось видеть. Всклокоченные волосы, казалось, светились в огнях аэродрома. Я, как зачарованный, уставился на эти волосы, и тут их владелец рассмеялся. Я начал было смущённо извиняться, но он оборвал меня:

– Забудьте об этом. Один-ноль в вашу пользу. Если бы сейчас мой факел остался незамеченным, я бы подумал, что вы слишком вежливы или застенчивы, или недостаточно наблюдательны для хорошего врача. Большой Джим заставляет меня спать на левом борту – боится, что если я лягу на правом, проходящие суда могут ночью принять меня за сигнальный огонь!

Он снова рассмеялся и протянул руку. На мой взгляд, ему было около тридцати. Он был примерно моего роста – на два дюйма ниже шести футов, но широкие плечи и мощная грудь создавали иллюзию большего роста, чего никогда не бывает со мной при моём худощавом телосложении. Ясные серо-голубые глаза, широко расставленные, короткий задорный нос, квадратный и тоже задорный подбородок, скулы, широкие, как у славян, и смешливый рот до ушей – разумеется, не красавец: лицо скорее Гермеса, чем Аполлона, но чрезвычайно привлекательное. Первое впечатление усилилось от крепкого рукопожатия и вполне дружеской улыбки.

– Я Мактиг, – представился он. – Один из тех, кого остряки называют партнёрами Бенсона. Не удивляйтесь, что я вас узнал – Бенсон запросил у доктора Кертсона ваш подробный портрет и получил его в объёме тысячи слов, включая форму ваших ушей и шрам на правом запястье. Возможно, вас поразило то, что вы удостоились тысячи слов телеграфом, полностью оплаченных заранее, – но должен сказать, что мистеру Бенсону приходится быть осторожным. Он не хочет, чтобы на борт проник какой-нибудь замаскированный злодеи. А если возник вопрос, почему именно я явился встречать вас, то одна из моих обязанностей – предварительный осмотр всех незнакомцев. Если же вас удивляет, почему я так много говорю, – поясню, что я юрист и потому там, где обычный человек тратит слово, я – все десять.

Я рассмеялся; Мактиг все больше нравился мне.

– Ну, идёмте, – сказал он. – По-моему, с вами всё в порядке. Но наш верховный судья – Бенсон.

Он сделал знак носильщику, который подхватил оба моих саквояжа и Мактиг проводил меня к маленькой спортивной машине. В ней уже кто-то был: стройная девушка с лицом, почти совершенно скрытым широкими полями шляпы.

– Бросай сумки на заднее сиденье, сынок, – сказал Мактиг носильщику, дал ему четверть доллара и обратился к девушке:

– Это доктор Фенимор, Пен. По-моему, он вполне кошерный[1].

Девушка сдвинула шляпу на затылок и улыбнулась. Я узнал Пенелопу Бенсон, и она оказалась гораздо красивее, чем на снимках. Глаза, слишком большие для такого лица, не имели ничего общего с теми глазами слегка навыкате, которыми восхищались живописцы прошлого и которые на деле свидетельствовали о болезни щитовидной железы. Глаза её были цвета джерсийских фиалок, всегда меня восхищавших, но необыкновенного оттенка – ранее такие мне никогда не встречались. Очень интересно! Фигура стройная и восхитительно развитая. Я подумал, что у неё должна быть отличная реакция и умение сдерживать свои эмоции. У меня сложилось впечатление, что эта девушка способна любую хижину превратить в дворец.

Она протянула мне руку, сказав:

– Если Майк удовлетворён, то я тоже. Садитесь.

Мактиг сел за руль, и мы тронулись. Пенелопа вскользь заметила:

– Надеюсь, леди Фитц и Бурилов будут на пристани. Отец хотел подойти с приливом, а к отливу уйти, и страшно рассердится, если они опоздают.

Мактиг мрачно произнёс:

– Даже если они заявятся на пристань под вечер, это будет рекорд. Куда они отправились, Пен?

– По магазинам.

– Бурилову понадобились новые костюмы?

Пен хихикнула:

– Нет. У Рандольфа появились новые купальники, прозрачные, как стекло. Леди Фитц, разумеется, заинтересовалась.

– Она что, эксгибиционистка? – проворчал Мактиг.

– Это пусть у Деборы голова болит, – сказала Пенелопа. – Мне всё равно.

– Дебора, – пояснил Мактиг, – это служанка леди Фитц-Ментон. Её моральные установки столь же высоки, сколь низки у хозяев. Когда будете лечить Дебору от плоскостопия, изучите её высокую мораль, доктор Фенимор, а потом напишите статью и объясните что здесь причина, а что – следствие. Если справитесь с задачей, можете прославиться.

Пен снова засмеялась:

– Может, и леди Фитц полечить от плоскостопия, Майк? И если выбросить Бурилова, будет трио.

– Нет, Пен, – возразил Мактиг. – Я считаю, что плоскостопие Деборы в мировом масштабе гораздо весомее. Конечно, леди Фитц – сука, но всё же корни её далеки от ада. Конечно, Бурилов страдает нарциссизмом, но сам он – лишь отражение леди Фитц. Нет, я за плоскостопие. И за Дебору. После того, как послушаешь этих двоих, Дебора – как бальзам для моих бедных ушей.

– Майк, – восхитилась Пенелопа, – вы говорите все красочней и красочней!

Я удивлённо слушал их. Конечно, я привык к больничной откровенности, но такой разговор был за пределами моего понимания. Пенелопа не походила на девушку, которая способна терпеть такие речи.

Но казалось, что она от души забавляется.

– Вы знаете что-нибудь о леди Фитц? – спросила она, повернувшись ко мне.

Я ответил, что нет.

– Она в самом деле очень интересна. Моего отца она забавляет, и поэтому она с нами. Конечно, без Бурилова она бы не поехала. Леди Фитц – дизайнер, она обустраивает апартаменты богачам, которые не способны сделать это сами, и берет за это очень дорого. Алексей Бурилов как бы её компаньон. Она утверждает, что у него отличное чувство цвета. Конечно, он её любовник, и мне он не нравится. Не потому, что они любовники, нет… – продолжала болтать Пенелопа, – но когда он целует мне руку, я всегда жалею, что не надела перчатку, понимаете? Но всё же он бывает забавен… иногда.

Мактиг хмыкнул. Пен продолжала:

– Да, он забавен. У него прекрасный баритон, доктор, и когда он опустошит две бутылки коньяку, то может замечательно исполнить песню пьяных из «Бориса Годунова». Беда в том, что при этом он ломает мебель, – но мне говорили, что его предшественники были ещё хуже. Леди Фитц – одна из тех, кому приписывают фразу: «От мужа такая же польза, как от головной боли». Чтобы возбудить леди Фитц, нужно что-нибудь экзотическое. Предшественником Бурилова был турецкий борец… – Она помолчала. – Должно быть, это что-то на гормональном уровне, – добавила она задумчиво.

Мактиг улыбнулся.

– Ну, у дока будет достаточно времени для диагноза. Кстати, вот и «Сьюзан Энн».

Я плохо разбираюсь в кораблях, но даже опытный моряк был бы восхищён красотой «Сьюзан Энн». Когда я вспоминаю, какой великолепной она была тем вечером, когда думаю о гибели такой красоты, на сердце у меня становится тяжело.

Она медленно входила в гавань. Паруса были подняты, и все прожектора гавани были устремлены на их белизну. В пурпурном сумраке яхта плыла, едва касаясь воды. Словно прекрасный призрак прошлых дней стал материальным и плыл к нам сквозь время. Это был не просто корабль – «Сьюзан Энн» была живой. Я видел её смелость и терпение, видел странную мудрость моря… и я понял вдруг, почему в большинстве языков мира слово «яхта» женского рода.

Те из вас, кто не любит моря, возможно, не поймут меня, но те, кто любит, поймут. И повторю, что когда я вспоминаю «Сьюзан Энн», слезы наворачиваются у меня на глаза. Потому что она видится мне не погибшим кораблём, а прекрасной и горячо любимой женщиной, осквернённой и убитой…

Не знаю, сколько времени я простоял, глядя на корабль. Наконец я осознал, что Мактиг остановил машину, и они с Пенелопой с любопытством смотрят на меня.

– Любовь с первого взгляда, – сказал ей Мактиг.

Пен серьёзно ответила:

– Если он сможет выразить в словах то, что у него на лице, мой отец построит для него больницу.

– Я же говорил: с ним всё в порядке.

– Да, теперь и я это вижу.

Я ничего не ответил, все ещё очарованный такой красотой. Машина двинулась дальше, и мы въехали на пристань. «Сьюзан Энн» бросила якорь посреди бухты. Паруса убрали. Мактиг оставил машину ожидавшему слуге, и мы поспешили к катеру. Навстречу нам поднялись мужчина и женщина. Меня представили им: леди Фитц-Ментон и мистер Алексей Бурилов. Женщина равнодушно бросила: «Здравствуйте» высоким музыкальным голосом, мужчина был чуть более приветлив. Помимо холодного кивка, они не уделили никакого внимания Мактигу.

По пути на клипер я рассмотрел их. Леди Фитц-Ментон была женщина высокая, стройная, со своеобразной угловатостью, свойственной многим англичанкам. Волосы её были насыщенного золотисто-каштанового цвета, короткие и вьющиеся, – я решил, что тут не обошлось без хны. Лицо маленькое и скуластое, зелёные, очень чистые и яркие глаза, прекрасный лоб, маленький нос и рот хорошей формы, хотя и тонкогубый: внешность не броская, но, несомненно, привлекательная.

Не знаю почему, но мне казалось, что Бурилов должен выглядеть женственным. Ничего подобного. Никогда не видел такого мускулистого человека; добрых шести футов ростом, подвижный и длинноногий. Своеобразные золотисто-карие глаза с густыми ресницами, в разрезе их читалось полускрытое высокомерие. Ширина лица, разворот скул были типично славянскими. У него были полные, чувственные подвижные губы – рот певца или актёра. Я не понимал, почему Мактиг счёл его склонным к нарциссизму, но решил, что он употребил это слово не в медицинском смысле. Единственной неприятной чертой его были уши, маленькие, плотно прижатые к голове и явно заострённые. Волосы – коротко остриженные, чёрные. На первый взгляд Бурилов был весьма симпатичен, и я удивился, почему Пен испытывает к нему физическое отвращение… и физическое ли?

Я снова повернулся к клиперу. С близкого расстояния он выглядел ещё более прекрасным, чем издалека – более человечным и дружелюбным.

Едва я ступил на палубу, кто-то проревел:

– Встретили его, Майк?

В пятидесяти футах от нас на мостике стоял высокий худой человек, крепко сжимая руками штурвал. Его лысая голова блестела в свете прожекторов. Наклонившись вперёд, он рассматривал нас. У него был длинный тонкий нос, широкий рот с тонкими губами и заострённый, как у Пен, подбородок, но более длинный, который никто не назвал бы изящным.

Мактиг крикнул в ответ:

– Да, сэр, – и, повернувшись ко мне, добавил: – Это Бенсон.

Но ещё до слов Мактига я понял, что это и есть Бенсон. Мне пришла в голову мысль, что это мог бы быть и янки, капитан старого клипера, прадед нынешнего владельца, и что реставрация «Сьюзан Энн» – вовсе не простой каприз.

Бенсон снова взревел:

– Как он?

– Всё в порядке. Хотите поговорить с ним?

– Позже.

Мактиг улыбнулся и сказал мне:

– Вам придётся привыкнуть к отсутствию формальностей на этом корабле. Сейчас отнесём вещи в вашу каюту. Можете спуститься и распаковать их, а можете остаться на палубе и понаблюдать за отплытием. Бенсон ещё около часа не отойдёт от штурвала.

Я решил остаться на палубе. Мактиг кивнул:

– Хорошо. Тогда идёмте, я познакомлю вас с остальным цирком. Вокруг Пенелопы уже собралась небольшая группа, и Мактиг отвёл меня туда. Коренастая, серьёзная женщина что-то торопливо говорила леди Фитц-Ментон. Двигалась она как откормленный голубь, лицо спокойное и безмятежное, как яйцо. Это явно была шотландка. Взяв свёртки у Бурилова, она ушла.

– Дебора, – подтвердил Мактиг мою догадку.

Меня представили собравшимся. Круглый, розовощёкий, улыбающийся маленький священник англиканской церкви оказался преподобным доктором богословия Сватловым. Рядом с ним стоял высокий, худой и очень смуглый человек, примерно ровесник Мактига, – Тадеус Чедвик, второй из младших партнёров Бенсона.

Преподобный доктор Сватлов казался типичным священником для богатых: вежливый, терпимый, из тех людей, что способны разъяснить маленькую дилемму насчёт того, что легче верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому – на небо.

Сестра его Флора оказалась красавицей, меланхоличной брюнеткой, умеющей пользоваться своими глазами, с пышными чёрными волосами, собранными вокруг маленькой головки, с роскошной грудью и ртом, которого явно не было среди искушений святого Антония. У неё было мягкое хрипловатое контральто, такое приятное, что не сразу поймёшь, что в самих словах нет никакого смысла. У меня возникла мысль, что чересчур привлекательная внешность иллюзорна и во Флоре нет внутреннего огня, что теплота её лишь внешняя, а за ней скрывается трезвый, расчётливый ум. Хорошо изолированный холодильник в тропическом оформлении.

Никто не обращал на меня особого внимания, все оживлённо болтали друг с другом. Команда поднимала якорь, ставила паруса, и вскоре «Сьюзан Энн» развернулась в сторону открытого моря. Некоторое время я слушал и наблюдал: до сих пор мне не встречались за пределами больничной обстановки люди этого круга. Когда корабль закачался на волнах открытого моря, все разошлись. Мактиг отвёл меня в мою каюту.

– Бенсон пошлёт за вами, но не знаю, когда. Если он ведёт клипер, часы ничего для него не значат. Обычно я переодеваюсь и сплю, пока меня не позовут.

У двери он остановился.

– Странное общество на борту, но не более странное, чем сам Большой Джим. И я такой же, как все остальные. Надеюсь, вы привыкнете.

И ушёл.

Я распаковал багаж, надел пижаму и выкурил сигарету, вспоминая первые впечатления знакомства. Подумал о Чедвике: возможно, тут было какое-то соперничество из-за Пенелопы, но я чувствовал, что дело серьёзнее. Мне показалось, что Флора Сватлов испытывает явный интерес к Мактигу и не очень доброжелательно настроена по отношению к Пенелопе. И что Бурилов находит Флору очень привлекательной, чем и вызваны холодные замечания, адресованные ему леди Фитц-Ментон.

«Странное общество», – вспомнил я слова Мактига. Но, по подсказке Кертсона, больше всего меня интересовал сам Бенсон; он стоит за штурвалом своего корабля, как некогда стоял его прадед; думает так же, как его предок. Правитель крошечного мирка на «Сьюзан Энн». Его правосудие… Подумав об этом, я понял, почему Кертсон испытывал такие предчувствия.

Но долго размышлять мне не пришлось. Корабль мягко раскачивался на волнах, и вскоре я уснул.

Проснувшись, я увидел Бенсона. Он сидел в кресле, скрестив длинные ноги, курил сигарету и разглядывал меня. Его холодно-серые глаза под густыми бровями были окружены густой сетью морщин. Такие морщины оставляют солнце и солёная вода в уголках глаз старых моряков. В глазах светился юмор, как и в разрезе тонких губ. Я сел и сказал:

– Простите, если заставил вас ждать. Я думал, вы пошлёте за мной.

Он ответил:

– Я люблю наблюдать за человеком, который может оказаться для меня важным, когда он спит. Тогда человек утрачивает бдительность. Раскрывается. И я могу кое-что увидеть.

Я удивлённо смотрел на него, не понимая, шутит он или нет, и следует ли рассмеяться. Он повторил:

– Да, я могу кое-что увидеть. То, что не выявить при самом напряжённом перекрёстном допросе. Этой хитрости я научился у своего прадеда, капитана Джеймса Бенсона. Слышали о нём?

Я ответил, что слышал, что он – знаменитый моряк и плавал на одном из лучших американских клиперов. Его корабль тоже назывался «Сьюзан Энн» и что, как я понимаю, этот корабль – точная его копия. Бенсон был явно доволен.

– Не совсем точная, – возразил он. – Но когда-нибудь будет точной. Вот эта каюта, например…

Он с явным неодобрением осмотрелся, потом добавил:

– Ну, так вот, о спящих, старый капитан Бенсон, когда подозревал кого-то из своего экипажа, пробирался к нему ночью, когда тот спал, и сидел рядом. И узнавал, что хотел, от потерявшего бдительность разума. Однажды ему удалось так предотвратить мятеж, прежде чем тот начался. Так говорится в его личном судовом журнале…

Бенсон резко сменил тему:

– Кертсон говорил, что вам уже за тридцать, и что вы прекрасный специалист. Почему не ведёте свой собственный корабль?

Я вкратце объяснил причины своего пребывания в больнице. Он кивнул.

– Но человек может слишком надолго застрять в помощниках, мистер, – пусть даже в первых помощниках. Лучше начать вести свой собственный корабль в молодости, даже с риском потопить его. Почему вы захотели плыть со мной?

Я слегка раздражённо ответил:

– Потому что Кертсон считает, что вам на борту нужен хороший врач. И потому, что считает, что мне необходим отдых.

Он рассмеялся.

– Откровенный ответ, и мне это нравится. Итак, вы пришли ради меня и ради отдыха. Ну что ж, может, получится, а может, и нет. Море – женщина, и поэтому оно непредсказуемо. На море случается такое, что немыслимо на берегу.

Много раз в течение следующих недель я вспоминал эти слова.

Бенсон снова резко сменил тему:

– Мактиг сказал мне, что вам понравилась «Сьюзан Энн».

Я постарался высказать то, что почувствовал, впервые увидев клипер. Я говорил искренне; Бенсон это понимал, но слушал без всякого выражения, внимательно глядя на меня.

– А увидев вас за рулём, – закончил я, – я подумал: старая «Сьюзан Энн» пришла из прошлого не одна… она прихватила с собой своего капитана.

– Вот, значит, что вы подумали. – Он встал со стула. – Вот как… Ну что ж, во всяком случае, вы ближе всех подошли к тому, как я вижу «Сьюзан Энн». Оказывается, я в долгу у Кертсона.

Он задумчиво потёр подбородок, потом поманил меня:

– Идёмте в мою каюту.

Я прошёл за ним к двери. Как когда-то, капитанская каюта располагалась на корме. Бенсон придержал дверь, пропуская меня, и я почувствовал, что оказался в самом сердце старого клипера.

Каюта занимала почти всю ширину корпуса, два прямоугольных иллюминатора выходили на корму, по одному круглому – на правый и левый борта. По обе стороны от двери – окна. Стены из тика, тёмные и тускло блестящие, как будто отполированные временем; через потолок проходили грубо вырубленные балки. Над большим черным столом висела старая масляная лампа, отбрасывая бесформенные серые тени. Я решил, что горит китовый жир, как некогда на первой «Сьюзан Энн». А может, это та самая лампа. В нишах на стенах стояли другие лампы – меньшего размера, с сеткой от ветра. В углу – старинный столик с часами на нём. У стены – большой шкаф. Много роскошных ковров – из Китая и Индии. Но всё это я заметил позже, а сейчас моё внимание привлёк портрет, висевший на противоположной от входа стене.

Сперва я решил, что это портрет самого Бенсона. Но потом, подойдя ближе, понял, что это не так: картина была явно старая, а человек на ней одет в наряд, какой носили капитаны лет сто назад. Но каждая черта его лица – лысая голова, холодные серые глаза, длинный тонкий нос с широкими ноздрями, от которых глубокие морщины тянутся к углам тонкогубого рта – все в нём напоминало человека, стоявшего передо мной. Бенсон станет таким, может, лет через двадцать. И я понял, что любовь Бенсона к своему кораблю – не каприз, а нечто гораздо более глубокое. В третьем поколении хромосомы, эта микроскопическая связка молекул, в которой записана вся наследственность, повторились: они точно воспроизвели физические характеристики прадеда. Повторились ли и умственные его характеристики, нервная сеть мозга, которую одни называют личностью, а другие – душой? Вероятно. А до некоторой степени и несомненно. В какой-то мере человек, стоявший передо мной, и был старым капитаном. Моё первое впечатление оказалось верным. Новая плоть и кость, как для яхты – новые балки и корпус, но душа и личность те же. Но самый интересный вопрос – насколько те же?

Бенсон будто прочёл мои мысли и заговорил, уверенный, что я знаю, кто изображён на портрете:

– Часто, стоя у руля, я чувствую его в себе… он смотрит моими глазами, слушает моими ушами, руки его в моих, словно в перчатках… да, мы с ним здесь, в этой каюте…

Он смолк, и в его бледных глазах появилось подозрительное выражение.

– Кертсон что-нибудь говорил вам об этом? – вдруг спросил он.

– Нет, – ответил я.

Но я понял, что имел в виду Кертсон, когда предупреждал, что есть особые причины, из-за которых страсть Бенсона к господству может превысить на море разумные пределы.

Бенсон некоторое время смотрел на меня, потом, словно удовлетворённый, кивнул:

– Садитесь.

Он сидел молча, глядя на меня, потом вдруг разразился монологом о своём экипаже. Насколько возможно, он подбирал его из потомков тех людей, что когда-то плавали на первой «Сьюзан Энн». Большинство из них были из Новой Англии, из штата Мэн, из Глочестера, из Бедфорда. Рыбаки, умеющие обращаться с парусом, знающие все течения, и ветра ньюфаундлендского берега в любое время года. Четырнадцать человек, все опытные моряки, просоленные, продутые ветрами и продублённые морем.

Капитан Джонсон из Глочестера – прямой потомок первого помощника со старой «Сьюзан Энн». Бенсон отыскал его в Новом Брунсвике, куда тот переехал. Отличный капитан, моряк Божьей милостью!

Верен старым традициям, которые изжили эти паровые щёголи. Два помощника, крепкие парни; два квартирмейстера, тоже крепкие ребята. Бенсон платит им хорошо, чертовски хорошо, но они того заслуживают.

Главный инженер Маккензи – шотландец. Маккензи ему нравится, но чёрт бы побрал его дизели – им здесь не место. Он ими никогда не пользуется, кроме крайней необходимости, и старается о них забыть. Но в конце концов пришлось пойти на некоторые уступки делу – из-за него нужно быть в определённом месте в назначенное время. Когда его дочь выйдет замуж, – а он считал, что это произойдёт скоро, – он намерен полностью отойти от дел. Тогда он выбросит моторы, переоборудует роскошные каюты и направит «Сьюзан Энн» на Восток, по следам старого капитана Бенсона.

Экипаж знает о его намерениях и полностью его поддерживает, даже оба кока: баск по имени Фелипе и негр из Филадельфии, помощник Фелипе, почти такой же опытный. Его зовут Слим Бэнг, и на клипере старого капитана Бенсона был кок с таким же именем. Старому капитану нравилась его стряпня, а он был в этом привередлив. Если приходилось, он мог питаться сухарями, но ему это было не по вкусу…

Тут пробили шесть склянок; Бенсон резко встал и сказал:

– Я никогда не разговаривал с Кертсоном так, как с вами. Быть может, я об этом пожалею… но сейчас мне это помогло. Спокойной ночи.

Он открыл дверь, и я направился в свою каюту.

2. ДЕБОРА ДАЁТ РАЗЪЯСНЕНИЯ

Было три часа ночи, когда я уснул, но с восходом солнца я уже был на ногах. «Сьюзан Энн» убаюкивала меня, но теперь плеск волн говорил, что я поспал достаточно. Я посмотрел в иллюминатор. По-прежнему дул попутный ветер, взбивая на гребнях волн пенные белые вымпелы. Золотые ленты водорослей прошивали голубое море. Из воды выпрыгивали летучие рыбки, вспыхивали на солнце и ныряли обратно в заполненные расплавленным сапфиром провалы меж волн. Поднялась волна, сверкнув на солнце сияющим изумрудом, прямо из центра её барракуда смотрела вслед ушедшей от неё летучей рыбе. Волна схлынула, и барракуда исчезла. Я торопливо принял душ, оделся и вышел на палубу.

У борта стоял Мактиг. Рядом с ним – Флора Сватлов, её лёгкую одежду трепал ветер, и она держалась поближе к Мактигу. Когда я подошёл, оба повернулись ко мне, и в глазах Мактига появилось явное облегчение, а в глазах Флоры – раздражение. Дневной свет не уменьшил её красоты. У неё оказалась кремово-оливковая кожа, какая бывает у брюнеток; ни на коже, ни на алых губах – ни следа косметики. Она была так ослепительно прекрасна, что я подумал: может, в душе её и правда есть огонь. Что бы она ни испытывала ко мне, как бы ни сердилась, но поздоровалась она очень вежливо.

Мактиг сказал:

– Капитан Джонсон справлялся о вас. Я провожу вас к нему. До завтрака, Флора.

Мы направились на корму.

– Разговаривали с Большим Джимом? – поинтересовался Мактиг.

– Не очень долго. По-моему, я прошёл испытание.

У руля стоял коренастый моряк, рядом – капитан Джонсон, рослый и худой, как и сам Бенсон, с обветренным лицом, маленькими проницательными серыми глазами и копной волос песочного цвета. Когда Мактиг нас знакомил, он протянул мне узловатую руку.

– Надо выполнить некоторые формальности, – сказал капитан. – Сейчас спустимся ко мне в каюту и займёмся этим. После завтрака вы, наверное, захотите провести обычный осмотр экипажа.

Он дал краткие указания рулевому. Спускаясь по трапу, я заметил невдалеке всплеск юбки Флоры Сватлов. Мактиг, очевидно, тоже, потому что спросил, не возражаем ли мы, если он пойдёт с нами. Пока я отвечал на вопросы и подписывал бумаги, он сидел в каюте, задерживая нас под тем или иным предлогом, пока не прозвучал колокол.

– Завтрак, – объявил Мактиг. – Идёмте. Хозяин любит пунктуальность.

Однако, когда мы вышли из каюты капитана, Мактиг не слишком торопился, и потому, войдя в столовую, мы уже всех застали за столом. Во главе стола сидел Бенсон, справа от него Пен и слева – леди Фитц-Ментон. Рядом с ней – Бурилов, доктор Сватлов сидел возле Пен, а дальше – Флора. Рядом с ней развалился Чедвик. Увидев нас, он вскочил и жестом пригласил Мактига занять освободившееся место. В его взгляде сквозила насмешка.

Мактиг вспыхнул и сказал:

– Сидите, Чед. Я сегодня позабочусь о докторе.

Флора бросила на него укоризненный взгляд. Я видел, как Бенсон взглянул на освободившееся место, потом на Чедвика, на Мактига, на мгновение задержался на Флоре, потом – на Пен.

Чедвик сокрушённо поник:

– О, простите. Я только подумал…

И не сказав, о чём он подумал, сел на место. Но Мактиг ещё сильнее побагровел, а Бенсон снова обвёл взглядом всех четверых.

На птичьем лице леди Фитц появилось восхищённое выражение. Она мечтательно сказала:

– В такое утро Бог любит свой мир разве вы этого не чувствуете, мистер Мактиг?

– Нет – хмуро ответил тот.

Леди Фитц вздрогнула, потом укоризненно погрозила пальцем.

– Тогда в вас нет гармонии. Вы настроены на неверные мысли, мистер Мактиг. Вы должны повторять: «Бог любит свой мир. Бог любит все что есть в его мире. Я часть Божьего мира. Значит, Бог меня любит». Вы должны повторять это снова и снова, пока не достигнете гармонии.

Я удивлённо посмотрел на неё, – но она, очевидно, говорила искренне. Пен хихикнула и сказала:

– Начинайте, Майк. А мы все вас поддержим.

Преподобный Сватлов, казалось, слегка обиделся. В глазах Бенсона блеснули огоньки. Мактиг совсем залился краской и выразительно заявил:

– Вздор!

Пен снова хихикнула и воскликнула:

– О, Майк, как грубо!

Леди Фитц поддакнула:

– Очень грубо. Клянусь, вам сегодня очень плохо, мистер Мактиг.

И завтрак пошёл как ни в чём не бывало. Тянулся он долго. Я все больше и больше удивлялся, чувствуя себя посторонним наблюдателем среди какой-то незнакомой мне фауны. Во время работы в больнице я, конечно, сталкивался с различными случаями душевных и умственных расстройств, но никогда не видел людей, которые, внешне оставаясь нормальными, проявляли бы столько странностей в речи и поведении.

Казалось, у них нет никаких сдерживающих начал. Они с абсолютной откровенностью говорили всё, что придёт в голову; впрочем, за исключением доктора Сватлова, да и тот все воспринимал с благожелательной терпимостью. В разговоре поднимались темы, которые обычно обсуждают только в очень интимном или научном кругу. Никто, даже Бенсон, казалось, не обращал никакого внимания на то, что чувствуют остальные. Время от времени кто-нибудь начинал сердиться, но на собеседников это никак не действовало: они продолжали оскорблять, обсуждать или анализировать друг друга, словно говорили о лабораторных кроликах. В течение последующих дней я постепенно привык к этому, но в первое утро бывали минуты, когда я чувствовал себя совершенно сбитым с толку.

Бурилов хмурился и не принимал участия в общем разговоре. Время от времени леди Фитц что-то шептала ему, но он только качал головой и что-то бормотал. К концу завтрака она взяла его за руку, похлопала по ней, после чего на своём образцовом английском сказала:

– Алексей, скажи нам, что тебя тревожит? Твоя аура потемнела. Твои поля негармоничны. Они зловещи, Алексей. В одиночку я с ними не справлюсь. Расскажи нам, дорогой друг, что тебя беспокоит. Освободи свой мозг, раскрой его перед нами. Все сконцентрируются и заполнят его добрыми мыслями. Ну же, мой друг!

Она посмотрела на нас, разведя руки. Я оглядел остальных, ожидая увидеть удивлённые или насмешливые лица, но никто не посчитал слова леди Фитц странными. Пен пропела:

– Великолепно! Конечно, мы все сконцентрируемся. Раскройте свой мозг, мистер Бурилов!

Мактиг сказал:

– Мне всё равно, опустошит он свой мозг или нет. Но я не хочу ничего туда вносить.

Никто не обратил внимания на это неприятное заявление. Бурилов драматично встал.

– У меня была ужасная ночь. Я промучился до утра.

Он поднёс руки к голове и развёл их, закрыв глаза. Мактиг негромко захлопал в ладоши и воскликнул:

– Прекрасно, Бурилов! Второе действие «Аиды». Радамес впадает в отчаяние. Прекрасно!

Бурилов махнул рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое, положил руки на стол и прошептал:

– Я получил предупреждение. Оно и омрачило мне душу.

Леди Фитц побледнела.

– 3… змеи? – шёпотом спросила она. Бурилов медленно, торжественно кивнул:

– Змеи. Вы этого не знаете, друзья, поэтому я расскажу. Когда кому-нибудь из Буриловых угрожает опасность, – и так продолжается уже семьсот лет, – к нему во сне являются три змеи. Они сплетаются и становятся одной, и эта змея говорит… – Голос Бурилова понизился до какого-то почти сверхъестественного шипения. – Прошлой ночью они пришли ко мне…

Леди Фитц смотрела на него, как птица на змею. Флора Сватлов прошептала:

– Какой ужас!

– Вздор! – уронила Пен.

Мактиг бросил:

– Ставлю десять долларов, что знаю, что сказала вам ваша змея, Бурилов.

Бурилов сердито посмотрел на него.

– Что… вы можете сказать?

– Конечно. – Мактиг был оживлён и уверен в себе. – Принимаете пари?

Пен вмешалась:

– О да, примите, мистер Бурилов! Докажите, что он блефует. Но помните: Майк иногда может предсказывать. Второе зрение и всё прочее.

Бурилов беспомощно осмотрелся, как актёр, который видит, что его роль испорчена, вымученно улыбнулся и прорычал:

– Говорите.

– Ну, ладно, – сказал Мактиг. – Она сказала: «Алек, сократи порции водки с трёх до одной». Спокойней! – обратился он к остальным за столом. В основе – Фрейд. Змеи – выпивка. Три змеи – три порции. Змея превращается в одну – подсознательное предупреждение сократить три порции до одной. Почему водка? Бурилов её больше всего любит.

Он встал, театрально поклонился, подражая русскому, и сказал:

– Благодарю за внимание. Аплодисментов не надо.

Бурилов с яростью смотрел на него. Леди Фитц вспыхнула:

– Ну, скажу я вам!..

В это короткое выражение она вложила те чувства, какие испытывает королева, обнаружив в своём супе таракана. Она усадила Бурилова рядом с собой. Бенсон спокойно, словно Бурилова здесь нет, спросил:

– Зачем это вы, Майк, говорите так, что у всех волосы встают дыбом? У Бурилова есть свои недостатки, но он безобиден, и мне нравится его голос. А теперь вы сбили леди Фитц с её мыслей. Есть ли в этом смысл?

Мактиг оживлённо ответил:

– Совесть, сэр. Служба обществу. Человек, который выводит людей из себя, оказывает им большую услугу. Гораздо лучше быть бобом, прыгающим в расплавленном жиру, чем послушным куском масла, который покорно тает на сковороде.

Пен с искренним восхищением воскликнула:

– Майк, вы можете повторить это?

Мактиг повторил.

Чедвик сухо заметил:

– Такая «служба обществу» может подарить вам нож в спину.

– Уж вы-то должны это знать, Чед, – так же сухо ответил тот.

Чедвик рассмеялся, но Мактиг добился своего, ибо на этот раз покраснел всё же Чедвик.

Вскоре завтрак окончился. Остальную часть утра я осматривал экипаж и приводил в порядок свой кабинет. Когда я поднялся на палубу, Бенсон был за штурвалом, рядом с ним стоял доктор Сватлов и что-то читал. Остальные находились на передней палубе – женщины в купальниках и мужчины в шортах, все болтали и смеялись, очевидно, забыв вражду. Время от времени Бурилов начинал петь приятным баритоном.

Ленч все могли получить, где хотели. Бенсон требовал, чтобы все присутствовали только на завтраке и ужине. По приглашению капитана Джонсона я перекусил с ним и там же познакомился с инженером Маккензи, первым помощником Хендерсоном и Смитсоном – вторым помощником. Первый помощник оказался типичным рыбацким капитаном из Новой Англии, второй – приземистым и мускулистым выходцем из Новой Шотландии, с жёстким лицом и холодными глазами; выглядел он так, будто кипел в котле неприятностей на всех семи морях. Он был молчалив и имел привычку смотреть в сторону, будто знал что-то особое. С первого взгляда Смитсон мне не понравился, и мне суждено было впоследствии ещё больше его невзлюбить. Радиста звали Брукс, это был красивый, старательный и впечатлительный парень двадцати четырёх лет. Бедняга Брукс…

Днём я встретился с Деборой. Помня советы Мактига и Пенелопы внимательней заняться ею, я уделил ей больше времени. Её шотландское лицо с круглыми, слегка навыкате, невинными карими глазами было ещё менее выразительным, чем показалось мне с первого взгляда. У неё был широкий рот со сжатыми губами, маленький круглый нос пуговкой. Выглядела она так, словно ничто на свете не может её испугать или даже удивить, как будто она когда-то обнаружила, что на всякий вопрос есть только один ответ, и она его знает. Может, это и иллюзия, но Дебора всеми силами держалась за свою иллюзию. Наиболее примечательно было исходящее от неё ощущение абсолютной, несокрушимой благопристойности. Оно было более материально, чем ткань её платья. Представить, что Дебора допустит какое-то моральное прегрешение, было невозможно – легче вообразить, что благовоспитанная курица высиживает крокодила. Я ощутил лёгкое сочувствие к леди Фитц.

Похоже, что Дебора всегда «слегка недомогала» на борту. Когда она описала симптомы, мне стало ясно, что её привёл ко мне не недуг, а любопытство. Она засыпала меня множеством вопросов, чётко сформулированных, которые далеко выходили за пределы обязанностей судового врача. Среди них – и вопрос о моих «религиозных убеждениях». У неё был шотландский акцент, но проявлялся он только когда она волновалась, и я не буду обращать на него внимания, цитируя её слова. Уходя с простыми лекарствами, которые я ей прописал, она заметила, что на борту собралось «общество безбожников» и что я хорошо сделаю, если припомню заповеди, которым обучили меня родители, добавив, что нам ещё найдётся о чём поговорить, потому что врач и священник во многом схожи, при всём её уважении к священнику. Я ответил, что если она имеет в виду тайну исповеди, то она совершенно права. Сказав, что она именно это имела в виду, Дебора наконец ушла.

В следующие четыре дня каждый час на борту «Сьюзан Энн» в точности походил на все предыдущие. Сражения за столом и перемирие на залитой солнцем палубе. Я с интересом заметил, что Флора преследует Мактига все настойчивей и коварней, либо по совету Чедвика, либо просто чтобы вывести Мактига из себя, либо по какой-то другой причине. Я был уверен, что и Пен тоже это заметила, но, как и меня, это её только забавляло. Также ясно было, что Бурилов не отказался от ухаживания за сестрой пастора. И столь же очевидно, что Бенсон следит за этим с каким-то полуциничным интересом.

Но к жизни на борту корабля быстро привыкаешь, и вскоре я обнаружил, что уже не обращаю внимания на то, что в первое утро меня так удивило. Большую часть времени я проводил в своей крохотной лаборатории.

На пятый день у меня произошёл любопытный разговор с Деборой. Она пришла ко мне в кабинет с вязанием и, безо всякого «с вашего позволения», уселась. Я лениво читал, делать мне было нечего, и потому я приветствовал её появление.

– Её милость, – объяснила Дебора, – отдыхает. Меня на время отпустили. Её милость сказала, что ей будут сниться дурные сны, если я сижу рядом. Вот её точные слова, доктор Фенимор: «Я уверена, что это будут на редкость чопорные сны. Этого я не вынесу. Уйдите от меня как можно дальше, только за борт не свалитесь. Не затем, что мне будет жаль столь респектабельную особу – просто мне будет неудобно, если вы утонете!»

Впервые я увидел нечто человеческое на лице Деборы – дрожь негодования; спицы в её руках слегка дрожали.

– Особа! – сказала Дебора. – Респектабельная особа! И я могу отправляться за борт, если это не повредит её милости! Каково!

Она пропустила петлю, исправила её и сказала:

– Я решила хоть немного побыть в обществе богобоязненного человека.

Слегка ошеломлённый этой незаслуженной данью моей набожности, я смог только поклониться и сказать, что рад её видеть. В дальнейшем выяснилось, что у Деборы есть необходимость оправдаться.

– Вы, несомненно, спрашивали себя, доктор Фенимор, – сказала она, снова успокоившись, – почему это я, богобоязненная шотландка, остаюсь с такой мирской женщиной, как её милость? Я объясню. Как кальвинистка, я верю в предначертание. Я верю, что Бог уже отделил агнцев от козлищ и что сделал он это с самого начала. И неважно, что сделают его избранные: назначение их – небеса. Неважно, добрые или злые поступки совершат те, кого он проклял: их назначение – ад. Я хорошо знаю, что я избранная. И я благонравна, поскольку хочу такой быть. Но если бы я не была такой, это не имело бы никакого значения. Я могла бы стать, – добавила Дебора поразительное признание, – вавилонской блудницей, но моё место по-прежнему было бы на небесах. Мне тяжело это признать, но её милость – изначально проклята. Сколь бы распутной и злой она ни была, она не станет более проклятой, чем уже есть. И её распутство и злоба не могут запятнать меня. К тому же, – добавила Дебора, – она мне очень хорошо платит. Мне кажется, я полностью ответила на вопрос, который вы себе задавали.

Я подтвердил, что полностью.

– Поняв, почему я терплю её милость, вы, несомненно, спросите почему я терплю мистера Бурилова, учитывая отношения, которые несомненно, их связывают.

– Я ничего подобного не спрашиваю, – ответил я, испытывая неловкость. – К тому же это не моё дело.

– Я вам отвечу, – невозмутимо продолжала Дебора, делая очередную сложную петлю в своём вязании. – Потому что он – часть её распутного зла. Сам по себе он ничто, понимаете? И даже если бы был чем-то, он тоже изначально осуждён. Поэтому мне всё равно, кто делает распутное зло её милости полным. И моей избранности это не уменьшает. Я ясно выражаюсь?

– Предельно ясно, – ответил я.

– Были и похуже мистера Бурилова, – продолжала Дебора. – Гораздо хуже, если допустимо сравнивать орудия распутного зла. Я вам расскажу, как они встретились. Её милость была в то время в Штатах, где у неё красивый дом у моря. С мистером Буриловым она уже однажды встречалась в Париже. Он из старинного русского рода. И он беден. Но у него есть друзья, которые дали ему денег, чтобы он поехал в Штаты. Он должен был заплатить им, если его поездка окажется удачной. Он приехал и возобновил своё знакомство с её милостью. Сначала она им не заинтересовалась, хотя он забавлял её своим пением и выходками; но она позволила ему жить в своём доме. Особых успехов у него не было.

– Потом, – продолжала Дебора, откладывая вязание и наклоняясь ко мне, – примерно в два часа ночи в доме не было никого, кроме её милости и меня. Послышался громкий стук в дверь, как при нападении. И мы услышали, как мистер Бурилов кричит, чтобы его впустили. Её милость застонала и вздрогнула, и я спросила, позвонить ли в полицию. Но её милость сказала «Нет». И тут дверь с громким треском разлетелась. Я вся похолодела, но её милость по-прежнему не позволяла мне вызвать полицию. «Я храбрая женщина, Дебора, – сказала она, – и встречу всё, что бы меня ни ожидало». Было слышно, как мистер Бурилов кричит и топает по лестнице. Он появился у входа в спальню её милости и казался очень пьяным, но позже у меня в этом сомнения. Её милость вскрикнула и побежала, мистер Бурилов погнался за ней. Её милость была одета только в шёлковую ночную рубашку. Она пыталась укрыться в дальней комнате, но мистер Бурилов догнал её. Её милость стояла, дрожа, закрыв лицо руками, но она храбрая и не закричала. Тогда мистер Бурилов рассмеялся ужасным смехом, вот так: ха-ха-ха!..

Подлинно демонический смех никак не сочетался с её безмятежным лицом. Я спросил:

– А что было потом?

– Потом мистер Бурилов протянул руку и сорвал с её милости ночную рубашку. Она стояла, дрожа, закрыв лицо, совершенно голая. И что, вы думаете, сделал мистер Бурилов?

Я лёгкой дрожью ответил:

– Вы считаете, вам следует об этом рассказывать, Дебора?

– Я скажу вам, что он сделал, – невозмутимо продолжала Дебора. – Он тоже закрыл своё лицо руками и дважды воскликнул: «Ужасно! О, как ужасно!»

– И бежал! – прошептала Дебора, торжественно кивая головой. – И бежал! – повторила она. – Только тут прорвался праведный гнев её милости, и она велела мне вызвать полицию. Но было уже поздно. Мистер Бурилов исчез.

– Её милость, – продолжала Дебора, – была в ярости. Она приказала отыскать мистера Бурилова. Готова была отправить его в тюрьму. Но три дня спустя ей сказали, что он болен, находится на пороге смерти и очень мучается угрызениями совести от того, что сделал. Он говорил, что когда сорвал с неё рубашку и увидел совершенство её тела, – Дебора фыркнула, – он почувствовал, что совершает непростительное святотатство. Он плакал и просил её прощения, чтобы умереть счастливым. Ну, её милость была очень тронута. Она послала за мистером Буриловым и снова приняла его в своём доме… И мистер Бурилов подозрительно быстро поправился, – резко сказала Дебора, – её милость купила ему новый гардероб, и скоростной катер, и собаку, и с тех пор они в очень-очень дружеских отношениях.

Дебора смотрела на меня своими невинными безмятежными глазами, лицо её ничего не выражало.

– Мне кажется, вам не следовало мне об этом рассказывать, Дебора, – неловко сказал я.

– Ну, – сказала Дебора, переходя на свой шотландский акцент, – священнику и врачу можно говорить то, чего не скажешь никому другому. И я много ещё что могу рассказать. Например, как леди Брустер-Филлон украла молодого мистера Макдональда у её милости и два дня и две ночи продержала его без сна, заставляя расчёсывать свои волосы. Да, а ведь её милость поклялась матери молодого мистера Макдональда сохранить его невинность любой ценой. Хотите послушать?

– Нет, – торопливо сказал я. – Нет, нет, Дебора, Мне нужно ещё поработать.

– Ну, что ж, как-нибудь в другой раз, – сказала Дебора, вставая и собирая своё вязание. – Крайне интересный эпизод из жизни её милости и крайне поучительный.

Она повернулась к двери.

– Вы мне нравитесь. И мне нравится рыжий мистер Мактиг, Он умеет предсказывать будущее, и у него есть второе зрение. Но я бы не стала верить, если он заглянет слишком далеко. О, нет! Мисс Пенелопа – она хорошая девочка, но её ждёт горе. Но особенно не стала бы я доверять этому парню Чедвику. На нём следы дьявольской сажи. Да, дьявольская сажа глубоко въелась в него! И в девчонку Сватлов тоже. Пустой сосуд, который готов заполнить дьявол. «Сьюзан Энн» – прекрасное поле, которое готов засеять дьявол, и мне кажется, что мы с вами увидим жатву. Подумайте об этом, доктор Фенимор. У меня тоже есть второе зрение.

И она направилась к двери. Я слегка развеселился, но в глубине души почувствовал лёгкое беспокойство; однако, из-за чего – понятия не имел.

На следующий день Бенсон получил радиограмму, что нужно подписать важные документы, отправленные в Сантъяго. Перемена курса ничего не значила для Большого Джима, пока он мог держать в руках рулевое колесо, поэтому мы свернули к Кубе. На девятый день после выхода из Майами мы причалили в Сантъяго, покончили со всеми делами и снова двинулись на юг, к Ямайке.

Два дня спустя передали первое штормовое предупреждение. Мы шли при лёгком попутном ветре и при нынешней скорости должны были через тридцать шесть часов добраться до Кингстона – ближайшего порта, куда мы собирались зайти. Во время обеда Брукс принёс это штормовое предупреждение. Сообщалось, что центр урагана движется прямо на нас и что ураган необычайно сильный. Капитан Джонсон предложил убрать паруса, запустить дизели и двигаться к безопасной, закрытой гавани Порт-Антонио, которая гораздо ближе Кингстона. Бенсон после долгих споров неохотно согласился.

Сообщение Брукса неожиданно прервало разговор, который я не скоро позабуду. Кто-то, кажется, Чедвик, спросил, сколько минут в день средний человек, считающий себя живым, на самом деле живёт – живёт сознательной жизнью, а не просто привычками и инстинктами. Бенсон сказал, что, по его подсчётам, час в сутки – довольно завышенная оценка. Сватлов заметил, что в человеке есть и высшая материя, которая всегда жива, спит ли он или бодрствует. Мактиг спросил, уж не душа ли это, и пастор ответил – да.

Леди Фитц сказала!

– Но, как известно, мистер Мактиг не верит в существование души.

Я никогда не встречал человека, который, подобно леди Фитц, совершенно невинные слова при помощи интонации, ударения и пауз сделать столь ядовитыми. У неё явно был дар – впрочем, конечно, не небесный. В этих нескольких словах она умудрилась не только обвинить Мактига в отсутствии разума, но и намекнуть, что он жалкое, низменное существо, допущенное в человеческое общество по недосмотру, и что она умывает руки. Мактиг все понял, и, очевидно, это на него подействовало.

Он откинулся, сощурив глаза, и спросил:

– Душа! Из чего она сделана? Их заново штампуют для каждого новорождённого? Или берут старые, чистят, латают и снова пускают в дело? Кто за ними присматривает, кто вставляет их в их смертные футляры? Когда мы их получаем? В момент зачатия? Если это так, то это непростительное вторжение в личную жизнь. Или их помещают после того, как зародыш достигает определённой стадии развития? Вы вот, леди Фитц, получили свою душу после того, как утратили жабры или расстались с обезьяньей шерстью? А может, родовые муки – просто следствие беспокойства небесного жильца, который мучается, как женщина, надевающая тесные туфли?

– Очень грубо, Майк, – прошептала Пен.

Леди Фитц, побелев от гнева, сказала:

– Отвратительно!

Мактиг улыбнулся.

– Вовсе нет. Я только задаю вопросы, которые приходят в голову всякому разумному человеку. И жду разъяснений от тех, кто в этом специалист.

Преподобный Сватлов сказал:

– Я вам отвечу. Бог создаёт душу. Это часть его бессмертной сущности. Он дарует её нам из своей святой сокровищницы. Душа входит в нас с первым вздохом и уходит с последним.

Мактиг сказал:

– Знаете, пастор, это для меня ново. Это что-то вроде пылесоса. Душа выдувается из небесной детской (вы её называете сокровищницей). Конечно, это объясняет существование близнецов, тройни, четверни. Они запутались в хранилище и ко времени первого вдоха не успели распутаться. Поэтому появляются все вместе.

– Ну, мистер Мактиг, если вы предпочитаете абсурд…

– Абсурд? – переспросил Мактиг. – Но где здесь абсурд? Это самое разумное объяснение, какое мне приходилось слышать. Оно объясняет существование зла на Земле: убийств, насилий, жестокости, бедности, болезней и всего прочего. Бог слишком занят, подбирая души для новых жителей Земли, и у него просто не хватает времени для всего остального. Решение тут простое: объявить мораторий на рождение, скажем, лет на десять, и Бог получит возможность…

Бенсон раздражённо взревел:

– Майк, прекратите! Вы раздражаете леди Фитц. – Он посмотрел на леди Фитц, которая сидела, заткнув уши, закрыв глаза, и бормотала молитвы или формулы, которые считала молитвами. – Ну, вы своего добились, так что заткнитесь, – мрачно добавил он.

– Я только хотел выяснить…

Бенсон сказал:

– Я поставлю перед вами настоящую задачу. Если мы живём разумной жизнью только один час из двадцати четырёх, кто же правит нами в остальные двадцать три? И не говорите мне, будто в это время мы просто механизм из мышц, крови, нервов и костей, который действует совершенно инстинктивно. Я в это не верю. Природа не терпит пустоты, а наши тела – весьма удобное жилище… – Он взглянул на доктора Сватлова. – Ваше преподобие, разве ваш Господь не говорил, что в доме его отца много комнат? Что ж, в этом доме, – он постучал себя по лысой голове, – действительно много комнат. Кто же в них? Некоторые двери закрыты. Другие распахнуты – и иногда из них выглядывают обитатели, и даже чужаки туда могут забрести, когда мы спим. Кто же они? Может, наши предки, изгнанные из своих домов смертью? Почему бы им не поискать убежища в плоти от своей плоти и в кости от своей кости? Разве у них нет права там поселиться? Почему бы им не взять в руки колесо, когда я сплю?

Он помолчал, словно ожидая ответа, но никто не заговорил; за столом воцарилась странная тишина. Бенсон продолжал:

– То, что мёртвые могут снова ожить, не более странно чем то, что живые должны умереть. Забыл, кто это написал, но это истинная правда. Неужели то в человеке, что сражается, любит и ненавидит, надеется и отчаивается, мечтает и творит, может быть задуто, как свеча, дуновением смерти? Как будто этого никогда не было? Я в это не верю. Лишение тела – да, но уничтожение – нет. Я считаю: возможность для мёртвых существовать менее странна, чем необходимость для живых умереть!

Он ударил кулаком по столу и взглянул на Мактига. Я услышал, как леди Фитц быстро прошептала: «Бог есть любовь. И я часть Господа. Ничто не может повредить мне. Я часть Господа, и я есть я».

Бенсон сказал, на этот раз спокойнее и как будто про себя, а не обращаясь к нам:

– Что же эти бестелесные? Наше пламя жизни манит их. Они вьются вокруг нас, как чайки вокруг маяка. И не только сознания наших предков… другие сознания стремятся к пламени, и не знаю, что их привлекает… они ищут вход, ищут всегда, и когда мы теряем бдительность, находят его… прячутся… и ждут, ждут…

Леди Фитц вскочила быстрее спящей кошки, которой наступили на хвост. Лицо её было белее мела.

– Алексей! Алексей, немедленно выведи меня на палубу!

Бурилов вскочил, обнял её и повёл к трапу. Вне всякого сомнения, леди Фитц решила, что с неё хватит. Бенсон молча смотрел им в след. Доктор Сватлов откашлялся, будто собираясь заговорить.

Бенсон проворчал:

– Дьявольщина! Я вовсе не хотел пугать её! Но всё же я говорил серьёзно…

И тут появился Брукс с сообщением об урагане.

Да, в последующие дни я не раз вспоминал этот разговор, как предсказание… как будто в нём содержалось какое-то объяснение, намёк… способный объяснить необъяснимое… а может, эта истина слишком трудна для понимания.

3. УРАГАН

В середине следующего дня я стоял у левого борта. Метеосводки о продвижении урагана становились все тревожнее, и наши дизели работали на полную мощность. Все паруса на «Сьюзан Энн» были убраны, иллюминаторы проверены и задраены. В воздухе зависла странная дымка, как будто солнце светило из-за светло-жёлтого стекла. Подошёл Хендерсон и остановился рядом. Я спросил:

– Далеко ли до Порт-Антонио, Хендерсон?

– Примерно семьдесят пять миль. Через несколько часов должны увидеть сушу.

Я указал на юг и спросил:

– А это что?

На горизонте из моря поднималось нечто вроде огромной непрозрачной зеленовато-чёрной волны. Она стремительно превращалась в гору, и гора все с той же скоростью разрасталась, пока не заняла десятую часть горизонта. И понеслась вперёд, наклоняясь на ходу; края её стали чётче, и я ясно, словно с борта самолёта, увидел тростниковые хижины и пальмы на её склонах. По одну сторону горы шёл тропический ливень, там сверкали молнии; по другую сторону ярко сияло солнце.

Хендерсон прошептал:

– Мираж. Это Ямайка – Голубая гора.

Он смотрел напряжённо, пригнувшись, руки его, сжимавшие ограждение борта, побелели.

Так же неожиданно, как и появилась, гора исчезла. Жёлтая пелена пропала, и воздух стал хрустально ясным. И тут повсюду в небе и на море зависли мириады радуг, больших и маленьких, а в глубине моря появились полоски семицветного сияния, словно бы там затонули другие радуги.

Снова свет пожелтел. Потемнело. Я услышал шум с востока и увидел там нечто вроде огромного грязно-жёлтого занавеса, летящего к нам; пространство, в котором мы плыли, неожиданно сжалось, и горизонт, казалось, надвинулся на нас.

Хендерсон подтолкнул меня к передней надстройке, а сам бросился на корму, где, пригнувшись, как боксёр, стоял за рулём Бенсон Я распахнул дверь, и она с грохотом захлопнулась за мной. Послышался невероятный грохот, словно клипер влетел в пасть ревущего великана. Рёв становился все выше, пока не превратился в гудение на пределе слышимости.

«Сьюзан Энн» взмыла вверх, вначале медленно, словно в гигантском лифте, потом все быстрее, и зависла. С ощущением тошноты я ухватился за край койки.

В борт клипера ударило – могучий удар, точно нанесённый кулаком архангела глубин. Клипер наклонился, так что палуба стала левым бортом, а левый борт – потолком.

Корабль выпрямился медленно, но с каждым мгновением двигаясь всё быстрее. Пол залила бурлящая вода, снаружи слышалось высокое гудение, словно работала гигантская динамо-машина. Воздух так сгустился, что я с трудом мог дышать. Чьи-то невидимые гигантские руки стискивали грудь, сжимали горло. Неожиданно давление ослабло; корабль затрясся под непрерывными ударами волн, подобных молоту в руке урагана. Между ударами яхта дрожала в такт гудению, которое стало ещё выше и продолжалось непрерывно.

Раскрылась дверь камбуза, и оттуда выполз Слим Бэнг. Он что-то крикнул, но я не разобрал слова. Он поманил, и я пополз к нему. И с трудом расслышал: «Хуан… я его нашёл в камбузе… Он сильно ранен…» Забравшись вслед за ним на камбуз, я увидел, что он более чем прав. У баска была сломана шея. Первый удар урагана, видимо, ударил его о плиту. Я уже ничем не мог помочь, и попытался пробраться в свою маленькую лабораторию. Там всё было разбито и размыто. Я ощупью попытался найти медикаменты.

Показался Мактиг, голый по пояс, лицо и грудь залиты кровью из пореза над левым глазом. Он сказал:

– Быстрее обработайте рану, я должен вернуться к рулю.

Я сделал ему перевязку, как мог. Конечно, следовало бы зашить рану, но об этом не могло быть и речи.

– Каковы наши шансы, Мактиг? Только не подслащивать пилюлю.

– Невелики. Брукс мёртв – фок-мачта сломалась и упала на радиорубку. Почти ничего не осталось ни от рации, ни от Брукса. Питерс, второй помощник, и Даффи, тот парень из Нью-Бедфорда, смыты за борт.

– Хуан мёртв, – сказал я.

Он скривился, когда я смазал рану йодом.

– Это был хороший кок. Но, похоже, скоро он снова будет для нас готовить.

Когда я закончил перевязку, Мактиг сказал:

– Соберите всех в столовой и задержите там. Дайте Бурилову успокоительное, у него истерика. За ним присмотрит Коллинз, – стюард. И Пен. Сами будьте в передней надстройке, если вас не позовёт Пен. Туда и пойдут члены экипажа, если понадобится ваша помощь.

Ураган трепал нас тридцать восемь часов. Иногда наступали краткие периоды затишья, которые были ещё хуже грохота бури: это был покой смерти. Но потом ветры снова обрушивались на эти кусочки тишины, и они исчезали. На краткие мгновения море разглаживалось, как будто тут ступала нога архангела глубин, чей кулак ударил нас… а после оттуда начинали бить гейзеры пенной воды, и их немедленно захлёстывали волны.

И всё время этот сводящий с ума гул, вой ветра и свистящие удары волн.

Тридцать восемь часов – и ураган кончился так же внезапно, как и начался. Но перед этим нанёс нам последний, самый тяжёлый удар.

Большинство из нас отупело и впало в летаргию от непрерывного гула, яростного движения и ожидания смерти, но Бенсон ни на мгновение не переставал бороться за жизнь корабля, как, должно быть, много раз делал его предок старый капитан Бенсон.

Я слышал крики с кормы. «Сьюзан Энн» развернулась и качалась в седловине меж волнами.

Неожиданно мне пришло в голову, что ураган мог послужить катализатором, которого опасался Кертсон, и что Бенсон слишком долго носил умственную маску. Испытанное им напряжение могло окончательно высвободить ту личность, которой он так старательно подражал, и которая помогала ему убегать от реальности. Он мог утратить контроль и исчезнуть навсегда. Что, если ураган изменил его? С беспокойством я подумал о такой возможности. И мои опасения лишь усилились от слов Мактига.

Было утро второго дня урагана. Мактиг добрался до передней надстройки, измученный и промокший.

– Я думаю, Джим нас вытащит, – сказал он. – И гадаю – может, для него лучше будет не делать этого.

– Странные вещи вы говорите, Майк.

– Не прикидывайтесь глупцом. Вы не хуже меня понимаете, о чём я говорю. У руля слишком мало Большого Джима и слишком много старого капитана.

Я сказал с уверенностью, которой не испытывал:

– Ерунда. Опасность минует, и Большой Джим снова станет Большим Джимом.

Он покачал головой.

– Может быть… а может, и нет. Пен тоже обеспокоена.

Я сказал:

– Тоже – ерунда. На ней сказывается напряжение. Оно на всех нас сказывается. Как ведёт себя Чедвик? Я его не видел.

Мактиг улыбнулся.

– Слишком хорошо. Я его ненавижу, но вынужден признать, что в нём есть кое-что.

И с этими словами он вышел.

Если Пен и беспокоилась за отца, мне она этого не говорила. Она помогала мне – море больше никого не отняло у нас, но почти у всех были ушибы и небольшие раны. Пен была рядом, спокойная, ясноглазая, сочувствующая и бесстрастная. Сватловы, оба, чуть не умерли от страха и были совершенно бесполезны; Бурилов – тоже: он напился до беспамятства, поглощая коньяк бутылками.

Больше всего меня удивило, как реагировала на опасность леди Фитц-Ментон. Она цеплялась за надежду с чувством, которое я могу определить только как страстное самообладание. Временами отступая в убежище своей веры, она вновь появлялась оттуда, как жрица, с формулами молитв и бесконечной верой в божественное вмешательство, которое обязательно спасёт её.

– Буря не может повредить мне, море не может повредить мне, я часть Господа, и ничто не может причинить мне вред, я часть Господа, и поэтому не могу погибнуть.

Снова и снова повторяла она эту и другие фразы, абсолютно убеждённо, сжав руки, закрыв глаза. Это было чрезвычайно интересно: любопытный психологический феномен, за которым я внимательно наблюдал, чтобы сделать подробный отчёт для Кертсона, если нам удастся спастись. Это походило на формулу покойного доктора Кюза: «С каждым днём я становлюсь все лучше и лучше». Во всяком случае, эта процедура оказалась отличным средством против страха.

А Дебора оставалась невозмутимой: надёжная, как скала, перефразируя её собственное выражение. Спокойная, безмятежная, она заботилась о леди Фитц и Флоре Сватлов. Разумеется, огня в печи не было, так что готовить пищу было невозможно. Но Слим и Дебора умудрились из консервов соорудить нечто съедобное. Во время одного из самых сильных ударов шторма я сказал ей:

– Вы как будто не боитесь утонуть, Дебора. Почему? Или вам помогает ваше второе зрение?

– Знаете, доктор Фенимор, – она перешла на свой шотландский диалект, искоса глядя на меня, – возможно, в этом что-то есть. Есть вещи похуже, чем утонуть в открытом море; но я не думаю, что для корабля это лучше. Утонем ли мы или нет, все это предопределено изначально и мы не можем изменить предначертанного.

– В таком случае, – несколько раздражённо заметил я, – если мы не можем ничего сделать, не лучше ли просто лечь: пусть корабль сам тонет или выплывает?

– Но ведь это тоже предначертано, – оживлённо ответила она и пояснила: – Если предначертано, чтобы вы легли и сложили руки, вы ляжете и сложите их. Если предначертано, чтобы вы их использовали, вы не сможете их опустить. Вы ничего не можете сделать, что не было бы предначертано. Ничего.

– У меня больше нет вопросов, – сказал я, рассмеявшись.

– Но я ещё кое-что скажу, – произнесла Дебора, когда я собирался выйти. – Скажу вам истинную правду. Это подсказало мне второе зрение. Корабль переживёт бурю. Он не потонет, пока…

– Пока что? – подтолкнул я, видя, что она колеблется.

– Пока дьявол не дождётся своего дня, – мрачно сказала Дебора. – Пока не дождётся своей победы. Помните об этом, доктор Фенимор, и пусть это вас утешает.

Она мрачно, так же как и говорила, выпрямилась и вышла своей нелепой походкой. Весьма комичная фигура, но почему-то мне уже не хотелось над ней смеяться.

Вскоре после этого ураган нанёс нам последний и самый тяжёлый удар. Именно он открыл дверь для того зла, что обрушилось на нас.

На пороге каюты появился мокрый Мактиг.

– Бенсон ранен! – закричал он. – Мы отнесли его в его каюту. Идёмте быстрее!

Пока мы пробирались по коридору, он объяснял:

– Нас развернуло волнами. Брус сорвался, протаранил рулевое колесо и ударил Бенсона. Не знаю, насколько серьёзно он ранен, но сейчас он без сознания. К счастью, как раз закончили сооружать штормовой якорь. Но если он не удержит – Боже, помоги нам!..

Бенсон лежал на койке, над ним склонилась Пен, у ног его стоял Чедвик, Я невольно бросил взгляд на портрет старого капитана. Лицо человека на постели постарело. Черта за чертой оно стало лицом с портрета. Все мелкие различия исчезли. Тот же тонкогубый неулыбчивый рот, те же глубокие складки от раздувающихся ноздрей к углам рта, те же запавшие глаза, окружённые паутиной крошечных морщин.

Я осмотрел Бенсона. На затылке вздулась большая шишка, но не было никаких следов пролома. Единственная открытая рана – трёхдюймовый порез над правой лодыжкой. Сердце бьётся ровно, дыхание ровное, глубокое и правильное. Я решил, что в его состоянии больше всего виновато нервное истощение, и удар по голове лишь приблизил обморок, который все равно случился бы. Конечно, было лёгкое сотрясение, и он некоторое время будет хромать, но ему повезло, и дольше он проспит, тем лучше. Я поделился с Пен этим мнением. Он встала и вышла – наверное, в одиночестве поплакать от облегчения. Я ввёл Бенсону успокоительное, перевязал рану и сел рядом.

Два часа спустя мы вышли из урагана так же внезапно, как оказались в нём. Море продолжало штормить, но было уже относительно спокойно, и едва стих высокий гул ветра, словно густое масло разлилось по нашим нервам. Большой парусиновый мешок – плавучий якорь – держал нас, направляя нос корабля против ветра и волн

Бенсон продолжал спать. Даже в глубоком сне его лицо не смягчалось, оставаясь жёстким, напряжённым и старым. Очень старым. Лицо с портрета.

4. ГАВАНЬ БЕНСОНА

Семьдесят часов спустя мы увидели остров; вначале как чёрточку на краю моря, как полоску слабого свечения на фоне голубого неба у самого горизонта. Когда мы приблизились, мираж приподнял остров, показались белые утёсы, песчаные пляжи и гигантские заросли; ещё ближе – и остров превратился в голубую полосу в двадцати милях от нас.

Часов двадцать Бенсон крепко проспал. Характерно, что, проснувшись, он прежде всего послал за капитаном Джонсоном и расспросил его о состоянии «Сьюзан Энн». Только после этого послал за мной и стал расспрашивать о своём собственном состоянии. Лицо его приобрело прежнее своё выражение. Большинство признаков возраста исчезло, морщины стали не столь глубоки, глаза меньше западали, И голос стал прежним, звучным, ничего общего со скрипучим, слегка завывающим голосом старого капитана; и из речи исчезли старинные обороты.

Но, осматривая его, я все чаще думал, что с ним произошла какая-то эмоциональная перемена, некое умственное напряжение отражалось на мышечных реакциях. Как будто вся его воля сосредоточилась на том, чтобы оставаться… самим собой. Как уставший пловец, который стремится держать голову над водой, борется с погружением, пытается преодолеть то, что тянет его вниз.

Опухоль на голове заметно спала, но когда я коснулся её, он сморщился. Бенсон настоял на том, чтобы снять повязку с его ноги, и сам осмотрел рану, а осмотрев, не стал спрашивать, скоро ли она заживёт. Опустил ноги на пол, проковылял к шкафу, где держал свою одежду, попросил прислать Мактига и отослал меня.

С тех пор он всё время проводил на палубе и в своей каюте. Меня встревожило то, что он явно избегал Пен. Он был с нею мягок, добр, но держался от неё как можно дальше – вернее, не подпускал к себе. Мне казалось, что он её чуть ли не боится. Если экипаж и заметил это, то приписал беспокойству Бенсона за состояние корабля. Собравшиеся в столовой требовали объяснений по поводу поведения Бенсона и его пустующего места, и Пен старательно пыталась всё уладить.

Ураган нанёс такой ущерб «Сьюзан Энн», который опечалил бы сердце любого, а уж тем более – Бенсона. Вся её красота была разбита, она превратилась в потрёпанную морскую развалину. Мы выбрались из урагана с обрубком фок-мачты; бизань-мачту так расшатало, что она не выдержала бы и одного паруса, даже если бы сохранился такелаж. Руль был цел, но совершенно бесполезен, поскольку штурвал сломался. Приходилось надеяться лишь на плавучий якорь, чтобы удерживаться против ветра и волн.

Клипер дал сильную течь, и команда постоянно работала у помп. Все шлюпки смыло, кроме капитанской гички и двух небольших лодок, которые каким-то чудом уцелели. Машинное отделение затопило, дизели вышли из строя, и один из них – непоправимо.

Ночью мы попали в течение и двигались со скоростью примерно три узла в час. Ветер стих, море успокоилось. Наблюдения показали, что мы находимся где-то на юго-востоке Багамского архипелага, примерно в ста пятидесяти милях к востоку от островов группы Кокос и к северу от Гаити. На карте поблизости был обозначен небольшой остров с пометкой «сомнительно». Других кораблей мы не встретили, но что рано или поздно нас подберут – казалось несомненным.

Но Бенсон не хотел быть подобранным. Маккензи со своим помощником Барнсом умудрились как-то залатать один из дизелей, хотя работал он очень ненадёжно.

Установили самодельное рулевое устройство, на месте фок-мачты, поставили временную мачту. И вот с такой оснасткой Бенсон поклялся, что приведёт «Сьюзан Энн» в любой порт. И не желал слушать возражения.

Но при первом же взгляде на остров свирепое упрямство, мрачность и неразговорчивость покинули его. Я находился поблизости и слышал, как Бенсон зовёт капитана Джонсона. По трапу с грохотом сбежал Мактиг, широко улыбаясь. Я остановил его.

– Что случилось, Майк?

– Большой Джим пришёл в себя, – ответил он. – И клянусь адом, как счастлива от этого Пен! А все этот остров. Он оказался гораздо лучшим врачом, чем вы.

– О чём вы, Майк?

– Остров, мой милый, остров! Старый добрый доктор Остров который вернул Большому Джиму себя. Мы направляемся туда и посмотрим, что он из себя представляет. И если там есть гавань, мы превратим её в косметический кабинет.

– Но, Майк, как мы туда доберёмся?

– При помощи полуразбитого дизеля, дубовых весел и могучих плеч, парень. Толкать и тянуть. Боже, вы только послушайте, как кричит Большой Джим! Я никогда не думал, что способен так радоваться его голосу. Не задерживайте меня, я лечу к Пен передать, что папочка наконец-то хочет её видеть.

Мы все ближе и ближе подходили к острову, пока не оказались всего в полумиле. И тут течение повернуло и понесло нас вдоль берега. Никакого следа бухты или места, где можно бросить якорь. От узкого белого пляжа поднимались почти отвесные высокие песчаные дюны, отмель тянулась очень далеко. На вершинах дюн со странной упорядоченностью росли кусты и одинокие пальмы. Они больше всего походили на пучки серо-зелёных волос на лбу гиганта, лицо которого скрывалось под водой. Ни одной дюны без кустов и хотя бы единственной пальмы с перистыми листьями над стройным узловатым стволом.

Я снова услышал крик Бенсона. Он куда-то показывал и размахивал биноклем, в который изучал берег. У руля столпилось много народу: леди Фитц с Буриловым, Сватловы, а также Пен. Я присоединился к ним, и Бенсон, к моему удивлению, чрезмерно бурно встретил меня, протянул бинокль и проревел:

– Глядите, костоправ! Гавань Бенсона! Нет, Счастье Бенсона, клянусь Господом! Смотрите – вон туда!

Я поднял бинокль и увидел проход в дюнах, узкий пролив, за которым виднелось большое водное пространство – лагуна. Но сможем ли мы туда попасть? Сверхъестественно, как и раньше, Бенсон прочёл мою мысль:

– Конечно, доберёмся! Счастье Бенсона, говорю вам!

С левого борта спустили лодку на шесть весел, куда сели самые крепкие моряки; гичка находилась слева, но на долю лодки выпадала самая трудная работа. Ей предстояло удерживать корабль против течения. Тросы натянулись. Дизель протестующе закашлял, но под присмотром Маккензи не заглох. Клипер развернули поперёк течения. Мы были у входа в пролив. Фут за футом «Сьюзан Энн» начала вползать в него.

Пролив оказался глубоким, но узким, острые клыки рифов в нескольких футах над поверхностью угрожали с обеих сторон. Природа расположила их с такой же странной регулярностью, как и растительность на дюнах, так что они напоминали широко расставленные зубы, и клипер двигался, словно в пасти какого-то спящего морского чудовища, которое может в любой момент проснуться и раздавить его.

Пляж вдоль моря напоминал рукоять серпа. Изгибающийся берег пролива справа от нас служил обратной стороной лезвия. Между нами и ним теснились коралловые клыки. Левый берег тоже изгибался, но не так грациозно, как правый. Он был пологий, заросший, и маленькие мангровые рощицы приближались к нам, будто грозили остановить наше продвижение.

Солнце уже коснулось горизонта, окунуло расплавленные лучи красного золота в море, как гигантская круглая плавильня, которую неожиданно раскрыли. Когда мы достигли конца пролива, солнце скрылось за горизонтом. Справа по борту находился заросший высокой травой берег, он резко заворачивал внутрь, образуя мыс, за которым ничего нельзя было разглядеть.

Мы вошли в лагуну. Она оказалась широкой, глубокой и хрустально-чистой – жидкий изумруд в тускнеющем свете. На дне виднелись кораллы, морские веера и анемоны, подобные пульсирующим живым аметистам, к кораллам жались медузы с волнистыми краями, похожие на фантастические цветы, а среди водорослей мелькали яркие тропические рыбки. Отмели у берега были усыпаны множеством серебристых раковин, чистый песок пляжей казался бледно-розовым в сумерках.

С востока лагуну защищал подъем острова. Гавань была великолепная. Мы проплыли несколько сот футов. Заскрипели лебёдки, загремели якорные цепи, и мы остановились, оказавшись у длинной отмели. Её выгнутый конец уходил почти к самому берегу. Вероятно, дальше ещё была вода – может быть, вторая лагуна, а может, только небольшой залив. – Но, что бы там ни было, его закрывали высокие дюны.

Обедали молча. Впервые после урагана Бенсон сидел с нами. Но говорил он преимущественно с капитаном Джонсоном и только о клипере. Бурилов впал в меланхолию, и все остальные, казалось, тоже решили побыть наедине со своими мыслями. Всех как будто охватила лёгкая депрессия, и даже я оказался задетым ею. Дело в том, объяснял я себе, что наступила реакция после напряжения последних нескольких дней.

Я пошёл к себе, но заснуть не сумел и спустя некоторое время вновь поднялся на палубу. Стояла тёмная ночь – луна ещё не взошла, и звезды светили тускло. Я стоял, глядя на отмель с её концом-петлёй, когда сзади ко мне подошёл Мактиг. Он неподвижно постоял несколько минут, как и я, глядя на конец отмели, затем спросил:

– Нравится, Росс?

– Нет. – Меня самого удивила определённость и резкость моего ответа.

– Почему? Это прекрасное место – и счастье Бенсона, знаете ли.

– Не знаю, почему. А вам нравится, Майк?

Прежде, чем он успел ответить, приглушённый колокол на «Сьюзан Энн» пробил шесть быстрых ударов – одиннадцать часов.

– Почему вам не нравится?..

– Слушайте!

Из тьмы за отмелью донеслись удары корабельного колокола. Они одновременно шли из-за отмели и из бесконечности. Один удар, два, три – и ещё три, повторяя корабельный колокол клипера. Послышался высокий резкий свист – похоже на свист кроншнепа высоко в воздухе… или на призрак боцманской дудки.

Я почувствовал странный холодок на затылке. Мактиг далеко перегнулся через поручень, прислушиваясь. Больше ничего не было слышно. Он распрямился.

– Может, поэтому нам здесь и не нравится.

– Там, наверное, корабль, – неуверенно сказал я,

– Несомненно. Но что за корабль? И кто там боцманом?

Он вздрогнул, повёл широкими плечами.

– Ну, что ж, завтра узнаем. Спокойной ночи. – И ушёл.

Мне почему-то не хотелось оставаться одному на палубе, и я вернулся в свою каюту.

5. БЕЗЫМЯННЫЙ КОРАБЛЬ

Спал я плохо. Ночью проснулся, выскользнул на палубу и снова стал смотреть в сторону отмели. Луна в последней четверти висела низко и была красная. В её свете неподвижная поверхность лагуны казалась подёрнутой тонкой плёнкой крови. Плеснулась рыба, и по воде начали вяло расходиться круги – словно камень бросили в море крови. Берег казался сплошной чёрной стеной, увенчанной фантастическими бастионами из пальмовых листьев и древесных ветвей.

Сразу после рассвета я оделся и вышел на палубу. Там был Мактиг. Я сказал:

– Здравствуйте, Майк. Как спали?

– Ужасно. Вы тоже не выглядите, как росистая маргаритка, В чём дело?

– Слишком много колоколов-привидений. Слишком много призрачных боцманских дудок.

Он рассмеялся.

– Те же симптомы. Та же причина. Воображение, скорее всего. Лагуна великолепна, но, может, не так безопасна, как выглядит. Взгляните на берег.

Но я вначале посмотрел на петлю отмели. Она была из белого песка, и нигде не было ни следа растительности. За ней возвышался огромный песчаный утёс. Прикинув с палубы примерное расстояние до него, я определил, что высота его не менее семидесяти пяти футов над уровнем воды. Поверхность его казалась только что сформировавшейся, будто её недавно срезали гигантской лопатой. От неё я перевёл взгляд на лагуну. Она была поистине прекрасна, вода её блистала, как шёлк – сапфир, павлинья синева, зелень, ясный и в то же время туманный цвет изумрудов, молочный нефрит. Но утреннее солнце обнажило то, что скрывало вечернее. Мощь урагана тяжело прошлась по острову. За изгибами пляжей видны были клубы вырванных пальм, сосен, лиан, в зарослях образовались широкие просеки.

Мактиг сказал:

– Это не просто ветер. Должно быть, большие волны перекатились через дюны и прорвались в лагуну. Наверное, они и срезали высокую дюну вон там. Если это так, вряд ли мы найдём большую воду за петлёй. – Он помолчал. – Во всяком случае, не для большого корабля.

За завтраком место Пен пустовало. Бенсон сказал, что у неё болит голова. Все были возбуждены, опасности и лишения урагана теперь превратились лишь в необыкновенное приключение. Кто-то спросил Бенсона, долгой ли будет наша стоянка на острове. Тот коротко ответил: столько, сколько потребуется для починки корабля. Потом, словно решив, что сделал какой-то неверный шаг, украдкой оглянулся и добавил почти извиняющимся тоном, что ремонт займёт всего несколько дней и никто не испытает особенных неудобств из-за такого отлучения от мира.

Мне это показалось очень странным, и по выражению лица Мактига я понял, что он тоже что-то почувствовал. Я подумал, что Большому Джиму никогда и в голову не пришло бы извиняться за то, что он собирается делать; и я был полностью уверен, что старый капитан первой «Сьюзан Энн» был так же деспотичен. Не слишком ли оптимистичен был Мактиг, заявив, что Большой Джим пришёл в себя?

И тут я вдруг вспомнил известный клинический случай, когда вторичная личность, обретя господство, первое время чувствовала себя неуверенно и маскировалась под первую личность. Не будучи знакома с привычками и образом жизни того, кто создал или воссоздал её, новая личность может решить, что первоначальный высокомерный ответ мог не соответствовать характеру. Именно из-за подобных ошибок вторичная личность в том случае, о котором я вспомнил, и была распознана.

Или две личности слились в одну, новую, которая теперь и не Большой Джим, и не старый капитан? Состоящая, разумеется, из особенностей их обоих, но в сущности – новая, третья личность, чьи реакции совершенно непредсказуемы на основании знания о первых двух. Чужак.

Мысли эти молнией пронеслись у меня в голове. Я решил, что это объясняет также, почему Бенсон избегает Пен: страх, который им владел, это страх, что Пен раскроет маскарад. Кто может сделать это быстрее, чем собственная дочь Бенсона? Я также вспомнил, что почувствовал какую-то фальшь в поведении Бенсона, когда он впервые увидел остров. Его радость казалась неискренней. Не совсем, но же он несколько переигрывал.

Но и первая гипотеза тоже все объясняет: старый капитан снова владеет своим кораблём, в нём он уверен, но совсем не так уверен в том, как будет его новый корабль из плоти отвечать на умственные ветры и приливы…

Я отбросил эти мысли: только будущее способно было решить загадку. Послышался возглас Флоры. Она говорила, что всё замечательно, – как будто нас выбросили на остров со всеми современными удобствами. Преподобный доктор Сватлов с насмешливой елейностью заметил, что тут, вероятно, есть язычники, и если он сможет их обратить, то благодаря этому станет епископом. Бурилов решил, что тут недурная рыбалка, а может, и охота, принял позу и запел русскую охотничью песню. Но леди Фитц сидела молча, поглощённая своими мыслями, и никак не реагировала. Неожиданно она нарушила своё молчание:

– Знаете, я слышала странные звуки прошлой ночью. Я уже лежала, собираясь уснуть. У нас пробили шесть склянок, а спустя несколько секунд я услышала снова шесть ударов. Звук как будто шёл оттуда… – она указала на крюк отмели, – и на меня он произвёл необыкновенное впечатление. Потом послышался свист, какой-то загробный, абсолютно сверхъестественный. Абсолютно. И тут Алексей сказал мне…

Леди Фитц внезапно умолкла. Очевидно, ей в голову пришла та же мысль, что и мне: как Алексей Бурилов мог оказаться с ней рядом, если она собиралась спать. Но потом она безмятежно продолжила:

– Во всяком случае, я испытала самое неописуемое ощущение. Совершенно! А кто-нибудь ещё это слышал?

Я уже собирался заговорить, когда уловил взгляд Мактига. Тот покачал головой.

– Я тоже был в каюте и испытывал странное беспокойство, – Бурилов поторопился исправить промах леди Фитц. – Я слышал. А утром мы с леди Фитц-Ментон сравнили свои наблюдения. Я думал о старой Руси, и на сердце у меня была печаль. И тут послышались удары колокола, они отозвались в моём сердце, как голоса покойных возлюбленных… – Он драматично закрыл глаза, голос его задрожал. – Они заставили меня чувствовать… но я знаю, как это сказать по-русски… а по-английски… какое же это слово? – Он воздел руки в картинном жесте отчаяния.

– Вшиво! – сказал Мактиг. – Или лучше – педикулезно.

Бурилов вспыхнул и сердито поглядел на Мактига. Леди Фитц сказала:

– Ну, что за грубости!

– Что ж, леди Фитц, пусть тогда скажет по-русски, – заметил Мактиг. – Я только попытался помочь.

Леди Фитц подняла свои тщательно подведённые брови, посмотрела сквозь лорнет на Мактига, словно на какое-то необычное животное, и удивлённо повторила:

– Ну, что за грубости!

Бурилов ледяным тоном сказал:

– Я имел в виду впечатления от звуков в высших сферах – поэтической сфере священных воспоминаний, мистер Мактиг. Поэтому я не могу использовать такие слова. – Он пожал плечами, выражая своё презрение.

– Не понимаю, почему, – невинно сказал Мактиг. – Прекрасные слова. И вы должны бы знать обо вшах, Бурилов. Вы не могли переправиться через русскую границу, не подружившись с ними. А вы, леди Фитц, конечно, знаете жизнь, и вы должны знать о том, что вши существуют. Да что бы мы делали в своих лисьих норах без них? – с энтузиазмом продолжал Мактиг. – Без этого развлечения мы бы умерли со скуки. Мы расстилали наши рубашки на полу и держали пари, чья вошь первой доползёт до цели. Вы ведь любите лошадей, Бурилов. Клянусь, состязания вшей вам бы больше понравились. Ну, раз уж педикулёз вам не по вкусу, как насчёт платяной вши?

Бурилов что-то презрительно сказал по-русски. Мактиг вежливо выслушал и кивнул:

– Совершенно верно! Совершенно с вами согласен. Изучение вшей – увлекательное занятие. Это целый мир. Есть растительные вши и рыбные вши. И у слонов, и у китов есть свои разновидности. Даже у вшей есть свои вши, как писал Поуп о мухах. Я имею в виду не Папу Римского, Бурилов, а Поупа, английского поэта, но этого вы не знаете. Я перефразирую Поупа: у больших вшей есть свои маленькие вши, которые кусают им спину, а у этих маленьких вшей есть ещё меньшие, и так до бесконечности. Есть и люди-вши, этакие паразиты…

– Майк, хватит, – послышался от двери голос Пен.

Мактиг послушно сказал:

– Хорошо. Я только старался побольше рассказать.

Лицо Бурилова исказила ярость, губы его побелели, он стал похож на большого кота, изготовившегося к прыжку. Леди Фитц коснулась его руки и что-то прошептала по-русски. Он расслабился, лениво улыбнулся Мактигу и промурлыкал:

– Очень поучительно. Я многое узнал. И не забуду.

Мактиг зевнул.

– Как только начнёте забывать, сообщите мне.

Пен медленно подошла к столу и села. Чедвик спросил:

– Как голова, Пен?

– Гораздо лучше. Спасибо, Чед.

Леди Фитц сказала:

– Дорогая, я так рада. Вы не возражаете, если мы с Алексеем поднимемся на палубу? Мне нужен чистый воздух нашего небесного отца.

И она взглянула на Мактига. Пен с отсутствующим видом ответила:

– Конечно, леди Фитц.

Бенсон поднял голову, встряхнулся, словно после сна, и я поняла, что он не обращал ни малейшего внимания на Мактига и всех остальных, наверное, даже не слышал их.

– Леди Фитц, Джонсон собирается взять гичку и поискать на берегу место для высадки, – сказал он. – Может, вы с Буриловым хотите присоединиться к нему? Преподобный, как насчёт вас и Флоры? Пен поедет..

– Пен не поедет, – заявила Пенелопа, отхлёбывая кофе и опустив глаза. – Она не хочет.

– А вы сами, мистер Бенсон? – спросила леди Фитц.

Я был слегка удивлён, когда Бенсон ответил, что у него дела с Чедвиком и Мактигом. В таком случае, сказала леди Фитц, прерывая его, она будет рада поехать; доктор Сватлов, кажется, тоже. Флоре, похоже, это понравилось меньше. Бенсон встал и сказал, что проследит за их благополучным отплытием. Пен ждала, пока они все не отошли, потом посмотрела на Мактига.

– Майк, что это вы так набросились на Бурилова?

– Набросился на Бурилова? Вовсе нет, я всего лишь говорил о вшах. Если он принял это на свой счёт, не моя в том вина.

– Бросьте, Майк. Зачем вы это сделали?

– Ну, что ж, – сказал Мактиг, – назовём это экспериментом.

– С какой целью? – неумолимо продолжала Пен.

– Испытание колючек, – рассмеялся Чедвик. – Прекрасная работа, Майк. Но у вас теперь ещё один враг.

– Ещё? – протянул Мактиг. Смуглая кожа Чедвика медленно покраснела. Я ощутил неожиданное напряжение. Нарушила его Пен. Она с грохотом бросила чашку и блюдце на пол. Вскочила на ноги. Вся голубизна её глаз исчезла, зрачки расширились.

– Чёрт бы побрал это место и этот корабль! Я их ненавижу. И скоро буду ненавидеть всех, как вы ненавидите друг друга. Это относится и к вам, Майк!

Она повернулась и вышла. Мактиг без всякого выражения посмотрел ей вслед. Потом, не обращая внимания на Чедвика, сказал мне:

– Идёмте наверх, Росс.

Мы поднялись на палубу. Я спросил:

– Что с вами, Майк? Без всякого повода вы так настроили против себя Бурилова, что он готов натереть зубы ядом и укусить вас. Вы взъерошили перья леди Фитц и на дюйм всадили иголку в Чедвика. Зачем?

К моему удивлению, он ответил:

– Меня не интересовали Бурилов и леди Фитц. Мне всё равно, что будет с ними! Я целился в Большого Джима. Пен поняла это и потому вела себя так агрессивно.

– Мне кажется, он не слышал ни слова…

– Вот это-то меня и беспокоит, – сказал Мактиг. Он взглянул на петлю отмели. – Хотелось бы мне поглядеть, что там. Не желаете взять лодку и взглянуть?

– Я с вами, – услышал я голос Пен. Она незаметно подошла к нам, и я увидел, что она овладела собой. Она улыбнулась Мактигу и протянула руку. – Простите, Майк. Я была немного расстроена. Прошлой ночью почти не спала.

– Не нужно извиняться, – ответил Мактиг. При этих его словах к нам подошёл Большой Джим. – Это я виноват. – Потом, увидев Бенсона: – Мои сигнальные провода сегодня, по-видимому, перепутались, сэр. Разрешите взять шлюпку. Небольшое физическое усилие поможет их распутать. Мы с доком хотим взглянуть, что находится за крюком.

Бенсон прорычал:

– Хорошая мысль. Я и сам хотел бы взглянуть, что там. Пойдём все. Может, это излечит мигрень у Пен.

Мактиг спросил:

– А остальные не подумают, что мы отправили их с корабля, чтобы провести собственную экскурсию?

– К дьяволу их! – взревел Большой Джим. – На своём корабле я делаю, что хочу. Идёмте, Чед.

Тот ответил:

– Я предпочёл бы идти один. Во всяком случае, без Пен.

Мактиг, нахмурившись, смотрел на них.

У берега было совсем мелко. Шлюпка скребнула по дну. Футах в десяти от берега мы с Мактигом спрыгнули в воду и протащили шлюпку ещё на несколько футов. Я с интересом отметил, что Чедвик не сделал ничего, чтобы помочь нам. Мактиг вытянул руки, поднял Пен, как ребёнка, и перенёс на берег. Вернулся и склонился у лодки, подставляя широкие плечи Бенсону. Тот со смехом взгромоздился, и Мактиг пронёс его двести двадцать фунтов, словно их было только двадцать.

Бенсон слез с Мактига. Избавившись от груза, шлюпка поднялась на воде и начала отплывать. Чедвик закричал:

– Эй, Майк! Вытащите меня!

Мактиг приставил палец к носу и ответил:

– Идите вброд, неженка.

Большой Джим проревел:

– Вброд, чёрт возьми! И прихватите с собой шлюпку на берег.

Мактиг, обняв Пен за талию, начал восхождение на крутой берег. Я шёл следом. Бенсон без труда поднимался за мной. Добравшись до середины, я оглянулся. Чедвик брёл к берегу, вода была ему по щиколотку, шлюпку он тащил за собой. Слышна была его брань. Бенсон тоже слышал это, и его большое тело сотрясал смех, так что трудно было подниматься по неустойчивой дюне.

Повернувшись, я увидел, что Мактиг и Пен добрались до верха. Он стоял неподвижно, глядя на что-то, чего я ещё не мог видеть. Была в его позе какая-то странная оцепенелость, насторожённость, как у пса, увидевшего птицу. Пен была так же неподвижна. Я поднялся к ним и посмотрел в ту сторону.

За дюной открывался бассейн округлой формы, около двухсот футов в диаметре. Был он мелкий, всего в несколько футов, и я подумал, что раньше тут могло быть гораздо глубже, но волны, перехлёстывая через дюны, засыпали бассейн песком. Из дюны торчало что-то тёмное… корма корабля… чёрная… разбитый руль касался края бассейна.

Корабль стоял ровно, был чисто отмыт песком и виден вплоть до обрубка кормовой мачты. Он выделялся на фоне песка, как силуэт на белой бумаге. Если не считать расколотого руля, он казался невредимым. Я видел нактоуз компаса и чёрное рулевое колесо, которое, казалось, вобрало в себя всю черноту палубы… и стояло обособленно, величественно.

Нос корабля был погружён в дюну и погребён под тоннами песка.

Было что-то зловещее в этой чёрной палубе, торчащей из дюны. Что-то отчаянное в том, как цеплялась дюна за корабль… как будто мешала выйти наружу тому, что не должно выходить… как будто хотела вернуть то, что обнажилось.

А кормовая палуба, казалось, отчаянно пытается вытянуть застрявшую часть. Я хочу сказать, что корма не просто торчала из песка. В ней не было ничего статичного. Дюна и корабль как бы двигались: дюна держала, корма старалась вырваться и освободить весь корабль. Неожиданно мне показалось, что колесо повернулось, словно бы тронутое невидимыми руками. Мне пришло в голову, что центр борьбы корабля с песком – в чёрном колесе… На мгновение я почувствовал уверенность в этом, точное знание… и тут предчувствие, иллюзия исчезли. Из песка торчала только корма погребённого корабля, и больше ничего.

Но видели ли Мактиг и Пен то же, что и я? Никто из них шевельнулся, не заговорил, все были поглощены открывшимся зрелищем.

Тяжело дыша, к нам поднялся Бенсон, за ним Чедвик. Бенсон взглянул и сказал, словно не веря своим глазам:

– Корабль! Старый корабль! Клянусь Богом, вы только взгляните. – Он словно вчера плавал! А что в нём?

Он скользнул по песку к узкому пляжу и побежал к остову. Мактиг неожиданно ожил, соскочил с дюны и устремился за ним. Когда он догнал Бенсона, я видел, как Большой Джим поднял руку, останавливая его, но Мактиг отвёл его руку и обогнал. Чедвик помог Пен встать. Она взглянула на меня, и я увидел в её глазах неясный страх. Она сказала: «Идёмте», – и мы втроём пошли за Мактигом и Бенсоном и вскоре догнали последнего. Он тяжело отдувался и был сердит.

– Чёрт бы побрал этого выскочку! – выдохнул он. – Обогнал меня. Моё право – первым взойти на борт! Быстрее!

Но когда мы добрались до остова, Мактиг ждал нас; он не делал попыток подняться на борт. С удивлённым выражением он рассматривал корму.

– Никакого названия, – сказал он. – Странно. Корабль, старый… но брусья совсем целые… вполне выдержат новое плаванье… если корабль сможет освободиться, – со странным выражением добавил он.

Я вздрогнул: Мактиг вторил моим фантастическим мыслям.

– Освободиться! – фыркнул Бенсон. – Я его откопаю! Дьявол, Майк, корабль не тронут. Я узнаю, что внутри.

Чедвик сказал:

– Мне он не кажется нетронутым. У корабля большой опыт. Видите закрытые порты? Готов биться об заклад, за ними ржавеют пушки. А посмотрите туда, где песок держит корабль. Если это не проделано двадцатифунтовым ядром, я готов один грести на обратном пути!

Мы взглянули, куда он показывал. Поручень был разбит, и в корпусе зияла круглая дыра трёх футов в поперечнике.

Пен, тяжело дыша, сказала:

– Пираты ведь часто плавали на кораблях без названий. Я, кажется, где-то читала об этом. Может быть, это пиратский корабль. Может, поэтому я чувствую… – Она помолчала. – Это злой корабль, – сказала она наконец. – Мне он не нравится.

– Пират! – взревел Большой Джим и сделал неуклюжее танцевальное па. – И, может, на нём все ещё пиратская добыча! А мы здесь болтаем! Я поднимусь. Как же подняться? – Он прошёл вдоль корпуса, потом вернулся и зашёл с правого борта.

Мактиг сказал:

– Песок поднимается уступами почти до палубы, там, где корабль засыпан. Подняться там трудно, но можно.

Он взглянул на крутую стену песка у левого борта, покачал головой, сказал: «Минутку» – и ушёл за корму. Бенсон направился за ним.

– Эй, обезьяна, без шуток! Я первым поднимусь на борт. Ясно?

В глазах Бенсона горело коварство, и я подумал, что вся его алчность проснулась при словах Пен о пиратах. Мактиг пожал широкими плечами:

– Ну, что ж, поднимем флаг Бенсона над неоткрытой палубой.

Бенсон прорычал:

– Корабль мой! Что бы там ни было, вы получите только то, что я сам отдам!

Они скрылись за бортом, голоса их стихли, но тон Бенсона был такой свирепый, какого я раньше никогда не слышал. Когда они вернулись, лицо Бенсона было мрачным и насторожённым, челюсти сжаты, глаза пылали. Мактиг равнодушно сказал:

– Если и есть шанс подняться сбоку, то именно сейчас. Я имею в виду, что дюна непрочная и в любой момент может обрушиться. Вот вам штормовое предупреждение, – и действуйте, как хотите.

Бенсон сердито взглянул на него и начал карабкаться. Но не сделал он и двух шагов, как песок заскользил у него под ногами. Вниз с шорохом устремилась волна песка и погребла его. Мы с трудом откопали Большого Джима, почти задохнувшегося. А Мактиг негромко сказал:

– В шлюпке есть верёвочная лестница. Бенсон злобно взвизгнул:

– Так тащите её! Чего же вы ждёте? Бережёте для себя?

Лицо Мактига потемнело, глаза стали мрачными.

– Я не мог знать, что корабль здесь… – начал он, но Большой Джим оборвал его. Раздражение и досада из-за собственного корабля, нетерпение, злость из-за неудачной попытки подняться на борт найденного совсем вывели его из себя.

– К дьяволу ваши объяснения! – взревел он. – Тащите лестницу!

Ни слова не сказав, Мактиг направился к шлюпке. Пока он отсутствовал, Бенсон бранился и кричал, а я ждал в неловком молчании. Большие глаза Пен были полны слёз, но Чедвик наблюдал с тенью циничной улыбки на лице, как будто наслаждался буйством шефа. Вернулся Мактиг с лестницей, швырнул её под ноги Бенсону и отошёл. Лицо его не смягчилось, на Пен он не смотрел.

Бенсон прикрикнул:

– Закрепите её! Ведь вы её для этого принесли?

Мактиг поднял лестницу и стал раз за разом забрасывать её на борт. Крючья на ней были небольшие и не зацеплялись. Попробовал забросить Чедвик, потом я, но безуспешно. Наконец Бенсон сам схватил её, но лестница всё равно не держалась.

Мактиг выругался, взял лестницу из рук Бенсона, повернулся к нам троим и холодно сказал:

– Я поднимусь и закреплю лестницу. Вы поняли меня, Чедвик? И вы, доктор Фенимор? Я поднимусь на борт исключительно как представитель мистера Бенсона… какие бы претензии ни возникли в связи с моим подъёмом, я от них отказываюсь. Корабль и все в нём находящееся принадлежит мистеру Бенсону… или он принадлежит кораблю – все так же странно закончил он.

Не добавив ни слова, он перебросил лестницу через плечо, подошёл к корме и начал подниматься, используя в качестве опор выступы и разбитый рулевой брус.

У борта он задержался, очевидно, осматривая палубу. На мгновение его шевелюра вспыхнула, будто какой-то яркий луч упал на неё и тут же исчез. Это зрелище почему-то меня очень встревожило.

Прошла минута, ещё несколько, но Мактиг не возвращался. Бенсон нервничал, его раздражение росло.

– Мактиг! – вскричал он. – Что вы там делаете? Спускайте же лестницу!

Показалась голова Мактига. Лицо его было бледным, глаза остекленели, как у человека, только что проснувшегося и ещё не пришедшего в себя. Он смотрел на нас, словно слышал, но не видел нас. Потом отвёл взгляд и посмотрел на берег.

Бенсон снова с яростью закричал:

– Лестницу, чёрт возьми! Лестницу!

Мактиг заметно вздрогнул, внезапно вдруг увидев нас. Развернул верёвку, закрепил крючья и сбросил лестницу. Она повисла в футе от песка. Бенсон подскочил к ней. Мактиг держал сверху, Чедвик – снизу, и Бенсон поднялся с поразительным проворством. За ним вскарабкалась Пен. Следом – Чедвик, потом я; подниматься было трудно – никто уже не держал лестницу внизу. Мактиг протянул руку и втащил меня на палубу. Он снова казался нормальным, глаза его утратили странное рассеянное выражение, хотя в них по-прежнему блестела насторожённость.

– Взгляните на это, – сказал он и прошёл к обломку мачты. К нему был прикован корабельный колокол. Годы покрыли металл зеленоватой патиной, но в остальном он не пострадал. Я почувствовал странное облегчение, словно какая-то ноша, о которой я и не подозревал, свалилась с моих плеч. Я воскликнул:

– Вот этот колокол мы и слышали, Майк! Должно быть его раскачал ветер.

Мактиг сухо ответил:

– Учёный ветер, должно быть! Точно отсчитал удары. Но взгляните внимательней.

Я посмотрел. Языка у колокола не было. Болты, которыми он крепился, были на месте, но сам язык – нет. Я постучал по краю. Мне ответил гневный звон.

Мактиг схватил меня за руку и резко сказал:

– Не делайте этого!

Ладонь его была холодной, влажной от пота.

И вдруг я понял, что Мактиг боится и изо всех сил старается скрыть это.

Бенсон взревел:

– Эй, Майк, идите сюда!

Он стоял у чёрного рулевого колеса. Очевидно, его дурное настроение развеялось, он смеялся вместе с Чедвиком и жестикулировал. Но Пен не смеялась. Она отодвинулась от колеса и стояла у подножья короткого трапа, ведущего с кормовой на главную палубу. Мне показалось, что она напряжённо и очень уж внимательно смотрит на подходящего Мактига.

Я заметил, что палуба под её ногами была на пять-шесть футов выше той, на которой были мы с Мактигом, и что рядом находится дверь, очевидно, ведущая в проход или каюту под кормовой палубой. В порог и косяки двери были вбиты десять тяжёлых металлических гвоздей на расстоянии в полфута друг от друга. Они торчали наружу наподобие cheveaux de trise[2]. Шипы торчали и поперёк двери с разных сторон. Ясно, что дверь открывалась наружу, как и должно быть на корабле; причины этого поймёт всякий моряк. Тот, кто забил шипы, намерен был прочно запечатать эту дверь.

Запереть то, что было внутри.

Я собирался заговорить об этом с Мактигом и не смог. Он с тем же странным вниманием смотрел на Пен и шёл медленно и неохотно, словно против воли.

Когда я начал подниматься по трапу, мне пришло в голову, что палуба поразительно чиста. Доски как будто только что промыты и надраены. У закрытой двери виднелись небольшие кучки песка, но и все.

Остальные толпились у рулевого колеса, и я слышал, как Бенсон возбуждённо говорил:

– Оно прекрасно, Майк! В отличном состоянии! Его легко перенести и укрепить на «Сьюзан Энн». Клянусь Богом, я вырвал бы даже старый руль, если бы он не был разбит!

Я подошёл к колесу и взглянул на него. Прекрасная вещь, из какой-то твёрдой, гладкой древесины поразительно чёрного цвета. Как будто вырезано из полированного гагата, а не из дерева. И состояние прекрасное, ни царапинки, ни вмятины. Но самое удивительное – окружность рулевого колеса. Шести дюймов шириной, этот деревянный обод полого изгибался, в него были вделаны спицы. А по кругу в ряд вырезаны изображения рук, тыльные стороны ладоней, пальцы согнуты, будто сжимают что-то. Я пересчитал их – восемнадцать. Вглядевшись внимательнее, я понял, что их – девять пар и что ни одна из них не похожа на другую. Ясно также, что выполнил эту работу замечательный художник и работал он с живой натуры – в каждой паре рук была отчётливая индивидуальность. Каждая пара сцеплялась у запястья, под и над ней проходили другие руки, так что все восемнадцать рук сливались в единый неразделимый узор. Одна пара была женская, пальцы длинные и тонкие, концы их заострённые, но сильные и со странным впечатлением жестокости. Ещё одна пара, нарушая общий рисунок, располагалась под другим углом… и хватка этих кистей была сильнее, крепче… Форма и симметрия этих рук говорили о воспитании… руки патриция…

Эти подробности громоздились друг на друга, только что незаметные, а в следующий момент – абсолютно ясные, как будто колесо само открывало их… и тут мне показалось, что полоска, на которой вырезаны руки, становится прозрачной, и что руки не вырезаны, а находятся в ней… и что каждая из них держит спицу чёрного колеса… и что руки эти живы…

6. ЧЁРНОЕ КОЛЕСО ПОВОРАЧИВАЕТСЯ

С неожиданным отвращением я отвёл взгляд, охваченный тревогой. Бенсон опустился перед колесом на колени, осматривая его крепления и что-то бормоча. Чедвик глядел на него с циничной радостью. А Пен смотрела на руки, восхищённо, как смотрел и я, и в её голубых глазах усиливалось выражение ужаса. Мактиг, стоя рядом, внимательно наблюдал за ней, серьёзно, мрачно и напряжённо, как будто ждал сигнала, чтобы прыгнуть и оттолкнуть её в сторону.

Неожиданно чёрное колесо шевельнулось. Оно повернулось, и спицы его нацелились на Мактига. Это было целенаправленное, сознательное движение, колесо словно повернули невидимые руки. Я услышал крик Пен…

И увидел, что против Мактига застыли те спицы, которые сжимают руки патриция, господствующие над остальными. Они как будто предлагали себя Мактигу.

Бенсон поднял голову, свирепо сказал:

– Кто повернул колесо? Почему ты закричала, Пен?

Пен не ответила. Руки её были прижаты к груди; глаза, потемневшие от страха, смотрели на Мактига.

Бенсон встал. Схватил колесо за рукояти и, напрягая силы, попытался повернуть. Колесо не шевельнулось. Он отпустил рукояти и сделал угрожающий шаг в сторону Мактига. Зубы его были оскалены тяжёлые веки полуприкрыли налившиеся кровью глаза.

– Какого дьявола вы сделали с колесом? – рявкнул он. Потом посмотрел на Пен: – Ты побледнела. Что он тебе сделал?

Пен подошла к нему, положила свои маленькие руки ему на плечи и сказала дрожащим голосом:

– Отец, здесь что-то… очень плохое. Я чувствую это! Ты сам не свой с тех пор, как увидел корабль! Оставь его, пусть песок снова его засыплет…

Он оттолкнул её, повернулся к Мактигу, лицо его налилось кровью.

– Вот оно что! Действуете через мою дочь, Мактиг? Что за игру вы ведёте? – Он сделал шаг, сжав кулаки. – Вначале приходите с кислой миной и предупреждаете, что нужно поскорее уходить. Потом пытаетесь украдкой проникнуть сюда вместе с Фенимором… и с верёвочной лестницей в шлюпке. Что вы ещё прихватили с собой, Мактиг? И вы умудрились подняться сюда первым. Что вы замышляете?

Ярость его росла, он снова схватился за колесо, попытался повернуть и снова не смог. И крикнул Мактигу:

– Вы его повернули, а я не могу! А теперь вы действуете через Пен, чтобы убрать меня! Чего вы хотите, Мактиг? И что вы делали прошлой ночью? Давайте говорите, вы, подлый…

Пен отчаянно крикнула:

– О, папа, нет! Майк, он не хотел этого сказать!

Мактиг, не обращая на неё внимания, презрительно бросил Бенсону:

– Вы спятили.

Бенсон задрожал, лицо его почернело:

– Я спятил? Таков ваш ответ? Хорошо, держите колесо! Если сможете, поверните его, и я вам поверю.

Мактиг поднял руки, словно собираясь взяться за ручки; взгляд его опустился на сплетённые кисти, и в глазах появилось странное, неуверенное выражение. Он отступил на шаг и мрачно сказал:

– Нет!

– Я прижал его! – Бенсон торжествующе взглянул на Чедвика и рассмеялся. – Прижал! Он блефовал!

Чедвик наслаждался этой сценой. В этом не было сомнения. Он не ответил Бенсону, но продолжал смотреть на них обоих с лёгкой насмешкой в чёрных глазах. Мактиг сильно побледнел, и хотя говорил спокойно, видно было, что это даётся ему с трудом:

– Послушайте, сэр. Я никогда не слыхал и понятия не имел об этом месте до вчерашнего дня. И о корабле я ничего не знал. Что касается прошлой ночи, то даю вам слово чести, сэр, я не покидал клипер. Ещё не видя корабля, я лишь сказал вам, что остров мне не нравится. С тех пор моё отвращение к нему усилилось, и… для этого появились основания. Но у меня по-прежнему нет доказательств… таких, которые удовлетворили бы вас. Так что запишите их на счёт моего суеверия. Я не обсуждал с Пен эти свои… суеверия, даже не упоминал о них. Это и есть объяснение, которое я намерен дать. А если вам оно не нравится, – с неожиданной холодной яростью добавил он, – можете отправляться в ад и остаться там!

Чедвик спокойно вмешался:

– Есть и другое объяснение, сэр. Дебора уверена, что Майк иногда обладает способностями предсказателя, что у него дар видеть то, чего не видят другие. Второе зрение, так сказать. Возможно, именно оно здесь действует.

Бенсон недоверчиво взглянул на него. Чедвик с тем же выражением затаённой злобы продолжал:

– Вы сами не раз доверяли интуиции Майка, когда у него, как и сейчас, не было никаких доказательств. Можно сказать, что винить вам следует только себя.

И он бросил на Мактига насмешливый взгляд. Мактиг слушал с равнодушным видом, но губы его были плотно сжаты. Бенсон выругался. Чедвик продолжал:

– Но если и это объяснение вас не удовлетворяет, возможно, есть и другое. Майк всегда говорит правду – какой она ему видится, разумеется. Вы знаете, как он чувствителен к обстановке. Допустим, вчера вечером он лёг спать, встревоженный своими мыслями. Допустим, во сне он отплыл на остров, – не знаю, правда, как он бы смог незаметно взять шлюпку, если только… но нет, это немыслимо. Майк этого не сделает. (Я имею в виду, что он мог подкупить вахтенного.) Нет, он во сне вплавь добрался до корабля и научился управлять колесом…

Левая рука Мактига метнулась вперёд и ухватилась за чёрный штурвал. Лицо его посуровело, и вдруг он произнёс со странным акцентом и какой-то смертельной холодностью:

– Довольно, Педро! Моё терпение лопнуло! Придержи свой змеиный язык и свои грязные мысли!

Левой рукой сжимая колесо, он коротко ударил Чедвика в лицо. Удар был так силён, что Чедвика отбросило, как куклу. Ударившись о фальшборт, тот с трудом приподнялся и ошеломлённо уставился на Мактига.

На палубе воцарилась тишина, и я почувствовал, как натягиваются невидимые нити, словно паутина после столкновения с большой мухой. Казалось, множество невидимых глаз смотрят на Мактига, толкают его, заставляют что-то делать, но что – я никак не мог понять.

Странная сцена длилась лишь мгновение, затем Мактиг отпусти колесо.

Он стоял, изумлённо глядя на Чедвика, как будто не узнавая его, и вдруг, осознав, что натворил, жалобно взглянул на Пен, подскочил к Чедвику, все ещё стоявшему на коленях, и помог ему подняться.

В следующий миг рядом с ними оказались Бенсон, Пен и я. Чедвик вырвался, сделал шаг назад. Лицо его исказила ярость. Бенсон встал между ними, как будто этот стремительный удар вернул ею к норме.

Он покачал массивной седой головой, как бы избавляясь от умственной паутины, и сказал:

– Зря вы так, Майк!

Мактиг медленно, с явным замешательством и отчаянием в голосе ответил:

– Я знаю, сэр. Но не знаю, что на меня нашло. Не отойдёте ли сэр? – Бенсон послушался, и Мактиг направился к Чедвику. – Чед, простите. Вы рассердили меня своими словами… но это не причина, чтобы бить вас, тем более без всякого предупреждения. Вот… – он склонил рыжую голову, – ударьте меня в ответ. Как хотите сильно.

Чедвик поднёс ладонь к покрасневшей щеке и медленно ответил:

– Нет. Я не отдаю долги таким манером.

– Ну, послушайте, – вмешался Бенсон, обращаясь к Чедвику, – Майк извинился. Чёрт возьми, мне кажется, я сам слишком прижал его, и если он сорвался, винить нужно меня. Дьявол! Я бы не стал его винить, если бы он вместо вас ударил меня! Пожмите руки друг другу, и забудем об этом.

Пен сказала: «Чед, пожалуйста!» – и протянула к нему руки.

Чедвик некоторое время задумчиво смотрел на Бенсона, отвернулся, а когда снова повернулся к нам, гневное и мстительное выражение исчезло с его лица, уступив место знакомой полунасмешливой улыбке. Он протянул Мактигу руку.

– Ну, ладно, Майк. Босс признает, что был неправ, так что давайте извинимся друг перед другом и забудем об этом.

Бенсон обрадовано кивнул.

– Отлично! – Он усмехнулся. – И чёрт меня побери, если я не поверил слову Майка.

Пен ахнула:

– Значит, ты не возьмёшь колесо?

Бенсон рассмеялся.

– Ну, дочка, так далеко я не зайду. Но оставить просто так эту закрытую каюту…

Он не закончил но я знал, что Бенсон вернётся. И если он рассчитывал, что Пен обрадуется нашему возвращению на «Сьюзан Энн», то просчитался: она даже не улыбнулась.

7. РАЗГОВОР В КАЮТЕ

Обед прошёл в странной атмосфере иллюзорности. Меня раздражало ощущение что безымянная чёрная посудина более реальна, нежели «Сьюзан Энн»; она – материя, а наш корабль – тень. Ни одно ощущение, даже самое иррациональное, не возникает беспричинно. В конце концов я приписал его суеверным предсказаниям Мактига, а также неприятному чувству, испытанному у чёрного колеса. Все это, несомненно, было усилено напряжением последних дней и ночей. Однако, хоть я теперь и объяснил его происхождение, кошмарное ощущение продолжало давить на меня.

Из нас пятерых, побывавших на борту корабля, только Пен и Чедвик как будто остались прежними. Но мне казалось, что Пен лишь делает вид; может быть, и Чедвик тоже. Бенсон был мрачен и погружён в свои мысли, время от времени его холодный взгляд задумчиво останавливался на Мактиге. Весёлый щебет леди Фитц не волновал его совершенно.

Леди Фитц и Бурилов были возбуждены своей экскурсией; Бурилов говорил много и театрально, и будь Мактиг в обычном своём состоянии, он наверняка бы вышел из себя; но теперь он ел с отсутствующим видом и отвечал, только когда обращались непосредственно к нему. А часто не отвечал вообще. Флора Сватлов тоже была возбуждена. Они запланировали исследовательскую экспедицию на завтра.

– На острове отличная охота, – вставил Бурилов. – Пен, Чедвик и Мактиг тоже пойдут, конечно.

Но оживление Флоры испарилось, когда Бенсон резко прервал её, сказав, что Пен может поступать, как хочет, но Мактиг и Чедвик ему нужны. Капитан Джонсон может выделить им двух матросов для физической работы и на случай неожиданностей. Джонсон быстро взглянул на него, потом кивнул. Флора надулась и сказала, что в таком случае лучше вообще отложить выезд. Бурилов тоже надулся и заявил, что он всё равно пойдёт, даже если придётся идти одному. Преподобный Сватлов смотрел на Бенсона, ожидая указаний. Бенсон же властно сказал, что всё будет идти, как запланировано: пока идёт починка клипера, гостям лучше не находиться на нём. И лучше будет, если Пен отправится со всеми. В заключение Бенсон сказал:

– Предлагаю вам отплыть сразу после завтрака, как можно скорее. Капитан Джонсон, будьте добры сделать все необходимые приготовления.

Он резко встал, взглянул на Мактига.

– Мактиг, после обеда зайдите ко мне в каюту.

И вышел. Пен, сердитая и недоумевающая, встала, собираясь идти за ним, но уловила взгляд Мактига и снова села.

Вскоре обед кончился, чему я был очень рад и вместе с остальными поднялся на палубу. Ночь была безлунная, звезды почти скрыли тонкие облака. К моему удивлению, неожиданно ярко вспыхнули все палубные огни. Широкий круг света упал на лагуну. Казалось «Сьюзан Энн» плывёт в центре гигантского шара бледного изумруд. За его пределами ничего не было видно, кроме туманных чёрных стен сомкнувшихся вокруг. Мактиг и Пен прошли к каюте Бенсона, остальные столпились у планшира, глядя на рыб, которые, привлечённые светом, плавали, как в огромном аквариуме.

Прошло с четверть часа, но Пен не появлялась. Я подумал, не пошла ли она вместе с Мактигом к отцу. Немного погодя Светловы леди Фитц и Бурилов разошлись по своим каютам, сославшись на сонливость. Чедвик задержался рядом со мной, у борта. Казалось, он беспокоился. Я подумал, что он хочет что-то мне сказать, потом понял, что всё его внимание сосредоточено на каюте Бенсона, и он тоже считает, что Пен там. Он ждал её. Я сказал, что собираюсь в лабораторию, и спросил, не хочет ли он пойти со мной. Он не ответил. Сомневаюсь, что он меня слышал. Когда я уходил, он стоял на прежнем месте, глядя в сторону каюты Бенсона.

Перед тем, как идти в лабораторию, я заглянул к себе в каюту.

Пен была там.

– Я думала, вы никогда не придёте, – еле слышно сказала она, – Закройте дверь и говорите шёпотом.

– Где Чед? – спросила она, когда я выполнил её просьбу. Я рассказал, где оставил его, добавив, что он, похоже, ждёт её. Она выслушала сказанное с лёгкой злорадной улыбкой.

Я ждал. Разумеется, она спряталась здесь не ради того, чтобы узнать, где находится Чедвик. Что же ей нужно? Но вопрос, который она задала, я меньше всего ожидал услышать:

– Мой отец – безумен?

Я смотрел на неё, не зная, что сказать.

– Будьте откровенны и резки, сколь сочтёте нужным, но только говорите правду. Я не изнеженный цветок.

– Вы знаете своего отца гораздо лучше меня, мисс Бенсон… – беспомощно начал я, но она гневно прервала:

– Пожалуйста, ответьте: считаете ли вы моего отца безумным?

И так как я по-прежнему колебался, она серьёзно сказала:

– Кертсон должен был рассказать вам об отце. И он должен доверять вам, иначе не послал бы сюда. Отец тоже кое-что говорил вам, я знаю. Я знаю о его одержимости этим проклятым предком. Я много раз видела как он становится марионеткой, и капитан Джонсон тоже это видел. Я хочу знать, не слишком ли часто это происходит.

Вот здравый смысл и острая наблюдательность, не стеснённая никакими суевериями! Я решил (хоть это и непрофессионально) рассказать о своих гипотезах, возникших после разговора с её отцом, которые последующие происшествия только подкрепили.

– Почему вы этого боитесь? – спросил я.

– Из-за его поведения на старом корабле, конечно, – ответила она.

Я сказал:

– Нет, я не думаю, что ваш отец безнадёжно безумен. Даже если воображение заведёт его дальше, чем сегодня днём, всё равно это не сумасшествие. Вы спросили, каков мой диагноз. Ну, что ж, извольте…

Я пересказал ей слова Кертсона, передал вкратце суть своего разговора с её отцом в ту ночь, когда появился на борту, и наконец сообщил свою версию происшедшего. Она слушала, не прерывая, потом долго сидела в задумчивости.

– Знаете, – сказала она наконец, – это всё произошло отчасти из-за того, что Большой Джим так и не вырос… как Питер Пэн. Мальчишки хотят быть индейскими вождями, изобретателями, пиратами, пожарными и ещё кем угодно. Мальчишки считают себя индейскими вождями или ковбоями, и говорят и поступают соответственно. Но годы спустя они об этом забывают.

Отец много работал, у него никогда не было возможности поиграть. Потом что-то повлекло его к старому капитану. Для него это было нечто вроде игры, отдыха, бегства от действительности. Он мог вообразить, как поступил бы в том или ином случае старый капитан, представить себя не в своём офисе, а за штурвалом старой «Сьюзан Энн» и, может быть, не Большим Джимом Бенсоном – на самом деле ведь он никакой не большой, – а старым капитаном. И это чувство росло, ширилось, оно стало для него как выпивка, как наркотик. Ему требовалась все большая доза, и он принимал его… Да, теперь я понимаю.

Я с неподдельным восхищением смотрел на Пен, ибо она очень чётко и здраво описала этот клинический случай.

– «Сьюзан Энн» распахнула настежь эту дверь в детство… как будто мальчишка, мечтавший стать индейским вождём, заполучил вдруг индейскую одежду, и коня, и лук со стрелами, и вигвам… и племя в придачу. Да, я понимаю… но всё же это была игра… и отец знал, что это игра. И тут случился ураган, и этот старый корабль, и это… это колесо… – Она вздрогнула. – Что-то неладное на этом корабле, доктор Фенимор. Во всяком случае, неладное для отца. Дело не в сокровище, которое может там находиться. Денег у него достаточно, ещё больше ему просто не нужно. Это не алчность. Но разве находка такого корабля с его возможными сокровищами не разожгла бы алчность старого капитана, не заставила бы его сделать все, чтобы получить их? Не разбудила бы в нём жестокость? А он был жесток… И теперь это не мой отец, а скорее – старый капитан. Вернее, часть его мозга, в которой жив старый капитан, так окрепла, что подчинила себе всё остальное. Стёрла личность Джима Бенсона. По крайней мере на время… Но что за это время может натворить фантом, который поселился в моём отце?..

Я смотрел на неё, все больше восхищаясь. Конечно, профессионал-психиатр так бы не рассказал, но ситуацию она описала необычайно метко, прояснив для меня то, что сам я осознавал лишь смутно. Именно этого опасался Кертсон: некий катализатор, что сплавит воедино Бенсона и эту вторую личность, которая станет необыкновенно сильной и, может, вовсе вытеснит своего создателя.

Она смотрела на меня, её голубые глаза потемнели от страха, который она так хорошо скрывала.

Я сказал:

– Вы прекрасно все обобщили, мисс Бенсон. Опасность, которой вы опасаетесь, реальна. Но не думаю, чтобы этот период был настолько длительным, чтобы нанести большой вред. Собственная личность вашего отца очень яркая, его воспоминания отпечатались очень глубоко, а собственная воля слишком сильна, чтобы сдаться надолго, а тем более – навсегда.

Но сам я вовсе не был в этом уверен, и она это почувствовала.

– Такие случаи происходили, доктор Фенимор, и с людьми покрепче моего отца. К тому же, эта новая, созданная им личность – не чужак, она часть его самого! А чтобы сломать жизнь, хватит нескольких минут.

Она сжала руки, и я видел, как побелели её пальцы. Как бы про себя она сказала:

– Если бы я только могла быть уверена в Майке! Но колесо! О, это проклятое колесо!..

Я нарочно резко сказал:

– Вздор! Вы сейчас говорите, как истеричная девчонка! Она ответила:

– Неужели? Тогда объясните, что с ним? Почему он ударил Чеда? Почему говорил такие странные вещи? Почему он повернул колесо, а все остальные не смогли?

Я ещё грубее ответил:

– Теперь вы несёте уже совершенную чушь. Вы перенервничали, так же, как Майк и все остальные.

– Хотела бы я вам верить. – Она покачала головой и встала. – Пожалуйста, приоткройте дверь и посмотрите, нет ли кого в коридоре.

Там никого не было. Она задержалась на пороге, протянула руку. – Вы единственный, кому можно доверять. И я тоже слышала этот колокол и дудку.

И выскользнула. Я, встревоженный, вернулся в свою каюту, ругая себя. У меня небогатое воображение, к тому же я не подозрителен, но складывалось впечатление, что меня опутывает паутина суеверий. Мне это определённо не нравилось. Я отправился в лабораторию и постарался выбросить это все из головы, хотя бы на время, и заняться практической работой.

Работая, я не обращал внимания на время, и удивился, услышав два удара корабельного колокола. Никогда не мог я привыкнуть к морскому счёту. Переведя его на обычный, я определил, что уже час ночи. Выглянув в иллюминатор, я увидел, что корабль по-прежнему ярко освещён, и задался вопросом, почему. Вероятно, это как-то было связано с завтрашними делами, – подумал я и вернулся к своим пробиркам.

Я услышал, как тихо открывается дверь, и увидел Мактига. Он так же тихо притворил дверь. На нём был просторный белый свитер.

– Большой Джим возвращается на остров… идёмте.

Я оделся и тихо направился вслед за Мактигом на шлюпочную палубу, где ждали Большой Джим и Чедвик. Мы сели в шлюпку, и Мактиг начал неслышно грести.

Большой Джим прямиком направился к колесу, словно подталкиваемый невидимыми руками, посмотрел на него, коснулся. Повернулся к нам и резко спросил:

– О чём вы думаете?

Чедвик ответил:

– Во-первых, я думаю, что экипаж состоит из прожжённых парней. Если мы приведём с собой кого-нибудь за колесом, он сделает те же выводы, что и мы. И захочет тщательно обыскать корабль, унеся с собой всё, что сможет. И не думаю, чтобы мы могли их остановить. Итак…

– Итак? – переспросил Бенсон, и я заметил, что глаза его снова налились кровью и в них появилось выражение хитрости и коварства.

– Итак, – продолжал Чедвик, – я думаю, нам нужно посмотреть первыми, не пуская экипаж в трюм, взять все ценное, и лишь в последний момент, когда «Сьюзан Энн» будет готова к отплытию, забрать колесо… если вы по-прежнему этого хотите… Майк может сделать это сам. Тогда сможете как угодно объяснять, где вы нашли эту штуку.

8. ЗА ЗАПЕЧАТАННОЙ ДВЕРЬЮ

– Значит, вы так считаете? – спросил Бенсон, елейно улыбаясь. Улыбка буквально растекалась по его лицу, как тяжёлое масло растекается по поверхности чистой воды, утишая волны. Лицо Бенсона потемнело и сгладилось. Очевидно было, что он согласен с Чедвиком но трудно было понять, смеётся ли он потому, что согласен… или смеётся над ним.

– А вы, Майк? Каково ваше мнение?

Мактиг с горечью ответил:

– Благодарю за доверие, сэр, вы очень добры, но раз уж вы подставили подбородок, то, думаю, стерпите удар. Я скажу: созовите парней с «Сьюзан Энн». Пусть смотрят всё, что хотят, пускай унесут хоть весь корпус на щепки, на спички. И очень неплохо было бы потом эти спички сжечь.

– Но… колесо?

– Ах, колесо, – небрежно заметил Мактиг, как будто забыл о нём. – Пусть дивятся на него, пусть сделают из него хоть карусель, – челюсть его выпятилась, голос стал твёрже, – но только пусть не берут его на «Сьюзан Энн»!

Зубы Бенсона по-прежнему были оскалены, но углы рта опустились так, что лицо превратилось в свирепую гримасу. Он словно беззвучно рычал. Должно быть, он знал, что ответит Мактиг, но рыжий всё же разочаровал его.

Мактиг добавил:

– Капитан, не смотрите на меня так, словно я дал пинка вашей собаке. Вы ведь знали, что я чувствую. И вам нужен был честный ответ.

Он перевёл взгляд на Чедвика.

– Отныне не планируйте заранее мои действия. Колесо, может быть, и попадёт на «Сьюзан Энн», но ставьте что угодно – я его туда не понесу. И своего благословения на перенос не дам.

Теперь он обращался к обоим:

– Я сразу сказал, что этот остров мне не нравится, не нравится и этот корабль, и до сих пор я не передумал. Я здесь, да, но не по своей воле. По приказу.

Он повысил голос, как будто дальнейшие его слова предназначались не только нам, но и разбитому кораблю:

– Что касается меня, то я не хочу иметь ничего общего ни с этим островом, ни с тем, что в нём скрыто.

В голосе Бенсона звучали негодование и насмешка, хоть он и пытался подавить их:

– Майк, вы прекрасно знаете, что нам нужен штурвал. Может, если приглядитесь внимательней, то увидите…

Мактиг холодно прервал его:

– Послушайте, сэр, я уже говорил, что у меня нет никаких доказательств, подкрепляющих мою неприязнь к острову и колесу. Что ж, это не совсем так. Доказательства у меня есть. Это их воздействие на нас. Мы с вами вместе долгое время, и прошли через многое. Но всё, что было раньше, кажется продолжительным беззаботным отпуском. Теперь, когда мы наткнулись на этот остров, отпуск кончился, и я увидел вас с такой стороны, которая никогда не проявлялась во время отпуска. Но дело не только в том, что я обнаруживаю скрытые до сей поры стороны вашего характера. То же самое относится и ко мне. И мне это не нравится.

Он умоляюще протянул руку:

– Капитан, надо уносить ноги из этой дьявольской дыры, прежде чем мы сами станем дьяволами! Забудьте об этом корабле!

Бенсон задумчиво и внимательно слушал его. Мне показалось, что на лице его видна жалость. Он вздохнул.

– Прошлое есть прошлое, парень, – грубовато сказал он. – Мы не можем вернуться к нему.

Мактиг беспомощно отвернулся, губы его подёргивались. Мы были слишком далеко от лагуны, чтобы слышать звуки по воде. Ветра не было, а если бы и был, на дюне не росло ни кустов, ни деревьев, которые могли бы шелестеть.

До этого момента я не ощущал напряжённости тишины. Люди обычно сравнивают городской шум с деревенской тишиной. Но и это только относительная тишина, заполненная вздохами ветра, гудением насекомых, лаем собак и криками ночных птиц. Здесь же царила тишина глухого подвала, тишина самой смерти!

Я видел, как чёрные глаза Чедвика дёрнулись в сторону, словно он заметил какое-то движение меж кораблями. Большой Джим склонил голову, прислушиваясь. Все мы слушали тишину.

Песчаная глыба сорвалась с вершины дюны и зашуршала по склону к корпусу корабля. Напряжённость нашего слуха усилила звучание, которое стало похоже на слабый свист стеклянной лавины. Большой Джим вскочил, указывая туда. Чедвик медленно выругался. Я мгновенно похолодел, словно в каждой, моей поре образовались ледяные кристаллы.

– Боже! – произнёс Большой Джим, опуская свой фонарик. Чары тишины распались. Но Чедвик, стремясь использовать их в своих целях, позаботился, чтобы совсем они не исчезли. Я начал восхищаться этим человеком: он был прирождённый, хотя и необученный, психолог. Я не представлял себе тогда, зачем ему нужно было разжигать вражду Бенсона к Макгигу; мне казалось, что это просто упражнения музыканта, пробующего неподатливый инструмент.

– Хорошо проделано, Майк! И почти сработало! – сказал он.

Мактиг о чём-то думал, и ему пришлось прервать это занятие. Он помолчал, казалось, мысленно оценивая укол Чедвика, потом резко спросил:

– Проделано? Что проделано? Я не отрицаю своих способностей, но будь я проклят, если понимаю, как я мог сбить гору песка в сорока ярдах от себя, не шевельнув пальцем. Вы что, считаете меня волшебником, способным к телекинезу?

– Я имел в виду не песок, – сказал Чедвик. И спросил, внешне вполне невинно, но явно имея в виду утренние подозрения Бенсона: – Чем вы подействовали на Пен? Пережиток юридических хитростей? Так запугать присяжных, что, стоит бросить им хлопушку, и они решат, что это бомба! Здорово проделано, Майк!

Чёрные глаза устремились к Бенсону, проверяя, как подействовал намёк. Мактиг задрожал, удерживаясь, я это видел, от грубости. Губы Большого Джима напряглись, лоб наморщился, но, что бы он ни испытал, он этого не выразил.

Он разорвал напряжение между Мактигом и Чедвиком, резко повернувшись ко мне. И спросил:

– А вы, Фенимор? Что, по-вашему, нам сделать с колесом?

Я ответил:

– Не спрашивайте меня, сэр. У меня вообще нет мнения. Вы глава экспедиции. Как вы скажете, так и будет.

Он усмехнулся, потом снова посерьёзнел:

– Забудьте, что я босс. Мне нужен откровенный ответ.

– Тем не менее, – ответил я, – мне нечего сказать. Я всего лишь зритель.

Он снова усмехнулся:

– Свидетель, да? Ну, что ж, и это подойдёт.

И добавил, обращаясь ко всем нам:

– Вы своё мнение высказали, теперь я скажу своё. Я хочу это колесо, хочу всё, что может предложить это чёрное дитя моря. И я предвижу беспокойство среди экипажа «Сьюзан Энн». Если мы сделаем ещё несколько ездок сюда, они придут разнюхивать, несмотря на все наши предосторожности. Поэтому мы лишим эту крошку девственности сегодня ночью. Пен спит, – он взглянул на Мактига, – и ничего не узнает, пока всё не будет кончено. И если вы так боитесь колеса, Мактиг, можете вовсе не притрагиваться к нему. Я сам с этим справлюсь. А для начала – давайте заглянем в каюту. Я думаю, американская гордость Ирландии, вы не против того, чтобы извлечь эти гвозди из двери?

Ни слова не говоря, Мактиг направился назад. Бенсон рявкнул:

– Куда это вы?

Мактиг остановился.

– Вы ведь не думаете, что я буду дёргать гвозди зубами? Я иду за инструментами.

Он прошёл по палубе к груде инструментов, которые мы прихватили с собой. И вернулся странно усталой походкой – может, лучше назвать это печальной покорностью, потому что, конечно, груз из лома лопаты, клещей и молотка не мог так его утомить. Подойдя, он напряжённо застыл рядом с Бенсоном, ожидая приказаний. Луч фонарика Большого Джима, устремившийся к двери каюты, послужил указательным пальцем.

Мактиг пошёл к двери, но остановился перед грудой песка у входа в неё. Она была округлой и походила на могилу. Чедвик лениво побрёл вслед за Мактигом, за ним я. Бенсон, как и Мактиг, остановился возле груды песка.

Оба смотрели на песок – с дурными предчувствиями, как показалось мне. Плотно слежавшиеся песчинки серебристо сверкали. Отражение, которое они отбрасывали на лицо Бенсона, было зловещим. Бенсон сразу словно бы похудел, резко выступили скулы, углубились морщины.

Я узнал это лицо: такое выражение было у него во время урагана, когда я ухаживал за ним, лицо с портрета над койкой. Лицо старого капитана.

На верхушке груды лежала боцманская дудка, как будто кто-то осторожно положил её туда, и никакие песчинки на ней не свидетельствовали, что её откопал ветер. Действительно, словно кто-то осторожно, аккуратно – и недавно – положил её сюда. Специально, чтобы мы её обнаружили.

Чедвик наклонился, поднял её. Бенсон внимательно следил за ним, Мактиг слегка отодвинулся. Чедвик не стал дуть в дудку, но сжал её пальцами, охватив кольцом – сигнал «все наверх». Потом протянул её Бенсону, который не шевельнулся. Чедвик некоторое время смотрел на дудку, словно ему самому она не нравилась, потом неохотно сунул в карман. Взгляд, брошенный им на Мактига, явно утверждал, что именно тот положил дудку на песок.

Мактиг произнёс:

– Тут должно быть что-нибудь ещё. Но что? Может быть, кости человека, забивавшего шипы?

Прекрасная возможность для Чедвика сделать ещё одно пренебрежительное замечание насчёт суеверий Мактига или того, как тот готовит сценические эффекты. Но помешал Бенсон. Он прошептал, словно описывая, что привиделось ему во сне:

– Кости Слима Бэнга!

Это замечание не поразило Мактига, как меня или Чедвика: он принял его как должное. Я почувствовал на себе взгляд Чедвика. Слова Бенсона были бессмысленны: в данный момент Слим Бэнг, целый и невредимый, спит на борту «Сьюзан Энн». Но даже если это и не так, вряд ли с того времени, когда мы в последний раз его видели, он мог бы превратиться в кости.

Чедвик многозначительно покачал головой. Мактиг спокойно сказал:

– Кости Слима Бэнга? Не знаю. Может, тут вообще нет костей, их смыло…

Инструменты ударились о доски палубы: побуждаемый каким-то внутренним чутьём, Мактиг бросил их, одновременно отпрыгнув назад. В тот же момент Бенсон выкрикнул что-то нечленораздельное, фонарик выпал у него из руки. Мгновенное замешательство, и я отскочил, уворачиваясь от падающих инструментов.

Лом ударился о палубу со звуком, похожим на глубокий колокольный звон. Этот звон и вывел всех из оцепенения. При свете упавшего фонарика я увидел, что Бенсон застыл в удивлении, рот его широко раскрыт, одна рука поднята в отчаянном жесте. Я видел, как он обменялся взглядом с ирландцем, но значения этого взгляда не смог понять.

Затем Бенсон и Чедвик одновременно наклонились, чтобы поднять фонарик, а мы с Мактигом потянулись к упавшим инструментам.

Бенсон удивлённо, как ученик учителя, спросил у Мактига:

– Что случилось, Майк?

Мактиг распрямился, держа инструменты в руках.

– Не знаю, сэр. Мне показалось, что я… что-то вспомнил.

– Что? – быстро спросил Бенсон, но Мактиг уже повернулся ко мне.

– Док, вы должны знать, о чём я говорю. Такое ощущение, словно должно случиться что-то, случившееся уже давно.

Но прежде чем я смог объяснить феномен двойной памяти, он сказал, ни к кому не обращаясь:

– Это все проклятый корабль! Послушайтесь моего совета, оставьте его гнить…

Чедвик вкрадчиво вмешался:

– Ещё одно прекрасное представление, Майк?

Рука Мактига, сжимавшая лом, побелела. Он вызывающе посмотрел на Чедвика, гневно перешагнул через груду песка и подошёл к заколоченной двери. Потрогал один из больших гвоздей, повернул его.

– Свободно, – сказал он, опуская инструменты. Он выдернул гвоздь. – Как будто его много лет дёргали рукой. – Потом, как бы успокаивая себя: – Их забили, когда шхуна была на плаву, а дерево влажное. В песке дерево высохло и ослабило зажим.

Чедвик с вызывающим выражением стал помогать ему. Большой Джим немного поколебался, потом принялся за работу над противоположным косяком. Я был доволен, что втроём они заняли все место у двери. Я не суеверен, но по своей воле не стал бы вытягивать эти большие гвозди. Впрочем, так и не знаю, почему.

Один за другим гвозди поддавались с удивительной лёгкостью.

– Как будто они сами хотят выйти, – заметил Большой Джим; голосе его впервые звучало удивление и беспокойство.

Чедвик и тут не мог удержаться от насмешки:

– Наверное, тот, кто заключён в каюте, помогает им. Что скажешь, Майк?

Мактиг ничего не ответил, даже не взглянул, но молчание его было красноречиво.

Извлекли последний гвоздь. Мактиг откашлялся.

– Я чувствую себя так, словно сейчас либо конец мира, либо его начало; войти туда – всё равно, что ступить в западню. Но если вы этого хотите, капитан…

Бенсон молчал, глаза его сверкали.

– Что ж, – вздохнул Мактиг, – тогда пошли.

Он потянул дверь, и она открылась. Чедвик направил внутрь свет своего фонарика. Два фонаря осветили засыпанный песком трап, потом дверь у его подножья и ещё две двери рядом с первой. Я почувствовал слабый неопределённый запах и увидел какую-то дымку. Лучи фонариков зеленовато отражались в ней, слегка рассеиваясь. Как будто проход был освещён умирающим сиянием.

Бенсон переступил через комингс, но не стал спускаться. Он по очереди оглядел нас. Потом, коротко рассмеявшись, вошёл. Следом за ним шёл Чедвик, дальше я. Последним медленно зашёл Мактиг. Я взглянул на него. Он смотрел в сторону дальней двери и подозрительно принюхивался, как собака, учуявшая опасный запах, слишком слабый для человеческого восприятия.

Я понял, что только гордость заставляет его идти; если бы здесь не было Чедвика, он отступил бы. И как хорошо было бы, если бы он тогда отступил!

Чедвик остановился у правой двери. Бенсон сказал:

– Дайте лопату, Майк. – Потом: – Где вы? Идите сюда, вас никто не укусит.

Он держал оба фонарика, пока Чедвик лопатой отбрасывал песок от двери. Песка было не очень много, но корка его оказалась твёрдой, почти как бетон. Однако, когда её пробили, песчинки внутри рассыпались, как пыль.

Чедвик отступил от двери. Бенсон взялся за ручку, потянул – и оторвал её. Чедвик отложил лопату и помог, вдвоём они открыли дверь. Мы увидели первую ступеньку лестницы, соединяющей палубы; всё остальное было покрыто песком.

– Дьявольщина! – Бенсон в бессилии плюнул. – Трюм забит песком! Нам понадобится экскаватор, чтобы откопать его.

Он с гневом захлопнул дверь. Чедвик расчистил противоположную. За нею оказалось нечто вроде кладовой. Из песка Чедвик извлёк ветхие ткани, деревянные сундуки, которые рассыпались при прикосновении к ним лопаты. В них оказались хрупкие, пепельного цвета остатки того, что некогда могло быть сушёным мясом.

Чедвик расчистил подход к средней двери, той, на которую первыми упали лучи фонарей. Несомненно, это был вход в каюту. Бенсон протянул к ней руку…

Послышался резкий, как выстрел, звук: это треснула под ногой доска. В ответ снаружи раздались другие трески – такие звуки производит оседающее здание. Пальцы Бенсона едва успели прикоснуться к кольцу на двери, как та медленно, как-то зловеще открылась внутрь, словно, как и предполагал Чедвик, обитатель каюты стремился помочь нам, стремился освободиться.

Мы смотрели внутрь каюты, закрытой уже Бог знает сколько времени.

Фонарики, нам не понадобились. Мне вначале показалось, что свет льётся из иллюминаторов, и я посмотрел на них: они были так малы, что едва ли пропустили бы кулак.

Нет, это была фосфоресценция, как от гниющего дерева, блеск разложения, но такой необычной силы, что становился феноменальным. Яркость – как у стрелок моих часов.

Мы увидели стены из тика, растрескавшиеся и покрытые пятнами плесени. Остатки занавесей, изгрызенные временем, разобрать их рисунок невозможно. Тёмная картина в поблекшей раме, где обвисший холст превратился в бессмысленный мрак. Несколько морских сундуков, с белым песком на крышках; в углу нагромождены гнутые стулья.

Песок на полу лежал ровным слоем примерно в фут глубиной, под иллюминаторами его было чуть больше. Должно быть, просочился, пока корабль был засыпан. В центре каюты большой чёрный стол. Увидев склонившуюся над ним фигуру, я услышал захлебнувшийся, похожий на рыдание возглас Мактига. Лицо его стало белым, как песок, измученным, словно он не спал с самого рождения. Я видел, как он храбро вёл себя во время урагана, и удивился, что сейчас храбрость ему изменила.

Фигура за столом стояла, опираясь о его край. Колени слегка согнуты, руки лежат на столе, голова повёрнута в сторону от нас.

Это был мужчина. На нём ещё висели обрывки одежды, но они так поблекли, что невозможно было распознать стиль или эпоху. Обнажённая плоть высохла – перед нами стояла мумия. Часть яркого зелёного свечения исходила от неё, образуя бледный нимб. С головы падали спутанные пряди рыжих волос.

В руках мертвец сжимал большую круглую чашу, золотую, с двумя ручками. Около неё были разбросаны золото и драгоценности, сверкавшие, как сузившиеся кошачьи зрачки. Как будто пролилось содержавшееся в чаше богатство.

Бенсон отчасти забыл свои страхи, Чедвик забыл совсем, если только они у него были. Оба двинулись к столу. Бенсон отставал на шаг.

Мактиг закрыл глаза. Зеленоватый свет делал его смертельно бледным. Он задрожал, я успокаивающе положил руку ему на плечо.

Он раздражённо отбросил её.

– Всё в порядке. – Голос прежний, но лицо – нет. Осторожно, словно опасаясь попасть в западню, он двинулся в каюту, но не к столу, куда устремились Большой Джим и Чедвик.

Чедвик не отрывал взгляда от чаши, но Бенсон смотрел и по сторонам. По какой-то причине он внимательно наблюдал за всеми нами. Из алчности? Или из-за чего-то ещё?

Мактиг неохотно, но в то же время целенаправленно, как обречённый приближается к палачу, двинулся к тёмному пятну на песке. Остановился, глядя на него.

Большой Джим позвал:

– Эй, Майк… и вы, костоправ!

Мы повернулись; я видел, как Мактиг кивнул, словно найдя подтверждение чему-то: так кивает старая дева, заметив грешок какого-нибудь шалопая. Мы подошли к столу. Бенсон указывал на чашу, не касаясь её.

– Смотрите! – сказал он. – Должно быть, всё-таки пираты. – И потом: – Что вас грызёт, Майк? Пиратский корабль с сокровищами, а вы не радуетесь, вы холодны, словно сардина!

Мактиг мог ответить, что и сам Бенсон не очень-то торжествует, но он просто указал на пятно:

– Спросите… у них!

– У кого спросить? – Бенсон посмотрел в том направлении, увидел пятно. Подошёл к нему, присел, рассматривая: у него было выражение человека, который, начитавшись волшебных сказок, увидел ведьму, летящую на метле.

Мактиг сказал:

– Это ещё один повод не доверять находке. Они лежали тут, ожидая. Именно они подучили ветер ударить в колокол и дуть в дудку. Они знали, что мы придём в ответ на это. И вот мы уже здесь. И если бы Бог дал нам разум, мы бросили бы все и ушли.

И сухо добавил:

– Но думаю, что даже если бы мы сейчас бежали сломя голову, уже слишком поздно, чтобы освободиться. Мы открыли ящик Пандоры. И как Пандора не могла загнать назад его содержимое, так же не сможем и мы.

А потом Чедвику:

– Попробуйте объяснить, как я всё это разыграл.

Чедвик подошёл к Большому Джиму и склонился, глядя через его плечо.

– Спокойней, Майк. Вы словно считаете, что у меня за пазухой заточенный топор.

– Нет, почему же, – дружелюбно подбодрил его Мактиг. – Мне интересно. Как же я всё это подстроил?

– Ну, хорошо. Когда вы вчера ночью приплыли сюда – я по-прежнему предполагаю, что вы не подкупили вахтенного, чтобы получить лодку, – вы заглянули в эту каюту. Поэтому гвозди и выдернулись так легко – они уже были вынуты и просто вставлены на место. Песок жёсткий, и потому ваши следы не видны. И если это не объяснение вашего знания, значит, ваше второе зрение переусердствовало. Но я юрист. И никогда не слышал, чтобы второе зрение принимали за доказательство в зале суда. Во всяком случае, со времени судов над ведьмами.

Бенсон, по-прежнему глядя на пятно, в то же время внимательно слушал.

– А мотив?

– Неужели я настолько туп? Капитан часто прежде менял свои решения под влиянием ваших намёков. Вам не мешает усилить свою репутацию непогрешимого. В будущем вам это пригодилось бы, если бы вы захотели уговорить капитана Бенсона внести крупный вклад в какое-нибудь ваше предприятие.

Мактиг повернулся. Я сказал:

– Для врача, Майк, теория Чедвика более убедительна, чем второе зрение. Но я не могу согласиться с его оценкой вашего характера. Я назвал бы ваше очевидное предвидение совпадением.

Чедвик промурлыкал:

– Если это второе зрение, Майк, давайте проверим его. Что ещё там под песком, помимо владельца этих чёрных рук?

Я снова почувствовал льдинки во всех порах тела.

– Рук?!

Я склонился рядом с Бенсоном. Пятно оказалось парой высохших чёрных рук, скрещённых у запястий и выступающих из песка. Они показались мне удивительно знакомыми…

Мактиг прояснил мои мысли:

– Они на колесе! А там, под песком – один из натурщиков!

9. В КАЮТЕ

Чедвик пропел:

– Отлично! А что ещё?

Несмотря на свою бледность, Мактиг вспотел.

– Зрение приходит, когда захочет. Я не могу заставить его работать, – он развёл руки в раздражённом жесте, задев при этом плечо мумии.

С целой серией негромких хлопающих звуков она наклонилась; мне показалось, что она совсем упадёт. Но тут её колено резко треснуло, и мумия согнулась в направлении толчка, упала набок, и костистые руки обхватили лодыжки Мактига, как будто мертвец о чём-то молил.

Мне приходилось несколько раз видеть такие случаи мнимого оживления в прозекторских медицинских колледжей, абсолютно объяснимые и в то же время абсолютно жуткие. Тем не менее неожиданность случившегося застигла меня врасплох. Но что испытал Мактиг! Он выпучил глаза, и живая плоть его щёк приобрела мертвенно-бледный цвет; мне показалось, что он близок к истерике.

Он осторожно переступил через кольцо, образованное мёртвыми руками. Упав, тело перестало излучать зеленоватый свет. Оно потемнело, как темнеет кусок гнилушки, когда его берут в руки.

– Пойдёмте наружу, Майк, – успокаивал я. – Немного свежего воздуха…

Он отстранился.

– Не трогайте меня, я в этом не нуждаюсь. – И как-то непонятно добавил: – Если вам нужен воздух…

Подошёл неуверенно к иллюминатору и ударил по нему кулаком, потом к другому, и тоже разбил.

– Перекрёстная вентиляция, – сказал он с мрачной улыбкой и направился к Бенсону и Чедвику.

Чедвик ударом лопаты разбил песчаную корку, потом наклонился и руками разбросал мелкий песок. Высохшие руки были скрещены на груди, чёрной, как стол, как колесо. Показалось лицо с запавшими щеками, пустыми глазницами, толстые губы приоткрыты, обнажая в оскале крупные жёлтые зубы. Курчавые волосы, прижатые к макушке. Высохшая голова негра.

Чедвик смел последние песчинки и вздрогнул, найдя что-то ещё. Из песка торчал словно чёрный угол кожаного саквояжа – плечо второго погребённого.

– Их шестеро, – сказал Мактиг. Бенсон пристально наблюдал за ним. – Вы найдёте здесь шестерых.

Чедвик промурлыкал:

– На колесе девять пар рук, а не полдюжины.

Мактиг сонно вздохнул.

– Одного бросили за борт, иначе было бы семь. – Он взглянул на мумию с рыжими волосами. – Он восьмой. А девятый… девятый… – Он странно взглянул на Большого Джима, потом повернулся и стал наблюдать за Чедвиком.

Бенсон сказал:

– «В янтаре погребены, все пираты лежат…» Не помню, откуда цитата, но вполне подходит. – Потом осторожно добавил: – Мумии! Но почему они закрыты здесь, словно свирепые звери? Какой вред может мумия причинить живым? – И снова пристально взглянул на Мактига.

Ирландец на мгновение сжал кулаки. Сказал:

– Этот наш приятель, Рыжий, не был мумией, когда его заколотили.

Чедвик, расчищая песок со второго тела, заметил:

– Это просто выстрел наудачу, но если здесь действительно есть ещё тела…

– Как это? – рявкнул Бенсон, резко повернув голову к Чедвику.

– Возможно, этот корабль перевозил рабов, – объяснил Чедвик. – По его форме я сказал бы, что он построен во времена расцвета работорговли. Мы знаем, что работорговцы не очень заботились о своём товаре. Их интересовала прибыль, но не санитарные нормы. Многие рабы умирали просто потому, что задыхались в слишком тесных трюмах. Другие оттого, что цепи натирали им тело до костей, когда лежали на голых досках. Если один заболевал заразной болезнью, его обычно заболевали и все остальные, и тогда незараженный экипаж вынужден был закрывать люки трюмов, топить или поджигать корабль; сами они уплывали на шлюпках. Вероятно, по этому кораблю стреляли. – На это Бенсон улыбнулся. – Мы видели дыры от ядер. Такие снаряды с изобретением паровых двигателей вышли из моды. Значит, кораблю не менее ста лет, и это тоже подкрепляет мою теорию о работорговле.

Ну, ладно. Когда корабль затонул, заключённые негры и рыжий утонули вместе с ним. Они не могли выйти, но и рыбы не смогли проникнуть к ним и очистить их до костей. Солёная вода сохранила тела. Позже какой-то особенно сильный шторм или подводные течения выбросили остов корабля на берег и занесли песком. Вода вытекла, и просоленные тела мумифицировались.

Бенсон недоверчиво поинтересовался:

– И все сложили руки на груди?

Он показал на вторую фигуру, полуоткопанную Чедвиком, Подобно первой, это тоже был негр, и руки его были скрещены на груди.

Чедвик продолжал откапывать третьего, сказав в ответ:

– Ну что ж, они превратились в мумии до того, как корабль затонул, и оставались в такой позе, в какой их уложили.

Бенсон недоверчиво покачал головой.

– Странно, – заметил он, – что рыжий облокотился о стол. И если они засохли до затопления, – вернулся он к прежней мысли, – почему их тут закрыли?

– Сдаётся мне, морковная макушка был жив. Рыжие всегда причиняют неприятности. Может, экипаж оказался суеверным, и ему не понравились рыжий и его мумии. Бенсон неожиданно распрямился.

– Оставьте, Чед! – И раздражённо: – Оставьте тела в покое!

Чедвик продолжал копать, объясняя:

– Трудно отказаться от привычек законника. Я хочу найти полные доказательства существования у Майка второго зрения.

– Оставьте их! – повторил Бенсон, подходя к столу.

– Почему? – спросил Чедвик. – Они уже давно мертвы, а если и были больны, то микроорганизмы тоже погибли. И подумайте, как выгодно, если будет доказано существование второго зрения.

– Ну, как хотите, – сдался Большой Джим.

Я предупредил:

– Если тела были заражены, Чед, лучше их не трогать. Микробы – живучие существа, и не они одни ответственны за болезни. А пыль – идеальное средство для распространения инфекции.

Чедвик поднял голову.

– А, вы имеете в виду проклятие Тутанхамона?

Большой Джим стоял у стола, рассматривая чашу и драгоценности, но не трогал их. Глаза его всё время устремлялись к телу рыжеволосого. Потом он посмотрел на рыжую голову Мактига.

Он сказал извиняющимся тоном:

– Чаша и эти побрякушки теперь ему не нужны, их можно взять.

Мактиг подошёл к столу, сгрёб драгоценности в груду и со звоном бросил их в чашу. Тут были золотая цепь, ожерелье, изогнутый браслет, кольца и большие камни без оправы.

– Вот! – отрывисто сказал он. – Берите! – Он как будто отдавал что-то своё. Бенсон обхватил пальцами чашу, снова посмотрел на рыжие волосы мумии, потом на Мактига.

Потряс чашей, её содержимое загремело. Звуки прогнали тишину, как камлание шамана должно прогнать болезнь.

Он поставил чашу на стол, но подальше от мумии. Подошёл к вороху стульев, посветил на них, оценивая резьбу, поднял один и бросил.

– Прогнили насквозь, – сказал он. – Жаль. Прекрасная работа. – Подтолкнул обломки к остальным. – Не стоит внимания. – Но все равно отобрал несколько резных обломков и сложил на столе рядом с чашей.

Осмотрел замки одного из сундуков. Они насквозь проржавели и рассыпались при прикосновении. Украшения резной крышки были забиты песком. Бенсон протянул руку и потянул, и крышка отделилась от петель. Шёлк, такой яркий, что можно было подумать, будто он из золота; его обрывки сверкнули в свете фонарика, как крылышки жёлтых бабочек. Я хотел взять образцы для более тщательного изучения, но они при прикосновении превращались в пыль.

Под ними лежала ржавая английская абордажная сабля. Бенсон так обрадовался, словно она находилась в отличном состоянии, и оживлённо выслушивал наши замечания.

Мактиг нашёл два старинных пистолета в неплохом состоянии.

– Больше в сундуке ничего нет, – уверенно, как таможенник, заявил он и перешёл к следующему.

Запоры этого держались прочно, несмотря на ржавчину. Мактиг просунул пальцы под крышку и потянул. Дерево негромко треснуло и раскололось. Мактиг отбросил обломки и принялся обыскивать сундук. Бенсон помогал ему, держа фонарик и направляя его луч.

Зелёное свечение в каюте ослабло, сгустилась тьма, наступала ночь. Я сверился со своими часами – они были ясно видны, фосфоресценция больше не затмевала их. Возможно, свежий воздух, попавший через разбитые иллюминаторы, уменьшил её. Было четверть первого.

Чедвик воткнул свой фонарик в груду песка: он откопал ещё две чёрные мумии, лежавшие друг на друге лицом вниз.

– Пока четыре. Должно быть, в этом втором зрении что-то есть. Или…

Он не стал развивать свою мысль, но переместил фонарик и принялся раскапывать новый участок песка.

Из второго сундука Мактиг извлёк статуэтку слоновой кости примерно десяти дюймов высотой. Восклицания его и Бенсона заставили нас с Чедвиком подойти. Статуэтка слегка растрескалась и пожелтела почти до цвета янтаря эпохи Мин, но в остальном сохранилась превосходно.

– Африканская, – объявил Бенсон, насторожившись в ожидании наших замечаний.

– Похоже, рабовладельческую теорию не подмочить, – сказал Чедвик.

Уродливая маленькая фигурка, одновременно стройная и коренастая, пулеобразная голова и раскосые глаза напоминали статуи с острова Пасхи. С анатомической точки зрения были сильно подчёркнуты женские особенности.

– Вот и все, – с сожалением сказал Мактиг, вставая. – Остальное – просто обрывки.

В третьем сундуке оказался мусор, как в старом птичьем гнезде.

Чедвик возобновил свои раскопки. Большой Джим отошёл к засыпанной песком койке у дальней переборки. Как изорванное знамя, со столбов безжизненно свисали обрывки полога. Бенсон хлопнул по столбам и разочарованно сказал, что неплохо бы было их прихватить и заказать копии, но, похоже, они не выдержат перевозки.

– Вот и все, – с сожалением повторил он, как ребёнок, развернувший последний рождественский подарок, но не нашедший ожидаемого.

– Есть и пятый! – объявил Чедвик. – Могут быть ещё. Доказательство неопровержимое. Ваше второе зрение вам пригодилось, Майк, вы сумели произвести на меня впечатление.

– Благодарю за комплимент, – раздражённо ответил Мактиг. – Только помните, что и недостатки у него тоже есть. – Понять его ответ можно было по-разному.

Бенсону он сказал:

– Уже поздно, сэр. Если мы вскоре не вернёмся на «Сьюзан Энн», Пен не найдёт нас и, вероятно, организует поиски.

Джим не очень охотно согласился.

– Мне нужно колесо, – сказал он, – а к тому времени, как мы его отвинтим, рассветёт. Что ж, совершим ещё одну вылазку и попробуем раскопать песок. Я надеюсь пробраться на засыпанный нос.

Они с Чедвиком собрали находки. Кивком головы Бенсон предложил всем выходить.

Мактиг заколебался:

– Погодите!

Он подошёл к рыжеволосой мумии, легко поднял, отнёс к койке и положил набок. Сказал серьёзно:

– Бедный старина Рыжий! От него немного осталось!

Он порылся на груди у мумии, потом украдкой взглянул на нас. Я понял: он проверяет, заметили ли мы медальон, выпавший из обрывков одежды. Он неуверенно подошёл к нам.

– Он так долго простоял за столом, – смущённо объяснил Мактиг, – что мне захотелось наконец уложить его.

Чедвик повернулся и двинулся к трапу. Бенсон улыбнулся. Если бы руки его не были заняты добычей, он бы наверняка потрепал Мактига по плечу. Он заторопился за Чедвиком, по пути крикнув, чтобы тот шёл медленнее.

Я похлопал Майка по плечу вместо Бенсона. Он мне очень нравился.

Мы вышли в ночь в сопровождении нескольких светящихся клочьев тумана. Остановились, глубоко дыша: свежий воздух подействовал, как холодная ванна. Я почувствовал, что стал чище. Большой Джим передал мне саблю, пистолет и обломки дерева; чашу и статуэтку он доверил Чедвику.

Нам потребовалось гораздо меньше времени, чем он думал, чтобы освободить штурвал от креплений; Чедвик даже сказал, что колесо словно бы само хотело вырваться. Когда Бенсон рассматривал проржавевшие крепления, корабль снова заскрипел – резким, дрожащим хрустом, похожим на далёкий хриплый хохот.

Мактиг не стал смотреть. Прежде всего он подошёл к двери и закрыл её: оттуда дул сильный сквозняк, словно освобождённая каюта облегчённо дышала. Потом подошёл к гакаборту и посмотрел на песчаную дюну, скрывавшую от нас огни «Сьюзан Энн».

С каждым скрежетом инструментов Большого Джима, с каждым треском корабля Мактиг вздрагивал и морщился. Пальцы его сжимали разбитый поручень.

– Готово! – возбуждённо воскликнул Бенсон. – Можете расслабиться, Майк. Добрая Пятница кончилась[3].

Колесо оказалось не очень тяжёлым. Бенсон поднял его и понёс к лестнице. Над ним, холодная и чистая, как нота хрустального гонга, горела утренняя звезда.

– Спускайтесь, Майк! – приказал Бенсон. – Потом вы, доктор. Чед передаст вам добычу.

Ирландец повернулся, в последний раз осматривая палубу, криво улыбнулся при виде колокола. Потом глубоко вздохнул, развернул лестницу, спустился и стал светить мне вверх. Спустился и я. Чедвик остановился на полпути, передавая находки от Бенсона мне. Последним, держа колесо, спускался Бенсон.

Мы взглянули на корабль: как чёрная грозовая туча, он закрывал звезды, по-прежнему слегка потрескивая.

Чедвик сказал:

– Пока песок полностью закрывал его и давление было равно мерным, всё было в порядке. Но сейчас он, кажется, не выдерживает.

Звуки напоминали скрежет арктических льдов. Большой Джим тревожно сказал:

– Похоже, мы вовремя унесли ноги.

Он подхватил колесо и заторопился по песку. В ста ярдах от остова мы остановились и обернулись.

Из разбитых иллюминаторов каюты блеснули последние остатки свечения, как потоки мошкары, устремляющиеся к огню. Дюна осела и с рёвом обрушилась на корабль, тяжёлая и неумолимая, как молот Тора.

Треск усилился, слился в тысячекратно усиленный звук раздавленного спичечного коробка. Свечение погасло. Облака пыли устремились к нам, как призрачная приливная волна. Мы задыхались, начали кашлять.

Некоторое время мы стояли молча, глядя на место, где только что был корабль. Каждый был погружён в свои мысли. Потом Бенсон сказал:

– Кажется, это все.

Мактиг пробормотал:

– Ящик Пандоры, разбитый сбежавшими из него. Они назад не вернутся.

Бенсон наклонился и взвалил колесо на спину. С трудом он взошёл на вершину дюны, словно колесо приобрело дополнительный вес. С каждым шагом он немного съезжал вниз по песку.

На вершине он облегчённо остановился. Восточный край неба быстро светлел, приобретая сиреневый оттенок, предвещающий рассвет. Болезненной желтизной горели огни «Сьюзан Энн». Через двадцать минут со всей внезапностью тропиков наступит день.

Мактиг спросил, продолжая сравнивать все с ящиком Пандоры:

– Мудрый джинн разбил бутылку, в которую был заточен. В последний раз, сэр: вы намерены отнести это на корабль?

Бенсон резко ответил:

– Это ведь уже решено. И давно.

Мактиг пожал плечами.

– Хорошо, капитан. Вы сделали выбор, и я вам повинуюсь.

Бенсон посмотрел на опавшую дюну, теперь ничем не примечательную, голубовато-сизую на рассвете. Повернулся к нам.

– Теперь я вам скажу… Вы правильно чувствовали, Майк. В этом колесе есть что-то сверхъестественное. Я знаю это по свидетельствам, о которых сейчас предпочитаю не говорить. Поэтому я принял некоторые меры предосторожности, чтобы оно не действовало на вас. Поэтому, Майк, я так рассердился, когда мне показалось, что вы хотите переманить на свою сторону Пен.

Я позволил вам самим осматривать колесо, самим разгадывать его загадки. Подбадривал вас, чтобы вы смелее высказывали своё мнение. Вы для меня не помощники, а свидетели. И каждый из вас знает, или узнает со временем, почему избраны именно вы.

Я мог привести с собой больше людей, а не только вас троих, но я опасался смятения, неизбежного при большом скоплении народа. Мы лишь мешали бы друг другу. И мне не нужны слухи при вынесении окончательного вердикта по этому делу.

Мактиг удивился, хотя и кивнул, соглашаясь. Чедвик удивился меньше, но был смущён. Большой Джим, должно быть, намекал на что-то, мне не известное.

– В данный момент, – закончил Большой Джим, – я не собираюсь говорить, что для меня это колесо. То, что я сейчас скажу, будет звучать странно, но, уверяю вас, это верно, как само Евангелие, и вы, Майк и Чед, провели со мной достаточно времени, чтобы ценить слово Бенсона. Возможно, моя семья пользуется репутацией семьи практичной, но это почётная репутация. Вот что я вам скажу: из-за этого колеса ни один из вас не пострадает; только если вы сами сознательно не будете противостоять его действию. Бояться его нечего. Страх, – он сказал это печально, будто руководствовался собственным большим опытом, – всегда предвещает поражение.

Помолчав, он коротко закончил:

– Теперь всё. Мы возвращаемся на «Сьюзан Энн». Конечно, если у вас больше нет вопросов.

Чедвик медленно, тщательно подбирая слова, произнёс:

– Возможно, вам кажется, что вы нам многое сказали, капитан. Но этого недостаточно.

– Я сказал, – ответил Бенсон, – что вы должны мне верить, Я только хочу, чтоб вы запомнили мои слова. Позже вы поймёте их значение.

Чедвик поклонился. Мне тогда не пришло в голову, что, возможно, Бенсон проводит на нас психологический эксперимент: размышляя о колесе в сочетании с его предостережениями, мы придём к неким нужным ему заключениям.

Я отнёс его выступление туда же, что и суеверные страхи и чувства Мактига – заторможенная, замкнутая личность проявляет себя через романтические стремления, через надежду на приключения.

Бенсон взглядом попросил моего ответа.

Я сказал:

– Как карликовое дерево, рисунок Бердсли или поэма Бодлера, это колесо прекрасно – сознательно искажённой и неестественной красотой. Поэтому оно мне не нравится. Я определённо не боюсь его. Вы с Майком обмануты различными совпадениями и считаете, что колесо может как-то воздействовать на вашу жизнь. Поступая так, вы наделяете его личностью. Это типично для психологии примитивного типа и является основой всех религий – вряд ли этого можно ожидать от взрослых людей вашего воспитания и образа жизни.

Бенсон смотрел на меня так же, как он смотрит на леди Фитц: я забавлял его.

Мактиг осторожно возразил:

– Многие неодушевлённые предметы воздействуют на нашу жизнь. Золото само по себе не может вызывать войны, но обладание им способно воздвигнуть или разрушить империю. Что такое флаг. Кусок цветной ткани. Но люди сражались и умирали, чтобы отомстить за оскорбление флага.

– Тем не менее, – ответил я слегка обиженно, – я должен предостеречь вас от приписывания колесу свойств живого существа. – Я не стал добавлять, что такая зыбкая опора на ложные ценности лежит в основе всех психических отклонений. Большой Джим очень чувствителен по поводу его одержимости старым капитаном.

Возможно, он понял мои опасения и решил помешать мне высказать их. Он безапелляционно сказал:

– Мы уже достаточно времени потратили на этот вздор. Пошли.

И снова взвалил колесо на спину.

Мы спустились по склону к шлюпке. Бенсон зевнул:

– Боже, как я устал!

Когда мы садились в шлюпку, над водой показалось солнце. Когда Мактиг начал грести к «Сьюзан Энн», жёлтый свет солнца превратил песок в серу, а лагуну – в медь. Сам корабль казался вырезанным из топаза и янтаря на фоне переливчато-голубой эмали неба.

Блеск воды ослепил меня. Я отвернулся и был ослеплён другим блеском, исходившим от драгоценностей в руках Чедвика.

Бенсон сидел, положив колесо на колени. Его благородной формы пальцы машинально поглаживали колесо, словно живое и любимое существо.

На «Сьюзан Энн» сверкнул белый сполох – словно жемчуг в золоте. Пен стояла у поручня в развевающемся белом пеньюаре. Она не помахала нам; опираясь на сложенные руки, лишь серьёзно смотрела на шлюпку. Я подумал о юной святой, опирающейся на золотую ограду неба.

Чедвик полой одежды прикрыл чашу.

– Нам не нужна реклама, – сказал он. – Вдруг на борту есть и другие ранние пташки.

И как раз в этот момент рядом с ней показался Смитсон. Пен беспокойно оглянулась на него и отодвинулась. И тут увидела колесо. Глаза её широко раскрылись, губы сжались, она стукнула по поручню маленьким кулачком. Небесный налёт исчез из её красоты: теперь она трепетала, как белое пламя ярости.

Смитсон подозвал вахтенного, велел ему спуститься и удерживать нашу шлюпку, которая коснулась корпуса «Сьюзан Энн». Большой Джим передал вахтенному колесо. Тот чуть его не выронил – вероятно, его поразили вырезанные на нём руки, и вёл он себя так, словно дерево жгло его. Но он тут же пришёл в себя и передал колесо Смитсону.

Пен бросилась к Смитсону, который наклонился, принимая колесо.

– Отец, ты не должен был приносить это на борт!

– Тише, девочка, – мягко, но решительно ответил Бенсон. – Я знаю, что делаю.

Она крикнула нам:

– Майк! Доктор Фенимор! Чед! Я навсегда вас возненавижу, если вы позволите ему!..

Бенсон сделал короткий жест Смитсону, тот подхватил девушку под локти и отставил в сторону. Мактиг кашлянул, я покраснел. Пен стояла, прижав ладони ко рту, и недоверчиво смотрела на Смитсона. Он перестал её замечать и принял колесо. Девушка топнула ногой, но прежде, чем она смогла выразить своё негодование, Бенсон ласково сказал:

– Ну, девочка, не нужно мятежей. Иначе… – он усмехнулся, – я закую тебя в цепи.

Она упрямо выпрямилась. Он продолжал ластиться:

– Я принёс тебе кое-что. Тебе понравится…

Я видел, как Смитсон бросил вопросительный взгляд на Чедвика, отходя от борта с колесом. И мне не понравилось подмигивание, которым ответил Чедвик. Нужно это запомнить.

Бенсон неторопливо поднялся по трапу. Мактиг взбежал за ним. Я следом. За мной поднялся Чедвик. Вахтенный занялся шлюпкой.

Пен прижалась к Мактигу, спрятала у него на груди лицо. Она больше не удерживала слезы; он робко гладил её волосы. Чедвик остановился возле них; Мактиг отдёрнул руку и застыл. Наступила неловкая пауза.

Пен отступила от Мактига, отвернулась, вытирая слёзы. Она снова повернулась к нам, холодно разглядывая Чедвика; на Мактига она смотрела с сомнением, на меня – как смотрит ребёнок на обманувшего его взрослого. Я покраснел от стыда, будто на самом деле предал её.

Она отчаянно выпалила:

– О, это бесполезно, вы все вместе, все заодно!

И, резко повернувшись, побежала к своей каюте.

Смитсон осторожно трогал колесо пальцем, как будто ощущал нечто незнакомое. Бенсон ревниво оттолкнул его. Поднял колесо, но не очень ловко – он устал. Пошёл к своей каюте, подозвав нас повелительным кивком головы.

Смитсону же резко сказал:

– Ни слова об этом, понятно?

Тот небрежно кивнул. Пройдя несколько шагов, я обернулся. Смитсон выпрямлялся, словно нагибался за чем-то упавшим.

Майк отошёл, чтобы убрать инструменты. Я положил свою ношу на стол Бенсона. Он хрипло сказал:

– А теперь лучше отправляйтесь на койку.

– В таком случае спокойной ночи, сэр. – Он кивнул. Я закрыл дверь, оставив его наедине с Чедвиком. Последним взглядом увидел Бенсона, склонившегося к колесу, как скупой склоняется к своим сокровищам.

Глаза старого капитана на портрете, казалось, тоже не отрывались от колеса.

10. ОБЛАКА

Коллинз разбудил меня очень рано, придя убирать мою каюту. Он небрежно извинился и ушёл, но я не смог снова уснуть, оделся и пошёл на завтрак.

Очевидно, Чедвик спал не больше меня, а может, и совсем не спал. Он в одиночестве сидел в столовой с чашкой кофе и сигаретой. Когда я подошёл, он равнодушно взглянул на меня.

Вежливость требовала, чтобы я сел рядом, но мне не хотелось этого. Как всякая встреча с Мактигом увеличивала мою привязанность к нему, так и всякий контакт с Чедвиком усиливал некое интуитивное недоверие.

Он выпустил струю голубого дыма и вежливо улыбнулся, когда я поздоровался и сел. Чедвик не оглядывался на дверь, но явно знал, что мы с ним одни. Наклонился ко мне, очевидно, собираясь сказать что-то очень конфиденциальное. Но прежде чем он произнёс хоть слово, появилась леди Фитц без обычно сопровождавшего её Бурилова. Чедвик отодвинулся от меня, словно мы с ним планировали убийство.

– Доброе утро, доброе утро! – пропела леди Фитц, глядя на нас; тем не менее, место она выбрала довольно удалённое. На ней было что-то очень спортивное и светло-голубое, хорошо сочетающееся с её рыжеватыми волосами. И одежда, и причёска были в лёгком беспорядке, но – тщательно продуманном. Я представил себе, как она добавляет эти последние штрихи к работе Деборы, не только чтобы выглядеть лёгкой и цветущей, но и чтобы сказать последнее слово в споре с шотландкой.

Она защебетала:

– О, какое удивительное сегодня солнце! Как пламенная жёлтая птица. Парит над миром, как пришелец Извне!

Если бы тут присутствовал Мактиг, он бы обязательно ехидно заметил, что надеется – оно не поведёт себя, как всякая птица, ибо, применительно к солнцу, это вызвало бы катастрофические последствия.

Англичанка посмотрела в пространство, словно проглотила что-то неприятное.

– Я вам скажу! Поэма! Какое счастье – так начинать новый день! – И с сомнением поглядев на нас, бесстрашно продолжала: – Я проснулась с сердцем, полным песен, но вряд ли смогу выразить это.

И прежде чем мы смогли спросить, как она намеревалась их выразить, её манеры изменились, она стала деловой и холодно практичной.

– Прошлой ночью я слышала странный треск, а утром заметила, что дюна за нами обвалилась. Загадочно, не правда ли? Можно заподозрить, что остров населён духами. Надо бы пойти туда и посмотреть, что случилось.

Чедвик вежливо ответил:

– Во время бури дюна пропиталась водой, леди Фитц-Ментон, и её частично размыло. Оставшееся не смогло удержаться и, высохнув, обвалилось. Вот и все.

Она недовольно спросила: «Неужели?» – и следующие несколько минут диктовала заказ стюарду; при этом она так долго описывала, как и что именно нужно ей приготовить, что проще было бы ей самой отправиться на камбуз и заняться этим.

Чедвик допил кофе, погасил сигарету и встал. С особенно яркой улыбкой извинился – я бы назвал его улыбку очаровательной, не будь она такой фальшивой, – и на мгновение задержался у двери, глядя на меня.

Леди Фитц, убедившись, что он вышел, удивила меня замечанием:

– Лицемер! Ничтожество! Так не похож на вас, мой добрый доктор!

Должно быть, взаимоотношения с русским и его предшественниками обострили её проницательность. Теперь она получила возможность неофициально посоветоваться со мной по различным медицинским проблемам. Как только позволили приличия, я извинился и поднялся на палубу.

Пен стояла у поручня, мрачно глядя на капитана Джонсона и Маккензи, гичка которых продолжала вчерашние исследования, отыскивая подходящую бухту, где можно поставить «Сьюзан Энн» на ремонт.

Я сказал:

– Мисс Бенсон, я не забыл ваш взгляд сегодня утром и ваши слова. Надеюсь, они были вызваны досадой и не отражают вашего истинного отношения ко мне.

– Вы имеете в виду мои слова о том, что вы заодно с остальными? – Она повернулась. – Я беспокоилась. Не спала. Сердилась. И, боюсь, была немного расстроена. Доктор, вы знаете, я верю вам. – Взгляд её добавил, что если бы она мне не доверяла, то не пришла бы в мою каюту вчера вечером. И, без всякого сомнения, это был самый прекрасный взгляд, какой я только надеялся увидеть.

Я серьёзно ответил:

– Я не хочу вмешиваться в ваши дела. Но что-то вас тревожит, что-то большее, нежели страх перед черным колесом. И я вовсе не из любопытства хочу, чтобы вы мне доверились.

Она задумчиво кивнула:

– Вероятно, я так выгляжу. Я не люблю распространяться о своих чувствах, хотя среди других это не очень заметно. – Потом, подняв голову и улыбнувшись, сказала: – Я думала об отце и этом проклятом колесе. Он совсем не спал. Сидит в каюте, гладит колесо и что-то говорит ему, словно вновь обретённому старому другу. Сейчас он, наверное, изучил его во всех подробностях, но это ему не мешает.

И в отчаянии:

– Я бы все отдала, только бы это путешествие не начиналось! Но теперь, оглядываясь назад, я вижу: всё это было предопределено.

– Каким образом?

Но она не ответила.

– И это ещё не все, – торопливо продолжала она. – Сказав, что оТец общается с колесом, как с вновь обретённым другом, я говорила серьёзно. Нет, – поправилась она, – в этом нет сомнения: колесо обладает личностью! Либо оно само живое, либо в нём обитает что-то живое. Я уверена в этом!

И добавила, невесело рассмеявшись:

– Бред сумасшедшего, верно? Тем не менее, я в это верю. Так должно быть!

Она замолчала, словно и так уже сказала слишком много. Мы посмотрели на остров. По нему скользила тень. Её отбрасывало одно из небольших облаков, что неторопливо проползали под солнцем, как участницы конкурса красоты перед жюри.

Молчание Пен действовало угнетающе. Я упрямо сказал:

– Прекрасно!

Она проследила за направлением моего взгляда.

– Да, чертовски прекрасно. Но тигры и питоны тоже прекрасны. Прекрасны и опасны. Мне кажется, что этот остров опаснее их. Больше того. Я думаю, что вы разделяете мои чувства.

– В таком случае, вы не сказали мне всего, мисс Бенсон.

– Вы так считаете?

– Да. Насколько я вас знаю, вы слишком уравновешенны, чтобы верить в то, что вы называете «бредом сумасшедшего», без основательной причины. И хоть вы умело скрываете свои чувства, ваш приход ко мне прошлым вечером свидетельствует, что вы глубоко встревожены. И не хотите показывать это. Но, мисс Бенсон, я хочу помочь вам.

– Вы правы. Но больше я ничего не скажу. Я должна сама решить свои проблемы, если хочу быть сильной. И я это сделаю, хотя бы ради отца!

Она посмотрела мне за спину, прошептала:

– Идёт Чед, не могу его видеть!

И торопливо ушла.

Итак, я прав. Возможность безумия отца тревожит её давно. Интересно, какая тут связь с её утверждением, что колесо – живое?

Чедвик подошёл, облокотился о поручень, глядя вслед торопливо ушедшей Пен.

– Когда мы поженимся, – протянул он, – мне будет забавно наблюдать за бедными глупцами, влюблёнными в неё. Ведь я знаю, что ничто на свете не отберёт её у меня.

Простое признание в любви – одно дело; но скрытое предупреждение – совсем другое.

– Вы обручены?

Он выглядел вежливо раздражённым.

– Вы не знали? Конечно!

Я подумал, что вряд ли это удачная помолвка, если они о ней не упоминают. Мне всегда казалось, что Пен расположена к Мактигу, как и он к ней. Чед мог разделять это мнение, поэтому и использовал каждую возможность, чтобы унизить Мактига.

Психологическая аксиома: человек ревнует только тех, кто не принадлежит ему. Я вспомнил, как бросилась Пен к Мактигу, когда колесо впервые подняли на борт. Сделано это было бессознательно, но ясно показывало её привязанность. Но почему, если Пен любит Мактига, она не разрывает помолвку с Чедвиком? Что её удерживает?

Я выстрелил наудачу:

– Вы как будто хотели мне что-то сказать недавно. Что-то важное. Но вам помешала леди Фитц.

Кто-то, должно быть, говорил Чедвику о гипнотическом воздействии его глаз, и он об этом никогда не забывал. Я поёжился под его понимающим взглядом.

– Я просто хотел спросить, не заболела ли Пен. Я видел, как она вчера вечером выходила из вашей каюты. Как её будущий муж, я должен быть в курсе всего, что беспокоит её.

Я не знал, к чему он ведёт, но не хотел ему помогать, поэтому сказал:

– Успокойтесь, ничего серьёзного.

Взгляд его вцепился в меня, как кот, готовый вырвать правду:

– Если вы думаете то же, что и я, вероятно, вы правы.

Это можно было понимать как угодно. И хотя, по моим сведениям, Чедвик никогда не носил имя Педро, я согласен с Мактигом: язык у него змеиный.

Он передвинулся так, чтобы хорошо видеть остров. Но сомневаюсь, чтобы он его видел. Затем сказал:

– У вас завидное положение здесь. Вы подобны Богу. Вам, как врачу, говорят то, что никогда не сказали бы другому. Вы точно знаете, что происходит вокруг вас, тогда как другие могут только строить догадки. Возможно, вас заставляет молчать клятва Гиппократа, а может, просто здравый смысл. В любом случае мне это нравится. И вы мне нравитесь. Вы хороший друг, а я всегда полезен своим друзьям – в финансовом отношении. Подумайте об этом.

Я уловил общий смысл его предложения, хотя всех подробностей знать не мог. И не ответил резко просто потому, что не хотел заставить его принять оборонительную позу. Прежде всего я хотел помочь Пен, а по намёкам Чедвика было ясно, что она более связана со всем этим делом, чем говорит.

Я сказал:

– Подумать никогда не помешает.

Он коротко рассмеялся и отошёл.

И вдруг я почему-то обрадовался, что не ответил резко и не вызвал его вражду. Меня осенило – Чедвик предложил мне отравленную приманку, но сам проглотил её: пытаясь понять, насколько я знаком с делами Пен, он выдал информацию, что существует нечто, что я могу узнать. Но что это такое?

То, чем он удерживает Пен. То, что приковывает её к нему, несмотря на её любовь к Мактигу!

Но он ищет моей помощи, значит, положение его не очень надёжно. Но… как это всё связано с верой Пен в жизнь колеса и с её опасениями за душевное здоровье отца?

Допустим, Чедвик заявил Пен, что у него есть доказательства безумия Бенсона; она любит своего отца и выйдет за Чедвика замуж, чтобы защитить его. Хотя Бурилов – также искатель счастья, его методы не столь презренны, как методы Чедвика. Русский мне скорее нравился, но я понимал в свете своих рассуждений, почему Пен его не любила: он был той же породы, что и Чедвик.

Возникает вопрос: если у Чедвика есть доказательство – а оно должно быть убедительным, чтобы подействовать на такую девушку, как Пен, – каково оно и как он его заполучил?

Его вечное пренебрежительное отношение к Мактигу – не только следствие ревности. Он старается отдалить его от Бенсонов. Возможно, чувствует, что рыжеволосый ирландец – серьёзный противник; а может, потому, что Мактиг может предоставить противоположную по смыслу информацию.

Обычно я предпочитаю не вмешиваться в чужую жизнь, но этот случай – исключение. Пен стала мне очень дорога, хотя у меня нет никакой надежды на более близкие отношения с ней. Очевидно, я должен поделиться своими догадками с Мактигом, но таким образом, чтобы он не набросился сразу на Чедвика.

Я не мог решить, как это сделать, но думал, что найду способ.

Имеются некоторые важные обстоятельства. Во-первых, на каком основании Пен считает, что это путешествие обречено? Во-вторых, её уверенность, что колесо живое. В-третьих, удивительно сходное впечатление, произведённое на самых разных людей на «Сьюзан Энн» колоколом, дудкой и колесом.

Тень от одного из бегущих облаков упала на «Сьюзан Энн» и тут же прошла мимо.

Хотел бы я, чтобы так же быстро ушла тень с моего сердца.

11. РЫЖИЙ

Днём, бесцельно слоняясь по своему кабинету, я слышал, как Бенсон гневно зовёт капитана Джонсона. Меня поразил не тон его голоса, а странные интонации. Голос звучал визгливо, раздражённо, словно у Бенсона был приступ астмы. Я подошёл к двери и выглянул.

Бенсон воинственно шагал в сторону каюты Джонсона, за ним бежал Мактиг и что-то ему говорил. Бенсон кулаком ударил по двери каюты и, не дождавшись ответа, ворвался внутрь. Через мгновение он снова появился.

– Джонсон! Джонсон! Где он спрятался?

Он затопал по коридору. Мактиг пожал плечами и отстал. Я окликнул ирландца. Тот повернулся, увидел меня и подошёл, Я прошептал:

– Что с ним?

Мактиг мимо меня прошёл в кабинет и устало опустился на стул. Порылся в кармане в поисках трубки. Лицо у него осунулось. Он сказал, бросая спичку в пепельницу:

– Я люблю старого ублюдка, но временами мне хочется украсить его зад отпечатком своей подошвы.

Он рассмеялся коротким, резким смехом, похожим на хруст чёрствого хлеба.

– Эти вечные колебания добьют меня. Мы добрались до острова, и я был счастлив, думая, что этот глупец избавится от хватки старого капитана, – счастлив, как мальчишка, когда сгорела школа, где он учился. Но тут мы находим эту лохань и проклятое чёрное колесо! И вот – полюбуйтесь: он снова здесь, этот старый капитан, и на этот раз со всеми украшениями!

– Но что…

– Смитсон вместе с несколькими матросами высадился на берег, чтобы нарубить деревьев для кнехтов и брусьев, и решил, пока его люди работают топорами и пилами, побродить с лопатой. Опавшая дюна показалась ему подходящим местом, и он начал там копать – и вот как раз в этот момент Большой Джим отрывается от своего любимого колеса и решает посмотреть, как идут дела на берегу и на борту. И тут же видит Смитсона на дюне. Как смеет этот ублюдок охотиться за сокровищами, когда капитан торопится отремонтировать «Сьюзан Энн»? Я ничего не мог сделать. Пришлось везти старика туда.

Мактиг помолчал, затягиваясь,

– И всё время он изрыгал такие ругательства и непристойности, которых я, известный ценитель, никогда не встречал ни в употреблении, ни в изъятых книгах. Должен сказать, мы быстро добрались до дюны: подобный заряд брани действует лучше ракетного двигателя.

Он опять затянулся.

– Капитан направился к Смитсону и разразился новой красочной тирадой. Смитсон воспринял это, как град по жестяной крыше: просто стоял с застывшим лицом и слушал. Когда капитан вынужден был остановиться, чтобы перевести дыхание, Смитсон заметил, что люди его работают, и потому нет смысла браниться, да к тому же он подчиняется капитану Джонсону, а не владельцу «Сьюзан Энн».

Мне наплевать на Смитсона, но он прав. Такие обстоятельства случаются сплошь и рядом, и умный капитан или владелец их не замечает. К тому же, чёрт побери, Смитсон видел, как мы утром вернулись с грудой добычи. Почему бы ему самому не откопать парочку сувениров? Почему все всегда должно доставаться богачам?

– Да, но что дальше?

– Ну, Большой Джим в роли старого капитана превосходно исполнил роль сорвавшегося с привязи. Он захотел схватить лопату и закопать Смитсона в песок по горло. Но Смитсон схватил лопату первым и не хотел уступать. Капитан вспыхнул, как окаменевшая рекламная фуксия с неоновыми листьями. Но и это не испугало Смитсона, тот по-прежнему выглядел весьма угрожающе с лопатой в руках. Поэтому, чтобы не пачкать руки о такую мразь, – мне кажется, что капитан искренне так подумал, – он повернулся и направился назад к лодке. И не считал при этом, что сдержанность – лучшая часть мужества. Вовсе нет!

Пока я грёб назад, он многократно заявлял о своём намерении заковать Смитсона, расстрелять весь экипаж, причём выдал новый залп непристойностей. К тому времени, как мы добрались сюда, он должен был бы успокоиться, но он ещё более раскалился, и я серьёзно начинал подумывать, не стукнуть ли его по голове веслом или попросить вас сделать ему укол успокаивающего. Вот и все. Более чем достаточно.

Я сказал:

– Это всего лишь приступ гнева. Пройдёт. Не стоит беспокоиться.

– Вы так думаете? Приятель, вы не знаете экипаж. Это все потомки первоначального экипажа «Сьюзан Энн». Их предки сражались с малайскими пиратами, как мы играем в регби, просто для удовольствия. Питерс, которого смыло в ураган, рассказывал мне кое-что о том экипаже. Они однажды захватили две джонки с пиратами и пустили их в плавание в таком разделанном виде, что судьба погибших солдат Кастера[4] кажется детской игрой.

Когда дело доходит до зла, эти парни должны превосходить своих предков. Ещё два-три таких гневных приступа, и они решат, что капитан спятил. И это он будет в кандалах или расстрелян, а не экипаж. Не они.

Я не мог поверить в это. И возразил:

– Но он же сам их выбирал. Они преданы ему…

Майк выколотил трубку о блюдце с кристаллом, который я выращивал. И сказал:

– Прошло сто лет с тех пор, как распался первый экипаж «Сьюзан Энн». Они утратили связь друг с другом. Большинство из них никогда не слыхали о старом капитане и так бы и не узнали, если бы Бенсон не раскопал их имена в старом корабельном журнале. Они тут из-за денег и считают, что очень нужны, раз уж миллионер потрудился их отыскать и подкупить, чтобы они отказались от прежней привычной работы. Знаете, сколько платит им Бенсон?

Я понятия не имел. Он мне сказал, и я был поражён.

– Одна лишь непомерная плата уже должна была сделать их подозрительными. Нас ждут неприятности. Питерс об этом знал, но не посвятил меня. Ему как раз Большой Джим нравился. Я надеялся понять, что происходит: поведение Смитсона свидетельствует, что нарыв вот-вот прорвётся. И то, что старый капитан сейчас делает, вовсе не улучшит положения.

Мы прислушались: ясно доносился резкий голос Бенсона. Я рассмеялся при мысли о мятеже.

– Мактиг, вы так хотите спать, что вам наяву снятся кошмары. Отправляйтесь к себе и ложитесь в постель.

– Спать! – усмехнулся он, вставая. Потянулся и зевнул. – Я не склонен к извращениям, док, но позвольте вам сказать, что я жду не дождусь объятий Морфея. Однако, сейчас мой долг – удержать капитана от того, чтобы вызвать вражду Джонсона.

Он направился к двери и остановился. Печально взглянул на меня.

– Я чувствую себя, как сырая кожа на непрочной раме. Рама вот-вот лопнет. У вас есть что-нибудь алкогольное от этого?

– Если хотите успокоительное…

– Успокоительное не поможет. Мне понадобится пьяная удаль, если капитан настигнет Джонсона. Прольётся кровь, и я не шучу.

Я дал ему порцию пшеничной водки. Он улыбнулся.

– Надеюсь, вы не хранили в ней образцы?

Проглотил водку, отдал мне стакан и вышел.

Я вернулся к своей работе. Оставался примерно час до обеда, когда ко мне ворвался без стука один из моряков – Перри.

– Хватайте свои инструменты, сэр, и идёмте быстрее!

Я схватил медицинскую сумку. Мрачные предсказания Мактига приписал его взвинченным нервам, но эта внезапная тревога припала им характер реальности. Прежде чем Перри что-то объяснил, я услышал, как кто-то поёт, вернее, ревёт довольно приятным баритоном.

– Это Мактиг, – сказал Перри. – Его слышно по всему кораблю. – Он заторопился по коридору, и мне пришлось его догонять. – Он пьян, – сказал Перри, – вернее, он произнёс нечто соответствующее этому литературному выражению. Мне послышалась нотка зависти в его голосе. – Капитан Джонсон хочет, чтобы вы его заперли, пока не услышал мистер Бенсон.

Если бы мы шли не так стремительно, я спросил бы, почему мистер Бенсон не должен его слышать. Но мне не хватило дыхания. Обрывки песен становились все громче: мы приближались, но не к каюте Мактига, а к каюте Хендерсона; неожиданно пение прервалось.

Мы вошли в каюту Хендерсона. Мактиг лежал на койке первого помощника, Хендерсон прижимал его к ней, руками зажимая рот Мактигу. В воздухе резко пахло виски.

Перри незаметно удалился. Хендерсон посмотрел на меня.

– У вас есть средство, чтобы он сразу отключился и замолчал? Чем быстрее, тем лучше.

И злобно добавил:

– Мне безразлично, если он проваляется до середины следующей недели! – Он успел отдёрнуть руку, прежде чем Мактиг укусил её. Мактиг снова разразился песней и попытался сесть. Эту песню я раньше не слышал. Кажется, она была на гэльском языке. Хендерсон снова опрокинул его на койку и зажал рот подушкой. – Кусай это, чёрт тебя побери!

Набирая раствор в шприц, я спросил:

– Что случилось?

– Многое. Я бы вам не сказал, но вы сами узнаете рано или поздно. Но только помалкивайте, пока не пойдут слухи. У нас и так достаточно неприятностей.

Мактиг бился. Я пытался схватить его за руку.

Хендерсон неохотно убрал подушку. Даже хватая ртом воздух, Мактиг попытался что-то пропеть. Хендерсон стоял с подушкой наготове.

– Мистер Бенсон и капитан Джонсон разошлись во мнениях относительно поведения отдельных членов экипажа. По моему мнению, мистер Бенсон не прав. Мактиг попытался примирить их и ничего не добился. Тогда он отыскал стюарда, выпросил у него бутылку спиртного и напился. Но это ещё не все…

Взвинченное состояние Мактига сделало его лёгкой добычей спиртного; я ему дал порцию, и тем самым ещё больше пробудил жажду, Я испытывал чувство вины.

Хендерсон продолжал, перекрывая вопли Мактига:

– Мимо проходили Смитсон и остальные, и Мактиг, должно быть, решил уговорить их сдерживаться. Он пригласил их выпить. Я услышал шум, пошёл взглянуть: все они напились выше Гималаев. Если бы Бенсон это увидел, тут бы чёрт знает что началось. Остальные вели себя не так буйно, как Мактиг, поэтому я велел всем им дать кофе, а Мактига привёл сюда, чтобы он не шумел… Бог знает, на что он ещё способен! Если только Бенсон что-то услышит, особенно после стычки с Джонсоном… что ж, тот, кто говорит, что адской ярости не бывает, просто не имеет достаточного опыта.

Я закатал рукав Мактига, протёр руку спиртом и сделал ему укол. Мактиг, казалось, ничего не почувствовал.

– Пройдёт какое-то время, – предупредил я, – прежде чем укол подействует.

– Вы справитесь с ним? Мне нужно посмотреть, как там остальные, – сказал Хендерсон. Я кивнул. Он бросил подушку и вышел.

Мактиг умудрился поднять руку и помахать.

– Увы! Умереть… или остаться?

Потом:

– О моё сердце и душа, разве не день рождения я праздную? Я вновь возродился из огней чистилища после двухсот лет. – Его глаза увлажнились. – Я весь полон печали! Что за печальный день рождения…

Он заплакал: не от жалости к себе, а как бесконечно усталый человек, перешедший все границы выносливости.

– Но я должен петь, а не плакать, как женщина. Петь, потому что я вернулся в мир, я снова получил жизнь, отнятую у меня…

Потом трезво сказал:

– Но зачем мне петь, если эта возвращённая мне жизнь – и не жизнь совсем? Я спрашиваю вас, где теперь моя любимая Бриджит? Что могу я сделать для тех, кто давно мёртв?

Он снова попытался приподняться, приблизил своё лицо к моему, прошептал – я с трудом разбирал слова:

– Может, они придут на борт за мной, все шестеро?

Потом он захрапел.

Вернулся Хендерсон. Я оставил Мактига под его присмотром, посоветовав перенести его в его собственную каюту, чтобы он не причинял Хендерсону неудобств.

Тот ответил, что предпочитает держать Мактига на виду. Он попросил меня заглянуть к Моргану, стюарду – тот не очень хорошо переносит похмелье. Я так и сделал. После этого вернулся в свой кабинет, убрал сумку, умылся и пошёл в столовую на обед.

Пен не было, и я с беспокойством подумал, почему. Не было и Бенсона, что, впрочем, объяснимо: он, вероятно, оставался в своей каюте, испытывая неловкость из-за приступа гнева, свидетелями которого были многие. А может, опять любовался черным колесом. В любом случае такое поведение вряд ли нормально. Я решил заглянуть к нему позже под каким-нибудь предлогом.

Нас обслуживал Коллинз, так как участие в попойке Мактига сделало второго стюарда, Моргана, неспособным к работе.

Сватловы, леди Фитц и Бурилов вернулись из разведывательной поездки, весьма неудовлетворительной, как заметила леди Фитц. Она надеялась найти на этом острове что-нибудь, кроме песка и растительности. Леди Фитц не стала объяснять, что именно она рассчитывала найти, но бросила на Бурилова сердитый взгляд, как будто он был в этом виноват.

Бурилов решил, что должен вернуть её расположение, и завёл старорусский охотничий рассказ, где сам исполнял главную роль. Впрочем, если судить по рассказу, в то время он должен был быть ещё ребёнком. Чедвик слушал с явным интересом, но рот его презрительно кривился.

Преподобный Сватлов заметил, что рассказ прекрасный, и жаль, что его не слышит капитан Бенсон. Он спросил меня, не болен ли капитан.

Леди Фитц заявила, что лично её радует отсутствие Бенсона. Она всегда считала его своим лучшим другом, особенно после того, как приводила в порядок его резиденцию в Филадельфии, но своими разговорами о призраках и одержимостью духами после урагана он произвёл на неё дурное впечатление. Это испортило их отношения, и теперь она была бы рада вернуться в Майами.

Я подумал: насколько негодование леди Фитц вызвано её сегодняшним разочарованием? Я был уверен, что если бы Бенсону потребовалось переоборудовать свою нью-йоркскую резиденцию, леди Фитц с удовольствием снова включила бы его в число ближайших друзей – за щедрую плату, разумеется.

– Теперь я смотрю на капитана Бенсона, – продолжала она, – как на одержимого дьяволом. Но почему дьявол выбрал именно его?

Очевидно, она до сих пор не слышала об одержимости Бенсона старым капитаном.

– Вы подтвердите истинность моих слов, доктор Сватлов: призраки – это души тех, кто не может вознестись в Царство Небесное, потому что не завершили свои дела на земле. Но что может завершить дух, поселившийся в капитане, если не что-то злое? И чей это дух? Почему он умер до того, как завершилось его злое дело?

Я решил расспросить Мактига, что ему известно о судьбе первой «Сьюзан Энн» и старого капитана. Если не ответит, спросить Пен. И хотя я тогда этого не знал, я попал в самую точку: и то, почему Пен назвала это путешествие обречённым, и власть над ней Чедвика, и трагедия, связанная с черным колесом – всё было в этом.

После обеда я постучал в дверь каюты Бенсона. Тонким сварливым голосом он спросил, кто пришёл. Я назвался. Он ответил, что он в полном порядке и врач ему не нужен, и что он может сам о себе позаботиться, а я могу идти и сделать кое-что анатомически невозможное.

Тогда я пошёл искать Мактига. Хендерсон убедился, что Мактиг теперь не опасен, и переместил его в его собственную каюту. Мактиг спал так крепко и спокойно, что я тоже почувствовал, как я устал.

Я пошёл к себе и лёг спать.

12. СЕМЕНА ДЛЯ САДОВ СНОВИДЕНИЙ

Когда на следующий день Мактиг проснулся, он выглядел смущённым – вероятно, из-за тех неудобств, которые причинил.

– Не переживайте из-за вчерашнего, Майк, – сказал я. – Рано или поздно это должно было случиться. Вы испытали слишком большое напряжение, и пружина лопнула.

Он мрачно ответил:

– Я расстроен не из-за того, что напился. Наоборот, этому я рад. Теперь я себя чувствую, как только что отчеканенный миллион. – Тем не менее, он пошатнулся и с трудом сглотнул. Затем спросил: – Вы честный человек, доктор. Что я такого наболтал спьяну?

– Много ерунды.

– Нет, скажите дословно, что это было. – Я рассказал ему. – И что вы об этом думаете?

– То, что сказал: ерунда. Все шлаки в вашем внутреннем механизме расчистились – психические лекарства, если хотите.

Он мрачно задумался.

– Да, но вряд ли на одном корабле возможны два случая одержимости старым капитаном.

Я рассмеялся.

– Кем бы вы себя ни вообразили, Майк, это был не старый капитан.

Он нетерпеливо шевельнулся, будто хотел что-то добавить; потом передумал и отвернулся. Я спросил, о чём он умалчивает; он пожал плечами, вздохнул и ответил неопределённо: «Может быть». Больше я ничего не смог от него добиться.

Он спросил, видел ли я Бенсона. Я не видел. Мы пошли на палубу. Под руководством Хендерсона и Смитсона матросы забивали в песок кнехты вдоль берега бухточки, выбранной Джонсоном для стоянки. Другие пилили в лесистой части острова деревья и тащили сюда бревна.

Леди Фитц с вялым удовольствием заядлого зеваки выглядывала среди них самых сильных мужчин. Бурилов, ёрзавший рядом с ней, время от времени бросал оценивающие взгляды на Флору, которая в купальнике разместилась в таком месте, где не только ей было все видно, но и её тоже. Она с живостью подвинулась к Мактигу, и тот торопливо ретировался. Я заметил Сватлова в кресле с книгой в руках, но он не читал. Время от времени он возмущённо поглядывал на свою сестру.

Пен пришла на обед и довольно раздражённо сообщила, что Бенсон не придёт. Нас обслуживал не Коллинз, а Слим Бэнг; обходя вокруг стола, он плакал. Я не хочу сказать, что он открыто рыдал, но из его глаз постоянно катились слёзы. Время от времени он выходил, чтобы утереть глаза.

Я знал, что он чрезвычайно предан Пен и капитану, – может быть, именно поэтому Чедвик его и ненавидел. Чедвик выдавал обычную долю неприятностей. Когда Слим Бэнг поставил перед ним кофе, он сказал:

– Что могло случиться с нашей прислугой? За несколько дней сменилось трое стюардов! Я слышал, что наш обычный стюард вчера заболел, – его тон и взгляд в сторону Мактига свидетельствовали, что он знает природу этой болезни, – и его заменил Коллинз. Но почему сегодня на месте Коллинза вы, Слим?

Негр споткнулся. Пен торопливо сказала:

– Вряд ли это так важно, Чед.

Чедвик так же быстро и гладко ответил:

– Но необходимо знать. Взгляните на бедную леди Фитц. Присутствие плачущего слуги испортило ей обед.

Леди Фитц к этому времени довольно бодро расправилась со всем, что было перед ней, и допивала кофе, но при словах Чедвика отодвинула от себя чашку и постаралась выглядеть опечаленной. Бурилов немедленно состроил сострадательную мину, не переставая при этом украдкой поглядывать па Флору.

Пен сжала губы, уже собираясь ответить Чедвику, но Слим Бэнг сказал:

– Морган все ещё болен, сэр. А с Коллинзом мы не срабатываемся. Он не любит бывать на камбузе. Он говорит, что делает вполне достаточно, убирая в ваших каютах.

– Ну, ну, – сказал Чедвик и прищёлкнул языком. – Какая отвратительная дикция. Но смысл ясен. А капитан Джонсон, или ещё лучше – капитан Бенсон в курсе этого отвратительного положения?

– Вы с вашей отличной дикцией, Чед, уже заметили, что Слим использует многосложные слова. И когда захотите придраться к нему, вспомните, что я тоже участник карнавала, – сказал Мактиг.

Леди Фитц с лёгким отвращением произнесла:

– Слим Бэнг – это имя из комикса. Не выношу такой фальши.

Чедвик посмотрел на Мактига круглыми глазами.

– Я просто забочусь о самом Слиме! Ужасно, что теперь, когда не стало Фелипе, он должен один работать на камбузе, и как будто этого мало – ещё и прислуживать нам за обедом. Это несправедливо! Может, поэтому он и плачет. Неужели вы будете стоять неподвижно, когда ближнему плохо?

– Смотря кому. К тому же я не стою, а сижу.

Вмешалась леди Фитц:

– Помогать людям нужно, но бывают минуты, когда отрекаешься от всего, забываешь о всех проблемах, отдыхаешь и спокойно размышляешь, набираясь сил для новых схваток. Однако слуге так же неприлично проявлять свои чувства в присутствии хозяев, как и им – в его присутствии. Слим Бэнг, – про себя она наверняка повторила, что это ужасное имя, – немедленно прекратите плакать, пока мы сидим за столом! Или я попрошу заменить вас моей горничной! – В её тоне чувствовалось, что такая участь хуже смерти.

Слим Бэнг сказал:

– С моими глазами всё в порядке.

– Но почему вы плачете? – с искренним интересом спросила Флора.

– Не из-за обеда, мисс. Меня заговорили.

– Да ну?! – с отвращением воскликнула леди Фитц.

Преподобный Сватлов спросил:

– И когда произошло это феноменальное событие?

– Я подавал завтрак капитану Бенсону в его каюту, сэр. – Слим Бэнг вздрогнул, и я подумал, рискнёт ли он заговорить о колесе. – И я увидел даппи[5]. Чёрное, как уголь.

Значит, он тоже считает колесо живым.

– Это был кто-то знакомый? – спросил Мактиг.

Негр покачал головой:

– Не знаю точно, мистер Мактиг. Даппи можно узнать, даже если никогда его не видал. А я узнал его. Никакого зла я не почувствовал, но начал плакать, и вот – не могу остановиться. Плохо плакать безо всякой причины. Но не могу. – Он снова вытер глаза.

Духи – это конёк леди Фитц, и она сразу сказала:

– Значит, вы видели привидение.

Слим Бэнг серьёзно кивнул, и от этого движения новая капля скатилась по его щеке.

Леди Фитц величественно заявила:

– Мой добрый друг, нет никаких причин для печали. Хотя вы увидели духа, несомненно, случайно, посвящённые видят их довольно часто. Они действительно существуют и оказывают тонкое воздействие на равновесие нервной системы. Но это всегда души горячо любимых людей, они не могут причинить и никогда не причиняют вреда.

Конечно, это отличалось от того, что она говорила накануне, но никто не обратил внимания на это несоответствие. Но если леди Фитц действительно верила в то, что говорила, то, похоже, она проявляла признаки шизофрении.

Мактиг язвительно заметил:

– Зачем же душам возвращаться? Ведь нас уверяли, что они на небесах. Они что, посещают трущобы и раздают милостыню?

Леди Фитц фыркнула:

– Они возвращаются, чтобы утешить нас доброй вестью. А также, чтобы исправить зло, которое совершили, будучи во плоти, или чтобы помочь своим любимым сделать это.

А Слиму Бэнгу она сказала:

– Если вы их боитесь, то можете очень просто их прогнать. Нужно только произнести: «Я часть Господа. Зло не может коснуться Господа. Значит, зло не может коснуться меня».

Слим Бэнг ответил:

– Простая молитва этого не прогонит, мэм. Я их множество прочёл. – Вспомнив о своих обязанностях, он отошёл от Чедвика, чтобы подать чашку Флоре.

Мактиг попытался сменить тему.

– Ваша метафизика приводит меня в смятение, леди Фитц. Почему же мы часть Господа?

Она ответила тем воркующим елейным тоном, каким говорят на божественные темы или подзывают домашних животных:

– Потому что Его мысль сотворила нас. Поэтому во всех нас есть Его часть.

Мактиг согласно склонил голову.

– Но разве Господь не создал всего?

Она заколебалась, чувствуя, что он подстроил ей какую-то ловушку, но наконец сказала:

– Если бы что-то существовало помимо Него, Он не был бы всемогущ. Да, Он создал все.

– Прекрасно. – Мактиг облизал губы. – Если Он сотворил все, то создал не только добро, но и зло. И поскольку мы – часть Его, мы с такой же вероятностью можем привлечь к себе как добро, так и зло.

Леди Фитц смотрела на него, как загипнотизированная. Потом сказала решительно:

– Вчера вечером я говорила, что чувствую присутствие среди нас злого духа. Я ошибалась, мистер Мактиг – таких злых существ два. И вы – одно из них.

Она взглянула на Пен, как обычно в поисках поддержки, но та, возмущённая нападками на Слима Бэнга, избегала взгляда леди Фитц. Леди повезло, что Пен не догадывалась, кто был вторым злым духом.

Мактиг, вероятно, высказал бы логичную мысль: поскольку он создан злым духом, но по-прежнему является частью Господа, как и леди Фитц, то и она с ним заодно, – но леди Фитц опередила его. Она резко встала и похлопала Бурилова по плечу. Тот мигом вскочил. Она презрительно бросила:

– Мистер Мактиг, мне жаль вас! И Бог не сотворял вас, у вас нет души! – И поскольку она утверждала, что Бог сотворил все, она тем самым просто заявила, что Мактига не существует.

После этого она объявила:

– Я иду наверх, чтобы приобщиться к чистой, неоскверненной природе. Я раскрою свою душу, чтобы принять Его бесконечную щедрость, и, быть может, – она ядовито взглянула на Мактига, – я помолюсь за вас.

Он ответил:

– Вы очень добры. Может, это пойдёт мне на пользу. Только будьте осторожны в одном, леди Фитц.

Бурилов предложил ей руку, но она задержалась, невольно за интересовавшись:

– В чём именно, мистер Мактиг?

– Когда раскроете врата своей души, убедитесь, что впустили только добрую часть Господа!

По её лицу видно было, что стрела попала в цель. Пен шевельнулась и сказала:

– Молчите, Майк! Вы и так уже перешли все границы.

Леди Фитц ледяным голосом заметила:

– Вы вовремя вмешались, мисс Бенсон. Надеюсь, ваш отец не позволил бы оскорблять меня. Если бы я хоть в малейшей степени предвидела обращение, которому я здесь подвергаюсь, это безжалостное преследование, эти бесконечные насмешки над самыми сокровенными чувствами, будьте уверены, я бы отклонила его приглашение.

Мактиг не преминул заметить:

– Слово «сокровенный», леди Фитц, означает «известный только одному» И если я затронул ваши чувства, то только общеизвестные».

– Майк! – гневно одёрнула его Пен. Потом добавила мягко: – Леди Фитц, вы прекрасно знаете, что мой отец пригласил вас с самыми добрыми намерениями. Если вы думаете по-другому, пожалуйста, зайдите к нему. Если и это вас не убедит, капитан Джонсон быстро доставит вас на острова Кокос. Оттуда вы сможете добраться до Порт-о-Пренса или Сантъяго, и потом – домой. Без всяких расходов с вашей стороны, – добавила она.

Леди Фитц разрывалась между торжеством и отчаянием. Она проигрывала битву, и сомневаюсь, чтобы она ожидала удара с этой стороны. Мактиг сказал:

– Да, путешествие ничего не стоило ни вам, ни вашему жиголо. И стоит ли ждать совершенства от того, что достаётся даром? – Он на что-то намекал, но я пока не понял, на что.

Пен вскочила. Чедвик с иронической усмешкой, соблюдая требования этикета, тоже встал.

– Майк, это уже слишком! Извинитесь, и не только перед леди Фитц, но и перед Большим Джимом и мной!

Бурилов рассердился всерьёз и сильно побледнел. Но излишняя театральность уничтожила всякие симпатии, какие я мог к нему испытывать.

– Я, Бурилов, жиголо?! – Он прижал руки к сердцу, словно не давая ему выскочить. Леди Фитц была спокойна тем смертоносным спокойствием, что предшествует землетрясению.

– Мистер Мактиг, вы с первого взгляда мне не понравились. Вы напоминаете мне моего первого мужа. Он тоже был злым духом.

Голос её дрогнул.

– Вы ничего не знаете о духовном родстве, но со своим грубым невежеством пытаетесь бросить тень на мои отношения с мистером Буриловым…

Мактиг покраснел так же сильно, как побледнел Бурилов. Он отодвинул стул и очень медленно поднялся, как поднимается дым в безветренный день.

– Провинциальный злой дух, леди Фитц? Мне это нравится. В этом есть что-то брейгелевское…

Я откашлялся, надеясь отвлечь внимание и прекратить эту сцену. Будь я женщиной, я постарался бы симулировать обморок – это помогло бы. Пен открыла рот, собираясь что-то сказать, но леди Фитц властным жестом остановила её.

Ещё более дрожащим голосом леди Фитц воскликнула:

– Как всегда, вы пытаетесь уйти от ответственности, переводя разговор на другую тему! На этот раз я не потерплю увёрток. Мы должны прояснить…

Голос её сорвался на визг. При следующих её словах мы с Пен в ужасе переглянулись, а Слим Бэнг неуклюже попятился к двери Чедвик, поколебавшись, сел. На лице преподобного Сватлова отразилось неодобрение. Сестра его, казалось, не слушала – не из-за порядочного воспитания, а от полнейшего равнодушия к происходящему; она как будто спала.

Леди Фитц разразилась такими грязными ругательствами, что даже самая наглая торговка рыбой покраснела бы, услышав их. А закончила она самым страшным, по её представлениям, оскорблением: «А ещё я слыхала о неграх с ирландскими фамилиями».

В ответ послышался двойной грохот: Бэнг выронил поднос, а Мактиг, вскочив, опрокинул стул.

Очень осторожно, словно боясь задеть карточный домик, Мактиг обошёл стол и подошёл к леди Фитц. Она тяжело дышала и улыбалась с какой-то злобной радостью. Пальцы её так крепко сжали руку Бурилова, что тот сморщился и попытался вырваться, не сводя, однако, глаз с Мактига.

Эмоции, доведённые до предела, могут перейти в свою противоположность. Леди Фитц ненавидела Мактига и потому ждала его со звериным восторгом.

По-прежнему улыбаясь, она прошептала:

– Ну… ударьте меня! Вы… осмельтесь коснуться меня, осквернить меня… – и с дрожью устремилась к нему. Бурилов потянул её назад.

Мы с Пен застыли, парализованные отвращением. Чедвик с холодной усмешкой разглядывал свою чашку, на лице Сватлова было прежнее выражение лёгкого неодобрения, Флора по-прежнему не обращала ни на что внимания.

Мактиг замер.

– Нет, леди Фитц, я не окажу вам чести, коснувшись вас. И хоть я не виновен в тех извращениях, которые вы только что так красочно описали, признаюсь, что я не ангел. Но Слима Бэнга не трогайте! Если бы вы не обошлись с ним так грубо и пренебрежительно, я бы вообще не заговорил с вами.

Она дрожала, на губах её запенилась слюна. Мактиг продолжал:

– У нас в Штатах есть поговорка, которая вам идеально подходит. Но она вульгарна, а так как свою норму вульгарности я уже перекрыл, я её перефразирую. Вы – человек, такой же, как все мы, понятно? Включая Слима. И в жару вы не больше остальных пахнете шанелью номер пять. Понятно?

Бурилов издал низкое звериное рычание. Мактиг не обратил на него внимания.

– К вашему сведению, леди Фитц, негр – вовсе не глупый суеверный персонаж из пошлой комедии, как думаете вы, с вашими ограниченными сословными взглядами. Археологи нашли следы негритянской цивилизации, на многие тысячелетия предшествующей рождению Христа. Эта цивилизация такая древняя, что история в ней переплетена с мифами, особенно после того, как завоеватели уничтожили все записи.

Эта цивилизация могла поспорить с достижениями египтян или ацтеков ещё до того, как англы появились в Британии. В сущности, египетская культура считается производной от негритянской. И ещё в пятнадцатом веке в чёрной Либерии были университеты, в которых европейцы почитали за честь учиться.

Пен обошла вокруг стола и властно положила руку на плечо Мактига. Он сбросил её.

– В Египте негры встречались среди фараонов, в Индии – были чёрные раджи. В католических святцах есть цветные святые. Любимый поэт Гарун-аль-Рашида и друг Мухаммеда Биллали были неграми. Возможно, вы также знаете эти имена: Туссен-Лувертюр с Гаити[6]; Бриджуотер, наперсник Бетховена; Дорант, первопроходец юго-западных территорий Штатов; Александр Дюма и Пушкин тоже родом из негров. Благодаря храбрости чёрных солдат Конгресс в 1787 году принял закон, запрещающий ввоз рабов. И рабы не были блохастыми дикарями, как считают невежды. Среди них было множество известных учёных. Нет необходимости упоминать великих цветных артистов, художников и других деятелей искусства наших дней.

– Майк, – взмолилась Пен, но не так настойчиво, как раньше; очевидно, она считала его слова справедливыми. Она удивлённо взглянула на леди Фитц, которая ловила каждое слово рыжего ирландца, как жаждущий ловит капли воды. Возможно, это была одна из тех экзотических ситуаций, которыми так наслаждалась англичанка.

Слим Бэнг наклонился, подбирая обломки посуды; он слушал, одобрительно кивая. Мактиг добрался до финиша:

– И в заключение, леди Фитц, если вы извинитесь перед Слимом, я извинюсь перед вами. Больше того, я на самом деле буду считать себя виноватым.

Новый рык Бурилова вывел леди Фитц из транса. Она могла бы сесть, не обращая внимания на Мактига, и тем самым эффектно поставить его на место. Или уйти. Но она не сделала ни того, ни другого. Очевидно, она жаждала все новых острых ощущений, для чего обратилась к Бурилову:

– Алексей, будьте мужчиной! Избавьте меня от этого! Я сойду с ума!

Мактиг отступил.

– Не стоит взывать о помощи, леди Фитц. Я сказал все. Ничто не мешает вам уйти.

Бурилов усадил леди Фитц и, шагнув к Мактигу, слегка коснулся пальцами его щеки. Ирландец напрягся, готовый ответить, и отнюдь не лёгким прикосновением, но заметил, что Бурилов в результате удара упадёт на леди Фитц или на Флору, и только поэтому не ударил

Леди Фитц спрятала лицо в ладонях. Чедвик встал, обнял её за плечи и повёл к двери. Интересно, что до этого момента он не вмешивался, и я решил, что он делал это сознательно. Слим Бэнг торопливо ушёл со своим подносом.

– Ха! – хрипло сказал Бурилов. – Вызываю вас на дуэль, во имя чести леди! И немедленно!

Пен потянула Мактига за руку, но он снова высвободился и оживлённо парировал:

– Отлично! На кулаках!

Бурилов кичливо раздулся.

– Вы думаете, я мужик и буду драться на кулаках? – И облегчённо добавил: – Я забираю свой вызов. Вы его недостойны!

И тут Мактиг ударил его, сильно и расчётливо, так что Бурилов отлетел к столу. Леди Фитц закричала, вырвалась из рук Чедвика и убежала. Пен вскрикнула и слепо бросилась ко мне. Бурилов полежал, потом приподнялся на локте и потрогал свою челюсть.

Мактиг ледяным тоном произнёс:

– Я могу столь же ясно выразить и остальные свои чувства.

Пен подбежала, чтобы помочь русскому встать. Мактиг небрежно облокотился о стол; тем не менее, он дрожал. Бурилов встал, понял, что больше ему ничто не угрожает, и величественно вышел.

Пен негромко сказала:

– Ну, Майк, надеюсь, вы удовлетворены.

– Да, и нисколько не сожалею. Она напрашивалась, он тоже, – ответил он.

Сватлов пробормотал:

– Понять – значит простить!

Мактиг взорвался:

– О, дьявольщина! Мы все понимаем преступников, давайте же простим их, очистим тюрьмы и усовершенствуем общество!

Сватлов огорчённо посмотрел на него. Я сказал:

– Но, Майк, оскорбляя леди Фитц, вы делаете только хуже Очевидно, у неё параноидальные тенденции, иначе она не отождествляла бы себя с Богом. Если вы от неё не отвяжетесь, у неё возникнет мания преследования.

Он не успел ответить. Флора сонно сказала:

– Африка! Африка спит…

Какое отношение имеет Африка… – начал Мактиг, поворачиваясь к ней. Она напряжённо смотрела вперёд, видя, очевидно, что-то внутри себя. Невозмутимо она продолжала:

– Построивший башню до звёзд должен освежить свои силы во сне. И поэтому Африка спит. Народы других континентов ограбили и продолжают грабить эту башню, разбирают её на камни, чтобы построить собственные дворцы. Они смеют насмехаться над Спящим, который лежит у подножья башни; они издеваются над ним, забыв, что их сооружения возведены из краденых камней.

Они не знают силы этих похищенных обломков; собирая их, они видели лишь их внешнюю сторону. И искусство Африки символично, в нём заключены священные неразгаданные тайны. Новые дворцы планируются не так, как прежние, но так будет не всегда…

Мы слушали, как зачарованные.

– Знать историю – это понять, что Время подобно колесу. Знак на ободе, прошедший мимо, вернётся. Прошедший час снова пробьёт, Африка проснётся, чтобы вознестись над народами-грабителями, и сделает это благодаря украденным символам. Никто не подозревает, какая сила в них заключена. И тогда наступит Время Освобождения, Чёрный Час Африки!

Голос её понизился до шёпота.

– Колесо времени Африки, чёрное колесо чёрного человека, шлифует лицо чёрного континента, его спицы – секунды боли, крови и жертв. И многие руки ведут это колесо, не только мои! Руки… на чёрном колесе…

Неожиданно она прервала эту тираду, и взгляд её потерял сосредоточенность. Она подняла руки и посмотрела на свои тонкие пальцы. Мы приблизились к ней.

– Но это невозможно, – вполне естественным тоном сказала она. – Мои руки не лежат на колесе, они здесь, передо мной. И мне всё равно, что с Африкой!

Она вскочила, будто только что увидела нас.

– Простите… кажется, я мечтала вслух.

Мы все ещё находились под впечатлением её слов, иначе заверили бы её, что она нам нисколько не помешала. Она неуверенно сказала:

– Я не обращала особого внимания на свои слова. Просто что-то пришло мне в голову, и я сказала… словно что-то процитировала.

Она быстро повернулась к брату. Он успокоил её:

– Было очень интересно, моя дорогая.

Пен сказала:

– Вы, должно быть, заходили в каюту Большого Джима.

Взгляд Флоры затвердел:

– Что вы имеете в виду?

Мактиг вмешался:

– Вы упомянули чёрное колесо.

– Вы хотите сказать, что оно действительно существует? В каюте капитана Бенсона? Как удивительно!

Она задумалась.

– Интересно, кто написал то, что я цитировала. – Она апатично пожала плечами. – Не могу вспомнить.

Наступило молчание. Пен, Мактиг и Чедвик переглядывались. Сватлов заметил: «Интересное совпадение» – и перешёл к другой теме. В двери показался Хендерсон, сделал знак Мактигу.

– Капитан Бенсон ждёт вас, – сказал он и исчез.

Мактиг заметил:

– Леди Фитц, очевидно, выпросила lettre de cachet[7]. Пора идти под топор.

Он извинился и вышел.

Флору встревожили задумчивые взгляды Пен и Чедвика, хотя те и делали вид, что крайне заинтересованы рассуждениями Светлова. Она прервала лекцию брата, заявив, что у неё болит голова, и спросила, не будем ли мы возражать, если она удалится. Пен сказала, что, может, нам всем уйти и дать возможность Слиму Бэнгу прибраться. Сватлов проводил Флору до её каюты, потом мы немного поболтали на палубе, пока я не решил, что негр закончил приборку, и ушёл. Я хотел осмотреть его глаза.

Негр держался отчуждённо, и мрачно. Защита Мактига скорее произвела на него угнетающее впечатление, возможно, только растравила раны, которые затронула. Не время было расспрашивать о даппи, и я воздержался. Поскольку негры в целом невосприимчивы к заразным формам глазных болезней, я решил, что ничего серьёзного нет, и просто промыл его глаза. Но я подумал, что пока лучше его изолировать, и сказал, что попрошу капитана Джонсона заменить его.

– Капитану это не понравится, доктор Фенимор, – печально ответил он. – И некому заменить меня.

Но я настаивал. Было уже поздно, все разошлись. Проходя мимо каюты леди Фитц, я услышал негромкое томное пение Бурилова. Очевидно, таким образом он восстанавливал свою самоуверенность.

Так закончился ещё один день на борту «Сьюзан Энн».

13. ЧЁРНАЯ ЖРИЦА

К утреннему приливу Джонсон вместе» с лотовым расположился на носу «Сьюзан Энн». По его командам под удары колокола под контролем людей на шлюпке запустили исправленный дизель яхты, и « Сьюзан Энн» медленно вошла в бухточку, выбранную для стоянки и ремонта. Это был узкий, но глубокий разлом в коралловых скалах, идеальный природный док.

Бенсон вышел поглядеть на эти манёвры, и, словно старый капитан окончательно взял верх, неодобрительно комментировал все команды Джонсона. Джонсон соглашался с ним, и реплики Бенсона становились все увереннее. Когда появились леди Фитц и остальные, Бенсон дрогнул, утратил свой пыл, сообщил, запинаясь, что Джонсон ввёл «Сьюзан Энн» в бухточку, «как палец в перчатку», и сбежал.

В отлив люди Джонсона перебросили тросы на кнехты вдоль берега, пока другие под командой Смитсона возводили подмостки. С началом прилива матросы в беседках и на шлюпках принялись чистить и конопатить борта, заменяя отдельные доски.

Леди Фитц и Бурилов весь день провели в каюте, избегая встреч с Мактигом. Это его забавляло, и он при встрече разыгрывал напускную злость. Леди Фитц пожаловалась Бенсону, и тот слегка пригрозил Мактигу, предложив извиниться за оплошность – впрочем, он назвал это не так. Я узнал об этом, когда рыжий остановился рядом со мной покурить и поболтать.

– Её милость зачерствела хуже сухаря, – с улыбкой сказал он. – Она пила чай в своей каюте, и, когда я появился там, чтобы помириться, запустила в меня чашкой. Пришлось поспешно отступить, так что я не извинился. Она хочет, чтобы за ней поухаживали. Можете поставить старинные папины часы на то, что я этим займусь.

Я сказал:

– Майк, я не шутил, когда просил вас оставить её в покое. Есть реальная опасность, что вы пробудите у неё манию преследования. Я уже вижу признаки этого.

Голубизна исчезла из его глаз, они стали холодными, как лёд. Он едко заметил:

– Баловать больного – значит мешать ему выздороветь. И всякий, кто задевает моих друзей, напрашивается на неприятности.

Он был в дурном настроении, и я решил воздержаться от расспросов насчёт Пен и Чедвика. Мы ещё немного поговорили о разных пустяках, и он ушёл.

За столом прислуживал вернувшийся к своим обязанностям Морган. Преподобный Сватлов объявил: поскольку ураган помешал совершить воскресное богослужение, он отслужит его завтра, посреди пальмовой рощи вполне библейского вида. Можно подумать, добродушно добавил он, что Господь вырастил её специально для этой цели. Он пригласил нас всех. Либо мирские амбиции перевесили его набожность, либо он решил войти в наше презренное общество по какой-то другой причине.

Увидев, как он посматривает на сестру, я понял, по какой.

Я не был настолько лицемерен, чтобы ухватиться за это предложение; а леди Фитц им воспользовалась. Но, очевидно, ей этого показалось недостаточно, потому что Дебора, заглянув ко мне в кабинет для очередной «исповеди», сказала, что её милость решила совершить в укромном месте на острове собственное богослужение.

Она принесла с собой вязание, но скоро отложила его, потому что грохот молотков рабочих сбивал её с ритма. Она уселась поудобнее на стуле, который был явно мал для неё, и объявила:

– Её милость весьма не одобряет физический труд в такой день и потому удалилась на остров для конфиденциальной беседы с Богом. К тому же, она хочет поделиться с Господом своим любопытством насчёт осыпавшейся дюны. Это её так взволновало!

Я решил предупредить дальнейшие намёки и сменить тему.

– Я удивлён, что вы вяжете в воскресенье, Дебора, – сказал я.

Она приподняла незаконченный джемпер-кардиган[8], заметила узел ниже края и начала распускать вязку.

– Я думаю, доктор Фенимор, что дьявол находит занятие для праздных рук. А Всемогущего меньше оскорбляет честная работа, чем грешные мысли незанятого мозга.

И снова целеустремлённо вернулась к прежней теме:

– Негоже искать совета с Господом по поводу деяний дьявола. И нехорошо поверять душу Всемогущему, одновременно заигрывая с князем тьмы.

– Мне кажется, что это обычная практика, – возразил я.

– Вы шутите, доктор Фенимор, проявляя неуважение к силам добра и зла. Но я вас не виню, ибо вы – во всех отношениях богобоязненный джентльмен, и предначертано, чтобы вы увидели свои ошибки и исправили их. Тем не менее, доктор Фенимор, лучше бы вам поскорее повернуть на путь истинный. Не хотите ли вы заглянуть в будущее?

– Очень, но у меня нет вашего дара, Дебора.

– Я вам помогу, – довольно ответила она и встала со стула. – Вам нужно только встать передо мной, открыть разум и поставить вашу левую ногу на мою правую, и вы разделите со мной знания о том, что нам предстоит вскоре, во имя нашего Господа, аминь.

Когда я послушался, она протянула правую руку и положила мне на макушку. Её маленькие яркие глазки впились в мои.

– Вы добровольно отдаёте все между моей рукой и ногой? Я согласился, еле сдерживая улыбку.

– Тогда закройте глаза и говорите, что видите.

Я не ожидал увидеть ничего, кроме этих маленьких сверкающих глаз. Но дальше произошло то, что в кинематографе называют «долли-шу» – кадр, снятый в движении. Я быстро двинулся в направлении этих глаз, и вскоре увидел Дебору. Она, сильно похудевшая, сидела в сугробе посреди снежной бури. И плакала.

Видение померкло. Я ждал, но больше ничего не увидел. Дебора убрала руку.

– Вы видели, – торжествующе сказала она. – Вы можете.

– Дебора, – простонал я, – вы меня за это возненавидите, но я видел только вас на груде снега, и вы плакали.

– Да, это прошлое, и это было. Это связано с моей службой у её милости. Нужно попробовать ещё.

Но когда она снова подняла руку, грохот прекратился, сменившись гулом голосов. Среди них был и голос Бурилова. Он звал меня по имени. Я бросился к двери.

Бурилов шёл по коридору с мрачным величием шекспировского трагика. На его руках возлежала леди Фитц. Сзади шли Сватловы; преподобный был напыщен и благочестив, Флора же больше восхищалась силой русского, чем тревожилась за леди Фитц. Я указал на кушетку, выпроводил Сватловых и закрыл за ними дверь.

Положив леди Фитц, Бурилов утратил свою драматическую величавость и отступил, в смятении пытаясь рассказать, что произошло.

– Мы стояли на песке. Она погрузилась в Молчание, и я отошёл от неё. И вдруг она задрожала! Вскрикнула! И упала в обморок! Я подумал – может, она шутит со своим возлюбленным Алексеем. Приподнял её, чтобы поцеловать. Она не смотрела на меня. Я очень вспыльчив… я ударил её, вы понимаете… – быстро добавил он, – игриво ударил. Она по-прежнему не смотрела на меня! Я испугался, что она умрёт, оставив меня в одиночестве, но нет, сердце её билось… но так…

Он картинно взмахнул рукой, опечаленный тем, что я больше внимания уделяю состоянию леди Фитц, чем его словам. Очевидно, у неё был лёгкий солнечный удар. Пульс насыщенный, но медленный, цвет лица слегка бледный, кожа тёплая и сухая,

– Удар для пожилой женщины, – начал было Бурилов, но, торопливо взглянув на леди Фитц, поправился: – для женщины в полном расцвете – серьёзное дело, верно? – Было очевидно, что его больше всего волнуют финансовые последствия этого события.

И тут поведение его изменилось. Не знаю, проявил ли он артистическое притворство или предельную искренность. Опустился на колени, прижал расслабленные руки леди Фитц к губам:

– Говори с Алексеем! – Дебора смотрела на него, не веря своим глазам, будто он делал что-то волшебное. – Даже если ты сердита, говори, птичка…

Послышался стук; я кивнул Деборе, и она открыла дверь. Заглянула Пен. Я объяснил ей, что случилось, и она ушла. Выпроводить Бурилова оказалось гораздо труднее.

– Я выйду, – сказал он наконец, – но я буду ждать у дверей, как верный пёс.

Дебора, закрыв за ним дверь, вздохнула.

– Удивительны дела Господни! Кто бы мог подумать, что он проявит такую любовь? Ему бы радоваться, что она ничего не видит.

И в ответ на мой вопросительный взгляд добавила:

– Да, она в обмороке, посмотрите – у неё видны колени. Довольно узловатые. Её милость никому не позволяет взглянуть на них, – презрительно добавила она, прикрывая краем юбки колени англичанки.

– Немного перегрелась на солнце. Случалось это раньше, Дебора?

– Вопрос один, доктор Фенимор, но требует двух ответов. Много раз она падала без чувств, но всегда картинно и в присутствии мужчин.

Я подложил под голову леди Фитц подушку и попросил Дебору смачивать ей лоб и руки ледяной водой. Дверь открылась, Бурилов спросил:

– Она жива?

Я закрыл дверь на ключ.

Леди Фитц ответила на заботу Деборы тем, что резко оттолкнула её и простонала:

– Слепая чернота. Мои глаза! Где мои глаза?

Потом, словно сознательно отвергая всякую логику построения своей речи:

– Где он, который послал за мной?

И снова жалобно:

– Слепа – и черна!..

Голова её качнулась. Она взяла меня за руку и с криком снова потеряла сознание.

После второго приступа она пришла в себя со слезами:

– Я чёрная, чёрная, как грех! Не прикасайтесь ко мне!

Не знаю, кто из нас – я или Дебора – был больше удивлён. Контакт леди Фитц с её Создателем был, должно быть, апокалипсическим, мягко выражаясь.

Она оттолкнула мою руку.

– Спокойнее, леди Фитц-Ментон, с вами всё в порядке.

– Нет, не в порядке. Я черна! О Господи! Черна!

– Взгляните на свою руку, она белая. Послушайте, посмотрите на неё.

– Как я могу посмотреть? Я слепа!

Я перевернул её на спину, несмотря на её сопротивление. Она сдалась и лежала пассивно, глядя сквозь меня. Я взял со стола небольшой фонарик и посветил ей в глаза. Зрачки сокращались.

– Вы воспринимаете свет.

Дебора оказалась практичней. Она сказала:

– Колени, ваша милость. Они на виду.

Леди Фитц мгновенно села, выпрямилась и поправила юбку, удивлённо охнула. Вытянула руку, глядя на неё.

– Я не чёрная! Не слепая!

Я подозрительно спросил, вспомнив её аппетит:

– Что вы ели за ленчем?

Дебора тут же начала перечислять меню, но её остановил картинный жест леди Фитц. Она величественно сказала:

– Оставьте нас, женщина.

Дебора посмотрела на неё недоверчиво, на меня укоризненно. Пожала плечами, вперевалку подошла к столу, взяла вязание и вышла. Я слышал, как в коридоре её начал расспрашивать Бурилов.

Леди Фитц холодно сказала:

– Будьте добры, сигарету. – Я дал ей сигарету, помог прикурить и пододвинул пепельницу. – Похоже, я вела себя не самым лучшим образом. Что касается нас с вами, меня это не беспокоит, доктор Фенимор. Я знаю, что у меня самые чистые намерения и мотивы, как бы их ни истолковывали. И всё же в хотела бы знать ваше профессиональное мнение и сопоставить взгляды материалиста со своими.

– Все, чем могу быть полезен, леди Фитц-Ментон.

Кончик тлеющей сигареты чрезвычайно занимал её. Она сказала:

– Я видела поразительный сон. Не могу объявить его откровением, потому что физически я не слепа и не черна. Но слова нашего Божественного Отца часто метафоричны, и возможно, что в переносном смысле, – это она произнесла с сомнением, – я слепа и черна. Во всяком случае, я уверена, что получила удивительное послание…

Она негодующе взглянула на потолок, потом – обиженно – на пол.

– Не могу точно определить, от кого именно. Но если вы знакомы с психоанализом, может, вы сумеете назвать моего собеседника. Я могу продолжать?

Я кивнул. Она удобней устроилась на кушетке, не забыв о коленях. Пепельницу она водрузила на своей пышной груди.

– Вы, вероятно, помните, доктор Фенимор, что утром после нашего прибытия сюда я упоминала, что слышала ночью. Это были удары колокола и свист, очень беспокойные звуки, совсем не похожие на обычный шум лагуны. Я исключительно чувствительна. Эти звуки… чрезвычайно подействовали мне на нервы… как крик погибших душ. Конечно, – решительно добавила она, – если бы наш Небесный Отец мог позволить душе погибнуть; в своём бесконечном милосердии Он этого не допускает.

Звуки доносились со стороны дюны, которая на следующую ночь обвалилась. Как будто некая незримая сила пыталась привлечь наше внимание к этой дюне. Меня беспокоило это совпадение. Мне необходимо было пойти туда. Я решила, что моя неослабная вера в Божественную Защиту поможет мне. Что ж, я была наказана за своё любопытство, доктор Фенимор. Насколько ужасно наказана, вы узнает позже,

Она мигнула: должно быть, слишком долго смотрела на потолок и утомила глаза.

– Дорогой Алексей оставался поблизости, пока я беседовала Создателем. Алексей может быть очень внимательным. Я раскрыла всю свою душу перед Всевышним. Сомневаюсь, чтобы вы когда-нибудь это делали, поэтому объясню процедуру. Нужно закрыть глаза, – она их закрыла, – отсечь внешнее зрение. Заглушить все звуки. Вообще нужно отрешиться от всех чувств, потому что грубое физическое восприятие мешает бесконечно более тонкому восприятию души. Господа можно увидеть только внутренним зрением. Поэтому вы, интересующийся материальным миром, его никогда не видели…

Я подумал: кто мог научить леди Фитц этому болезненному извращению воображения? Большинство умственных блоков, религиозных маний, оснований для доброй трети всех преступных мотивов легко создать, но чрезвычайно трудно преодолеть.

– Когда удаётся закрыть все восприятие окружающего, доктор Фенимор, начинают действовать хрупкие чувства души. Начинаешь воспринимать невыразимое сияние, которое есть не только свет, но и музыка, мощная и сложная, какую могут издавать миллионы хрустальных колоколов, разных по размеру, от микроскопических до таких, в которые бьют солнца.

Если бы я был в соответствующем настроении, я бы, конечно, спросил, почему у души всего пять чувств. Будучи сущностью гораздо более высокого порядка, чем тело, она должна быть более чувствительной. К тому же странно, что, будучи нематериальной, она вообще обладает чувствами.

– И ты купаешься в великолепии, – продолжала леди Фитц, – свободная от мирских грехов, как в том блаженном состоянии, в каком пребывала до рождения. И набираешься сил для материальной жизни, к которой, увы, приходится возвращаться.

Глаза её оставались закрыты. Она сонно продолжала:

– И вот в таком состоянии блаженства я совершила грех любопытства. Я не удовлетворилась Его безграничной щедростью и захотела узнать, что призвало меня к дюне. Я получила ответ – и была наказана этим ответом. Мы можем исполнить любое своё желание, доктор, если у нас достаточно силы воли. Но за все, и доброе, и злое, приходится платить. Поэтому нужно быть осторожным.

Мой экстаз развеялся. Я пришла в себя – но не в своём теле, пленницей в тёмной клетке. И как пленник знает название заведения, в котором он содержится, так и я знала название той темницы, которой была заключена. И как пленник чувствует бурю, сотрясающую его темницу, но не может ей противиться, так и я ощущала своё новое жилище. И как пленник беспомощен, когда дверь клетки закрыта, так же была беспомощна и я. Так я чувствовала себя, доктор Фенимор, в теле Ирсули. Ирсули, – повторила она, – слепой и чёрной!

Я помнила всё, что испытала Ирсули в жизни, но не могла оказать ни малейшего воздействия на её мысли и деяния. Воля моя сдалась, став пассивной и покорной. Как будто я на самом деле – Ирсули…

Голос её стал глубже, богаче.

– И кто же была я, Ирсули? – спросила она и сама же ответила – Я была мамбалоа, жрица Кумби-Кумби из Ганы – некогда величайшей африканской империи. Более чем жрица! Боги говорили моими устами, осуществляя свою волю. Я принесла в жертву свои глаза, чтобы душа моя не видела никого, кроме них. И я видела их, да, видела…

Голос её снова стал обычным.

– Доктор, Ирсули знала свет, который одновременно звук и запах, вкус и обоняние – очень похоже на Божественное Присутствие, которое я описала. Так похоже, что мне легко было перейти от своих чувств к её. Но свет этот был – черным светом. Как пурпурное сияние, которое вызывается фосфоресценцией. Музыка была свирепым рёвом дикарских барабанов, в которые лихорадочно били существа меньше букашек и больше великанов из детских сказок. Запах был запахом непроходимых джунглей, какие, должно быть, росли во времена динозавров. Вкус был ядовито-резкий, но необыкновенно желанный, как сонный наркотик из змеиного яда, – к нему стремишься и одновременно испытываешь отвращение…

Помедлив, она продолжала спокойнее:

– Я говорила о душе, обладающей чувствами, но только фигурально. Описывая неизвестное ощущение, приходится пользоваться доступными терминами. Быть с Богом – значит знать все о прошлом, настоящем и будущем, причём все одновременно. Похоже на Хаос, но в то же время – нет. Тот, кто пребывал с Богом, может описать это не больше, чем бабочка – своё превращение из гусеницы.

Снова голос её стал глубже.

– Поскольку я, Ирсули, рассталась с физическими чувствами, чтобы служить богам, кто-то должен был служить моим зрением на земле. Моя задача сложна – я должна соблюдать гармонию, а без зрения я не могу этого делать. И долг того, кто служил мне глазами – сообщать во всех подробностях, что окружает меня.

Верность этого человека должна быть нерушимой. Поэтому я привязала его к себе не только уважением к своему дару, но и любовью к своему телу. Я была черна и слепа – но я была прекрасна. Красота – вестник богов. Она пленяет чувства благоговением и удивлением, увеличивая мудрость сердца.

По современным стандартам я была ведьмой. То есть я владела способностями, которые вы называете сверхъестественными. Мы, африканцы, близки к земле и чувствительны к её настрою, мы часть её, и потому среди нас есть такие, кто может этот настрой менять.

Природа тоже слепа и действует инстинктивно, часто ошибаясь, И разве не справедливо, что мы, сотворённые из пыли и воды, огня и воздуха, можем воздействовать на то, частью чего являемся?..

Она нетерпеливо сказала:

– Ах, да, конечно, вы возразите, что одна клетка тела не может приказывать другим.

Я вздрогнул: именно это я и подумал.

– Но вы забываете о клетках мозга, – продолжала она, – и об импульсах, которые, исходя от них, побуждают все другие клетки к определённым действиям. Да, в ограниченных пределах мне была дана власть над землёй и её силами. Я была хозяйкой ветра и дождя. Племена Ганы жили в основном сельским хозяйством. Мы, мамбалоа, в течение столетий заботились об урожаях, охраняли посадки, каждая управляла природой в своём округе, как вождь правит людьми своего племени.

Она помолчала.

– Возможно, будет яснее, если я приведу пример. Скажите, вы когда-нибудь ощущали присутствие чего-то, что нельзя увидеть?

Я ответил:

– Ребёнком – да. Я боялся темноты. Я никогда не встречал домового или гоблинов из сказок, но я знал, – до самой последней чешуйки и волоска, – каковы они.

– Нет, я имею в виду не это. Зрение не имело ничего общего с Кумби-Кумби. Моя слепота была тьмой, неподвижной, как чёрное стекло. Город был вибрацией в этой черноте, вибрацией, более чем просто ощутимой. Как звуковые волны, она воздействовала мне на нервы множеством способов. Она была также вкусом и запахом – острым запахом камня, когда булыжники ударяют друг о друга, высекая искры.

Длинные стены и огромные утёсы тянутся от земли до неба, как столбы невидимой вибрации, различные по толщине и составу. Они подобны струнам, которые трогают невидимые пальцы. Я слышала их – сдержанный ритм стен, произвольные аккорды зданий, мелодии движущихся людей. Но как древесные стволы сливаются в лес, закрывая то, что за ними, так и эти вибрации огромных невидимых струн на расстоянии смыкались. И о вибрациях, что за ними, я ничего не знаю. С каждым моим шагом восприятие менялось – как будто новая позиция открывала новые бреши.

Небо было спокойной чернотой, но по нему плыли облака, я чувствовала и слышала их, касалась, знала их вкус. И чем же, спросите вы, был тот спокойный фон, в котором существовали вибрации города и людей? Это было спокойствие богов, покой самой Земли! Распределяя эти вибрации, направляя их, я могла снять напряжение, сделать их гармоничными. Таков был мой долг мамбалоа. Но необходим был посредник – тот, кто уточняет природу каждой вибрации, показывает возможность её перемещения. Без такого посредника я беспомощна.

Теперь я должна отвлечься и рассказать о своём народе, ибо обычаи его важны для моего рассказа.

Мои соплеменники были так близки к земле, что больше напоминали не одушевлённые существа, а плодородную чёрную почву, ждущую возделывания. Они не знали зла, как дети не знают добра и зла, пока их не научат, и не было среди них ни ревности, ни алчности, потому что чего желать, когда всего в изобилии? Не было войн – ибо без зависти нет и ненависти.

Мои соплеменники были детьми в раю для детей. И в этом и была причина их падения.

Далеко на севере, в холодных просторах, жили отвратительные белые люди, которые, не владея тайнами Земли, считали себя хозяевами даже далёких звёзд. Но нельзя подняться по лестнице, не пройдя последовательно все её ступени. Если бы они познали земную мудрость, может, перед ними открылась бы и мудрость звёзд.

В этом источник их зла, ибо браться за то, к чему не готов, значит вызвать катастрофу. Они презрели землю, и земля в свою очередь презрела их. Земли их истощились, и они, не зная, как возродить их, стали искать свежие пастбища. Кочевники, они познали голод, а голод вызывает алчность. А от алчности – каждый порок порождает другие – возникли зависть, ненависть и война. И когда эти белые кочевники осели и начали строить, то не потому, что нашли новые пастбища, а чтобы защитить одно племя от другого.

И их знания были обширны и злы. И на таком шатком основании они воздвигли то, что назвали цивилизацией – не удивительно, что время от времени их цивилизации обращаются в пыль!

Выжившие после таких катастроф отступали перед теми, кто процветал. И находили убежище в Гане. Но они были горды и мстительны.

Как счастливые дети, с радостью делящиеся игрушками, – пока взрослые не научат их эгоизму, – мои соплеменники дали чужакам пищу и научили простым промыслам и ремёслам. В своей наивности мы считали их искренними.

Белые чужаки приняли дар, а после, окрепнув, вернулись отомстить своим недругам. Они остались, победив, и развили полученные знания в чуждую нам сторону. То, что мы создали для радости и наслаждения, они применили для наведения страха и победы над соперниками.

И вот, когда чужаков с севера снова изгнали к нам, они принесли с собой то, что вышло из нашего мастерства. Мы, жители Ганы, радовались этим новшествам, которых не понимали, не видели, что они – искажение наших собственных знаний. Мы возжелали их, а что такое желание? Голод. А с голодом приходят алчность и зависть, ненависть и война.

Так начался наш упадок. Тот, кто дружит с шакалами, скоро научится лаять. Мы по-прежнему оставались детьми, но – испорченными. Чтобы овладеть красивым пустяком, что манил нас, мы отдавали очень много, и нужда поселилась в наших землях. И когда нечего больше было менять, мы обратились друг против друга. Брат продавал брата в рабство; и были забыты боги земли, и они отвернулись от нас. Пустыня наступила на Гану, как будто гнев богов смел всю жизнь, чтобы подготовить землю заново для тех, кто больше заслуживает жить на ней.

Потом пришёл другой бич – фанатики-мусульмане! Они жили мечом и поклонялись мечу, лишь лживыми, пустыми словами поминали того, кого звали пророком. Они считали, что те, кто не поклоняется их богам, должны быть истреблены.

Они убивали наших жрецов, грабили храмы, разрушали памятники нашей древней счастливой истории. Людей они продавали в рабство или обращали в свою веру, чтобы война шла непрерывно, пока весь мир не будет принадлежать им. Не знаю, что они собирались с ним делать, да и сами они, я думаю, этого не знали.

В такое время родилась я, Ирсули. Мало смеха слышала я, но много видела слез. И зелени видела достаточно, чтобы понять опасность надвигающейся пустыни. И так как я была настойчива в своих расспросах, те из моих соплеменников, кто ещё помнил легенды старой Ганы, отвели меня к нашим тайным святыням.

И там я впервые узрела богов. Там меня обучили тайной науке. И когда боги предстали передо мной, я решила никогда больше не терять их из виду. Собственными руками, – она содрогнулась, – я вырвала свои глаза и возложила их на алтарь!

Я узнала много, но это было ничтожно по сравнению с забытым. Я могла приказывать природе, но только до определённого предела, иначе я бы сбросила ненавистное ярмо мусульман. Это было не желание богов, а моё собственное исступлённое стремление. В этом был и мой грех. Боги дают власть, чтобы использовать её только по их желанию. А я использовала её в своих собственных целях. Кощунственная самонадеянность! Каждое действие можно судить по его последствиям, и все что выпало потом на мою долю, доказывает, что я была неправа. – Сигарета горела в опасной близости к её пальцам, наклонился и взял её у неё из руки. Она, не замечая этого, продолжала: – В Гане были и другие жрецы, служившие вместе со мной, они разделяли моё отношение к завоевателям. Сами по себе они были недостаточно сильны, чтобы прогнать завоевателей. Но если бы мы объединились, мы смогли бы причинить значительный ущерб мусульманам. Нас было семеро, не считая того, кто был моими глазами. И мы победили бы и изгнали мусульман, но нас предали…

Предал один из тех, кого мы хотели освободить. Ибо всегда те, кого любишь, предают своих хозяев ради временной выгоды.

Мусульмане напали на нас в нашем тайном храме. Мы спаслись, но одного из нас – Куэлу – схватили. Это был тяжёлый удар, потому что тайные силы всегда легче было вызывать с помощью Куэлы – дух его был примитивней, чем у нас.

Оставшись вшестером, мы ударили по мусульманам. Но гибель, насланная на них, обрушилась и на наших соплеменников, и мы не получили никакого преимущества.

Мы предложили выкупить Куэлу, отдав сокровища нашего тайного храма. Но они почуяли опасность, отправили Куэлу на запад в рабство и начали охотиться за нами.

Мы решили последовать за Куэлой и вырвать его из рук тех, кто его купил. Под покровом ночи и бури мы собрались в пустыне, взяли с собой сокровища, которые могли унести, и направились на запад. Без помощи Куэлы я не могла подчинить бурю, и хотя она стёрла наши следы и помогла нам скрыться, мы тяжело за это заплатили. Песок бил нас колючими хлыстами. Так началось наше наказание за грехи.

Мы пришли в густые джунгли запада и поняли, что мы на верном пути: вдоль тропы лежали кости рабов, погибших в дороге. Буря измучила нас, но и защитила. И мы наконец пришли к невиданному – к морю.

Здесь мы были в безопасности, потому что сюда мусульмане приходили только как торговцы, со своим человеческим товаром. Король Манти принял нас как гостей, опасаясь нашего могущества и радуясь дарам. Благодаря ему мы узнали о судьбе Куэлы.

Куэлу отправили за море на остров Испаньолу[9], которым владели алчные испанцы, враги мусульман. Мы собрались на этот остров, хотя раньше никогда не видели ни моря, ни кораблей. Испанцы не знали, зачем нам Куэла, а с ним мы были бы неуязвимы. И даже если бы после испанцы узнали об этом и поверили, они не могли бы повредить нам.

К нашему хозяину, королю, пришёл белый торговец. Мой спутник видел его и сказал, что волосы у него, как яркое пламя. Его звали… звали Раф… Рафферти. Он испытал много страданий во время войны и не занимался работорговлей. Он торговал за золото, слоновую кость и шелка с народом… ашанти.

Мы пришли к нему и рассказали о своём положении. Отчасти его тронуло наше горе, отчасти – соблазнили драгоценности. Всего лишь небольшая часть наших сокровищ, но для него – огромная ценность И хотя он торопился домой, к своей возлюбленной, он согласился отвезти нас на Испаньолу.

И мы отплыли. Мы никогда не бывали в море, были беспомощны и страдали, и я не видела своих богов: этому мешала болезнь. Путь был долог, а припасов мало. Рафферти… да, я уверена, что так его звали… забываешь, пребывая среди богов… Рафферти все больше тосковал по своей возлюбленной. И пил слишком много вина, чтобы развеять своё горе.

В экипаже его корабля были разные люди, но в основном пираты. Они удивлялись нашему присутствию, и один из них, выдававший себя за друга Рафферти, любопытствовал больше других. И вот он, когда Рафферти был пьян, выведал у него о драгоценностях, которые тот от нас получил, и что он с ними собирается делать.

Друг, который вовсе не был другом, рассказал об этом остальным. Последовала короткая схватка, пьяный Рафферти и мы, беспомощные, были схвачены и заперты. И так велики были наши сокровища, что злодеи, схватив нас, насмешливо швырнули обратно то, что мы дали Рафферти.

Потом самый злобный из них, его имени я не знаю, вспомнил о песчаном острове недалеко от Испаньолы, затерянном среди множества других, где прятали свою добычу пираты. Там они собирались спрятать сокровища, а потом на Испаньоле продать нас в рабство. А мы по-прежнему были слишком слабы, чтобы помешать им.

Мы приплыли к этому острову, и наши сокровища были спрятаны в пещере, Но мы снова оказались на суше; мы ели зелень, и силы наши вернулись. Один из нас, Чукур, из земли создал слепящую пыль, а другой покрыл ею сокровища, так что никто, кроме нас, не мог их видеть, не потеряв зрения. Злодеи ослепли и искали нас со своими шпагами и дымящимися палками… пистолетами.

Рафферти крикнул, что нельзя отдавать им корабль, иначе он уплывут, а мы умрём на этом необитаемом острове. Мы взяли корабль и плыли среди множества песчаных островков, пока снова не оказались в море. Рафферти надеялся добраться до обитаемых земель и с тем немногим, что у нас осталось, получить помощь и вернуть остальные сокровища: без них Куэла будет навсегда потерян, наши страдания пропадут всуе, а наше намерение освободить Гану никогда не осуществится.

Но с корабельной пищей к нам вернулась болезнь. Мы хотели вернуться и выгнать злодеев колдовством из пещеры. Но ветер, который я вызвала, не слушался меня, и нас пронесло мимо цели. Припасы кончились. Смерть скользила по водам и смеялась над нами. Никаких других кораблей мы не встречали: мы плыли в пиратском районе куда не заходят честные корабли.

Море держало нас, как смола – насекомое. Мы нуждались в пище, а ещё больше – в воде. Когда я вызвала дождь, нас отнесло ещё дальше в пустынные воды. И тогда мы дали клятву на крови, что если кто-нибудь из нас погибнет, остальные продолжат наше дело до конца, и Куэла узнает, что мы не отказались от него. В знак нашей клятвы Бамир вырезал наши руки на рулевом колесе корабля,

М’Комба высох и умер, но мы не отдали его тело морю. Нет, Чукур своим искусством задержал душу М’Комбы в теле, чтобы он и после смерти служил нам. Рафферти испугался, но из-за клятвы, которую дал вместе с нами, должен был терпеть. Он обезумел. Команды, которые он отдавал, стали бессмысленны.

Мы быстро… умерли. Я тоже. И всё же я не была мертва. Пальцы её дрогнули.

– Да, я не была мертва. Я снова была с богами. В экстазе… но когда я вспоминала боль, бывали мгновения, когда я спускалась с высот вневременного царства чёрного ликования… на палубу корабля. И бродила среди остальных… и мне казалось, что я их… знаю. И мы приветствовали бы друг друга, но горла у нас… они стали такими сухими…

Леди Фитц беспокойно зашевелилась; я протянул руку, опасаясь, что она упадёт. Дурной сон и рассказ о нём – тяжёлая задача. Она успокоилась. Вздохнула.

– Я не могу ясно вспомнить. Вода… смочить иссохшую плоть. Я призывала ветры и дождь. Потом, не знаю через какое время, я услышала голоса… язык, на котором говорили соплеменники Рафферти. Меня коснулась рука. Я услышала крик, попыталась заговорить, но моё горло…

Потом я услышала другой голос. Он говорил на языке племени короля Манти, назвал меня злым духом и просил уйти. А я не могла ответить, защититься.

Я пыталась сопротивляться, но мышцы мои застыли, одеревенели. Меня понесли, бросили. Послышался стук молотка. Дверь не открывалась. Мы толкали её, все толкали, но мы были слишком слабы, мы были как соломинки, прижатые к стене.

Мы послали проклятие тому, кто забивал дверь, и стук прекратился. Мы слышали, как упал молоток, и знали, что убили его… но нам это уже не помогло.

Потом был гром, сотрясение, словно Шанто-Молотобоец ударил нас с облаков. Медленное ползучее движение. Потом вода… вода! Она облизала губы.

– Солёная вода, которая уничтожает чары земли. Кристаллы соли, рвущие слабые токи земли. Мы больше не могли двигаться. Лежали неподвижно. Но клятва удерживала души в застывших телах. Потом – пробоина, и вода ушла. Но мы по-прежнему не могли двигаться.

Я услышала далёкий голос. Но я могла говорить только силой ветра. Голос приближался, становился все яснее – голос освобождения. Скоро я вернусь к пульсирующим теням, к чёрному великолепию богов. Клятва будет выполнена, если…

Голос её охрип:

– …если…

Неожиданно она откашлялась и самым обычным голосом продолжала:

– Голос свободы – это был ваш голос, доктор, и к нему примешивался голос Деборы. Я обнаружила себя – здесь. Всё это – только видение. Но истинное ли? Зачем дюна звала меня к себе? Чтобы открыть своё сокровище?

Она повернула голову, взглянула мне в глаза. Видимо, то, что она в них увидела, ей не понравилось, и она снова отвернулась. Протянула ухоженную руку ладонью кверху:

– Ещё сигарету.

Лежала и курила.

– Доктор, если это сон, вы сможете объяснить его. Иначе я расскажу все капитану Бенсону, и мы будем разыскивать спрятанное золото. Но… я не хочу вторично выглядеть идиоткой.

Я сказал:

– Основой для вашего сна послужила ссора с Мактигом накануне вечером. Он умеет воздействовать на слушателей; впрочем, для его профессии это вполне естественно. Его слова задели вас за живое и вызвали внутренний конфликт, как и у мисс Сватлов. Вы, вероятно, слышали, что после вашего с мистером Буриловым ухода она прочла нам в несколько рассеянном состоянии свою интерпретацию его лекции. И в том и в другом случае причина была одна.

– Да, я об этом слышала, – задумчиво сказала она. – Но мистер Мактиг ничего не говорил о Гане… или о чёрной жрице…

Что ж, за время рассказа я проанализировал её сон, и теперь, пункт за пунктом, изложил свои рассуждения.

– Когда вы пожаловались капитану Бенсону на поведение мистера Мактига, вы входили в его каюту?

– Я предпочла бы не делать этого, но я входила.

– И что вы там увидели?

– О, много такого, чего не видела раньше. Например, портрет старого капитана, на которого он так похож. И колесо… чёрное колесо! – Она вздрогнула.

– Совершенно верно, леди Фитц-Ментон. Вы увидели там чёрное колесо. Оно особенно подействовало на вас. Возможно, вас поразила резьба на нём.

Она согласилась. Я сказал:

– Три дня назад вы назвали капитана Бенсона одержимым злым духом, потому что он испугал вас, – она протестующе пожала плечами. – Скажем, он растревожил вас своей речью об одержимости духами. Сны, сколь бы бессмысленными они нам ни казались, являются подсознательным отражением наших страхов и желаний. Хорошо. Вы были встревожены мыслями о вторжении духов, и в вашем сне вы обладали властью над ними. Это лучше, чем быть одержимой. Так вы оказались в теле Ирсули.

Мактиг обвинил вас в социальной слепоте. Ваше подсознание сохранило это, изобразив вас слепой. Чтобы компенсировать эту слепоту, вы попытались противопоставить ей различные способности. Вначале вы напомнили себе, – тут мне пришлось быть особенно деликатным, – что вы особо благословлены Всемогущим. И если вы слепы, взамен вы служите Верховному Существу. К тому же у вас был возлюбленный, который мог видеть за вас.

Я снова ступил на опасную почву.

– Это воспоминание о мистере Бурилове. Я полагаю, вы сомневаетесь в искренности его чувств. Во сне вы удерживали его и своей любовью, и духовной силой – если перевести это в термины реальности, то получится ваше физическое очарование плюс социальное и финансовое положение. Могу по крайней мере на этот счёт рассеять ваши сомнения: пока вы были без сознания, мистер Бурилов так тревожился, что чуть не плакал.

Это ей понравилось, хотя она постаралась скрыть своё удовольствие.

Я продолжал:

– Стычка с Мактигом по поводу вашего отношения к негру Слиму Бэнгу, очень расстроила вас. Вы надеялись утешить Бэнга духовным советом, и вот в вашем сне это желание усилилось: вы стали жрицей его народа.

Вы хотели принести Слиму Бэнгу пользу своим советом, но он ему не последовал, и потому в вашем сне племя, которое его олицетворяет, отвергло своих богов и продолжало это делать, несмотря на ваши усилия. Поэтому оно было завоёвано недругами – попало под власть Мактига и капитана Бенсона, которым вы не доверяете.

А рыжеволосый ирландец, что во сне обещал вам помочь, – это ваша реакция на критику Мактига, стремление сотрудничать с ним, не спорить. То, что вы дали ему имя Рафферти, показывает, что вы хотели бы заменить его другим человеком, или чтобы он сам изменился.

Ирландец в вашем сне напился и предал вас; мне кажется, вы часто считали поведение мистера Мактига таким неприличным, что могли его объяснить только пьянством. – Я не стал уточнять, что предательство Мактига заключалось в том, что он назвал Бурилова «жиголо». – Таким образом, вы оказались в руках своих преследователей, – это означает, что Мактиг поставил вас в неудобное положение перед вашими друзьями, а вы не хотите, чтобы они стали вашими недругами.

В вашем сне эти люди действительно стали вашими врагами, они обобрали вас, но вы сохранили свою колдовскую силу. Другими словами, вы опасались, что Мактиг настроит их против вас, что приведёт к утрате социального положения; но если это случится, вы найдёте утешение в Господе.

Они пытались бросить вас, но и вы отплатили им той же монетой, захватив корабль. Вместо того чтобы враждовать с пассажирами «Сьюзан Энн», вы предпочли победить их. Так работник предпочитает занять более высокое положение, чем быть уволенным. Но вы думали о том, что произойдёт в случае поражения, и отсюда мрачные сцены голода и смерти. Это означает, что социальное положение Бенсона для вас очень важно – это пища и сама жизнь, потому что он помогает находить полезные контакты в вашей работе.

Теперь о помощи в возвращении утраченного сокровища: если вы порвёте с Бенсоном, что-то другое, не менее значительное, должно заменить его. В таком случае вы вернёте своё сокровище – то есть ваше нынешнее положение. Тот факт, что всякий, кто коснётся ваших сокровищ, ослепнет, означает, что вы отвергаете всякое соперничество. По мере того, как все члены вашей группы умирали – а все они – не что иное, как разные проявления вашей собственной личности, леди Фитц-Ментон, – они появлялись в качестве символов на колесе. Колесо, которое вы увидели в каюте капитана Бенсона, символизирует его самого. Как руль, направляющий корабль, составляет важнейшую его часть, так и капитан Бенсон является лидером на борту «Сьюзан Энн».

То, что капитан Бенсон представлен колесом – это сложный символ. Возможно, взгляды капитана Бенсона на вас… гм, несколько эротичные, стесняют вас. Руки на колесе означают различные ваши стремления, которые вы вынуждены сдерживать. Вы хотели бы, чтобы он разделил с вами ваши желания или отказался от вас совсем, тем самым освободив вас. Во сне это проявилось в том, что на колесе появляются эти руки. Но ваше беспокойство сделало их руками мёртвых.

Она промурлыкала:

– Но почему я была ограничена в своих силах? Почему мне понадобился Куэла для контроля над ними?

– Вы сомневаетесь в своих силах. Куэла помогает преодолеть это.

Она отбросила свои рыжие локоны:

– Мне не нужен духовный помощник!

– Тогда почему вас так встревожил разговор об одержимости духами?

Она мрачно загасила сигарету. Я не преминул отметить симптоматичность этого действия: будь у сигареты имя, она звалась бы доктор Фенимор.

Я сказал:

– Вы чувствуете, что вам чего-то не хватает, леди Фитц-Ментон, но во сне вся ваша сила не могла вас спасти. Наоборот, она все дальше и дальше уводила вас от вашего сокровища. В этом месте сна вы поняли, что совершили грех, выступив против своих богов – наяву это означает, что вы отяготили свою совесть, нарушив правила хорошего воспитания и отругав Мактига и Слима Бэнга.

Она беспокойно заёрзала и быстро раздавила сигарету. Затем задумчиво сказала:

– Многое из сказанного вами имеет отношение к моей жизни. Однако…

Я оживлённо сказал:

– Я провёл только краткий анализ. Подробное толкование даже несравненно более простых снов занимает целые тома. Можно, например, взять имена в вашем сне и проследить их до первоисточников…

Она торопливо прервала:

– Нет, кажется, с меня хватят, благодарю вас!

Очевидно, она предпочитала, чтобы некоторые эпизоды её прошлого оставались тайной. Она встала:

– Спасибо, доктор, большое спасибо! И хорошо, что вы прояснили отношение ко мне мистера Бурилова.

– Не за что, – ответил я. – Я бы посоветовал вам немного полежать и не выходить на солнце. Не болит ли у вас голова? Рекомендую холодный компресс.

Перед самым уходом она торжествующе сказала:

– Но вы так и не объяснили свист, колокол и обвал дюны. Это-то мне не приснилось.

Это подчёркивало её параноидальную настроенность. Ей легче поверить в божественное откровение во сне, чем посмотреть в лицо некоторым неприятным сведениям о себе самой.

Я сказал:

– Мистер Чедвик объяснил, почему обрушилась дюна. Удары колокола – просто отражение звуков нашего колокола от дюны. А свист, несомненно, крик какой-то ночной птицы.

– Ага, – сказала она. Это могло означать всё, что угодно. Я удовлетворительно растолковал её сон и не дал ей времени задуматься

Но сам я, вспоминая его, задумывался.

14. РАССКАЗ РАФФЕРТИ

В тот же день ко мне пришёл Мактиг. Он выглядел утомлённым и похудевшим. Я спросил:

– Вы извинились перед леди Фитц?

Он выразил жестом недоумение:

– Вы решите, что я сошёл с ума. Может, я неверно понял старуху, и она в самом деле поверила в свою нелепую религию… А может, решила поддать жару моей клубничной голове. У нас теперь век чудес! Я недавно встретился с ней в коридоре, и она… извинилась передо мной!

Он мрачно добавил:

– Впрочем, если вы скажете, что я спятил, будете недалеки от истины.

– Что это значит, Майк?

– Это значит, – угрюмо ответил он, – что пока вы возитесь со своими бутылочками и срезами, кажетесь себе таким важным, я принёс вам новости. В вашей программе появился новый номер. Произошёл ещё один случай оживления старого капитана.

Он постучал себя по груди:

– Я!

Я рассмеялся. Он проворчал:

– Вы думаете, это смешно? Подождите, пока не услышите всех подробностей. Потом можете хохотать, пока не лопнете. И тогда у вас появится ещё более славная работёнка – штопать собственные бока. Без наркоза.

Я спросил:

– Что произошло? Ещё один дурной сон? – Я думал о леди Фитц, а не о его пьяной болтовне три дня назад.

– Дурной сон! Не нужно так говорить, док. – Он обиделся. – У меня они один за другим, целый парад. Неважно, сплю я или бодрствую – они приходят, как убийцы – посмотреть на место преступления. Каждый в отдельности не несёт особого смысла. Но если собрать их все… – он бессильно развёл руками. – Но не думайте, что я слабак. Я три дня и три ночи держал их при себе. Пора о них рассказать и решить, сны это, – закончил он, – или воспоминания?

Я сел:

– Начинайте.

– Если бы они так точно не продолжали друг друга, я назвал бы их снами. Но это – воспоминания. И в то же время – как я могу помнить то, чего со мной не случалось? Большого Джима я могу понять – он проделал большую работу, прежде чем стал старым капитаном. А я как будто обрёл вторую личность за одну ночь. Нет, – поправился он, – не за одну ночь, а за несколько дней. С тех пор, как услышал колокол и дудку. Может, даже немного раньше.

– Я не могу высказать своё мнение, не услышав подробностей, Майк.

– Подробности? Вы их получите.

Он достал кисет и трубку.

– У меня было предчувствие. Я понял, что с этим местом неладно, в тот день, когда мы услышали колокол и боцманский свисток. Увидев старый корабль и чёрное колесо, я тут же понял, что здесь найдётся и кое-что похуже. Руки на колесе напомнили мне узор чешуек на спине гадюки. Мне показалось, что колесо гораздо опаснее змеи. Положив руки на колесо, я вдруг увидел вместо Чеда кого-то другого. И этот другой причинил мне такое большое зло, что я ударил его.

Он набил трубку табаком.

– При виде шипов в дверях каюты у меня по спине поползли мурашки. Шипы походили на огамические руны – старинное кельтское письмо, и так и кричали об опасности. Не знаю почему, да и как я мог знать, если сам не принимал участия в этом убийстве? Ведь там была просто груда песка.

– В форме могилы, – вмешался я, – и тут всё дело в ассоциациях. Вы сказали, что в песке кости Слима Бэнга.

– Это сказал Бенсон, а не я. Я же сказал, что здесь просто кости. Поэтому я так и разволновался. Какое отношение имеет старый капитан к тому, что я якобы вспоминаю? Большой Джим был старым капитаном, когда сказал это, вы знаете. И он имел в виду не нынешнего Слима Бэнга, а того, кто служил на прежней «Сьюзан Энн».

Я вспомнил и удивился – скорее не словам Мактига, а тому, почему он так говорит. Он продолжал:

– Всё время, пока мы вскрывали эту заколоченную каюту, у меня возникали вспышки – предчувствие того, что нам предстояло увидеть. Но намёки – одно дело, а подробные воспоминания – совсем другое. Если только вы верите в переселение душ. Я не верю.

Он поднёс горящую спичку к трубке и затянулся.

– И с тех пор эти воспоминания всё время возвращаются. Они мне всю плешь проели. Бурная сцена между Большим Джимом и Смитсоном послужила рвотным пёрышком. Мне казалось, я свихнусь, если не выйду из этой ситуации. Поэтому я и напился.

И сразу отдельные фрагменты сложились в единое целое. Я больше не был Мактигом и не находился на борту «Сьюзан Энн». Я был Фелин-Оуэном Рафферти, нашим Рыжим, короче говоря. Что это вы подпрыгнули?

– Я подпрыгнул?

– Мне показалось, да.

– Майк, откуда вы выкопали это имя – Рафферти?

– Как это откуда? Оно пришло со всем остальным. А насчёт копания вы попали в точку! Потому что Рыжий Рафферти – это не кто иной, как наш рыжеволосый друг со старой развалины, тот самый, что погребён теперь в дюне с медальоном на груди. Знаете, что в этом медальоне? Портрет Бриджит.

Но не будем забегать вперёд. Мы, Мактиги, приехали в Америку из Западного Коннахта всего четыре поколения назад, и в этом случае теория капитана о наследственной памяти не срабатывает. Мне известно, что у Рафферти не было потомков, а если бы и были, то никто из них не мог быть свидетелем случившегося. Понимаете? Я никогда не был в Ирландии и, если не считать нескольких фильмов, понятия не имею, как она выглядит. Вернее, не имел, – поправился он. – Но после знакомства с Рыжим я очень хорошо знаю свою старую родину – такой, какой она была… примерно двести лет назад.

И воспоминания мои не очень приятны. Да, есть и неплохие. Например, когда я иду по грязной дороге, обняв Бриджит, а вокруг каменные старые стены и кусты фуксий. Я украдкой целую её, и ей это нравится. Я спятил, док, но я влюблён в девушку, уже два столетия как мёртвую!

И, ремонтируя её дом, док, я овладел новой профессией. Я могу починить, док, кровлю дома. Мне всегда казалось, что солому укладывают как множество снопов. Ничего подобного! Сначала кровлю покрывают глиной, а потом вдавливают солому в глину ивовыми прутьями, на манер ворот в крокете.

Но я отвлёкся. Всё началось, когда я вспомнил, как брат Бриджит, Натан, был убит в церкви во время мессы отрядом англичан. Англичане изгоняли нас из наших земель и охотились за нами. Мы с Бриджит ушли на корабле из Донегола в Нормандию. Я всё это помню, – сказал он, – но какое всё это имеет отношение к Майку Мактигу?

Он закрыл глаза, может, чтобы получше видеть то, что называл воспоминаниями.

– В те дни африканская торговля переживала бум. Одно плавание могло сделать человека богатым. Тирконнел О’Нил одолжил мне корабль. Через три рейса у меня уже было собственное судно, то самое, что сейчас под дюной. Его название было «Бриджит»…

В первом же плавании на собственном шлюпе Рафферти встретил Ирсули при дворе Манти, короля Берега Зубов – это прежнее название Берега Рабов. С этого момента рассказ Мактига совпадал с рассказом леди Фитц, различалась только точка зрения рассказчика, а также окончание – Рафферти был зрячим и видел все то, о чём жрица только догадывалась.

Я ошеломлённо слушал это. Я верил, что леди Фитц пересказала содержание сна – необыкновенно яркого, конечно, и свой анализ я делал искренне. Но вряд ли Мактиг мог увидеть сон, совпадающий с другим в мельчайших подробностях, даже если оба сна возникли под влиянием одних и тех же впечатлений. Два сознания никогда не действуют совершенно одинаково: их действие основано на сложном переплетении случайных обстоятельств. Можно сказать, что если два человека с рождения до смерти будут жить вместе, полностью делить опыт друг друга, всё равно они не будут мыслить одинаково.

Таким образом, и леди Фитц, и Мактиг могли увидеть сон об Ирсули, но не одновременно же! Либо Мактиг узнал о её сне и пародирует его, чтобы разыграть меня, либо она узнала о его сне. Либо – вторжение духов, о чём рассуждал Бенсон. Что касается меня, то переселением душ незачем заниматься. Наследственной памятью тоже. Разве что у леди Фитц были чернокожие предки. Если это так, то характерных черт этой расы она явно не унаследовала.

Что-то очень бесчестное стоит за одной или обеими историями. Я прервал Мактига, который как раз рассказывал о Чёрном Педро, своём первом помощнике. Тот стёр имя Бриджит, когда мятежники захватили корабль.

– Мактиг!

Он так погрузился в свою вторую призрачную личность, что забыл своё имя. Это само по себе было подозрительно.

– Рафферти! – окликнул я. Он вздрогнул, мигнул.

– Да?

– Когда леди Фитц извинилась перед вами, что она сказала?

– Леди… леди Фитц? – Он немного подумал. – О, ничего особенного. Сказала, что сожалеет о той ссоре прошлой ночью и просит простить её. Потом покраснела, отвернулась и ушла. А что?

– А вы что ей сказали?

– Ни слова. У меня просто не было возможности.

Я спросил, уверен ли он. Он был уверен.

Я махнул рукой, и он продолжил свой рассказ. Он на время спятил от шока, увидев, как мёртвый М’Комба поднимается и ходит по палубе; с этого момента его рассказ стал бессвязным. Придя в себя, он обнаружил, что все чёрные умерли и так же, как М’Комба загадочно, святотатственно ожили. Все они двигались деревянно-безжизненно, как заведённые.

Сам он тоже чувствовал стеснённость в движениях и не мог сфокусировать взгляд. Только когда Ирсули вызвала дождь, мышцы его расслабились, и зрение улучшилось.

Больше он не боялся М’Комбы. Наоборот, чувствовал родство с ним – может, потому, что двигались оба одинаково неуклюже – такое ощущают два незнакомых пациента, ждущие в приёмной и обнаруживающие, что у них одна и та же болезнь.

Он сказал, что ему трудно было думать. Он понимал, что дни сменяются ночами, но не воспринимал их как промежутки времени. Просто они давали возможность попеременно руководствоваться солнцем и звёздами для определения направления. Паруса были сорваны, ветер сломал мачты, но он продолжал сжимать руль и вести корабль.

Потом он увидел «Сьюзан Энн». Был один из периодов засухи, и он мог только слегка приподнять руку, чтобы привлечь внимание. Голосовые связки у него пересохли. От «Сьюзан Энн» отошла шлюпка. Он сбросил верёвку, но когда в шлюпке подобрали её, она порвалась.

При помощи кошек моряки поднялись на брошенный корабль. Он увидел человека в иноземной одежде – капитана Бенсона. Капитан расспрашивал его, но он не мог отвечать из-за пересохшего горла. Капитан отдал приказ, и часть моряков отплыла на «Сьюзан Энн». Они вернулись с негром, его звали Слим Бэнг, но это был не Слим Бэнг с нынешней «Сьюзан Энн».

Ирсули и остальные страшно напугали негра. Он сбежал бы на «Сьюзан Энн», если бы не строгий приказ капитана. Негр обратился к Ирсули на её языке и заявил, что она и все остальные – мертвецы. Капитан рассмеялся и коснулся Ирсули. Слим Бэнг запричитал, что если её разрезать, кровь не пойдёт.

Один из моряков полоснул Колубо ножом. Крови не было. Моряки были ошеломлены. С бранью и проклятиями они столпились вокруг Колубо, сначала царапали его, потом рубили. Никто не мог бы выжить после того, что они с ним сделали, но то, что от него осталось, продолжало извиваться на палубе и пыталось встать. Прошло некоторое время, прежде чем Рафферти сообразил, что должен вмешаться – думать стало так трудно! Он неуклюже направился к Колубо. Слишком неуклюже. Моряки с отвращением побросали дёргающиеся останки в море.

Один из них вспомнил, что и при проказе из ран не идёт кровь. Все пришли в ужас и решили затопить корабль. Капитан приказал закрыть негров и рыжего в каюте. Рафферти, слабо сопротивлявшегося, тащили внутрь. Он вспомнил о чаше и драгоценностях и потащился к ним, чтобы предложить их капитану.

Он услышал грохот. Дверь заколачивали. Он и шестеро чёрных напрасно пытались выбраться. Ирсули подняла руку. Послышался крик, и стук прекратился.

Рафферти с трудом добрался до иллюминатора, который смотрел в сторону «Сьюзан Энн». К тому времени шлюпка уже вернулась на борт. Ударила пушка, и «Бриджит» начала тонуть.

Она уже почти совсем ушла под воду, когда первые ручейки пробились внутрь. Вода заполнила каюту, иллюминаторы потемнели, и за ними проплывали необыкновенные голубые звезды. Иногда они останавливались, заглядывая внутрь. Рафферти всплыл. В каюте не было воздуха, но Рафферти, вися под потолком, не тонул и не захлёбывался, смутно удивляясь этому.

Через некоторое время вода пропитала тело. Его охватил ужасный холод, словно кости стали ледяными. Он пытался молиться. Остальные опускались. Он сложил им руки на груди, как ему казалось пристойным. Потом направился к столу, чтобы в последний раз взглянуть на драгоценности, на эту горсть камешков, которая привела его к такому концу. И отойти он уже не смог.

Тьма. Тьма и холод. Он существовал, но не знал, кто он, где и почему тут находится. Только руки его сохранили чувствительность, остального тела он не ощущал. Временами ему казалось, что он сжимает чьи-то запястья. А потом ничего уже не имело значения, кроме тьмы и холода.

Внизу началась странная дрожь. Он почувствовал, что поднимается. Вода устремилась мимо рук, словно кто-то умывал их. На них обрушилась огромная тяжесть. Песок.

Тьма сохранилась, но холода не стало. Потом давление ослабло, и руки его согрелись. На них упал солнечный свет. Он был так счастлив. Прикосновение солнца как свобода, как освобождение!

Он услышал голоса. Услышал… собственный голос, голос Майка Мактига! И снова голос капитана. И понял, что всё получится, если он сможет вернуться, войти в Мактига и объяснить ему. Что объяснить? Ничего… все… просто объяснить…

Мактиг встряхнулся:

– Вот и все. Он приходит и уходит. Я путаюсь, у меня смешиваются его мысли и мои собственные. Я тоскую по Бриджит, которая уже давно мертва, и вижу электричество и нашу одежду словно впервые. Они пугают Рафферти, и он… он уходит. Но, привыкнув к новому, он может остаться… навсегда. – Трубка его погасла, и Майк стал снова разжигать её. – Говорю вам, док, это ещё один синдром старого капитана. Но какое отношение капитан имеет к Рафферти? Если всё это – правда, то это очень важно, и он предпочитает об этом умалчивать. Хотя это может объяснить его поведение на старом корабле.

Я коротко ответил:

– Для розыгрыша вы зашли слишком далеко, Майк. Но я всё же надеюсь, что это розыгрыш, хоть и неудачный.

– Розыгрыш! – Он смотрел на меня сквозь пламя спички. – Вы считаете, я всё это придумал, чтобы позабавить вас? – Он погасил спичку и покрутил её в пальцах. – Мрачная шутка, не правда ли? А ведь шутки должны быть весёлыми!

Я не хотел обидеть его своим обвинением. Он всегда мне нравился, и у меня не было причин сомневаться в нём, что бы ни говорил Бенсон о его влиянии на Пен, а Чедвик – о его шутках. С другой стороны, я не питал особых чувств к леди Фитц – теперь, думая об этом, я решил, что её солнечный удар был подозрительно лёгким. И если она солгала мне, это объясняло также внезапную преувеличенную заботливость Бурилова, Но зачем она мне все это рассказала?

Мактиг печально сказал:

– Я знаю: мой рассказ кажется совершенно невероятным, но я говорю серьёзно.

Я спросил:

– Кому ещё вы об этом рассказывали?

Он усмехнулся:

– Мактиг может быть неуравновешен, но он не дурак, док. Вряд ли я стану рассказывать об этом Большому Джиму, пока сам не узнаю, что это такое. Он ухватился бы за эту мысль – истинна она или нет – как стриптизёрка хватается за норковую накидку. Это новая пища для его одержимости старым капитаном, и если он этого не знает сам, лучше не давать ему новых подробностей. С ним и так трудно. У меня есть своя гордость, поэтому я не стал бы рассказывать Пен, она сочла бы меня выдумщиком. И я не хочу пугать её – а она бы испугалась. Вряд ли я могу довериться и Флоре: не успел бы я закончить первую фразу, как она бы решила, что очаровала меня. Не могу рассказать и дорогому преподобному: он примет это за религиозное послание или знамение. Вы знаете о моих чувствах к её величеству, к волжскому разбойнику и Чеду. А с Деборой я не разговаривал со времени урагана. Кто же остаётся, кроме вас?

– Джонсон, Слим Бэнг и все остальные…

– Нет, док, вы единственный, кому можно рассказать такое. Дьявол, почему вы думаете, что я сломался и пришёл к вам?

– Сам удивляюсь.

Он удивлённо и отчасти негодующе посмотрел на меня.

– Вы думаете, я на самом деле хочу оставаться Рыжим Рафферти? Разве вы не понимаете, что это означает? Я могу оказаться во власти такого ужаса, что смерть покажется более предпочтительной.

Помолчав, он выпалил:

– Я пришёл к вам, потому что не хочу, чтобы это оказалось правдой! Я хочу, чтобы вы разбили это своим холодным и бесстрастным анализом!

– А сами вы не можете этого сделать?

Отвращение в его взгляде усилилось.

– Док, вы уже должны меня знать. У меня чертовски богатое воображение – иначе я не стал бы юристом. И моё второе зрение – подлинный дар Божий, – вернее, было им до сих пор. Я легче могу доказать, что я Рафферти, чем противоположное. И я готов спорить на что угодно, что если на берегу мы смогли бы порыться в архивах и в библиотеках, история Рафферти оказалась бы правдой. Тогда бы я знал, что к чему. Но пока это невозможно.

– Проверка ничего нам не даст, – ответил я. – Подсознание действует как превосходная липучка, удерживая намёки, которые сознание как бы не заметило. Ваш рассказ можно проверить, да. Но просто потому, что ваше подсознание сохранило некогда прочитанные страницы, а сознание об этом не позаботилось.

– Ну что ж, тогда попробуйте объяснить.

– Почему, – спросил я, – среди множества людей на «Сьюзан Энн» Рафферти ухватился именно за вас? Почему не за Бурилова, например, или кого-то из экипажа?

Он возразил:

– Скажите, док, если бы вы перевоплотились, стали бы вы мужчиной или женщиной?

– Естественно, мужчиной.

– А почему?

– Вероятно, потому, что предпочитаю быть мужчиной, а не женщиной.

Он кивнул, довольный:

– Вы возродились бы как белый или негр?

Я понял, к чему он ведёт.

– Конечно, белым, – и осторожно добавил: – поскольку у белого больше преимуществ.

– Понимаете? Вы возродились бы как можно ближе к тому, какой вы сейчас.

– Наверно. Я предпочёл бы возродиться мужчиной и белым, но на этом сходство с моим нынешним воплощением кончается. Предпочёл бы быть не врачом, а кем-нибудь иным.

– Допустим, вы оставили незавершённой сложную операцию и возвращаетесь, чтобы закончить её. Вам нужны были бы умелые руки. Вы бы тогда стали врачом? – Я пожал плечами и кивнул. – Остальное очевидно. Рафферти выбрал меня, потому что я больше всех окружающих похож на него. Он может… лучше управлять мной.

Я сказал:

– Если это так, то как же Ирсули и её друзья? Почему они тоже не возвращаются?

– Может, ещё возвратятся, – мрачно ответил Мактиг. – Ирсули должна будет выбрать самую красивую женщину… Боже! – Глаза его широко раскрылись. – Пен!..

Я изобразил негромкий смешок.

– Спокойней, Майк. Вы видели сон, а не воспоминание.

И как с видением леди Фитц, я принялся за работу с его сном. И хотя мои усилия его успокоили, на меня они оказали противоположное действие. Я начинал понимать всю гибкость психоаналитического подхода. Он позволял дать столько же объяснений, сколько предлогов способна найти женщина, чтобы вывести из своего круга соперницу. Но вряд ли кому приходилось разъяснять такой случай, как мне, – идентичный сон, который видели одновременно двое.

Передо мной лежал выбор: розыгрыш, либо невероятное совпадение, либо ужасающий сверхъестественный феномен.

Мне пришло в голову решение.

– Мактиг, – спросил я, – то, что вы болтали в пьяном бреду, имеет отношение к вашему рассказу? Чедвик навещал вас, когда вы были?..

– Пьян? – подсказал он. – Не помню. А почему вас это интересует?

Я сказал, что боюсь, как бы это не дошло до Бенсона. Он удовлетворился этим и вышел, насвистывая весёленький мотив. Но он забыл то, о чём не забыл я: Бенсон упоминал кости Слима Бэнга, которые лежат под песком. И непонятные слезы негра, вызванные видом чёрного колеса.

Где-то был ответ на всё это, но я чувствовал, что он ещё далёк. И надеялся, что окажусь способен найти его. Иначе…

Я предпочёл не раздумывать над альтернативой: она уничтожит и мой мир, и меня самого.

Я немедленно отправился на поиски Слима Бэнга.

15. ЭЗУЛИ И РОЗАЛИ

Я не офтальмолог, но знаю, что из всех рас негры наименее других подвержены трахоме. Существует прямая связь между глазами и носоглоткой через слёзный проток, из-за чего слизистая оболочка глаза часто подвергается ревматическим и воспалительным повреждениям.

Возможно, болезнь Слима Бэнга является осложнением после трахомы или экземы. Если это какая-то аллергия, нужно выяснить её источник. Во всяком случае, нужно, чтобы он рассказал мне все о своих прошлых болезнях.

Я говорил ему это, когда он поднял руку, прерывая меня.

– Если это аллергия, доктор Фенимор, вы ничего не сможете сделать: ведь здесь распоряжается капитан Бен.

– Ах, да, – сердито сказал я, – у вас аллергия на чёрные колеса, верно?

Его печальное лицо посветлело. Он подумал, сплетая пальцы.

– Доктор Фенимор, вы учёный человек. Значат ли что-нибудь имена?

Я не знал, что ответить, и негр продолжал:

– Дело в том, что меня зовут не Слим Бэнг. Моё имя – Авраам Линкольн Вашингтон, а Слимом Бэнгом меня прозвали из-за первого кока старого капитана. И вот я подумал, не вернуться ли мне к моему настоящему имени. Может, тогда колдовство спадёт?

– А в чём ещё вам не везёт, кроме болезни глаз?

– Коллинз, стюард, сэр, я всегда с ним не ладил. Ему не нравится, что я рассыпаю табак. А я его сыплю вокруг себя на заходе. А тут ещё даппи в чёрном колесе. Они до меня доберутся, если я не буду осторожен.

Даппи может считать только до девяти, сэр. Если посыпать табаком, он сбивается со счёта – и так и не добирается до конца. У меня табачного семени нет, поэтому я пользуюсь нарезанными сигарами. Но, кажется, это не действует, – добавил он мрачно.

Я спросил:

– А что такое даппи?

– Когда я ещё пешком под стол ходил, мама рассказывала мне о палочках даппи. У моего дяди Боза была такая. Когда кто-то умирает, его могут заколдовать, и он превратится в даппи. Его можно удержать в могиле, прибив гвоздями, к тому же нужно посыпать солью и удерживающим порошком. Потому что когда даппи покидает своё тело, у него нет сердца и нет ума, чтобы знать, как вести себя. Если он дыхнёт на вас, вы заболеете, а если дотронется, вас будут преследовать несчастья.

Тот, кто хочет завладеть даппи, должен получить его сердце и мозг. Так сделал мой дядя Боз. Он взял ветку гвоздичного дерева и держал над огнём, пока не слезла кора. Потом положил её в могилу, и даппи перешёл в неё. Тогда он её выкопал и обмотал проволокой, чтобы даппи не смог выбраться. И он дал палочке имя, и после этого все его боялись, потому что он мог натравить даппи на кого угодно.

Мой мысленный комментарий к этому нелепому суеверию был прост: эффективность палочки связана не с заключённой в ней душой даппи, а с верой, что душу можно заключить в палочку.

Слим Бэнг продолжал:

– В этом чёрном колесе живут даппи, доктор Фенимор. Я почувствовал при виде его то же, что и при виде палочки дяди Боза.

– Вы трогали его?

Его глаза расширились.

– Нет, сэр. Но всё равно, это из-за него меня преследуют несчастья. Мама мне говорила ещё кое-что. О ней.

Он с усилием сглотнул и с несчастным видом посмотрел на меня.

– О… ней!

– О самой маме?

– Не о маме. О ней. Нельзя называть её имени, иначе она придёт на зов, – предупредил он. – Я говорю о ней… о богине, сэр. Богине любви моего племени.

Я рассмеялся:

– Что же вы боитесь призвать? Любовь?

– Не смейтесь, доктор Фенимор. Вы не знаете, над чем смеётесь. Это высокая жёлтая девушка, и у её тела больше изгибов, чем у извилистой реки. У неё золотое кольцо и золотая цепь на шее, и она приходит по четвергам и субботам в поисках мужчин. Больше всего ей нравится запутывать любовные планы молодых девушек. Она отвлекает их парней, насылает на них сны о золоте, и они идут к ней, пока не увидят, кто их зовёт. Но они должны идти к ней. Если не пойдёшь, всю жизнь будешь болеть и тебя будут преследовать неудачи. И она так ревнива, что лучше оставить свою девушку и идти к ней, а то и девушке будет плохо.

У меня была причина не смеяться над этой галиматьёй. Я спросил:

– И с тех пор, как вы увидели колесо, вы видите во сне… её? Но из-за прихода богини не стоит плакать. Или вас дома ждёт девушка, и вы боитесь, что придётся расстаться с ней… из-за богини?

– У меня нет девушки, доктор Фенимор. Не поэтому она зовёт меня. Я в своих снах плохо обращался с Эзули…

Он остановился, ахнул и прикрыл рот рукой.

– Я назвал её по имени!

Я тоже ахнул: если учесть его акцент, это было точно такое же имя, что и у чёрной жрицы из сна леди Фитц.

– Слим Бэнг, рассказывали вы кому-нибудь о своих снах? И произносили… её… имя?

Он с достоинством выпрямился.

– У меня и без этого, хватает неприятностей. И я не хочу, чтобы все смеялись над суеверным негром. Они ведь не знают, что рассказывала мне мама.

Я знаком попросил его продолжать.

– Я видел её так же ясно, как вижу вас. Я не хотел её любви и велел ей уйти. Я закрыл её, сэр, в тёмном шкафу и забил дверь гвоздями.

Я вздрогнул и попросил его повторить. Он повторил. Я спросил:

– А капитан Бенсон был в вашем сне?

Он посмотрел на меня так, будто я тоже даппи и читаю его мысли.

– Да, сэр. Это он велел мне прогнать её и забить дверь. Это очень плохо, сэр! Если бы она пришла, когда я не сплю, у меня хватило бы здравого смысла, сэр. Я не стал бы сердить её. Но во сне я ничего не мог сделать и прогнал её, словно это был не я, а кто-то другой.

Если только он не шутит, получается, что на корабле теперь четыре случая одержимости старым капитаном. Рука случайности должна быть гораздо более гибкой, чем обычно считается, чтобы обеспечить такое совпадение.

Я спросил:

– И что было потом?

– Потом мне приснилось, что я умер, доктор Фенимор. Мне снилось, что я заколотил дверь за ней и упал замертво. Вот и все. Но это предостережение, сэр. Она предупредила меня, что я умру.

Я расспросил его о подробностях, но хоть он и пересказал свой сон несколько раз, больше я ничего не узнал. Информация была очень туманной, даже для чернокожего, который считает её дурным предзнаменованием. Он утверждал, что плачет именно поэтому, но я его все равно тщательно осмотрел. Если не считать лёгкого раздражения, ничего необычного я не обнаружил. Я промыл ему глаза и отпустил.

После этого я задумался. Рассказы леди Фитц, Мактига и Слима Бэнга слишком хорошо совпадали, чтобы счесть это игрой случая. Пен тоже считала колесо живым; может, она по каким-то причинам умолчала о чем-нибудь. Может, ей тоже что-то… приснилось?

Может, Бенсон обладает какими-то сведениями о старом капитане, которые предпочитает никому не сообщать? Знает ли об этом Пен? Что, если влияние на неё Чедвика основано как раз на этом?

У меня не было права вмешиваться в дела Бенсона, но и у него нет права устраивать такой грандиозный розыгрыш. Ни у кого нет. Но если это действительно розыгрыш, тогда у меня есть право врача. Возможно, какое-то зловещее и ненормальное воздействие оказывается на пассажиров и членов экипажа «Сьюзан Энн». И последствия этого могут быть столь же серьёзны, сколь и непредсказуемы.

Я решил навестить Бенсона и выведать у него все, касающееся старого капитана – в любом случае тяжёлая задача, и безнадёжная, если он поймёт, какова моя истинная цель. У меня созрела одна идея, но какую форму она примет, я не знал. Всё равно, что следить за облачком, которое возникает на горизонте в форме цветка, а в зените превращается в огромную химеру или танцора с длинным шарфом.

Бенсон был совершенно спокоен, слегка угнетён, но это, несомненно, был Большой Джим. Он сидел неподалёку от портрета своего прадеда, и на меня словно бы смотрели два одинаковых человека.

Я сказал:

– Врачебный отчёт, сэр. Леди Фитц сегодня весь день недомогает.

Он спокойно ответил:

– Она всегда больна, когда ей нужно отвечать за свои поступки. Что на этот раз?

– Лёгкий солнечный удар. Ничего страшного. – Он кивнул, тем самым как бы закрывая тему. Я торопливо сказал: – Значит, она – ипохондрик?

– Не в такой степени, как Бурилов. Она, очевидно, научилась этому у него. Вы знаете, она привела его с собой, чтобы он подлечился.

Я не знал этого. Бенсон объяснил:

– Да, когда бедный непризнанный гений Алексей чувствует, что к нему относятся без должного уважения, ему снится, что с ним вот-вот случится что-то ужасное, и мы должны быть добры с ним, ибо дни его сочтены. Или же он напивается и громит квартиру, – предпочтительно чужую. Мы должны считаться с его чувствительным темпераментом, иначе он становится очаровательно болен, и тогда мы сочувствуем его болезни. Он мог бы прожить за счёт своей внешности и голоса; жаль, что он не поёт, например, на концертах. Но нет, он не рождён для работы. Гораздо проще добывать все с минимальными усилиями.

Я сказал:

– Меня удивляет, что вы в них нашли: в Бурилове и леди Фитц, в Сватлове и его сестре.

Я стрелял наудачу, но попал в цель. Он сложил руки на груди, морщины около его рта углубились. Резко сказал:

– Они меня забавляют! – Потом спокойнее: – Я ведь могу позволить себе возить с собой собственный цирк? А вы можете?

Что-то было недосказано, но вот что именно? Что-то я упустил. И по-прежнему ничего не узнал, кроме того, что гости приглашены по какой-то причине, о которой он умалчивает.

Я сказал:

– Вы пропустили сегодня небольшое представление в своём цирке, сэр. Очнувшись после солнечного удара, леди Фитц исполнила прекрасный номер умственной гимнастики.

Он попался на мой крючок, зацепился, но затем засомневался и сорвался:

– Мне кажется, это вопрос врачебной этики.

– Ну что ж, – сказал я с намеренной резкостью, – я не утаиваю от вас ничего. На борту все для вас, как открытая книга.

Лесть была слишком расплывчатой, и он выглядел одновременно довольным и недовольным. Но на этот раз клюнул:

– Что же это было?

Я не напомнил имён Ирсули и Рафферти, потому что, во-первых, капитан их не знал, во-вторых, их обладатели – если история подлинная – были тогда не в состоянии говорить. Поэтому я приписал слова Мактига леди Фитц и повторил ту часть её рассказа, где люди капитана изрубили Колубо своими ножами. Он слушал внимательно, ноздри его раздувались, глаза потемнели. На него, как прозрачная вуаль, вдруг легли лишние двадцать лет.

– Очень садистская картина! – закончил я.

Голос его был теперь дрожащим фальцетом, как три дня тому назад в споре с Джонсоном.

– Значит… так она сказала, да?

Я понял, что снова попал в цель.

– Она описала это так, словно сама была свидетельницей, – добавил я, пристально глядя на него.

Морщины вокруг его проницательных глаз углубились, хотя он не улыбался. Я знал, что он смеётся про себя – и торжествующе смеётся. Стало быть, я не сказал ему ничего неожиданного – старый капитан действительно связан с разбитым остовом. Но как?

Была опасность перестараться и сказать ему больше, чем он сообщит мне в ответ. Но теперь по крайней мере он заинтересовался. Я вернулся к своему удачному выстрелу.

– Капитан, и леди Фитц, и Бурилов проявляют признаки невроза, и я обеспокоен. Не думаю, чтобы атмосфера была для них… благоприятна. Бурилов – ипохондрик, леди Фитц – тоже, к тому же у неё мания преследования, и она ищет убежища в религии. Они нуждаются в лечении, а в таких условиях это невозможно. Но развитие болезни можно приостановить, – я наклонился к нему, чтобы наблюдать за его реакцией, – я порекомендовал бы как можно скорее отослать леди Фитц и Бурилова на катере. Это предупредит обострение.

Конечно, частица правды в моих словах была, но я сильно преувеличивал. Что касается меня, то если бы леди Фитц и её любовника смыло за борт, я бы вряд ли по ним скучал. Так можно скучать по зубной боли!

Но я опять попал в невидимую цель. Бенсон насторожился. Странно, как вдруг изменился его голос:

– Вы зря меня запугиваете. Пройдёт немного времени, и «Сьюзан Энн» сможет выйти в море. А до того времени все вы, здоровые и больные, сможете прожить на ней.

Рыбка попала на крючок, и я поспешил подсечь, подчеркнув, что необходимо поторопиться.

Он рявкнул:

– Подождите команды! Я сказал, что все будут ждать. Пусть ждут!

Я спросил:

– Неужели вас не тревожит угроза безумия людям, за которых вы несёте ответственность?

– Ничего им не грозит, – возразил он. – И попридержите свой язык, по крайней мере из вежливости. Вы, возможно, прочли гору книг, но всего вы не знаете. Есть и другие соображения.

– Они должны быть очень весомыми, – заметил я, – вы ведь рискуете…

– Они важнее самой жизни! – сказал он и повернулся к колесу. Его вид, казалось, подбодрил капитана, и он задумчиво улыбнулся, облизывая губы. Я тоже взглянул на колесо и снова испытал отвращение, почти панику, как и в первый раз, когда его увидел.

Вероятно, моё лицо выдало меня. Я думал: где здесь руки Ирсули, где Рафферти – а где Чукура, Колубо, М’Комбы? Полная бессмысленность этих рассуждений нарушила колдовские чары колеса. Я увидел, что Бенсон по-прежнему улыбается, но смотрит не на колесо. На меня.

Глаза его блестели, словно солнце пробивалось сквозь серый туман. Я вспомнил его похвальбу, что он, подобно своему предку, может узнавать мысли людей, глядя им в глаза. Я решил заставить его отвести взгляд и не смог, зато сам отвёл взгляд.

Голос его зашелестел, как серебристый шёлк:

– Вы что-то увидели в колесе? Скажите, – убеждающе продолжал он, – что вы увидели?

Не мог же я признаться, что чуть не увидел картины, описанные леди Фитц и другими!

– Ничего, кроме самого колеса.

– Вы могли увидеть, какое оно удивительное!

Звучало двусмысленно. Я осторожно сказал:

– Работа исключительная, если вы это имеете в виду.

Он нетерпеливо поёжился. Каким-то образом я разочаровал его. Я спросил:

– Капитан Бенсон, что же для вас важнее вашей собственной жизни и благополучия всех остальных?

Он искоса взглянул на меня, потом сухо усмехнулся.

– Да, вы удивлены. Вы думали, что если Кертсон не сказал мне правды, почему послал вас сюда, то вы обманете меня своей болтовнёй о любви к кораблю и морю. Вы пришли следить за мной, как и все остальные. Что ж, теперь вы знаете правду. Можете шпионить сколько угодно. Но никто из вас не уйдёт отсюда – пока!

Теперь на меня смотрели два старых капитана: один из рамы, другой – тот, что только что был Большим Джимом.

– Я не шпион Кертсона, сэр.

– Укоротите свой язык, щенок, если не хотите, чтобы его поцеловала кошка! Я говорю, что вы шпион, и все остальные тоже. И пока не закончу всего, что задумал, можете успокаивать подозрения остальных.

Он словно пожалел, что сказал слишком много; поднял руку и указал:

– Вот дверь. И побыстрее! – И так как я колебался, он топнул, словно хотел испугать щенка. – Вон!

Он не шутил, и я ушёл. Ну, хоть что-то я узнал, если он, конечно, не играет со мной. Он был так же искренен, как и остальные, но кто-то из них лгал.

Теперь следовало расспросить Пен. Если я поведу разговор достаточно искусно, она может добавить несколько бусинок к тому ожерелью фактов, что я собираю. И хотя было уже поздно, я направился в её каюту.

Если только кто-нибудь из тех, кто видел сны об Ирсули, не делает из меня дурака, на корабле четыре случая шизоидных галлюцинаций. Ни на мгновение я не мог поверить в нелепую теорию одержимости духами.

Допустим, одержимость Бенсона старым капитаном послужила трамплином для остальных, кто одержим Ирсули. Один невротик может воздействовать на других, восприимчивых к этому. Я часто видел подобное в больнице. То, что у леди Фитц нервное расстройство, совершенно очевидно. Слима Бэнга я изучил недостаточно, чтобы точно классифицировать его случай. Мактиг же всегда казался мне человеком, прекрасно приспосабливающимся к окружению.

Но для простоты я предположил, что все они – неврастеники и все находятся под влиянием Бенсона. Такое подражание могло в конце концов принять специфичную для каждого форму. Как я уже говорил, невозможно, чтобы мышление двух человек оказалось совершенно одинаковым. Но эти трое представляют сходящиеся линии, и сейчас они почти идентичны.

Но, предположив, что мыслительные процессы Мактига, леди Фитц и Слима Бэнга развиваются параллельно, следовало также предположить, что они подвергаются одинаковому воздействию в одинаковых условиях. Единственным сильным стрессом, который они испытали все вместе, был ураган.

Да, должно быть, они раньше слышали имена, на которых основаны их рассказы, и невольно узнали о том давнем плавании из Ганы в Новый Свет. Но даже и в этом случае не может быть, чтобы они думали одинаково.

Дойдя до поворота, я услышал голос Чедвика и задержался, чтобы не встретиться с ним. Он напевал популярную песенку, немного устаревшую, правда. Должно быть, он её любил, потому что я раньше часто слышал её от него, но не обращал внимания.

Но теперь мне казались странными все совпадения, связанные с похожими снами. Я вспомнил название песенки – «Розали». При нечётком произношении легко изменить на «Ирсули» и «Эзули».

Я подождал, пока не услышал звук закрывавшейся двери, потом двинулся дальше – к каюте Пен. Подняв руку, чтобы постучать, я услышал голоса – Пен и Чедвика.

– Вы могли хотя бы постучаться! Я ещё не принадлежу вам, Чед. – Он что-то ответил. – Разве вам не достаточно денег отца? Неужели нужно ещё и ко мне приставать? Мне не нравятся ваши ухаживания, Чед!

Мне не следовало слушать, но я остался и слушал с возмущением – надеялся, что Пен позовёт на помощь, и я смогу ворваться, освободить её и поступить с Чедвиком, как он того заслуживает.

Он гневно произнёс:

– Ну, если захотите, я вам понравлюсь, Пен!

Её смех, как хлыст, ударил даже меня:

– Вы думаете… что можете… разбудить меня?

– Если, конечно, этого уже не сделал Мактиг! – насмешливо ответил он.

Она с ледяным спокойствием заявила:

– Очень грубо. Он этого не делал и никогда не сделает. Я не люблю его. Да, я часто о нём думаю, потому что он так не похож на вас. Но договор есть договор, и он остаётся в силе. Если вы не получите меня, никто не получит. Помните – я недосягаема.

И резко:

– Нет, Чед! Уходите!

Ещё резче:

– Чед! Я сказала: уходите!

Он что-то произнёс, было слышно, что он направился к двери. Я торопливо отошёл, размышляя, что же это могло быть такое, за что Пен готова отдать не только себя и все деньги Бенсона, но и всякую надежду на будущее счастье.

Немного погодя я вернулся. Она плакала. Я постоял, потом пошёл к себе. И если сны об Ирсули беспокоили других, мне они казались приятным сновидением по сравнению с рыданиями, которые преследовали меня во сне.

16. ИРСУЛИ И УРСУЛА

Весь следующий день Пен сторонилась меня; я чувствовал свою вину, но надеялся, что она не догадается. За завтраком и ленчем я пытался вовлечь её в разговор, но она упорно не обращала на меня внимания.

Во второй половине дня Флора Сватлов пришла ко мне и попросила несколько таблеток снотворного – она плохо спит из-за кошмаров. В них она не она, а… – я уже догадался, – чёрная жрица Кумби-Кумби из Ганы. Её рассказ полностью совпадал с рассказом леди Фитц, но в нём были некоторые дополнительные подробности относительно туземного напитка сангари или кровной клятвы, которую дали призраки на колесе. Каждый из давших клятву отведал крови остальных.

Она рассказала, каким образом на колесе оказались вырезаны руки старого капитана – невероятнее происшествие!

– Я никогда не могла забыть ощущения этих рук, их прикосновения ко мне; они потопили наш корабль, они обрекли меня на бесконечное ожидание! Когда тела стали нам бесполезны из-за солёной воды, мы переселились в колесо, на котором в знак нашей клятвы были вырезаны наши руки. Оно не могло сгнить, потому что наши бессмертные души давали ему жизнь. Пока жили мы, жило и колесо. И так как я помнила руки капитана, их очертания тоже появились на колесе.

Но, будучи слепой, она не больше леди Фитц могла знать, кому принадлежат эти руки. Она сказала:

– Иногда я слышу голос, это мой собственный голос, голос Ирсули, и он произносит такие слова: «Им нужно заплатить за то, что они отдали нам свои тела. Даже если их ждёт смерть, пока они служат нам, они вознесутся к чёрному блаженству».

– Да, да, – устало согласился я, довольный уже тем, что Флора считает своё видение сном, а не посланием с неба или воспоминанием призрачного гостя. – Вы рассказывали кому-нибудь о своих кошмарах, кроме меня?

Она вяло изогнулась, и я подумал, что сейчас последует какое-то признание.

– После моего нелепого выступления за обедом три дня назад я не считала это разумным, но Чед проявил такую заботливость, что я немного рассказала ему. И я видела колесо, – добавила она. – Я вошла в каюту капитана Бенсона – в своём красном платье, – торжественно закончила она, и я понял, что в красном она неотразима.

– Ваши кошмары начались до того, как вы увидели колесо, или после этого?

– Одни до, другие после. Но я не так глупа, как все думают. – Она надула губы, и её нижняя губа превратилась в искушающий маленький плод. – Я всё обдумала. Меня обидели, и при этом упоминалось чёрное колесо, поэтому оно мне и приснилось.

Это что-то новое – слушать, как мне объясняют сон: мне уже наскучило повторяться.

– Руки на колесе появились во сне после того, как я их увидела, так что и это объяснимо.

– А как же имена? Ирсули и Рафферти?

– Брат подшучивал надо мной, что мы тут застряли навсегда. Он надеялся, что наш корабль не будет похож на лодку святой Урсулы.

– А кто это?

– Она была девственницей и вместе с десятью тысячами других девственниц бежала, чтобы избежать притязаний языческого принца. Она три года провела в море.

– А Рафферти?

Она задумалась, одобрительно поглядывая на изгиб своего бедра.

– Не могу вспомнить. Но ведь это был только сон. Совершенно неважно. – И сразу проницательно: – Или всё-таки важно?

Я торопливо заверил её, что, конечно, нет.

– А ваш брат видел колесо?

– Конечно! Он тоже был в каюте капитана Бенсона, когда я пришла туда. Капитан пригласил его, потому что мой брат знает все о таких вещах.

– Преподобный – антиквар?

– Боже, конечно, нет! Это область леди Фитц. Капитана Бенсона интересовала резьба на колесе. Мой брат в своих теологических исследованиях многое узнал о символических украшениях, вот и все.

Я сказал нарочито игриво:

– Надеюсь, у него от колеса не начались кошмары?

Она хитро улыбнулась.

– Гарольду всегда снятся кошмары; без них он чувствует себя несчастным. О, я знаю, у него репутация светского человека, но есть в нём что-то от святого Антония, знаете, того самого, что отправился в пустыню, где его преследовали искушения. Гарольд всегда совершенствуется после хорошего ночного кошмара: он сокращает количество сигарет и целую неделю не дотрагивается до выпивки. Он обычно рассказывал мне свои сны, но они так нелепы, особенно когда он пытается объяснить, что хотел этим сказать Господь, что я не могла удержаться от смеха. С тех пор он держит их при себе. Бедный Гарольд, – с сочувствующей улыбкой добавила она, – он сам не знает, чёрный он или белый.

И продолжала в припадке откровенности:

– Вы не только врач, но и психолог. Вы, вероятно, уже догадались, зачем Гарольд взял меня сюда. Бедный путаник не доверяет Господу, считает, что Бог не сможет меня удержать. И мне кажется, – задумчиво добавила она, – он делает ту же ошибку, что и я в своём сне – ставит себя выше Господа.

Она вздрогнула.

– Надеюсь, он не заплатит за это, как я в своём сне!

И продолжала:

– Он упросил Бенсона взять меня, чтобы я вращалась в высшем обществе и нашла себе подходящую пару. Такое отношение не назовёшь религиозным, а Гарольд религиозен – ну, иногда. А мне это не нравится, – откровенно сказала она. – То, что он раболепствует перед Бенсоном. Я не такая, как считает Гарольд. Я равнодушна к деньгам…

Почти не слушая её, я размышлял. Преподобный Гарольд может разделять всеобщее «заражение» личностью Ирсули, а может и нет. Придётся это выяснить.

Вполне возможно, что рисунок на колесе оказывает гипнотическое воздействие и может, как приборы в клиниках Бернхейма и Шарко, вызывать состояние умственного подчинения, сна воли. Под гипнозом человек может видеть себя переживающим самые невероятные события, но все это диктуется ему гипнотизёром.

Но у колеса нет мозга, нет губ, которые могли бы внушить нужные мысли пленённому сознанию. Кто же мог воспользоваться этим положением? Кто иной, кроме хранителя колеса, который всегда ревниво находится рядом с ним?

Бенсон!

Туманная мысль, которая давно формировалась у меня в сознании, вдруг приобрела резкость, она теперь напоминала не клочья тумана, а чёткие очертания грозовой тучи.

Я вспомнил, как при первом же прикосновении к колесу почувствовал тревогу. Мне уже тогда следовало понять, какое воздействие оно оказывает на сознание. Я вспомнил также тот момент, когда вчера Бенсон спросил меня, что я вижу в колесе, и его разочарование, когда я ответил, что ничего, кроме прекрасной резьбы. Я вспомнил его обвинения, что я, как и остальные на судне, шпион.

Я пытался припомнить всё, о чём мы с Бенсоном говорили.

Вспомнил я и то, что у него существует какой-то план, для него очень важный, и чтобы осуществить его, он готов задержать здесь нас всех.

Я не хотел соглашаться с этим подозрением. Зачем Бенсону внушать историю Ирсули леди Фитц и остальным? То, что он может гипнотически воздействовать, вполне вероятно, иначе он никогда бы не приобрёл своей репутации в юридических кругах. Успех в суде зависит во многом от того, насколько адвокат сумеет повлиять психологически на жюри, загипнотизировать присяжных, чтобы они встали на его точку зрения.

Возможно, леди Фитц не так далека от истины, когда заявляет, что Бенсон одержим злым духом. Теперь я понял, почему Кертсон так хотел, чтобы я принял участие в этом плавании. Сам он не мог плыть, и я стал его заместителем. И Бенсон был прав, назвав меня шпионом. Но почему Бенсон так же назвал и всех остальных? Чьи интересы они представляют?

Я невольно застонал. Флора тут же рассмеялась, напомнив о себе.

– Я знала, что вы консервативны, доктор. Это удивительно, учитывая ваше медицинское образование. Но я не думала, что шокирую вас.

И сказала, что, недооценив меня, опять повела себя глупо. При этом она хлопала ресницами.

Я успокаивающе ответил, что мысли мои ушли в сторону, потом понял, что такое признание в её обществе неразумно, и попытался загладить ошибку, восхищаясь её красотой. Она ушла в хорошем настроении; у меня же оно было плохим.

Теперь ещё важнее стало поговорить с Пен.

17. ЕЩЁ РАЗ О ДУХАХ

Но Пен так же отчаянно старалась держаться подальше от меня, как я хотел с ней встретиться. Я не мог представить, почему она меня избегает. Она не из тех, кто реагирует на воображаемое оскорбление. Более того, она сказала, что доверяет мне. Может, она каким-то образом узнала, что я подслушал её разговор с Чедвиком?

Правда, я виделся с ней за столом, но там же присутствовал и Бенсон, а я не хотел, чтобы он заподозрил, что я хочу что-то выведать у его дочери. Он был удивительно жизнерадостен. В нём преобладало влияние старого капитана, и он относился ко всем покровительственно – хозяин, снисходящий до своих подчинённых. Не знаю, что больше раздражало Пен: он или мои настойчивые попытки. Во всяком случае, стоило мне оказаться на расстоянии вытянутой руки от неё, как она грациозно исчезала. Я постучал в её дверь, но не получил ответа.

На следующий день я выследил её. Остальные организовали экспедицию для дальнейшего исследования острова. Когда я узнал, что Пен будет среди них, я тоже решил участвовать, в надежде выкроить несколько мгновений наедине с ней. Но когда шлюпка направилась к берегу, Пен на ней не было. Мне сказали, что, к сожалению, она изменила своё намерение. Я тут же вспомнил, что меня в лаборатории ждёт важный эксперимент, и пошёл назад.

Палуба кишела рабочими и была завалена инструментами и материалами. Бенсон бродил, следя за ходом работ и поправляя работников; он всё время переходил от грубовато-добродушной сердечности Большого Джима к придирчивости старого капитана – переходил легко, как кузнечик перепрыгивает со стебля на стебель.

Рабочие встречали его слова скрытыми насмешками и раздражением, которое не предвещало добра. Я подумал, что если Бенсон и дальше будет вести себя, как старый капитан, нас ждут неприятности. Небольшая порция придирчивости забавляет моряков, пока не начинает причинять им неудобства. Немного больше – и они начнут возмущаться, озлобленность будет возрастать, и в конце концов все выльется на козла отпущения, на того, кого обвинят во всех грехах и неудачах. Именно так рождались самые кровавые революции.

Пен уединилась в кресле на передней палубе и, подперев рукой подбородок, напряжённо смотрела на узкий пролив. Я подошёл незаметно, отрезав ей все пути к отступлению.

Она не взглянула на меня. Без всякого выражения сказала:

– Уходите, Росс. Оставьте меня одну.

Меня подбодрило то, что она назвала меня по имени, а не просто «доктор», поэтому я не послушался.

– Мисс Бенсон, мне очень важно поговорить с вами.

Она беспокойно шевельнулась.

– Для меня так же важно, чтобы этого не было. Пожалуйста, уходите. – И так как я не двинулся с места, добавила: – Если не уйдёте вы, уйду я.

Я быстро сказал:

– Нет, подождите, пожалуйста! – И ещё быстрее, так как она начала вставать: – Не знаю, что вас рассердило, но что бы это ни было – простите.

Беспомощно подняв руку, она села. Уголок её рта дёрнулся, точно она хотела улыбнуться, но подавила улыбку:

– Вы ничего не сделали.

– Ну, значит, что-то должен был сделать. Не похоже это на вас – обижаться без причины.

Она откинулась и равнодушно посмотрела на меня:

– А откуда вы знаете, на кого я похожа?

Откуда я знаю! Я не мог сформулировать ответ в нескольких словах.

Она сама ответила на свой вопрос:

– Вы не знаете. Никто не знает.

И неожиданно гневно:

– О, ради Бога, уходите и дайте мне несколько минут покоя!

Я сказал:

– Если бы речь шла обо мне, поверьте, я бы ушёл. Но есть нечто, что я должен узнать ради безопасности остальных. И мне нужна ваша помощь.

Она смотрела на танец отблесков на воде, переплетение сине-стальных нитей в гигантском ткацком станке. Потом с надеждой сказала:

– Вы ведь меня не знаете, и я вас не знаю.

И казалось, она этому рада.

Потом она осмотрела меня с ног до головы, сузив глаза, как покупатель, оценивающий качество товара. Приняла решение и неожиданно встала.

– Лучше побыстрее покончить с этим, – как бы про себя сказала она. И мне: – Пойдёмте туда, где нам не помешают. Но не в мою каюту.

Я предложил свою лабораторию. По пути она держалась чуть поодаль, стараясь не прикасаться ко мне, и я чувствовал себя нечистым.

Как кошка осматривает незнакомое место, так и она осмотрелась, прежде чем сесть на стул. Она подозревала, что кто-то может нас подслушать, и это предположение мне не понравилось – и не только потому, что свидетельствовало об утрате доверия ко мне.

Она печально сказала:

– Если бы у меня был здравый смысл, я бы ушла отсюда до того, как станет слишком поздно.

И посмотрела на меня, словно я могу прочесть её мысли и ответить. Я сказал:

– Мисс Бенсон, есть нечто такое, чего я не знаю, но должен: знать. А именно: что стало с первой «Сьюзан Энн» и её владельцем?

Она казалась одновременно заинтересованной и озадаченной.

– И из-за этого вы хотели меня видеть? – Она хрипло рассмеялась. – Доктор, вы и правда меня не знаете. А по тем мыслям, что вы вызвали во мне, я, пожалуй, и сама себя не знаю.

Я хотел заговорить, но она подняла руку:

– Нет, Росс, дайте мне закончить. Я… я ведь нравлюсь вам, не так ли?

Голос её звучал задумчиво и печально.

Не следовало говорить, как она мне нравится. Я кивнул, не доверяя словам, иначе они могли бы выдать глубину моего отношения к ней. Если бы только она не была так богата…

– Тогда вы не хотите, чтобы мне было больно. А мне будет очень больно, если я не изложу свою позицию вполне ясно.

Она стала ещё более печальной.

– Росс, вы что-то сделали со мной. О, не намеренно, но все равно сделали. Поэтому я вас и избегала. – И гневно, заметив, что я не понял: – И поэтому продолжаю избегать вас.

Я верю вам, Боже, да! Но не поэтому собираюсь кое-что вам рассказать. Нет, недавно ночью произошло нечто ужасное… что-то такое, что открыло мне…

На мгновение меня охватил ужас – неужели Бенсон и её заразил этой Ирсули? Но потом я кое-что вспомнил.

– Если вы имеете в виду то, что произошло между вами и Чедом… – Глаза её широко раскрылись. – Я стоял за вашей дверью.

– Да? – Это прозвучало гневно, но она тут же успокоилась. – Но зачем, Росс, почему?

– Я хотел поговорить с вами о старом капитане.

Она сжала кулаки.

– Доктор, – сердито сказала она, – иногда мне кажется, что, несмотря на все прочитанные вами книги, вы ужасно глупы!

Я беспомощно ждал. Она постепенно успокаивалась, вздохнула.

– Ну, ладно… Росс, я хочу вам сказать кое-что, чего не знает даже Кертсон. Даже сам отец этого не знает. Я никому об этом не говорила, потому что боялась. Но случившееся той ночью послужило последней соломинкой. Я по-прежнему боюсь, и у меня для этого теперь больше оснований. Настолько боюсь, что рада возможности поделиться этим с вами.

Итак, вас интересует, что стало с первой «Сьюзан Энн»… и как встретил свой конец мой прапрадед! Я слышала, что старый капитан умер от сердечного приступа у себя дома, потом его торговая фирма была распущена, «Сьюзан Энн» продали, и семья переехала в Филадельфию. Но это вымысел, придуманный, чтобы прикрыть пятно на семейной репутации. Если то, что мы с Чедом обнаружили, правда. И, очевидно, это правда. А если это так…

Глаза её, устремлённые на меня, были нежны, как лепестки, чей цвет они хранили.

– Вы должны это узнать – и потом оставить меня одну!

Она гневно воскликнула:

– О, я ненавижу Чеда, никого никогда так не ненавидела! Если бы не он, всё было бы по-другому! И я не влюблена в Майка, как он считает. Нет, Майк для меня как брат – если бы у меня был брат. Отец всегда полагался на Майка, словно это его сын. Но отец на это смотрит по-другому. Даже будь Майк на самом деле его сыном, он не считал бы его родным.

– Мактиг любит вас, – ревниво сказал я.

Она пожала плечами.

– Ну, ему не следует этого делать. Не очень это… правильно. Я слишком хорошо его знаю, чтобы любить. Мы не росли вместе, но у меня такое ощущение, словно росли. Он… не затрагивает меня. Чед меня любит, насколько вообще он способен любить… Он любит главным образом то, что я представляю – то есть деньги отца и его влияние, и что я могу для него сделать. Но я не могу любить их обоих: Мактига и Чеда. Они так отличаются от того, что мне нужно. Они настолько… самостоятельны! Они такие… взрослые. Я слишком долго заботилась об отце, вот что нехорошо. Человек, которого я полюблю должен быть похож на моего отца – такой же честный, упрямый и… всегда в глубине души – мальчишка.

Если Майк влюблён в меня, он никогда мне об этом не говорил. Если бы и сказал, я быстро привела бы его в чувство. С Чедом я пыталась обойтись помягче. Я была добра с ним, – Росс, никогда не совершайте этой ошибки! Это не доброта – поступать с кем-нибудь вопреки себе, обманывать его…

– Я это поняла, – продолжала она. – Если кто-то вас любит, а вы к нему равнодушны, он это как-нибудь переживёт. Оттягивание разрыва, попытка уберечь от боли означает проявление какого-то чувства с вашей стороны, и со временем это приведёт к худшему. Во всяком случае, это удерживает человека от увлечения кем-то другим. Росс, – сказала она, – если с вами когда-нибудь это случится, не совершайте подобной ошибки!

Я была добра к Чеду. Думала, что если он заинтересуется кем-то помимо меня, он меня забудет. Поэтому я позволила ему участвовать в любимом занятии отца – поиске потомков первого экипажа «Сьюзан Энн». Он надеялся собрать их и отправиться в плавание, которое во всём будет похоже на прежние дни. Это и есть наше плавание, – добавила она.

– Вы понимаете, Росс? Маленький мальчик хочет настоящий меч вместо деревянного. У отца достаточно денег, чтобы купить настоящий меч, – и теперь он может порезаться, если не будет осторожен.

В большинстве семей, которые мы отыскали, и не слыхали о Бенсоне – забыли. Но одна старуха спросила, не говорим ли мы о сумасшедшем капитане Бенсоне. Я подумала, что речь идёт о каких-либо эксцентричных поступках, и спросила в присутствии Чеда о подробностях. Какая я была дура!

Женщина повторила то, что слышала от деда, отец которого был членом экипажа. На обратном пути от Америки «Сьюзан Энн» встретила попавший в беду корабль в районе коралловых островов Флориды. На нём двигались какие-то фигуры, но мачты были сломаны, а такелаж сорван.

Капитан подплыл в шлюпке и обнаружил на корабле несколько больных негров, вероятно, беглых рабов. Он послал за своим цветным коком – первым Слимом Бэнгом, – который знал африканские диалекты. Но болезнь так ослабила негров, что они не могли говорить.

Вот она, пятая версия истории Ирсули, возможно, первоисточник всех остальных!

– Капитан решил, что милосердно будет прекратить их страдания. Он потопил их вместе с заражённым кораблём. И почти тут же пожалел об этом. «Сьюзан Энн» поплыла дальше, но капитан всю ночь расхаживал по палубе. А утром приказал повернуть назад, туда, где затонул корабль.

Конечно, от него не осталось и следа, но капитан приказал кружить на месте и ждать. Он сказал, что корабль появится, но тот не появился. Вероятно, капитан надеялся, что на деле не стал убийцей. Ведь то, что он сделал, он сделал по доброте. Он был религиозен и, вероятно, понял, что святотатственно возлагать на себя прерогативы Господа; посылая смерть, он посягнул на божественную власть и согрешил.

Плавание было долгим. Экипажу хотелось побыстрее домой. Кончались пища и вода. И хоть моряки восхищались своим капитаном, они не понимали, чем вызвана эта задержка. Он упрямо противился всем их разумным доводам, заявив, что они не уйдут отсюда, пока корабль не покажется на поверхности, потому что, сказал он им, часть его самого утонула вместе с тем кораблём. Он, конечно, имел в виду свою совесть. Но он сказал им слишком много или слишком мало. Они не поняли.

Нельзя их винить в том, что они взяли дело в свои руки. Капитана они заперли в его каюте. Он пришёл в ярость, когда они повернули домой, угрожая им, нападал, когда к нему заходили. Несмотря на всю свою грубость, он был очень чувствителен, и, вероятно, то, что все обратились против него, страшно его расстроило. К тому временя, когда они достигли порта, он потерял рассудок. Часами сидел неподвижно, сложив руки, и бормотал что-то нечленораздельное.

Таким он был долгие годы. Бенсоны держали его взаперти, но иногда в его состоянии наступали улучшения. Тогда он прокрадывался в порт, обходил корабли один за другим, просил взять его на борт, предлагал большие деньги, чтобы его отвезли в район коралловых островов. Он стал посмешищем всего города, а вместе с ним вся его гордая семья. Поэтому они продали фирму и «Сьюзан Энн» и переехали, и больше о старом капитане ничего не известно.

Конечно, я посмеялась над этой историей. Чед тоже. Старуха рассердилась, что мы усомнились в правдивости её деда, и выгнала нас. Но мы с Чедом осторожно и постепенно стали проверять истории всех семейств, которые десятилетиями не слышали друг о друге. Не во всех помнили спятившего капитана. Но кое-где нам рассказали то же самое.

Я тогда испугалась. Если это безумие, то оно может передаваться по наследству. И тогда игра моего отца – вовсе не игра, а первый признак душевной болезни. Множество мелочей, которые я считала просто идиосинкразией, теперь становились показателями растущего психического расстройства.

Я пришла в ужас – и не только из-за отца, а и из-за себя самой, так как я находилась в его тени. Я не могла надеяться на любовь, на брак – на детей! Но он не должен узнать! Если он узнает то, что узнала я, шок может ускорить развитие болезни. Я пыталась отговорить его от поиска потомков первоначального экипажа. Не зная причины, он, естественно, отказался. Он слишком глубоко погрузился в привычки старого капитана, чтобы отказаться от них. Мечта стала его жизнью, и если бы я отняла её у него, я стала бы убийцей.

Я возразил:

– Большинство форм психических отклонений не передаются по наследству.

Она мрачно ответила:

– В нашем случае могут и передаваться. Все наше имущество вложено в инвестиции. Удивительные инвестиции, иногда они кажутся безумными, но на самом деле они сделаны очень проницательно. И можете быть уверены, что отец их делал в роли старого капитана. Ему нравится быть хозяином, сознавать, что одно движение его пальца способно создать состояние, что от него может зависеть даже жизнь других людей. Он играл не только своей жизнью, но и жизнью тех, с кем вступал в контакт. Ну, а власть – это обязанность, а не игрушка. Мы, Бенсоны, кажется, никогда этого не понимали.

Она торопливо добавила:

– Поймите, ничего бесчестного в деяниях моего отца не было. Но некоторые его поступки были… странными.

Есть много недовольных, которые с радостью встретили бы сообщение о том, что мой отец безумен. Они подхватили бы этот слух, укрепили его, смогли бы порвать контракты с моим отцом и его агентами, к вящей своей выгоде. Поодиночке они беспомощны – вместе они непобедимы. А что касается меня, то я была бы уничтожена. Вы знаете, что могут сделать слухи. Никто не стал бы разговаривать со мной, даже если я предъявила бы миллион справок о своём здоровье.

Чед выказал свою подлинную сущность. Он поклялся, что любит меня настолько, что готов смириться с этим пятном. Он обещал никому об этом не говорить, не только посторонним, но и самому Большому Джиму – если я выйду за него замуж.

Если я откажу – что ж, он молод и честолюбив, и жизнь без моей любви мало что значит для него. Так он сказал. Но не настолько мало, чтобы он упустил такую блестящую возможность из-за каких-то угрызений совести. Что же мне оставалось, кроме как согласиться выйти за него замуж – и как можно дольше оттягивать брак, надеясь на чудо!

Я горячо воскликнул:

– Вы могли бы повидаться с Кертсоном!

– Я боялась, что если Кертсон попытается определить психическое состояние моего отца, тот заподозрит причину. И если он безумен, все может сорваться безвозвратно. А если нет – что ж, мы ведь не знаем, насколько близка его одержимость старым капитаном к безумию. Старый капитан стал слишком важной его частью, чтобы он легко от него отказался. Отказ от части самого себя, даже если бы он сумел это сделать, сделал бы его старым, разбитым и опустошённым, у него не оставалось бы цели, для чего жить. Я люблю своего отца, Росс! Я не могла рисковать этим!

А в таком состоянии, как сейчас, он благополучно может дожить до старости. Неужели нужно этим рисковать? Так что я не стала встречаться с Кертсоном.

Майк не знает, что я узнала. Не знают леди Фитц и русский. И Светловы. Кое-кто из экипажа слышал семейные рассказы, да и Чед с этими людьми подружился. Он утверждает, что это для того, чтобы держать их под контролем. Но я сомневаюсь! Чед своего не упустит. Я узнала, что он занимал деньги и вкладывал в фирмы, которые рады были бы свалить Бенсона. В любом случае Чед остаётся в выигрыше. А то, что я откладываю дату бракосочетания, испытывает его терпение. Так не может продолжаться вечно.

Если я откажусь от своего обещания выйти за него замуж, он может объявить, что Большой Джим безумен, приведёт свидетельства этого. Он может получить их у экипажа, особенно если подтолкнёт Большого Джима к каким-то неосторожным – предпочтительно преступным – действиям. А вы ведь знаете характер отца! Поэтому я должна поддерживать у Чеда уверенность, что выполню своё обещание. А теперь добавилось ещё кое-что…

Она укоризненно взглянула на меня, отвернулась.

– Теперь мне будет гораздо труднее. Да и раньше было нелегко. Поэтому мне хочется поверить в теорию отца, что духи могут вселяться в нас и нас использовать… Она бы все решила.

И серьёзно:

– И ещё одна трудность. Чтобы поверить в нормальность отца и собственную, я должна поверить в самое невероятное. О, Росс, я почти схожу с ума!

Поэтому я и пришла к вам в тот вечер, когда отец принёс колесо со старого корабля. Я хотела кое-что выяснить у вас. Вы подбодрили меня, сказав, что его поведение не обязательно вызвано безумием. Но вы меня и обеспокоили, потому что отбросили всякое упоминание о колоколе и дудке и о странном поведении Майка. Вы намекнули, что я уравновешена и практична. Я не больше вас хочу верить в духов – а только это ведь все объяснило бы. Но разве есть у меня доказательства существования духов? Разве я встречалась хоть с одним из них?

Она помолчала. Потом как будто чему-то удивилась, что-то поняла.

– Вероятно, я всю жизнь прожила слишком близко к реке, чтобы увидеть воду! Возможно, я жила… с призраком! Может быть, тот, кого я считала отцом, – это маска, а под ней старый капитан!

Я резко прервал её:

– Мисс Бенсон! Пожалуйста!

– А что такое, в сущности, призраки? – вызывающе спросил она. – Леди Фитц упоминала, что это души мёртвых, вернувшиеся чтобы завершить недоконченную работу. Но ведь вы не верите в души? Хотя всех нас с самого детства учат в них верить. Вместо того чтобы запугивать бедных малышей, почему бы религии и науке не пойти вместе?

Я сказал:

– Я не верю в призраков в том смысле, что они представляю личности, тела которых погибли. Но я верю в силу ассоциаций, которые иначе называются воспоминаниями.

– Но вы ведь никогда не видели мысль. Распилите человеку череп, и я гарантирую, что вы не найдёте там ни одной мысли. И душу не найдёте. Но в одно вы верите, а в другое нет. Почему?

– Потому что я видел мысли: тело проявляет их в действиях.

Она продолжала:

– Вы не знаете мои мысли, кроме того, что открывают мои слова и действия. Если я неподвижно лежу, но мозг мой напряжённо работает, вы не можете понять это. Конечно, если только вы не способны телепатии.

– Вы знаете о мыслях не больше, чем об электричестве, – ответил я. – И то, и другое – нематериальные силы, но они тем не менее подчиняются физическим законам. Даже сегодня никто точно не может сказать, что такое электричество – но мы умеем создавать его и использовать.

В науке, известной как психиатрия, – продолжал я, – вы можете переоформить свои мысли в соответствии с вашими желаниями чисто физически, через произносимые слова. Эти слова, которые и колебаний воздуха снова преобразуются в мысли, воздействуют на мой мозг. Очевидно, что духовное – психическое, умственное, называйте как угодно – должно быть выражено в материальном мире материальными средствами.

– Если исчезает тело, почему не может остаться душа? – возразила Пен. – Можете вы доказать, что она тоже исчезает? Но если он продолжает жить, у неё нет физических средств, чтобы заявить о своём существовании, и потому в материальном плане она остаётся незамеченной. Только особо чувствительные воспринимают её эманации. Я имею в виду спиритов, медиумов и им подобных.

Я ядовито возразил:

– Мне кажется странным, что только сверхчувствительные и истерические личности, вроде леди Фитц, могут видеть фантомов и общаться с ними. Получается, что умершие показываются только невротикам и психопатам. Все это свидетельствует против загробной жизни а не за неё.

Она спросила:

– Значит, призраки леди Фитц – всего лишь галлюцинации? Несуществующие выдумки, о которых сообщают расшатанные чувства?

Я кивнул, соглашаясь.

– Но, Росс, разве не верно то, что когда какое-то чувство поражено болезнью, обостряются все остальные? Я не очень сведуща в медицине, но слышала о слепых, слух которых феноменально обострялся после потери зрения. Настолько, что они воспринимали колебания сверхзвукового диапазона, которые нормальный слух не воспринимает. Вы знаете, это доказано приборами, которые такие колебания регистрируют.

Известно и то, что слепые воспринимают световые импульсы, недоступные зрению. Я имею в виду инфракрасные колебания, которые мы с вами можем воспринять только при помощи специальных приборов.

Я согласился:

– Да, несколько таких случаев описано. Но вспомните о миллионах искалеченных, чей порог восприятия так и не превысил обычного.

– Да, – ответила она, – но, может, они всё же способны видеть, слышать, чувствовать нечто, нам недоступное. Только доказать это невозможно… Вы не верите, но я хочу верить. Вернёмся к старому капитану и его жизни после смерти.

У него не было тела, чтобы как-то показать, что он жив. Я готова признать, что призрак не может управлять материальными телами, иначе старый капитан взял бы карандаш и написал письмо.

Поэтому призракам необходим посредник, медиум, чтобы выйти в реальный мир. Или нужно чьё-то тело, способное совершать физические действия – как старому капитану потребовался Большой Джим. А он с удовольствием предоставил своё тело.

Я предупредил:

– Осторожнее, мисс Бенсон. Ваши аргументы должны доказывать нормальность вашего отца, а не наоборот. А если духи овладевают теми, у кого расстроены чувства, тогда ваш отец все равно нездоров, физически или духовно.

Она спросила:

– Безумна ли леди Фитц, если у неё такие странные верования? Или Дебора, потому что изредка заглядывает в будущее? Или Майк, который временами видит то, чего не видит больше никто? А позднее оказывается, что он прав! Доктор, вы сами признали, что некоторые люди ставят науку в тупик.

И она торжествующе заключила:

– Поэтому Большой Джим не обязательно безумен. Он всего лишь одержим!

– Но почему старый капитан довольствуется его телом? – спросил я. – Почему не поселился… например, в вашем?

Она улыбнулась.

– Во-первых, Росс, я девственница. Вы знаете верования насчёт девственниц. Ничто извне не может повредить им или овладеть ими, как бы ни старалось. Страдают те, кто рядом с ними. В легендарные времена, когда нужно было победить дракона или приручить единорога, всегда это делали девственница или девственник: непорочная дева или безупречный Галахад. В этом смысл истории девы и чудовища. Да вы ведь и сами девственник, – безжалостно добавила она.

Это была правда, и тем не менее я покраснел. Мои родители были пуритански строги. Я до конца юношеских лет не испытал любви. В медицинском колледже я предпочитал постигать науки, необходимые для будущей профессии, чем участвовать с другими студентами в ночных поисках чувственных удовольствий. Физически и умственно я вырос, но что касается любви – остался подростком. И был очень чувствителен к этому.

– Во-вторых, – продолжала Пен, – капитан любил соответствие во всём. Он был мужчиной, и ему трудно было бы стать женщиной. Определённые физические… различия мешали бы ему и отнимали время. Я уверена, что призрак выбирает тело, как можно более близкое к своему прежнему. Возможно, это ещё одна причина, почему люди не замечают, что рядом живут духи. Призраки вселяются только в тех, кем могут управлять, в людей, похожих на них самих. И одержимые верят, что это их собственные мысли.

Если вы изучаете жизнь, то обязательно заметите, что подобное с подобным взаимно притягиваются. Это нелегко заметить, я согласна, но если вы добры, в конечном счёте ваша доброта вернётся к вам. Но если это справедливо физически, то справедливо и духовно. Неверен закон, который не является всеобщим.

Вернёмся к капитану. Он не мог ощущать мир после утраты своего тела. Физическое сходство моего отца с ним помогло, а желание отца во всём подражать капитану сделало его идеальным медиумом, который не только широко открыл ворота для духа, но буквально притягивал его. Я говорила вам, что это плавание роковое, а теперь, после этого разговора, понимаю, почему.

Если старый капитан живёт в мозгу моего отца, – а он там, – он мог принести с собой не только сведения из прошлого, но и знания о загробной жизни. Люди считали его безумным, и он может захотеть доказать, что это не так. Реабилитировать своё имя, да, но также имя моего отца и моё.

На корабле, который потопил старый капитан, было ещё что-то, кроме больных негров, я в этом уверена! Думаю, – она поколебалась, потом решительно сказала: – Я думаю, там было чёрное колесо! Тот остов в дюне и есть тот самый корабль!

Она наклонилась вперёд; более прекрасной я её не видел с момента отплытия из Майами. Как солнце, прорвавшееся сквозь облако, бросает золото на воды, так и надежда, пробившись сквозь уныние, сделала её сверкающей. Она схватила меня за руки.

– О, Росс, я так рада, так рада, что вы заставили меня сюда прийти, хоть я этого не хотела! В разговоре с вами, я сама все поняла яснее. Теперь я вижу всю картину! Почему отец был так резок с Майком на старом корабле, почему говорил о влиянии на меня? Он боялся, что если мы что-то узнаем, то разрушим планы старого капитана! Да ведь он, должно быть, знал все с самого начала, И ничего не надо было обещать Чеду! Всё изменилось, – её глаза смягчились, и соответственно смягчилось моё сердце, – и теперь – о, как я рада, что мы поговорили!

Я тоже должен был бы радоваться, но не радовался. Теперь я знал, почему Бенсон гипнотизировал леди Фитц, Мактига и остальных, не исключая и Пен. Из всех обманщиков в мире самые опасные – безумцы, потому что нормальный ум не в силах распутать планы искажённого сознания. А я больше не сомневался, что Бенсон безумен и потенциально опасен. Одержимость духами, разумеется, исключалась.

Для него роль капитана вначале была средством убежать от действительности; он играл её так хорошо, что полностью сжился с нею. Находка старого корабля и колеса дала ему возможность навязать другим те же галлюцинации, что преследуют его. И теперь те, остальные, уже не могут подвергать его критике.

Я сказал:

– Разве не кажется вам странным совпадение, что ураган забросил нас именно на этот остров со старым кораблём? Я могу понять естественные причины, по которым выбросило на берег тот корабль, но никак не могу поверить, что Большой Джим в облике старого капитана случайно нашёл его. Вероятность этого бесконечно мала.

Она ответила:

– А я могу. Если призраки существуют, почему бы им не управлять другими силами? Разве не возникали на сеансах холодные ветры, огоньки и звуки? Электрические возмущения? Мы с вами физические существа и можем управлять физическими объектами. Почему же ими не могут управлять другие силы? Именно призрак капитана породил ураган. Он рассчитал все так, чтобы корабль отнесло к острову. Он сознательно разбил штурвал «Сьюзан Энн», освободив место для чёрного колеса. Очевидно, он не был уверен в своей власти над Большим Джимом и не хотел рисковать. А может, отец не поверил ему и потребовал доказательств.

Я снова подумал об «образованных ветрах» Мактига, о его утверждении, поддержанном леди Фитц и Флорой, что и буря, и призыв были делом Рафферти и Ирсули. Предположения Пен слишком хорошо со всем этим совпадают. Либо, как я уже предполагал раньше, это был какой-то грандиозный розыгрыш, либо Бенсон загипнотизировал свою дочь, как и всех остальных.

Пен сказала:

– Я знала, что с колоколом и пересвистом что-то неладно, я чувствовала что-то странное в колесе! Я уверена, что вы тоже это чувствовали. Старый капитан когда-то тоже испытал то же самое, испугался и поэтому потопил корабль. Он был храбрый человек, Росс, и то, что испугало его, должно было быть… ужасным!

Росс, руки старого капитана тоже вырезаны на колесе! Они так похожи на руки отца, что я их сразу узнала. Как будто это… тени рук моего отца. Теперь я понимаю, почему я боялась колеса. Но тогда я не могла сказать об этом ни вам, ни кому другому. Вы все посчитали бы это простым совпадением.

Капитан потопил корабль, но не уничтожил колесо, которое так испугало его. Помните, он сказал, что часть его утонула вместе с кораблём, та часть, что называется совестью, и которую вы определяете как психологическую эманацию души. Если бы корабль всплыл, капитан мог бы вернуть себе утерянное.

Тело капитана умерло, но его душа… или сознание… переходит на следующую ступень духовной эволюции. Его удерживает колесо: он должен исправить свою ошибку, но для этого ему требуется тело. Он использовал моего отца и заполучил чёрное колесо!

Я сказал:

– Прекрасно. Теперь он отправится на отдых, завершив своё дело, и Большой Джим снова станет самим собой.

Её губы гневно скривились.

– Не так-то все просто! Колесо – это только начало. Он должен доказать, что он – не сумасшедший. С теми людьми, которые объявили его безумным, он этого сделать не может, зато может с их потомками: а это почти то же самое. И кто знает, кто смотрит глазами этих потомков?

Теперь вы понимаете, почему это плавание было роковым! Отец пригласил её милость, Бурилова и Светловых с определённой целью: ему казалось, что они его забавляют; но и за этим стоит капитан! Он увидел в леди Фитц и остальных нечто, что он мог бы использовать, чего нет в среднем человеке – в членах экипажа.

Утрата колеса означала для капитана невыполненный долг. Но и для владельцев колеса она означала то же самое! Капитан должен был заплатить за свой грех. Но возврат колеса – это не полная расплата.

Он должен также найти для тех негров новые тела, чтобы они могли завершить своё дело!

Я покачал головой, удивляясь, как здравомыслящая и красивая девушка может всерьёз говорить о таких фантазиях, и сказал:

– Допустим, ваше предположение истинно и оккультные законы, на которых оно основывается, тоже. Разве капитан не помогает одним за счёт других? Он отнимает у леди Фитц и остальных их место в жизни и отдаёт их тела в распоряжение призраков. Подобное притягивается подобным, и если леди Фитц и другие захвачены призраками, то лишь потому, что сами этого захотели – сознательно или бессознательно. Они приняли то, что ожидало их: они поддались влиянию, которое в той или иной форме было на них оказано. Капитан только организовал эту встречу. Он не более ответственен за результаты, чем агент, познакомивший покупателя и продавца. Решение принимают они сами, а ему хватит и комиссионных.

– А я уверена, – возразила Пен, – что леди Фитц не станет вести дел с духами без гарантий с их стороны. Она весьма расчётлива, и не могу себе представить, чтобы она сделала что-то, не заключив надёжный контракт.

Я вспомнил утверждение Флоры – в роли Ирсули, – что те, кто отдаются, получают награду.

Теория Пен, несомненно, решала все загадки, но моя – тоже, и моя к тому же основана на практике.

Я спросил:

– И кому, кроме меня, вы поведали свои догадки?

Она рассмеялась:

– Забавный вопрос, Росс. К чему мне о них рассказывать?

– Но если ваша догадка верна, что же тогда помешало отцу довериться вам с самого начала?

– Ему неизвестно, что я знаю о предполагаемом безумии старого капитана. Он, вероятно, подумал, что рассказ испугает меня – все это так фантастично, так близко к сумасшествию! Возможно, он считает, что сначала должен получить доказательства. Потом расскажет.

Я чувствовал, что все это слишком изобретательно, чтобы быть её собственными мыслями.

– Скажите, когда ваш отец увидел, что вы боитесь колеса, не спрашивал ли он вас, что вы в нём видите?

– Да, спрашивал. Но тогда я была слишком взволнована, чтобы отвечать. А теперь могу.

Неожиданно она покраснела.

– Ещё один странный вопрос, Росс. Почему вы решили, что отец должен спрашивать, что мне не нравится в колесе? И почему вас так интересует, не рассказывала ли я кому-нибудь о своих теориях?

– Вряд ли это разумные теории, – сказал я. – Могут подумать о… – я со значением помолчал. И вместо того, чтобы ослабить её сомнения, усилил их.

– Странные вопросы и странные ответы, – проговорила она. – Вы не верите в призраков, поэтому за вашими вопросами должно скрываться что-то другое. Что, Росс?

Я не решился ей ответить, что Бенсон пытается доказать свою нормальность, сводя с ума других. Она спросила:

– Почему вас заинтересовало, как умер старый капитан? Почему вы спросили меня, а не самого Большого Джима? Что он сделал такое, что вас заинтересовало?

Я начал говорить, но она взмахом руки заставила меня замолчать, сжала руку в кулак, оперлась на неё подбородком, размышляя.

– Я пытаюсь рассуждать, как вы, Росс. По научному. – Она распрямилась. – Мне кажется, что я понимаю ваши заключения. Либо отец сделал что-то… нерациональное… в вашем присутствии, либо вы об этом услышали и хотите проверить. Вероятно, он сделал это, будучи старым капитаном, и это связано с колесом. Вы спросили, рассказывала ли я кому-нибудь о своих мыслях, – значит, они вам знакомы. Но кто, кроме меня, мог об этом догадаться? Только тот, кто установил контакт… я поняла! Флора! Мы все заметили, что её рассуждение об Африке немного странное. Но вы не верите в призраков, следовательно, вы подумали…

Она побледнела.

– О Боже! Вы решили, что, отец всё-таки сошёл с ума, он порабощён собственными галлюцинациями и теперь взялся за меня! И за Флору тоже! А может, и за остальных! Безумие любит общество, верно? Так вы подумали? Отвечайте!

Я удручённо ответил:

– Я не знахарь, я не умею лечить заклинаниями. Прежде, чем действовать, я должен понять мотивы. И я должен строить свои заключения на фактах, а не на суевериях.

Теперь уже она вспыхнула от гнева.

– Вы знаете, что у человека одна голова, и если бы встретили двухголового пациента, то, скорее всего, предпочли бы, чтобы он умер, чем признали свою неправоту. Ну так вот: я верю в то, что рассказала вам, и случай с Флорой это доказывает! И вы ничего не предпримете против моего отца и старого капитана, слышите?

Она вскочила и быстро пошла к двери; я заторопился вслед за ней. Она не должна сообщать о моих намерениях Бенсону. Один Бог знает, как он расправится со мной, если подумает, что я могу помешать его безумным замыслам!

– Мисс Бенсон, пожалуйста, дайте мне время…

Она остановилась.

– Время? Вам оно не понадобится! – Она рассмеялась, но смех был похож на рыдание. – Я боялась идти сюда. Боялась, что не сдержу обещания, данного Чеду. Доктор, вас это может удивить или забавить – но я сообразила, что влюблена в вас!

Я был ошеломлён, почувствовал одновременно и радость, и досаду. Должен признаться, я с самой первой встречи… полюбил её.

– Мисс Бенсон… Пен…

– Я предпочитаю первое… – сказала она, всхлипывая. Я попытался привлечь её к себе, не веря, что чувства её изменились за такое короткое время, и решил, что поцелуй ослабит её сопротивление… но она презрительно отвела мои руки:

– До свиданья, доктор.

И ушла.

18. ЛЕГЕНДЫ О КОЛЕСЕ

Не знаю, сказала ли Пен отцу о моих подозрениях, но в следующие несколько дней он отказывался принять меня, соблюдая только правила вежливости. Пен не только холодно избегала говорить со мной, но и жестоко издевалась, проявляя повышенное внимание к Чедвику. Впрочем, Чедвик был не настолько наивен, чтобы выдать своё удивление или проявить радость.

Мактиг, пришедший ко мне, подскочил от звука, которого я не слышал.

Значит, правда, что для контакта с духом Ирсули нужно ослабить одни и усилить другие чувства?

Вторжение личности Рафферти по-прежнему беспокоило Мактига. Теперь, вопреки моим уговорам, которыми я пытался ослабить гипнотическое внушение Бенсона, Мактиг верил, что Рафферти – действительно дух, лишённый тела.

– Я так устал от его постоянных появлений и исчезновений, что готов ему временно доверить руль. Хоть немного отдохну. Если он примет. Но теперь я понимаю, что как бы я ни поддавался, полного контроля он никогда не получает.

Он постучал себя по груди:

– Это моё тело, и в нём развилась моя личность. Рыжий может использовать и тело и личность, но только если они частично совпадают с тем, что принадлежало ему. «Одного поля ягоды», понимаете? Только Рыжий и я не очень-то похожи, и совпадений слишком мало. Я не могу угадать, когда ему придёт в голову нанести визит, захватить контроль и превратить меня в послушное орудие. Я принялся рассказывать преподобному анекдот, а закончил рассказом о кораблекрушении, в котором принимал активное участие – да ещё и во времена Георга Первого! К счастью, тот решил, что я его разыгрываю.

– Если это вас беспокоит, почему бы вам не избавиться от Рафферти?

Мактиг отвёл взгляд.

– Не могу, – наконец неохотно признался он, – Я знаю, вы подумаете, что я спятил, но… помните, я вам рассказывал, что увлёкся Бриджит? Она всё время ждала Рыжего, и я обещал ради неё помочь ему вырваться.

– Помочь вырваться? Но как? Куда?

– Разве вы не помните, что он застрял на этом свете, пока не коснётся сокровищ?

– А, да, сокровища, затерянные на далёком острове, совсем как в «Морских бродягах». Вероятно, Рыжий отведёт вас к ним?

– Я знаю, как туда попасть, – упрямо ответил он.

– Вам кажется, что вы знаете, но вы ничего не можете доказать, разве что сами проверите. А как вы собираетесь уговорить капитана Бенсона сделать крюк, чтобы попасть на остров Рыжего?

Он вспыхнул.

– Это всё время меня гложет. Я не смею рассказать капитану о Рыжем. Он решит, что я либо спятил, либо разыгрываю его, используя его собственную одержимость.

Забавно, если учесть, что именно Бенсон запихнул личность Рафферти в голову Мактига! И как хитроумно поступил Бенсон, внушив Мактигу этот страх! Теперь вся ответственность за призрака лежит исключительно на Мактиге…

Ирландец тем временем продолжал:

– Я думаю, что, если удастся, сумею уплыть на катере, как непослушный мальчишка. А оказавшись вне поля зрения, найду время поиграть в пиратов и повернуть катер к острову Рыжего…

Я сказал:

– Не выйдет, Майк. Впервые разгадав игру капитана, я попытался уговорить его отправить леди Фитц и Бурилова на острова Кокос. Капитан отказался. Сказал, что не пойдёт на это ни при каких обстоятельствах. – И прежде, чем Мактиг смог сделать какие-то выводы из этого утверждения, я атаковал: – Скажите, как умер старый капитан?

Он удивился, но ответил:

– От сердечного приступа. После того, как его фирма и корабль были проданы, и семья уехала из старого дома, он утратил интерес к жизни. Это его и убило.

– Вы считаете, что это был тот же человек, который потопил колесо и Рафферти?

– Конечно.

– Бенсон уже бывал в этих водах?

– Да, недавно. А что?

Я подумал, не спрятал ли Бенсон в тот раз здесь золото и драгоценности, чтобы потом открыть их. У него достаточно денег, чтобы удовлетворить такой каприз. Вероятно, первоначально им руководило стремление к драматичности. А возможность найти спрятанные сокровища позволяла добиться исключительного театрального эффекта.

Я спросил:

– Вы были с ним, когда он здесь плавал?

– Нет. Я был дома, вёл его дела. А в чём дело?

– Майк, анализируя ваш сон о Рафферти, я считал, что стою на верном пути. Теперь у меня другие соображения, но я бы не хотел излагать их вам. Это имеет отношение к капитану и это… не очень приятно. Но для меня имеет смысл.

Он долго смотрел на меня, наконец сказал:

– Вы знаете, я преклоняюсь перед старым стервятником. Но можете быть уверены: как бы плохо это ни прозвучало, я с вами не подерусь. И буду держать рот на замке. Вы желаете ему добра, хотя, возможно, немного заблуждаетесь.

Я рассказал ему обе версии – Пен и мою, опустив лишь договор Пен с Чедвиком; я считал, что это вызовет открытое столкновение. Потребуют объяснений, а это приведёт как раз к тому, чего я хотел избежать – к сомнениям насчёт рассудка Бенсона. Я любил Пен и стремился защитить прежде всего её, когда защищал её отца. Следовало любой ценой поддерживать его репутацию, пока мы не вернёмся в порт и не отделаемся от Чедвика и всех остальных.

Версию Пен Мактиг выслушал с удивлением, но сопровождал одобрительными кивками. Слушая мою, ёрзал и хмурился.

– Боже, – сказал он, когда я закончил, – либо капитана серьёзно недооценивают, либо он хуже Калигулы и Ивана Грозного вместе взятых! Но я его знаю, доктор: возможно, он ужасный хвастун, но не маньяк-самоубийца. Поэтому я скорее на стороне Пен. И чем больше думаю, тем больше склоняюсь на её сторону.

– Лиззи Борден[10] считалась образцовой девушкой, пока не прикончила пару больных стариков, – предупредил я. – Вас ослепляет ваша привязанность к Большому Джиму. К тому же, вам нравится Рафферти, поэтому вы говорите о нём сентиментально-романтически. Мы верим только в то, во что хотим верить.

Он улыбнулся:

– Этот маленький афоризм – обоюдоострое оружие, док. Не смотрите на меня так: может быть, вы и сами порезались. А что касается привязанности, мешающей мне трезво взглянуть на Большого Джима, – вы знаете, я вас считаю одним из нас. Так что вы почти равны с капитаном. Вернее, – он запнулся, – были почти равны.

Я успокаивающе сказал:

– Я не виню Большого Джима за деяния старого капитана. Он мне всегда нравился, но – как Большой Джим,

– Не отступайте, док, или понравитесь мне ещё меньше. Ведите свою линию: по-своему вы правы. Но и капитан тоже – по-своему. Но кто на самом деле прав: вы или он? Все в мире считают, что именно они правы. И именно это причина войн, но не мира.

– Я основываюсь на общепринятых фактах, – с достоинством сказал я. – А теория Пен – всего лишь безосновательное предположение.

– Не горячитесь, док. Факты? Да, кое-что вы знаете. Но не все. А как, не зная всех фактов, получить верный ответ? Наука убеждается ежедневно, что возможно такое, что ещё полвека назад считалось нелепостью. И не признает ли она спустя полвека то, что отвергается сегодня? Вот идеальная возможность проверить ваши факты. Если Пен права и капитан заклят колесом, мы найдём сокровища. Если нет, я сниму перед вами шляпу. Но, док, если вы окажетесь неправы, хватит ли у вас мужества признаться в этом?

Я ответил:

– Если я прав, никакого сокровища нет. Капитан хочет доказать, что он нормален, за ваш счёт, и ему нужно подчинить вас полностью. Поверьте в сокровище, и вы будете выполнять его приказы. Возможно, они не приведут вас к смерти, но заставят вести себя очень ненормально.

Он беспокойно заёрзал.

– Оглядываясь назад, я думаю, что поведение Большого Джима на старом корабле доказывает: в тот момент он был старым капитаном, – признал он.

– Оглядываясь назад, – ехидно повторил я, – я думаю, что Большим Джимом руководила алчность и желание развлечься. Но потом он увидел колесо, осознал его потенциальные возможности и разработал свой безумный план.

Мактиг спросил:

– И что вы собираетесь делать? О, я буду молчать. Но ни в чём, что может причинить ущерб капитану, помогать не буду. Идея с гипнозом ваша, вы ею и занимайтесь.

– Нужно как можно скорее увезти Бенсона домой. Там мы очень тихо и незаметно переместим его в такое место, где за ним можно будет наблюдать. А пока я должен удерживать всех жертв подальше от него, пока он не вовлёк их в действия, опасные для них самих. Я намерен противопоставить его внушению собственное. Я скажу леди Фитц, Бурилову, Светловым и Слиму Бэнгу, что капитан болен заразной, но не очень опасной болезнью.

– Ну, что ж, это ваша идея, – повторил Мактиг.

Вскоре он ушёл, а ко мне заявилась леди Фитц.

Она пожаловалась, что сны об Ирсули повторяются.

– Мне кажется иногда, что жрица действительно дух и хочет полностью овладеть моим телом.

Я подумал, что может сделать с её милостью возможность обладания сокровищем.

Леди Фитц сказала:

– В такие моменты бывает, что моя личность полностью исчезает и через мои глаза смотрит Она. Это ужасное чувство! Но сила молитвы мой добрый доктор, изгоняет её. Я напоминаю себе, что Бог создал моё тело, что я – часть Господа, и потому это тело принадлежит Богу. Но если она и дух, доктор, то мне кажется, не злой. Может, я поступаю неправильно, когда противлюсь ей. В конце концов, – набожно добавила она, – мы все должны нести свой крест.

Очевидно, плащ жертвы имеет свои привлекательные стороны. Особенно если он вышит драгоценностями. Я посоветовал ей держаться подальше от каюты Бенсона и направился к Флоре. Когда я спросил, возвращались ли к ней сны об Ирсули, она вздрогнула, покраснела, и ответила отрицательно.

От неё я пошёл к Джонсону и осведомился, когда мы сможем покинуть остров. Я сообщил, что тщательно осмотрел Бенсона и нашёл, что сердце у него ослаблено.

Джонсон ответил коротко:

– Сможем выйти в море через несколько дней. Все перерабатывают, и положение может стать угрожающим. Вмешательство капитана Бенсона в ход работ действует на нервы не только мне, но и моим людям. И хотя я не одобряю ни его поведения, ни поведения моих людей, мой долг на корабле – сохранить мир. А долг для меня значит очень многое. Уверяю вас, я не меньше вашего хочу как можно быстрее убраться отсюда.

Он был прав: вмешательство Бенсона во все дела могло привести к серьёзным неприятностям. Вскоре на носовой палубе произошло несколько драк: Перри сцепился с Коллинзом (стюардом в каютах), затем Коллинз – со Слимом Бэнгом.

К несчастью, вторую драку застал Бенсон. Он устроил суд, где Коллинз вызывающе заявил: обе драки произошли из-за его утверждения, что Бенсон спятил.

– Точно как ваш прадед, – мстительно добавил он, бросив красноречивый взгляд на Бенсона.

В лучших старинных традициях Бенсон приказал выпороть Коллинза. Джонсон возразил, сказал, что это незаконно. Бенсон послал все законы в ад и сам набросился на Коллинза. Хендерсон и Маккензи удержали его, на несколько минут он действительно обезумел – и это при множестве свидетелей!

Если бы у Коллинза была возможность сбежать с корабля, он бы ею воспользовался. Джонсон отругал его и отстранил от всех обязанностей, которые могли столкнуть его с Бенсоном или его гостями.

Бенсону следовало бы уединиться, пока инцидент не будет забыт, но он, напротив, ещё больше стал вмешиваться в работу, всюду выискивал недостатки, всё сильнее ухудшал ситуацию. Лишь когда его люди ясно намекнули, что считают его выходки сумасшедшими, он заперся в своей каюте. Мактиг навестил его, и эти двое стали неразлучны. Пен тоже сторонилась всех. Я просовывал ей под дверь умоляющие записки, но не получал никакого ответа.

К ужасу рабочих, леди Фитц много пила и, будучи одержима Ирсули, вслепую бродила по палубе. Теперь, несмотря на все мои утверждения, она была уверена, что Ирсули – не сон. Она оскорблённо уединилась, заявив, что больна, попыталась включить в свой карантин Бурилова, но тот вскоре напился и переломал всю мебель в её каюте, после чего был отправлен в свою.

Нарушения порядка привели к тому, что Джонсону пришлось поручить своим людям дополнительные обязанности. Это усилило недовольство. Однажды на нижней палубе я стал случайным свидетелем импровизированного обсуждения невыносимой развращённости богатых бездельников.

Нас ждали неприятности.

Я заманил Сватлова к себе в кабинет и попросил объяснить значение чёрного колеса в религиозных символах и украшениях. Я надеялся, что при этом раскроется, одержим ли он также снами об Ирсули или нет. В ответ преподобный разразился длиннейшей лекцией.

– Вера в круговое движение, – начал он, – в магию круговых символов восходит к говорившим на санскрите ариям незапамятного прошлого. От их племени происходят все современные индоевропейские народы. Они расселились от своей прародины в северных Гималаях, унеся с собой язык, обычаи и верования, которые отчасти дожили до наших дней. Поскольку они заселили весь земной шар, сейчас нет ни одной религии, где не присутствовал бы символ колеса.

Возможно, наиболее известное религиозное использование колеса мы встречаем в Тибете. Здесь молитвенное колесо называется «мани-чор-кхол» – «драгоценное молитвенное колесо». У индусов аналогично – дхарма-чарки, а у сиамцев – тамма чак. Это не «Колесо прошений», как обычно считают, а «Колесо восхвалений». Оно полое, и на нём написано: «Ом мани падме хум», что означает «Хвала Будде, драгоценности лотоса».

Тибетцы используют колесо в религиозных целях повсеместно: они делают надписи на своих водяных колёсах, подвешивают вращающиеся от тепла колеса к своим печам, помещают колеса на улицах, где их касаются прохожие, заставляя вертеться. Вращение всегда по часовой стрелке, с востока на запад – по движению солнца. От их веры, что вращение колёс вызывает вращение мира на своей оси, возможно, происходит наше выражение, что от лести кружится голова.

Есть также японское римбо, или «Колесо закона», и вайра, или «Колесо молнии» – у Вишну в Индии. Поклонение древнеегипетскому солнечному диску было введено в этой стране дравидским правителем Аменхотепом IV, чья мать была индийской принцессой.

Чакра-вайра Вишну-Спасителя представляла собой тонкий обруч с острыми, как бритва, краями; по приказу Вишну он прыгал ему в руки и потом летел, сея разрушения. Иногда это колесо изображается в виде свастики и называется «Крест джайна» или герметический крест. Иногда его изображают в виде колеса с двенадцатью спицами, которые символизируют знаки зодиака и свидетельствуют о его солнечном происхождении. Интересно отметить, что древние шотландцы сражались метательными камнями, те были круглые и на них были вырезаны двенадцать лучей.

Кодекс брахманов требовал, чтобы его последователи поворачивались всегда через правое плечо. Когда это последовательно проделывалось три раза, то становилось благословением и называлось «Дакшина». Индусы, даже готовя пищу, мешают её всегда по часовой стрелке. Они по-прежнему совершают «прадакшина» вокруг дерева тулси, чьи тёмно-синие цветы посвящены Вишну. А некоторые брахманы верят, что если вращаться горизонтально на колесе, установленном на вершине столба, можно временно подняться на брихаспати, или высочайшее небо.

Старинное ирландское «dessel», шотландское «deas soil», древнеримское «dextratio» – все это благословение, совершаемое путём тройного обхода вслед за солнцем вокруг того, что нужно благословить. Такие обходы совершались вокруг церквей при бракосочетаниях, крещении и погребении. В Ирландии существует поверье, что упавший должен вскочить и трижды повернуться по часовой стрелке, произнося: «Deas Soil», чтобы отвратить несчастье…

Я подумал: если бы это услышал Мактиг, он мог бы сказать, что дизели «Сьюзан Энн», по созвучию с «deas soil», должны были принести удачу.

Сватлов продолжал:

– В городах Шотландии есть обычай: жители трижды обходят свои дома с зажжёнными свечами в конце года, отгоняя злые силы. Тот же обычай, в несколько видоизменённой форме – носят бочонок с горящей смолой на носилках, – был распространён повсеместно на Британских островах и назывался «сожжение Клеви». Это было средство против колдовства.

Кстати, этот обычай не только связан с аналогичной процедурой накануне дня святого Иоанна в Англии, Франции, Пруссии и России, но даже упоминается в «Электре» Еврипида. Во всех случаях тележное колесо обвязывают соломой, поджигают и скатывают с холма – это заклинание против злых сил.

От гэльского «tuath», или «налево и к северу» мы унаследовали «cartua-sul», или «tuathail» – так называется тройной оборот налево, против движения солнца. Повсеместно считается, что это дурная примета. Предположительно это проклятие. Человек, подвергнутый процедуре tuath, теряет разум, а в гэльском языке слова «правильный» и «неправильный» звучали как «dessel» и «tuathail» соответственно.

У многих европейских народов есть поверье, что феи передвигаются в колёсах. И в зависимости от направления движения колеса эти феи добрые или злые. А американские индейцы считают, что великий Маниту передвигается во вращающемся торнадо.

В Древнем Египте поклонение солнечному диску началось при восемнадцатой династии. Солнце было провозглашено всеобщим божеством, благословляющим все создания. Хнум, бог с головой барана, который вылепил человека на гончарном круге, изображался в лотосе. Во всех древних цивилизациях: Вавилоне, Финикии, Карфагене, Риме и Греции – преступников приковывали к мельничным колёсам. Они не только долгие годы вынуждены были ходить по часовой стрелке, но и приносили при этом практическую пользу – мололи зерно для своих надзирателей.

В греческих религиозных мистериях существует орфическое колесо реинкарнации. Есть миф о царе лапифов Иксионе, который домогался любви богини Геры и хвастал после своими достижениями, за что и был прикован к чёрному колесу в Тартаре. Гомер рассказывает в «Илиаде», что после смерти Патрокла Гектор приказал трижды обвести колесницу вокруг тела, прежде чем его сжечь. Когда был убит сам Гектор, Ахилл протащил его тело за колесницей вокруг стен Трои. В одной из пифийских од Пиндар рассказывает о жрице, превращавшейся в птицу, способную поворачивать кругом голову на плечах.

И сегодня в католической церкви можно отметить круговое движение колеса, когда священник поднимает потир на восток, юг, запад и север, символизируя тем самым, что весь мир принадлежит Господу. Круговое движение совершают церковные процессии в праздниках тела Христова, вознесения Господня, Святого четверга, Святой субботы и Доброй пятницы.

В соборах есть круглые окна – «розы», это по существу колеса. В Амьенском соборе на таком окне изображены человеческие фигуры: молодые, когда начинается подъем, и старые, когда идёт спуск. Это самое настоящее колесо жизни. В церквях Британии к потолочным балкам подвешивали колеса, увешанные колокольчиками и покрытые надписями; если потянуть за верёвку, колеса поворачивались и предсказывали будущее.

В Библии Иегова передвигается в сопровождении огненных кругов – херувимов. Илия возносится на небо в огненной колеснице – mercabah древних иудеев, в сопровождении огненных ангелов в форме колёс, символизирующих небесные светила. Падение Иерихона связано с круговым маршем Иисуса Навина вокруг его стен.

Эфиопские жрецы обходят вокруг алтаря, имитируя танец царя Давида перед Иеговой. В Эфиопии существует поверье, что если человек одержим дьяволами и все другие средства не помогли, его нужно в день святого Иоанна отвести на перекрёсток. Там вокруг него нужно трижды провести овцу, а потом принести её в жертву во имя святой Троицы, кровью овцы нанести на кожу больного знак креста, тем самым излечив его.

Танец царя Давида, прыжки жрецов Ваала и танцы амазонок в греческих мистериях – все это одно и то же. Кружащиеся дервиши совершают свой оборот справа налево, чтобы достичь состояния экстаза, как и брахманы на своём колесе.

Существует легенда о Байт-аль-Маамуре – это четыре яшмовых столба, поддерживающих рубиновый купол. Он был создан Аллахом в раю. Вокруг него кружились в своих сверкающих одеждах ангелы, и это так понравилось создателю, что он велел устроить на Земле нечто похожее. Это Кааба, священный чёрный камень в Мекке, вокруг которого мусульмане совершают ритуальное обхождение. Но этот ритуал совершается слева направо, и полагается сделать не три обхода, а семь; и при каждом обходе притрагиваться к камню, как тибетцы касаются своих колёс.

Древние галлы носили амулеты в виде колёс; некоторые из них найдены в остатках домов озёрных жителей Швейцарии. Они поклонялись бородатому богу по имени Сетар или Ситиврат. От него происходит наше слово суббота[11]. Изображения этого бога, найденные в основном на территории Франции, показывают его стоящим на большой рыбе, в правой руке он держит цветы, а в левой, высоко поднятой, – колесо. Это отождествляет его с индийским Сатьявратой, которого Вишну в облике рыбы спас от наводнения, а Вишну обычно изображается с цветами на шее и с чакрой в своей четвёртой руке.

Сетар был богом грома. На одном из изображений он окружён большим колесом, на спицах которого висят меньшие колеса, напоминающие перекатывающиеся по небу колеса грома у японцев.

Лю Шин, китайский бог грома – получеловек, полуорел. У него птичий клюв, когти на ногах, и кроме рук – ещё крылья. В когтях он несёт колесо грома, ударяя по нему своим скипетром.

Тор, бог грома скандинавов, также своим молотом идентифицирован с колесом. Его молот Мьолльнир изображается также в виде свастики.

Антропологи проследили верования ирландских друидов до их первоисточника – древнеегипетского культа Озириса, культа мёртвых. В старинном ирландском сказании герой его Кухулин, предводимый огненным колесом, попадает к женщине-воительнице Скатах. А колесо это ему даёт призрак Нуады Финнфала, бога солнца и света.

Что же касается ирландской легенды о Рот Рамах, или Гребном Колесе, то это вариант очень древней легенды о Рот Фэйл – Колесе Падения. Рот Фэйл – это колесо света того самого бога Нуады Финнфала. И связано с кораблём душ культа Озириса.

Солнце, восходя, приносит свет и новую жизнь миру. Нисходя на западе во тьму и смерть, оно перевозит умерших в загробный мир. Менгиры Стоунхенджа по форме напоминают колесо; алтари древних ирландцев представляли собой груды камней в форме корабля. Доисторические изображения в Ирландии показывают корабли, над которыми висит солнечный диск, напоминающий ладью Озириса. Загадочные упоминания уэльских друидов о стеклянном корабле Мерлина и хрустальной лодке короля Артура есть лишь пересказ легенды об Озирисе, и таковы же корабль смерти бретонцев, немецкий корабль проклятых и призрачная колесница шведов.

Я спросил:

– А что это за легенда о Рот Рамах?

Сватлов ответил:

– Ирландский друид Мог Руит, узнав на родине всё, что можно, отправился на учение к Симону Волхву, самаритянину, знаменитому колдуну и известному врагу апостолов.

Симон поклялся разоблачить чудеса Петра и Павла. С помощью Мога Руита он построил колесо Рот Рамах. Оно могло летать, как колесница Илии. Но в полёте произошла катастрофа, и летающее колесо разбилось. Дочь Мога Руита вернулась в Ирландию с двумя обломками этого колеса, которые были установлены на вершинах каменных столбов. Рассказывали, что они ослепляли тех, кто на них смотрел, и убивали дотронувшихся. Передавая эту легенду, средневековые монахи перевели имя Мог Руит на латинский как «Раб Колеса».

Позднейшие версии исказили эту легенду. В легенде о святой Колумбии, например, Рот Рамах не колесо, а корабль. Подобно саням Тора, он движется и по воде, и по суше. Он не погиб, но из-за того, что им завладели злые люди, он должен двигаться вечно. В тот день, когда он остановится, свернёт паруса и его злой экипаж спустится на землю, наступит конец света.

Я подумал: не отсюда ли заимствовал Бенсон все сведения об Ирсули?

Сватлов продолжал:

– Есть также легенда о колесе Будды. Когда он родился, в нём узнали всезнающего по изображению колёс с тысячами лучей у него на ступнях.

Он вложил свои законы добродетельной жизни в колесо. Его спицы – это правила поведения; одинаковая их длина – символ справедливости; в ободе заключена мудрость, а в ступице – задумчивость и скромность. Сама же ступица насажена на вечную ось истины.

Когда Будда умер и должен был быть сожжён, его ученик Маха Кассапа и пятьсот братий трижды обошли вокруг погребального костра, кланяясь изображению колёс на ступнях своего покойного учителя, и после этого костёр вспыхнул сам по себе. И до сих пор в Индии принято трижды обходить вокруг погребального костра, и лишь потом зажигать его.

Но есть и ещё одна версия смерти Будды, связанная с черным колесом.

Будда был рождён человеком, как вы и я. Он был богатым принцем. Но так велика была его жалость к несчастным, что когда они взывали к нему, он раздавал им все своё земное имущество.

И по мере того, как он отказывался от земных богатств, возрастало его духовное богатство. Он становился все легче и легче, так что в конце концов ступни его еле касались земли: мало что в этом мире удерживало его, но многое возвышенное тянуло вверх. Он был так чист и свободен, что лёгкий ветерок мог поднять его и унести, как паутинку.

Достигнув такого эфирного состояния, он понял, что его тянет вниз только сердце, отягощённое бедами собратьев. Понял он также, что, раздав своё земное добро, лишь усугубил участь людей, вместо того чтобы облегчить её.

И поэтому он взял своё золотое сердце и вложил его в золотое колесо, воплотив в нём свой закон самоотречения. И пустил это колесо катиться по миру. И ничто не могло остановить его, пока оно не прокатилось по каждому дюйму земной поверхности, так что все люди могли его увидеть и постичь тропу к Истине.

И тогда, совсем утратив земную тяжесть, Будда вознёсся на небо. Поднимаясь вверх в потоке света, он довольно улыбался: он видел, как, уменьшаясь с расстоянием, катится на восток его золотое колесо, разгоняя перед собой чёрные тени зла. И подумал, что отныне всё будет хорошо в мире, который он покидает; что все души живущих соединятся с ним в раю.

И, думая так, ушёл из земных пределов.

Удивительное золотое колесо докатилось до моря, погрузилось в океанские глубины, пересекло океан по дну, распугивая рыб, и выкатилось с противоположной стороны. Оно покорило восток, повернуло на юг и одержало победу там; потом двинулось на запад и на север. И мир был обогащён мудростью Будды. Это был век добродетели, утраченный Золотой Век.

Но, увы! Без чёрного не может быть белого, без зла нет добра, без греха нет добродетели. Ничто не существует без своей противоположности.

Очень долго тёмные тучи зла отступали перед золотым колесом; но когда золотое колесо, казалось, завоевало весь мир, зло сжалось в плотную массу упругой тьмы, и у него больше не оставалось убежища.

Если бы золотое колесо столкнуло эту тьму с земли, зло ушло бы из жизни, но с ним ушло бы и добро, потому что одно не существует без другого. И человечество, лишившись того и другого, стало бы бессмертным.

Но упрямое зло нашло убежище в тени золотого колеса.

И вот, когда золотое колесо Будды покатилось в святилище, созданное для него последователями Великого, за ним катилось чёрное колесо и уничтожало все добро, сотворённое золотым! А когда золотое колесо остановилось, чёрное продолжало катиться по миру…

Вы слышали легенду о дочерях царя зимы, которые сидят на небе и ткут на вертящемся колесе зори и северные сияния? Подобно этому колесу, чёрное порождало повсюду отвратительные иллюзии и греховные сны. И вот, как и во времена до Будды, мир погрузился в грех…

Я спросил:

– Значит, вы считаете, что колесо капитана Бенсона – это отображение все того же символического колеса?

– Я заключаю, что это колесо судьбы, аналогичное колёсам в бретонских церквях. Но, как я вам показал, все изображения колеса сводятся к одному и тому же – чередованию чёрного и белого, жизни и смерти, добра и зла. А это – как будто африканский вариант того же цикла. И в любом случае оно интересно как произведение искусства, каково бы ни было его символическое значение.

– А что символизируют эти руки?

Преподобный ответил:

– Их девять пар. Не стану углубляться в символику магических чисел – каждая цифра связана с мифом. Упомяну только девять служанок уэльской богини Керидвен, которые своим дыханием поддерживают огонь под её котлом, а этот котёл не что иное, как ещё один символ солнца, связанный с культом Озириса. А что касается самих рук, то как глаз означает духовное начало, руки представляют собой средство, с помощью которого духовное овладевает материальным.

Левая рука – это наша судьба, правая – наша свободная воля. Вы заметили, что в нашем чёрном колесе во всех случаях левая рука держит запястье правой, а не наоборот?

Этого я не заметил. Он сказал:

– Возможно, каждая пара рук представляет того, кто умер, держа колесо, как делаются зарубки на прикладах ружей или рукоятях сабель.

– От ваших колёс на колёсах, доктор Сватлов, у меня голова закружилась.

– Но я лишь коснулся самой верхушки! – неодобрительно заметил он.

– Похоже, что ночью мне приснятся все эти колеса. А вам они не снились?

Но он не вступил на развёрнутый мной красный ковёр. По-птичьи склонив голову, как курица прислушивается к незнакомому звуку, посмотрел на часы и вскочил.

– Я и забыл уже, который час. Мне нужно идти. Так приятно было… – Он выскочил, не договорив, и его торопливость подсказала, что тема снов для него запретна. Возможно, он опасался, что я посмеюсь над ними.

Вечером я стоял на палубе, глядя на матросов, работавших при свете подвесных ламп. Меня удивила Дебора.

– Я вас искала, доктор Фенимор. Её милость сейчас расплачивается за своё распутство. В неё вселился дьявол, дьявол из колеса, о котором она так много говорит! Я видела его в её рыжих волосах. Рыжий – цвет дьявола. Доктор, а может, этот парень Мактиг тоже красит волосы хной? Её милость сама пригласила дьявола, скрыв подлинный цвет своих волос. И я чувствую, как дьявол грызёт и мою душу. Но я не поддамся! Я не из числа проклятых, он может грызть сколько угодно, но ничего не добьётся. Мне не предначертано поддаться его злобе!..

Я отвёл её в тень, где нас никто не мог увидеть, и сказал:

– Мисс Бенсон считает, что колесо не действует на неё, потому что она девственница. Вероятно, вы опровергнете это, Дебора?

Она уселась на груде брёвен.

– Ну, что ж, я благочестива, хотя, конечно, не девственница. Вы помните, как увидели меня в сугробе? Тогда приступ у её милости не дал мне договорить. Сейчас я объясню.

В Глазго я вышла замуж за своего Алека. Он был беден, но оказался для меня хорошим мужем, только не хватало ему религиозности. Мы прожили пять лет и были очень счастливы. И до сих пор, наверное, были бы вместе, если бы не первый, кто вошёл на Новый год.

– Первый, кто вошёл? – переспросил я.

– Это не христианский обычай. На Новый год, как говорит старая вера, первым вошедшим в дом должен быть мужчина – с тёмными волосами и не с пустыми руками. А то, что он приносит, отвращает несчастья и предсказывает, каким будет грядущий год. И очень плохо, если первой войдёт женщина или мужчина с пустыми руками, да ещё светловолосый. Если так случится, можете быть уверены: Новый год не принесёт вам добра. Разное бывает. Помню, как Джейн Коэн, старая дева, у которой не было знакомых мужчин, позвала своего пса Джока, сунула ему в пасть ведро с подарками и накануне Нового года выпустила за дверь. А потом он вошёл и был первым, кто к ней зашёл: самец, и не с пустыми руками.

Прошло четыре года. У нас заболел старый Доминик, и я присматривала за ним. Незадолго до Нового года я пошла домой, но снег шёл такой густой, что не видно было даже окон соседних домов. Было предначертано, чтобы я заблудилась и не нашла вовремя дороги домой, так я позже и сказала моему Алеку. Дорогу замело, и вот когда я подошла к дому, колокол уже пробил двенадцать. И Алек не впустил меня.

Я напрасно звала его, говорила, что в такую ночь нам не дождаться первого входящего. Но Алек не впускал меня: ведь я была женщина, да ещё с пустыми руками. И мне было очень холодно. Я сидела на снегу и чуть не замёрзла. Там вы меня и видели своим вторым зрением, доктор Фенимор.

Я спросил:

– А почему Алек не мог выйти и тут же вернуться? Он сам стал бы первым вошедшим.

– Да, я ему это говорила, – ответила она. – Но он не обратил внимания. Он боялся простудиться, заболеть, и никто бы не выполнил его работу. Скуповат он был, мой Алек.

А холод становился всё сильнее, – вздохнула она. – Сначала у меня онемели пальцы, потом ноги и нос. И я замёрзла бы. А мёртвая жена – большее несчастье для Алека, чем болезнь. Но Бог определил мне не такую смерть! Я снова позвала Алека, но он не слушал. Тогда я обошла дом и залезла через окно. Алек забыл его запереть.

Я вошла с пустыми руками, и, конечно, Новый год не принёс нам добра. Алек простудился и слёг, все наши сбережения ушли на докторов. И как же он обвинял меня! И тогда я дала клятву, что уйду и не вернусь, пока не заработаю столько денег, сколько мы потеряли.

И я стала служить её милости. И предначертано, чтобы я не возвращалась к моему Алеку, пока не заработаю достаточно денег. Я докажу ему, что этот языческий обычай злой, принесу ему то, что даст мне Господь, но не её милость, – добавила она. – Мне платят меньше, чем я заслуживаю. А на корабле властвует дьявол, и вы сами скоро это увидите.

19. СТАТУЭТКА ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ

Джонсон закончил ремонт наружных повреждений «Сьюзан Энн» на день раньше им самим намеченного срока. Вряд ли его можно было обвинить в торопливости. Неприязнь между экипажем и Бенсоном грозила перерасти в открытую войну, и Джонсон решил, что работу внутри, под палубами, можно будет провести в море.

В самую последнюю минуту, то ли из прихоти, то ли ради драматического эффекта, Бенсон и Мактиг вынесли чёрное колесо и установили его на место. Потом Бенсон созвал экипаж и приказал всем пройти мимо колеса.

Воздействие колеса на тех, кто его раньше не видел, представляло большой клинический интерес. Я пожалел, что не могу разорваться, чтобы пронаблюдать все индивидуальные реакции на это зрелище. Я шёл вместе с матросами, чтобы лучше видеть их лица.

«Дьявольская штука», – говорили они, и именно так оно и выглядело – очевидно, к этому времени все о нём уже слышали и гадали, почему Бенсон так тщательно его охраняет.

Насколько я знал Бенсона, он по-прежнему будет охранять колесо, чтобы никто не догадался о его гипнотическом воздействии и не попытался бы его использовать.

Матросы вполголоса обсуждали, из какого дерева оно вырезано и почему Бенсон тронулся из-за него. Короче говоря, безумное колесо для безумного капитана.

Как и в предыдущих случаях, колесо вызвало у меня шок. При виде его хотелось отшатнуться. Динамизм его очертаний бил по сознанию чуть ли не физически.

Я назвал его безупречным с точки зрения мастерства, но было в нём нечто большее. Работа была такой совершенной, что колесо казалось самородным. Нельзя было поверить, что его создали человеческие руки.

Нетрудно было вообразить, что в нём кто-то живёт – Раб Колеса, и нужны самые поверхностные знания о гипнозе, чтобы этим воспользоваться.

Теперь я понимал, какое сильное воздействие может оказать на умы простых людей хорошо сработанный страшный идол. Задача высокого искусства – вызвать отклик в душе зрителя, а колесо это – высокое искусство. То, что его воздействие опасно, само по себе было плохо, но эта невероятная красота делала его совершенно невыносимым.

Лучше всего было его уничтожить, – и если старый капитан действительно когда-то его потопил, то лишь потому, что чувствовал то же самое, что и я сейчас. Но если бы передо мной встала задача лично уничтожить этот шедевр, я бы постарался избежать этого. Мне было бы легче голыми руками загасить костёр, чем повредить чёрному колесу. Оно было как Медуза Горгона, взгляд на которую превращал смотрящего в камень. И мои впечатления, хотя и в более грубой форме, разделяло большинство людей на корабле.

Бенсон хотел, чтобы каждый коснулся колеса. Он провозгласил: – Я объявляю соревнование, громилы! Тот, кто первым установит, из какого дерева сделано колесо, получит сто долларов.

Выглядел он сейчас старше, чем обычно. Что касается Мактига, то одежда на нём проста висела: в последнее время он ужасно похудел. Кожа стала сухой и желтоватой, и я не мог не вспоминать с ужасам о мумии в запечатанной каюте. Было ли это сходство случайным или намеренным? Добился он этого сам или то была заслуга Бенсона с его искусными внушениями?

Самозаточение благоприятно отразилось лишь на леди Фитц. Она казалась менее угловатой, но не потому, что поправилась, просто у неё изменилась осанка. Она больше не выглядела самодовольно-величественной, в её скользящей походке появилось что-то привлекательное, впечатление чего-то лёгкого, воздушного.

Флора, и до того прекрасная, стала просто ослепительной, и многие о чём-то переговаривались, глядя на неё. Красота её не была такой спокойной и классической, как у Пен; её тело походило на сосуд из прозрачного хрусталя, в котором кипели силы циклона и вулкана. Она была как взрыв алого пламени в густых, насыщенных запахами джунглях, где пляшут чёрные, коричневые и пурпурные тени, где шепчется листва и танцуют под удары барабанов из змеиных шкур.

Глядя на Пен, я думал о Снегурочке: так хрупка и холодна, словно действительно была вырезана из тонко раскрашенного льда. Как будто я вижу только отдалённое воспоминание о ней.

Она бросила на меня холодный, вызывающий взгляд и, повинуясь воле Бенсона, подошла и притронулась к колесу, хотя пальцы у неё дрожали. Они дрогнули, когда она ласково коснулась чёрных рук, так напоминающих руки Бенсона, потом – двойников рук Мактига.

И, как будто она погладила руки их самих, эти двое одобрительно кивнули. Изменением внешности Мактига дело не ограничилось – в обычном состоянии он бы прежде всего постарался уберечь Пен от колеса.

Хладнокровие покинуло его, когда к чёрному штурвалу подошёл Чедвик, но Бенсон сжал его руку и удержал. Чедвик на мгновение остановился, глаза его, чёрные, как само колесо, и такие же тревожные, вызывающе взглянули на ирландца. Он коснулся не рук, а спиц, отдёрнул руку и сжал её в кулак. И, сардонически подмигнув, отступил.

Преподобному Сватлову очень не хотелось подчиняться, но после умоляющего взгляда на Бенсона и красноречивого – на Флору, он неохотно последовал примеру Чедвика. Когда он отходил, уступая место другим, его круглое розовое лицо напоминало лицо ребёнка, готового заплакать.

Бурилов галантно предложил руку леди Фитц и подвёл её к колесу. Я услышал удивлённые возгласы англичанки – она была сама благопристойность. Она нагнулась и коснулась женских рук на колесе, взглянула на Бенсона с непостижимой улыбкой, как у знаменитой Джоконды. Если Бенсона и Мактига подчинили себе личности старого капитана и Рафферти, то леди Фитц попала под власть Ирсули.

Бурилов был нечеловечески точен в своих движениях и галантен, как византийский принц. Неужели, подумал я, он действует, как тот человек, которого называли глазами жрицы?

Флора оставалась прежней. Она потрогала резьбу на колесе неохотно, словно ребёнок, чтобы угодить товарищу, гладит его ручную крысу. Посмотрела в поисках поддержки на Мактига и явно поразилась его худобе. При виде его мрачного равнодушия поджала губы. Один из стоявших со мной рядом прошептал, что она, должно быть, влюбилась в ирландца. Чедвик ободряюще улыбнулся ей из толпы. Потом она снова взглянула на Мактига, сузив глаза. Она размышляла, планировала… что?

Джонсон и Хендерсон небрежно осмотрели колесо, обменялись несколькими короткими замечаниями и подозвали Маккензи. Дебора оттолкнула их и спокойно взялась за колесо, уверенная, что судьба её предначертана. Сто долларов! Больше двадцати фунтов!

Я удивился, увидев, что следующим к колесу направился Слим Бэнг. Мне казалось, что он слишком боится даппи, чтобы добровольно дотронуться до колеса. Его напряжённое лицо застыло, превратившись в маску, когда он склонился к чёрному кругу. И только когда он отошёл, торжествующе улыбаясь, я заметил, что палуба под колесом усеяна крошками табака, и понял, что он успел проделать свои ритуалы.

Я подошёл к колесу. Бенсон провёл по губам кончиком языка и придвинулся ближе. Пен улыбнулась – сладко, но холодно. Чедвик понимающе ухмылялся, словно разыгрывалась какая-то сценка, а я – объект насмешек. Он несколько раз взглянул на матросов, будто они тоже участвовали в розыгрыше.

Никаких волокон древесины в колесе я не увидел, оно словно было выточено из куска полированного угля. Холодное, как сухой лёд, оно леденило мышцы и нервы. Руки у меня онемели, как обмороженные. Появилось ощущение, знакомое интровертам, когда те чувствуют, если на них смотрят со злобой.

Никаких сомнений: колесо обладало гипнотическим воздействием. Неожиданная прохлада его поверхности привлекала внимание – первая ступень любого месмерического сеанса.

Кто-то из экипажа занял моё место. Я отошёл к Джонсону. Маккензи говорил ему, что, должно быть, древесина колеса накапливает статическое электричество, подобно диэлектрику. Он считал, что этим же можно объяснить удивительную сохранность колеса, если оно действительно так старо, как считает капитан Бенсон.

Джонсону рассказали, что Бенсон нашёл колесо торчащим из песка рухнувшей дюны; никаких упоминаний об остове корабля не было.

Наступил прилив. Тросы сняли с кнехтов, Бенсон встал за штурвал, и «Сьюзан Энн» вывели из маленькой бухточки, где производился ремонт. Один из её дизелей вышел из строя окончательно, но второй Маккензи удалось восстановить.

Бенсон очень торопился покинуть остров, и мы не стали задерживаться в лагуне. «Сьюзан Энн» благополучно миновала пролив, искусно избежав угрозы коралловых клыков.

Глядя на уменьшающийся остров, я чувствовал, как слабеет напряжение, сменяясь ожиданием: такое чувство испытывает осуждённый, идя из своей камеры на эшафот. На фоне голубой отмели остров казался серо-зелёным и лимонно-жёлтым. Особенно я обрадовался, когда опавшая дюна слилась с другими и её заслонила от взгляда растительность.

Солнце плыло янтарным шаром по западному краю жёлтого, как вино, моря.

Другие, очевидно, испытывали те же чувства, что и я. Не я один следил за исчезающим островом. Все остальные тоже стояли на корме и у борта: преподобный доктор Сватлов, леди Фитц и Бурилов обсуждали что-то незначительное; Флора стояла невдалеке от них с Чедвиком и время от времени завистливо поглядывала на Пен, что находилась рядом с Мактигом и отцом. Чедвик что-то шептал, почти касаясь губами лица Флоры. Она негромко, но очень отчётливо рассмеялась и поглядела украдкой, заметил ли это Мактиг. Он не заметил, и она прошептала что-то Чедвику в ответ.

Ветра не было; паруса были свёрнуты, но я видел на мачтах нескольких человек, смотревших в сторону острова; матросы, которые находились на палубе, всё время отрывались от работы и поглядывали туда же. Смитсон отдавал команды, но тоже был явно заинтересован.

Я видел, как вяжет Дебора, не глядя на вязку; и её глаза были прикованы к исчезающему острову. Она вздрогнула, как будто мой взгляд был осязаем, мрачно покачала головой и пошла вниз.

Оранжевая полоса, отделявшая пурпурное море от темнеющего неба стала яркого малахитово-зелёного цвета, исказив естественную окраску наших лиц и сделав их мертвенно-бледными. Загорелись бледно-жёлтые огни «Сьюзан Энн» – не ярче блеска вечерней звезды.

Бенсон оставался у руля с Мактигом, его сменял Джонсон. Они так разделили свои вахты, что мы не видели Бенсона за завтраком, а Мактига за обедом, но оба приходили на ленч. Хотя в этом случае Бенсон немного запаздывал.

Казалось, он, ирландец и леди Фитц похоронили на острове свои разногласия, и теперь все снова собирались в столовой. Я всё ещё не привык к подчёркнутому равнодушию Пен, но так как я страдал и когда видел её, и когда не видел, то предпочитал быть поближе. Так у меня, в моём жалком положении, появлялась хоть какая-то конкретная цель.

Флора сидела рядом с Мактигом, и люди, которыми они были одержимы, и их нормальные личности постоянно вступали в конфликт. Как Рафферти, Мактиг не замечал появившейся у Флоры привычки, позаимствованной ею у Ирсули: ощупывать предметы пальцами и обнюхивать их, чтобы потом узнавать по запаху.

И ещё она постоянно прикасалась пальцами к своим губам и щекам, словно массируя их или с помощью осязания убеждаясь, что у неё нормальная внешность.

Я не раз видел, как такую же процедуру проделывала и леди Фитц, но та не была после такой удовлетворённой, как Флора. Если согласиться с доводами Пен о потусторонних гостях, Ирсули ещё не выбрала себе постоянного местопребывания.

Обеденные манеры Рафферти оказались очень грубыми. Он орудовал ножом, игнорируя все прочие столовые приборы, и то и дело утирал рот рукавом. И Сватлов, и Бурилов с отвращением поглядывали на Мактига. Женщины молча удивлялись. Чедвика, казалось, все это забавляло.

Флора в своём нормальном состоянии пыталась банально флиртовать с Мактигом, а он – тоже будучи в нормальном облике – относился к этому с раздражением. Она так стремилась завладеть его вниманием, что говорила всё, что придёт в голову, и даже я устал от её болтовни.

Мактигу это надоело, и он решил избавиться от неё с помощью бестактности. Обращаясь ко всем нам, он сказал, подражая леди Фитц голосом и лексиконом:

– Вчера вечером Флора постояла со мной у руля, и у неё было необыкновенное ощущение. Расскажите всем, дорогая Флора.

Она покраснела и застыла. Мактиг продолжал:

– Не стыдитесь, дорогая Флора. У нас нет враждебных чувств, которые могли бы вас расстроить.

Леди Фитц с сомнением посмотрела на него, словно почувствовала насмешку; но, с другой стороны, он мог подражать ей, чтобы улучшить свою дикцию, и она промолчала.

Флора с лёгкой досадой ответила:

– Ну, хорошо, я вам расскажу. Наверное, как всегда, я слишком много болтаю, но… помните старую волшебную сказку? В ней алчный король заставляет крестьянскую девушку ткать из соломы золото. Я вспомнила о ней, когда Майк стоял у руля. Только вместо золота он ткал… тени.

Конечно, все это из-за тусклого освещения. Глаза у меня устали, нервы напряглись, и потому я видела то, чего на самом деле нет. Но мне показалось, что колесо… ткало тени. Большие рваные тени, которые расходились от колеса, шли прочь, спотыкаясь, как слепой пьяница, нащупывающий дорогу к винной лавке. И бродили по палубе, словно искали что-то потерянное.

Они колыхались, словно ветер трепал клочья их одежды, но никакого ветра не было. Некоторые из них не находили то, что искали, и возвращались к колесу, как пьяницы в бар за новой порцией выпивки.

Мактиг безжалостно заметил:

– Вы забыли сказать, как вы при этом испугались и в поисках защиты вцепились в меня.

На лице её выразилось возмущение его предательством:

– На моём месте всякий поступил бы так же.

– Да, – согласился Мактиг. – Особенно Чед, он так любит обнимать меня. Правда, Чед?

В этот момент вошёл Бенсон. В руках у него была статуэтка слоновой кости со старого корабля, и он поставил её перед собой, как будто ей тут самое место. Он дружелюбно поздоровался со всеми – такое доброжелательство демонстрирует разоряющийся бизнесмен по отношению к богатеющим конкурентам. Леди Фитц отложила вилку и изящно прижала платочек к носу, вероятно, опасаясь болезни, о которой я сообщил.

Бенсон объявил, что мы направляемся в Ки Уэст, наш курс пройдёт по краю Багамской отмели, но по пути мы заглянем на ещё один небольшой остров, чуть в стороне от нашего курса. Там всех нас ожидает замечательный сюрприз.

Говоря это, он поглаживал статуэтку.

Казалось, все ожидали этого заявления; единственный помимо меня, кого обеспокоила задержка, был Чедвик. Он взглянул сначала на Бенсона, потом на Сватловых и на леди Фитц.

Бенсон заметил это, но прежде чем он успел открыть рот, чтобы упрекнуть Чедвика, Флора сказала:

– Какая оригинальная статуэтка! Можно взглянуть?

Бенсон, прежде чем передать ей статуэтку, высоко поднял её, чтобы все могли увидеть. У Сватлова, вероятно, была причина быть шокированным её подчёркнутой женственностью, но, зная о широком разнообразном опыте леди Фитц, я не мог понять её ужаса.

– Мой добрый капитан, неужели вы считаете приличным показывать такой непристойный предмет в смешанном обществе? – воскликнула она.

Бурилов, который разглядывал статуэтку с восторгом повесы, скорчил неодобрительную гримасу. Пен небрежно заметила:

– Полно, леди Фитц, она слишком нелепа, чтобы быть непристойной.

– Не вижу ничего смешного в сознательном искажении божественного образа, – не очень уверенно ответила леди Фитц и принялась смотреть на кончик своего носа, а Флора взяла статуэтку и стала рассматривать её.

– Странно, – сказала она.

– Что – странно? – спросила Пен. Как и Бенсон и Мактиг, она теперь пристально смотрела на Флору; они напоминали троих психиатров, наблюдающих за пациентом, выполняющим какой-то тест. Чедвик более интересовался ими, чем Флорой – наблюдатель за наблюдателями.

– Всё-таки я слишком много говорю, – сказала Флора. – Но я никогда не видела эту статуэтку. Она не кажется мне знакомой. Однако, держа её в руках, я уверена, что… ощущала это… раньше.

Сватлов нервно откашлялся.

Флора со стуком поставила статуэтку на стол и быстро встала.

– Снова приступ мигрени, – сказала она, покраснев. – Прошу прощения. Вероятно, вы проводите меня к моей каюте, Майк? – Было что-то угрожающее в её осанке, когда она ждала ответа. Мактиг не торопился отвечать, и Флора отвернулась от него. – Тогда, может быть, вы, Чед?

Она вышла, держа его под руку. Пен, её отец и Мактиг обменялись характерными понимающими взглядами. Потом Бенсон протянул статуэтку леди Фитц, которая поднесла платок к носу.

Статуэтку принял Бурилов, а леди Фитц отшатнулась от неё. Бурилов сказал:

– Мне она тоже кажется знакомой. – И быстро добавил, обращаясь к леди Фитц: – Она принадлежала Колубо.

– Прошу прощения, – быстро вмешался Мактиг. – Что вы сказали?

– Да ничего… русское слово, – солгал Бурилов, и поняли это не только я, но и Бенсон и Мактиг. Сватлов со стуком уронил свой стакан и неловко попытался вытереть разлившуюся жидкость, но никто не обратил на это внимания. Круглое лицо Сватлова стало изжелта-бледным, как тусклая луна, и я подумал, что он тоже знаком с Ирсули, но впервые обнаружил, что не он один.

Тем временем леди Фитц уронила свой платок, выхватила статуэтку у Бурилова и сжала её, словно она была мягкой. Глаза её были плотно закрыты. Она кивнула Бурилову, словно отвечая на какой-то вопрос.

Она поставила статуэтку на стол, подтолкнула её, и та закачалась в гротескном танце. Леди Фитц резко сказала:

– Вы говорили, что нашли чёрное колесо в песке, капитан Бенсон. Не пытайтесь меня убедить, что этот фетиш сторожил его. Слишком большое было бы совпадение.

Она продолжала:

– Я видела беспокойные сны об этом колесе, и наш добрый доктор заверил меня, что они исходят от моего подсознания. Но во сне я видела и эту статуэтку, хотя до этого момента я вовсе не знала о ней. Мне кажется это… очень странным. Можно сказать – заранее подготовленным.

Пен попыталась её успокоить:

– Может, вы просто перенервничали.

– Может быть, – согласилась леди Фитц, не глядя на неё. – Мой добрый доктор, я прекрасно знаю, что мигрень не заразна. Тем не менее, я тоже испытываю приступ мигрени. Я думаю, капитан Бенсон, вы понимаете, на что я намекаю. Прошу простить меня. Алексей!

Бурилов помог ей встать. Не успела она выйти, как из-за стола выскочил Сватлов, схватил статуэтку и швырнул её на пол. Она раскололась на кусочки. Ни слова не говоря, Сватлов вышел.

Пен подошла к обломкам и начала собирать их. Мактиг присоединился было к ней, но Бенсон равнодушно сказал:

– Оставьте эти куски. Коллинз… или Перри выметет их и выбросит.

Он холодным, расчётливым взглядом посмотрел на меня.

– Больше они не нужны, – сказал он. В его голосе звучал вызов. Пен за его спиной лихорадочно махала руками, чтобы привлечь моё внимание; она выразительно поднесла палец к губам, потом указала на дверь.

– Мне, пожалуй, следует заглянуть к Флоре, и особенно – к леди Фитц, – сказал я, вставая. – Мигрень может побудить её принять слишком большую дозу успокоительного.

Но я не зашёл к ним. Вместо этого я отправился к себе в кабинет и задумался.

Для практикующих гипнотизёров обычное дело, когда пациенты по окончании сеанса выполняют какие-то приказы, данные во время его. Если Бенсон гипнотизёр, каковым я его считаю, он принёс статуэтку как тайный сигнал для своих жертв. То, что они считали эту статуэтку чем-то для себя новым, означало только, что он им это внушил. С другой стороны, будь он действительно призрачным старым капитаном, никому из одержимых Ирсули не требовалось видеть статуэтку и показал он её просто чтобы проследить за их реакцией, проверяя воздействие колеса. Это устраивало его больше, чем прямые расспросы или опора на слова Пен и Мактига.

В любом случае он сильно встревожил Сватловых, леди Фитц и Бурилова. Они, несомненно, явятся ко мне за объяснениями, и я должен придумать что-нибудь достаточно правдоподобное и сходное с первым моим анализом, если хочу поддержать его. И я подумал, долго ли мне удастся удерживать их в нынешнем состоянии.

20. СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЛЕДИ ФИТЦ

Она ничего не сказала, просто протянула ко мне руки, и это было гораздо лучше любых слов. Я обнял её, и завершилось это весьма безумным – с обеих сторон – поцелуем. Мы оба были удивлены, когда поцелуй кончился, и только продолжали сжимать друг друга в объятиях.

– Пен! – прошептал я и повторил: – Пен!

Она вздохнула. Потом отодвинулась от меня и прозаично сказала:

– Я боюсь того, что приближается, Росс. Мне это не нравится. Посмотри, что случилось со старым капитаном! Я хочу быть сильной, и в любви к тебе моя сила. А отец знает всё, так что насчёт Чеда нам можно не волноваться. Но…

Она беспомощно развела руками.

– Я чувствую себя… как Джульетта. Так, словно люблю того, кого не должна любить. Ты враг моего отца, Росс, и, следовательно, мой враг. Я люблю его, но тебя я тоже люблю. Ты знаешь старое высказывание: «Дом разделённый…»

Её руки скользнули мне на плечи, и мы снова слились в поцелуе – несомненно, более совершенном по сравнению с первым, если совершенство можно ещё совершенствовать.

– Я полна цитат, – тихо сказала она. – «О, сладкая загадка жизни», например. Странно, как эти глупые любовные песни неожиданно становятся правдивыми, когда влюбляешься. Или просто мы тоже становимся такими же глупыми, как они?

Есть ещё одна, цитата о любви к врагам, которой я следую буквально!

Она высвободилась.

– Довольно, – решила она, поджав губы, что вовсе не делало их более привлекательными. – Я пришла не для того, чтобы подкупить тебя и заставить признать то, во что ты не веришь. Пришла из чистого эгоизма – побыть с тобой хоть минуту. Когда ваш спор с Джимом – отцом – будет решён, у вас обоих достаточно мужества, чтобы проигравший пожал руку победителю, И тогда я не буду чувствовать, что разрываюсь между вами. «Когда любовь и долг…» Нет, эту цитату не буду заканчивать.

И она опустила ресницы, но вовсе не стыдливо.

– Но к тому времени ты можешь не захотеть меня.

– Не захотеть тебя?

Она оттолкнула меня.

– Нет, Росс, не сейчас. Когда будет доказано, что ты прав… или он. Я веду себя как ребёнок. Нет, ты должен верить в то, во что веришь относительно отца, пока сам не убедишься, что ошибаешься. Я не хотела бы, чтобы ты мне лгал, делал бы вид, что веришь мне, не веря на деле. Если солжёшь в одном, солжёшь и в другом, а ложь убивает любовь, которая основана на правде и доверии. О, я люблю тебя и верю тебе, но все равно боюсь…

Каким бы глубоким ни было моё чувство к ней, она недооценила моё стремление к истине. И я бы сказал ей об этом, если бы нам не помешал Слим Бэнг, явившийся для ежедневного осмотра глаз.

Я шёпотом попросил её остаться, но она прощально улыбнулась – совершенно обычная улыбка, насколько мог видеть негр, но для меня она была как алмаз среди горного хрусталя для ювелира. Пен ушла.

Глаза Слима Бэнга почти излечились. Он приписывал это тому, что с помощью табака изгнал-таки даппи из чёрного колеса. Он не знал, что Бенсон вскоре обнаружил табак и приказал его вымести. Я промыл ему глаза и отпустил его, а потом поднялся на палубу, надеясь снова встретиться с Пен или по крайней мере порадовать себя этой надеждой.

У руля стоял Мактиг, его оранжевые волосы спадали на лицо – пожелтевшую маску Рафферти. Он с отсутствующим видом кивнул мне. Я помахал рукой, но не подошёл к нему. У меня было слишком радужное настроение, чтобы сталкиваться с реальностью – с его внешностью, не говоря уже о разговорах.

Я чуть не наткнулся на Джонсона и Хендерсона. Они меня не видели, когда вышли из капитанской рубки и направились на фордек; при этом они подталкивали друг друга и жестикулировали, обходясь без слов. У них был вид заговорщиков…

И тут я увидел тех, за кем они шпионили, и застыл.

Флора Сватлов стояла у левого борта, а леди Фитц с Буриловым – у правого. Между ними возвышалась капитанская рубка, и видеть друг друга они не могли. В сущности, они вообще ничего не видели и не ощущали присутствия других людей. Смотрели они на корму, в сторону Джонсона, Хендерсона и меня. Возможно, что они нас заметили, но никак этого не показывали.

Красота Флоры стала ещё более буйной, чем я мог себе представить пышной и какой-то цыганской. В леди Фитц тоже было что-то от этой броскости, какой-то трудноуловимой, воздействующей не только на зрение. Вероятно, это интуиция: знаешь – это красиво, но не понимаешь, как пришёл к такому выводу.

Они походили на отражения в двух кривых зеркалах – отражения одной женщины, которая не была ни той, ни другой. Но не их внешность поразила Джонсона, его первого помощника и меня.

Поразило их поведение.

Руки леди Фитц были высоко подняты и дёргались, как лапы раненого паука, их движения повторялись. Казалось, она передаёт жестами послание солнцу.

Вот она опустила руки и тоже застыла неподвижно, как Бурилов. И тут же подняла руки Флора, и жесты её были точно такими же, как у англичанки. Поскольку леди Фитц она видеть не могла, всё выглядело так, словно они заранее отрепетировали все движения.

Леди Фитц наклонилась и кончиками пальцев очертила на палубе круг, затем выпрямилась. Флора проделала то же самое. Леди Фитц подняла руки и начала медленно извиваться – так извивается змея, сбрасывая шкуру, но змея замёрзшая и вялая. Вскоре она остановилась и провела рукой по глазам, словно не уверенная в своей хореографии.

И как только она остановилась, Флора подхватила этот медленный ритм и продолжила танец; потом тоже замерла, словно в неуверенности. И леди Фитц с лёгкой радостной улыбкой подхватила её движение.

Так эти экзотические конвульсии и переходили от одной женщины к другой – своеобразный танец, похожий на ритуальные танцы Востока, где двигается только верхняя часть тела и руки, но никогда не участвуют ноги. Как будто некий кукловод дёргает за ниточки своих марионеток, по очереди испытывая их перед представлением.

Координация движений была безупречна. Даже самые опытные танцоры, действуя в паре, должны внимательно вслушиваться в музыку. Но тут не было никакой музыки, женщины даже не видели друг друга. Они танцевали словно, под неслышную музыку.

Теперь обе двигались синхронно. Я не думаю, что Флора – учитывая её характер – изучала что-нибудь, кроме бальных танцев. Леди Фитц, возможно, интересовалась ритуальными танцами – хотя бы из простого любопытства. Но достичь такого совершенства, которому позавидовали бы любые профессиональные исполнители, – это, пользуясь выражением самой леди Фитц, «совершенная нелепость».

Теперь за ними собралось уже с полдюжины моряков, которые до того занимались своими обязанностями. Я осторожно потянул Хендерсона за рукав. Он вздрогнул и повернулся.

– Давно это происходит? – прошептал я.

– Начали минут десять назад, – так же тихо ответил он, увидел вновь пришедших и понизил голос до шёпота: – Может, наглотались наркотиков? Это не алкоголь: слишком уверенные движения. Более уверенные, чем у самых трезвых.

Он жестом велел своим людям вернуться на места. Кто-то отошёл, но большинство остались. Я не стал объяснять Хендерсону, что под гипнозом движения человека могут достигать удивительной согласованности и координации. И единственная понятная мне причина той театральной виртуозности, которую мы наблюдаем, – постгипнотическое внушение.

Вот с какой целью принёс Бенсон давешнюю статуэтку!

Я прошептал:

– Вероятно, готовят какое-то представление. Где-то им нужно было порепетировать. Они слишком поглощены, чтобы заметить нас.

Хендерсон пожал плечами, но не возразил.

Бурилов приподнялся. Произнёс что-то непонятное, быть может, по-русски. И словно не только леди Фитц, но и Флора услышала его. Обе – Флора направо, леди Фитц налево – указали на море.

Пальцы их трепетали, как крошечные волны, непрерывно поднимаясь, как вершины волн. И в то же время они словно бы ткали какую-то невидимую ткань. И все это делалось так искусно, что я невольно поглядел за борт, на волны, чтобы убедиться в сходстве.

Ветра по-прежнему не было, и кильватерная струя «Сьюзан Энн» была словно продолжением женских пальцев. Далеко, насколько я мог видеть, тянулась она за кораблём, сверкая отблесками солнца.

Две таких сверкающих линии шли от бортов корабля, как кружева с ткацкого станка, как золотые рельсы.

Солнечные лучи, отразившись от воды, освещали полупрозрачную дымку, подобную вуали на лбу средневековых мадонн.

«Сьюзан Энн» двигалась вперёд, и поэтому создавалось впечатление, что дымка улетает назад, к горизонту, – письмо, написанное золотыми чернилами, уносимое невидимыми руками сильфид – куда?

Кукольника, дёргающего ниточки марионеток, видимо, разочаровала Флора; время от времени он ещё держал её, словно недовольный исполнением. Я хочу сказать, что её плавный танец начал прерываться судорожными рывками.

Затем кукольник словно забыл о ней, отбросив, как бесполезную игрушку. Флора упала без чувств. Хендерсон подбежал и подхватил её. Джонсон за ним. Остальные вдруг вспомнили о своих делах и разошлись.

Но леди Фитц продолжала танцевать, ещё искуснее, чем раньше. Как будто кукловод, сделав выбор, теперь только на ней совершенствовал своё искусство. Губы её искривила торжествующая улыбка, словно она знала о соревновании и поняла, что победила.

И это торжество было единственным человеческим чувством, оставшимся у неё. На этот краткий миг она перестала быть женщиной. И она не танцевала. Она достигла такой высоты, на которой неподвижность была идентична движению. Я видел трепет опьянённой солнцем бабочки, величавое раскачивание высокого бамбука, прихотливые переливы ручья.

Не леди Фитц, и даже не часть её личности была передо мной – сам ветер, когда он колышет траву!

Хендерсон отнёс Флору в её каюту. Прежде чем пойти следом, я бросил последний взгляд на палубу. Леди Фитц и русский исчезли, словно унесённые порывом ветра. От кильватерной струи за кормой больше не поднималась дымка. Последние её остатки таяли далеко на горизонте.

Придя в себя, Флора ничего не помнила. Она сказала, что гуляла по палубе, глубоко задумавшись, и, должно быть, перегрелась на солнце и потеряла сознание. Я подтвердил, что так и было. То, что я видел, было, конечно, замечательно, но вполне объяснимо – постгипнотическое внушение. Но говорить ей об этом не следовало.

Я сказал:

– Вы, конечно, думали о той статуэтке слоновой кости, которая заставила вас убежать с ленча.

Причёска у неё слегка растрепалась, и неожиданно она принялась приводить её в порядок. Я заметил, что она оценивающе смотрит на меня. Мне полагалось бы сменить тему, но я педантично ждал.

Наконец она вздохнула и сдалась.

– Всё, что я делаю на этой проклятой лохани, выставляет меня дурочкой. Но если я дура, то весь мир населён дураками, и никто не замечает отличий! А если нет – значит, все на корабле сошли с ума. Но это невероятно!

Она схватила меня за руку.

– Доктор… нет, Росс! Вы знаете, как выглядят признаки безумия! Есть они у меня? – Она требовала лжи, требовала не как пациент у врача, а как женщина у мужчины. Запинаясь, она продолжала: – У меня… были… галлюцинации. А если это не галлюцинации… тогда что-то очень страшное бродит по кораблю!

Я промолчал. Она продолжала:

– Вы спрашивали несколько дней тому назад, вижу ли я по-прежнему сны… об Ирсули. Я ответила – нет. Я солгала! Я пыталась думать о них только как о снах. Каждый нормальный человек поступил бы так. Но у меня есть… доказательства… что это – нечто другое, более серьёзное.

Первое доказательство – мои слова об Африке в ту пятницу, когда Майк и её милость поспорили. Я ничего не знаю об Африке, кроме того что она полна грязи, свирепых дикарей и мух це-це, и что там добывают алмазы. Но Гарольд сказал, что я чуть-чуть не загубила его воскресную службу, начала стонать и издавать звуки, похожие на заклинание дьявола. И у меня был провал в памяти. Я была в обществе Чеда. После он описал все Гарольду, а тот рассказал мне. Мы с Чедом стояли на палубе, смотрели на пальмы на острове, и он что-то сказал насчёт ветра. Я с отсутствующим выражением ответила, что знаю о ветрах все, поскольку ветер – это моя душа. Такое высказывание скорее пристало леди Фитц! Я сказала, что могу продемонстрировать, и показала на пальмы. И они закачались, словно их коснулся порыв ветра. Чед был поражён совпадением. Но он не стал об этом говорить. Он не стал подрывать мою, и так гибнущую, репутацию такими рассказами.

– Если это действительно произошло, – со злостью сказал я. Многое, чем занимается Чедвик, вероятно, не стоит разглашать.

– Вы хотите сказать, что он воспользовался моей задумчивостью и выдумал что-то такое, чего не было? Лишь бы упрекнуть меня? Может быть. Он вообще чудак. Но, с другой стороны, он понимал, что Гарольд все расскажет мне, и предупредил его, чтобы я больше не делала таких ошибок, особенно в присутствии, допустим, Пенелопы. Чед всегда очень хорошо ко мне относился. Иногда мне кажется…

Она не закончила.

– Статуэтка слоновой кости – последнее доказательство, – продолжала она, помолчав. – Увидев её, я утратила контроль над собой. Если Ирсули не сон, то, Боже милостивый, что же это тогда? Галлюцинация, безумие – всё, что угодно! Я поняла, что допустила ошибку, сказав, что узнала её. А если остальные догадались? Я никому не могу доверять!

И я понял, что в глубине души она считает себя слабее остальных.

Она снова заговорила:

– И тогда я подумала о третьей возможности: это не сон и не безумие. Но это совершенно дикая мысль!

Как Ирсули, я слышала голос человека, который потопил корабль Рафферти. Голос звучал в точности как – иногда – голос капитана Бенсона. Почему он так привязан к колесу? Когда мы с Гарольдом пришли к нему в каюту и впервые увидели колесо, поведение капитана было очень эксцентричным. И в тот день, когда мы отплывали, что-то с ним было неладное, когда он так драматично выставил колесо.

Она вздрогнула.

– Со всеми нами неладно, – добавила она. И продолжала:

– Как Ирсули, я отдала эту статуэтку Рафферти, как часть нашей платы за его помощь. Вначале, когда за столом я её увидела, она для меня ничего не значила. Но когда я её коснулась… я её узнала. Ирсули была слепа. Она знала статуэтку не по виду, а на ощупь. И я подумала: откуда капитан взял это? И почему он так любит колесо? Разве только… он тоже знает об Ирсули. Это всё объясняет!

Она покраснела и отвела взгляд, в то же время вытянув свои прекрасные ноги и предоставив мне возможность восхищаться ими.

– Но, вероятно, это слишком глупо – считать, что призрак Ирсули одолевает нас обоих?..

Я ничего не ответил, и она продолжала:

– Глупо или нет – я надеялась получить какую-нибудь информацию от Майка, но так, чтобы он этого не понял: бывают ли у капитана такие провалы, как и у меня. Но, как вы заметили, Майк меня избегает. И тогда я спросила у Чеда. Я покажу этому чванливому рыжему, что кое-кто здесь меня ценит!

Она проверила, восхищаюсь ли я её ногами. Я заметил:

– Ваш брат вышел вслед за вами. Вы говорили с ним? Он разбил статуэтку.

– Неужели? Боже! – ахнула она. – Нас с ним сбросят в море! Зачем он это сделал?

– Может, решил, что она слишком непристойна. Или, – очень осторожно добавил я, – ему тоже могли сниться сны, в которых она фигурирует.

Она распрямилась, губы её округлились.

– Вы хотите сказать… Но это невозможно!

Поскольку Сватлов рано или поздно все равно признается ей, я пустил в ход пригодное для обоих объяснение, не связанное с Бенсоном:

– Ваш сон отталкивается от колеса, одного-двух случайных упоминаний об Африке и святой Урсуле – это всё вы обсуждали с братом. Если они попали в сон одного из вас, то могли попасть и в сон другого. А что касается остального – ваш брат честолюбиво привёл вас в круг людей, социальный статус которых выше, чем у тех, с кем вы обычно общаетесь. Вы безжалостно подгоняли себя, чтобы сравняться с ними, и ваше новое мироощущение вступило в умственный и физический конфликт со старым. Слишком много противоречивых мыслей и тревог вторглось в ваше сознание, отрицая друг друга, в результате чего возникли провалы.

В такие моменты верх берет подсознание, которое обычно контролирует непроизвольные действия. Оно упрямо пытается выразить ваши врождённые желания. Вы связываете эти провалы со снами об Африке в попытках объяснить их. Но объяснение вас не удовлетворяет, и поэтому вы пытаетесь подкрепить его, хватаясь за все, связанное с Африкой. Например, эта статуэтка африканского происхождения привлекла вас, и вы убедили себя, что узнаете её.

Вероятно, вы были слишком смущены, чтобы прийти ко мне, попросить объяснений и получить простой ответ. Ваше состояние подтолкнуло вас к вере в одержимость. Вы ставите телегу перед лошадью, считая, что провалы вызваны вашими снами. Подумайте, постарайтесь вспомнить. Вы увидите, что разговоры об Африке предшествовали снам. Ведь так?

Лицо её прояснилось:

– Вы правы…

– Поскольку для вас Ирсули стала символом подавления личности, вероятно, она будет вам сниться, пока вы находитесь среди людей, которые вас подавляют. Прошу вас, не забивайте себе голову беспочвенными догадками. А если ещё раз усомнитесь в собственном здравом смысле, сразу приходите ко мне. И вы, и, – добавил я небрежно, – ваш брат.

Она прикрыла ноги, словно её успокоили мои взгляды на них, и она решила приберечь их на будущее.

– Что ж, вы сняли тяжесть с моих плеч. Спасибо, доктор.

Я ненавидел себя за то, что пришлось ей солгать, даже ради её собственного блага, но был уверен, что ослабил власть Бенсона над ней, при этом сохранив его репутацию. Оставив её в приятном обществе зеркала, я отправился в каюту её милости. Если даже леди Фитц не помнила о своём танце, то скоро узнает о нём от свидетелей. Поговорив с ней сейчас, можно развеять сомнения, которые неизбежно охватят её.

Дебора впустила меня и удалилась после небрежного жеста леди Фитц. Англичанка и её кавалер пили чай с таким видом, словно это отрава: леди Фитц из чашки, Бурилов – из высокого стакана, который он обернул носовым платком. Чай его, судя по бутылке, был приправлен коньяком.

– Ах, доктор, я вас ждала, – сказала леди Фитц и пояснила: – Вы всегда так внимательны!

Я поклонился и осведомился о её мигрени.

– Послушайте, вы не столь наивны. Я боюсь капитана Бенсона с того момента, как поняла, что он – орудие злого духа. Возможно, сны об Ирсули, как вы объяснили, вызваны тем, что в его каюте я видела чёрное колесо. Но мне снилась и статуэтка слоновой кости, которую наяву я никогда не видела! И мне кажется очень странным, что она тоже оказалась у него.

Я взглянул на Бурилова. Он знал, о чём она говорит, и добавил:

– Да. Мне тоже снились сны о жрице.

Я заранее подготовил объяснение, почему этим двоим могли сниться одинаковые сны.

И ещё добавил:

– Вы оба занимаетесь дизайном помещений, это связано с африканской скульптурой, а через это – и со снами об Африке. Несомненно, такие же статуэтки, как у Бенсона, хранятся во многих музеях, вы и мистер Бурилов их видели, и воспоминание об этом вошло в ваш сон.

Леди Фитц сказала:

– Да, но я узнала статуэтку не по внешнему виду, а прикоснувшись к ней! – И возмущённо: – А я не из тех дебилов, кто при посещении музеев трогает статуи.

– Но у вас чуткий взгляд художника, – возразил я. – Он ощущает линию и текстуру не хуже осязания.

Она была польщена и поэтому согласилась. Я поспешил развить успех:

– Следовательно, статуэтка капитана возбудила в вас сенсорную память о других африканских статуях, и эти воспоминания вошли в сон об Ирсули.

Она положила в мою чашку пять кусочков сахара.

– Но если это так, почему эта девчонка, Флора, вела себя так странно и убежала? Можно подумать, что она тоже видела сны об Ирсули! Именно это вызвало у меня дурные предчувствия.

Я ответил:

– Мы все знаем, что колесо африканское. И его воздействие могло вызвать у многих сны о Чёрном континенте. Возможно, и другие на корабле видели сны, аналогичные вашим, леди Фитц. Но я бы не советовал вам расспрашивать. У вас тогда может сложиться убеждение, что Ирсули существует реально, а вы – в когтях злого духа. А для этого вы слишком умны.

Она постаралась выглядеть умной и поблагодарила меня.

21. КОРАБЛЬ ДУШ

Меня заинтриговало следующее совпадение: туманная дымка возникала только во время танца женщин. Конечно, нелепо думать, что человек может управлять природными стихиями, но я был встревожен. Весь день я то и дело выходил и смотрел на воду, близкую и далёкую; сам того не желая, гадал, не связан ли этот туман с исчезнувшим островом, на котором мы нашли колесо.

На закате Мактиг застал меня за этим занятием. Растущее сходство с мумией свидетельствовало о разладе в его умственном состоянии, и я поругал его за то, что он не следит за собой – и телесно, и духовно.

Он пожал плечами.

– Вините Рыжего, а не меня! Бедняга так давно лишился своего тела., что не обращает внимания на моё – торопится, пытается наверстать упущенное. Особенно потому, что это всё-таки не его тело, и он не знает, как с ним обращаться. Как шофёр, привыкший к «форду-Т» и неожиданно пересаживающийся на «мерседес».

– Перестаньте, Майк!

– Вы и сами это знаете, – сказал он как будто с жалостью.

Джонсон рассказал ему о танце леди Фитц. Я описал свой разговор с нею и Флорой.

– Жаль, что вы верите словам капитана, а не мне. Но, пожалуйста, ради Джима, удерживайте его от таких трюков, как этот со статуэткой! Иначе Флора и леди Фитц поймут, что он с ними делает, и возмутятся. Я делаю всё, что в моих силах, чтобы положение оставалось нормальным, пока мы не вернёмся в порт, и наши пути не разойдутся.

– Конечно, и скрепляете свою работу портландским цементом. Успех предприятия капитана зависит от того, насколько леди Фитц и остальные отождествят себя с Ирсули. Ваше вмешательство заставляет их считать это вздором. Если бы я по опыту не знал, что одним разговорами духов не прогонишь, я бы на вас рассердился.

– Майк, если бы я считал, что розыгрыш Бенсона подошёл к концу, я бы отступил. Но, по моему мнению, он только начался. То, что он до сих пор делал со всеми вами, было всего лишь игрой, он просто пробовал свои силы. Но теперь он знает, что его возможности почти безграничны. Я не питаю к нему ненависти, нет, просто считаю его безответственным и стараюсь защитить его так же, как вас всех.

Он с отвращением покачал головой:

– Когда капитан через Большого Джима организовал это небольшое плавание, он ошибся в своих расчётах, и в результате может пострадать сам. В его время врачи были скорее фельдшерами. Они перевязывали физические раны, но ничего не знали о душевных. Когда капитан пригласил вас, он считал, что вы – просто медбрат для оказания первой помощи, как было раньше. Он не рассчитывал получить психоаналитика.

Если бы вы были простым врачом, Фитц и остальные сразу бы поняли, что Ирсули существует. Они бы выдали все о ней, не успев занять оборонительную позицию. А теперь из-за вашего проклятого вмешательства все это скрывают.

Капитан должен был показать им статуэтку! Он должен был застать их врасплох, чтобы те открыли, что знают об Ирсули. И если бы они так поступили, он мог бы действовать дальше. А так они придут к вашему же выводу – гипноз. Позже они могут пожалеть об этом, но до этого помешают мне и Большому Джиму найти сокровище.

Я сказал:

– Сомневаюсь, что оно существует. А если и есть, скорее всего, Бенсон заранее его там спрятал, чтобы потом «найти» в нашем присутствии. В противном случае мы охотимся за химерой, тратим зря время, и может произойти что-нибудь непоправимое. А если леди Фитц и другие поймут, что я лгал, чтобы защитить капитана Бенсона, я навсегда получу репутацию некомпетентного специалиста или даже его сообщника.

– Если бы Иисус сотворил перед вами чудо, вы бы и в нём усомнились! Росс, ради Бога, всего несколько дней – и мы найдём остров Рафферти!

На горизонте я что-то увидел. Словно стеклянный корабль короля Артура, корабль мертвецов из культа Озириса, солнечная ладья, корабль душ.

И тут же понял, что это рваный клок освещённого солнцем тумана.

Руки Мактига опустились.

– На мгновение мне показалось, доктор… да вы испуганы! – Он дружески потрепал меня по руке. – Простите, если я вас испугал. Но мне показалось…

Ему не нужно было объяснять мне, что ему показалось. На мгновение меня посетила та же мысль: старый корабль Рафферти вырвался из дюны. Мактиг разочарованно сказал:

– Черт, всего лишь игра света на воде. – Он вздохнул. – Дымка, туман при хорошей погоде. Берег Рыжего – это лабиринт рифов. Если нас застигнет там буря, у нас не будет ни одного шанса.

Это снова вернуло его к Рафферти и Бриджит, и он закончил:

– Когда Рыжий покинул эту обитель горести, я утратил контакт с любимой девушкой. Интересно, воссоединюсь ли я с нею потом, когда Харон перевезёт меня через Стикс?

Он пожал широкими плечами, невесело усмехнулся и ушёл. Туман подполз ближе, хотя ветра по-прежнему не было. Он приближался осторожно, крался за «Сьюзан Энн», как кошка, огромная, холодная серая кошка. Ужасный сфинкс с загадкой наготове.

И как бы в ответ, появился другой туман – у меня в голове. Мысли мои смешались. Меня охватила апатия. Я был слишком вял, чтобы правильно оценить это состояние. Несколько раз я пытался это сделать, но возвращался к начальному пункту. Возможно, этот умственный барьер возник из-за перенапряжения – как уход от усталости и раздражений. Все вдруг стало нереальным, но не тревожным. Скорее даже приятным, успокаивающим. И, возможно, породило иллюзию, которую мне вскоре предстояло увидеть.

По совету Мактига я под предлогом болезни избегал Бенсона.

Приближалась ночь, но я не мог уснуть. Апатия сама по себе была призрачным отдыхом. Я смотрел на крадущийся туман, теперь совсем близкий от нас, и чувствовал себя, как маленькая птица, заворожённая василиском: она видит, как сжимаются кольца, но её это почему-то не пугает.

Как иногда это бывает с туманом, он отступал при звуках корабельного колокола, сопровождавшихся эхом. Словно звуками колокола засыпанного корабля.

Луны не было, но туман светился, как будто каждая его молекула излучала пламя. Он расстилался над нами, как большая сеть, словно какой-то гигант хотел поймать бабочку. Потом опускался, как холодная и влажная простыня на плывущий в море матрац.

Я был беспомощен, как куколка в коконе. Просто смотрел на прозрачную серость, и с меня этого было достаточно.

На корме тёмными пятнами сгущался ясный ночной воздух, как тень, как щели в серой стене. Постепенно их глубина и высота увеличивались, как будто они стремились к «Сьюзан Энн», становясь все заметнее. Эти тени были не просто воздухом, они казались материальными, словно туман превращался в них. Какие-то фигуры рассекали его, и он делал их видимыми.

Что-то похожее на корабль…

Остов с острова!

Сердце моё сильно забилось, но я тут же успокоился. Тот корабль погребён под тоннами песка. Даже если он не раздавлен, на острове нет никого, кто мог бы его откопать, спустить на воду и плыть на нём. Мой усталый мозг меня обманывает, только и всего. Подсознание заставляет меня видеть сны наяву.

Я услышал крик Мактига, звонкий радостный возглас, словно горн, возвещающий начало охоты. Чёрный призрак приблизился, и теперь его сходство с кораблём меня забавляло. Какое извращённое совпадение!

Нос призрачного корабля безо всякого толчка коснулся кормы «Сьюзан Энн», но корабль продолжал наплывать – действительно призрачный, он проходил сквозь «Сьюзан Эрн».

Проходил сквозь?

Или – сливался с нею?

Призрачный нос приближался ко мне, раздвигая туман. Я чувствовал странное, но не тревожащее возбуждение, словно сейчас неожиданно исполнится моё сокровенное желание.

И в то же время мне стало грустно, как будто наползающая тень – это серп Ангела Смерти.

Корабль коснулся меня волшебной палочкой и прошёл сквозь меня. Внутри призрака воздух оказался сухим и тёплым, щекочущим, как электричество. У меня закололо кожу. В ушах зашумело, словно загудело множество пчёл.

Пространство чистого воздуха слилось с «Сьюзан Энн». Движение призрака замедлилось, он уравнял скорость и плыл теперь вместе с нашим кораблём.

Я, затаив дыхание, ждал.

Снизу донёсся резкий крик.

Как ножом, разрезал он пелену тумана. Ему ответили другие крики, более высокие, они кололи меня, побуждали к действиям. Первый голос я не узнал, но высокие крики могла издавать только леди Фитц.

Я побежал к трапу и услышал, как Мактиг на полуюте приказывает вахтенному принять штурвал. Вахтенный резко ответил, что не прикоснётся к этому дьявольскому колесу. Когда я приблизился к каюте леди Фитц, в коридоре появилась Дебора.

– С её милостью всё в порядке, – сказала она. – Она услышала крик, и мистер Бурилов перепугал её до полусмерти, сказав, что началась революция.

Я побежал дальше, обгоняя взволнованных людей, в том числе Пен. Бенсона мы застали в помещении экипажа. Только что проснувшиеся мрачные люди прижали его к переборке. Одни были в пижамах и бельё, другие совсем голые, только в носках.

Бенсон побледнел от сознания вины, но старался скрыть своё смятение. По угрожающему поведению матросов, их комментариям и угрозам я увидел, что назревает первоклассная драка.

Очевидно, Бенсон, по обычаю старого капитана, решил навестить спящих членов экипажа, чтобы проникнуть в их мысли. Не знаю, пытался ли он отыскать среди них свиту Ирсули или стремился разгадать причину их враждебности. Но если старый капитан таким подглядыванием когда-то предотвратил мятеж, нынешний мог вызвать его.

Ни я, ни Пен не обратили внимания на одежду матросов. Пен подтолкнула меня к моряку по имени Даррел. Кричал он. Он сидел на койке, бледный, и всё время повторял, что Бенсон пытался задушить его во сне. Он всех настраивал против Бенсона. Я отругал его как следует, чтобы привести в себя.

Пен пробилась сквозь группу, окружившую Бенсона, и, услышав женский голос, моряки вспомнили о скромности. Раздетые спрятались за спинами остальных.

В кубрик вбежал Джонсон, следом появилась Дебора. Пока Джонсон распекал своих людей, Дебора вторила ему резкой шотландской бранью, крича, что они испугали её милость.

Даррел погрузился в мрачное молчание. Пен и Хендерсон отвели Бенсона в его каюту. Я пошёл к Мактигу рассказать о причине шума, пока он не бросил штурвал и не оставил «Сьюзан Энн» блуждать вслепую.

Я проходил мимо каюты Флоры. Дверь была приоткрыта, и оттуда показалась голова. Я подумал, что девушка начнёт расспрашивать меня о причине шума, и приготовился успокоить её, – но голова принадлежала Чедвику. Он мгновенно спрятался, как черепаха в панцирь. Дверь негромко защёлкнулась.

Пройдя мимо, я подумал – что мог бы делать Чедвик в каюте Флоры в такой час, – и пошёл к Мактигу. Рулевое колесо так чётко виднелось на фоне тумана, что сам ирландец казался бледным и нематериальным. Запавшие глаза, ввалившиеся щеки, напряжённый взгляд, которым он меня встретил, не смягчили первого впечатления.

Я сказал ему, что одному из матросов приснился кошмар, и с облегчением направился к себе в каюту. Чары тумана развеялись, и я понял, что страшно устал.

К утру туман исчез, и призрачный корабль превратился в сон.

22. РАФФЕРТИ ВСТАЁТ ЗА РУЛЬ

«Сьюзан Энн» огибала мель.

С правого борта при взгляде на бледное небо казалось, что мы плывём в тигле с жидким сапфиром. Вода с левого борта была мутной, словно разведённой молоком, – это виднелся песок всего в нескольких метрах под нами.

Воздух был так прозрачен, что от яркой небесной лазури резало глаза. За рулём был Мактиг, он выполнял и свои обязанности, и обязанности капитана. Глаза его сузились до щёлочек, и теперь он выглядел ещё меньше похожим на себя, но в свете солнца не казался призраком.

Ко мне подошёл Джонсон.

– Сегодня ко мне обратился Морган с жалобой, если можно так сказать. Заявил, что экипаж требует, чтобы мы ограничили свободу передвижения Бенсона и его гостей. На корабле все боятся удара исподтишка. Я разговаривал с каждым, но все отрицают какую-либо связь с Морганом.

Он отказался от предложенного стула и сигареты.

– Не знаю, кто все это начал, но со слов Моргана и некоторых других я кое-что понял. Похоже, за всем этим стоит один человек. Люди клянутся, что не обсуждали это с Морганом, но… я знаю своих людей. Кто-то их настраивает. Много бы я дал, – сурово добавил он, – чтобы узнать, кто это. Однако ещё один скандал, вроде сегодняшнего, – и лишь Бог знает, чем это кончится.

Его рассказ подтвердил моё собственное предположение о Бенсоне-гипнотизёре, но с добавлением, что он заставляет леди Фитц, Мактига, Бурилова и Сватловых совершать для него убийства. Им якобы овладела безумная мысль отомстить потомкам тех, кто плохо обошёлся с его прадедом. Поэтому жертвы его обмана потенциально так же опасны, как и он сам, и экипаж хочет, чтобы их всех посадили под замок, мягко выражаясь.

– Главный их аргумент – то, что Бенсон пошёл на такие затраты, чтобы собрать их вместе, – сказал Джонсон. – Неблагодарные псы! Сейчас за три месяца они получают больше, чем за год на торговом судне! Ну, доктор, что вы скажете?

На какое-то время я пришёл в замешательство. Мне нельзя было соглашаться с гипотезой о гипнозе, но я не мог объяснить происходящее и предположением Пен, что группа призраков посмертно выполняет свою задачу.

Я применил тот же способ, с помощью которого развеял подозрения Флоры и леди Фитц. Изобрёл множество специальных терминов, которые не имели смысла ни для Джонсона, ни для меня самого.

Он нетерпеливо спросил, могу ли я это изложить в обычных словах, – но я ответил, что медицина сейчас далеко ушла от начального курса английского языка. Я бойко вывалил все психологические и психоаналитические термины, какие мог вспомнить. Наконец, уловив если не смысл, то общий настрой, Джонсон согласился, что лучше подождать.

Я пообедал с экипажем, что, право, меньше компрометировало меня, чем общество капитана. Моряки были достаточно разговорчивы, но по их косым взглядам я понял, что моё присутствие удерживает их от более личных замечаний. Ни слова не было сказано о поведении Бенсона прошлой ночью. Я был бы спокойнее, если бы они обсуждали этот случай: пока не выскажутся, вряд ли забудут о нём.

После заката мы встали на якорь между двумя отмелями, и «Сьюзан Энн» оказалась в узком проливе. Наутро этот пролив привёл нас в лабиринт песчаных отмелей. Разумеется, это Бенсон был виноват в том, что мы попали в эту ловушку, хотя действовал он не сам, а через рулевого – Мактига. Джонсон нервно расхаживал по палубе, словно гигантская оса, слишком встревоженный, чтобы хоть минуту постоять спокойно. Мактиг хриплым голосом Рафферти клялся, что корабль сам прошёл через лабиринт, а не он его провёл, – и глянул в мою сторону – не расскажу ли я, что мы видели на закате.

Я подумал, что если с «Сьюзан Энн» что-нибудь случится, истинным виновником её гибели будет Бенсон, а не Мактиг. Поскольку последний никогда не был в этих водах и, вероятно, вёл корабль под гипнозом.

Настроение Джонсона сказывалось на экипаже. Работавшие на палубе матросы часто останавливались, глядели по сторонам и обменивались замечаниями, которые сводились к презрительным репликам в адрес Джонсона и Мактига. Смитсон поругивал матросов, но довольно равнодушно.

Рядом появился Хендерсон. Он рявкнул:

– Это вам не детский сад, парни! Хватит трепаться! Принимайтесь за работу!

Смитсон распрямился и крикнул в ответ:

– Кто на вахте, я или ты, Хендерсон? У каждого из нас своё время отдавать приказы, – так что проваливай!

Хендерсон поёжился под взглядами моряков.

– Ну, клянусь Господом, – сказал он, – в свою вахту я научу вас работать! – И ушёл, а его имя прибавилось к чёрному списку экипажа. Скоро и нам предстояло с ним познакомиться.

Пен в качестве посредника Бенсона то и дело заходила к Мактигу осведомиться о нашем продвижении. На мгновение она задержалась возле меня, прошептала, что скоро всё будет в порядке, и потрепала меня по руке.

Ветра по-прежнему не было, солнце ослепительно сияло с безоблачного неба. По обе стороны корабля, словно льды в Арктике, лежали рифы. Ярко окрашенные, как распущенный павлиний хвост. В более глубоких местах белизна песка сменялась различными оттенками синевы: от небесной лазури до кобальтовой сини и перламутра. В местах скоплений кораллов вода переливалась оттенками тёмно-бордового и красного, светло-коричневого и янтарного, цвета бронзы и топаза.

Мелкие воды – морская пустыня! Яркие подводные пятна тянулись бесконечно. Повсюду виднелись крошечные островки; одни – одинокие, серебристые, другие – серые кораллы, побелевшие от пластов гуано и напоминавшие миниатюрные горные пики с белоснежными вершинами. Кое-где виднелась зелень, росли пальмы.

Леди Фитц, Флора и Чедвик расположились на передней палубе. Бурилов их фотографировал, а Флора старалась как можно больше обнажить стройные ноги, к вящему раздражению её милости. Когда я поднялся к ним, они мгновенно умолкли, как будто я прервал исключительно личный разговор, и я пошёл на корму к Мактигу, который казался радушнее.

– Пираты обнаружили остров Рыжего случайно, когда королевские суда загнали их в эти воды. Их корабль был небольшой, и они могли пройти через проливы, закрытые для их преследователей.

Посмеиваясь, он описал остров Рафферти, закончив так:

– Скоро сможете сравнить моё описание с оригиналом. Тогда узнаете, кто прав: капитан или вы.

Я ответил:

– Я рад, что стоит хорошая погода. Надеюсь, мы отсюда быстро уйдём. Даже лёгкий ветерок может бросить нас на эти рифы.

Он пообещал:

– Мы здесь долго не задержимся. Захватим сокровище и поплывём домой. И все будут довольны.

Если что-то и могло убедить меня в истинности версии со старым капитаном, то это безграничная удача, сопровождавшая Мактига в навигации. То, как ему удалось провести корабль через множество коралловых ножей, граничило с чудом.

На закате мы снова стали на якорь, но Джонсон не удовлетворился этим и заставил своих людей установить кнехты на ближайшем коралловом рифе.

Вечером со мной поговорила Пен. Она рассказала, что леди Фитц и Сватлов стали меньше времени отводить своей трапезе – что, учитывая их аппетит, поразительно, – и больше следить за каждым движением Бенсона.

– Как два ребёнка, наблюдающие за третьим, недавно поселившимся в их квартале, – сказала она. – Что-то близится, Росс, я чувствую это. Слава Богу, Майк говорит, что скоро мы достигнем острова.

Когда на следующее утро я встретился с леди Фитц, она холодно попросила меня посторониться и дать ей пройти. Я подошёл к Сватлову, надеясь поболтать с ним, но тот вскочил с кресла, торопливо извинился и сказал, что ему нужно вниз. Тогда я выследил Флору. Она сперва не решалась ответить, когда я спросил её об остальных, потом сказала, что просто у всех не очень хорошее настроение. В плавании бывает так, что не хочется видеть даже ближайших друзей.

Она посмотрела на меня, как бы раздумывая, стоит ли говорить ещё, и решила, что не стоит. Мы немного поболтали о пустяках, после чего она с достоинством удалилась. Я видел, как она несколько раз с беспокойством касалась своих глаз и волос – словно сомневаясь, не изменились ли те за ночь.

На следующий день сразу после полудня мы увидели остров Рафферти. Мактиг показал мне его – неприглядную голую скалу на горизонте, окружённую мелкими островками, которые казались менее грозными из-за покрывающей их зелени.

Рядом была Пен, и именно она обратила моё внимание на остальных, бывших на палубе: Бурилов что-то говорил леди Фитц, разглядывая остров, как старого знакомого. Чуть поодаль Сватлов прилип к поручню, словно притянутый магнитом. Флора прогуливалась по палубе под руку с Чедвиком, украдкой поглядывая, не проявит ли Мактиг признаков ревности. Сомневаюсь, что он вообще видел её.

Пен сказала:

– Они узнали остров, Росс. Ирсули – не сон.

Я не стал спорить. К закату мы более-менее приблизились к скале. Бенсон застал нас вдвоём и вежливо кивнул мне. Теперь, когда его цель была близка, он мог меня терпеть.

Подошёл Мактиг.

– Ну, что ж, капитан, вот она, моя гавань. Корабль Рыжего входил вон через тот пролив, но «Сьюзан Энн» не сможет. Остаток пути придётся проделать в шлюпке.

– Немедленно, – оживлённо кивнул Бенсон.

– Нет, только не это, – возразил Мактиг. – Через несколько минут стемнеет. И что-то подсказывает мне, что нужно ждать утра. – И он принюхался, будто ощутил в воздухе опасность.

Пен подхватила:

– Да, отец, подожди. Не делай ничего, что могло бы усилить недовольство. Мы слишком близки к финишу, чтобы позволить себе ошибиться.

Бенсон задрожал, словно сдерживая приступ гнева, но овладел собой. Обнял Пен. Она еле заметно отстранилась.

– Хорошо, – сказал он, но прозвучало это довольно мрачно.

В сумерках на остров вышли поглядеть не только те, кому снились сны об Ирсули, но и большинство членов экипажа. Рука Пен крепче сжала мою.

– Они знают, – прошептала она, – или просто заметили, как смотрят другие, и им стало любопытно.

Остров находился в миле от нас. Он возвышался над соседними островками, словно король в окружении вассалов. Сумерки и расстояние окутали его синевой и бросили тень на другие рифы. Как будто самодержавный аметист восседал на троне среди гиацинтов, яшмы, розового кварца и рубинов.

Ночь укрыла остров тьмой, и густеющая тень упала на нас, словно отброшенная огромными крыльями.

23. ФЛОРА

В полночь мы собрались в столовой по приглашению Бенсона – чтобы отметить, как он сказал, наше прибытие. Бенсон пребывал в исключительно хорошем настроении. Впервые я видел лицо старого капитана таким торжественным. Если бы не визгливый голос и архаичные выражения, я бы подумал, что передо мной Большой Джим собственной персоной.

Мактиг радостно улыбался ему, но Пен выглядела встревоженной. Возможно, опасалась, что это отразится на его самочувствии, изменит его, и он перейдёт от хорошего настроения к приступу ярости.

Я тоже беспокоился. Лицемерие стало второй натурой для Флоры, Бурилова и Чедвика. У леди Фитц и преподобного оно было выражено гораздо слабее. Несмотря на внешнюю весёлость, им было не по себе, и я чувствовал, чего опасается Пен: назревает какой-то заговор, в воздухе сгущалось напряжение, готовое вот-вот прорваться.

Для Бурилова веселье, неважно – искреннее или напускное, означало только одно – выпивку. Под её влиянием он начинал болтать и петь. Леди Фитц попыталась сдержать его воодушевление сердитыми взглядами и резкими замечаниями, но тот не обращал на неё внимания. Он вошёл в раж, но как раз когда буйство готово было перейти границы – он собрался сплясать на столе трепака, – с ним произошла перемена, и он, как сгоревшая ракета, ушёл во тьму глубочайшего отчаяния.

Он прижал ладони к вискам и начал раскачиваться взад и вперёд.

– Я помню! Какой я дурак! – воскликнул он по-русски. – Но я помню!

И посмотрел на нас округлившимися глазами.

– Мой сон перед бурей, да! Змеи, предрекающие смерть в моей семье. Это так ужасно, что мозг отказывается помнить. Но теперь я вспомнил: коньяк вправил мне мозги!

Леди Фитц спросила:

– О чём ты, Алексей? Расскажи мне!

Он повернулся к Бенсону и заговорил монотонным речитативом:

– Змеи. Три змеи в воде. Плывут! Сплетаются. Змея хватает себя за хвост – катится ко мне, как обруч, и гудит, как туча пчёл! «Алёша, сыночек, – говорит она, – смотри на меня! Я прихожу предвестником беды. Теперь ты знаешь». А на спине змеи рисунок чешуи – кресты, сплетённые друг с другом. По всему телу. Словно… – Глаза его выпучились, он сморщился, будто с трудом глотая что-то. – Словно…

Он упал на колени, сплёл пальцы рук, прижал их к груди, откинул голову назад, закрыв глаза.

– Словно чёрное колесо! – пропел он прекрасным баритоном, достойным сцены «Метрополитен-оперы».

И упал без чувств.

Леди Фитц закричала и бросилась к нему. Мактиг смотрел с восхищением. Голос его, однако, дрожал:

– Старина Алексей остался на посту до последнего. Док, если вы поможете мне снять её приставучесть с Алексея, мы сможем перенести его на койку.

Леди Фитц позволила мне оттащить её, но потом вновь отчаянно рванулась к бесчувственному Бурилову, словно мы разлучали их навсегда. Светловы и Чедвик успокаивали её. Бурилов весь пылал, пульс его участился; я предположил, что у него лихорадка, а конкретный диагноз – случай острого алкоголизма.

Мы с Мактигом с трудом подняли его – исхудавший, Бурилов тем не менее весил больше двухсот фунтов. Мактиг заметил:

– Я всегда находил, что Алексей слегка полноват. И теперь, как его носильщик, могу это подтвердить. Продолжайте веселиться! – обратился он к остальным, когда мы направились к двери. – Да здравствует веселье!

Мы спустились по лестнице. Мактиг спросил, отдуваясь:

– И каков же ваш вердикт, доктор? Наш дорогой малыш Алексей, этот слонёнок, видел сон ещё до урагана, задолго до находки чёрного колеса.

– До сих пор Бурилов не вспоминал этот сон, – возразил я, тоже отдуваясь. – Странно, но обычно предостережения не замалчивают до того, как можно проверить их справедливость.

– А как может быть иначе? Предсказания записывались тогда, когда были сделаны, и только впоследствии обнаруживалось, что они справедливы, – настаивал Мактиг, пока мы укладывали русского в постель.

– В таком случае они крайне неопределённые, – возразил я. – Готов биться об заклад, что в них никогда точно не указывается время, место и имена людей.

Мы вернулись к столу, где все оставались на местах – как будто никто даже не вздохнул за время нашего отсутствия. Бенсон небрежно осведомился насчёт Бурилова.

– Лежит смирно, – ответил Мактиг.

Леди Фитц удержалась от комментариев по поводу состояния здоровья своего любовника, но неожиданно доверительным тоном сообщила:

– Мне нужно кое в чём признаться, капитан Бенсон. Отчасти это касается сна Алексея. Удивительное совпадение!

Чедвик заметно насторожился, как собака, заслышавшая шорох. Леди Фитц начала было воркующим голосом:

– Да, я тоже видела сон. Мне снилось… – и дразняще смолкла. Чедвик ухмылялся. Сватлов придерживал одну руку другой. Флора беспокойно ёрзала.

Пен почуяла опасность раньше меня или Мактига. Бенсон ожидающе склонился к англичанке. Флора о чём-то заговорила, чтобы сдержать грозящее откровение. Но леди Фитц безжалостно продолжила:

– Мне тоже снилось чёрное колесо! – И ласково добавила: – Рассказать, что я видела? – произнесла так, словно паук, приглашающий муху в паутину.

Флора застыла в крайне неудобной позе. Сватлов кашлянул, словно хотел отвлечь внимание леди Фитц. Один Чедвик спокойно сказал:

– Мы все очень заинтересовались, я уверен.

Леди Фитц улыбнулась ему.

– Мне снилось, капитан Бенсон, что меня зовут Ирсули. Я дала клятву на чёрном колесе. А колесо было на корабле, который потопили люди с другого корабля. Одним из них – во сне – был ваш прадед. Но, может быть, вы об этом сне знаете?

Она ждала. Глаза Бенсона сверкнули, но он смолчал. Леди Фитц сказала:

– Вам мог рассказать об этом наш добрый доктор.

Пен поспешила вмешаться и затараторила без пауз и интонаций:

– Отец уже поздно, и ты так устал и тебе пора ложиться ты слишком утомляешь себя оставаясь так поздно на ногах и…

Флора зло перебила её:

– Не забывайте об этикете, Пенелопа! Невежливо прерывать.

Выглядела она при этом такой довольной, словно пронзила сердце Пен кинжалом.

Бенсон понял намёк.

– Подожди-ка! – резко сказал он и поднял руку, заставляя Пен замолчать.

Леди Фитц больше не ворковала, когда сказала холодно и деловито:

– Я уже рассказала вам о своём сне, капитан Бенсон. То же самое снилось и мистеру Бурилову. Мы с ним, должно быть, очень похожи, если нам снились одинаковые сны, не так ли? Но, как выяснилось вскоре, на борту, кроме Алексея, нашлись и другие родственные души. О Боже, да! Один из них – преподобный Сватлов. Он тоже знает об Ирсули! Верно? – спросила она, глядя ему в глаза.

Флора горячо воскликнула:

– Гарольд, говори! Скажи ему! – но Сватлов смог только глотнуть и бросить умоляющий взгляд на Бенсона.

Флора не выдержала, вскочила на ноги:

– И я видела то же самое! И Чед тоже! Доктор Фенимор успокаивал нас своими пространными объяснениями, чтобы сбить с толку! Леди Фитц-Ментон и Чед говорят, что он делал это сознательно, чтобы помочь вам, капитан. Может быть, да… а может, и нет.

Она неуверенно взглянула на меня. И добавила:

– Но вам не помогло то, что он удержал нас от рассказов друг другу. Мы давно уже поняли, что вы пытаетесь сделать с нами.

Челюсть Бенсона отвисла. Он попытался встать, но Пен положила руку ему на плечо и удержала.

Леди Фитц смотрела мимо нас – в дверях появился Бурилов, выжидательно улыбаясь, словно в ожидании аплодисментов. Мактиг больно стиснул мне руку.

Флора сказала:

– Может, вы лучше доктора сможете объяснить наши сны, капитан Бенсон?

Но Бенсон молчал. Он взглянул на Пен, потом на Мактига, на меня. Глаза его сузились, губы дрогнули.

Чедвик встал. Тем временем Бурилов уже вошёл и встал за стулом леди Фитц. Она вцепилась в его руку. Бурилов заметил, что Мактиг смотрит на него, и насмешливо поклонился. Ирландец сильнее сжал мою руку. Чедвик заговорил:

– Ваши объяснения излишни, капитан. Мои друзья их уже знают. И мы знаем, зачем вам это понадобилось. Вы хотите за наш счёт доказать, что ваш рассудок в норме.

Флора подтверждающе кивнула:

– Вы осмелились использовать меня!

Бенсон по-прежнему ничего не отвечал, но в глубине его горла зародилось рычание. Пен сняла руку с его плеча и бросилась между ним и Чедвиком.

– Ради Бога, Чед! Следите за своими словами! – крикнула она.

– Уж я-то слежу! – вызывающе ответил он. – Я выбираю слова с величайшей осмотрительностью. Можете быть уверены!

Она прикусила губу. Мускулистая рука Бенсона отодвинула Пен в сторону. Он смотрел на Чедвика, как смотрят на скорпиона, прежде чем растоптать того. Медленно, словно рот его расплывался, на лице появилась злобная гримаса.

Чедвик улыбался, но всё же осторожно попятился. Он сказал:

– Да, капитан, вы меня ненавидите! Вы думаете о змее, пригретой на груди. Теперь вам остаётся кое-что сделать. Что-то непоправимое. Тем самым вы докажете мою точку зрения. До сих пор вам удавалось обращаться с нами по-своему, но этому пришёл конец. Отныне…

Пен снова схватила отца за плечи, рычание того стало громче.

– Отец, нет! Не позволяй ему тебя спровоцировать! Разве ты не понимаешь?..

Моё запястье онемело от хватки Мактига. Он выпустил его и двинулся к Чедвику, который шагнул в сторону, напрягаясь в ожидании предстоящей стычки. Но Флора бросилась между ними.

– Не трогайте Чеда! Он прав, и не смейте останавливать его! И никого из нас! Никто нас не остановит! – кричала она.

Лицо Мактига, приблизившееся к ней, пылало гневом. Но оно зажгло ответное пламя. Прекрасная и сверкающая, Флора схватила Мактига за руки. Я понял, что чувствует хлопушка, когда подожжён её фитиль. Инстинктивно я приблизился к Пен и Бенсону.

– Будь вы добрее ко мне, – кричала тем временем Флора, – если бы хоть раз, когда я просила, вы проводили меня до каюты, я поверила бы каждому вашему слову! Я не поделилась бы с Чедом своими подозрениями! Но нет, вы не снизойдёте до меня, низкорожденного существа. Но я человек, и докажу вам…

Её длинные алые ногти метнулись к лицу Мактига. Тот перехватил её руку. Сватлов попытался её успокоить и встал, беспомощно разводя руками. Флора не сопротивлялась. Она расслабилась, опустив голову на широкое плечо Мактига, как промокательная бумага, впитывая его близость.

Две струйки крови проступили на щеке Мактига, слились и потекли вниз. Мактиг строго сказал Чедвику:

– Держитесь от меня подальше, приятель, пока можете!

Я стоял так близко к Пен, что она протянула руку и смогла коснуться меня дрожащими пальцами. Чедвик спросил Бенсона:

– Мне стоять в стороне, как советует Майк? Или мы сразу перейдём к делу?

Сватлов, вяло помахивая руками, проскулил: «Нет, нет!» А Бурилов величественно повернулся и смерил его презрительным взглядом. Морщины на лбу Бенсона и складки в уголках рта углубились. Он знаком велел Чедвику продолжать.

Чедвик сказал:

– Как уже заметила Флора… я тоже видел сны об Ирсули. «Это сны… или воспоминания?» – спросил себя я.

Признаю, что вначале я оказался в затруднении. Но когда переговорил с друзьями, истина открылась мне. Вы всегда пользовались одной процедурой, и в этом ваша ошибка. Все мы видели колесо в вашей каюте. Каждого вы просили дотронуться до него и спрашивали, видим ли мы что-нибудь. Вы очень искусно подсказывали, что мы должны увидеть, и нам казалось, что мы действительно что-то видим и что это якобы воздействие колеса и воспоминаний. И все это навеяно историей о встрече вашего прадеда с чёрной жрицей.

Потом нам начинали сниться сны – вызванные искусственно. Доктор своими объяснениями успокоил наши страхи; но тут мы начали замечать, что совершаем поступки, которые в здравом уме никто из нас не совершил бы! Среди экипажа начались разговоры, что мы слегка… тронулись.

Это походило на розыгрыш, когда говоришь по очереди двоим, что его напарник спятил и его нужно успокаивать. А потом наблюдаешь за ними и смеёшься. Но что касается Сватловых, леди Фитц и Бурилова, то это совсем не шутка. И для меня тоже. Я давно заподозрил вас, мой дорогой капитан. С меня хватит. Я занимаю ваше место, и отныне вы все делаете только с моего дозволения!

Леди Фитц вскочила, готовая бежать от разъярённого Бенсона. Бурилов почему-то спрятался за неё, а не наоборот. Чуть поодаль неподвижно застыл Сватлов. Флора вздохнула и неохотно отпустила Мактига.

Но Бенсон спокойно сказал:

– Видите, что вы наделали, Фенимор, со своей вечной медициной? – И Чедвику: – Ничего нового вы мне не сообщили, парень. Я тоже давно вас раскусил. И вот что я скажу. Мы немедленно высадимся на остров и найдём там сокровище. Это покажет, кто из нас прав.

Чедвик разочарованно заметил:

– Это только докажет, что вы подложили его заранее.

Леди Фитц с отвращением оттолкнула руку Бурилова и холодно сказала Бенсону:

– Я и подумать не могу, чтобы уйти с корабля с вами! Особенно сейчас, когда стемнело.

Вмешался Бурилов:

– Может, вы забыли о человеке, которого хотели задушить? Мы – нет!

Но и это никак не подействовало на Бенсона. Чедвик выразительно посмотрел на Флору: она приблизилась к Бенсону, словно ожидая, что он её ударит. Мактиг издал сдавленный звук, но остался неподвижен.

Флора сказала:

– О да, мы покинем этот корабль, но без вас! Вы дадите нам катер, и Чед отвезёт нас в ближайший порт.

Пен рассмеялась ледяным смехом.

– Вы никогда не доберётесь до порта на катере. Вы в милях и милях от…

Флора так же холодно прервала её.

– Мы согласны рискнуть, – сказала она. – Это менее опасно, чем оставаться здесь. – Она задрала нос и скользнула к своему брату.

– Бог до сих пор хранил нас, – вмешалась леди Фитц. – Не оставит и теперь.

И тут Бенсон взорвался.

– Нет, чёрт побери! – вскричал он, сжав кулаки. – Вы не покинете корабль!

Этого они и ждали. Чедвик напряжённо спросил:

– Почему?

Бенсон начал вставать. Пен коснулась его и быстро произнесла:

– Потому что это нечестно! Вы обвиняете моего отца, но не даёте ему возможности доказать, что вы не правы. – Бенсон в ярости повернулся к ней, но она торопливо продолжала: – Если вы сейчас отплывёте одни и затеряетесь в море, вы сделаете все, чтобы нанести ущерб репутации моего отца!

Мактиг рявкнул:

– Только скажите слово против него на берегу, и все миллионы Бенсона до последнего цента обрушатся на вас!

Сватлов скорчился за своей человеческой баррикадой.

– Тише! – крикнул Бенсон, затем добавил: – Говорите, я вас слушаю.

– У нас… есть другая… причина… для отплытия, – заговорил Сватлов. – Этот корабль… отремонтирован… наскоро… он не пригоден для плавания. Слабый ветерок здесь может бросить его на рифы! Так сказал Джонсон…

Бенсон прикрикнул:

– Забудьте этот вздор! Если вы уплывёте сейчас, вы опорочите моё имя и разорите меня; я потеряю корабль, а Джонсон – работу. Сейчас у меня есть шанс оправдаться. Прошу вас только ещё об одном дне…

– Разве удерживать нас здесь против воли – не насилие? – спросила леди Фитц у Чедвика.

– Я здесь капитан, вы, крашеная Иезавель[12]! – рявкнул Бенсон. – Я здесь закон! Вы будете слушаться, или я посажу вас под замок! Ясно?

Чедвик рассмеялся:

– Ничего не выйдет… капитан. – Звание он произнёс будто крайнее оскорбление.

– Конечно, – тут же поддержала его леди Фитц. – К чему сейчас ваши планы, когда мы знаем, что Ирсули – всего лишь выдумка?

Мактиг усмехнулся.

– Ирсули – выдумка! – сказал он. – Да, вы впустили её в себя. Но избавиться от неё, леди Фитц, гораздо труднее. Она действовала через вас раньше, будет действовать и потом, вопреки, всему! Включая молитвы.

– Майк! – сказал я, но он уже повернулся к Бенсону:

– Отпустите их, капитан; Пройдёт пара дней, и Ирсули пригонит их назад!

Взгляд Чедвика заметался, словно в поисках лазейки.

– На острове не может быть никакого сокровища, – сказал он. – Если только вы его заранее не подложили. Но если оно тут и было, за двести лет его давно уже отыскали. Вас опередили, капитан!

– Если бы радио работало, – ехидно возразил Мактиг, – могло бы быть по-вашему. Вы передали бы сообщение и опередили нас. Но нет, всё в порядке.

Флора выпалила:

– Я всё равно не останусь, даже если вы приставите ко мне охранника, капитан!

Бенсон и Мактиг сжали кулаки и переглянулись. Флора жеманно улыбнулась и направилась к двери.

– Я заручилась поддержкой нескольких моих друзей среди вашего экипажа. Они мне больше подходят. Прикажите им не помогать нам, и увидите, кому они подчинятся! Гарольд, ты идёшь? Леди Фитц-Ментон? Алексей? Чед?

Я слышал, как Бенсон скрипнул зубами. Он сказал:

– Если цените свободу, вы не выйдете через эту дверь, глупая девчонка!

– Нет? Только потому, что вы – капитан? – Она рассмеялась. – Придурок! Псих!

И беззаботно переступила через порог. Бенсон взвыл и кинулся за ней. Пен, Мактиг и я вцепились в него, но он вырвался, порвав пиджак. Флора закричала и побежала.

Мы гнались за Бенсоном, окликая его по имени. Чедвик бежал следом, торжествующе смеясь. Я слышал стоны Сватлова. Флора скрылась в кают-компании и захлопнула дверь. Когда мы подбежали, Бенсон пытался выбить её. Он начал отбиваться от нас. Удар по лицу швырнул меня на Пен. Мактиг один не мог с ним совладать. Бенсон упёрся плечом, нажал и распахнул дверь. Я услышал крик Флоры.

С разных сторон послышались ответные крики. Леди Фитц звала Бурилова, лицо её светилось радостью. Бенсон схватил Флору, та вырвалась, порвав при этом и платье, и тонкое бельё под ним и оставшись обнажённой по пояс.

Словно ниоткуда возник вдруг весь экипаж. Чедвик тут же картинно поспешил присоединиться к нам в попытке удержать капитана, и Мактиг набросился на него. Остальные попытались увернуться, и несколько секунд на палубе царил хаос.

Флора кричала:

– Он спятил, он хотел меня убить! – В этот момент скорее именно она здесь выглядела безумной.

И тут вдруг всё кончилось. Чедвик и Мактиг разошлись, свирепо глядя друг на друга. Мы с Хендерсоном держали Бенсона. Пен гладила его по щеке и что-то жалобно шептала. Флора продолжала вопить. Я отпустил руку Бенсона и направился к ней, чтобы успокоить. Пен крикнула:

– Все это подстроено, капитан Джонсон!

Флора закричала ещё громче и бросилась прочь от меня, натыкаясь на моряков, Те с весёлым интересом разглядывали её обнажённую грудь и бурно приветствовали её приближение. Они окружили её. Один из них оттолкнул меня.

Чедвик кричал:

– Капитан Джонсон, Бенсон пытался убить девушку! Его нужно изолировать!

Я едва расслышал протестующий возглас Пен – его заглушили крики моряков, поддержавших Чедвика. Флора всхлипывала: это не было слышно за общим гулом, но было видно. К ней пробирался её брат, поднимая руки, словно старая дева. Хендерсон повысил голос, приказывая всем замолчать. Джонсон беспокойно поглядывал по сторонам.

Леди Фитц отчётливо произнесла:

– Или вы закуёте его в цепи, или дадите нам катер! Здесь мы в опасности. Я требую этого, капитан Джонсон!

– Её тоже заковать! – крикнул кто-то. – Она тоже спятила!

Слезы Флоры производили сильное действие на окруживших её мужчин. Я услышал щелчок ножа. Блеснуло лезвие. Коллинз проталкивался сквозь толпу к Бенсону. Я предупреждающе крикнул и метнулся к нему. Стоявшие рядом решили, что я нападаю, и схватили меня. Мы упали и покатились по палубе.

Хендерсон бил ногами моих противников, время от времени попадая по мне. Я пытался крикнуть: «Коллинз! Нож!», но потерял дар речи. Должно быть, во всеобщей сумятице Коллинз добрался-таки до Бенсона, потому что неожиданно послышались крики мужчин и женщин.

Мы продолжали драться, и меня придавило тяжестью людей. Я не мог высвободить руки, удивился, увидев рядом лицо Хендерсона: его тоже втянули в схватку. Потом краем глаза заметил дерущихся Перри и Коллинза и стоящего на бухте троса Чедвика, убравшегося подальше от опасности. Голова моя ударилась о палубу, и сквозь яркие белые вспышки я увидел у поручня леди Фитц; закрыв рукой глаза, она раскачивалась и громко звала Алексея.

Словно снаряд ударил меня в челюсть, и я замер, ошеломлённый и оглушённый. Клубок сцепившихся тел оставил меня и покатился дальше.

Первое, что я увидел, придя в себя, была Дебора. Свесив ноги, ока сидела на крыше капитанской каюты и с мрачным удовлетворением смотрела вниз. Не знаю, как она туда попала; позже она сказала, что просто запрыгнула, но это немыслимо. Чтобы завершить картину, не хватало только вязанья.

Я сел, собираясь с силами, чтобы вернуться в бурю, захватившую всех, кроме Чедвика, леди Фитц и Сватловых. Я тупо смотрел, как отбивается Бенсон. Дерущиеся наносили удары без разбора, драка превратилась во всеобщую свалку.

Бенсон целеустремлённо пробивался к Флоре. Думаю, тогда он пришёл в такую ярость, что мог бы её убить. Слим Бэнг вырвался из толпы дерущихся, по-кошачьи метнулся к Бенсону. Вероятно, хотел удержать его.

Флора мгновенно преобразилась. Как испаряется капля воды, упавшая на раскалённое железо, так испарился её ужас. Она снова – в последний раз – стала той удивительной красавицей, которая танцевала на палубе.

Она вырвалась из рук Сватлова и словно засверкала. Стала огнём, а не женщиной, каждая клетка тела которой отбрасывала зелёные отблески.

– Ты не коснёшься меня больше! – глубоким голосом воскликнула она. – Ты… ты уже держал меня! Некогда ты поставил свою волю выше моей… и пострадал из-за этого! Хочешь повторить ошибку?

Она скользнула к нему.

– Я, Ирсули, больше не нуждаюсь в тебе! Рафферти сделает то, что должен сделать!

Она вскинула руки быстрым, плавным жестом священника. Слим Бэнг встал перед Бенсоном, заслонив его своим черным телом, и прохрипел:

– Нет, Эзули! Он мой капитан, не делай этого!

Но руки Флоры уже рухнули вниз, словно она швырнула что-то очень тяжёлое, но невидимое. Слим Бэнг закрыл лицо руками.

Одновременно леди Фитц крикнула: «Стой!» – и ещё резче: «Я говорю, стой!». Слим Бэнг судорожно вздрогнул и отскочил назад, а леди Фитц испустила крик без слов, но такой резкий, что у меня зазвенело в ушах.

С долгим дрожащим вздохом – словно гигантские когти безжалостно вырвали его дыхание – Слим Бэнг повалился навзничь и застыл. Ужасный лик – совсем не похожий на лицо Флоры – посмотрел на него сверху вниз, потом – на Бенсона. Флора снова подняла руки…

Возможно, это был обман зрения, но мне показалось, что в этот момент зелёное свечение переметнулось на леди Фитц.

– Самозванка! – вскричала она. – Ты пользуешься моими знаниями для своих целей? Я Ирсули, а не ты!

Это не был её голос – казалось, само пламя обрело дар речи. В эту секунду все дерущиеся и кричащие люди казались нереальными.

– Ты убила невинного человека, заставив меня нарушить клятву!

Пен прижалась к Бенсону, и оба замерли, глядя на Флору и леди Фитц. Руки англичанки взлетели, сплелись быстрее, чем у Флоры, так быстро, что слились в своём движении. И швырнули невидимый груз. Снова блеск, снова движение глаз. Я увидел лицо леди Фитц, и оно не светилось, нет. На нём отразился невыразимый ужас, когда Флора медленно, сонно опустилась на палубу и грациозно легла – прекрасная в своём смертельном сне. Леди Фитц метнулась к Сватлову, тот завопил и попятился прочь от неё, потом упал на колени рядом с сестрой.

Он тряс её; я услышал грохот выстрелов. Кто-то палил в воздух. Увидел, как схватили Бенсона и Пен. Попытался прийти им на помощь. Бенсон не сопротивлялся. Глаза его не отрывались от тела Слима Бэнга. Я оказался на краю полукруга. Драка кончилась. Бенсона, Пен, Мактига, Хендерсона, Джонсона, Маккензи и нескольких их сторонников держали, завернув им руки за спины. Чедвик с пистолетом в руке прыгнул с бухты и встал рядом со Смитсоном, раздувшимся от важности. У всех в этой группе были пистолеты. Смитсон и его люди оценивающе поглядывали на пленённых.

Перри лежал неподвижно, кровь ритмично била из перерезанного горла. Рядом с ним лежал ещё один человек, а под ним – Коллинз. Он дёргался и стонал.

Вспыхнули палубные огни. Я беспрепятственно подошёл к Перри, но спасать его было уже поздно. Когда я склонился над ним, он конвульсивно изогнулся, из горла показались кровавые пузыри, и вытекла последняя струйка крови. Мгновением позже он был уже мёртв.

Я занялся человеком, лежавшим поверх Коллинза. Коллинз цеплялся за меня и стонал, и я отодвинул его. Второй раненый получил ножом в лёгкое, у него было сильное внутреннее кровотечение.

Я настоятельно потянул за брюки стоявшего рядом. Это был один из группы Смитсона.

– Быстрее! Помогите мне отнести его в лазарет! Нужна операция!

Тот отбросил мою руку.

– Он шпион Бенсона!

– Но он же умрёт без немедленной помощи! – крикнул я Чедвику и Смитсону, но те сделали вид, что не слышат. Хоть мне и не хотелось рисковать, нужно было оперировать немедленно, – лицо раненого уже посинело, он захлёбывался собственной кровью.

Я вскочил и побежал в свой кабинет, лишь подсознательно отметив, что Чедвик и его сторонники учинили Бенсону и его людям самосуд. У лестницы я столкнулся с новыми людьми из экипажа; почти все несли оружие. Один бросил свою ношу и схватил меня.

– Ранен человек! – крикнул я, вырываясь. – Нужно быстро его оперировать! – Он отпустил меня, но когда я вернулся с медицинской сумкой, раненый уже умер.

Я направился к Слиму Бэнгу, решив пока обождать с Коллинзом – у того была всего лишь царапина, к тому же он был больше других виновен в нынешней ситуации.

Должно быть, у Слима Бэнга было слабое сердце. Страх перед Флорой в образе мстительной Эзули убил его. Но что убило Флору, я в данный момент сказать не мог. Возможно, вскрытие покажет.

Мне стало жаль маленького Сватлова. Он был рядом, пока я осматривал Флору, и, как многие другие в подобной ситуации, не мог поверить, что его любимая сестра мертва. Сидел, гладил её по голове, словно она всего лишь уснула и Бог не допустит её смерти, а если допустит, тогда никакого Бога нет.

К нам подошли люди Смитсона, оторвали Сватлова от сестры и занялись леди Фитц. Та свернулась в позе зародыша и не сопротивлялась, когда Сватлов ударил её пуховым кулачком:

– Убийца! Дьяволица!

Матросы, бранясь, связали ему руки, но от этого истерия его только усилилась. Я хотел успокоить его, но на меня прикрикнули, что помогут ему лучше лекарств, и сделали это при помощи нескольких ударов. Он обвис на руках, и его швырнули к ногам Бенсона.

Дебору сняли с крыши рубки и присоединили к остальным пленным. Казалось, она была довольна, словно наслаждалась справедливыми муками своего врага.

Джонсон кричал, чтобы его отпустили, отдавал приказы. Его люди отвечали смехом или шутовски передразнивали его.

Леди Фитц пришла в ярость, когда её присоединили к остальным пленным. Она вскричала:

– Но я ведь с вами, Чедвик! Я вам помогла!

Чедвик издевательски рассмеялся. Смитсон приказал мне:

– Займитесь Коллинзом! Мейсон, Барнс, приглядите за ним! – И когда они подбежали, сказал: – Подождите!

Схватил меня и впился взглядом. Дыхание его было зловонным.

– Вы нам нужны, но не пытайтесь мешать нам! За вами будут следить! При первом же подозрительном шаге – с вами покончено! Ясно?

Я ничего не ответил. Глаза его сузились.

– Отвечайте, чёрт возьми! И называйте меня «сэр»! Я здесь капитан, не забудьте!

Я вырвался и пошёл к Коллинзу. Барнс и Мейсон держались рядом. Коллинз, не вынеся вида собственной крови, потерял сознание.

– Бурилов! – услышал я крик Чедвика. – Где русский?

Леди Фитц тотчас же прекратила свои негодующие крики. Вероятно, вообразила, что её любовник сейчас в одиночку готов освободить её, и теперь пыталась выиграть время, разразившись непристойной бранью, но добилась лишь того, что Чедвик ударил её по губам.

Бурилов прятался на носовой палубе, под катером. Когда же его нашли и притащили, она стала взывать к нему, но он смотрел туда, где лежала Флора.

Джонсон, перекрывая брань Бенсона, кричал:

– Вам не уйти с этим! Когда мы придём в порт…

Один из громил Смитсона ответил:

– Вы и ваши проклятые приятели никогда не вернётесь ни в какой порт.

– Верно! – Чедвик произнёс это громко, чтобы слышали все. – Либо вы, либо мы. Если вы окажетесь на берегу, у нас не будет ни одного шанса. С поддержкой Бенсона вы добьётесь нужного приговора любого суда. Поэтому мы не можем доводить дело до суда. Жаль, что с вами произойдёт… – он неопределённо махнул рукой, – ещё одна необъяснимая морская трагедия. Вы просто… исчезнете.

Я услышал смех Мактига и рассердился на него из-за этой нелепой реакции.

– Сбросить их в океан! – выкрикнул кто-то.

Смитсон несколькими ударами заставил Бенсона замолчать. Я знал, как отнесётся к этому Пен, и поэтому бросил Коллинза и свой нейтралитет, который, сохрани я его, дал бы мне возможность помочь пленным.

Пен крикнула Смитсону:

– Ты жалкий трус!

Смитсон взмахнул кулаком, собираясь ударить её. Барнс толчком поставил меня на колени и ткнул в спину пистолетом. Чедвик сам перехватил руку Смитсона.

– Потише! – рявкнул он. – Никто её не тронет, ясно?

Смитсон с бранью вырвался. Издевательский смешок Мактига заставил его повернуться.

– Вы чертовски правы! – сказал Мактиг. – И если у вас есть здравый смысл, держите руки подальше от нас!

– Что? – Лицо Смитсона было мрачно.

Мактиг улыбнулся, словно комическая маска.

– Вы кое о чём забыли, и вы, и чернобородый Чедвик. Кто провёл вас сквозь эту головоломку, сквозь этот частокол рифов? Я! А кто вас выведет? Никто не знает прохода, кроме меня.

– Думаю, мы справимся, – ответил Чедвик. Но я видел, как он беспокойно взглянул на Смитсона.

– Как же! Вы только и сумеете, что посадить корабль на риф, и потопите его вместе с собой.

Мактиг усмехнулся, когда Чедвик оглядел корабль.

– Шлюпки? Да они и половины вас не вместят. Кому-то придётся тонуть, и вот когда вы будете решать, кому именно, начнётся ад. Никому не понравится, если его бросят.

Подобно Чедвику, он говорил громко:

– Если вы решите уходить на шлюпках, вам придётся резать друг другу глотки. Вполне в вашем стиле, Чед.

Смитсон плюнул, схватил Мактига за ухо и резко крутанул.

– Больно, – спокойно заметил тот.

– А теперь? – подчёркнуто зло спросил Смитсон и повернул ещё сильнее. – У меня есть способы заставить тебя слушаться, рыжий!

Мактиг скривился, не переставая улыбаться:

– Вы думаете? Но знаете, когда мне больно, я утрачиваю память.

Смитсон раскрыл рот и выпустил его ухо.

– Да, – ещё мягче продолжал Мактиг, – боль творит со мной странные вещи.

Чедвик похлопал Смитсона по плечу и занял его место.

– Сильная боль, – усмехнулся он, – может подействовать и по-другому.

– Нет, – ответил Мактиг, наклоняясь, чтобы потереть покрасневшее ухо о плечо одного из караульных. – Сильная боль принесёт непоправимый вред. А сможет ли такой рулевой вести корабль? К тому же даже с превосходным здоровьем я не захотел бы жить, если не нравлюсь сам себе. Поэтому я совершу самоубийство. Может, прямо за рулём.

Чедвик задумчиво повернулся к Пен. Её белое лицо светилось, как цветок в тростнике. Она отшатнулась от него. Леди Фитц запищала и обвисла, но обморок вывернул ей руки, и она немедленно пришла в себя. Мактиг предупреждающе толкнул меня ногой и сказал, обращаясь к Чедвику:

– Если думаете о непрямых методах воздействия, не старайтесь. Вы знаете, какой я мягкосердечный. Меня печалит, когда моим друзьям больно. Как я могу заниматься своим делом, если я опечален? Так что обращайтесь со всеми нами как можно лучше, и, может быть, тогда я выведу вас отсюда.

– Это ты сейчас так говоришь! – сказал один из людей Смитсона.

Мактиг рявкнул:

– Только троньте кого-нибудь, и увидите, что получится!

– Заткните ему пасть! – крикнул кто-то ещё.

Но Чедвик и Смитсон беспокойно переглянулись и отошли на несколько шагов. Смитсон подозвал своих приближённых. Они недолго шёпотом посовещались, затем Чедвик вернулся к Мактигу и иронически поклонился.

– Один – ноль в вашу пользу. Вы в безопасности.

– Пока, – сухо согласился Мактиг.

Чедвик пожал плечами и менее вежливо спросил:

– А чего вы ожидали? Вы ничего не выиграли, только немного времени. Затянули агонию, – добавил он, улыбаясь Пен.

Она взглянула на меня. Мактиг – тоже.

– За это время многое может случиться, Чед, – сказал он.

Я понял его. Пройдя рифы и выйдя в открытое море, мы больше ничем не сможем обеспечить свою безопасность. Но хоть меня и стерегли, я как врач имел уникальную возможность вырвать успех у мятежников.

Чедвик фыркнул:

– А, понятно! Вы на самом деле верите в этот вздор насчёт Ирсули! Вас спасёт африканский фетиш! Сон!

Он скользнул к Бенсону, который теперь молчал, но смотрел по-прежнему вызывающе:

– Или вы загипнотизируете всех, одного за другим? Нет, дорогой капитан, вы никого не увидите, сидя под замком!

Он снова зашептался со Смитсоном. Я закончил перевязывать Коллинза и встал. Барнс тут же прижал ствол оружия к моей спине и предупредил:

– Я слежу за каждым взмахом твоих ресниц, приятель!

– Что ж, ваше дело, – дружелюбно ответил я, зная, что сторож помешать мне не сможет. Если, конечно, ничего не смыслит в медицине. Даже самый правильный рецепт, если неправильно его применить, может оказаться смертельным.

Смитсон занялся устройством пленных, а я добродушно и заботливо смазывал ушибы и порезы, добиваясь большей свободы передвижения, которая мне потом понадобится.

Но, работая, я всё время вспоминал Борджиа. Никогда они не были так внимательны к своим жертвам, как когда собирались их отравить.

24. БЕЛОЕ ПЛЕМЯ

Некий мудрец заметил, что человек не устаёт на самом деле, если рассматривать сон как совершенно новое состояние. По этим стандартам я измерял свою усталость в ту ночь. Хотя пленников и увели, но произошли новые вспышки насилия, и у меня хватало дела.

Кое-кто возражал против стремительного возвышения Смитсона, результатом чего явились новые стычки и ранения, и ко мне пришли за помощью. Предложение Чедвика о выборах старших офицеров спровоцировало политическую кампанию, и наиболее вероятные кандидаты яростно принялись добывать голоса, в результате – новые раненые и пополнение в лазарете.

Кое-кто переменил своё мнение в пользу Бенсона. Прежде чем их выступление было подавлено, погибли ещё двое, и их, вместе с телами Слима Бэнга, Перри и того, что умер от раны в лёгких, бросили за борт. Перед тем, как выбросить за борт тело Флоры, с ним обошлись так отвратительно, что я чуть не утратил самообладания. Меня удерживала только мысль о Пен.

Каюту Бенсона разграбили, портрет старого капитана вырвали из рамы и издевательски прибили на рее вниз головой. Чедвик и Смитсон предъявили всем чашу и драгоценности Рафферти, предотвращая дезертирство: они хотели, чтобы моряки по-прежнему относились к Бенсону враждебно.

Все толпились у поручней, глядя на остров Рафферти и требуя немедленно отправиться туда за сокровищем Бенсона. Чедвик через Смитсона пообещал, что экспедиция выступит на рассвете. Но если они не хотят перерывать весь остров, лучше подождать, пока Чедвик узнает, где запрятано сокровище. И чем быстрее мы покинем эти воды, тем лучше.

– Бенсон не скажет, – сказал Чедвик Смитсону. – Мактиг его поддерживает и потому тоже не сдастся. Но есть и другие, кому известно место, и их можно убедить.

– Но ведь он и над вами поработал, – сказал Смитсон.

– Да, у меня тоже были сны, но не такие яркие, как у остальных. Я слишком быстро в них разобрался. – Тут он заметил меня. – Какого дьявола вы тут делаете?

– Я закончил с вашими людьми. Можно ли осмотреть Бенсона и Мактига?

Смитсон был практичен и не хотел возиться с обречёнными – всё равно что кормить приговорённого перед казнью. Уже наступил рассвет, когда я смог навестить леди Фитц, Дебору и Бурилова. Их поместили в крошечной каютке, раньше принадлежавшей кому-то из экипажа. Предварительно её очистили от всего, что могло бы послужить оружием.

Мейсон стоял у двери, Барнс – рядом со мной, пока я обрабатывал ушибы Бурилова. От йода русский застонал. Барнс презрительно усмехнулся. Леди Фитц смотрела на караульных с тем интересом, с каким посетитель трущоб взирает на нищих.

Она щебетала, обращаясь ко мне, но украдкой поглядывая на Бурилова:

– Когда Флора… умерла, я на мгновение подумала, что совершила ужасную ошибку, дорогой доктор. Я решила, что её убило волшебство Ирсули! Но я молилась, и мне открылась истина. Кок умер, ибо суеверно думал, что Флора может убить его духовной силой. Гипноз капитана Бенсона заставил меня отомстить за кока в облике Ирсули. Флора верила, что её волшебство способно убивать. И потому решила, что и моё волшебство такое же сильное, и умерла от страха. Ведь вы тоже так считаете? – Но глаза её были устремлены на русского. Я припомнил его интерес к Флоре и подумал, что он считает леди Фитц убийцей. Она хотела, чтобы я оправдал её в его глазах. – Доктор, – просила она, – скажите мне!

Но я чувствовал, что своими объяснениями и так уже вызвал немало горя, и продолжал молча заниматься русским. Она презрительно сказала:

– Я так и думала. Вы на самом деле орудие этого злого духа – Бенсона. – Она негодующе пожала плечами и заметила задумчивый взгляд Мейсона.

– Что станет с нами, беспомощными женщинами, в руках этих животных? – воскликнула она. – Они… хотят нас! И они такие сильные звери, что они… возьмут нас! – По-видимому, эта перспектива не привела её в состояние уныния, и она добавила: – Против нашей воли!

Я вспомнил насмешливое предположение Пен о том, что глубочайшие эмоции у леди Фитц вызывает стресс, и подумал, не рассматривает ли она то, что иногда считают хуже смерти, просто возможностью спасти себе жизнь – пусть сомнительной ценой чести.

Она сжала руки и посмотрела вверх. Ни одна жертва на арене не смогла бы проделать это лучше.

– Я убью себя, прежде чем сдамся! Но это значило бы отречься от своего долга… Я принесу себя на жертвенный алтарь, я пойду к этому ужасному Смитсону! Он пощадит жизнь моих друзей в обмен на моё тело!

Барнс разинул рот. Он был больше удивлён, чем испуган. А Бурилов прекратил свои стоны.

Леди Фитц проявила необычайную энергию.

– Дебора! – воскликнула она, хлопая в ладоши. – Займитесь моей причёской! О, я несчастная, моё платье изорвано! И запачкано! Если бы только здесь было зеркало…

Дебора спокойно исполняла приказания. Леди Фитц презрительно заметила:

– Если бы вы были настолько же женщиной, насколько я, Дебора Макрэ, вы повторили бы моё самопожертвование! Но, конечно, человек-зверь никогда не прельстится низкой женщиной вашего типа и класса.

Дебора молча продолжала выполнять свои обязанности, словно отвечая, что её добродетели сами по себе являются наградой. Неудивительно, что эти двое были вместе, несмотря ни на что – они взаимно дополняли друг друга. Служа леди Фитц козлом отпущения, Дебора в своих глазах постоянно повышала собственное моральное совершенство.

Мейсон усмехнулся:

– Только подумать! Старая карга считает, что Смитсон пощадит её только потому, что…

Леди Фитц покраснела и перешла на другой тон.

– Алексей, ты слышал это? О, презренный! – Небо почему-то не рухнуло на Мейсона, и леди Фитц удивилась, почему. – Алексей, если бы ты был мужчиной, а не трусом, ты отомстил бы за оскорбление!

Бурилов отозвался на очередную порцию йода не менее крепкими словами.

– Ты называешь меня трусом…

Он вырвал руку, которую я перевязывал, и ударил себя в грудь.

– Посмотри на себя, ты, ведьма! Прихорашиваешься для этого зверя! Ты, мешок костей! Ты отвратительна! Ужасна!

Тут они вспомнили «ночное происшествие», о котором мне рассказывала Дебора, и за отсутствием другого оружия принялись швырять друг в друга обвинения. Мейсон и Барнс покачали головами при виде такого бешенства и отвели меня к Сватлову, Джонсону и Маккензи, которых содержали вместе.

Когда я вправлял вывихнутое плечо Маккензи, Джонсон негодующе фыркнул и указал на листок бумаги.

– К нам прислали Роббинса с этим листком. Говорят, что если мы подпишем заявление о сумасшествии Бенсона, останемся в живых.

Маккензи рассмеялся:

– Такой сертификат им бы весьма пригодился, но нам он ничего не даст. К дьяволу их! К вам это тоже относится, Барнс и Мейсон!

Я осмотрел Мактига и туго перетянул повязкой его сломанные ребра. То немногое, что он сказал, потом повторила Пен, когда Чедвик привёл её ко мне в кабинет. Она беспокоилась об отце, который – Чедвик сообщил мне это с улыбкой – отказывался подпускать меня к себе.

Пен сказала:

– Он сердит на тебя, Росс, потому что главным образом ты виноват в срыве его планов. Он считает, что ты заодно с Чедом.

Чедвику это не понравилось. Пен продолжала:

– Но когда мы выберемся из этих неприятностей, он изменит своё отношение. А мы выберемся, – оптимистически повторила она, на что Чедвик опять улыбнулся. – Поиск, который шёл двести лет, слишком далеко зашёл, чтобы его могли оставить перед самым завершением.

Эта вера подбодрила её, но меня опечалила, а Чедвика просто позабавила. Она закончила:

– Отец… папа… он больше не старый капитан! Он снова Джим. Должно быть, шок от происшествия вернул его к реальности. Я вам благодарна за эта, Чед. – Снова его улыбка исчезла. – И отныне он всегда будет Большим Джимом. Я знаю это! Он сам мне сказал, он усвоил урок. Достаточно быть самим собой и не брать на себя ответственность за других. Он больше не маленький мальчик, играющий в индейцев, – печально сказала она. – Он… вырос.

Пен снова попросила Чедвика освободить отца, но тот отказался, и она ушла к себе. Уже наступило утро, море и небо были так чисты, что мы плыли словно в сапфировом пузыре, где солнце и его неподвижное отражение – только блики.

Где-нибудь в этих широтах кто-то, несомненно, приветствовал это море и это небо. И я мрачно подумал: будет ли Судный День таким же спокойным и ярким?

К этому времени руки у меня дрожали от напряжения и усталости, и я принял дозу кофеина. Мои конвоиры не сразу позволили мне взять его с полки, вначале расспросили, что это и для чего используется. Как у стимулятора, у него скорее психологический, чем физиологический эффект. Я привык к нему в студенческие годы, когда нужно было не спать перед экзаменами.

– Боже, да он наркоман! – прошептал Мейсон Барнсу и сунул склянку себе в карман.

Как бегун обретает второе дыхание, так и я снова обрёл бодрость. Закончил работу с ранеными и был отведён к Смитсону для доклада. Он в этот момент был занят, и я остался незамеченным.

Роббинс привёл Сватлова. Маленький пастор шёл, спотыкаясь, выражение лица у него было отчуждённое, словно он считал себя единственной реальностью в мире призраков. С собой он нёс бумагу и карандаш.

Смитсон, должно быть, решил, что это заявление Джонсона и Маккензи. Он выхватил бумагу, осмотрел, шевеля губами, и вернул:

– Что это такое?

– Моя проповедь, – сонно ответил Сватлов. – Впервые в жизни я буду говорить правду. Не буду повторять, чему меня учили. Скажу то, что сам был удостоен понять.

Чедвик взял у него бумагу.

– Ну-ка, посмотрим! – Вероятно, он решил, что это история мятежа.

Пока он бегло просматривал рукопись, Сватлов мирно продолжал:

– Я не готов был учить других. Поэтому меня постигла неудача. Я думал, что Бога нет, но теперь я узрел Его. Я был слеп и чёрен от греха…

Именно это уже однажды утверждала леди Фитц.

– Есть только один путь в жизни – познать себя, ибо только так можно познать Бога в себе. Я не знал себя, я был слишком нетерпелив. Мой долг по отношению к сестре был духовным, но я, не зная ни себя, ни её, считал его физическим. Чтобы доставить удовольствие её телу, я привёз её сюда – на смерть. Я преклонялся не перед Богом, а пред маммоной.

Голос его дрогнул. Он отвернулся, мигая. Смитсон смотрел на него, как эскимос на веер.

Чедвик отбросил бумаги.

– Галиматья! – отрывисто сказал он. Сватлов медленно и тщательно собрал их.

– Я не виню ни леди Фитц-Ментон, ни капитана Бенсона… в смерти моей сестры. Не они убили её. Я убил. Но если бы этого не случилось… я до сих пор проповедовал бы ложь и обрекал своих слушателей на гибель.

Теперь и Смитсон, и Чедвик смотрели на него, словно на пришельца из космоса.

– Я грешил ради сестры. Теперь ради неё, ради её имени я проведу остаток жизни, предупреждая других об ошибках. Возможно, это поможет другим слепым…

Барнс выразительно покрутил пальцем у виска. Смитсон нетерпеливо сказал:

– Чед говорил мне, что вы знаете, где сокровище. – Сватлов кротко взглянул на него. – Вы знаете! Сокровище – золото, драгоценности!

Сватлов скорбно покачал головой:

– Ах, мой друг, опасайтесь богатства! Прочтите, что я написал: подлинные желания рождаются из внутренней сущности. И исполнение желания гибельно, если желание не рождено внутренней сущностью.

Он торопливо продолжал:

– Вы не знаете ни себя, ни Бога. Откуда вам знать, чего хочет ваша душа? Сокровища Ирсули, попомните мои слова, вас никогда не удовлетворят, лишь погубят! Они помешают вам достичь знания, ослепят вас!

Чедвик рявкнул:

– Нам не нужны ваши проповеди! Мы хотим…

Но они вынуждены были слушать, и Сватлов знал это. Знаком он велел Чедвику замолчать.

– Вы хотите золота, потому что видели, как другим приносит счастье материальное богатство. Их счастье происходит не от самопознания, не от духовной пищи! Вы не понимаете. Вы считаете, что достаточно просто владеть. Разве за деньги можно купить самопознание? Что хорошего даст вам золото Ирсули, вам, безответственным детям?

Смитсон встряхнул маленького пастора так, что выскочила его искусственная челюсть. Сватлов языком возвратил её на место. Смитсон взревел:

– Заткнись! Покажи нам путь к сокровищам!

– Ради вашего спасения – нет!

Чедвик сказал:

– Посмотрим!

Он ударил Сватлова по лицу. Маленький человек пошатнулся и буквально подставил вторую щеку. Я двинулся вперёд. Барнс оттащил меня. Смитсон схватил Сватлова за руку и начал выворачивать её.

Сватлов сдержал стон:

– Поверьте мне… я отказываюсь… ради вашего… блага. – Он задрожал, колени его подогнулись.

Смитсон отпустил его руку. На ней виднелась кровь. Чедвик сказал с отвращением:

– Отпустите его. Возьмёмся за леди Фитц. Она-то заговорит. Роббинс увёл Сватлова и вскоре вернулся с англичанкой.

Дебора придала леди Фитц весьма представительный вид. Леди Фитц высвободилась и разместилась перед Смитсоном с основательностью двадцатитонного сейфа.

– Имейте в виду: я вас ненавижу, но подчиняюсь судьбе. Ужасный человек, я ваша.

Смитсон отступил так торопливо, что опрокинул стул. Чедвик, улыбаясь, сказал:

– Вас никто не тронет, леди Фитц. Мы хотим только знать, где искать сокровища.

Она выпалила:

– Дурак! Вы знаете, что Ирсули – выдумка капитана! – И снова Смитсону, который поднял стул и огорошено сел на него. – Рано или поздно это должно было случиться. Не будем оттягивать неизбежное, Пусть я… страдаю… пока ещё во мне есть силы.

Смитсон подавился, покраснел и наконец в самых вульгарных выражениях объявил, что его совсем не интересует её милость, что она то да сё, да ещё кое-что. Либо она даст то, что им нужно – а им совсем не нужна её изношенная и непривлекательная плоть, – либо будет страдать, но совсем не так, как она полагает.

Именно последнее заявление привело её в ярость. Она отступила, задыхаясь, как и Смитсон.

– Вы отвергаете – меня? Самую благородную кровь Англии? Да вы…

Даже Смитсон был ошеломлён этим взрывом. Чедвик прервал её:

– Не преувеличивайте своего значения! Если мы не получим информацию от вас, есть драгоценный Бурилов. Уведите её… Подумайте, – добавил он, помолчав. – Минуту назад вы назвали Ирсули капитанской выдумкой. Решайте, леди Фитц-Ментон!

Она опустила глаза. Потом мрачно сказала:

– Не помню…

Чедвик сделал знак Роббинсу увести её.

– Но я… буду помнить! – свирепо сказала она. – Я вам покажу! Когда я подниму ветер, вы на коленях приползёте молить, чтобы я остановила его!

Должно быть, она думала о Бурилове и его отчуждении после смерти Флоры. Когда она выходила, я слышал её слова: «Я удерживала его не только своей красотой, но и влиянием. И удержу на этот раз – он увидит!»

Смитсон спросил Чедвика;

– Остаётся русский?

Чедвик мрачно кивнул:

– Он не любит боль. Скажет.

Тут он заметил меня и мою сумку. Когда явился Бурилов, Чедвик разложил хирургические щипцы и скальпели и любовно поигрывал ими. Бурилов сразу сломался. Он не только сказал, где находятся сокровища, но и согласился сам провести туда.

Чедвик улыбнулся, бросил инструменты в сумку, взял Бурилова под руку и вышел, кивком головы позвав за собой Смитсона.

Выходя, Смитсон сказал:

– Заприте доктора, ребята, и присматривайте за ним – так, на всякий случай.

Поэтому я не видел, как первая шлюпка отправилась на берег. Уснуть я не мог, лишь сидел и обдумывал планы, в том числе и преступные, которые не стану здесь излагать. Осуществить их мне так и не пришлось. Шло время. Наконец вбежал, задыхаясь, один из моих стражников.

– Быстрее… Даррел умирает! – Мы побежали по коридору. Отдуваясь, человек добавил: – Он стоял на карауле у каюты английской ведьмы!

Но Даррел не умирал.

Он умер. Я не успел даже расспросить о причине его смерти – это не обязательно было волшебство леди Фитц, – потому что послышались крики: «Все наверх!»

И ещё: «Доктор! Приведите доктора!»

На палубе стоял Морган, его поддерживали матросы.

– Хватайте пистолеты! – кричал он. – Тащите паклю, концы и масло: мы должны их выкурить!

Он был очень бледен, глаза выпучены.

– Выкурить? – переспросил кто-то. – Кого? Смитсона, Шварца, Чеда?

– Русского и Кембла? – спросил ещё кто-то. – Ты что, спятил? Морган сделал слабое движение. Если бы его не поддержали, он упал бы. Он один приплыл в шлюпке с острова.

– Не спрашивайте – действуйте! Пистолеты, паклю, масло! Их там сотни… белых… как призраки! Они схватили всех, кроме меня! Быстрее! Нужно вернуться!

Он увидел меня.

– Его тоже с нами! Понадобится! Берите все фонари: там темно! И побыстрее, ради Христа, быстрее!

На секунду все ошеломлённо застыли. Потом забегали: страх Моргана оказался заразителен. Я осмотрел его ушибы и порезы. Казалось, его одежду рвали когти, широко расставленные, словно медвежьи.

Ожидая возвращения остальных, я посмотрел за борт, думая увидеть тела Слима и Флоры.

Но увидел только большого чёрного спрута, который лежал на дне, широко разбросав щупальца.

Сверху он был похож на гигантское чёрное колесо.

25. НА ОСТРОВЕ РАФФЕРТИ

Только когда две набитые людьми лодки направились к острову, мы узнали подробности. Остальные матросы готовили к спуску катер, чтобы двинуться за нами.

Теперь остров казался не огромным аметистом, а большим куполом – каменный лоб, за которым рождаются древние каменные мысли. Я не видел никакого берега, только крутые серые скалы выветренного коралла торчали из воды. Отражение в стеклянной воде делало остров шарообразным, мрачным и безжизненным миром, висящим в бесконечной смешанной лазури моря и неба.

Казалось, мы приближаемся к другой планете.

Но тут ветерок коснулся поверхности воды, и нижнее полушарие этой планеты разбилось. Крошечные облака на юге превратились в облачные горы. С чёрными серединами, с серебряными краями, они надвигались на нас, как строй мечников. Над ними на запад ползли перьевые полоски, словно дымы. Это означало ветер. Мы должны были расстаться с островом как можно быстрее.

Снова я проклял самоубийственную глупость Бенсона, приведшего нас в эти воды.

Мы приблизились к острову. Я увидел, что он расколот словно ударом громового молота Тора. Маленький корабль, такой, каким некогда был старый остов, мог пройти в эту щель, но для «Сьюзан Энн» она была слишком узка.

Мы вошли в миниатюрный фиорд. Его неровные, почти бесцветные стены, казалось, были сложены из войлока, сплетены из серых, лишённых листьев ветвей, связанных непреодолимой силой, как тот непроходимый барьер из колючих растений, что сторожит спящую красавицу.

Мы вошли в пролив, словно чуждые мысли в каменный мозг. Как дыхание жизни в только что сотворённого из глины Адама. Ни звука, кроме плеска весел наших лодок.

Остров как будто ждал нас, затаив дыхание.

Какая-то сила, более мощная, чем наши гребки, увлекала нас вперёд. Я подумал о магнитной горе Шехеразады, которая притягивала корабли и бросала их на крутые стены. Фиорд изогнулся. Мы оглянулись. Теперь моря не было видно, мы находились на пороге иного мира.

Один матрос поднял весла.

– Нас несёт течением. Можно не грести, – сказал он.

Остальные тоже подняли весла. Нас несло течением по извилистому проливу. В конце его замаячил вход в центральную лагуну – полоска песчаного берега и высокие коралловые стены, усеянные широкими чёрными отверстиями, подобными запавшим черным глазам без зрачков. Эти глаза, не мигая, смотрели на нас.

Остров оказался атоллом, высоко поднятым над водой, словно море не приняло его и отвергло. Круглый колодец, середина которого скрыта от внешнего мира. Идеальное пиратское убежище, вдвойне защищённое мелями снаружи и этими высокими стенами, закрывающими лагуну от ветра.

Я рассматривал чёрные отверстия в пористой стене. Морган сказал, что Бурилов повёл искателей сокровищ в одно из них. Скала была полой, море пробило в ней многочисленные извилистые туннели, как ходы термитов в дереве.

Вначале остров показался необитаемым. Но лишь потому, что его жители хотели остаться невидимыми. Выстрелы накануне, должно быть, предупредили их, что предстоит вторжение, и они убрали с песка все свои следы. Лишь когда кладоискатели углубились в пещеры, обитатели их напали из засады.

«Призрачно белые и неземные», сказал Морган. Он один сумел вырваться наружу.

Люди – на отдалённом одиноком острове? Допустим, история Ирсули истинна; все равно Чёрный Педро и его товарищи не могли прожить здесь два столетия, даже если бы обладали столь огромной продолжительностью жизни. Ни Мактиг, ни остальные не упоминали о женщинах, оставшихся на острове, когда Рафферти увёл корабль.

Может, другие нашли сюда дорогу, как пираты – случайно? Может, рыбаки, моряки с затонувшего корабля или отчаявшиеся беглые рабы с Гаити? Неужели белое племя – потомки Педро?

Никто этого не узнает, ибо никто из них не дожил до наших дней.

Но что могло их удержать на острове, если они хотели его покинуть? Они могли соорудить плоты, подавать сигналы.

Мы прошли ворота, словно пушинки, несомые течением к центру лагуны. Здесь было так глубоко, что вода казалась чёрной, а рыбы далеко внизу – призрачными метеорами. Я видел в глубокой черноте слабые пурпурные отблески, словно затонувшие вечерние облака. Сначала они меня удивляли, но потом я сообразил, что это пробивается свет сквозь многочисленные щели в основании острова.

Остров покоился на очень хрупком фундаменте.

Вдоль берега футов на двадцать тянулась отмель, которая вскоре сменялась чернотой. Редкая растительность жалась к коралловым утёсам. Единственным признаком человека были следы, ведущие к одному из отверстий. Никаких звуков, кроме нашего дыхания.

Морган указал на вход в пещеру:

– Они там!

Эхо призрачно покатилось от стен: «Там… там… там…».

Морган сложил ладони рупором и принялся окликать ушедших именам. Эхо отвечало раскатами грома. Морган опустил руки. Вздрогнул.

– Наверное, все мертвы, – сказал он.

«Мертвы…» – согласились стены, и лодки, покачиваясь на волне, закивали: «Мертвы…»

– Мы должны идти за ними.

Стены звали: «Идти… идти…».

Мы вытащили лодки на берег и выбрались на песок. Одни из нас направились внутрь, другие остались ждать у лодок. Я оказался среди последних. Мы подтащили паклю, концы и канистры с маслом ко входу и стали ждать.

Остальные осторожно углубились в проход. Мы слышали их голоса: они говорили о каком-то запахе. Голоса становились слабее, казались странно искажёнными, разорванными.

Тень накрыла остров, словно крышка котёл – тучи закрыли солнце.

Я гадал, где может быть сокровище. Если остров населён страшными существами, которых описал Морган, как Бенсон мог спрятать сокровища?

Но он это сделал. Иначе как он мог внушить Бурилову и остальным знания об острове? Если он здесь не бывал, то не мог бы описать Мактигу проходы через мели.

Возможно, белые существа иногда покидают остров в поисках пищи на меньших островах, где есть зелень. И Бенсон наткнулся на это место как раз в такое время.

Да, в конце концов, существует-таки один шанс из тысячи, что Бенсон запрятал здесь сокровище. Либо это, либо – Ирсули.

Все связанное с феноменом Ирсули я мог объяснить материалистически. Ничто не оправдывало веру Пен в призраков. Загипнотизированные, специально подобранные из-за своей восприимчивости люди верят, поскольку им внушено, что гипноз – на самом деле их подлинные воспоминания.

Мактиг сказал, что Бенсон бывал раньше в этих водах. Экипаж, набранный для этого плавания, был новым. Зачем? Только для того, чтобы скрыть от жертв, что Бенсон уже побывал здесь.

Весь план был дьявольски точен и хитроумен. Единственный аргумент против – слишком большой промежуток времени между началом и завершением. Но безумцы типа Бенсона очень терпеливы.

Но хоть я и был уверен в безумии Бенсона, доказательства были настолько двусмысленны, что мне никогда не поколебать уверенности Пен. Если нам каким-то чудом удастся спастись, мне придётся делать вид, что она оказалась права. Иначе я её потеряю.

Мысли мои вернулись к ушедшим в пещеру. Почему они молчат? Давно ли они ушли? И тут из пещеры, приглушённые расстоянием и стенами, донеслись крики и выстрелы.

Оставшиеся кинулись внутрь. Какое-то безумное мгновение я боролся с желанием завалить вход паклей и ветошью, поджечь и запечатать всех внутри. Потом с тоской посмотрел на ждущие шлюпки и последовал за остальными.

Коридор поднимался и извивался, в нём было темно. Тошнотворно пахло гнилой рыбой. Я чувствовал себя как микроб в артерии, полной чёрной крови.

Сильный сквозняк рвал волосы, от него звенело в ушах. Пол был гладкий, словно отполированный множеством ног. Там, где руки для устойчивости касались стен, последние были стёршимися, в остальных; местах – грубыми и неровными.

Коридор раздвоился, ветер дул из одного разветвления, я углубился в другое. Вонь стала такой сильной, что я закашлялся. Сзади послышался какой-то хриплый звук, возможно, эхо моего кашля, – но я повернулся; фонарик выпал у меня из рук и разбился.

Пираты обычно убивали тех, кто закапывал их сокровища. Не потому, что мёртвые не могут разгласить тайну, но затем, чтобы души убитых охраняли сокровища, отпугивая чужаков.

Я увидел – одну из этих душ!

Белую – не розовато-белую, как альбинос, а эмалево-белую, как слепой тритон. Белыми были даже глаза с остекленевшим пустым взглядом!

Это был самец, обнажённый, но лишь отдалённо напоминающий человека. Отсутствие солнечного света в этой отвратительной дыре, ужасная диета, плюс поколения кровосмешения – все это породило… чудовище! Больше костей, чем плоти, кроме раздутого, обвисшего живота. Изуродованные, словно искалеченные при рождении черты.

Шеи не было, с подбородка свисала на грудь кожистая бородка, как у петуха. Лицо походило на рыбью морду, от него несло невыносимым зловонием. С расслабленных белых губ капала слюна.

Я услышал собственный сдавленный крик и слепо бросился в коридор, налетая на стены там, где он поворачивал. Услышал впереди крики, но ничто не могло мне подсказать направление. Всюду была тьма. Затаив дыхание, я прислушался, и мне показалось, что я слышу мягкий топот босых ног. Я снова побежал, ещё раз ударился о стену и увидел впереди слабые огоньки. Я нашёл своих спутников.

Я рассказал им, что видел. Они направили огни в том направлении. Я снова увидел… существо… но теперь оно было не одно! Рядом с ним были ещё два, и они приближались.

Прежде чем кто-нибудь успел выстрелить, шедшие последними подняли тревогу. Мы столпились, перегородив проход. Впереди показались огни. Нас отыскала группа Моргана. Белые существа исчезли.

Держась поближе друг к другу, наш объединённый отряд снова двинулся вперёд. Мы звали людей из группы Бурилова, но наши крики отдавались таким громким эхом, что мы перестали кричать: все равно ответа не услышишь. Коридор многократно разветвлялся. Мы выбрали наугад одно ответвление. Шедшие в тылу опасливо светили назад.

Я утратил всякое чувство направления. Мы поднимались, опускались, поворачивали направо и налево, и вдруг без всякого предупреждения очутились в пещере, полной белых существ. Они стояли рядами – по десять-двенадцать человек.

Мужчин среди них было мало – если только можно было так назвать этих известково-белых существ, – в основном женщины, согбенные, изуродованные, с висящими высохшими грудями и спутанными бесцветными космами на головах. А отвратительные маленькие существа, похожие на обезьянок, – дети. И все молочно-белые, сморщенные, с острыми лицами… и несло от них – отвратительно!

Они все скулили, как скулит дворняжка у дверей мясника. Одно из маленьких существ заверещало и устремилось вперёд, его пальцы напоминали вытянутые когти кошки.

– Боже! – ахнул кто-то. – Да тут все кишит ими!

– Надо их уложить! – крикнул другой, но Морган ударил по его пистолету.

– Нет! Подождите! – Он выступил вперёд.

– Эй вы, там! Слушайте… мы друзья! Понятно?

Он протянул к ним руку, но их пустые взгляды не отразили ничего.

– Мы не причиним вам вреда! Нам только нужны люди, которые вошли перед нами. Мы друзья!

Одно из согбенных существ раздвинуло распухшие губы.

– Дьюзя… – повторило оно, качая косматой головой. – Дьюзя…

Остальные подхватили. Звуки напоминали скорее шум воды на камнях, чем человеческие голоса. – Дьюзя! – Они подталкивали друг друга и хихикали. – Дьюзя!

И вдруг они набросились на нас, словно вырвавшаяся на свободу река. Мы отступали, теснясь, наши пистолеты грохотали, пули с визгом отлетали от стен и не всегда попадали туда, куда мы целились. Я сразу оглох от грома и криков; вонь так усилилась, что почти не ощущалась; огни фонариков метались, как в пьяном бреду.

Я перестал подчиняться разуму, инстинкт действовал независимо от моих движений и решений. Когда прошли мгновения безумия, я уже бежал вместе с остальными, толкая в спину бежавших передо мной, а бежавшие следом пытались отшвырнуть меня в сторону и обогнать. Я споткнулся об упавшего, сам упал, и на меня навалились другие тела. Дыхание перехватило. Я боролся, вырывался, пинал, кусал, бил в маленькие горячие лица – должно быть, детёнышей.

Как рыба проходит сквозь воду, так я прошёл сквозь клубок тел и вскочил на ноги. Меня хватали, дёргали за одежду. Будь мы голыми, обитатели пещер нас поймали бы наверняка, но разрывавшаяся одежда приводила их в недоумение.

Не знаю, долго ли мы бежали, потеряв друг друга, сталкиваясь, отбиваясь, пока наши крики не подсказали, что перед нами.

Должно быть, мы вернулись в тот коридор, где началась схватка, потому что столкнулись с изуродованным существом, лежавшим на полу; оно тут же вцепилось в нас. Человека в нём выдавали только голова и одна рука. Оно пронзительно пищало, щёлкая зубами, и мы без всякого сожаления прикончили его и в ужасе побежали дальше. Пробравшись через расщелину в большое округлое помещение, мы замерли, поражённые странным сверканием. Словно огни сотни ракет одновременно отразились в призматических зеркалах. Это было сокровище Бенсона!

Оно призывно сверкало в свете наших огней, как пленённая радуга, отчаянно вырывающаяся из цепей, как звуки горнов наступающих армий, перекованные в пламя!

Здесь были золотые монеты и слитки, словно осколки солнца, золотые цепи, подобные застывшим жёлтым молниям. Слоновая кость, необработанная и резная, осколки дневного ясного неба – сапфиры, гагат, подобный мрачной полуночи, большие рубины ярче угольев, как раскалённые яйца, из которых вылупятся солнечные пожары. Хризопразы и изумруды, зелёные, как сверкающая весна, аметисты, чистые и ясные, как глаза Пенелопы, горсти необработанных алмазов, посылающие многоцветные гелиографические шифры, опалы, тлеющие, как заключённые в них зори.

Вместе с ними лежали раковины, обломки ржавого железа и костей. Обитатели пещер поклонялись сверкающим грудам, как крысы или сороки, и приносили сюда всё, что им нравилось. Они явно боготворили их: помещение напоминало храм, а сокровища громоздились на грубом круглом камне – алтаре.

Золото и драгоценности некогда хранились в сундуке, и немаленьком. От него остались только металлические уголки и петли. Остальное исчезло. Я восхитился бесконечным стремлением Бенсона к правдоподобию. Если бы я не знал, как он хитёр, то решил бы, что сокровище действительно древнее.

Но если он пошёл на такие расходы, чтобы собрать все это, почему бы не добавить дополнительные подробности, вроде сгнившего сундука? Древний сундук раздобыть нетрудно.

Наше ошеломлённое молчание было нарушено, когда люди поняли, что нашли. Некоторые бросились вперёд, чтобы порыться в сверкающей груде. Но остальные держались позади, охраняя расщелину.

Тот, кто первым подошёл к сокровищу, неожиданно вскрикнул, отскочил и налетел на других. Он молча шевелил губами, показывая вперёд. Послышались крики. Святотатственные проклятия звучали как молитвы, – возможно, так оно и было.

Сокровище… смотрело на нас!

Смотрело… человеческими глазами!

Как охотники прячутся в джунглях, прикрываясь листвой и ветвями, так на мгновение показалось, что множество людей скорчились под грудой, глядя на нас сквозь монеты.

Мы подошли ближе. Некоторые сняли куртки и завязали рукава, сделав импровизированные мешки. Они осторожно протянули руки к глазам, подняли их. Один глаз упал, как плохо окрашенное пасхальное яйцо или мячик для гольфа, испачканный ржавчиной. Слегка подскочил и откатился, продолжая смотреть.

Человеческий глаз!

Чёрный зрачок и радужная оболочка остекленели, словно чёрная дыра, просверлённая в белом. По этому предельному контрасту я узнал его.

Это был глаз Чедвика!

Окружающие ругались, я вместе с ними. Один сказал:

– Бесполезно искать их. Это крысы! Грязные, вонючие белые крысы! Вот что они с ними сделали!

– Заберём золото! Заберём поскорее и уйдём!

Половина матросов обезумела от вида богатства, другие протрезвели от ужаса. Некоторые загребали сокровища в свои импровизированные мешки, другие продолжали смотреть на расщелину.

– Это их храм, а мы совершаем святотатство. Почему они на нас не нападают? Ждут в засаде?

– Может, им важнее что-то другое? Более земное?

– Быстрее! Нужно убираться отсюда!

Они сумели унести меньше трети груды. Прижимая добычу к себе, возвращались назад, чтобы прихватить ещё горсть. Мы вышли из помещения, держась поближе друг к другу. Проходили мимо входов в тёмные коридоры, светили в каждый из них.

Из одного отверстий донеслись писк и рычание. Кто-то направил туда луч фонарика, осветив множество белых существ, которые жались друг к другу, как змеи в гнезде в поисках тепла. Лица их были испачканы алым, они пищали и ухали, жадно рвали что-то красное, мокрое, но ещё узнаваемое. Глядя с отвращением, не веря своим глазам, ошеломлённые, мы услышали хруст костей и чмоканье.

И поняли, что для белых существ было важнее их сокровищ…

На нас они не обратили внимания. Пища для них была важнее опасности! Они не замечали наших огней, и по их реакции на звук я понял, что они слепы, как все подземные существа. Вот что приковывало их к острову!

Я подумал: давно ли они живут на острове, в глубине скал, без света, и как это объясняет их слепоту? Они боятся горячего солнца, оно обжигает их чувствительную кожу, и потому они выходят только ночью и добывают минимум, необходимый для жизни. От культуры своих предков они снова погрузились в звериное варварство!

И я подумал: не слепота ли побудила их вырвать глаза пришельцев и спрятать их среди сокровищ?

Смитсон, Чедвик, Бурилов и их спутники больше не нуждались в нашей помощи! И хоть я ненавидел Чедвика и презирал Смитсона, такой судьбы я им не желал!

Не стоит рассказывать, что мы сделали потом. Белое племя понесло гораздо большие потери, чем мы. Даже я схватился за пистолет. Потом мы отыскали дуновение чистого воздуха, ароматного, словно благовонное пламя. Мы дышали полной грудью и шли, пока не вышли на дневной свет, но не там, где вошли, а футов на двадцать выше.

Свет после пещер слепил глаза. Слышались какие-то странные тягучие звуки. Мы упали на песок и лежали без сил. Я был весь пропитан усталостью; но слишком силён был ужас перед белыми существами, оставшимися позади, и потому мы не стали задерживаться.

Не все из нашего отряда вернулись, но мы не собирались искать оставшихся. И не стали поджигать паклю и концы на берегу. Единственным нашим желанием было как можно быстрее покинуть это место. Гул над головами продолжался.

Мы набились в гичку, оставив шлюпку для тех, кто может ещё выйти из пещер.

26. ГИБЕЛЬ «СЬЮЗАН ЭНН»

Я понял, что предвещал этот устойчивый гул. Остров представлял собой гигантское слуховое устройство, его изогнутые стены улавливали и усиливали отдалённые звуки, недоступные человеческому слуху. Органное гудение означало приближение сильного ветра!

Глаза мои постепенно привыкли к свету, он был совсем не так ярок, как показалось мне вначале. Небо затянули тучи, и посреди однообразной серости быстро клубились более тёмные массы, как наступающие мрачные всадники.

Вода в фиорде беспокойно поднималась и опускалась, словно дышала. Из-за поворота выкатывались «волны. Неестественно тёплый ветер обнимал нас горячими руками. Теперь мы могли видеть „Сьюзан Энн“. Там поднимали на борт катер. Что-то помешало остальным последовать за нами на остров, и, глядя на южную часть неба, я понял, что. Грандиозная туча прижалась к горизонту, словно готовясь прыгнуть на нас. Она была зловещей, цвета поблекшей чёрной ткани.

Мы вышли из фиорда, и гудение осталось позади. Некоторые смачивали голову и лицо. Один из моряков бросил весло и принялся тереть глаза. Я подумал с беспокойством, что слепота белого племени может оказаться заразительной: разумеется, в грязи их пещер было немало инфекций.

Я вспомнил утверждение Флоры и леди Фитц, что сокровища покрыты ослепляющим порошком, но отбросил его. Если сокровища и ослепляют, то только в переносном смысле.

Тень на юге приблизилась и разлилась по грязной бумаге неба, как чернила. Ветер стал прохладнее, он озорно шевелил волосы и шумел в ушах. Рябь на воде сливалась в сплошные гряды, подхватывала нас и подбрасывала.

Некоторые гребцы трясли головами, словно вода попала им в уши. Один перегнулся через борт, набрал пригоршню воды и плеснул в лицо. Другой потерял весло и не мог найти его, пока оно не ударило его в грудь.

Порыв холодного ветра подхватил нас. Он был уже не озорным, а враждебным, и нас несло к коралловому рифу, под которым разбивался в полосы кружев прибой.

Мы развернули лодку и изо всех сил начали грести прочь от рифа. Ветер сносил нас назад, волны накатывались сплошными фалангами, потрясая пенными плюмажами. Чернота закрыла половину неба.

Теперь я отчётливо слышал гул, который раньше уловил и усилил остров, – звук, который слышишь в раковине. «Сьюзан Энн» развернуло по ветру. Стоявшие на палубе что-то кричали нам, но слова относило ветром. Мы спешили на шхуну, как крестьяне бегут к замку своего феодала, когда вторгается неприятель, и спотыкались о волны, как бегун спотыкается о камни и корни деревьев.

Из тьмы, как из открытых ворот чёрного дворца, вырвались ряды белопенных коней в бесконечном кавалерийском натиске. Они били в борта, ржали стеклянными голосами, разбиваясь о рифы, окатывали нас своей солёной кровью. Ветер звучал всё громче, это был уже не шум раковины, а вой, словно завывала сама темнота.

Мы оказались за кормой «Сьюзан Энн», всего в двадцати ярдах от неё. Ветер снова развернул шхуну, и она двинулась на нас, угрожая прижать к рифу и раздавить. Тросы удерживали её на месте, и гичка металась в узком пространстве свободной воды. На палубе продолжали кричать, но голоса срывались с губ и уносились прочь. Нам сбросили шторм-трап, и мы, поймав его, подтянули гичку к борту корабля.

Потом, по двое и по трое, мы поднялись по лестнице, взлетая вверх, когда волна подбрасывала гичку. У одного из моряков развязалась куртка, в которой он нёс сокровища, и в воду хлынул радужный поток драгоценностей! Белые руки пены жадно подхватили их; моряк беззвучно закричал, глядя вниз, но не прекратил подъёма.

Человек, поднимавшийся за мной, оступился, схватился за воздух и упал в гичку, повалив остальных. Волна, поднявшая лодку, окатила меня до пояса, и я едва успел вскарабкаться, чтобы не оказаться между лодкой и кораблём.

Вскоре мы были уже на палубе. Моряки тянули тросы, пытаясь закрепить гичку на шлюпбалках, остальные столпились вокруг. Ветер бил в лицо, прижимая нас к переборкам.

От неба осталась только серебристая полоска на севере. Стало темнее, чем в сумерки.

В этот момент все забыли, кто есть кто, все, кроме меня. Сжимая пистолет, я пробирался сквозь кольцо людей и остановился у борта, чтобы подобрать ещё один пистолет. Потом по наклонной палубе двинулся к носовой надстройке. Ванты гудели, как струны гигантской арфы: ветер играл на них похоронные марши. Я беспрепятственно прошёл в кают-компанию, перевёл дыхание и прежде всего побежал к Мактигу, а от него – к Бенсону и Пен.

Мактиг схватил протянутый мной пистолет и выбежал на палубу. За ним Бенсон. Пен хотела обнять меня, но я опасался заразы белого племени и оттолкнул её. Пока я освобождал Джонсона, Маккензи и Сватлова, Пен открыла каюту Деборы и леди Фитц.

С каким-то кашляющим звуком нос «Сьюзан Энн» задел за коралловый риф, шхуна вздрогнула, будто действительно в приступе кашля. Меня подбросило, как при землетрясении. Джонсон и Маккензи выбежали, лишь только я открыл дверь, но Сватлов лихорадочно продолжал что-то записывать и даже не поднял головы. Вокруг него повсюду лежали исписанные листы.

По пути на палубу я встретил Дебору. «Сьюзан Энн», как огромный орган, вся гудела аккордами натянутых вант. К этому добавлялся воющий ветер, барабанные удары волн и протестующий скрип мачт. Поэтому я не расслышал ни слова из того, что она мне кричала.

Дальше мы пошли вместе. Ветер подхватил чайку и прижал её к переборке, словно распял, и её янтарный глаз, полуприкрытый веком, смотрел на меня, когда мы пробирались по палубе к ослепшим людям.

Я сделал знак Деборе, похлопал ослепшего по плечу и указал на носовую надстройку. Дебора кивнула и, как овчарка колли, погнала ослепших туда.

Небо стало совершенно чёрным, волны сверкали, разлетаясь беловатой светящейся пеной. Ветер бил, как кнут из ледяной воды.

Поднимаясь по трапу на верхнюю палубу, я увидел леди Фитц. Зелёное платье развевалось вокруг неё нимбом, светящимся, как волны. Она выпрямилась на палубе, словно никакого ветра не было. Это была не та женщина, что бормотала показные молитвы, бранила Мактига и гневалась на Бурилова. Это была женщина, танцевавшая на палубе – прежняя игрушка Бенсона! Она сделала повелительный жест волнам, словно своим друзьям, как Тарпея[13] сабинянам. Неужели она воображает, что вызвала этот ветер? Думает, что может управлять им?

Я оцепенел от холода и усталости и вначале даже не почувствовал, как меня схватил Мактиг. В тот момент я не очень успешно вёл ещё двоих ослепших к носовой надстройке. Мактиг прижался губами к моему уху, но я его едва слышал:

– Куда… вы… идёте? Джим… у руля. Нам нужны… эти люди. У нас… пистолеты… они нам не опасны…

Прежде чем я смог объяснить, что мои спутники беспомощны, нас оторвало друг от друга. В кабинете я прокричал инструкции прямо в уши Деборе. Когда мы открывали дверцы шкафов, на нас обрушивались потоки бутылочек и сосудов, они разбивались совершенно беззвучно в рёве урагана. Пришлось рыться в осколках, чтобы отыскать нужное.

Я держался за переборку, смешивая антисептический раствор для глаз, большая часть жидкости лилась мне на руки. Все ослепшие, кроме одного, апатично сидели на койке, раскачиваясь в такт кораблю, словно" дикари под бой барабанов. Один из них развязал свою куртку и запустил пальцы в драгоценности, У него был вид готового расплакаться ребёнка. Он ощупывал вещи, определяя их размер и возможную ценность. Самой крупной оказалась раковина. Дебора таращила на него глаза. Я оставил её заботиться об ослепших, а сам пошёл за остальными.

Один из них лежал на палубе, ветер рвал его одежду, словно хотел перевернуть. Над ним с улыбкой Немезиды склонилась леди Фитц. Ветер катил драгоценные камни и жемчуг, как мраморные шарики, ожерелья и золотые цепочки извивались, как змеи.

Снова выйдя наружу, я увидел за штурвалом Бенсона, рядом с ним стояла Пен, цепляясь за отца, чтобы её не оторвало ветром. «Сьюзан Энн» вздрагивала под ударами волн, и я видел теперь, что волны вооружились для нападения. Они вырывали деревья с островов, хватали коралловые булыжники и швыряли в нас. Я посмотрел на рифы. Их не было. Виднелась только сплошная белая стена, обрушивающаяся на нас, как грозная Ниагара!

С гулом огромного барабана лопнул причальный трос, потом ещё один и ещё. Я скорее прочёл по губам Бенсона, чем услышал:

– Если только удержу… навстречу волне…

Он собирался на гребне волны перемахнуть через риф, тогда мы оказались бы на открытой воде, смогли бы направиться за остров Рафферти и хоть немного укрыться от ветра. Мы не видели самого острова, погрузившегося во тьму, только светилась пена, спадавшая с каменных стен.

Белый поток обрушился вниз, подкатился под «Сьюзан Энн» и, разорвав последний удерживающий трос, легко поднял корабль и понёс на риф. От удара обрушилась одна из временных мачт, и сквозь клочья пены я увидел, как она падает в путанице снастей, словно гигантский гарпун.

Она вонзилась в риф и продержалась ровно столько, чтобы отклонить «Сьюзан Энн». Корабль ударился бортом, палубу залило водой. Бенсон, по колено в воде, неподвижно застыл у руля. Пен отбросило ко мне. Вода устремилась за борт, прихватив с собой нескольких человек и оставив груды сломанных веток и листвы. В палубу вонзился большой обломок коралла.

Но на главной палубе, невредимая, стояла леди Фитц, словно прибитая к доскам. С её рук свисали розовые, лазурные, зелёные, белые и золотые цепи – драгоценности Ирсули! Они словно бы сияли собственным светом, казалось, заряжались от её иллюзорного нимба!

Мне пришло в голову старинное изречение: «Бог заботится о детях и слабоумных». Не говоря уже о пьяницах, сомнамбулах и жертвах гипнотического обмана – дополнил я от себя.

Я видел, как барахтается в пене Джонсон, словно Посейдон в жемчуге. Он смахивал воду с глаз и, жестикулируя, указывал на катер, который уже спустили на воду и держали на тросе. В нём сидели люди и махали нам. Я увидел на трапе Маккензи. Здоровой рукой он обнимал за плечи Сватлова, который прижимал к груди ворох листков. У пастора было лицо невинного ребёнка.

И тут волна швырнула нас на риф. Коралловые рога проткнули борт «Сьюзан Энн», и я ощутил такой толчок, словно сам был пронзён насквозь.

Море отступило, собираясь с силами. «Сьюзан Энн» зависла, накренившись, наполовину высунувшись из воды. Катер выбросило на риф. Мактиг замер, на лице его застыло выражение невероятного удивления.

Колесо раскололось! Часть обода и спицы под руками Бенсона разлетелись в пыль! Исчезла часть рукояток!

Мактиг что-то крикнул насчёт шлюпок и, шатаясь, двинулся к нам. Бенсон ошеломлённо смотрел на разбившееся колесо. По трапу поднимались леди Фитц и Сватлов. Далеко позади я видел, как Маккензи и Дебора ведут ослепших к борту, подавая знаки сидящим в катере.

И тут сквозь безумный рёв бури послышался треск дерева! «Сьюзан Энн» раскололась надвое и повисла на рифе. Главная палуба вздыбилась, переломилась! Сватлова, Мактига, Пен и меня бросило к борту, но леди Фитц продолжала стоять неподвижно, и по-прежнему с её рук свисали драгоценные цепи.

Бенсон увидел их, мигнул и выпустил колесо.

Леди Фитц легко ударила его цепями, потом скользнула по наклонной палубе к Мактигу, ударила и его и отступила.

На нас обрушился новый поток, высоко поднял «Сьюзан Энн» и вогнал в неё острие рифа. Мы покатились к колесу – но его не было! Только быстро растворяющиеся обломки, словно кристаллы чёрного льда, которые унесла вода.

Я схватил Пен и побрёл к трапу, ожидая, что остальные последуют за мной. Она споткнулась, я поддержал её и понёс по изломанной палубе. Катер прилип к борту «Сьюзан Энн», Маккензи сталкивал в него ослепших, Дебора сопротивлялась Хендерсону, который хотел и её сбросить – я думаю, не из страха, а из-за того, что ей не понравились его слишком фамильярные прикосновения. Добродетельна до конца!

Ветер ударил меня об обломок мачты. Я оглянулся. Остальные не последовали за мной! Леди Фитц, во власти чар Бенсона, все ещё воображала себя духом бури, смотрела на север, высоко подняв руки – призывая. Мактиг, тоже игрушка Бенсона, стоял рядом с ней, восторженный и ожидающий. Он видел драгоценности! Проклятие снято! Рафферти свободен и возвращается к Бриджит… но и Мактиг уходил с ним!

Я подумал, что Бенсон пойдёт за нами, но женщина схватила его за руку. Он заколебался, потом остался на месте. Может, чувствовал ответственность за леди Фитц и Мактига? Или в этот момент верил в историю, им самим сфабрикованную?

Лицо его – лицо Большого Джима. Капитан покинул его – капитан, единственный смысл его жизни. Возможно, как Мактиг последует за Рафферти, так и Джим уйдёт за капитаном…

Я застонал. Только Сватлов бежал к нам по залитой водой палубе. Я передал Пен Джонсону и побежал назад по наклонным скользким доскам. Но Сватлов не принял моей протянутой руки и не прыгнул через пролом. Он сунул мне свои бумаги, что-то крикнул, кивнул, улыбнулся – и повернул назад!

Один за другим листки вырывались из рук, как ноты из горла певца, и улетали на север, подобно большим бабочкам.

Пен стояла рядом со мной, лихорадочно тормошила меня, показывала на отца. Любовь и верность заставляли её пытаться спасти его. Она перепрыгнула через расширяющуюся щель. Я последовал бы за ней – не из желания покончить с собой, а чтобы вернуть её назад, к безопасности. Пригнулся, собираясь прыгнуть, и – не смог!

Я ударился о ветер, как о стеклянную стену, и был отброшен назад. Пен умоляюще протянула ко мне руки. Я видел, как леди Фитц холодно улыбнулась и покачала головой. Её длинные белые пальцы погрозили мне – это были заострённые женские пальцы с исчезнувшего колеса!

И сквозь треск раскалывающихся балок ветер донёс слова леди Фитц:

– Ты не веришь! Ты не можешь пройти! Экстаз не для тебя! И к Пен:

– Иди к своему возлюбленному, дитя, иди, пока это ещё возможно!

Пен закричала:

– Отец! Отец!

Но тут «Сьюзан Энн» в последний раз поднялась, тут же обе половины её разошлись и грот-мачта обрушилась. И не осталось ничего, кроме холодной воды в глазах и во рту и яростных рывков. Море трепало меня, как терьер крысу.

Я ухватился за поручень. Кормовая часть «Сьюзан Энн» отошла на несколько ярдов и была далека, как звезды. На ней я видел трёх мужчин и, двух женщин; они стояли неподвижно, как изваяния. Они были нереальны, словно статуэтки, вырезанные из дерева. Мне показалось, что, несмотря на расстояние, я слышу голос Пен: «Росс… любимый! Однажды… ты узнаешь… и найдёшь меня…»

Хендерсон тащил меня к ожидавшему катеру. Я сопротивлялся, и он ударил меня. Удара я не почувствовал, но колени мои подогнулись. Носовая часть «Сьюзан Энн» медленно погружалась. Корма легко, как мыльный пузырь, уплывала на волнах. Я видел её в темноте благодаря зелёному свечению платья леди Фитц.

Потом мы оказались на катере. Нос «Сьюзан Энн» приподнялся, словно приветствуя нас, и скрылся под водой. Нас потянуло вниз, но тут обрушилась ещё одна большая волна и заполнила воронку. Потом потащила нас к куполу острова Рафферти.

Путь нам преградил коралловый уступ, плоский, как вершина большого айсберга. Но он обрушился прежде, чем мы ударились о него. Рифы ломались, огромные куски падали на скалы, высекая искры, разлетаясь на обломки. Я вспомнил про слабое основание острова.

Остров покачнулся и осел, как заходящее солнце, навсегда уходя под поверхность моря. Он раскололся там, где его разрезал фиорд, половинки, распались, как разрезанный арбуз, и волна от этого погружения отбросила нас назад.

От острова Рафферти и его белого племени – то ли потомков Педро, то ли слабоумных детей выживших жертв кораблекрушения – не осталось и следа! Остров прекратил своё существование!

Немыслимо было, чтобы гичка удержалась на плаву, но мне показалось, что я вижу её, вижу пронзившие её копья пальмовых стволов.

Крошечная каюта катера была залита водой, Дебора и слепые отчаянно барахтались в ней, махали руками, словно взбивая какой-то дьявольский коктейль. Меня отбросило к борту.

С севера шла ещё одна гигантская волна, как бы приветствуя волны с юга. На ней виднелись белые звезды – листки, которые дал мне Сватлов. Волна обрушилась на нас, прижала, стремясь раздавить скорлупу, защищавшую хрупкие человеческие существа. На мгновение я почти потерял сознание, ощутил холодную хватку моря, его неумолимые пальцы сжимали глину плоти, как будто хотели вылепить нас заново…

Я оказался один в углублении между волнами, вцепившись во что-то вроде водорослей или щупалец, и забился в панике, но тут же понял, что это снасти с обломком бруса. Ни катера, ни тех, кто в нём находился, я не видел.

Но я видел, как волны с севера и юга столкнулись, взметнувшись призрачным гейзером, видел, как они обнимают друг друга в лихорадочном колоссальном объятии. Мне показалось, что я вижу корму «Сьюзан Энн» и на гребне этого объятия зелёный отблеск.

И тут полоса чёрного облака устремилась вниз, словно гигантская чёрная рука опустилась на волны, подбирая что-то, схватила и прижала к своей груди. Облако и вода коснулись друг друга, слились. Море не отдавало свою добычу. Туча и вода тянули в разные стороны, кружились, вращались… водяной смерч!

Меньшие волны замерли, затем, словно вняв призыву, устремились к столбу смерча, влились в него, поднимаясь всё выше и выше по дрожащей водяной колонне, вращались, как в карусели. Все больше воды втягивалось в это вращение.

Рядом со мной из воды вынырнула голова, руки отчаянно цеплялись за пустоту. Вторая волна бросила брус и меня вместе с ним к этим рукам. Я поймал их в кипящей пене и удержал. Это была Дебора; волосы облепили её лицо, в глазах застыл ужас – впервые в жизни она не выглядела спокойной.

Волна поднимала нас все выше и выше, словно по хрустальным склонам синевато-серого Эвереста. Рёва я не слышал – уже давно оглох, но чувствовал его всем телом, точно лист на ветру. Вода несла нас все выше по столбу, словно поднимала жрецов в носилках на ступени вавилонского зиккурата. Я посмотрел вниз: море было далеко под нами. И от одного края горизонта до другого не видно было ничего, кроме пены.

Что мне говорил Светлов о вращении? О следовании за ходом солнца, об индусах, которые на своих вращающихся колёсах поднимаются к верхнему небу? Столб, на котором мы поднимались, всегда оставался справа от меня… Мы движемся в круге deas soil… Deas Soil.

Столб задрожал и изогнулся, как труба из расплавленного стекла. Я мог заглянуть в его мутную пустую середину. По ней, вращаясь, поднималось всё выше и выше зелёное пятно.

И тут облако получило то, что искало. «Рука» поднялась вверх, разорвав связь между морем и небом. Колонна воды обрушилась вниз, как белое тело убитого гиганта, как башни Стеклянного Города, как рухнувшее жидкое небо!

Но прежде чем она ударила нас, маленькая волна протянула мне, чтобы я мог прочесть…

Листок из проповеди Сватлова!

Потом… пустота… безвоздушная и лишённая света, и никаких ощущений, кроме отчаянной бесконечности.

27. ЧЁРНЫЙ РАЙ

Во тьме мелькнул отблеск, но это была не звезда. Он отбрасывал слабое отражение, как будто зеркало из гагата, плыл ко мне. Клок слабо светящегося тумана – туманный корабль. Облачный нос без всякого толчка прошёл сквозь меня.

Чередой проходили смутные лица. Лица, которые я знал и любил, лица, которые я почти узнавал, лица незнакомцев. На всех застыло одно и то же выражение, будто рука художника, вылепившего их, вернулась к ним спустя много лет, обновила и отпечатала имя мастера.

Экстаз – в картинах, к которым я слеп, в песнях, недоступных слуху смертного, в нежном тепле, которое, однако, испепелило бы, если бы я обладал телом; в запахе и вкусе, для восприятия которых у меня не было чувств.

Я не мог позвать их – да и услышали бы они меня? Что я для этих существ, чьи нервы настроены в унисон со сверхъестественной гармонией? Пустяк, отвратительное ничтожество – в лучшем случае слабая тень бесполезной памяти!

Но в глазах, которые я любил больше всего, слезы, хотя губы, которые я любил, улыбаются. И я услышал вздох:

– Однажды ты узнаешь… ты найдёшь меня, дорогой!

Шепчущее эхо всех поющих звёзд!

Я пришёл в себя. Буря утихла. Сквозь разрывы в тучах светило солнце. Вода и воздух были тёплые, но после сна неприятные, как выдохшееся пиво. Мы с Деборой плыли на брусе, и мне было всё равно. Я закрыл глаза, чтобы снова увидеть тьму и исчезнувшее лицо, услышать песнь, но не смог найти их. Всего лишь сон.

Течение прибило нас к группе маленьких островков. Я был заинтересован – и то чуть-чуть – лишь в одном: нужно было высадить Дебору на одном из них. О себе я не беспокоился. Пен умерла, и с ней ушло все.

Мы выбрались на остров. Два дня и две ночи, рассказывала мне впоследствии Дебора, я был без сознания. Она заботилась обо мне. В беспамятстве я много бредил, она соединила обрывки бреда. И когда я пришёл в себя, она знала о том, что произошло на борту «Сьюзан Энн», не меньше меня.

Или даже больше!

Я был удивлён и разгневан тем, что мир не исчез со смертью Пен. Он продолжал существовать, и я ненавидел его за это. Я был почти голым и обгорел бы, если бы Дебора не засыпала меня песком и не накрыла обрывками одежды. Поблизости оказался Малый остров Пальм, тот самый, на котором ловцы губок нас впоследствии подобрали. Тогда я не знал, как он называется, но видел на нём рощицы. Я убедил Дебору оседлать большой обломок ствола и поплыл рядом с нею.

Моя зажигалка дала нам возможность развести костёр, и какое-то время мы жили на кокосах и воде. Изредка нам удавалось поймать краба.

Я был мрачен и общался с Деборой не больше, чем крабы, которые бегали по песку при свете луны, подняв, как перископы гномов, на тоненьких стебельках свои крошечные чёрные глаза. Дебора никак не могла привыкнуть и к маленьким крабам, и к большим «пальмовым ворам», которые по ночам шуршали вокруг костра и со стуком сбрасывали с пальм кокосы, как раз когда она засыпала.

Большую часть времени она смотрела на море и подавала дымовые сигналы несуществующим кораблям, а также разглядывала две нитки драгоценностей, которые зашила в пояс. Когда она упрекнула меня в отсутствии интереса к подаче сигналов, я ответил, что это дьявольский мир, в котором нет ни капли справедливости, иначе Пен не отобрали бы у меня, и, что касается меня, то корабли могут вообще не являться за нами. К тому же, мрачно добавил я, если Деборе предназначено спастись, она будет спасена, и, пожалуйста, забудьте о моём существовании.

Но как фиванские монахи вынуждены были общаться с духами, так и я вынужден был разговаривать с ней, когда она пыталась утешить меня тем, что, по её мнению, превосходило всякую меру щедрости, – она предложила мне половину своих богатств.

Я выпалил.

– Оставьте себе это барахло! Пен умерла! Майк умер. Мир – это сплошной зелёный яд. А на этот хлам, – я оттолкнул её руку, – нельзя купить противоядие.

Она спокойно ответила, укладывая ценности назад в пояс:

– Противоядие – это тоже яд. От него вас вырвет, и вы будете здоровы.

Я сказал:

– Бенсон был сумасшедший. Он довёл Майка и Сватловых, леди Фитц и Бурилова до безумия. Он завёл «Сьюзан Энн» в смертельную западню и погубил её! Он подверг свои жертвы опасности, которая погубила их. Из любви и верности Пен осталась и погибла вместе с ним! Вот что любовь и верность делают с человеком в этом грязном мире! А у меня – ни царапины, как и у вас, – с ненавистью сказал я. – Почему? Какой в этом смысл?

– Нельзя обвинять Всемогущего, не зная всего.

– Но я знаю все!

– Неужели?

– Вероятно, вы хотите сказать, что Бенсон не был безумен, что он не знал о безымянном корабле и чёрном колесе, пока нас не принёс к ним ураган. Что он не подложил сокровища на остров Рафферти. Что Ирсули и её призрачные спутники использовали его, чтобы разорвать то, что привязывало их к этому миру. Что сейчас все они вместе с Ирсули наслаждаются плодами своей работы. Ведь так?

Она ответила:

– Провидение направляет наши судьбы. Все предопределено. Вы думаете, что можете делать всё, что угодно, в любой ситуации, но не вы создаёте ситуацию. Бог создаёт её. Мы лишь орудия в руках Всемогущего – поэтому вы и были спасены.

– Значит, я – Божье орудие?

– Вы должны рассказать ждущему миру о том, что видели. Как и предопределено, это вызовет цепь последствий и продвинет вперёд непостижимый план Господа.

– Вероятно, вас тоже пощадили из-за незавершённой работы?

– Да! Я должна принести моему Алеку плоды своей добродетели, показать ему, что языческий обычай, из-за которого я пострадала, неправедный.

Я сухо рассмеялся:

– Расскажите все это тем, кто нас подберёт, и вас навсегда упрячут в сумасшедший дом.

– Всё равно я расскажу.

– Если вам предопределено попасть в психобольницу, – сказал я, – драгоценности у вас отберут, чтобы оплатить лечение. Как же вы тогда что-нибудь докажете Алеку?

Об этом она не подумала. Я продолжал:

– Я врач, и могу подтвердить ваше безумие. Его вызвали шок кораблекрушения, печаль из-за гибели её милости, трудности на этом острове, и мало ли что ещё. И я это сделаю – если вы не будете придерживаться истории, которую я сочиню.

Она спросила:

– Почему?

– Мы не можем рассказать, что произошло. Что Бенсон сошёл с ума и погубил свой корабль и всех на нём. Он мёртв, и теперь причина его смерти не важна. Правда никому не поможет. Те совпадения, те исключительные события, что произошли на борту «Сьюзан Энн», кажутся невероятными даже мне, а ведь я был их свидетелем! Как же воспримут правду те, кто не видел их? Решат, что мы лжём, чтобы что-то скрыть. Если эти драгоценности подлинные, они стоят очень дорого. Они могли принадлежать леди Фитц, и вполне возможно, что мы вывели из строя все лодки, кроме одной, повредили корабль, а сами уплыли, увозя это богатство.

Нет, Дебора, мы просто расскажем, что «Сьюзан Энн» была отремонтирована после первого урагана и уничтожена вторым. Пен хотела спасти доброе имя своего отца. Давайте же сделаем для неё хотя бы это.

Она сказала упрямо:

– Мы должны сказать правду. Если вы солжёте другим, солжёте и себе! А пока вы лжёте самому себе, вы никогда не узнаете, что произошло на самом деле! Вы хотите мира в душе, но никогда не найдёте его, если не скажете правду. Предначертано, чтобы вы сказали правду и тем самым успокоили свою душу. Зачем ждать? Разве в святом писании не сказано, что то, что бросаешь в воду, возвращается к тебе? Бросьте вашу правду.

Но я был не менее упрям, чем она. Потребовалось три дня и три ночи, чтобы сломить эту кальвинистскую скалу. Принять решение Деборе помогла возможная конфискация драгоценностей.

Нас нашли ловцы губок, наши ложные свидетельства были приняты, и мы расстались.

Но я не обрёл душевного мира. После смерти Пен я вообще не жил. Трубы воскрешения прозвучали бы для меня, если бы я мог поверить, что она где-то счастлива и ждёт.

Правда, одинокими ночами я слышу, как зовёт меня любимый голос. Мне часто снится чернильное море, по которому кружит туманный корабль, медлит и выжидает в раю у Ирсули, как я жду в этом земном аду. Но это ничего не доказывает, кроме того, что горе овладело мной, и сны дают мне хоть какое-то облегчение.

Иногда у меня случаются провалы в памяти, как у Флоры, и в эти моменты я веду себя так странно, словно кто-то извне вошёл в меня – какой-то дух, который вернулся в мир и подталкивает меня к действиям, чтобы решить свои проблемы, а заодно и мои. После таких приступов я прихожу в себя в незнакомых местах, меня окружают любители метафизики, владельцы толстых загадочных томов. Они могли бы утешить меня, вселить надежды – если бы я мог поверить им.

Но я так много лгал в ущерб остальным, что сейчас ни во что не верю. Моя одержимость привела меня к шизофрении, вот и все.

Пять лет такой жизни тяжело отразились на мне. Наконец Кертсон убедил меня написать правду, сказав, что когда я изложу все на бумаге, то смогу отнестись к этому беспристрастно. Я в этом сомневаюсь. Но нужно смотреть в лицо фактам – факты либо излечат, либо убьют.

И поэтому я все описал.

И… я жду!

Примечания

1

По религиозным представлениям иудаизма – пригодный в пищу, приготовленный с соблюдением всех требований. В данном случае – в переносном значении: неопасный, отвечающий требованиям. – Примечание переводчика

2

Доска или бочка, покрытые острыми металлическими шипами, торчащими в разные стороны. В средние века использовались в качестве защиты от нападения кавалерии. – Примечание переводчика

3

Добрая Пятница – пятница накануне Пасхи, годовщина распятия Христа. – Примечание переводчика

4

В 1867 году кавалерийский отряд под командованием Кастера был уничтожен индейцами племени сиу. – Примечание переводчика

5

Дух, привидение у негров Вест-Индии. – Примечание переводчика

6

Гаитянский полководец и государственный деятель; сын африканского негра, раба. В конце восемнадцатого века возглавил восстание на Гаити против французов и стал президентом Гаити. – Примечание переводчика

7

Во Франции так назывался указ о заключении в тюрьму, в который можно было вписать любое имя. – Примечание переводчика

8

Джемпер с застёжкой, без воротника. – Примечание переводчика

9

Прежнее название острова Гаити. – Примечание переводчика

10

В 1892 году в городе Фолл-Ривер её обвинили в убийстве отца и матери, но оправдали по суду. Тем не менее в Америке она стала символом убийства и героиней ряда литературных и музыкальных произведений. – Примечание переводчика

11

По-английски суббота – Saturday. – Примечание переводчика

12

В Библии – жена царя Ахава, покровительница «пророков Бааловых», преследовавшая пророка Илию. Пользовалась румянами и гримом. В переносном смысле – бесстыжая, падшая женщина. – Примечание переводчика

13

Персонаж римской мифологии. Во время войны Рима с сабинянами открыла перед врагом ворота Капитолия. – Примечания переводчика

Content

Меррит Абрахам, Бок Ханнес
Чёрное колесо

1. «СЬЮЗАН ЭНН»

2. ДЕБОРА ДАЁТ РАЗЪЯСНЕНИЯ

3. УРАГАН

4. ГАВАНЬ БЕНСОНА

5. БЕЗЫМЯННЫЙ КОРАБЛЬ

6. ЧЁРНОЕ КОЛЕСО ПОВОРАЧИВАЕТСЯ

7. РАЗГОВОР В КАЮТЕ

8. ЗА ЗАПЕЧАТАННОЙ ДВЕРЬЮ

9. В КАЮТЕ

10. ОБЛАКА

11. РЫЖИЙ

12. СЕМЕНА ДЛЯ САДОВ СНОВИДЕНИЙ

13. ЧЁРНАЯ ЖРИЦА

14. РАССКАЗ РАФФЕРТИ

15. ЭЗУЛИ И РОЗАЛИ

16. ИРСУЛИ И УРСУЛА

17. ЕЩЁ РАЗ О ДУХАХ

18. ЛЕГЕНДЫ О КОЛЕСЕ

19. СТАТУЭТКА ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ

20. СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЛЕДИ ФИТЦ

21. КОРАБЛЬ ДУШ

22. РАФФЕРТИ ВСТАЁТ ЗА РУЛЬ

23. ФЛОРА

24. БЕЛОЕ ПЛЕМЯ

25. НА ОСТРОВЕ РАФФЕРТИ

26. ГИБЕЛЬ «СЬЮЗАН ЭНН»

27. ЧЁРНЫЙ РАЙ

Примечания