Ле Гуин Урсула

Пересадка

ОТ АВТОРА

Эта книга написана в те времена, когда все неприятности, выпадающие на долю путешествующих по воздуху, казались связанными исключительно с деятельностью тех корпораций, что владеют аэропортами и авиалиниями, а не каких-то бородатых фанатиков, скрывающихся в пещерах. В конце концов, это были самые заурядные неудобства. С тех пор, конечно, изменилось многое, но «метод Ситы Дьюлип» в основе своей остался неизменным. Ошибка, страх, страдание — все это способствует развитию изобретательности. Скованное обстоятельствами тело понимает и ценит свободу ума.

МЕТОД СИТЫ ДЬЮЛИП

Дальность полета самолета — несколько тысяч миль из одного полушария в другое, от кокосовых пальм к ледникам, от пингвинов к полякам, от лам-животных к ламам-монахам! — является, к сожалению, весьма ограниченной по сравнению с безудержным полетом фантазии и разнообразием духовного опыта, которыми аэропорт способен одарить тех, кто умеет пользоваться такими вещами.

В самолете всегда тесно, полно народу, пассажиры возбужденно переговариваются, их дети шумят и толкутся в проходах, вызывая у всех беспокойство и раздражение, еду во время полета подают удивительно противную и в самое неподходящее время. В аэропортах — хоть они и значительно просторнее самолетов — точно так же кишат люди, плохо пахнет, слишком шумно, царит нервозная обстановка, а еда, которой там торгуют, зачастую еще хуже, чем в самолетах. Чаще всего вам предлагают некий неопределенный комок на тарелке, да и место, где эту пищу предстоит съесть, действует на психику угнетающе. В самолете ты практически обречен на неподвижность: прикован к креслу ремнем безопасности и двигаться можешь только в течение весьма кратких периодов, когда людям разрешается, наконец, отстояв длинную очередь, опорожнить мочевой пузырь. Впрочем, как раз в тот момент, когда ты достигаешь вожделенной туалетной кабинки, убийственный голос из динамика начинает тебя подгонять, требуя немедленно вернуться на место и пристегнуть ремни. В аэропорту нагруженные багажом люди мечутся по бесконечным коридорам, точно души в аду, каждой из которых дьявол подсунул карту с не слишком добросовестно проложенным маршрутом спасения. За теми, кто мечется, тупо наблюдают другие люди, сидящие на пластиковых стульях, привинченных к полу; иногда кажется, что и сами эти люди привинчены к своим стульям. В этом отношении, пожалуй, аэропорт и самолет стоят друг друга — примерно в той же степени дно одного резервуара для нечистот похоже на дно другого такого же резервуара. Если ваш самолет случайно прибыл к месту назначения вовремя, то аэропорт для вас — всего лишь мимолетная, хотя и отвратительная прелюдия к напряженному и мучительному перелету. Но что делать, если от вашего прибытия в аэропорт до отправления нужного вам самолета проходит часов пять? Скажем, ваш самолет опаздывает? Или вы безнадежно опоздали на пересадку? Или же опаздывает тот самолет, на который вам нужно пересесть? Или персонал авиалинии объявил забастовку, требуя повышения зарплаты за счет дополнительной платы за каждое место багажа, а правительство еще не успело отдать приказ Национальной Гвардии немедленно устранить эту угрозу международному капитализму, и персонал пытается обслужить в два раза больше пассажиров, чем обычно? Или вдруг случился атмосферный катаклизм — торнадо, гроза, туман? Или обнаружилось, что в самолете не хватает какой-то важной детали? В общем, любая из тысячи самых разнообразных причин (разумеется, никогда и ни при каких обстоятельствах не являющихся следствием ошибки служащих авиалинии и крайне редко получающих какое бы то ни было объяснение) может заставить тех, кто решил отправиться куда-то на самолете, часами сидеть в аэропорту, не отходя от него ни на шаг.

Аэропорт в этом отношении — возможно, это его природное свойство — отнюдь не является прелюдией к путешествию, то есть тем местом, откуда человек переносится в другое место. На самом деле, аэропорт — это остановка. Точка. Преграда. Некий заворот кишок. Аэропорт — это такое место, из которого вы никуда больше не можете пойти. Он существует как бы вне времени и пространства — во всяком случае, там время не движется, и нет ни малейшей надежды на сколько-нибудь осмысленное существование. Это терминал, конечная остановка, тупик. Конец. Аэропорт не способен ничего предложить, кроме дополнительного ожидания, которое присовокупляется к вынужденному перерыву между самолетами — скажем, во время пересадки.

И первой это осознала Сита Дьюлип из Цинциннати. Благодаря чему ею и была открыта та самая технология путешествий в различные миры, которой большинство из нас пользуется и поныне.

Сита Дьюлип летела с пересадкой из Чикаго в Денвер, и в пункте пересадки рейс до Денвера был отложен по какой-то неизвестной — во всяком случае, о ней так толком ничего и не сказали — причине, якобы связанной с неисправностью самолета. Рейс перенесли на два часа, то есть на 1.10. В 1.55 сообщили, что он откладывается до 3.00. А затем его вообще отменили и сняли из списка объявленных рейсов. У входа в аэропорт не было ни души. Ни на один вопрос никто ответить не мог. Очередь к справочному окну выстроилась миль на восемь и была лишь чуть меньше очереди к туалету. Сита Дьюлип стоя съела что-то на редкость неаппетитное прямо у грязной, покрытой дешевым пластиком стойки, поскольку все немногочисленные столики были оккупированы растерзанными хнычущими детьми и их свирепо настроенными родителями или же огромными волосатыми молодыми людьми в шортах, шлемах и с резиновыми плетками в руках. Сита как-то прочитала на первой полосе одной провинциальной газеты призыв использовать бюджетные средства, выделенные на образование, для строительства большего числа тюрем. Кстати, в той же газете она прочла и восторженные отклики на недавнее резкое снижение налогов для тех граждан, чей доход превосходит доход всей Румынии, вместе взятой. В книжных киосках аэропорта нормальных книг не продавали — только бестселлеры, которые Сита Дьюлип читать опасалась, ибо это связано с риском получить тяжелейший стресс. Она уже больше часа просидела на голубом пластиковом стуле с металлическими трубками вместо ножек, привинченными к полу. Бок о бок с ней сидели другие люди — на таких же голубых пластиковых стульях, привинченных к полу, а напротив был другой, точно такой же ряд людей, сидевших на голубых пластиковых стульях… И тут-то, как она говорила позже, «на нее нашло».

В мгновение ока она вдруг осознала — это был какой-то незаметный поворот мысли, который легче, наверное, попытаться повторить, чем описать, — что вольна отправиться куда угодно, быть где угодно, что она уже находится в некоем пространстве МЕЖ МИРАМИ.

Для начала она отправилась в Страпсертс, мирок легко достижимый и весьма живописный, полный гейзеров и вулканов. Этот мир казался начинающим путешественникам весьма привлекательным. Поскольку Сита и сама была таковой, она все время нервничала и, опасаясь пропустить свой рейс, пробыла в Страпсертсе всего часа два и вернулась в аэропорт. Где сразу же убедилась, что в нашем мире ее отсутствие длилось всего лишь несколько мгновений.

Обрадованная, она вновь ускользнула из аэропорта и очутилась в Джейо. Две ночи она ночевала в маленьком отеле, принадлежавшем Агентству путешествий в иные миры (АПИМ), и балкон ее номера выходил прямо на берег янтарного моря Сомью. Сита подолгу гуляла, купалась в холодноватых, пенистых, золотистых волнах («это все равно, что плавать в бренди с содовой», — говорила она) и познакомилась с несколькими очень приятными обитателями других миров. Маленькие и совершенно безобидные жители Джейо делами своих гостей почти не интересовались и никогда не спускались на землю; устроившись в кронах тамошних миндальных пальм, они что-то покупали, продавали, торговались, сплетничали и пели свои, негромкие и недлинные, любовные песни. Когда Сита, с большой неохотой покинув мир Джейо, вернулась в аэропорт, чтобы проверить, как идут дела, оказалось, что там прошло всего минут десять. И вскоре объявили посадку на ее рейс.

Она летела в Денвер на свадьбу к младшей сестре. На обратном пути, из Денвера в Чикаго, она опоздала на пересадку и, ожидая нужного рейса, целую неделю провела в мире Чум и с тех пор не раз еще туда возвращалась. Сита работает в рекламном агентстве, что связано с большим количеством перелетов, и теперь на языке чумвот она говорит, почти как аборигенка.

Сита научила и нескольких своих друзей — к счастью, я тоже оказалась в их числе — путешествовать по иным мирам. И в итоге ее метод постепенно обрел известную популярность и вышел за пределы Цинциннати. Впрочем, многие, возможно, и сами сумели открыть для себя этот метод, ибо, как оказалось, немало людей пользуются им как бы не вполне сознательно. Вы и сами наверняка то и дело встречались с такими людьми в самых разных местах.

Посещая мир Азону, я, например, познакомилась с одним канденсианцем — а Канденсианский мир очень похож на наш, поскольку большую его часть составляет город Торонто, — и этот человек рассказал мне, что если он желает попасть в иной мир, то ему достаточно съесть две пикули с укропом, затянуть потуже пояс, сесть на жесткий стул с прямой спинкой, стараясь ее не касаться, и в течение десяти минут делать не более десяти вдохов-выдохов в минуту. Это удивительно просто по сравнению с нашей технологией. Мы (я имею в виду тех, кто постоянно живет в моем мире), похоже, не способны перемещаться в иные миры ниоткуда, кроме аэропорта. Причем, желательно, во время пересадки.

АПИМ давно установило, что отличным катализатором подобных перемещений является специфическая комбинация напряженного отчаяния, несварения желудка и скуки. Однако жителям большей части иных миров совсем не требуется терпеть аналогичные неудобства.

Приведенные ниже рассказы о других мирах переданы мне моими друзьями или написаны мною лично на основе заметок, которые я старательно заносила в записную книжку во время разнообразных экскурсий, посещений библиотек и т. п… Возможно, эти истории или, точнее, отчеты соблазнят кого-то из читателей, и он или она тоже попробуют совершить подобное путешествие. Ну, а если не соблазнят, то хотя бы помогут им скоротать в аэропорту несколько скучных, томительных часов ожидания.

В МИРЕ ХЕННЕБЕТ КАК ДОМА

Я всегда заранее предполагаю, что если люди внешне на меня не похожи, то они и вообще не такие, как я, — вполне разумное предположение, по-моему. Однако меня всегда ставит в тупик то обстоятельство, что люди, внешне абсолютно такие же, как я, оказываются ничуть на меня не похожими.

Народ хеннебет внешне удивительно схож с нами. То есть у них примерно такой же рост, такие же пальцы на руках и ногах, такие же уши и все остальное, что мы, в первую очередь, проверяем у новорожденного; они такие же бледнокожие и темноволосые; глаза у них карие или зеленоватые, часто близорукие; фигуры коренастые и довольно плотные, да и осанкой они, как и мы, тоже похвастаться не могут. Их молодежь обладает ясным умом и весьма активна, старики задумчивы и забывчивы. Это не склонный к авантюрам застенчивый народ; они обожают любоваться пейзажами и явно сторонятся чужаков; они моногамны, трудолюбивы, несколько склонны к нарушениям в работе пищеварительной системы и чрезвычайно привязаны к дому.

Когда я впервые оказалась в мире Хеннебет, я сразу же почувствовала себя, что называется, в своей тарелке — возможно потому, что выглядела так же, как они, да и поведением своим отчасти была похожа на них; во всяком случае, аборигены не проявили ни малейшего желания от меня сбежать. Я неделю прожила в одной из гостиниц, принадлежащих АПИМу (Агентству путешествий в иные миры), которое успешно функционировало здесь уже в течение нескольких местных кальп. АПИМ владеет множеством небольших гостиниц и роскошных отелей во многих популярных у туристов мирах, стараясь, впрочем, защищать от вторжения непрошеных гостей наиболее уязвимые территории. Затем я решила переехать в дом к одной вдове, содержавшей всю семью тем, что сдает комнаты с пансионом. Среди ее постояльцев все были местными, кроме меня. Сама вдова, двое ее детей-подростков и мы, четверо ее постояльцев — трое местных и я, — вместе завтракали и обедали; таким образом, я оказалась как бы членом чего-то, весьма напоминавшего семью. Все это были, безусловно, люди очень хорошие и добрые, а миссис Наннатула еще и превосходно готовила.

Язык хеннебет исключительно труден, и я с огромным трудом пробивалась сквозь его дебри, используя трансломат, которым всегда снабжает своих клиентов Агентство. Вскоре у меня даже появилось ощущение, что я начинаю понемногу понимать своих хозяев. Нельзя сказать, чтобы они испытывали ко мне какое-то недоверие; их замкнутость и застенчивость главным образом служили им средством защиты, так сказать, личного пространства. Когда они поняли, что я в их личную жизнь вторгаться не собираюсь, от их былой скованности не осталось и следа; да и я почувствовала себя в их обществе куда лучше и старалась по возможности быть для них полезной. Как только мне удалось убедить миссис Наннатулу, что я действительно хочу помогать ей на кухне, она, как выяснилось потом, была просто счастлива: ей давно хотелось заполучить себе ученицу. А вот мистеру Баттанеле требовался хотя бы один слушатель, и я с удовольствием слушала его рассуждения о политике (мир Хеннебет представляет собой социалистическую демократию, и управляют в нем различные комитеты — пожалуй, не слишком успешно, зато без каких бы то ни было катастрофических последствий). У нас также вполне успешно происходил обмен неформальной лексикой с детьми миссис Наннатулы, Теннго и Аннупом, очень милыми подростками. Теннго хотела стать биологом, а ее брат явно имел способности к языкам. Мой трансломат служил мне верой и правдой, но, признаюсь, язык хеннебет я выучила в основном благодаря урокам английского, которые давала Аннупу.

С Теннго и Аннупом я никогда не чувствовала неловкости, хотя это ощущение довольно часто возникало у меня во время разговоров со взрослыми людьми: мне начинало казаться, что я совершенно не понимаю, о чем они говорят, что между нами вдруг возникла огромная пропасть, некий бесконечный разрыв в континууме восприятия. Сперва я винила в этом свое плохое знание языка хеннебет, но оказалось, что все далеко не так просто. В нашем взаимопонимании действительно возникали некие провалы, и мои друзья хеннебет вдруг оказывались по одну сторону пропасти, а я — по другую, и докричаться друг до друга не было ни малейшей возможности. Особенно часто это случалось во время моих бесед со старой миссис Таттавой. Начинали-то мы замечательно. Болтали о погоде, о новостях, о ее новой вышивке, и вдруг ни с того ни с сего, прямо посреди самой обычной фразы, возникал непреодолимый языковый барьер.

— Я считаю, что стебельчатый шов отлично подходит для рисунков необычной формы, — говорила она, например, — но до чего же трудно оказалось изобразить целое здание с помощью таких вот маленьких «стебельков»! Я уж думала, мы никогда его не закончим!

— Что же это было за здание? — на всякий случай спрашивала я.

— Хали тьютив, — отвечала она, аккуратно вытягивая нитку.

Я слова «тьютив» никогда прежде не слышала. Мой трансломат перевел его как «святилище, святыня», но для слова «хали» он вообще никакого значения подобрать не смог. Я пошла в библиотеку и поискала его в «Энциклопедии мира Хеннебет». «Хали, — говорилось там, — это некий обряд, существовавший у населения полуострова Эббо примерно тысячу лет назад; данный обряд сопровождался также ритуальным танцем «халихали». В общем, я мало что поняла.

В другой раз миссис Таттава стояла на средней ступеньке лестницы, когда я проходила мимо. Я поздоровалась, и она восхищенно воскликнула:

— Вы только представьте себе, как их много!

— Много чего? — осторожно спросила я.

— Шагов! — улыбнулась она. — Один за другим, один за другим. Ах, какой танец! Ах, какой долгий прекрасный танец!

После нескольких подобных случаев я напрямик спросила миссис Наннатулу, нет ли у миссис Таттавы проблем с памятью. Миссис Наннатула, рубившая на доске зелень для тунум поа, засмеялась и сказала:

— О, просто она не совсем здесь. Но никакого склероза у нее нет!

Я пробормотала нечто невразумительное, типа «как жаль!», и моя хозяйка посмотрела на меня с легким недоумением, однако с улыбкой продолжила свою мысль:

— Она говорит, что мы с ней подходим друг другу, точно супруги в браке! Я обожаю с ней разговаривать. Это большая честь — иметь в доме такую аббу, а вам так не кажется? Нет, мне действительно очень повезло!

Что такое «абба», я знала: это был вечнозеленый кустарник, терпкие ягоды которого были немного похожи на ягоды можжевельника, и мы использовали их для приготовления некоторых кушаний. На заднем дворе у миссис Наннатулы рос куст аббы, а на полке в кухне стоял небольшой кувшинчик с сушеными ягодами. Но больше никакой аббы я вроде бы в доме не замечала.

Некоторое время я размышляла насчет той «святыни хали», о которой упомянула миссис Таттава. Я не видела ни одного святилища во всем мире Хеннебет, за исключением крошечной ниши в гостиной, где миссис Наннатула всегда держала маленький букетик цветов, или пучок тростника, или — вы только подумайте! — несколько веточек пресловутой аббы. Когда я спросила, есть ли у этой ниши название, она сказала: да, «тыотив».

Набравшись смелости, я спросила у миссис Таттавы:

— А где находится «хали тыотив»?

Некоторое время она молчала, потом наконец, глядя куда-то вдаль, промолвила:

— О, в наши дни это очень, очень далеко… — Потом взгляд ее прояснился, она повернулась ко мне и спросила: — А вы там бывали?

— Нет.

— Трудно быть в этом уверенной, — заметила она. — Вы знаете, я теперь никогда не говорю, что я где-то точно не была, потому что очень часто оказывается, что как раз там я и нахожусь — или находилась, так, пожалуй, было бы точнее, не правда ли? Вы знаете, там очень красиво, но это так далеко!.. А теперь это оказалось прямо здесь, совсем близко! — Она посмотрела на меня с такой искренней радостью, что и я не могла сдержать улыбку и тоже почему-то почувствовала себя счастливой, хоть и не поняла ни слова из того, что она имела в виду.

И тут-то я и начала действительно замечать, что люди вокруг — и в «моем» доме, и во всем мире Хеннебет — гораздо меньше похожи на меня, чем мне это казалось. Это было связано с темпераментом, с типом характера. Они были очень умеренные во всем, как бывает умеренным климат. И отлично владели собой, никогда не раздражались по пустякам, всегда пребывая в хорошем настроении. И это была не некая воспитанная добродетель, не этическая победа над собой; нет, хеннебет просто были очень доброжелательными и спокойными людьми. И весьма отличными от меня.

Мистер Баттанеле всегда рассуждал о политике с удовольствием, даже со смаком, энергично, явно заинтересованный той или иной проблемой, но мне казалось, что в этих рассуждениях все же чего-то не хватает, какой-то составляющей, которую я привыкла считать весьма существенной для бесед о политике. Мистер Баттанеле не растекался мыслью по древу, как это делают люди не слишком умные и умелые, пытаясь адаптировать свои мысли к восприятию собеседника, но никогда, похоже, и не защищал какую-то лично свою точку зрения. Все поднятые им вопросы как бы оставались открытыми. Он бы самым прискорбным образом провалился, ведя, скажем, ток-шоу на радио или какой-нибудь «круглый стол» на ТВ. Ему не хватало, так сказать, напора, умения «надавить» на собеседника. Да и собственных убеждений у него, похоже, не было. А были ли у него вообще какие-либо конкретные мнения?

Я частенько ходила с ним вместе в пивную на углу и слушала, как он обсуждает основы политики со своими друзьями, из которых кое-кто служил в правительственных комитетах. Все они внимательно слушали друг друга, обдумывали собственный ответ, прежде чем высказаться, часто весьма живо и возбужденно, даже перебивая друг друга, отстаивали свою точку зрения, но их спорам, я бы сказала, не хватало страстности; они никогда не сердились и не выходили из себя. Никто никогда и ни с кем не вступал в противоречия — даже столь скромным способом выражения своего несогласия с чем-то, как молчание. И тем не менее, они, похоже, отнюдь не пытались избежать споров, или свести свои идеи к некоей конформистской норме, или выработать некий консенсус. Но более всего меня озадачивало то, что все эти бурные политические дискуссии внезапно как бы растворялись в смехе. Кто-то начинал тихо хихикать, кто-то разражался утробным хохотом, а потом и вся компания хваталась за животы, задыхаясь от смеха и вытирая глаза, словно они только что не обсуждали, как лучше управлять страной, а рассказывали друг другу смешные анекдоты. Но мне так ни разу не удалось уловить смысл той или иной шутки, вызвавшей приступ всеобщего хохота.

Слушая различные местные радиостанции, я ни разу не заметила, чтобы тот или иной член государственного комитета призывал соотечественников сделать то или другое. И все же в стране действительно делалось и то, и другое, и третье. Жизнь здесь шла вполне спокойно; вовремя собирались налоги, вовремя убирался мусор, вовремя заделывались рытвины на дорогах, никто не ходил голодным. Выборы проходили довольно часто, и о сроках голосования по тому или иному поводу всегда заранее объявляли по радио, сопровождая эти объявления весьма информативными справками. Миссис Наннатула и мистер Баттанеле всегда ходили голосовать. Дети ходили голосовать довольно часто. Но когда я обнаружила, что некоторые люди имеют право голосовать значительно чаще, чем другие, я была просто шокирована.

Аннуп сказал мне, что миссис Таттава имеет право восемнадцать раз использовать свой голос, хотя обычно она голосовать вообще не ходила, хотя могла бы иметь право голосовать даже тридцать или сорок раз, если б побеспокоилась это право зарегистрировать.

— Но почему? Чем она отличается от других людей? — спрашивала я.

— Ну, понимаете, она ведь очень старая. Вот у меня, например, только один голос, — попытался объяснить мне Аннуп. Он всегда был трогательно скромен и страшно смущался, что-то мне растолковывая или в чем-то меня поправляя. Они все так вели себя. Казалось, они лишь напоминают мне о чем-то, что я, конечно же, знала, но просто забыла.

— Значит, чем старше ты будешь, тем… будешь считаться мудрее?

Он неуверенно посмотрел на меня и ничего не ответил.

— Или у вас так оказывают старикам особый почет? — продолжала допытываться я.

— Но ведь эти голоса у вас уже и так есть, — удивленно начал Аннуп. — Они ведь к вам возвращаются, правда? Или, точнее, как говорит мама, это вы к ним возвращаетесь. Если, конечно, сможете их всех вспомнить — те, другие голоса, на которые когда-то получили право. — Должно быть, вид у меня такой же безнадежно тупой, как у кирпичной стены, так что Аннуп попробовал пояснить: — Ну, когда вы снова жили! — Он не сказал «в вашей прежней жизни»; он сказал именно «снова жили».

— Значит, люди помнят свои другие… жизни? — неуверенно спросила я и посмотрела на него, ища подтверждения своей догадке.

Аннуп немного подумал и тоже неуверенно ответил:

— Ну, наверное. А у вас что, это именно так?

— Нет, — решительно ответила я. — То есть я, например, никаких своих прежних жизней не помню. И я ничего не понимаю!

Я ввела в свой трансломат слово «трансмиграция», и машина сообщила мне, что на языке хеннебет это слово означает «переселение», «перелет птиц на север в сезон дождей и на юг — в период засухи». Я ввела слово «реинкарнация», и трансломат рассказал мне о чем-то, связанном с пищеварительным процессом. Тогда я ударила из главного орудия и подсунула ему слово «метемпсихоз», и он сообщил мне, что в мире Хеннебет не существует аналогичного понятия для этого «верования», которое свойственно людям многих иных миров, о том, что их «души» после смерти переселяются в другие «тела». Трансломат «разговаривал», разумеется, на языке хеннебет, но те слова, которые я поместила здесь в кавычки, все были написаны по-английски.

Аннуп зашел ко мне как раз в разгар моих лингвистических поисков. На Хеннебет редко пользуются механическими приспособлениями, даже археологические раскопки и строительство здесь ведутся практически вручную, но кое-какие электронные технологии хеннебет уже довольно давно позаимствовали у людей из других миров; в частности, электронную технику они используют для хранения информации, в качестве средств связи, для голосования во время выборов и т. п… Аннуп обожал мой трансломат и относился к нему, как к замечательной игрушке, забаве. Вот и теперь он рассмеялся и спросил:

— «Верования» — это значит, люди так думают? — Я кивнула. — А что такое «души»?

Я начала не с «души», а с «тела»; всегда значительно легче объяснять, когда можешь пользоваться жестикуляцией.

— «Тело» — это, например, я — это мои руки-ноги-голова-живот и так далее. Все это — мое тело. На твоем языке это, по-моему, «атто»?

Он кивнул, и я, ободренная, продолжала:

— А твоя душа находится внутри твоего тела.

— Как внутренности или то, что я съел?

Я попробовала зайти с другого конца:

— Когда кто-то умирает, мы говорим: его душа отлетела.

— Отлетела? — эхом отозвался он. — Куда отлетела?

— Твое тело, твое «атто», остается здесь — а душа улетает прочь. Некоторые считают, что она улетает в ту жизнь, которая бывает после смерти.

Аннуп уставился на меня, совершенно сбитый с толку. Мы провели почти час за выяснением вопросов, связанных с душой и телом, и пытаясь найти какую-то общую основу в обоих языках, но только еще больше запутывались. Мальчик был не в состоянии провести хоть какое-то различие между материей и духом. «Атто» — это все человеческое существо целиком; как же там могло быть что-то еще? Какая-то «душа»? Там же просто нет места ни для чего больше!

— Как там может находиться что-то еще? Что-то большее, чем уннуа? — спросил Аннуп наконец.

— Так, значит, вы считаете, что каждый отдельный человек — это целая Вселенная? — спросила я, проверив по трансломату, что слово «уннуа» действительно имеет такие значения, как «вселенная, все, все целиком, все время, вечность, целостность, полнота и т. д.». Этим же словом означается также полная перемена блюд за обедом, содержимое полного кувшина или бутылки, а также детеныш любого вида живых существ в момент его появления на свет.

— А как же иначе? Если не случится какой-нибудь случайной ошибки, конечно.

Тут мне, к сожалению, пришлось прервать нашу беседу, чтобы помочь миссис Наннатуле готовить обед. Впрочем, я даже рада была уйти на кухню. В метафизике я всегда разбиралась плоховато. Но мне было ужасно интересно узнать, что эти люди, у которых, насколько я знала, не имелось никакой организованной религии, обладали сложнейшими метафизическими представлениями, которые, тем не менее, оказались абсолютно ясны и понятны мальчишке пятнадцати лет. Когда же, думала я, он все это узнал? Наверное, в школе.

Но когда я спросила Аннупа, где он узнал, что атто — это уннуа и так далее, он тут же отрекся от каких бы то ни было знаний на сей счет и заявил:

— Что вы! Ничего такого я вовсе не знаю! Да и какая у меня может быть абба? Вы лучше поговорите с такими людьми, которые уже хорошо знают, кто они такие. Например, с миссис Таттавой!

Я и поговорила. И постаралась как следует «раскопать» эту тему. Миссис Таттава, сидя у окна, где было светлее, вышивала желтым шелком цветочки. В тот день она использовала тамбурный шов. Я присела с ней рядышком и через некоторое время спросила:

— Миссис Таттава, а вы помните свои предыдущие жизни?

— Разве человек может прожить более одной жизни? — удивилась она.

— Но тогда почему вы имеете право на целых восемнадцать голосов?

Она улыбнулась. У нее была на редкость милая безмятежная улыбка.

— Ах, это! Видите ли, есть другие люди, которые живут этой жизнью. Они все тоже тут, конечно, и каждый из них непременно должен проголосовать, верно? Если хочет, конечно. Я-то ужасно ленива. И не люблю, чтобы мне морочили голову подобной информацией. Так что по большей части я никогда не голосую. А вы?

— Но я не… — начала было я и умолкла. Дело в том, что, когда я ввела в трансломат слово «гражданин», он сообщил мне, что в языке хеннебенет это слово имеет значение «человек, личность».

— Я не уверена, что знаю, кто я такая, — осторожно заметила я.

— Многие люди и до самого конца не бывают в этом уверены, — с пониманием кивнула она, подняв на меня глаза и оторвавшись от своего тамбурного шва. Ее глаза, прятавшиеся среди морщинок за стеклами бифокальных очков, были болотного цвета. Жители Хеннебет редко смотрят человеку прямо в глаза, но миссис Таттава на этот раз смотрела мне прямо в глаза, и взгляд ее был добрым, ясным и безмятежным, хотя и несколько отчужденным. Я понимала, что она просто не слишком отчетливо меня видит. — Но ведь это же совершенно не важно! — воскликнула она. — Если хотя бы в какой-то миг вашей жизни вы поймете, кто вы такая, вот это и будет ваша настоящая жизнь, ваша уннуа, единственное мгновение, и все. В такой миг своей настоящей короткой жизни я успела увидеть лицо матери — оно было, как солнце, — и вот я живу. А за свою долгую жизнь я побывала всюду; но, копаясь в саду, я вырвала корень сорной травы и стала уннуа. Вот когда вы тоже будете старой, вам тоже больше будет хотеться быть здесь; не там, а здесь. Все время — здесь. — Она ободряюще мне улыбнулась и вновь занялась своим вышиванием.

Я не раз разговаривала с другими людьми о мире Хеннебет. Некоторые убеждены, что его обитатели и в самом деле переживают некую реинкарнацию и могут помнить все больше и больше своих предыдущих жизней, становясь старше, пока — после смерти — не воссоединятся с бесчисленным множеством своих бывших «я» и не возродятся вновь, принеся с собой в новую жизнь и эту нематериальную череду воспоминаний о старых жизнях.

Но я никак не могу соотнести это с тем фактом, что душа и тело для хеннебет едины и все на свете для них либо все, либо ничто; либо материально, либо нематериально. Не согласуется это и со словами миссис Таттавы насчет «всех тех других людей, которые тоже живут этой жизнью». Она не сказала «своей жизнью». Она не сказала «живут в другие времена». Она сказала: «живут этой жизнью» и «все тоже тут».

Я понятия не имею, что такое «абба», если не считать того растения с маленькими терпкими ягодами, которое растет во дворе у миссис Наннатулы.

И вот то единственное, что я действительно могу с уверенностью сказать о жителях мира Хеннебет: несколько месяцев, прожитые вместе с ними, полностью спутали все мои представления о том, кто я есть и что такое Время и Пространство. После посещения этого мира я, похоже, не в состоянии выработать ни одного по-настоящему стойкого мнения ни о чем на свете. Я понимаю лишь, что все вокруг меня и не здесь, и не там.

ГНЕВ НАРОДА ВЕКСИ

Немногие решаются посетить Вексианский мир, опасаясь, что тамошние жители нанесут им физический ущерб. На самом деле векси решительно игнорируют гостей из других миров, считая их бессильными дурно пахнущими призраками своих мертвых врагов, которые уберутся сами по себе, если на них не обращать никакого внимания. И в значительной степени векси оказались правы.

Некоторые люди, изучающие различные типы человеческого поведения, прожили среди векси довольно долго и многое сумели узнать о неприветливых хозяевах этого мира. Один мой приятель — он пожелал сохранить анонимность — предложил мне, например, следующее описание векси.

Векси крайне гневливы. Их общественная жизнь состоит в основном из споров, взаимных обвинений, ссор, яростных схваток, длительных обид друг на друга, уличных скандалов, междоусобиц и различных актов мести, совершаемых в состоянии аффекта.

Мужчины и женщины векси не слишком различаются ни по росту и размерам, ни по физической силе. Представители обоих полов дополняют свою естественную мощь оружием, которое постоянно носят при себе. Совокупляются же они настолько яростно, что зачастую секс приводит к травмам у одного или обоих партнеров, а иногда и к смерти.

Чаще всего векси передвигаются на четвереньках, хотя могут ходить — и часто ходят — как мы, прямоходящие, с энергичной грацией переступая лишь короткими и сильными задними ногами, завершающимися копытами. Передние конечности векси имеют несколько суставов, так что их можно использовать и как ноги, и как руки. Более легкое и мягкое копыто передней конечности завершает и предохраняет кисть; пальцы при этом как бы сжаты в кулак и спрятаны под копыто. В таких случаях передние конечности используются как ноги. Когда же векси распрямляют пальцы на руках, то они оказываются не менее ловкими и гибкими, чем у нас.

На голове и на спине у векси растут жесткие и длинные волосы, а все остальное тело покрыто мягкой густой шерсткой; лишены шерстяного покрова лишь ладони и гениталии. Векси смуглые, даже, пожалуй, темно-коричневые; а вот волосы у них могут быть и черными, и каштановыми, и рыжеватыми, и пестрыми, когда разные пряди окрашены во все перечисленные оттенки. Когда векси стареют, у них появляются седые волосы; старый векси может быть белым как лунь; вот только действительно старые векси встречаются крайне редко.

Одежда векси, не являясь необходимым средством защиты от холода или от жары, состоит из ремней, разнообразных доспехов и лент, которые носят как украшение или же делают из них нечто вроде карманов или сумочек для всяких инструментов и оружия.

Раздражительный нрав векси сильно затрудняет их совместное проживание, и все же потребность в общении (в том числе и общественных конфликтах) делает раздельное проживание совершенно для них невозможным. Обычным решением этой проблемы является обнесенная оградой деревушка из пяти-шести больших куполообразных глинобитных строений и пятнадцати-двадцати маленьких, в которых первый этаж подземный. Такие дома называются «омедра».

В большой многокомнатной омедра проживает несколько семей — обычно это группа женщин, связанных кровным родством или же сексуальным партнерством, и их дети. Мужчины — родственники, сексуальные партнеры и друзья — могут присоединиться к такой омедра только по приглашению женщин, уйти же могут по собственному желанию и обязаны немедленно его покинуть, если этого пожелают женщины. Если же они откажутся выполнить этот приказ, все женщины и большая часть остальных мужчин яростно на них набрасываются и в итоге изгоняют оттуда — израненных, в крови. А если они пытаются вернуться, осыпают их градом камней.

Маленькие однокомнатные омедра занимают одиночки, которых называют отшельниками. Обычно это мужчины, изгнанные из других больших хозяйств, или те мужчины и женщины, которые просто предпочитают жить в одиночестве. Отшельники могут посещать большую омедра, работают вместе со всеми в полях, но спят и едят по большей части в одиночестве. Один из самых первых посетителей мира Векси описал такую деревню как «пять больших домов, где полно женщин, ненавидящих и проклинающих друг друга, и четырнадцать маленьких домиков, где проживают мрачные сердитые мужчины, обиженные, похоже, на весь мир».

Примерно тот же порядок соблюдается и в городах, по сути своей представляющих группу таких деревень, объединившихся где-нибудь на речном острове или на таком естественном укреплении, как столовая гора. Иногда города еще и окружают рвом с водой и земляным валом. Города четко разделены на «родственные» районы, примерно соответствующие деревенским омедра. Затаенная вражда, соперничество и ненависть — все это свойственно соседствующим группировкам и в деревнях, и в городах. Междоусобицы и грабительские налеты не прекращаются, в общем, никогда. И мужчины, и женщины чаще всего умирают от ран, полученных во время таких столкновений. Хотя войны в больших масштабах, с участием нескольких деревень и более чем двух городов, векси практически неизвестны; впрочем, подобное состояние мира покоится на высокомерных попытках соседей всячески избегать крупных кровопролитий и всегда бывает крайне непродолжительным.

Власть или возможность управлять другими у векси не ценится; они сражаются друг с другом не ради власти, а просто в приступе гнева или во имя отмщения.

Этим можно объяснить, например, тот факт, почему векси, умственное развитие и технологические знания которых вполне могли бы уже дать им оружие, убивающее на расстоянии, по-прежнему сражаются с помощью ножа, кинжала или дубинки или же дерутся голыми руками — точнее, копытами. На самом деле подобные сражения ведутся с использованием огромного количества неписаных правил и традиционных требований, которые векси очень уважают. Так, например, какой бы ни была провокация противника или нанесенное им оскорбление, они никогда не станут уничтожать его посевы зерновых или сады.

Я побывала в одной из деревень векси; она называлась Акаграк, и все ее мужское население было уничтожено во время кровопролитных столкновений с тремя соседними деревнями. Но ни клочка богатых заливных лугов Акаграка не было захвачено победителями; не пострадали и их посевы.

Я присутствовала на похоронах последнего мужчины этой деревни, одного из так называемых Беловолосых, то есть глубокого старика. Он вышел в одиночку, чтобы отомстить за гибель своего племянника, и его насмерть забили камнями озверевшие юнцы из соседней деревни Ткат. Забить камнями означало грубейшее нарушение кодекса честной битвы. Жители Акаграка пришли в ярость; их гнев не смог смягчить даже тот факт, что жители Тката сами наказали юных преступников, да так сурово, что один из них умер, а второй на всю жизнь остался хромым. Оставшимся в Акаграке представителям мужского пола — шестерым мальчикам — было запрещено участвовать в каких бы то ни было стычках с врагом, пока им не исполнится пятнадцать лет, ибо с пятнадцати лет все мужчины векси и некоторые женщины считаются Воинами. И теперь вместе с девочками, тоже не достигшими пятнадцати лет, эти мальчики изо всех сил трудились в полях, стараясь заменить собой погибших мужчин Акаграка. Теперь из Воинов здесь остались только женщины, в основном те, у кого не было детей или дети уже стали взрослыми. Вот эти-то женщины-Воины большую часть времени и занимались тем, что совершали налеты на жителей Тката и других соседних деревень.

Женщины, воспитывающие детей, Воинами не являются и вступают в сражение, только защищая себя, если не считать тех случаев, когда бывает убит ребенок. Тогда мать убитого ребенка во главе целой армии других женщин выходит на бой во имя мести. Обычно векси налетов на деревни не совершают, никогда не нападают на детей и уж никогда специально их не убивают. Но дети, естественно, все равно погибают во время этих яростных сражений. Гибель ребенка в таких обстоятельствах считается убийством и оправдывает вторжение на территорию противника. И тогда женщины-матери, не являющиеся Воинами, но желающие отомстить, в открытую направляются в деревню убийц. Они никогда не убивают детей, зато убивают любого взрослого, кто вздумает оказать им сопротивление. Впрочем, их моральное преимущество столь велико, что сопротивление им оказывается редко. Виновные жители деревни просто садятся на землю и ждут наказания. А разъяренные мстительницы пинают их ногами, бьют, оскорбляют, плюют им в лицо. Кроме того, они обычно требуют жертвы — ребенка, способного заменить погибшего. Они не похищают ребенка и не заставляют его силой идти с ними. Кто-то из детей должен сам согласиться или вызваться добровольно уйти с ними. И вот что любопытно: именно так обычно и происходит.

Дети, не достигшие пятнадцати лет, вообще довольно часто убегают к соседям, то есть, по сути дела, в «стан врагов». Там они вполне могут рассчитывать на то, что их примут в семью, и обычно остаются в чужом доме, пока их гнев или обида на сородичей не остынет, а то и навсегда. В Акаграке я спросила одну такую девочку лет девяти, почему она убежала из родной деревни, и она ответила: «Я жутко разозлилась на маму».

В городах дети часто оказываются случайными жертвами почти непрекращающихся уличных боев. За их смерть могут мстить, однако там мстители отнюдь не имеют такого иммунитета, как в деревне, ибо в городах общественный кодекс чести либо почти не соблюдается, либо вообще забыт. Три самых крупных города векси настолько опасны, что на улицах там редко встретишь людей старше тридцати. И все же население городов постоянно пополняется за счет беглецов из деревень.

С детьми векси с самого начала обращаются весьма грубо. Хотя не возникает ни малейших сомнений, что родители страстно любят собственных отпрысков. Они чувствуют ответственность не только за их судьбу, но и за судьбы других детей — о чем свидетельствует, например, тот факт, что маленьких беглецов всегда принимают в дом и обращаются с ними так же хорошо (или, если угодно, так же плохо), как и с родными детьми. Младенцам, впрочем, уделяется постоянное внимание как со стороны родителей, так и родственников — надо сказать, это забота яростная, нетерпеливая, которая никогда не бывает нежной. Шлепки, толчки, встряхивания, проклятия, окрики и угрозы — вот чем наполнена жизнь ребенка. Взрослые действительно пытаются обуздать свой буйный нрав, имея дело с детьми моложе пятнадцати лет. Того же, кто слишком увлекается тычками и подзатыльниками, запросто могут за это поколотить другие взрослые, а уж если отшельник причинит вред ребенку, то в самом прямом смысле тут же вылетит из деревни, как пробка из бутылки.

Дети ко всем взрослым относятся с опаской. Сохранять главенствующую позицию среди ровесников ребенку векси гораздо проще. Мне кажется, задиристое поведение этих детей носит исключительно подражательный характер. Малыши векси молчаливы, настороженны, но играют друг с другом вполне мирно. Однако их поведение ближе к пятнадцати годам, то есть возрасту Воинов, начинает меняться. Перемены чисто физиологического порядка и определенные культурные традиции подталкивают их к тому, что они начинают искать соперников, нарываться на драки, свирепо реагируют на любое замечание, показавшееся им пренебрежительным, и способны долго дуться друг на друга, что в итоге тоже приводит к диким потасовкам.

Омедра, полная гневливых векси, создает впечатление, что взрослые в этом мире только и делают, что кричат друг на друга и ссорятся, однако же настоящим правилом жизни векси является избегание друг друга. Большинство людей даже внутри одной семьи — я уж не говорю об отшельниках — проводят большую часть времени, старательно соблюдая законы личного пространства и независимости. Это одна из основных причин того, что векси так легко игнорировать нас, гостей из иных миров, «призраков» — они и друг друга большую часть времени игнорируют точно так же. С точки зрения векси, крайне неразумно приближаться к другому человеку даже на расстояние вытянутой руки без особого на то приглашения. И очень опасно подходить близко к дому отшельника — даже если ты его брат или сестра. Когда же приходится это делать, векси останавливаются на приличном расстоянии от его дома и выкрикивают всякие ритуальные формулы предупреждения и умиротворения. Но даже и тогда отшельник зачастую продолжает их игнорировать или же выходит из дома с бранью и начинает угрожающе размахивать коротким мечом, желая немедленно всех разогнать. Женщины-отшельницы особенно подвержены подобным вспышкам гнева и считаются еще более опасными, чем отшельники-мужчины.

Несмотря на чрезвычайную раздражительность, векси, тем не менее, вполне способны работать вместе и прекрасно это делают. Их высокорентабельное сельское хозяйство как раз и является плодом такой совместной деятельности, осуществляемой неизменно в полном соответствии со старинным и уважаемым обычаем. Яростные споры и ссоры, естественно, то и дело возникают и за работой, но это никогда не является поводом для ее прекращения.

Векси выращивают множество разнообразных клубневых и зерновых культур, весьма богатых белками и углеводами; они совсем не едят мяса, если не считать нескольких разновидностей личинок и гусениц, которые живут на их зерновых. Они используют этих насекомых для приготовления различных приправ и подливок. Из семян одного из выращиваемых ими растений они варят очень неплохое крепкое пиво.

Если не считать родителей, отчитывающих или поучающих своих собственных отпрысков (зачастую сталкиваясь с сопротивлением в виде насупленной физиономии или яростных воплей), ни один человек в обществе векси не осмеливается командовать другим. В деревнях нет старост; никто не командует ни в поле, ни на городской фабрике. У векси вообще нет такого понятия, как общественная иерархия.

Они также не накапливают богатство, избегая экономического доминирования точно так же, как избегают доминирования социального. Любой, у кого окажется имущества значительно больше, чем у всех прочих членов данного сообщества, тут же начинает все раздавать или же тратит свои средства на общественные нужды — строительство, ремонт, приобретение инструментов, запчастей или оружия. Мужчины часто дарят оружие тем, кого ненавидят — желая этим как-то пристыдить своих врагов или же бросить им вызов. Женщины, занимающиеся домашним хозяйством, молодежь и люди немощные имеют право запасти немного продуктов на черный день; но если в каком-либо хозяйстве был получен небывалый урожай, скажем, зерновых, то его как можно быстрее делят между соседями и устраивают пир для всей деревни. На таких пирах выпивается очень много пива. Я ожидала, что избыточное потребление алкоголя может привести к кровавым потасовкам или даже к резне, и сильно беспокоилась, впервые оказавшись свидетельницей такого деревенского пира. Однако пиво, похоже, размягчает гнев векси, и вместо того, чтобы ссориться друг с другом, они, скорее, всю ночь проведут в сентиментальных воспоминаниях о былых боях и ссорах, вместе оплакивая погибших и хвастая друг перед другом старыми шрамами.

Векси неколебимые монотеисты. Их божество — это некая деструктивная сила, против которой не устоять ни одному живому существу. Для векси сама жизнь — это уже бунт против законов, установленных свыше; краткий вызов неизбежной судьбе. Даже звезды для них — это всего лишь искорки могучего огня уничтожения. У их божества несколько имен. В различных обрядовых песнопениях и гимнах упоминаются, например, такие: Вершитель Судеб, Уничтожающий Все Живое, Опустошитель, Неотвратимое Копыто, Ждущая Бездна, Дробящий Мозги и т. д…

Земным образом этого бога является черный камень либо естественного происхождения, либо обточенный в виде шара или диска и тщательно отшлифованный. Личное или общественное поклонение ему состоит главным образом в разжигании огня перед одним из таких камней и в распевании (точнее, выкрикивании) ритуальных кличей и военных песен. При этом векси яростно выбивают дробь задними копытами по своим священным деревянным барабанам, производя жуткий грохот. Такого института, как священничество, у них не существует, однако взрослые непременно заботятся о том, чтобы дети хорошо знали все необходимые обрядовые условности.

Я уже говорила, что присутствовала на похоронах Беловолосого мужчины из Акаграка. Его обнаженное и ничем не прикрытое тело уложили на доску; священный черный камень его семьи покоился у него на груди, и в каждую руку ему тоже вложили по черному камешку. Четверо ближайших родственников старика отнесли его тело к месту сожжения; они шли на двух ногах и держались очень прямо. Остальные жители деревни следовали за ними на четвереньках. Огромная пирамида из дров и веток была уже готова, и тело покойного водрузили на нее. Рядом уже около часа горел небольшой костерок из шишковатых сучьев. Люди голыми руками хватали эти горящие сучья и даже уголья и бросали их в погребальную пирамиду с такими яростными воплями, которые, по-моему, могли быть вызваны исключительно гневом на старика. Например, его внучка все кричала: «Как ты мог так поступить со мной? Как ты мог бросить меня и умереть? Значит, ты никогда по-настоящему и не любил меня! Я никогда тебе этого не прощу!» Остальные родственники тоже громко выговаривали покойному за то, что, оказывается, были ему безразличны, раз он их бросил, сбежал, когда они так в нем нуждаются. Ведь он жил себе и жил и прожил так долго, а потом взял, да и умер, бросив их на произвол судьбы, значит, никогда и не любил их. Многие из этих обвинений и даже бранных слов явно носили ритуальный характер, однако люди выкрикивали их с самым натуральным гневом, рыдали, срывали с себя пояса и украшения и с проклятиями швыряли их в огонь, рвали на голове волосы и натирали землей и золой лица и ладони. Как только огонь начинал понемногу спадать, они тут же бежали за дополнительным топливом и наваливали его горой, чтоб ярче горело. Плачущим детям нетерпеливо совали горсть сухих фруктов и говорили: «А ну заткнитесь! Чтоб вам собственными зубами подавиться! Дедушка вашего нытья слушать не станет! Он бросил вас! И теперь вы никчемные сироты!»

Лишь поздно вечером дровяной пирамиде наконец позволили догореть до конца. Тело к этому времени уже, естественно, сгорело дотла. Так что хоронить было нечего — не стали хоронить даже те кусочки костей, что могли еще остаться в куче пепла и золы, но священные черные камни были извлечены и вновь помещены в святилище. Люди, совершенно изможденные этим буйством чувств, с трудом потащились назад в деревню, заперли на ночь ворота и легли в постель, постясь и не моясь, с обожженными руками и истерзанными душами. И в душе моей не осталось ни малейших сомнений в том, что все они очень гордились своим Беловолосым, потому что для векси настоящий подвиг — дожить до таких лет. Ну и, кроме того, кое-кто из них действительно искренне любил покойного. И все же традиционный плач звучал в их устах как обвинение, а горе свое они изливали в гневе.

ОВСЯНАЯ КАША ПО-АЙСЛАКСКИ

Следует признать, что метод Ситы Дьюлип не всегда абсолютно надежен. Иногда тебя заносит в такой мир, куда тебе совсем не хотелось. Но если у вас есть под рукой карманное издание «Путеводителя» Рорнана, то почти наверняка можно узнать, где вы «приземлились»; хотя, если честно, и «Путеводитель» этот тоже не всегда бывает абсолютно надежен. Но не тащить же с собой «Энциклопедию миров» в сорока четырех томах! Да и, в конце концов, в чем можно быть абсолютно уверенным, кроме того, что рано или поздно умрешь?

На Айслак я попала совершенно случайно, когда была еще совсем неопытной путешественницей и не привыкла первым делом совать в чемодан «Путеводитель» Рорнана. В отеле АПИМа нашлась, разумеется, полная «Энциклопедия миров», но в администрации мне заявили, что в данный момент она находится в переплетной мастерской, потому что «МЕДВЕДИ сожрали с корешков весь клей» и страницы рассыпались. Какие странные у них, в Айслаке, медведи, подумала я, но спрашивать мне не хотелось. Я на всякий случай хорошенько осмотрелась — и в холле, и в своем номере, — но никаких медведей (или, может, это были медведки?) не обнаружила. Мне очень понравилась эта красивая гостиница, и постояльцы оказались тоже весьма приятными, и я решила: ладно, что ни делается, все к лучшему, так что проведу я эти два дня здесь. Я просматривала книги в книжном шкафу, рассчитывая найти за ними встроенный трансломат и совершенно позабыв о медведях, когда вдруг за полкой кто-то завозился.

Я отодвинула последнюю книжку и увидела его. Он был темный, мохнатый, с длинным, тонким, похожим на проволоку хвостом. В нем было дюймов шесть-восемь, не считая хвоста. Мне не слишком хотелось делить помещение с этим существом, но я терпеть не могу жаловаться незнакомым людям — ведь как следует пожаловаться можно только тем, кого действительно хорошо знаешь, — так что я просто поплотнее придвинула книжный шкаф к дырке в стене, в которую, собственно, и нырнуло это странное существо. А потом пошла вниз — обедать.

Обед был в семейном стиле — все сидели за одним длинным столом и настроены были вполне дружелюбно. С представителями самых различных миров я легко объяснялась с помощью трансломата, как и они со мной, однако при общем довольно оживленном разговоре явно наблюдалась перегрузка в сети. Моя соседка слева, розовая дама из мира, который она называла Айес, сообщила мне, что они с мужем довольно часто посещают Айслак. Я спросила, известно ли ей что-либо о здешних медведях.

— Да, — с улыбкой кивнула она. — Они, в общем, безобидные, но все равно — это такие вредители, просто ужас! Портят книги, конверты облизывают, в постель забираются!

— В постель?!

— Да-да. Они ведь когда-то были, так сказать, любимцами семьи.

Ее муж наклонился ко мне — он тоже был совершенно розовый — и с улыбкой пояснил по-английски:

— Игрушечные мишки. Плюшевые. Да-да.

— Игрушечные? Плюшевые?

— Да-да, — повторил он, но все же был вынужден перейти на свой родной язык и общаться со мной с помощью трансломата. — Игрушечные мишки — это такие маленькие зверюшки, с которыми любят играть дети, верно?

— Но ведь игрушечные — это не живые!

Он был несколько обескуражен:

— Неужели мертвые?

— Нет… это… как бы чучела… искусственные зверюшки, набитые опилками, игрушки…

— Да-да. Игрушки, забава, любимцы, — с нежной улыбкой согласно закивал он.

Ему хотелось поговорить о своем предстоящем визите в мой мир; когда-то он уже побывал в Сан-Франциско, и там ему очень понравилось. Мы с ним разговорились о землетрясениях и совсем позабыли об игрушечных медведях. Землетрясение в 5,6 балла показалось ему «совершенно очаровательным и очень забавным», и мы с его женой много смеялись, когда он о нем рассказывал. Это была на редкость милая пара с удивительно оптимистичным мировоззрением.

Вернувшись в свой номер, я придвинула к книжному шкафу еще и чемодан, чтобы уж совсем закрыть ту дыру в стене, и легла спать, очень надеясь, что у этих игрушечных медведей нет запасных выходов из норы.

В ту ночь никто ко мне в постель не забрался. Я проснулась очень рано, потому что из-за перелета Лондон — Чикаго попала в совершенно иной часовой пояс. Кроме того, в аэропорту Чикаго мое дальнейшее продвижение на запад было еще отложено, что окончательно сбило меня с толку, зато дало возможность совершить это небольшое путешествие. Утро было прелестное, теплое, хотя солнце еще только вставало. И я решила тоже встать и выйти на улицу, чтобы немного прогуляться и посмотреть город Слас, столицу Айслака.

В моем мире Слас считался бы просто крупным городом, и, на мой взгляд, в нем не было ничего особенно экзотического, если не считать того, что здесь царил на редкость смешанный архитектурный стиль, если это вообще можно было назвать стилем. У нас обычно в центре и улицы самые красивые, и дома, а маленькие и скромные домишки можно увидеть главным образом в пригородах или в поселках бедняков. Но здесь, в центре Сласа, в жилом квартале роскошные особняки стояли вперемешку с настоящими лачугами. И в центре, и на окраинах я обнаружила те же дикие диспропорции — и в размерах жилых домов, и в офисной архитектуре. Старинное массивное здание с гранитными стенами в четыре полноценных этажа возвышалось над десятиэтажным уродцем в десять футов шириной и всего пятью-шестью футами между этажами — этаким кукольным небоскребом. Впрочем, теперь на улицах было уже достаточно прохожих, и мое внимание полностью переключилось на них.

Обитатели этого странного города также удивительно сильно различались по росту, по размерам и по цвету кожи и волос. Мимо меня стремглав промчалась женщина с метлой; ростом эта особа была не менее восьми футов. Она действительно и даже, пожалуй, грациозно сметала с тротуаров пыль. Сзади у нее торчало нечто, сперва показавшееся мне просто запасной метелкой: пышный султан перьев, воткнутых, похоже, за пояс и торчавших, как хвост страуса. Потом мне попался мужчина, явно бизнесмен; он размашисто шагал по улице, полностью поглощенный своим компьютером; в ухе у него был наушник-«ракушка», а в левую дужку очков было вмонтировано еще какое-то крошечное электронное устройство. Он что-то говорил, на ходу просматривая сведения о состоянии рынка. Ростом он был мне примерно по пояс. На той стороне улицы я заметила четверку юношей, в которых не было, пожалуй, ничего странного, если не считать того, что все они походили друг на друга как две капли воды. Затем вприпрыжку пробежал мальчик, торопившийся в школу. Бежал он на четвереньках, очень аккуратно; специальные кожаные перчатки — или ботиночки? — защищали его руки от соприкосновения с тротуаром. Ребенок показался мне, пожалуй, несколько бледноватым и не слишком красивым: глазки маленькие, мордастенький, курносый, но все равно — прелесть!

В центре возле парка только что открылось уличное кафе. Хоть я и не знала, что жители Айслака едят на завтрак, но порядком проголодалась и готова была съесть что угодно, лишь бы съедобное. Я направила микрофон трансломата на официантку, изможденную женщину лет сорока, в облике которой, на мой взгляд, не было ничего необычного, кроме поистине прекрасных густых светло-желтых искусно заплетенных кос.

— Скажите, пожалуйста, что иностранцы обычно едят на завтрак?

Она рассмеялась и, улыбаясь красивой доброй улыбкой, наклонилась к трансломату и сказала:

— По-моему, это ВЫ должны мне сказать! А мы обычно едим кледиф или фрукты с кледифом.

— Фрукты с кледифом, пожалуйста, — сказала я, и вскоре она принесла мне тарелку чрезвычайно аппетитных фруктов и большую плошку какой-то желтоватой каши, чуть теплой, но без комков и густотой напоминавшей сметану. Кледиф — звучит страшновато, но на вкус — просто отлично: нежная, питательная еда, которая легко глотается и слегка бодрит, как кофе с молоком. Официантка немного задержалась возле меня, желая узнать, понравилось ли мне.

— Извините, — сказала она, — я ведь должна была сразу спросить, не плотоядная ли вы. Плотоядные обычно едят на завтрак сырую дичь или кледиф с потрохами.

— Нет, кледиф с фруктами меня совершенно устраивает, — заверила я ее.

Больше посетителей в кафе не было, а я ей явно понравилась. Как, впрочем, и она мне.

— Можно спросить, откуда вы к нам прибыли? — спросила она, я сказала, и мы разговорились. Ее звали Ай Ли А Ле. Вскоре я убедилась, что она не только умна, но и хорошо образованна. У нее была ученая степень по биологии — она занималась патологией растений, — но, по ее словам, ей еще повезло, что удалось устроиться официанткой.

— У нас очень плохо с работой еще со времен Запрета, — сказала она и, поняв, что я не знаю, что такое Запрет, собралась мне это разъяснить, но тут оказалось, что появились новые посетители — за одним столом огромный, похожий на быка мужчина, за другим две девушки, удивительно напоминавшие мышей. Их нужно было обслужить, и мы с Ай Ли А Ле распрощались.

— Мне бы очень хотелось еще с вами побеседовать, — сказала я, и она ответила со своей доброй улыбкой:

— Ну, если вы снова зайдете сюда после четырех, то мы сможем посидеть спокойно и поговорить.

— Хорошо, — обрадовалась я. Еще немного побродив по парку и по улицам, к ланчу я вернулась в гостиницу, потом немного вздремнула, а затем по монорельсовой дороге опять поехала в центр. Никогда в жизни мне не доводилось видеть такого разнообразия человеческих типов, как в этом вагоне! Там были люди любых форм и размеров, любых цветов кожи и степеней волосатости, шерстистости, пернатости (запасная метла у той дворничихи и в самом деле оказалась хвостом) и даже, думала я, самым неприличным образом разглядывая одного длинного зеленоватого юнца, покрытого густой листвой, всех степей «олиственелости». А как еще? У него ведь настоящие ветки с листьями торчали из ушей! И он что-то шептал про себя — так шепчет теплый ветерок, залетая в открытые окна автомобиля.

Единственное, что у всех обитателей Айслака было общим и одинаковым, — это, к сожалению, нищета. Город, конечно, некогда процветал, причем не так уж давно. Например, этот монорельс был настоящим шедевром инженерной мысли, но, увы, уже начинал ветшать и изнашиваться. Сохранившиеся старинные дома — архитектура которых казалась мне не просто приемлемой, а великолепной — выглядели обшарпанными; к тому же их совершенно задавили толпившиеся вокруг небоскребы как великаньи, так и кукольные, а также строения, больше всего похожие на конюшни, на клетки для кур или на кроличьи норы — какое-то строительное рагу, сделанное из самых дешевых материалов и казавшееся на редкость жалким и рахитичным. Да и сами жители Айслака выглядели не лучшим образом; многие и вовсе были одеты в настоящие лохмотья. Некоторые из самых шерстистых или пернатых обходились исключительно собственным «покровом». Тот, покрытый зелеными листьями парнишка носил скромный фартучек, однако его узловатый шершавый, точно ствол дерева, торс и такие же конечности были обнажены. Эта страна явно пребывала в глубоком, затяжном экономическом кризисе. Ай Ли А Ле сидела за столиком уличного кафе, находившегося по соседству с тем заведением, в котором она работала. Она улыбнулась мне, кивком приглашая тоже присесть. Перед ней стояла маленькая мисочка с охлажденным кледифом со всякими сладкими приправами, и я заказала то же самое.

— Расскажите мне, пожалуйста, о Запрете, — попросила я.

— Когда-то мы выглядели так же, как и вы, — начала она.

— И что же вдруг случилось?

— Ну… — она смутилась. — Видите ли, нам всегда нравилось заниматься наукой…

Вот в сокращенном виде то, что мне поведала Ай Ли А Ле. Сильной стороной жителей Айслака были практическая физика, агрономия, градостроительство, инженерные искусства, изобретательство, однако они были слабоваты в гуманитарных и естественных науках, особенно в истории. Да и теоретический подход у них явно хромал. Короче, в Айслаке имелись свои эдисоны и форды, но не было ни своего Дарвина, ни своего Менделя. Когда их аэропорты в итоге достигли примерно нашего уровня (а может, и хуже!), они научились путешествовать по иным мирам, и в одном из них лет сто назад один их ученый открыл для себя генетику и привез эти драгоценные знания домой. Эта наука всех восхитила, и айслакцы мгновенно овладели ее основными принципами. Точнее, не совсем овладев ими, вовсю стали их применять к любым разновидностям живой материи.

— Основное внимание наших ученых было, естественно, обращено на растительный мир, — рассказывала Ай Ли А Ле. — Они «учили» съедобные растения давать больший урожай, лучше сопротивляться болезнетворным бактериям и вирусам, самостоятельно убивать насекомых и так далее.

Я кивнула и сказала:

— Мы тоже ставим много подобных опытов.

— Правда? А вы… — Она смутилась, Видимо, ей было очень трудно задать тот вопрос, на который очень хотелось услышать ответ. — Видите ли, я вот, например, кукуруза, — застенчиво призналась она.

Я на всякий случай проверила, правильно ли перевел мне это слово мой трансломат. Да, «услу» значит «кукуруза, маис». Я заглянула в толковый словарь, но и там говорилось, что услу на Айслаке и кукуруза в моем мире — это одно и то же растение.

Я знала, что одной из загадочных черт кукурузы является то, что у нее нет диких аналогов, есть только весьма дальний предок, в котором вы бы никогда не признали теперешнюю кукурузу, которая представляет собой искусственно выведенное растение, созданное путем многолетней селекции и скрещивания, плод труда многочисленных собирателей растений и простых земледельцев. Можно сказать, чудо ранней, эмпирической генетики. Но какое отношение кукуруза имеет к Ай Ли А Ле?

Ай Ли А Ле с ее чудесными густыми золотистыми, цвета пшеницы, волосами, заплетенными в толстые косы…

— Она, правда, составляет только четыре процента моего генома, — словно извиняясь, сказала она. — Хотя там есть еще полпроцента генома попугая, но это рецессивный ген, слава богу!

Я все еще пыталась осознать то, в чем она только что призналась. Наверное, она сразу поняла, каков будет мой ответ на ее так и не произнесенный вслух вопрос, — догадалась по моему потрясенному молчанию.

— Это были совершенно безответственные люди! — сурово заявила она. — Со всеми своими программами, политикой и стремлением все сделать лучше, они вели себя, как полные глупцы. По их милости на свободу вырвались совершенно неведомые им силы; все живое стало смешиваться, как попало. За десять лет они умудрились начисто уничтожить такую важную сельскохозяйственную культуру, как рис. Семена его улучшенных разновидностей оказались стерильными. Последовавшие за этим голодные годы были поистине ужасны… А бабочки! У нас ведь раньше были бабочки! А у вас они есть?

— Да, некоторые виды пока сохранились, — сказала я.

— И делету у вас сохранились? — Мой трансломат сообщил мне, что это разновидность поющих светлячков, ныне полностью истребленных. Я с грустью покачала головой:

— Нет, делету у нас нет.

Она тоже с грустью покачала головой.

— Я вот никогда в жизни не видела ни одной бабочки или делету! Только на картинках… Их уничтожили с помощью особых инсектицидов, этих клонов-убийц. Но и это ученых ничему не научило! Ничему! Уничтожив бабочек, они взялись за животных и людей. Они принялись их «улучшать»! Это был кошмар! Собаки, умевшие говорить; кошки, умевшие играть в шахматы; люди, которым было уготовано стать гениями и, никогда не болея, прожить не менее пятисот лет! О да! У нас тут и до сих пор полно говорящих собак, и порой они просто невыносимы со своей бесконечной болтовней об одном и том же — секс, испражнения, запахи, запахи, испражнения, секс. «Ты меня любишь?» — «А ты меня?» Ненавижу говорящих собак! Мой королевский пудель Ровер не говорит ни слова, дорогой мой мальчик! А потом появились эти… «гуманоиды»! Теперь нам никогда не избавиться от нашего Номера Первого. Это здоровенный кровожадный ГИПО. Ему сейчас девяносто, но выглядит он лет на тридцать и будет так выглядеть еще как минимум четыре столетия. И столько же будет оставаться Номером Первым. Этот набожный лицемер, этот глупец, этот жадный мелкотравчатый злобный ублюдок представляет собой, с точки зрения наших ученых, идеальный тип мужчины-производителя. Ему никакой закон не писан. И к нему, естественно, Запрет не имеет ни малейшего отношения. Но я все же не считаю, что Запрет был принят неправильно. Нужно же было хоть что-то предпринять! Все складывалось просто чудовищно. Когда пятьдесят лет назад до них дошло, что генетические хакеры просочились во все лаборатории, половина технического состава — сплошные биофанатики, а церковь владеет секретными предприятиями в восточном полушарии, сознательно разворачивая нашу генетику в сторону всеобщей гибели… К счастью, большая часть созданной ими продукции оказалась нежизнеспособной. Но очень многие их творения выжили и существуют до сих пор. Тут уж хакеры постарались на славу. Одни эти люди-куры чего стоят!.. Вы, кстати, их видели?

И как только она спросила, я догадалась, что, да, видела: это были низенькие, точнее, приземистые, существа, без конца сновавшие у всех под ногами, налетавшие друг на друга и так пронзительно пищавшие, что все дорожное движение стопорилось: водители опасались переехать кого-нибудь из них.

— Когда я их вижу, мне хочется плакать, — сказала Ай Ли А Ле, и вид у нее был действительно такой, словно она вот-вот расплачется.

— Значит, Запрет означал прекращение дальнейших генетических экспериментов? — спросила я.

Она кивнула.

— Да. И лаборатории были действительно взорваны, а все биофанатики отправлены на переподготовку в Губи. И отцы церкви по большей части сидят в тюрьме. Да и многие монахи, я думаю, тоже. Генетиков почти всех перестреляли. Уничтожили результаты всех экспериментальных исследований, которые уже велись, а сами исследования запретили. И всю сельскохозяйственную продукцию тоже уничтожили, если она, — Ай Ли А Ле пожала плечами, — «слишком сильно отличалась от нормы». От нормы! — Она нахмурилась, хотя, казалось, что ее лицо, несмотря на усталость, постоянно освещено солнцем. — Какая там норма! У нас давно уже никакой нормы нет! Как нет больше и отдельных видов и разновидностей. Мы представляем собой генетическую кашу. Когда мы сажаем кукурузу, то всходит клевер, воняющий хлором. Когда мы сажаем дуб, то вырастает ядовитое дерево пятьдесят футов высотой и десять футов в обхвате. А когда мы занимаемся любовью, то не знаем, кто у нас в результате родится — ребенок, жеребенок, лебеденок или молодое деревце. Моя дочь… — Голос Ай Ли А Ле сорвался. Лицо ее мучительно исказилось. Стиснув зубы, она старалась взять себя в руки и далеко не сразу сумела продолжить свой рассказ: — Моя дочь живет в Северном Море. Питается сырой рыбой. Она очень красива. У нее такая темная, шелковистая шкурка… Но… когда ей было всего два годика, мне пришлось отвезти ее на берег моря и бросить прямо в огромные холодные волны. И я позволила ей навсегда покинуть меня, уплыть в морские глубины, быть той, кем она родилась. Но она ведь и человек тоже! Да-да, она, как и я, человек!

Ай Ли А Ле горько заплакала; заплакала вместе с нею и я.

А потом, немного успокоившись, моя собеседница продолжила свой рассказ о том, как «коллапс генома» привел к глубочайшей экономической депрессии, которую лишь усугубили различные статьи Запрета, предусматривавшие «абсолютную чистоту» и запрещавшие профессиональную деятельность и работу в правительственных учреждениях тем, кто при проверке оказался человеком менее чем на 99,44 процента, — за исключением Здоровяков, Правильных и прочих ГИПО (т. е. Генетически Измененных Продуктов, Одобренных Чрезвычайным Правительством). Именно поэтому Ай Ли А Ле и работала официанткой. Ведь она на целых четыре процента была кукурузой.

— Маис когда-то был священным у многих народов в том мире, откуда я прибыла сюда, — сказала я, вряд ли сознавая, зачем это говорю. — Это такое прекрасное растение! Мне нравится все, что делают из кукурузы: полента, кукурузные лепешки, кукурузный хлеб, тортильи, консервированная кукуруза, мамалыга, кукурузная крупа, виски, чаудер — это такая похлебка с овощами, кукурузными початками, рыбой и моллюсками. Да и просто вареные кукурузные початки — это очень вкусно. Все это прекрасно. Это поистине благословенное растение! Надеюсь, вы не возражаете, что я перечисляю исключительно съедобные вещи?

— Господи, конечно же нет! — улыбаясь, сказала Ай Ли А Ле. — А как вы думаете, из чего мы делаем кледиф?

Потом я все-таки спросила ее об игрушечных мишках. Это выражение, конечно, ничего ей не говорило, но когда я описала существо, которое жило в моем книжном шкафу, она кивнула:

— Ах, да! «Книжкины мишки»! Это было еще в самом начале, когда генетики старались все сделать лучше, чем оно есть. Вот тогда они и уменьшили обыкновенных медведей, превратив их в карликов, в забаву для детей, в домашних любимцев. Это были игрушки, но только живые. И в них заложили вполне определенную программу: они должны были всегда быть добродушными, пассивными и преданно любить своих хозяев. Но один из генов, использованных для уменьшения медведей, ученые позаимствовали у насекомых — у ногохвостки и уховертки. И вот игрушечные медведи вдруг принялись поедать детские книжки. По ночам, когда предполагалось, что они будут сворачиваться клубком в ногах у своих маленьких хозяев, они вылезали из кроваток и начинали есть книги. Им очень нравился вкус бумаги и клея. Потом оказалось, что потомство таких медведей обладает длинными проволочными хвостами и странными челюстями, похожими на челюсти некоторых насекомых; в общем, эти существа уже никак не годились для детей. Но изловить их, к сожалению, оказалось очень трудно; они всегда успевают удрать и залезть куда-нибудь в недоступное место — в деревянную мебель или в стену…

Айслак я потом посещала еще несколько раз — мне хотелось повидаться с Ай Ли А Ле. Это не очень-то счастливый и не слишком обнадеживающий мир, но я бы отправилась куда угодно, лишь бы снова увидеть эту добрую улыбку и этот водопад золотистых волос, заплетенных в косы. Чтобы насладиться порцией замечательного кушанья из кукурузы в обществе женщины, которая и сама на целых четыре процента является этим растением.

МОЛЧАНИЕ АЗОНУ

Молчание азону вошло в пословицу. Первые посетители этого мира решили, что эти изящные грациозные люди немы от природы, что у них нет иного языка, кроме языка жестов. Но позже, услышав, как болтают детишки азону, они заподозрили, что взрослые все же иногда тоже разговаривают, хотя бы друг с другом, а молчат только с иностранцами. Теперь-то мы точно знаем, что жители мира Азону отнюдь не немые, но болтают лишь в раннем детстве, а потом разговаривают крайне редко, причем при любых обстоятельствах. Они не пишут друг другу записки и, в отличие от настоящих немых или тех монахов, что дали обет молчания, не пользуются никакими знаками или какими-либо приспособлениями, способными заменить речь.

И это практически полное воздержание от употребления языка делает их просто восхитительными.

Люди, которые постоянно живут рядом с животными, умеют ценить очарование немоты. Поверьте, это истинное удовольствие — знать, что ваш кот, войдя в дом, никогда не упомянет ни об одном из ваших недостатков. И вы всегда можете поделиться любыми своими бедами с собакой, которая никогда никому о них не расскажет — и уж тем более людям, которые послужили причиной ваших бед.

Те, кто не может говорить, и те, кто может говорить, но не делает этого, обладают огромным преимуществом перед нами: они никогда не говорят глупостей. Возможно, именно поэтому мы твердо уверены: если уж азону наконец заговорят, то наверняка потому, что собираются изречь некую истину.

Естественно, туристы в Азону устремляются могучим потоком. Будучи традиционно гостеприимными, жители этого мира стараются как можно лучше развлечь гостей, держатся в высшей степени учтиво, однако и не думают ради них изменять своим обычаям и привычкам.

Некоторые отправляются в Азону, чтобы просто с благодарностью присоединиться к тамошним жителям в их упорном молчании и провести несколько недель в таком обществе, где не придется смысл каждого своего высказывания украшать или, наоборот, затемнять всякой словесной мишурой. Многие из этих людей, будучи принятыми в дома аборигенов на правах гостей, оплачивающих свое проживание, потом возвращаются в Азону год за годом, и у них возникает взаимная и вполне искренняя, хотя и невысказанная симпатия с их молчаливыми хозяевами.

Есть и такие туристы, которые, попав в мир Азону, повсюду следуют за своими провожатыми или, что еще хуже, таскаются по пятам за своими хозяевами и часами рассказывают им о своей жизни и личных проблемах, пребывая в восторге от того, что наконец обрели достойных слушателей, которые не прервут их, не станут комментировать их повествование и не скажут невпопад, что, мол, у кузена тоже опухоль, только еще больше. Поскольку такие люди обычно почти не знают местного языка и говорят исключительно на своем родном, их, по всей вероятности, совершенно не волнует тот вопрос, который не дает покоя некоторым другим туристам: если азону не произносят ни слова, то как узнать, слушают ли они других?

Азону, безусловно, слышат и понимают все, что им говорят на их родном языке, ибо реагируют мгновенно: жестами отвечают на вопросы своих детей, жестами указывают, куда нужно идти, если их кто-то остановил и спросил дорогу, вовремя покидают здание при крике «Пожар!». Но тот вопрос все же остается: СЛУШАЮТ ли они продолжительные и доверительные исповеди своих иностранных собеседников, или же просто их СЛЫШАТ, в молчании своем внимая чему-то совершенно иному? Их дружелюбная, приятная и, пожалуй, излишне легкая манера общения кое-кому может показаться лишь гладкой поверхностью, под которой скрывается глубокая озабоченность, вечное напряжение — как у матери, которая, развлекая гостей или ублажая супруга, каждую секунду прислушивается, не раздастся ли из соседней комнаты плач ее младенца.

Если воспринимать азону именно так, то неизбежно станешь трактовать их молчание как некое утаивание сокровенного. Порой кажется, что они, став взрослыми, перестают разговаривать только потому, что слышат нечто такое, чего не слышим мы, и эту тайну тщательно скрывают за своим молчанием.

Кое-кто из частых посетителей мира Азону убежден, что губы азону постоянно сомкнуты, дабы сохранить некое знание, которое — если судить по тому, как тщательно его скрывают, — должно быть чрезвычайно ценным; это некое духовное сокровище, нечто превыше всех «мыслей изреченных», может быть, даже некое абсолютное знание, которое обещают нам столь многие религии, и мы действительно иной раз обретаем его, но отнюдь не в той форме, которую можно выразить словами. Трансцедентальное понимание мистики не может быть выражено с помощью обычного языка. Возможно, азону избегают обращаться к языку именно по этой причине.

А возможно, они хранят молчание потому, что если заговорят, то поймут: все, что есть важного в жизни, оказывается, уже сказано.

Те, кто верует в великую мудрость азону, годами упорно следуют за отдельными представителями этого народа, ожидая, когда те обронят то или иное слово. Они бережно записывают эти слова, сберегая их для потомков, собирая и изучая их, находя в них некий магический смысл и таинственные цифровые соответствия — и все в надежде разгадать некое послание свыше. Другим людям, впрочем, редкие высказывания азону отнюдь не кажутся исполненными столь глубокого смысла. Они считают их даже, пожалуй, банальными.

Азону не знают письменности, так что перевод любых элементов их устной речи не может считаться достаточно точным. Здесь туристам даже не выдают трансломатов; да, собственно, большей части туристов они все равно не требуются. Те же, кто действительно хочет выучить язык азону, могут сделать это, только слушая детей и подражая им; однако и дети годам к шести-семи крайне неохотно беседуют с иностранцами.

Ниже приводятся знаменитые «Одиннадцать изречений Старца из города Ису», собранные за четыре года одним из его преданных адептов (родом из Огайо), который к этому времени уже шесть лет учился языку азону у детей из «группы Ису». Между этими изречениями иногда несколько месяцев молчания, а между пятым и шестым высказываниями и вовсе целых два года.

1. Не здесь.

2. Почти готово. (Или: вскоре будь к этому готов.)

3. Вот неожиданность!

4. Этому нет конца.

5. Да.

6. Когда?

7. Очень хорошо.

8. Возможно.

9. Скоро.

10. Горячо! (Или: очень тепло!)

11. Это еще не конец.

Преданный адепт Старца умудрился сложить из этих одиннадцати высказываний некое вполне связное духовное завещание, которое, как это представлялось ему самому, этот Старец постепенно излагал в течение последних четырех лет своей жизни. Изложенный на нашем языке, этот завет Старца из города Ису выглядит примерно так:

(1) То, что мы ищем, не заключено ни в одном предмете или опыте нашей смертной жизни. Мы живем среди кажущихся сущностей на границе с Духовной Истиной. (2) Мы должны быть так же готовы воспринять ее, как она готова воспринять нас, ибо (3) она придет к нам, когда мы менее всего этого ожидаем. Наше восприятие Истины внезапно, как вспышка молнии, однако (4) сама по себе Истина эта является вечной и неизменной. (5) Разумеется, мы должны с надеждой, оптимизмом и уверенностью в будущем постоянно задавать вопрос: когда же (6) мы наконец найдем то, что ищем? (7) Ведь Истина эта есть средство исцеления наших душ, знание и понимание абсолютного добра. (8, 9) Она может явиться нам очень скоро. Возможно, она нисходит на нас в эти самые мгновения. (10) Ее тепло и исходящий от нее яркий свет подобны свету и теплу, исходящим от солнца, но ведь и солнце смертно (11), тогда как Истина вечна и никогда не исчезнет, как не исчезнет никогда то добро, которое она несет нам.

Вполне допустима и совершенно иная интерпретация этих высказываний, особенно если соотнести их с теми обстоятельствами, в которых Старец произносил их, а его верный адепт из Огайо их записывал; по-моему, терпение этого человека можно сравнить лишь с терпением самого Старца.

1. Сказано вполголоса, когда Старец копался в сундуке с одеждой и украшениями.

2. Сказано группе детей утром, перед тем, как состоялась некая торжественная церемония.

3. Сказано с улыбкой в качестве приветствия младшей сестре, вернувшейся из долгого путешествия.

4. Сказано на следующий день после похорон старшей сестры.

5. Сказано, когда Старец обнимал своего овдовевшего зятя — через несколько дней после похорон.

6. Вопрос, заданный одному из целителей азону, который в этот момент изображал «тело души» Старца с помощью белого и черного песка. Подобные изображения, видимо, считаются у азону не только целебными, но и диагностическими средствами, однако же мы знаем о них очень мало. Тот наблюдатель из Огайо утверждает, что ответ целителя выразился в начертании короткой волнистой линии, как бы выходящей из пупка схематического изображения этого «тела души». Вполне возможно, впрочем, что это всего лишь интерпретация самого наблюдателя, а никакой не ответ целителя.

7. Сказано ребенку, который сам сплел циновку из тростника.

8. Сказано в ответ маленькому внуку, который спросил: «А ты будешь на большом пиру?»

9. Сказано в ответ тому же внуку, который спросил: «А ты тоже скоро умрешь, как моя двоюродная бабушка?»

10. Сказано младенцу, который подбирался к очагу, где горел огонь, но пламя на солнечном свету казалось невидимым.

11. Последние слова Старца, сказанные им за день до смерти.

Шесть последних высказываний были сделаны в течение последнего полугода жизни Старца, словно приближение смерти сделало его «болтливым». Пять из одиннадцати высказываний обращены к маленьким детям или сделаны в их присутствии, причем эти малыши еще пребывали в «разговорчивом» возрасте.

Должно быть, если взрослый азону сам обращается к ребенку, это производит на последнего неизгладимое впечатление. Как и иностранные лингвисты, малыши азону учатся говорить у старших детей. Мать и другие взрослые побуждают ребенка разговаривать только тем, что внимательно его слушают и сразу же с любовью, хотя и без слов, отвечают на все его вопросы.

Азону живут большими семейными группами — археологи и этнографы называют это «большой семьей» — и пребывают в тесных и частых контактах с другими такими же «большими семьями». Их образ жизни скотоводов-пастухов, следующих за огромными стадами анаману, которые дают им шерсть, кожу, молоко и мясо, — это бесконечный сезонный круговорот кочевий по обширным холмистым равнинам Азону. Отдельные семейные пары довольно часто отделяются от «большой семьи», отправляясь, например, путешествовать или в гости. Во время больших праздников или обрядов Исцеления и Обновления многие «большие семьи» объединяются и живут вместе несколько дней или даже недель, проявляя взаимное гостеприимство и удивительный такт. Наблюдателями ни разу не было замечено ни малейших проявлений вражды между «большими семьями», и никто из наблюдателей ни разу не видел, чтобы взрослые азону ссорились или спорили друг с другом.

Дети от двух до шести лет постоянно болтают друг с другом; они спорят, ссорятся и даже дерутся, а порой дело доходит и до серьезных тумаков. После шести-семи лет дети разговаривают гораздо реже и гораздо реже ссорятся. А года через два они становятся крайне застенчивыми и на вопросы отвечают неохотно, стараясь объясняться с помощью жестов. К этому времени они отлично умеют незаметно избегать туристов и, тем более, лингвистов с их бесконечными вопросами, записными книжками и диктофонами. А на пороге взрослости дети уже столь же молчаливы и миролюбивы, как и их родители.

Собственно, на детей от восьми до двенадцати лет и возложено в основном воспитание малышей. Все дети в «большой семье» всегда держатся вместе, и в таких группах те, кому от двух до шести, как раз и учат младенцев разговаривать — на собственном примере. Старшие дети могут порой невольно воскликнуть, будучи увлечены игрой в салки, или в прятки, или когда необходимо одернуть зарвавшегося малыша: «Стоп!» или «Нет!» — в точности как Старец из Ису прошептал свое «Горячо!», когда ребенок нечаянно слишком близко подполз к невидимому огню; хотя, конечно, Старец мог просто использовать данное обстоятельство как некую параболу значительно более глубокой мысли (как это и воспринял, например, его адепт из Огайо).

Даже песни как бы теряют свои слова, когда поющие их становятся старше. Песенка-считалка, очень популярная у азону, похожа на нашего «Шалтая-Болтая». Помните?

Шалтай-Болтай

Сидел на стене.

Шалтай-Болтай

Свалился во сне…

(И т. д. в известном переводе С. Я. Маршака.)

Только детишки азону кричат с упоением:

Посмотри: мы — Ваньки-встаньки;

Вниз и вверх, как Ваньки-встаньки;

Кувырком, как Ваньки-встаньки;

Дружно все, как Ваньки-встаньки!

Пяти-шестилетние дети учат этой песенке младших. Старшие тоже с удовольствием участвуют в игре и с радостными воплями устраивают порой настоящую кучу-малу, но слов вслух не произносят, только мурлычут мелодию.

Взрослые азону вообще часто напевают без слов за работой, когда, например, пасут скот или качают ребенка. Некоторые мелодии традиционны, другие представляют собой импровизацию. Многие используют мотивы, основанные на свисте анаману. Ни у одной из этих песен нет слов; это просто некие мелодии. Во время встреч «больших семей», а также во время свадеб и похорон исполняются обрядовые песни, весьма мелодичные и очень сложные, даже прихотливые в плане гармонии. Песни исполняются хором без сопровождения музыкальных инструментов. Для подобных церемоний певцы долго упражняются. Некоторые исследователи, занимающиеся музыкой азону, полагают, что в этих великолепных бессловесных хоралах воплощена их особая духовная мудрость, их внутреннее видение.

Я, скорее, склонна согласиться с другим мнением. Те, кто прожил среди азону достаточно долго, считают, что их групповое пение — это некая составляющая священного обряда и, безусловно, элемент искусства, некое общественное действо, способствующее приятному внутреннему раскрепощению, но не более. То, что для азону священно, скрывается под тайной молчания.

Маленькие дети называют близких людей словами, обозначающими разные степени родства: мать, дядя, сестра, друг и т. д… Если у азону и есть имена, то мы их не знаем.

Лет десять назад один фанатичный адепт «Тайной мудрости азону», глубокой зимой пробравшись в одно из горных селений, выкрал четырехлетнего ребенка, девочку. Он заранее запасся у АПИМа разрешением на доставку животных для зоопарка и, таким образом, контрабандой доставил девочку в наш мир, посадив ее в клетку с табличкой «Анаману». Поскольку он считал, что азону просто ЗАСТАВЛЯЮТ своих детей молчать, то решил всячески побуждать девочку к разговорам, когда она будет становиться старше. Он надеялся, что девочка, став взрослой, сможет рассказать ему о той природной мудрости, которую так старательно охраняют своим молчанием ее соплеменники.

В течение первого года девочка довольно охотно разговаривала со своим похитителем, который, если не считать невероятной жестокости самого похищения, обращался с ней, в общем, неплохо. Однако его знание языка азону было ограниченным, а малышка не имела возможности общаться больше ни с кем, кроме маленькой группы сектантов, которые лишь подобострастно взирали на нее и ждали, что она скажет. Таким образом, ее лексический запас никак не расширялся, синтаксис не совершенствовался и речевые навыки у нее стали атрофироваться. Она все чаще и чаще молчала.

Придя в отчаяние, похититель-фанатик решил обучить девочку английскому языку, чтобы дать ей возможность донести до людей мудрость, «данную ей от рождения». По его словам, «девчонка отказывалась учиться»; она молчала, а если и говорила, то еле слышно, и «не подчинялась», когда он пытался заставить ее повторять слова чужого языка. Ее «хозяин» запретил всем остальным людям видеться с нею. Когда же несколько сектантов в итоге обратились к официальным властям, девочке было лет семь, ее уже три года как прятали в подвале, и по крайней мере в течение последнего года, а то и больше, похититель регулярно избивал ее кнутом, «чтобы научить говорить», как он объяснял впоследствии, «потому что девчонка была слишком упряма». Но малышка продолжала молчать. Она была страшно запугана, явно голодала, однако терпела все побои и издевательства и не говорила ни слова.

Как только все это открылось, девочку моментально вернули семье, которая вот уже три года ее оплакивала, считая, что она забрела на ледник, заблудилась там и погибла. Родные встретили истерзанную малышку со слезами радости и горя. Насколько вся эта ужасная история повлияла на ее дальнейшее состояние, неизвестно, потому что АПИМ сразу же закрыло большую часть территории Азону для любых посещений извне — и для туристов, и для ученых. С тех пор в горах Азону не бывал более ни один иностранец. Вполне можно предположить, что соплеменники девочки были крайне возмущены, но и об этом никогда не было сказано ни единого слова.

ВРЕМЕНА ГОДА В АНЗАРАКЕ

Однажды я долго беседовала с одним старым анзаром, управляющим небольшой гостиницей, которую курирует АПИМ. Гостиница эта построена на острове посреди Великого Западного Океана, вдали ото всех берегов и от миграционных путей Анзарака. Только этот остров в настоящее время и разрешено посещать туристам из иных миров.

Кергеммег живет там постоянно, являясь единственным представителем местного населения. К тому же он — отличный гид. Только благодаря его присутствию туристы имеют возможность почувствовать хотя бы слабый аромат здешнего колорита, иначе этот остров был бы похож на тысячи других тропических островов, каких полно в любом из сотни миров — там много солнца и всегда веет легкий ветерок; там все словно пропитано ленью; там листва деревьев похожа на перья, там золотистые пляжи, а у внешнего края лагуны о рифы разбиваются огромные сине-зеленые белогривые волны. Большая часть туристов прибывает сюда, чтобы походить под парусом, половить рыбу, поваляться на пляже и попить богатого ферментами местного напитка ю; их не слишком интересует ни жизнь остального Анзарака, ни тот единственный старый анзар, что живет рядом с ними. Сперва они, конечно, смотрят на него с некоторым изумлением и старательно его фотографируют. Надо сказать, Кергеммег действительно поражает воображение: ростом футов семь, все еще довольно сильный, худощавый, даже, пожалуй, несколько угловатый, но лишь немного ссутулившийся под бременем прожитых лет; у него узкий череп, большие круглые черно-золотистые глаза и… клюв. Причем именно клюв придает его лицу выражение типа «все или ничего», хотя, пожалуй, из-за клюва лицо его не столь выразительно, как лица тех, у кого рот и нос существуют раздельно; впрочем, глаза Кергеммега и его брови способны весьма отчетливо выразить те чувства, которые он в данный момент испытывает. Он, может быть, и стар, но натура безусловно страстная.

Его явно несколько раздражали туповатые и равнодушные туристы; он чувствовал себя среди них одиноким и, похоже, даже обрадовался, обнаружив во мне благодарного слушателя (конечно же, не первого и не последнего в его жизни, но пока что единственного), и с удовольствием принялся рассказывать о своем народе. Мы частенько сидели с ним теплыми долгими вечерами, прихлебывая из высоких стаканов замечательный ледяной напиток ю, и любовались тем, как в фиолетовой темноте, пронизанной ярким светом звезд, светится море и мерцающими облачками вьются у крон перистолиственных деревьев целые рои светляков.

По словам Кергеммега, анзары с незапамятных времен следуют некоему Пути. Он называется Мадан. Это, собственно, основной закон жизни народа Анзарака, то, благодаря чему вершится здесь все на свете и все на свете существует. Как и в нашем слове Путь, в слове Мадан есть скрытый смысл понятия «вечность»; это тот единственный Путь, каким, по словам Кергеммега, и должен был следовать его народ, но, увы, на какое-то время отклонился от него в сторону. «Но теперь, — сказал он, — мы вернулись к Мадану и опять поступаем так, как поступали всегда».

Люди часто говорят: мы так поступали всегда, а потом оказывается, что их «всегда» — это не более одного-двух поколений, или веков, или, самое большее, тысячелетий. Культурные навыки, традиции цивилизации — это, можно сказать, мелочь в сравнении с традицией расы или народа. Ведь в нашем мире, например, человеческие существа действительно очень немногое делали и делают помимо главного: поисков пищи и воды, сна, пения, разговоров друг с другом, произведения на свет потомства, выкармливания детей и, возможно, некоего объединения с другими человеческими существами. Такова уж наша человеческая сущность, таковы те поведенческие императивы, которым мы следуем. Но какую гибкость и изобретательность мы проявляем в поисках новых занятий для себя, новых жизненных путей! Как искренне, как отчаянно ищем мы тот единственно верный путь, тот Истинный Путь, который, как нам кажется, мы давным-давно потеряли в гуще всяких новшеств, возможностей и предоставленного выбора…

Анзары имели, правда, несколько иную возможность выбора, чем мы. Возможно, более ограниченную. Но не менее интересную.

В их мире солнце имеет большие размеры, чем в нашем, и они находятся дальше от своего солнца, чем мы, и, хотя период обращения их планеты вокруг собственной оси примерно равен нашим суткам, год у них примерно соответствует двадцати четырем земным годам. И времена года здесь соответственно гораздо продолжительнее и вольготнее, ибо каждое из них продолжается целых шесть земных лет.

В каждом мире и каждом климате, где есть весна, именно весной наступает так называемый брачный сезон — время любви, размножения и зарождения новой жизни. А для существ, чья жизнь продолжается всего несколько сезонов или несколько лет, каждая весна — это также время выбора партнера, время вступления в брак, время начала новой жизни. Именно так это и происходит с анзарами, средняя продолжительность жизни которых — по их же подсчетам — всего три года.

Они населяют два континента — один расположен на экваторе и чуть севернее, а второй раскинулся на севере до самого полюса; оба континента соединены длинной гористой перемычкой, как Южная и Северная Америки, хотя в мире Анзарак все имеет несколько меньшие масштабы. Всю остальную территорию здесь занимает океан с несколькими архипелагами и множеством разбросанных в морском просторе островов, ни на одном из которых ныне люди не проживают, за исключением того острова, который использует АПИМ для туристов из иных миров.

Кергеммег рассказывал мне, что год в Анзараке начинается тогда, когда в городах юга, среди бескрайних равнин и пустынь, скажут свое слово Служители Года. И тогда огромные толпы соберутся, чтобы увидеть, как солнце замедлит свое движение у вершины той или иной священной башни или же пронзит своим первым утренним лучом ту или иную священную цель. Это момент солнцестояния, и, начиная с него, жара будет неумолимо усиливаться, иссушая земли, выжигая зеленые пастбища, поля, прерии, заросшие дикими злаками; в течение долгого засушливого сезона обмелеют реки и пересохнут колодцы. Но весна вслед за солнцем продвигается и на север, и там, на далеких горах начинают таять снега, а долины пестреют зеленью и цветами… И анзары тоже неизменно следуют за солнцем.

«Все, я улетаю, — говорит один старый друг другому старому другу, встретив его на улице города. — Там встретимся!» Молодые люди, кому всего год от роду — по-нашему, это двадцать один — двадцать два года, — распрощавшись с друзьями, с коллегами и с любимыми спортивными клубами, бросаются искать в лабиринте жилых конгломератов, более всего похожих на общежития или так называемые дома гостиничного типа, одного или обоих своих родителей, с которыми расстались прошлым летом, и найдя их, как ни в чем не бывало входят в дом ленивой походкой и бросают небрежно: «Привет, пап!», или «Привет, мам! Похоже, снова пора на север». И кто-то из родителей отвечает, стараясь ничем не обидеть своего «ребенка» (тем более руководящими указаниями по поводу долгого и трудного пути, который их отпрыск в раннем детстве уже совершил однажды вместе с ними): «Да, мы тоже об этом подумываем. И были бы рады, если б и ты отправился вместе с нами. Твоя сестра, между прочим, уже укладывает вещи в соседней комнате».

И вот так, кто в одиночку, а кто и всем семейством, анзары покидают город. Этот исход — процесс длительный, не имеющий никаких особых правил. Некоторые улетают почти сразу после солнцестояния, и другие говорят при этом: «И чего это они так спешат?» или «Ну конечно! Шенненне просто обязана примчаться на север первой, чтобы занять свое прошлогоднее жилье». Некоторые особенно медлят с отъездом из города, ждут, когда он почти опустеет, не решаясь покинуть раскаленные притихшие улицы, печальные, начисто лишенные тени площади, где в течение всего минувшего полугодия толпился народ и непрерывно играла музыка. Но первыми или последними, а все анзары так или иначе отправляются в путь, который ведет только в одном направлении: на север.

Большая часть берет с собой только то, что может унести в рюкзаке или же нагрузить на рубака (судя по описанию Кергеммега, рубак больше всего похож на маленького пернатого ослика). Некоторые торговцы, разбогатевшие за время пустынного сезона, выходят в путь с целым караваном рубаков, нагрузив их всяким добром. Хотя большинство анзаров путешествуют в одиночку или небольшой семейной группой, на наиболее популярных дорогах их собирается так много, что они следуют чуть ли не в затылок друг другу. В таких местах временно возникают более крупные группы переселенцев, поскольку люди старшего возраста или больные и слабые при задержках в пути особенно остро нуждаются в помощи; им всегда кто-нибудь помогает раздобыть пищу и нести вещевой мешок.

Детей на дороге, ведущей на север, нет.

Кергеммег не смог точно сказать мне, сколько всего сейчас анзаров в его мире; согласно его мнению, их несколько сотен тысяч, может быть, даже миллион. И все они объединяются во время миграции на север.

Достигнув гористых Срединных Земель, они отнюдь не сливаются в единый отряд, а наоборот, рассредоточиваются по сотням различных троп; некоторые из этих троп нравятся большинству, а некоторые — лишь единицам; одни уже почти превратились в настоящие хорошо утоптанные дороги, а другие за долгое время настолько заросли и изменили свои очертания, что лишь те, кто уже ходил по ним прежде, могут вспомнить все нужные повороты. «В таких случаях как раз очень хорошо, когда вместе с вашей группой идет человек, проживший уже целых три года, — сказал Кергеммег. — Он, скорее всего, уже дважды ходил по этому пути». Как я уже говорила, анзары путешествуют налегке и передвигаются очень быстро. В течение всего пути они живут, можно сказать, на подножном корму, если не считать засушливых высокогорных районов, где, по выражению Кергеммега, «их заплечные мешки здорово теряют в весе». Там, на высокогорных перевалах, среди скал и глубоких каньонов, бедные маленькие рубаки, на которых богатые торговцы нагрузили целый воз своего добра, начинают спотыкаться от усталости и дрожать от холода. И если тот или иной торговец пытается гнать их дальше, другие люди снимают с бедных животных груз и отпускают их на свободу, позволяя уйти вместе с ними и своему собственному единственному рубаку. Рубаки тут же, прихрамывая и оскальзываясь, устремляются назад, на юг, в пустыню. А вещи, которые они тащили на себе, так и остаются лежать у дороги; их может взять себе любой, только никто ничего брать не хочет, разве что иногда берут немного еды в случае особой необходимости. Никому не хочется тащить на себе лишний груз, замедляя тем самым темп перехода. А весна между тем наступает, прохладная, сладостная, северная весна. Она приходит в покрытые молодой травкой долины, в начинающие зеленеть леса, на берега озер и светлых холодных рек, и анзарам хочется поскорее добраться до цели и быть там, когда весна будет в разгаре.

Слушая Кергеммега, я представляла себе, как могла бы выглядеть эта миграция сверху, эта лавина людей, устремившихся по тысяче троп и дорог на север. Наверное, это было бы немного похоже на наше северо-западное побережье лет сто или двести назад, когда весной каждый ручеек, каждая речка и река — от могучей Колумбии шириной в милю до крошечного родничка — становятся красными от идущего на нерест лосося.

Лососи, достигнув своей цели, мечут икру и умирают; и некоторые из анзаров тоже отправляются на север, домой, умирать. Чаще всего, это те, кто совершает миграцию в третий раз; те, кому уже исполнилось три года — а по-нашему, лет семьдесят, а то и больше. Некоторые из них так и не добираются до конца этого тяжкого пути. Измученные, они начинают отставать. Люди, проходя мимо старика или старухи, сидящих у обочины дороги, могут перекинуться с ними парой слов, помочь им построить какое-то убежище, оставить в подарок немного еды, но никогда не станут заставлять или уговаривать старого человека идти вместе с ними. Если старик слишком слаб или болен, они могут даже задержаться и пробыть с ним ночь или две, пока другой мигрант не займет их место. Если же анзары находят у дороги мертвого старика, то там же и хоронят его, непременно уложив на спину ногами к северу: так он все еще продолжает идти домой.

Много, очень много могил вдоль тех дорог, что ведут на север, сказал мне Кергеммег. Никто и никогда не сумел совершить четвертую в своей жизни миграцию.

Люди молодые, то есть те, кто идет на север впервые или во второй раз, спешат вперед, толпясь на высокогорных перевалах, а затем, точно ручейки, разливаясь по бесчисленному множеству тропинок, ведущих через бескрайние прерии Срединных Земель. Через какое-то время эти ручейки снова сливаются в реки, а по-настоящему достигнув северных краев, опять тысячами мелких ручейков растекаются по тамошним зеленым просторам, устремляясь в разные стороны — на восток и на запад.

Добравшись до прекрасной холмистой равнины, покрытой молодой травой, одна из маленьких групп мигрантов останавливается под начинающими зеленеть деревьями, и Мать говорит:

— Ну вот, мы и добрались! — На глазах у нее слезы радости, и она тихонько смеется нежным клекочущим смехом. — Шуку, ты помнишь это место?

И ее дочь, которой и полугода не было, когда они отсюда ушли — то есть, по-нашему, ей тогда было лет одиннадцать, — удивленно и недоверчиво озирается, а потом весело кричит:

— Но тогда это место было ГОРАЗДО БОЛЬШЕ!

А потом Шуку, наверное, смотрит вдаль, на полузнакомые луга ее родины, видит крышу дома их ближайших соседей и думает: интересно, а Киммимид с отцом, которые нагнали нас в пути и несколько раз ночевали с нами вместе, а потом ушли вперед, уже добрались до своего дома? Должно быть, они уже устроились, а это значит, что Кимиммид непременно зайдет к нам, чтобы поздороваться!

Ибо здесь люди, до сих пор жившие в столь тесном соприкосновении друг с другом, в состоянии такого социального и полового бесконечного промискуитета в своих южных городах, залитых солнцем, деля друг с другом помещения, постели, работу и развлечения, решительно все делая сообща, группами и толпами, моментально разбредались кто куда и подальше друг от друга; каждая семья занимала свой собственный отдельный маленький домик здесь, на этих лугах, или еще дальше на север, среди холмов, а может, и в самой северной части континента, в озерном краю. Но если анзары и рассыпались по просторам севера, точно песок из разбившихся песочных часов, то объединяющие их связи отнюдь не рушились: они лишь видоизменялись. Теперь они объединялись друг с другом не группами и толпами, не десятками, сотнями или тысячами, а парами — или семьями.

— Ах, вот ты где! — радостно восклицает Мать, когда ее муж, отец Шуку, распахивает перед своей семьей двери их домика. — Ты, должно быть, обогнал нас на несколько дней.

— Добро пожаловать домой, — торжественно говорит он, и глаза его сияют. Мать и Отец берутся за руки, слегка приподнимая свои узкие клювастые головы в особом, интимном и одновременно обязательном, приветствии. И Шуку вдруг вспоминает, что видела, как они это делали, когда она была еще совсем маленькой. Когда они жили здесь, в этом доме, где она и родилась.

— Кимиммид только вчера спрашивал о тебе, — говорит ей Отец и смеется тихим клекочущим смехом.

Весна идет, весна уже у них в крови! И теперь пора отправлять весенние обряды.

Через луг приходит в гости Кимиммид, и они с Шуку подолгу беседуют, прогуливаясь по берегу ручья. Вскоре — может, через день, а может, через неделю, — он спрашивает ее, не хочет ли она потанцевать.

— Ой, я не знаю… — Она колеблется, но, взглянув на него, такого высокого, стройного, с чуть откинутой назад головой, уже застывшего в той самой позе, с которой начинается танец, тоже встает, но не решается начать танец, а стоит, хоть и прямо, но с опущенной головой и неловко висящими вдоль тела руками. Но желание танцевать все сильнее разгорается в ее крови, ей хочется выше поднять голову, гордо закинуть ее назад, широко распахнуть руки и танцевать, танцевать с ним…

А что же делают в это время родители Шуку или родители Кимиммида? Копаясь в огороде или в старом саду, они вдруг тоже встают лицом друг к другу, поднимают гордые, узкие головы, потом мужчина делает высокий прыжок и низко кланяется женщине, и женщина тоже кланяется ему. Так начинается этот танец-ухаживание, этот брачный танец. И по всему северному континенту сейчас танцуют пары влюбленных.

Никто не мешает парам постарше тоже вспомнить молодость и предсвадебные ухаживания. А вот Кимиммиду стоило бы быть более осмотрительным. Однажды вечером через луг к дому Шуку подходит молодой человек, которого она никогда в жизни не видела, и говорит, что его дом находится в нескольких милях отсюда, однако он наслышан о красоте Шуку и мечтает с ней познакомиться. Она предлагает ему присесть, они беседуют, и он рассказывает ей, что строит новый дом в роще — место очень красивое и довольно близко от дома ее родителей. Было бы здорово, говорит он, если бы она посмотрела, что у него получилось, и, может быть, что-нибудь ему посоветовала. А также ему бы очень хотелось как-нибудь потанцевать с нею. Может быть, они попробуют прямо сегодня? Совсем немножко, одну-две фигуры. А потом он уйдет.

Он замечательный танцор. Шуку танцует с ним на траве поздним вечером, и ей кажется, что ее подхватывает сильный порыв ветра; она закрывает глаза, и руки ее сами собой взлетают вверх, словно поднятые этим ветром, и… встречаются с его руками.

Ее родители останутся жить в том домике на краю луга; детей у них больше не будет — им уже поздно заводить детей, — но любовью они будут заниматься так же часто, как в первые месяцы после свадьбы. Шуку выберет одного из своих ухажеров — того, нового, — и уйдет жить к нему. И они будут заниматься любовью в том самом доме, который достроят вместе. Строительство дома, танцы, возня в саду и в огороде, совместные трапезы, общая постель — все, что они делают вдвоем, сводится к занятиям любовью. Само собой разумеется, в положенное время Шуку беременеет, и в положенный срок у нее рождается двое малышей. Две девочки. Они появляются на свет в твердой белой оболочке, или скорлупе. Оба родителя разламывают эту оболочку руками и клювами, высвобождая крошечных свернувшихся в клубочек новорожденных, которые пищат, ворочая слепой еще головенкой, но уже приподнимают крошечные клювики и жадно разевают их, стремясь к пище, к жизни.

Однако вторая девочка с самого начала немного меньше первой и не так жадно разевает клювик, не так быстро растет. И хотя Шуку с мужем нежно о ней заботятся и стараются накормить получше, хотя бабушка, мать Шуку, часто приходит к ним, кормит малышку из своего клюва и качает ее на руках, если она плачет, девочка все чахнет. И однажды утром, лежа на руках у бабушки, она несколько раз вздрагивает, судорожно вздыхает и затихает навсегда. Бабушка горько плачет, вспоминая маленького братишку Шуку, который и столько-то не прожил. Она все пытается утешить молодую мать, а муж Шуку выкапывает маленькую могилку позади их нового дома среди цветущих деревьев, и слезы так и льются у него из глаз. Но второй их ребенок — девочка Кикирри — растет вовсю; она уже пищит, щелкает клювом и отлично ест.

К тому времени, как Кикирри встает на ножки и начинает кричать отцу «Па!», а матери и бабушке — «Ма!», или возражает: «Нет!», когда ей говорят, что нужно перестать безобразничать, у Шуку рождается еще один малыш. Как это обычно и бывает при второй беременности, это ребенок-одиночка, отличный мальчик, маленький, но с отменным аппетитом. Он быстро растет.

Он будет у Шуку последним ребенком. Они с мужем по-прежнему станут предаваться любви при каждом удобном случае в течение всего дивного весенне-летнего периода цветения и плодоношения — жарким днем или теплой летней ночью, в тени под деревьями и на открытом лугу под жаркими лучами полуденного солнца. Но все это будет, как говорят анзары, просто «роскошью любви»; такая любовь не дает плодов; она существует ради себя самой.

Дети у анзаров рождаются только в начале весны, вскоре после прибытия будущих родителей в родные места. В некоторых семьях бывает даже четверо детей, у многих — трое. Но чаще всего, если первые двое растут благополучно, то повторных беременностей не возникает.

— Природа пощадила вас, избавив от нашей постоянной угрозы перенаселения, — сказала я Кергеммегу. И он согласился, когда я кое-что поведала ему о нашем мире.

Но он категорически не хотел, чтобы я думала, будто у анзаров вообще нет сексуального или репродуктивного выбора. Брачная связь — это правило, однако противоречивая человеческая природа вносит в это правило свои коррективы, изменяя и нарушая его. И Кергеммег привел мне примеры подобных исключений, точнее, исключительных случаев. Многие брачные пары, например, состоят либо из двоих мужчин, либо из двух женщин. Такие пары, а также те супруги, у которых детей нет, часто получают ребенка как бы в дар от какой-нибудь другой пары, у которой трое или четверо детей, или же берут на воспитание маленького сиротку. Бывает также, что человек вообще не находит себе пары; есть и такие, у кого имеется сразу несколько партнеров. И, разумеется, существует адюльтер. Бывают также и случаи изнасилования. Для молодой девушки очень нежелательно оказаться среди последних мигрантов, направляющихся на север, ибо оставшимся в хвосте зачастую бывает не справиться со своим сексуальным желанием, и девушки нередко подвергаются групповому изнасилованию, а потом прибывают в родные места истерзанными, безмужними и беременными. Мужчина, который не находит себе пары или неудовлетворен своей супругой, может оставить дом и уйти прочь, став, например, коробейником или точильщиком; таким бродягам семьи всегда рады и всегда готовы что-то у них купить, но не слишком им доверяют: кто знает, что у них на уме?

Мы уже несколько вечеров подряд беседовали с Кергеммегом на веранде, любуясь пурпуром закатов и наслаждаясь нежнейшим морским ветерком, порхавшим над тихим морем, когда я попросила его рассказать, как он прожил свою долгую жизнь. По его словам, он всегда строго следовал закону Мадана, то есть Пути, и отступил от него один лишь раз. Жену он нашел во время первой миграции на север, и она родила ему двойню — мальчика и девочку. В свое время дети, естественно, отправились вместе с ними на юг, стали взрослыми, и на следующий год вся семья вновь объединилась для следующей миграции. На севере сын и дочь Кергеммега тоже нашли себе пары из числа ближайших соседей, так что он хорошо знал своих пятерых внуков и с раннего детства возился с ними. Свой третий сезон пребывания на юге Кергеммег с женой провели в основном в разных городах; она, преподаватель астрономии, уехала на самый юг в Центральную Обсерваторию, а он остался в Терке Кетер и занимался там научной работой вместе с группой философов. Его жена умерла внезапно, от сердечного приступа. Он похоронил ее и вскоре после этого вместе с сыном и внуками отбыл на север. «Я стал тосковать о ней, только когда вернулся домой. — Кергеммег сказал это, точно наконец признавая данный факт. — Мне оказалось не по силам жить в нашем доме без нее. И тут я случайно услышал, что требуется человек, который бы жил на этом острове и встречал прибывающих в Анзарак гостей из других миров. В это время мне не раз приходили в голову мысли о смерти, и я все размышлял, как бы мне получше ее встретить, так что вариант с жизнью на острове показался мне совсем неплохим, некоей предпоследней остановкой в пути. Остров посреди океана, ни одного моего соплеменника рядом… Это, конечно, была не совсем жизнь, но и не совсем еще смерть. В общем, мне эта идея понравилась, и я оказался здесь». Возраст Кергеммега уже значительно превышал три анзаракских года, то есть, по-нашему, ему было за восемьдесят, хотя о старости в его облике свидетельствовали лишь чуть опущенные плечи и пышная совершенно серебряная шевелюра.

Во время нашей следующей беседы он рассказал мне о миграции анзаров на юг. Они начинают чувствовать, что северное лето подходит к концу, когда теплые дни становятся все короче, а ночи — все холоднее. К этому времени урожай уже убран. Зерно сложено в герметично закупоренные бочонки до следующего года; корнеплоды, растущие крайне медленно, заранее посажены в землю, чтобы зимовать под снегом, а к весне прорасти и успеть созреть. Детишки сильно подросли, тонкие, как тростинки, очень живые и все сильнее тяготящиеся слишком спокойной жизнью на одном месте; их все чаще тянет из дому, они заводят дружбу с соседскими детьми, создают свои компании. Жизнь на севере прекрасна, но довольно однообразна, и даже «роскошь любви» начинает терять свою остроту. Однажды ночью — а ночи все чаще бывают пасмурными, холодными, и уже чувствуется приближение первых заморозков — твоя жена вздыхает, лежа рядом с тобой в постели, и шепчет: «А знаешь, я, пожалуй, уже соскучилась по городу». И от этих слов тебя словно накрывает огромная волна света и тепла, и ты вспоминаешь толпы народа на улицах, высокие здания, тоже битком набитые людьми, Башню Года над городом, стадионы, залитые солнцем спортивные арены, ночные площади, полные света фонарей и музыки, где ты так любишь сидеть за столиком кафе с бокалом и вести беседы до полуночи, а то и до утра со старыми друзьями, хотя об этих друзьях ты все это время даже не вспоминал… Сколько же времени прошло с тех пор, как ты видел новое лицо? Или слышал рассказ о какой-то новой идее? Когда тебе самому в голову приходила новая мысль? Нет, пора, пора в город! Пора следовать за солнцем!

«Дорогая, — говорит Мать, — мы не можем взять с собой ВСЮ твою коллекцию камней, выбери, пожалуйста, несколько самых лучших». Девочка протестует: «Но я сама ее понесу! Обещаю!» Однако она вынуждена смириться, подыскивает для своих камней потайное местечко и совершенно уверена, что они будут ей столь же дороги и на следующий год. И даже не представляет себе, что на следующий год она и не вспомнит об этой своей детской коллекции. Точно так же она едва ли сознает, что в голове ее уже постоянно витают неясные мысли о том великом путешествии, что ей предстоит, и о тех неведомых землях, что лежат впереди. Город! А чем занимаются в городе? А в городе тоже есть коллекции камней?

«Да, — говорит отец. — В музее есть очень хорошие коллекции. Тебя будут часто водить в разные музеи, когда ты станешь школьницей».

«Я буду учиться в школе?»

«В школе тебе очень понравится», — с абсолютной уверенностью говорит Мать.

«Да, школьные годы — самые лучшие в жизни, — подтверждает и тетя Кекки. — И вообще, я очень люблю школу; я даже подумываю, не пойти ли в этом году туда преподавать».

Миграция на юг происходит совсем по-другому, чем миграция на север. Она сопряжена не с разделением на мелкие группы и отдельные пары, а наоборот, с объединением людей. Все спланировано задолго до ее начала. Семьи целого большого района отправляются в путь все вместе — пять, десять или пятнадцать семей. Они и ночуют все вместе, вместе разбивают лагерь, берут с собой много еды, погрузив ее в ручные тележки. Они берут с собой даже кухонную утварь и топливо для костра на случай ночевки в безлесных равнинах. Они не забывают и о теплой одежде, которая пригодится на горных перевалах; и захватывают с собой медикаменты буквально на все случаи жизни — ведь путь предстоит неблизкий.

Стариков при миграции на юг среди анзаров уже не встретишь — ни одного из тех, кому, по нашим меркам, больше семидесяти. Те, кто уже совершил три миграции, остаются на севере. Они собираются в большие группы на крупных фермах или в маленьких городах, которые успели вырасти вокруг земледельческих хозяйств, или же проводят остаток жизни вдвоем или в одиночку в том доме, где провели все свои весны и лета. (По-моему, Кергеммег своими словами о том, что лишь один раз нарушил закон Пути, хотел сказать именно это: ведь он не остался дома, на севере, а предпочел приехать на этот остров.) «Зимнее расставание» — так это здесь называется. Молодые уходят на юг и прощаются со стариками, остающимися дома. Это весьма болезненный момент, но анзары переносят его стоически. Как и подобает настоящим анзарам.

Только те, кто остается, смогут хотя бы раз в своей жизни увидеть великолепие северной осени, долгие синие сумерки, первый тонкий узорчатый ледок на озере. Некоторые оставляют своим детям и внукам, которых никогда уж больше не увидят, рисунки и письма с описаниями этих красот. Очень многие умирают еще до наступления очень долгой, очень темной и очень холодной зимы. Зиму не переживает никто из них.

Каждая группа мигрантов, достигая Срединных Земель, соединяется там с другими, приходящими с востока и запада, и по ночам горящие костры и звон кухонной посуды наполняют всю огромную прерию от края до края. Люди поют, сидя у костра, и их тихое пение плывет над землей меж огоньками костров и высокими звездами.

Отправляясь на юг, анзары не спешат. Они движутся неторопливо, проходя в день совсем немного, хотя каждый день продолжают идти. Достигнув предгорий, огромная толпа опять разбивается на небольшие отряды и устремляется дальше по многочисленным тропам и тропинкам; гораздо приятнее, когда по такой тропе идет всего несколько человек и не нужно тащиться в хвосте огромного количества людей, глотать поднятую ими пыль и видеть по обочинам оставленный ими мусор. Выше, в горах и на перевалах, когда остается всего несколько дней пути, анзары снова объединяются и стараются сделать это объединение как можно приятнее друг для друга. Они радостно здороваются и тут же предлагают вместе поужинать, или переночевать, или хотя бы просто посидеть у костра. Все очень добры и снисходительны к детям; большинству из них не более полугода, и крутые горные тропы для них бывают не только трудны, но и страшноваты, так что взрослые специально замедляют ход.

И вот однажды вечером, когда уже начинает казаться, что они так вечно и будут тащиться по этим ужасным горам, каменистая тропа выводит их туда, откуда открывается дивный вид — на южные склоны гор, или на скалы Божьего Клюва, или на город Тор.

И они долго стоят там и смотрят вниз, на золотистые, залитые солнцем террасы, уходящие к югу, на бескрайние поля дикой пшеницы, на какие-то далекие, неясные, пурпурные пятна и силуэты — стены и башни городов, залитые солнцем.

По дороге, ведущей с гор, анзары идут значительно быстрее; они реже останавливаются и едят значительно меньше; их очень много — пыль так и клубится за ними.

И вот они приходят в города. Городов в Анзараке всего девять, и Терке Кетер — самый крупный из них. Он весь засыпан песком и полон тишины и солнца. Анзары откапывают ворота и двери домов, заполняют улицы, зажигают фонари, приносят в дом воды из полных колодцев и, бросив свою поклажу в одной из пустых комнат, тут же начинают радостно приветствовать друг друга, высовываясь из окон и с балконов.

Жизнь в городе так сильно отличается от жизни в сельской местности на севере, что детям трудно к этому привыкнуть; они чувствуют себя не в своей тарелке, они полны сомнений, им здесь не нравится. Тут слишком шумно, жалуются они. Тут слишком жарко. И тут совершенно невозможно побыть в одиночестве! Многие плачут, особенно в первые ночи, от тоски по дому. Однако вскоре завершаются организационные дела, и дети отправляются в школу; там они знакомятся с другими своими сверстниками, которые, оказывается, тоже полны сомнений и недовольны, так же диковаты и застенчивы и так же обуреваемы неясными желаниями. На севере все они уже научились читать и писать, знают основные правила арифметики, а также — помогая родителям — знают азы плотницкого дела и земледелия. Но в школе обучение ведется на более высоком уровне; в городах много библиотек, музеев, художественных галерей, концертных залов; детям преподают основы различных искусств, литературу, математику, астрономию, архитектуру, философию… Здесь также есть возможность заняться любым видом спорта, множеством всяких развлечений, а в центре города каждый вечер танцуют так называемый круговой танец. Кроме того, в городе можно познакомиться и поговорить с кем угодно; здесь множество людей, и все с удовольствием встречаются друг с другом, вместе работают, вместе решают различные проблемы, постоянно стремясь к новому благодаря интенсивной работе мозга, тесному общению и высокому профессионализму.

В городах Отец и Мать редко остаются жить вместе. Жизнь в городах ведется не парами, а группами. Супруги расстаются — каждый следует за своими друзьями, с которыми связан общей целью и профессией, — и видят друг друга лишь время от времени. Дети сперва живут с кем-то из родителей, но через некоторое время тоже выражают желание жить самостоятельно и уходят из дома, переселяются в различные молодежные общежития и коммуны, существующие при колледжах. В городах юноши и девушки живут вместе, как и взрослые мужчины и женщины: половые различия не имеют особого значения, если в них отсутствует сексуальность.

Ибо в своих солнечных городах анзары занимаются всем на свете, кроме секса.

Они исполнены страстей; они любят, ненавидят, познают и созидают новое; они много думают и много работают; они развлекаются, страстно отдаваясь игре; они радуются и страдают; они живут полной и очень насыщенной жизнью, но даже и мысли не допускают о сексе. Если только, как сказал Кергеммег с исключительно чопорным видом, они не философы.

Все достижения анзаров, все памятники их культуры сосредоточены в городах. Их Башни Года и различные общественные здания, фотографии которых я видела в альбоме, который показывал мне Кергеммег, отличаются большим разнообразием — от строгой чистоты до страстного великолепия. В городах они пишут свои книги, там царят их мысль и их вера, там их религия за долгие века обрела строгую, отточенную форму. Вся история анзаров, весь их культурный континуум сосредоточен в городах.

Но весь их жизненный континуум связан с севером.

Кергеммег объяснил мне, что, пока анзары живут на юге, они даже не вспоминают о собственной весенне-летней сексуальности. Мне пришлось взять с него слово (которое он тут же и дал, причем исключительно твердое слово), что это действительно так.

Вот я тут пытаюсь изложить то, о чем он мне рассказывал, и все больше убеждаюсь, что неправильно было бы описывать жизнь анзаров в городах как некое исполнение обета целибата или благочестия, ибо подобный обет всегда связан с неким насилием над природой, с волевым решением во что бы то ни было сопротивляться зову пола. Но там, где нет полового влечения, нет и никакого сопротивления, никакой абстиненции; скорее, это можно было бы назвать — в определенном смысле этого слова, разумеется, — невинностью. Воспоминания о сексуальной стороне супружеской жизни для анзаров — пустой звук, они лишены всякого смысла. Если супружеская пара продолжает жить вместе и на юге или же часто встречается, то только потому, что эти люди очень близки и искренне любят друг друга. Впрочем, они очень любят и многих своих друзей. В городах анзары никогда не живут отдельно от других. В больших многоквартирных домах очень мало возможностей для уединения — но никто особенно к уединению и не стремится. Это некая жизнь в коммуне — общественная (даже, пожалуй, стадная), активная и полная взаимных радостей и переживаний.

Но вот дни снова постепенно становятся жарче, а воздух — все суше; в воздухе словно повисает некое беспокойство. Даже тени теперь падают в разные стороны. И люди все чаще собираются на улицах и ждут, когда же священнослужители объявят солнцестояние. А потом они увидят, как на мгновение остановится солнце, помолчат немного, повернувшись лицом к югу, и начнут оставлять города один за другим.

Вот ушла на север одна пара, потом вторая, потом еще целая семья… Все снова задвигалось; в крови анзаров опять возникло тихое жужжание гормонов — первый намек, воспоминание о том, что грядет царствие тела.

Молодежь следует этому призыву слепо, не понимая того, что ЗНАЮТ их тела. Супружеские пары влекут друг к другу несколько ослабевшие за время, прожитое в городе, воспоминания, которые день ото дня становятся все более сладостными. Домой, домой, остаться наедине, быть только со своей семьей!

Все, что они узнали, придумали, открыли и совершили за несколько тысяч дней и ночей, проведенных в городах, там и останется, пока что отложенное в долгий ящик. Пока они снова не вернутся на юг…

— Именно поэтому и оказалось так просто заставить нас свернуть в сторону со своего Пути, — сказал Кергеммег. — Наша жизнь на севере столь отлична от нашей жизни на юге, что иным народам эти две отдельные жизни кажутся недостаточными, незавершенными. Им кажется, что мы сами просто не в состоянии как-то разумно соединить их. Мы не можем ни объяснить наш Мадан тем, кто живет только одной жизнью, ни оправдать его. Когда в наш мир явились байдераки, они сказали нам, что наш Путь — это проявление самого обыкновенного животного инстинкта, а значит, мы живем, как животные. И нам стало стыдно.

(Я позднее посмотрела в «Энциклопедии миров», что означает слово, употребленное Кергеммегом, «байдераки» (или «бейдераки»), и нашла там некое упоминание о бейдрах (или байдрах) из мира Унон, агрессивном и предприимчивом народе с высоко развитыми материальными технологиями, которые не раз попадали в беду и подвергались штрафам со стороны АПИМа за вмешательство в жизнь других миров. В «Путеводителе» Рорнана мир Унон обозначен специфическими символами, которые означают: «Представляет особый интерес для инженеров, компьютерных программистов и системных аналитиков».)

Кергеммег с болью рассказывал мне о нашествии байдераков. У него даже голос изменился, стал звучать глуше. Он был еще ребенком, когда у них появились первые байдераки. И мысли о них не оставляли его всю оставшуюся жизнь.

— Они сказали нам, что мы должны сами управлять собственной жизнью, а не плыть по течению. Что нельзя жить как бы двумя совершенно различными жизнями, что следует все время, весь год жить одной полной жизнью, как это делают все разумные существа. Байдераки — великий народ, обладающий разнообразными знаниями, высоко развитой наукой и значительными жизненными удобствами. С их точки зрения, наша жизнь и впрямь мало чем отличалась от жизни животных. Они рассказали и показали нам, как живут другие люди в других мирах. И мы поняли, как глупо было полжизни отказываться от радостей секса и тратить столько сил и времени на пешие переходы с юга на север и с севера на юг. Ведь можно было бы построить корабли, дороги, машины и самолеты и посещать то или иное место хоть сотню раз в год, если захочется. Мы увидели, что и на севере можно было бы построить такие же большие города, как на юге, а на юге создать такие же уютные фермы, как на севере. Почему же нет? Наш Мадан оказался бессмысленной и иррациональной тратой сил, обыкновенным животным инстинктом, управлявшим нами. И от нас требовалось, чтобы освободиться от этой зависимости, всего лишь принимать те лекарства, которые предлагали нам байдераки. А нашим детям, говорили они, уже не нужно будет прибегать к помощи лекарств; они сумеют изменить свою сущность благодаря генетической науке байдераков. Зато все мы сможем всю жизнь до глубокой старости наслаждаться сексом, как это происходит у самих байдераков. И любая женщина сможет беременеть, когда захочет, даже на юге (до наступления менопаузы, разумеется). И рожать сможет сколько угодно раз. Байдераки очень хотели подарить нам это лекарство. Мы знали, что их доктора очень мудры, что они обладают огромным опытом и знаниями. Когда они у нас появились, то излечили некоторые наши болезни мгновенно, точно по волшебству. Мы видели, как это здорово — летать на самолетах, — и завидовали байдеракам, и нам становилось стыдно.

Они привезли для нас различные машины, и мы даже пытались водить подаренные нам автомобили по нашим узким каменистым тропам. Они прислали своих инженеров, чтобы руководить строительством у нас огромного шоссе, идущего прямиком через Срединные Земли. Мы взрывали горы их взрывчаткой, стараясь сделать это шоссе, ведущее с юга на север, широким и ровным. Мой отец тоже работал на этом строительстве. Какое-то время там работали тысячи мужчин. И все это были мужчины с южных ферм… Только мужчины. Женщинам даже не предлагали туда отправиться. Женщины народа байдра такой работой не занимаются. Байдераки считают, что женщины должны сидеть дома с детьми, а мужчины — «делать дело».

Кергеммег задумчиво поднес к губам бокал с прохладным ю, глядя на мерцающее море и темное небо с россыпью звезд.

— Но женщины все-таки туда отправились и поговорили с мужчинами, — продолжил он свой рассказ. — Они сказали: «Может быть, вы и нас тоже послушаете, а не только байдераков?» Возможно, наши женщины не испытывали такого стыда, как мужчины. Возможно, их стыд чем-то отличался от мужского стыда и был связан, скорее, с жизнью тела, а не с жизнью разума. Их не слишком интересовали автомобили, аэропланы и бульдозеры, зато они очень беспокоились, что нас действительно начнут пичкать неведомыми медикаментами, которые изменят нашу природу. Их также страшно сердили новые законы, которые определяли, кому какой работой следует заниматься. В конце концов, ребенка и у нас вынашивает и рожает именно женщина, растят-то его оба родителя, так почему же детей следует предоставить воспитывать одной только матери? Разве может женщина в одиночку вырастить четверых детей? Или даже больше, если сохранится этот «вечный секс»? Это же бесчеловечно, говорили они. И потом, почему в городах семьи непременно должны сохранять единство? Ребенку тогда уже не так нужны родители, родителям не так уж нужен ребенок — у всех свои интересные дела… Вот что наши женщины сказали нам, мужчинам, и вместе с ними мы попытались то же самое сказать байдеракам.

Но байдераки сказали: «Ничего, скоро вы на все будете смотреть иначе. Вот увидите. Вы просто пока не в силах разумно оценить наши предложения. Вы все еще в плену у собственных гормонов, но мы подкорректируем вашу генетическую программу и освободим вас от этого иррационального и бесполезного поведенческого комплекса, который вы называете Мадан».

Но в ответ мы спросили: «А будем ли мы тогда свободны от ВАШЕГО иррационального и бессмысленного поведенческого комплекса?» И ответа не получили.

И постепенно мужчины, работавшие на строительстве дороги, стали бросать на землю инструменты останавливать те большие строительные машины, которыми снабдили нас байдераки, и говорить: «Зачем нам этот путь на север, если у нас есть тысяча собственных возможностей прожить жизнь как следует?» И вскоре все они ушли на юг по нашим старым тропам и дорожкам.

Понимаешь, все это случилось — и, по-моему, тут нам очень повезло, — как раз к концу северного сезона. На севере мы все живем раздельно, много времени тратим на ухаживания, на занятия любовью, на воспитание детей и т. п., так что, если бы мы в этот момент были на севере, то, как бы это выразиться, могли оказаться куда более близорукими, более впечатлительными, более уязвимыми. А тогда мы как раз начинали собираться вместе. И когда мы пришли на юг и снова оказались в своих солнечных городах, то смогли все это обсудить вместе; мы устраивали всевозможные собрания и совещания, любой мог высказать свои аргументы и выслушать чужие, и уже потом мы сообща решали, что лучше для нас как для народа.

А потом мы поговорили и с байдераками, позволили им высказать свое мнение, сообщили им о своем решении и предложили устроить Великий Референдум, примерно такой, о каких говорится в легендах и старинных летописях, хранящихся в Башнях Года. Каждый анзар должен был прийти в Башню Года своего города и проголосовать по своему выбору за то, какой путь нам избрать — предложенный байдераками или Мадан? В первом случае они должны были бы остаться у нас и продолжать нас наставлять; во втором же им предстояло покинуть наш мир. И мы выбрали свой Путь. — Кергеммег тихонько засмеялся, стуча клювом, и прибавил: — В тот сезон мне тогда было всего полгода. Но я тоже сделал свой выбор.

Можно было не спрашивать, как именно он проголосовал, но я спросила немного о другом: с готовностью ли байдераки покинули Анзарак?

— Нет, конечно, — ответил Кергеммег. — Некоторые пытались спорить, некоторые даже угрожали. Они говорили о том, как много и успешно воюют и каким мощным оружием обладают. Я уверен, они могли бы полностью нас уничтожить, стереть с лица земли. Но они этого не сделали. Возможно, они настолько нас презирали, что даже связываться с нами не захотели. А может, оказались втянуты в какую-то новую войну. К этому времени у нас уже не раз побывали люди из АПИМа, и, я думаю, благодаря именно их усилиям байдераки в конце концов оставили нас в покое. Однако тревожные настроения по-прежнему бродили в Анзараке, и мы решили — устроив еще один референдум, — впредь обходиться без подобных «благодетелей». И Агентство позаботилось о том, чтобы гости из иных миров попадали только на этот остров. Я, правда, не уверен, что в этом отношении мы поступили правильно. Иногда я сильно сомневаюсь в этом. Ну почему, скажите, мы так боимся других народов, других путей? Не все же такие, как байдераки.

— А я думаю, что вы сделали правильный выбор, — сказала я. — Хотя на самом деле мне, например, очень хотелось бы познакомиться с вашими женщинами и детьми, увидеть ваши солнечные южные города! И еще мне ужасно хочется увидеть, как вы танцуете!

— О, это сколько угодно! Сейчас увидишь, — сказал Кергеммег и встал. Возможно, подумала я, в тот вечер мы оба выпили слишком много замечательного напитка ю.

Он вдруг показался мне очень высоким в этой мерцающей тьме над морем, особенно когда расправил плечи и высоко поднял голову, чуть откинув ее назад. Волосы у него на макушке медленно приподнялись и стали похожи на гребень или серебристый плюмаж, переливавшийся в лунном свете. Он поднял руки над головой. Это была изысканная поза испанского танцора, исполненная страсти, напряжения и мужества. Кергеммег не стал подпрыгивать — в конце концов, ему ведь было за восемьдесят, — но у меня каким-то образом создалось полное впечатление легкого прыжка, после чего он низко склонился передо мной в изящном поклоне. Затем простучал клювом какой-то сложный повторяющийся ритм, два раза топнул, и ноги его сами собой, казалось, исполнили какой-то сложный набор шагов, тогда как тело оставалось напряженным, как струна, и абсолютно неподвижным. Потом широко раскинул в стороны руки, словно желая меня обнять, и я застыла, почти не дыша, потрясенная пугающей красотой и затаенной страстностью этого танца.

И тут Кергеммег вдруг перестал танцевать, рассмеялся и сел. Он совершенно выдохся и поглаживал себя по лбу и по груди, с трудом переводя дыхание.

— Ну что ж, — сказал он, словно оправдываясь, — сейчас ведь, в конце концов, не время для ухаживания.

КОЛЛЕКТИВНЫЕ СНЫ ФРИНОВ

Примечание: большая часть изложенной здесь информации почерпнута мной в «Онейрологическом исследовании обитателей мира Фрин», издательство «Миллз Колледж Пресс», а также в беседах с фринтийскими учеными и просто знакомыми.

В мире Фрин сны и мечты не являются личным достоянием каждого. Если фрин испытывает необъяснимую тревогу, ему не нужно спешить к психоаналитику, ложиться на кушетку и пересказывать свои сны: тамошний врач и без того знает, что ему снилось, потому что и самому врачу, и всем соседям этого фрина снилось примерно одно и то же.

Чтобы избавиться от необходимости видеть чужие сны и видеть только свои собственные, фрин должен удалиться в дикие края и жить там в полном одиночестве. Но даже и тогда нет гарантии, что в его сон не вторгнутся чужие (и весьма странные) сновидения — львов, антилоп, медведей или мышей.

Во время бодрствования да и, по большей части, во время сна фрины столь же глухи к чужим сновидениям, как и мы. И только те, кто в данный момент пребывает в состоянии РЕМ*[1] или приближается к этому состоянию, то есть к состоянию «быстрого сна», способны стать участниками снов тех людей, которые также пребывают в состоянии РЕМ.

Аббревиатурой РЕМ обозначают видимое другим проявление определенной стадии сна (когда у спящего подрагивают веки); сигнал «быстрого сна» на энцефалограмме обозначается особым зубцом. Большая часть тех снов, которые мы способны запомнить, — это как раз «быстрые сны».

Кривая фринийских РЕМ-состояний и «быстрых снов» людей из нашего мира очень похожи, однако по сути своей сны эти различаются весьма сильно и, прежде всего, тем, что фрины способны делить их друг с другом.

Для этого, правда, они должны находиться довольно близко друг от друга. Мощность обычного фринийского сновидения равна примерно средней мощности человеческого голоса. То есть сон может быть легко воспринят примерно в радиусе ста метров от спящего, а отдельные его фрагменты воспринимаются порой и на значительно большем расстоянии. Особенно «сильный» сон, снящийся фрину даже в уединенном месте, другие вполне могут воспринять и на расстоянии двух километров.

На уединенных фермах сны фринов смешиваются только со снами членов их семьи, а также отчасти с отголосками снов, с отдельными фрагментами и промельками тех видений, которые посещают, скажем, коров в хлеву или собаку, дремлющую на крыльце.

В деревне или в городе, когда дома людей расположены поблизости друг от друга, фрины почти каждую ночь часть времени проводят в неких фантасмагорических видениях, которые представляют собой немыслимую смесь их собственных снов, снов других людей, живущих рядом, снов домашних животных и т. д… Лично я плохо могу себе это даже представить.

Я попросила одну свою знакомую, жительницу маленького городка, пересказать мне любой из ее снов прошлой ночи, какой только она сможет вспомнить. Сперва она явно колебалась, утверждая, что все это чепуха и только «сильные» сны заслуживают хоть какого-то внимания. Видимо, ей просто не хотелось рассказывать мне, иностранке, что происходит в головах ее соседей. Но мне все же удалось как-то убедить, что интерес мой совершенно искренний и не имеет ни малейшего отношения в вуайеризму. Она немного подумала и сказала:

— Ну, мне снилась женщина — скорее всего, это была я, но, по-моему, тут примешался сон жены нашего мэра, они рядом живут, за углом, — и эта женщина, то есть я, пыталась отыскать ребенка, которого родила в прошлом году, положила в ящик комода да и позабыла о нем. И только теперь вспомнила и стала думать: а что же он, бедняжка, ел? Это с прошлого-то года! Нет, просто ужас, до чего мы глупеем во сне! А потом… Да, потом мне снилось, как какой-то голый мужчина ссорится то ли с гномом, то ли с карликом, и они почему-то сидят в пустой цистерне. Вот это как раз, скорее всего, был мой собственный сон. Во всяком случае, сначала. Потому что цистерну я сразу узнала: такая цистерна была на ферме у моего деда, где я часто жила в детстве. А потом и мужчина, и карлик превратились в ящериц. А потом… Ах, да! — Она рассмеялась. — Из меня прямо-таки сок давили — я была зажата между двумя гигантскими грудями с острыми сосками. Я думаю, это был сон мальчишки, нашего соседа, потому что, с одной стороны, я испугалась, а с другой — испытывала острое удовольствие. Ну, и что там еще мне снилось? Ах да, мышка! Такая очаровашка! Она, бедная, и понятия не имела, что я уже готова на нее прыгнуть и схватить. И вдруг все это заслонило нечто ужасное, просто кошмар! Какое-то лицо, вообще без глаз, и огромные волосатые руки, и эти руки все ползали по мне… Жуть! А потом я услышала, как плачет трехлетняя дочка наших соседей — и проснулась. Бедняжке часто снятся кошмары, и она нас всех с ума сводит своими снами. Нет, даже вспоминать страшно! Я так рада, что мы большую часть своих снов забываем. Разве не ужасно было бы помнить их все?

Сновидения — это разновидность циклической, а не постоянной деятельности мозга, и в небольших сообществах бывают такие часы, когда этот «театр сновидений», если можно так выразиться, для посетителей закрыт, и свет в нем погашен. РЕМ-состояния среди оседлых фринов обычно возникают синхронно. Когда это состояние достигает своего апогея, что происходит примерно пять раз за ночь, некоторые или многие сны могут сниться всем одновременно, смешиваясь друг с другом и воздействуя один на другой со своей безумной, но неоспоримой логикой, и в итоге (как рассказывала моя приятельница) ребенок запросто превращается в цистерну, мышка прячется между гигантскими женскими грудями, а безглазый монстр исчезает в пыли, поднятой свиньей, пробегающей еще через чей-то сон, возможно, собачий, поскольку свинья видна плоховато, зато запах от нее исходит исключительно мощный и точный. Однако после подобных непродолжительных моментов наступает период, когда все могут спать спокойно, и в их снах не происходит ровным счетом ничего особенного.

Во фринийских городах, где человек в любую ночь может оказаться под воздействием снов сотен других людей, нижний и верхний слой этого нематериального «пирога» может настолько сильно смутить душу и разум, что подобные сны просто «смываются» из его памяти — подобно мазкам краски, нанесенным на холст просто так, безо всякого смысла. «Смывается» и собственный сон этого человека; он как бы постепенно меркнет, расплывается и превращается в некое, лишенное смысла мутное пятно на экране, где уже показывают сотни следующих, цветных и звуковых «фильмов». Лишь иногда выхваченные из общей мешанины какой-то особенный жест, голос, какое-то яркое эротическое видение или леденящий душу кошмар заставляют всех спящих соседей одновременно вздыхать, или испытывать оргазм, или содрогаться от ужаса, или внезапно просыпаться в холодном поту.

Фрины, которым часто снятся тревожные или неприятные сны, утверждают, что им нравится жить в городах именно по той причине, что их сны как бы теряются в этом «общем рагу». Других же, напротив, выводит из себя этот постоянный онейрический шум, и они с неохотой проводят в городе даже несколько дней. «Ненавижу смотреть сны незнакомых людей! — сообщила мне моя деревенская приятельница и основной информант по этим вопросам. — Фу! Когда я возвращаюсь домой после нескольких дней городской жизни, мне прямо-таки нестерпимо хочется вымыть свою голову изнутри!»

Даже в нашем мире дети порой с трудом понимают, что пережитое ими за несколько секунд до пробуждения — это нечто «ненастоящее». Должно быть, фринийским детишкам приходится еще труднее, когда в их невинные сны вторгаются переживания и заботы взрослых, их ожившие и искаженные воспоминания о несчастных случаях, неизбывные печали, заново переживаемый ужас изнасилования или гневные споры, которые они когда-то вели с людьми, уже полсотни лет покоящимися в могиле.

Впрочем, взрослые фрины всегда готовы отвечать на детские вопросы о тех снах, которые они разделяют с ними, и обсуждать их; они всегда называют это именно «снами», но никогда не говорят, что эти сны «ненастоящие», что все это «как бы понарошку». Во фринийском языке нет слова «нереальный»; самым близким к нему по значению у них является слово, примерно означающее «бесплотный». Так что маленькие фрины учатся жить, как-то мирясь с неподдающимися их пониманию чувствами и воспоминаниями взрослых, с их невероятными поступками, о которых даже сказать вслух нельзя. И все это весьма похоже на переживания детей в нашем мире, особенно когда дети оказываются вовлеченными в ужасную бессмыслицу гражданской войны или когда на их страну обрушивается жуткая эпидемия или страшный голод. Если честно — нечто подобное переживают дети повсюду и во все времена. Дети учатся понимать, что реально, а что — нет, что стоит принять во внимание, а на что можно плюнуть, и это, на мой взгляд, их единственная тактика выживания. Со стороны судить, конечно, трудно, но, на мой взгляд, основное в маленьких фринах то, что они очень рано созревают духовно, психологически. С любым ребенком восьми-девяти лет взрослые фрины обращаются, как с равным.

Что же касается животных, то никто не знает, что они думают о человеческих снах, в которых, несомненно, участвуют. Домашние животные мира Фрин показались мне удивительно симпатичными, умными и очень положительными. Ухаживают за ними обычно очень хорошо. То, что фрины разделяют сны с животными, отчасти, наверное, объясняет их нежелание есть мясо животных, хотя они используют их как тягловую силу, для пахоты и для получения молока и шерсти.

Фрины говорят, что животные гораздо более чутко воспринимают сны, чем люди; они способны воспринимать сны даже тех, кто обитает в иных мирах. Фринийские фермеры уверяли меня, что их коровы и свиньи всегда начинают нервничать, если поблизости туристы из какого-нибудь кровожадного мира. Однажды я ночевала на одной ферме в долине Энья, и полночи в птичнике царил жуткий переполох. Я решила, что туда забралась лиса, но мои хозяева сказали, что всему виной я сама.

Люди, которые всю жизнь жили рядом и видели смешанные сны, говорят, что часто не уверены, где начинается собственно сон, да и чей это сон, их или чей-то еще, впрочем, в пределах одной семьи или одной деревни автор чересчур эротичного или слишком необычного сна вычисляется элементарно. Люди, хорошо знающие друг друга, могут определить источник сна по интонациям речи, по его сюжету и стилистике. И все же этот сон становится их собственным сном, раз и они тоже его увидели. Любой сон в мозгу каждого отдельного индивида может принимать самые различные формы. Как и у обитателей нашего мира, личность автора сна, некое онейрическое «я», зачастую проступает едва-едва, в странно искаженной форме, непредсказуемо отличной от своей дневной ипостаси. Сны, способные обескуражить человека или оказать на него чрезвычайно сильное эмоциональное воздействие, могут впоследствии обсуждаться с утра до вечера всеми членами того или иного сообщества, но при этом источник сна, его автор, никогда даже не упоминается.

Но большую часть снов фрины, как и мы, забывают сразу же, как только проснутся. В любом мире сны старательно избегают тех, кому снятся.

Нам может показаться, что психика фринов защищена очень слабо, что их личностное поле крайне сужено, однако их защищает не только эта общая для их общества амнезия, но и, несомненно, неуверенность в том, кто является автором того или иного конкретного сна, а также невнятностью самих снов. Сны фринов безусловно являются общественным достоянием. Красно-черная птица, клюющая (или нежно целующая?) в ухо бородатую человеческую голову, лежащую на блюде, поставленном на мраморный столик, и волна смешанного с радостью ужаса, которая сопровождает это видение, — неужели это из сна тетушки Унии, соседки? А может, это приснилось дядюшке Ту? Или дедушке? Или поварихе? Или той молоденькой девушке, что живет в доме напротив? Ребенок может спросить: «Тетя, а тебе снилась голова на блюде?» И ему, скорее всего, любой ответит так: «Нам всем она снилась». И это будет, по сути дела, чистая правда.

Люди во фринийских семьях и маленьких деревенских общинах тесно связаны между собой, и жизнь их обычно весьма гармонична, хотя порой и там случаются ссоры. Группа исследователей из «Миллз Колледж» специально совершила несколько научных экспедиций в мир Фрин, записывая и изучая синхронность тамошних онейрических процессов. Они пришли к выводу, что подобно тому, как в отдельных группах жителей нашего мира синхронизируются порой менструальный и некоторые другие циклы, синхронность общественного сновидения фринов вполне может способствовать укреплению связей внутри их общества. Относительно психологического или морального воздействия данного явления они никаких предположений не высказывали.

Время от времени в мире Фрин рождается ребенок, наделенный необычайной силой передачи собственных сновидений и восприятия чужих — обе эти силы обязательно сочетаются, и ни одна не бывает дарована без другой. Фрины называют таких людей «сильными умами». Эти сновидцы с необычайно ярким и сильным онейрическим сигналом способны воспринимать даже сны тех, кто не принадлежит к миру Фрин. Это научно доказанный факт. Некоторые из них, и это тоже вполне очевидно, могут разделять сны с рыбами, с насекомыми и даже с деревьями. Легендарный «сильный ум» по имени Ду Ир утверждал, что «видит сны совместно с горами и реками», однако эти его слова обычно считают просто поэтическим преувеличением.

«Сильные умы» обычно становятся известны еще до своего появления на свет, когда та или иная будущая мать начинает видеть соответствующие сны; ей снится, что она живет в теплом, залитым янтарным светом дворце, где нет ни направления, ни силы притяжения, где полно неясных теней и звучат сложные ритмы и некая «музыкальная вибрация», и все это очень похоже на неторопливые и странно мирные землетрясения. Такими снами наслаждается все сообщество, хотя на более поздних сроках беременности сны этих женщин могут сопровождаться неприятным ощущением подавленности и настойчивым желанием выбраться из дворца наружу, отчего у некоторых даже возникают приступы клаустрофобии.

По мере того как ребенок с сильным умом растет, воздействие его снов обретает радиус в два-три раза больший, чем у обычных людей; он понемногу подчиняет себе сны не только членов своей семьи, но и соседей. Приснившийся такому ребенку кошмар, его бредовые видения в случае болезни или страстная жажда мести, вызванная обидой, или просто ощущение одиночества и заброшенности могут растревожить кого угодно в соседних селениях. А потому таких детей всегда стараются окружить заботой и любовью, сделать их жизнь веселой, счастливой и совершенно безмятежной, хотя и внушают им исподволь определенные основы самодисциплины. Если родители «сильного ума» недостаточно компетентны или же плохо о нем заботятся, то деревня или город могут вмешаться, поскольку все данное общество только и мечтает обеспечить этому ребенку мирное, счастливое детство и ночи, полные исключительно приятных снов.

Те, кто отличается особенно сильным умом, настоящие «властелины мира» — это фигуры поистине легендарные; сны таких людей, по всей видимости, снятся всем обитателям мира Фрин. Этих людей почитают как святых; они считаются идеалом и примером для подражания среди всех прочих «сильных умов». Моральное давление на людей, обладающих сильным умом, весьма велико; я думаю, что и физический гнет, который они испытывают, тоже не меньше. Никто из них не живет в городах: они бы, наверное, сошли с ума, постоянно видя сны целого города. В основном они селятся в маленьких деревенских общинах и живут очень тихо, стараясь держаться подальше друг от друга, особенно ночью, и практикуя «искусство добрых сновидений»; главным образом, это означает, что их сновидения не должны причинять другим никакого вреда. Впрочем, некоторые из них все же становятся крупными руководителями, философами и довольно непрактичными лидерами-мечтателями.

В мире Фрин и до сих пор немало обществ с племенным строем. Исследователи из «Миллз Колледж» посещали некоторые из них и сообщают, что там людей, обладающих сильным умом, считают провидцами, колдунами или шаманами — естественно, со всеми сопутствующими данному дару и статусу положительными и отрицательными моментами. Например, если во время голода «сильный ум» видит во сне, как путешествует вниз по реке и на берегу моря находит изобилие пищи, то все племя, разделив с ним этот сон, вполне может моментально сняться с места и отправиться вниз по реке. Если им повезет и они действительно найдут на морском берегу пищу — моллюсков или съедобные водоросли, — «сильный ум» получит вознаграждение в виде лучших кусков. Если же они ничего не найдут или, что еще хуже, столкнутся с воинственно настроенными обитателями тамошних мест, несчастного провидца, которого все теперь называют «кривой ум», могут здорово избить или вообще изгнать из племени.

Старейшины рассказывали нашим исследователям, что племенные советы обычно следуют рекомендации таких сновидцев только в том случае, если ей благоприятствуют и прочие показатели. Впрочем, «сильные умы» и сами всегда настаивают на осторожности. Один такой провидец из Восточного Зюд-Байю, например, сказал: «Я все убеждаю свое племя, что сны говорят нам именно то, во что мы очень хотели бы поверить. Некоторые, правда, рассказывают о том, чего мы боимся, или о том, что нам уже известно, но мы еще не понимаем этого. И только самые редкие сны способны поведать о том, чего мы еще никогда не знали».

Вот уже более столетия мир Фрин открыт для посетителей из других миров, но мирное течение тамошней жизни, в основном связанной с сельским хозяйством, не привлекает туда особого наплыва туристов. Многие же избегают фринов, считая их «расой духовных вампиров» и «психовуайеристами».

Большая часть фринов по-прежнему предпочитает жить на уединенных фермах, в деревнях или в маленьких городах, но и крупные города Фрина быстро растут и развиваются. Хотя любые технологии и технические новинки этот мир имеет право импортировать только с разрешения правительства, запросов на такое разрешение от различных компаний и отдельных физических лиц становится все больше. Многие фрины приветствуют подобный рост урбанизации и благосостояния своего общества, говоря в оправдание, что это просто результат интерпретации той информации, которую их «сильные умы» получили во сне от людей из иных миров. «У приезжающих к нам гостей иногда бывают очень странные сны, — говорит историк Тьюбар Капский, и сам обладающий «сильным умом». — Благодаря нашим «сильным умам» многие фрины обретают способность увидеть такие любопытные вещи, каких ни во сне, ни наяву никогда еще не видели: огромные скопления людей, достижения кибернетики, мороженое, развитую торговлю и множество других приятных и полезных явлений и предметов. И мы стали спрашивать себя: «А стоит ли оставлять все эти замечательные вещи в стране сновидений? Не лучше ли попытаться воплотить все это в жизнь, сделать для себя полезным?» В итоге мы так и поступили».

Другие мыслители занимают более неуверенную позицию. Их тревожит тот факт, что подобные сновидения не являются взаимопроникающими. Ибо, хотя «сильный ум» и способен разделить сон с чужаком и «транслировать» его другим фринам, никто из туристов не сумел до сих пор проникнуть в сны самих фринов. Мы не можем принять участие в их еженощном фестивале фантазий. Видимо, мы настроены на иную волну.

Исследователи из «Миллз Коллдеж» надеялись, что сумеют обнаружить механизм, с помощью которого у фринов осуществляется общественное видение снов, однако потерпели неудачу. Как, впрочем, и фринийские ученые, работающие в той же области. «Телепатия», столь ярко и завлекательно описанная в туристических брошюрах, которыми пользуются сотрудники АПИМа, — это всего лишь очередной ярлык, но никакое не объяснение. Исследователи установили, что генетический код всех млекопитающих фрина включает способность разделять сновидения с другими существами, однако же им осталось совершенно не ясно, можно ли как-то управлять этим процессом, хоть они и поняли, что это связано с синхронностью появления у спящих неких мысленных энергетических импульсов. Посетители мира Фрин к подобной синхронности не способны и не участвуют в этой еженощной пляске нейроимпульсов, возникающих в едином ритме. Но невольно — точно глухие дети, которые громко кричат, — они посылают свои собственные сновидения тем «сильным умам», которые находятся поблизости от них. И многим фринам этот случайный выброс чужих для их мира снов представляется чем-то вроде поллюции или инфекции.

«Цель наших снов, — говорит философ Соррджа Фарфритская, обладательница «сильного ума», проживающая в древнем Дейю Ретрит, — это расширение пространства души, расширение восприятия; мы как бы заставляем себя вообразить все то, что поддается нашему воображению. Это освобождает нас от тирании индивидуального «я», позволяет почувствовать страхи, желания и радости каждой живой души, каждого живого существа с нами рядом». Обязанностью «сильного ума», по мнению этой ученой дамы, является усиление снов, их фокусирование, но не с целью каких-то практических результатов — например, приобщения к новым изобретениям человечества, — а как средство понимания данного мира через великое множество иных опытов и восприятий (не только человеческих). Сны величайших сновидцев могут предложить тем, кто их разделяет, взгляд на тот четкий порядок, на котором, словно на фундаменте, покоятся все хаотические желания, отклики, стимулы, действия, слова и намерения дневной и ночной жизни.

«Днем мы разобщены, — говорит она. — Ночью же мы снова объединяемся. Мы должны следовать своим собственным снам, а не тем, что принадлежат людям из иных миров, которые не способны присоединиться к нам в темноте. С такими людьми мы можем беседовать; мы можем у них учиться, можем учить их — это нормальная дневная жизнь. Ночью же в мире Фрин идет совсем иная жизнь. Ночью мы, фрины, идем все вместе, но совершенно отдельно от этих людей. И те сны, которые снятся нам, указывают нам путь в ночи. Иностранцы знают наш день, но нашей ночи они не знают, им неведомы те пути, которыми мы следуем в ночи. Только нам самим дано отыскать свой путь, и мы должны показывать его друг другу и следовать за тем светом, которым наши «сильные умы» рассеивают тьму, помогая людям разобраться в своих снах и найти единственно верную дорогу в жизни».

Сходство фразы Сордджи о путях, которыми фрины следуют в ночи, с высказыванием Фрейда о «королевском пути в Бессознательное» весьма интересно, но, как мне представляется, сходство это достаточно поверхностное. Ученые из моего мира обсуждали, естественно, различные психологические теории с учеными Фрина, но ни фрейдистское, ни юнгианское толкование сновидений самих фринов особенно не заинтересовало. В мире Фрин по «королевской дороге» идет не одна «душа потаенная», а множество реальных душ. Здесь подавленные чувства, как бы они ни были искажены, изменены и символичны, являются общественной собственностью, как и личной собственностью каждого, спящего в своем собственном доме, в кругу семьи и в окружении соседей. В мире Фрин бессознательное, коллективное или индивидуальное — это не темный источник, похороненный в глубине лет среди бесконечных уклонений от ответов и отрицаний, но нечто вроде огромного залитого лунным светом озера, к берегам которого ночью приходит каждый, чтобы вместе с другими поплавать нагишом в его волшебных водах.

Таким образом, интерпретация снов здесь — это отнюдь не средство самопознания, или частного психического расследования, или исправления нарушений чьей-то психики. Это даже не является специфическим свойством какой-то одной разновидности живых существ, поскольку животные разделяют эти сны с людьми (хотя лишь сами фрины могут рассказать об этом).

Сон в мире Фрин — это объединение всех способных чувствовать существ. И таким образом, даже понятие самосознания ставится под вопрос. Я, например, способна представить себе лишь то, что для фрина уснуть — это полностью покинуть собственное «я» и проникнуть в бесконечное сообщество самых разнообразных существ; в общем, почти то же самое, что для нас означает понятие «смерть».

АВГУСТЕЙШИЕ ОСОБЫ ХЕГНА

Хегн — маленький уютный мирок, с благословенным климатом и такой богатой растительностью, что достаточно поднять руку и сорвать себе на обед сочный, нагретый на солнце, зрелый и на редкость вкусный стейкфрут. А можно сесть под кустом ллума, позволяя маслянистым кусочкам самим падать вам на колени или же прямо в рот; на десерт же очень недурно отведать бутонов сорбиса, кисло-сладких, сочных и хрустящих.

Четыре-пять веков назад обитатели этого мира были, вероятно, весьма предприимчивым и деятельным народом; они строили хорошие дороги, прекрасные городские здания, благородные загородные особняки и великолепные дворцы, окруженные в самом прямом смысле этого слова деликатесными садами. Затем у них наступила фаза некоей успокоенности, и в настоящее время, ничего особенно не предпринимая, они просто живут в своих замечательных домах. У них, правда, есть различные хобби, которыми они занимаются со спокойной одержимостью. Некоторые увлекаются, например, выведением новых, более изысканных сортов местного винограда. (Дело в том, что виноград в мире Хегна уже содержит все необходимые винные ферменты, и даже крошечная горсть его обладает вкусом, запахом и эффектом бокала «Вдовы Клико». А если виноград оставить висеть на лозе подольше, он с гарантией 80–90 процентов приобретает вкус отличного виски.) Других объединяет выведение горки, очень милых и дружелюбных домашних зверьков с короткими лапками; третьи ткут дивные гобелены для церквей; многие с удовольствием занимаются спортом. И все обитатели Хегна очень любят общественные мероприятия.

Для подобных сборищ люди стараются выбрать наряд покрасивее, потом съедают немного винограда, танцуют, беседуют, хотя беседы эти носят довольно бессвязный характер, а некоторым они, возможно, показались бы не только вялыми, но и чрезвычайно скучными. Разговаривают в основном о качестве различных сортов винограда и о технологии его выращивания; о погоде, которая здесь обычно прекрасная, но ведь любой солнечный денек всегда может таить угрозу дождя, не правда ли? Очень часто разговаривают о спорте, особенно много внимания уделяется хегнскому сатпоту, весьма специфической игре, для которой требуется игровое поле площадью в несколько акров, две команды игроков, соблюдение множества правил, большой мяч, несколько маленьких отверстий в земле, переносные оградки, короткая плоская бита, два высоких шеста, четверо судей и несколько дней. Ни один человек, не являющийся уроженцем Хегна, никогда не мог понять прелести сатпота. Зато жители Хегна обсуждают последний сыгранный матч с той же суровой решимостью и поистине безжалостным вниманием к деталям, с какими и сами играют в эту игру. Другие предметы бесед — это поведение любимцев семьи, горки, и украшение местной церкви. Религия и политика не обсуждаются никогда. Возможно, их здесь попросту и не существует, поскольку они давно уже сведены к последовательности чисто формальных событий и обрядов и полностью вытеснены тем, что составляет центральный элемент, средоточие, основу общества мира Хегн. Лучше всего это описано в книге «Степени кровного родства».

В этом маленьком мирке почти все являются родственниками. Поскольку Хегн — монархия, или, точнее, целый конгломерат крошечных монархий, здесь почти каждый является либо монархом, либо членом королевской семьи.

В былые времена подобная «универсальность» аристократии вызывала немало неприятностей — диссидентство и даже смуту. Соперничавшие претенденты на престол пытались убрать друг друга; был даже весьма длительный период, сопровождавшийся кровавым насилием и получивший название «Родственная война» (на самом деле это была война за истинное пэрство); было и довольно короткое, к счастью, но не менее кровавое Восстание Двоюродных Братьев. Но все эти семейные распри понемногу затихли, когда была установлена генеалогия каждой отдельной линии и каждого отдельного гражданина Хегна, и все это было записано в великой «Книге Крови», созданной в период правления Эдубера XII Спаргского.

И теперь, 488 лет спустя после появления этой книги на свет, она, можно сказать без преувеличения, является главным предметом в доме каждого жителя Хегна. Это действительно единственная книга, которую каждый из них непременно когда-нибудь да прочтет. Многие наизусть знают те ее разделы, которые посвящены генеалогии их семьи. Появление очередного выпуска «Добавлений и приложений к Книге Крови» ждут как самое большое событие года. Каждый новый номер этого справочника дает пищу для разговоров на несколько месяцев. Например, очень долго обсуждалось печальное исключение из списков августейших семейств Дома Левигов в связи со смертью престарелого князя Левигвига; чуть не полгода будоражила умы возможность появления наследника в семействе Свадов — благодаря исключительно удачному браку Эндола IV и герцогини Мабьюбер; оказалось большой неожиданностью, когда корону Восточного Фобы унаследовал виконт Лагн — в связи с тем, что в течение одного лишь года один за другим безвременно скончались его двоюродный дед, его дядя, а затем и двоюродный брат; или, скажем, общество было несколько удивлено, когда в своих законных правах (декретом Департамента Королевских Издателей) был восстановлен правнук бастарда Эгморга.

В Хегне 817 королей. Каждый имеет право на те или иные земли, дворцы или, по крайней мере, части дворцов; однако же само по себе управление той или иной территорией тут не главное, и не это делает короля королем. Гораздо важнее обладать короной, иметь законное право надевать ее по определенным случаям — например, при коронации другого монарха; также очень важно, чтобы генеалогического древо вашего рода было описано в «Книге Крови». Не менее важно во время первой в сезоне игры в хегнский сатпот находиться на краю покрытого дерном поля, присутствовать на ежегодной церемонии Благословения Рыбы и знать, что твоя супруга — королева, а старший сын — наследник престола, а брат — принц крови, сестра — принцесса крови и все прочие твои родственники вместе с детьми — особы тоже августейшие.

Чтобы поддержать аристократию, необходимо, чтобы августейшие особы вступали в брак только с лицами своего круга. К счастью, в мире Хегн таковых предостаточно. В точности, как в нашем мире родословная лучших скакунов может быть отслежена вплоть до чистокровного арабского производителя, так и каждая августейшая семья Хегна может легко возвести свое происхождение к Рагланду Хегн-Гландерскому, правившему восемь веков назад. Лошадям-то их родословная абсолютно безразлична, зато она не безразлична их хозяевам; точно так же вопросы генеалогии той или иной семьи не безразличны королям и их семьям. В этом отношении Хегн удивительно напоминает огромный конный завод.

Существует негласное мнение, что некоторые королевские семьи являются, так сказать, «более королевскими», чем прочие, потому что свое происхождение отсчитывают непосредственно от старшего сына Рагланда, а не от одного из его восьми младших сыновей. Впрочем, все остальные августейшие семьи достаточно часто заключали браки с представителями этой центральной ветви, чтобы между ними установилась тесная связь. Каждый королевский дом имеет такую некую уникальную особенность строения своего фамильного древа — например, происхождение от Алфигна Колуна, полулегендарного завоевателя Северного Хегна, или же от одного святого, родственника Алфигна по боковой линии, или же от некоего рода, на протяжении многих веков ни разу не запятнавшего себя браком с «простым» герцогом или герцогиней и представленного на одной из страниц «Книги Крови» (хранящейся в библиотеке данного дворца и всегда открытой на этой самой странице) весьма обширным и цветущим генеалогическим древом истинных принцесс и принцев поистине голубой крови, никогда не дававших ни единого повода подозревать кого-либо из них хотя бы в адюльтере.

А потому, когда тема очередного выпуска «Добавлений и приложений» оказывается исчерпанной, августейшие гости на званых вечерах всегда могут вернуться к своей излюбленной и поистине вечной теме — чистоте королевской крови — и попытаться решить, скажем, такой вопрос: был ли сын, рожденный от второго брака Агнина IV с Тиванд Шютской, тем самым принцем, который погиб в возрасте тринадцати лет, защищая дворец своего отца от врагов? И мог или не мог этот юноша быть отцом герцога Вигригнского, впоследствии ставшего королем Шюта?

Подобные вопросы интересны отнюдь не всем, и безмятежный фанатизм, с которым жители Хегна продолжают предаваться их обсуждению, раздражает или обижает многих гостей этого мира. Тот факт, что жители Хегна не испытывают абсолютно никакого интереса ни к одному народу, кроме своего собственного, также порой вызывает недовольство или даже гнев. Иноземцы существуют. Это все, что желают знать о них жители Хегна. Они слишком учтивы, чтобы прямо сказать иностранцам: как жаль, что вы существуете на свете; но думают они, почти наверняка, именно так.

Впрочем, им нет никакой необходимости думать об иностранцах. От этой заботы они избавлены Агентством путешествий по иным мирам. Отель, курируемый АПИМом, находится в Хемгогне, хорошеньком маленьком королевстве на западном побережье. АПИМ нанимает и гидов из числа местных жителей. Эти гиды, чаще всего «простые» герцоги и графы, ведут гостей смотреть Смену Караула, происходящую на Стене и осуществляемую принцами крови в великолепных традиционных доспехах два раза в день — в полдень и в шесть часов вечера. Агентство также предлагает однодневную поездку в несколько других королевств. Автобус мягко катится по древним, но поистине несокрушимым дорогам Хегна среди залитых солнцем садов и лесов с дикорастущей пищей. Туристы выходят из автобуса, любуются руинами старинных дворцов или прогуливаются по тем частям уцелевших строений, которые открыты для посещения. Обитатели дворца держатся несколько отчужденно, но неизменно учтивы и вежливы, ибо того требует их принадлежность к числу августейших особ. Возможно, туристам повезет: вниз сойдет сама королева и, улыбнувшись им (на самом деле, она даже не взглянет в их сторону), велит своей хорошенькой маленькой дочке пригласить гостей в сад: пусть выберут, что душе угодно, на завтрак. Затем королева и принцесса вернутся в свои личные покои, а туристы, отлично позавтракав, снова сядут в автобус. Вот и все.

Будучи по природе интровертом, я, пожалуй, даже люблю Хегн. Совершенно необязательно смешиваться с местным населением, если это не получается само собой. А еда там отличная, и солнце очень приятное, нежаркое. Я бывала там не один раз и оставалась дольше, чем многие другие, а потому в итоге совершенно случайно кое-что узнала о нетитулованных жителях Хегна, местных, так сказать, коммонерах.

Я шла по главной столичной улице, когда увидела толпу на площади перед старой церковью Трех Королевских Мучеников. Я подумала, что это один из ежегодных фестивалей или религиозных обрядов, и, присоединившись к толпе, стала наблюдать. Подобные действа на Хегне всегда разворачиваются очень медленно, отличаются невероятной пышностью и исключительно скучны. Но других событий здесь попросту не происходит; и к тому же эти представления все же обладают определенным монотонным очарованием. Вскоре, однако, я поняла, что это похороны. И, как ни странно, эта церемония чрезвычайно отличалась ото всех предыдущих, которым мне довелось стать свидетельницей. Более всего меня поразило поведение людей.

Все они были, разумеется, королевской крови. Сплошные принцы, герцоги, графы, принцессы, герцогини, графини и т. д. Однако вели они себя не с королевской сдержанностью, не с достоинством августейших особ, не с величественным равнодушием, которое я всегда видела прежде на их лицах. Они самой обыкновенной толпой окружили площадь, в кои-то веки не участвуя ни в некоем предписанном ритуале, ни в традиционном развлечении, ни в демонстрации различных хобби. Нет, они просто стояли все вместе, словно ища друг у друга утешения. Они были искренне встревожены, огорчены; они совершенно позабыли о порядке и чуть ли не шумели. Они проявляли эмоции! Они горевали вслух, откровенно горевали!

Особа, стоявшая ко мне ближе всех, оказалась вдовствующей герцогиней Могна и Фарстиса, теткой королевы Хегна. Я знала, кто она такая, потому что видела ее каждое утро в половине девятого — она выходила в дворцовый сад на прогулку с любимым горки короля, а этот сад как раз граничит с территорией нашей гостиницы. Один из гидов Агентства сказал мне, кто она такая. Я часто смотрела на них из окна нашей столовой; королевский горки, здоровенный самец, оснащенный прекрасным половым аппаратом, испражнялся под кустиками с сырными цветами, а вдовствующая герцогиня вежливо отводила глаза, и на лице ее царило то спокойно-отсутствующее выражение, которое и предписывается истинным аристократам.

Но сейчас ее бледные глаза были полны слез; морщинистое личико герцогини исказилось в попытке сдержать рвущиеся наружу эмоции.

— Ваша светлость, — обратилась я к ней, надеясь, что мой трансломат сам обеспечит нужное обращение к столь высокородной особе, если я все же выбрала неподходящее слово, — прошу меня простить, но я — иностранка. Не скажете ли, чьи это похороны?

Она посмотрела на меня невидящим взором, смутно удивленная то ли моей наглостью, то ли моим невежеством; однако она была слишком поглощена горем, чтобы громко изумиться, и промолвила лишь: «Сисси», и это имя, произнесенное вслух, вызвало у нее новый приступ самых искренних рыданий. Она отвернулась, прикрывая лицо большим кружевным платком, и я не осмелилась расспрашивать дальше.

Толпа быстро росла. К тому времени, как из церкви вынесли гроб, на площади собралось не менее тысячи человек, то есть большая часть населения Легнерса; все это были, естественно, августейшие особы. Даже сам король с двумя сыновьями и его брат на почтительном расстоянии следовали за гробом.

Гроб несли и окружали люди, каких я никогда здесь прежде не видела. Это были очень странные люди — бледные, толстые мужчины в дешевых костюмах, пухлые бледные мальчики, женщины, в основном средних лет, с медными волосами и в туфлях на каблуках-стилетах; среди них выделялась молодая женщина с пышными бедрами, одетая в мини-юбку, короткий обтягивающий топ и черную кружевную хлопчатобумажную мантилью. Она брела за гробом, громко истерически рыдая и спотыкаясь, поддерживаемая с одной стороны испуганного вида мужчиной с усами грифельного цвета и в двуцветных штиблетах, а с другой — маленькой, сухонькой и какой-то пришибленной женщиной лет семидесяти, с ног до головы закутанной в черную, уже порыжевшую от старости материю.

На дальнем конце толпы я увидела местного гида из Агентства, молодого виконта, сына герцога Иста; с ним у меня уже возникло нечто вроде взаимной симпатии, ни к чему, впрочем, не обязывавшей. Я стала пробираться к нему сквозь толпу, но это оказалось непросто; я словно попала в реку с мощным течением, которая неторопливо, но упорно текла вслед за гробом и сопровождавшими его людьми по направлению к королевским лимузинам и конным повозкам, что ждали у ворот дворца. Пробившись наконец к своему знакомому, я спросила:

— Кто это? Кто они такие?

— Сисси, — бедный гид и сам чуть не плакал, охваченный всеобщим горем, — Сисси умерла вчера ночью! — Но, вспомнив свои обязанности гида и переводчика, он попытался вернуть былые аристократические манеры, стряхнул с ресниц слезы, посмотрел на меня и пояснил: — Это наши коммонеры.

— А Сисси…

— Она… она была их дочерью. Единственной! — Как он ни старался, слезы все равно закипали в его глазах. — Это была такая милая девушка! А какая помощница матери! Всегда в трудах! И улыбка такая прелестная. Ни у кого на свете нет больше такой улыбки! Сисси была единственная. Такая очаровательная, такая любящая… Ах, бедная маленькая Сисси! — Бедняга совсем расстроился и заплакал навзрыд.

В эту минуту рядом с нами как раз проходили король, его сыновья и его брат. Я видела, что оба мальчика горько плачут, у короля каменное лицо, и можно только догадываться, чего ему стоит казаться относительно спокойным. Его умственно отсталый братец пребывал, похоже, в некоторой растерянности и все цеплялся за руку короля, шагая с ним рядом, как заводная игрушка.

Толпа рекой текла за траурной процессией. Люди проталкивались поближе, стараясь коснуться края белого шелкового покрова на гробе. «Сисси! Сисси!» — горестно выкрикнул кто-то. «Ох, мать, мы тоже ее любили!» — «Папа, папа, что мы теперь без нее будем делать? Она сейчас у ангелов?» — «Не плачь, мать, мы ведь и тебя любим! И всегда будем тебя любить! Ах, Сисси, бедная Сисси! Наша милая девочка!»

Медленно, с трудом преодолевая сопротивление страстно протестующей толпы августейших особ, похоронная процессия достигла поджидавших ее повозок, карет и автомобилей, и, когда гроб скользнул в задние дверцы длинного белого катафалка, душераздирающий нечеловеческий стон исторгся из каждой глотки. Благородные дамы пронзительно визжали, благородные господа падали в обморок, а у девушки в мини начался, похоже, эпилептический припадок — изо рта хлынула пена, она вся скорчилась, но довольно быстро пришла в себя, и один из толстяков запихнул ее в лимузин.

Взревели моторы автомобилей, возницы хлестнули своих хорошеньких белых лошадок, и похоронный кортеж тронулся, но по-прежнему очень медленно, со скоростью пешего шага. Толпа текла следом.

Я вернулась в гостиницу. Вечером я узнала, что почти все население Легнерза следовало за гробом все шесть миль до кладбища, затем выстояло заупокойную службу и погребение, и до поздней ночи я видела, как донельзя уставшие люди, спотыкаясь, брели назад по дороге со стертыми ногами и с грязными дрожками слез на щеках.

Лишь на следующий день молодой виконт оказался в состоянии объяснить мне, что же все-таки происходило вчера. Я уже знала, что все жители королевства Хемгогн — люди королевской крови, связанные кровными узами друг с другом и с жителями других королевств; но вот чего я не знала: оказывается, среди них имелась одна семья, которая была самой обычной, не королевской. По фамилии Гэт.

Фамилии Гэт и Тагг (девичья фамилия миссис Гэт) ни разу не упоминались в «Книге Крови». Ни один Гэт или Тагг никогда не сочетался браком ни с одной особой королевской крови или хотя бы с представителем благородного семейства. И не существовало никакой легенды о том, как давным-давно прекрасный молодой принц соблазнил юную прелестную дочь сапожника. В семьях Гэт и Тагг вообще не было семейных преданий. И никакого генеалогического древа у них тоже не было. Они не знали даже, ни откуда они родом, ни как давно живут в этом королевстве. Все они отродясь были сапожниками. Поскольку в солнечном Хегне мало кому требовались настоящие сапоги, то мистер Гэт, как и его отец когда-то, как и его сын теперь, шил изящные кожаные сапожки для принцев крови, участвующих в торжественной Смене Караула, и довольно-таки безобразные войлочные сапоги для королевы-матери, которая любила зимой прогуливаться в парке по мясным лужайкам со своими горки. Дядя Агби хорошо умел красить кожу. Тетя Ире знала, как валять фетр и войлок. Двоюродная бабушка Йоли выращивала овец. Кузен Фафвиг ел слишком много винограда и почти все время был пьян. А Сисси, милая Сисси, младшая дочь Гэтов, была любимицей всего королевства. Августейшие особы называли ее «дикий цветок Хемгогна» и «наша маленькая простолюдинка».

Ах, какая это была тонкая девочка! Ходили слухи, что она влюблена в молодого принца Фродига, хотя он, разумеется, все равно никогда бы на ней не женился. Их вроде бы даже не раз видели беседующими в сумерках на Дворцовом мосту. Моему виконту явно хотелось поверить слухам, но все же вряд ли это было возможно, ибо принц Фродиг в течение последних трех лет жил в другой стране и учился в школе Халфвига. Короче говоря, у Сисси с детства была слабая грудь. «У простолюдинов это часто бывает, знаете ли, — сказал виконт, — это у них наследственное. Передается по женской линии». Девушка стала чахнуть, худела и бледнела, но никогда не жаловалась и всегда улыбалась, хоть и таяла просто на глазах, пока однажды не легла в сырую холодную землю. Ах, милая Сисси, дикий цветок Хемгогна!

Ее оплакивало все королевство. Августейшие особы делали это бурно, экстравагантно, в общем, по-королевски. Король рыдал над разверстой могилой. Перед тем как гроб опустили в могилу, королева положила на крышку свою бриллиантовую брошь, доставшуюся ей по наследству от матери; эта брошь передавалась в их семье по женской линии в течение вот уже семнадцати поколений, начиная от самой Эрбинрасы Северной, и ее никогда еще не касалась рука женщины, не являвшейся кровной родственницей Эрбинрасы. И вот теперь эта брошь лежала в могиле маленькой простолюдинки Сисси. «Эта брошь не так ярко сияла, как глаза милой Сисси», — только и промолвила королева.

Вскоре после похорон я покинула Хегн, и меня года на три-четыре поглотили иные страны и города. Когда же я вновь посетила королевство Хемгогн, та горестная оргия была уже почти позабыта. Я поискала среди служащих Агентства своего виконта, но он больше здесь не работал; обретя по наследству титул герцога Иста, он переселился в апартаменты, расположенные в Новом крыле королевского дворца, и получил право пользоваться королевскими виноградниками не только для себя лично, но для своих званых вечеров.

Жаль! Мне он нравился — приятный молодой человек с несколько оригинальным, с точки зрения жителей Хегна, характером, который и заставил его в итоге работать гидом в Агентстве. Он действительно очень хорошо относился к иностранцам. Кроме того, в нем чувствовалась некая беспомощная учтивость, которой я, если честно, беззастенчиво пользовалась. Он был совершенно не в состоянии сказать «нет» в ответ на прямую просьбу, а потому — когда я попросила его — немедленно пригласил меня посетить несколько своих вечеринок, которые должны были состояться в течение того месяца, что я собиралась прожить в Хемгогне.

Именно тогда я и обнаружила, что у обитателей этого мира существуют и некоторые другие темы разговоров — не только спорт, разведение горки, погода и генеалогия.

Оказывается, члены семейств Тагг и Гэт, которых к тому времени насчитывалось человек двадцать, вызывали самый неподдельный и поистине неистощимый интерес у августейших особ Хемгогна. Дети посвящали им самодельные книжки с рисунками. Мать моего виконта очень дорожила кружкой и тарелкой, на которых в золоченой витой рамке были изображены портреты «матери» и «отца» семейства Гэт в день их свадьбы. Любительские ротапринтные издания историй, бытующих в среде августейших особ, о семействах коммонеров, проиллюстрированные фотографиями членов этих семей, были весьма популярны не только в королевстве Хемгогн, но и в соседних королевствах Дрохе и Вигмардс, где не имелось ни одной семьи простолюдинов. А вот в более крупном королевстве Одбой, расположенном к югу от Хемгогна, было целых три семьи коммонеров и один живой бездельник, или «пропащий человек», которого называли еще Старым Бродягой. Но даже и там, в Одбое, сплетни о Гэтах — о том, какие короткие у Чики юбки, долго ли матушка Тагг кипятит свое белье, действительно ли у дядюшки Агби язва или это просто обыкновенный фурункул, поедут ли тетушка и дядюшка Бод летом на недельку к морю или же осенью отправятся на Виноградные Холмы, — столь же охотно мусолили, как и в тех королевствах, где вообще никаких коммонеров не было. И портрет Сисси в венке из диких цветов, сделанный по фотографии, которую, опять же по слухам, сделал сам принц Фродиг, хотя Сисси и уверяла всех, что сделала ее сама, украшал стены тысяч различных комнат в дюжине различных дворцов.

Я была знакома с теми немногочисленными августейшими особами, которые не разделяли этого всеобщего обожания. Старый принц Фофорд, например, явно испытывал ко мне особую приязнь, хоть я и была иностранкой. Двоюродный брат короля и дядя моего друга герцога, Фофорд очень гордился своим нонконформизмом и радикальным мышлением. Ему страшно нравилось нарушать здешние условности. «Мятежник — так меня называют в семье», — добродушно ворчал он, поблескивая прячущимися в глубоких морщинах глазами. Дома он держал фленни, а не горки; и простолюдинов он терпеть не мог, даже Сисей недолюбливал. «Слабая слишком, — бурчал он. — Никакой жизненной силы. Да и откуда ей взяться — совсем ведь беспородная! Все слонялась под стенами дворца, все надеялась, что ее принц увидит, вот и простудилась. От простуды и умерла. Да все они какие-то дохлые! Дохлые и невежественные. И попрошайки. И в домах у них грязь и вонища. Только и умеют, что изо всего, даже из собственного горя, шоу устраивать! Выходят на улицу все перемазанные, вопят, горшками друг в друга швыряются, дерутся, грязно ругаются — и все напоказ! Сплошное притворство. Кроме того, уж парочка-то герцогов в этой охапке дров точно замешалась — пару поколений назад, не сомневайтесь!»

И действительно, когда я более внимательно присмотрелась и прислушалась, когда я почитала все эти дурацкие книжонки с любительскими фотографиями, когда обратила внимание на то, как сами пресловутые простолюдины ходят по улицам столицы, все это показалось мне довольно плохим театральным действом. Эти коммонеры на редкость упорно, даже с некоторым вызовом, демонстрировали свою принадлежность к низшему классу. В этом было даже нечто профессиональное — да, именно это слово подошло бы тут лучше всего. Нет сомнений, Чики вряд ли сама хотела забеременеть от собственного дяди, но когда это произошло, она использовала случившийся инцест на полную катушку. И каждой августейшей особе непременно сообщала — а они с готовностью заносили это в свои записные книжки, — как дядя Тагг выдавливал ей прямо в рот забродивший виноград, пока она не упилась в стельку, а потом сорвал с нее платье и «снасильничал» над ней, бедняжкой. История в последующих пересказах разрасталась, обретала все больше «духовитых» подробностей. Собственно, первым рассказ Чики записал тринадцатилетний принц Ходо. Надо сказать, уже и в этом повествовании хватало подробностей о том, каким ужасно тяжелым было волосатое тело дяди Тагга, как Чики яростно сопротивлялась насильнику, но все же не выдержала — по словам самой девицы, ее предало собственное тело: соски затвердели, бедра раздвинулись, и он с силой «рванул» между ними. В этом месте юный принц поставил четыре звездочки. А одной из молодых герцогинь Чики призналась, что пыталась избавиться от ребенка, но горячие ванны ни черта не помогали, бабушкины травы оказались полным дерьмом, а уж к вязальной спице она прибегать не стала — так ведь можно и вовсе себя угробить. А дядюшка Тагг тем временем ходил повсюду и хвастался, что его родственники дразнят его, что он, мол, «трахает все, что движется», пока отец Чики (впрочем, весьма сомнительно, что ее отцом был именно он, а не сам дядюшка Тагг) не подкараулил его с куском свинцовой трубы и не избил до полусмерти. Все королевство невольно содрогнулось, когда дядюшку Тагга нашли во дворе собственного дома в луже крови и мочи.

У Гэтов и Таггов не было ни водопровода, ни канализации, ни электричества. Предыдущая королева в неуместном порыве сострадания или того, что называется «ноблесс оближ», приказала, правда, провести электричество в основной дом старинного хозяйства, состоявшего из бесчисленных лачуг и сараев, то есть собственно «коммонс», и грязного двора, где сопливые пострелята играли в загаженных автомобилях-развалюхах и огромные собаки, натягивая короткую цепь, все пытались дотянуться до покрытых свалявшейся шерстью овец. Овцы принадлежали двоюродной бабушке Йоли; они постоянно слонялись по двору среди вонючих бочек, где вымачивал кожи красильщик дядюшка Агби. Однако в первый же день мальчишки перебили все электрические лампочки из рогаток, а бабушка Гэт ни за что не соглашалась включить электродуховку, предпочитая печь пирог из плодов хлебного дерева в старой проржавевшей насквозь дровяной плите. Мыши и крысы постоянно жрали изоляцию и устраивали короткие замыкания. В общем, основным ощутимым результатом, достигнутым при электрификации дома коммонеров, был омерзительный липучий запах зажаренных заживо крыс.

Как правило, коммонеры избегали иностранцев и взирали на них с тупым равнодушием — как, впрочем, и особы королевской крови. К тому же в коммонерах то и дело вскипал патриотический фанатизм, и они начинали швыряться в туристов мусором. Когда об этом сообщали королю, он тут же опубликовал краткое заявление о том, что пребывает просто в шоке: оказывается, жители Хегна совсем позабыли о традиционном гостеприимстве! Но на королевских приемах я и сама частенько слышала довольные смешки и шепот: «Пусть, пусть эти иностранные попрошайки получат как следует!» Ведь, в конце концов, туристы здесь тоже считались простолюдинами; хотя у нас некоторые из них простолюдинами отнюдь не были.

В итоге тамошние простолюдины переняли у нас одну отвратительную привычку. Они все лет с шести-семи стали курить американские сигареты; у всех пальцы пожелтели от никотина, дыхание стало зловонным, и всех мучил ужасный мокрый кашель. Кузен Кэдж, один из бледных толстяков, которых я видела на похоронах Сисси, занимался весьма доходным бизнесом — добывал контрабандное курево с помощью своего сына-карлика по кличке Коротышка, который работал в гостинице АПИМа — чистил там туалеты. Молодежь из числа августейших особ частенько прибегала к его помощи, покупая у него сигареты и тайком их покуривая. Эти глупцы прямо-таки наслаждались собственным дурным поведением, тошнотой и ощущением того, что хотя бы на несколько минут стали действительно вульгарными, превратились в настоящее отребье.

Я покинула Хегн еще до того, как у Чики родился ребенок. Внимание августейших особ было уже полностью приковано к этому событию, сильно подогретое публичными заявлениями Чики о том, что, как она абсолютно уверена, маленький ублюдок будет полным идиотом и родится без рук и без ног — а чего же еще ожидать в таком случае? Августейшие особы четырех королевств и не ждали ничего иного. Точно завороженные этим ужасным грядущим событием, этим генетическим несчастьем, они ждали появления на свет омерзительного крошечного плебея, чтобы потом всплескивать руками, гневно стучать ногами, вздыхать и содрогаться от ужаса. Не сомневаюсь, Чики свое дело знала отлично и обеспечила им именно то, чего они и ожидали.

СТРАШНЫЕ СКАЗКИ МАХИГУЛА

Когда я оказываюсь в Махигуле — в наши дни на редкость мирном, хоть он и обладает исключительно кровавой историей, — то большую часть времени всегда провожу в Имперской библиотеке. Многие наверняка сочли бы это чрезвычайно скучным занятием, тем более в ином мире, но я, подобно Борхесу, считаю, что рай — это нечто, очень похожее на библиотеку.

Большая часть Имперской библиотеки Махигула расположена под открытым небом. Архивы, книгохранилища, дискеты, компьютеры — все это, разумеется, находится под землей, в подвальных помещениях с высокими сводчатыми потолками, где температуру и влажность можно легко контролировать; а над этим огромным комплексом вздымаются воздушные аркады и горбатые мостики, взгляду открываются таинственные пещеры и бесчисленные зеленые лужайки, скверы и маленькие парки. Это и есть Читательские Сады Библиотеки. Здесь можно найти и аккуратно выложенные плиткой внутренние дворики, похожие на двор монастыря, и широкие парковые аллеи, и лесистые долинки, и небольшие холмы с зелеными рощами, и заросшие травой поляны, окруженные изгородью из цветущих кустарников. Все это исключительно тихие уголки. Там не встретишь толп народа; там можно поговорить с другом или устроить небольшую групповую дискуссию; там всегда можно наткнуться на какого-нибудь поэта, который громко выкрикивает свои стихи, считая, что вокруг больше никого нет, и там действительно всегда найдется возможность уединиться для тех, кто мечтает об одиночестве. Во дворах и патио библиотеки всегда есть фонтан; иногда это просто тихий спокойный бассейн, постоянно пополняющийся из артезианской скважины, а иногда — каскад водопадов, где вода устремляется вниз по широким ступеням. По всему просторному парку вьются многочисленные притоки большого чистого ручья, и на них тут и там устроены миниатюрные живописные водопады, так что постоянно слышишь журчание воды. В парке сколько угодно очень удобных и почти невесомых кресел, которые легко передвинуть или перенести с места на место; некоторые из них вообще лишены ножек и представляют собой просто раму с полотняным сиденьем и спинкой, так что, если угодно, можно устроиться прямо посреди лужайки на короткой зеленой траве, удобно откинувшись на спинку шезлонга. Есть там, разумеется, и обыкновенные столы со стульями, и большие шезлонги в тени под деревьями. Но что особенно замечательно, все эти сиденья подсоединены к центральному компьютеру, и вы всегда можете включить ваш трансломат, не вставая с кресла.

Климат в Махигуле прелестный. Там сухое жаркое лето и почти такая же осень; а весной, во время теплых ровных дождей, от одной аркады к другой перекинуты длинные тенты, и можно по-прежнему сидеть не в помещении, а на воздухе, слушая тихий стук капель по натянутой над головой материи, и, подняв глаза от книги, за краем тента видеть мокрые листья деревьев и бледное небо. Или можно устроиться под каменной аркой, которыми окружены тихие серые патио, и смотреть, как дождь пляшет на поверхности маленького пруда, заросшего лилиями. Зимой в Махигуле часто бывают туманы, но не холодные, а напоминающие, скорее, легкую летнюю дымку, сквозь которую вот-вот, кажется, проглянет теплое солнце; эта дымка цвета молочного опала смягчает очертания лужаек на склонах и высоких темных деревьев, как бы приближая их к вам, делая ваши отношения более таинственными и более интимными.

Так что, едва прибыв в Махигул, я сразу иду в Имперскую библиотеку, приветствую тамошних терпеливых и знающих библиотекарей, с наслаждением роюсь в запасниках и в итоге непременно нахожу какую-нибудь интересную прозу или историческую работу местного автора. В принципе, здесь почти вся проза имеет исторический подтекст, потому что история Махигула превосходит любой художественный вымысел. Эта история исполнена печали и насилия, однако в таком чудесном месте, как Читательские Сады, отчего-то и не страшно, и даже разумно открыть ум и душу тому безумию и боли, которыми отмечено прошлое этого мира. Итак, предлагаю вам несколько историй из числа тех, что мне довелось прочесть на мягкой траве у ручья под нежарким осенним солнцем Махигула или же в глубокой тени тихого маленького патио жгучим летним полуднем.

Даводоу Неисчислимый

Когда Даводоу, пятидесятый император Четвертой династии Махигула, взошел на трон, немало статуй его деда Андоу и его отца Доуводе уже стояло в столице Махигула и в других городах. Но Даводоу приказал резчикам их переделать и велел, чтобы у всех статуй было его собственное лицо. По его приказу также было вырезано немало новых каменных изображений Даводоу. Тысячи ремесленников трудились в огромных гранильнях и мастерских, высекая из камня некий идеальный лик императора. Если учесть и все переделанные старые статуи, которые обрели теперь лицо Даводоу, и все новые, то статуй этих стало так много, что для них не хватало пьедесталов и постаментов, не хватало ниш, в которые их можно было бы поместить. И теперь их ставили просто на обочинах дорог, на перекрестках, на ступенях храмов и общественных зданий, посреди скверов и городских площадей. Поскольку император продолжал платить скульпторам за то, чтобы они вырезали как можно больше его изображений, а гранильни старались как можно скорее от этих статуй избавиться, то вскоре каменные изваяния перестали ставить поодиночке, и целые их толпы стояли без движения среди живых людей, спешащих по своим делам. Статуй императора было полно в любом городе и селении королевства. Даже в маленьких деревнях имелось десять-двенадцать каменных императоров Даводоу; они торчали либо на главной улице, либо просто в проулках, среди свиней и кур.

По ночам император часто надевал простой темный плащ и через потайную дверцу выходил из дворца. Разумеется, на некотором расстоянии за ним постоянно следовали офицеры охраны, чтобы в случае чего иметь возможность защитить его во время этих ночных вылазок. Эти офицеры и некоторые придворные не раз становились свидетелями довольно странных поступков императора. Обычно он подолгу бродил по улицам и площадям столицы (в те времена столица Махигула называлась Даводова), останавливаясь у того или иного памятника себе любимому или у группы таких памятников, тихонько усмехался, глядя на статуи, и шепотом оскорблял их, называя трусами, глупцами, рогоносцами, импотентами, идиотами и т. д… А иногда и злобно плевал в лицо каменному изваянию. Если ему казалось, что на площади, кроме него, никого нет, он останавливался и мочился прямо на статую. А иногда он мочился рядом с ней на землю, затем руками замешивал грязь и размазывал эту грязь по лицу статуи и по той табличке под нею, где воспевались его собственные славные подвиги и деяния. Если же кто-то из горожан на следующий день сообщал во дворец об изгаженном изображении императора, дворцовая стража арестовывала первого попавшегося человека — жителя страны, или иностранца, или даже того, кто сообщил о совершенном преступлении, — и бросала его в тюрьму, обвиняя его в святотатстве. Беднягу страшно пытали, пока он не умирал под пыткой или не признавался в содеянном. Если же он признавался, то император данной ему властью верховного судии приговаривал его к смерти во время очередной массовой Казни Справедливости. Подобные казни происходили каждые сорок дней. Император вместе со священнослужителями и придворными наблюдал за казнью. Поскольку виновных одного за другим душили с помощью гарроты, процесс этот занимал иногда несколько часов.

Император Даводоу правил тридцать семь лет. И тоже был задушен с помощью гарроты в своих личных покоях внучатным племянником Дандой.

Во время последовавших за смертью Даводоу гражданских войн большая часть его статуй была уничтожена. Однако большая группа этих изваяний перед храмом одного маленького городка в горах не только уцелела, но и простояла много веков; этим статуям поклонялись местные жители, считая их изображениями Девяти Благословенных Проводников в иной мир. Эти люди без конца умащивали каменные изваяния благовонными маслами и сильно их попортили — лица практически стерли, а головы превратили в нечто, напоминающее кочан капусты. Зато надписи на табличках сохранились вполне прилично, и в итоге один ученый, живший во времена правления Седьмой династии, сумел установить, что это и есть последние изображения Даводоу Неисчислимого.

Очищение Обтри

В настоящее время Обтри — самая дальняя западная провинция Махигула. Она была включена в состав империи, когда император Тро II аннексировал территорию народа Вен, еще раньше захватившего Обтри.

Очищение Обтри началось примерно пять веков назад, когда Обтри, будучи демократией, выбирала президента. И, надо сказать, главным предвыборным обещанием кандидата было изгнание из страны всех астаса.

В те времена на равнинах Обтри в течение многих тысячелетий бок о бок проживали два народа: coca, пришедшие с северо-запада, и астаса, пришедшие с юго-запада. Coca были беженцами, изгнанными со своей исконной территории захватчиками. Астаса вели полукочевой образ жизни. И оба народа почти одновременно стали заселять богатые земли Обтри.

Потревоженные и потесненные этими иммигрантами, автохтонные жители Обтри, народ тиоб, отошли к самым горам и вели там жизнь бедных скотоводов. Считалось, что это крайне примитивное племя, однако тиоб не пожелали менять свой образ жизни, свой язык и свои традиции, так что участвовать в выборах разрешения не получили.

Coca и астаса принесли на равнины Обтри свои традиционные верования. Coca преданно служили некоему богу-отцу по имени Аф. Высоко формализованные ритуалы религии аффа отправлялись в храмах важными жрецами. Религия астаса была нетеистической и непрофессиональной, а скорее языческой; во время религиозных обрядов люди впадали в транс и исполняли дикие танцы; они также верили предсказаниям ясновидцев и увешивали себя различными маленькими фетишами и амулетами.

Когда астаса впервые пришли в земли Обтри, они, будучи весьма свирепыми воинами, прогнали народ тиоб в горы и сумели отнять самые лучшие пахотные земли у захвативших их поселенцев coca; но хорошей земли кругом было много, и два вторгшихся на территорию Обтри народа постепенно успокоились и стали селиться по соседству. На берегах рек возникали города, и в одних жили coca, а в других астаса. Coca и астаса охотно торговали друг с другом, и объем торговли все увеличивался. Вскоре торговцы coca даже стали селиться в городах астаса, образуя там некие анклавы или гетто; торговцы астаса последовали их примеру и тоже стали жить в городах coca.

В течение более чем девяти столетий здесь не было никакого центрального правительства. Города-государства и крупные сельскохозяйственные конгломераты соревновались друг с другом, успешно торговали и время от времени ссорились, иногда даже устраивая небольшие сражения из-за территориальных претензий или религиозных верований, но в основном оба народа поддерживали настороженный, но вполне благоприятный и устойчивый мир.

Астаса считали, что coca чересчур медлительны, туповаты, но трудолюбивы. Coca считали, что астаса чересчур быстры, хитры и совершенно непредсказуемы.

Coca научились исполнять диковатую музыку астаса, вызывавшую некое тоскливое томление. Астаса переняли у coca контурную вспашку земли и применение севооборота. Но языки друг друга они учили крайне редко и в основном только для удобства торговли и для заключения различных сделок. Ну и, разумеется, те и другие знали несколько чужих ругательств и несколько слов любви.

Надо сказать, что сыновья coca и дочери астаса то и дело по уши влюблялись друг в друга и вместе совершали побеги, разбивая сердца своим матерям. И сыновья астаса тоже совершали побеги с дочерьми coca, и проклятия их семей долго еще тревожили небеса. Те и другие беглецы направлялись в большие города, где селились в анклавах аффастаса и гетто сосаста или астасоса, рожали детей и растили их либо в безоговорочной вере в бога Аф, либо в языческой вере, уча их кружиться в шаманских танцах. Аффастаса, например, делали и то и другое, но по разным праздничным дням. Сосаста исполняли свои буйные танцы под дикую завывающую музыку перед алтарем бога Аф, а асастоса падали ниц перед маленькими языческими фетишами.

Coca, чистые coca, поклонявшиеся богу Аф согласно традиции предков, жили в основном на фермах, а не в городах, и жрецы наставляли их, что богу угодно, чтобы они рожали и выращивали как можно больше сыновей, так что у них всегда были очень большие семьи. Сами жрецы имели порой по четыре-пять жен и по двадцать, а то и тридцать детей. Набожные женщины coca молились Пресвятому Отцу Афу, чтобы он дал им двенадцатого или даже пятнадцатого ребенка. А женщины астаса, напротив, рожали ребенка только тогда, когда им повелевал сделать это (для чего они впадали в состояние транса) их телесный фетиш, который точно знал, когда именно наиболее благоприятное время для зачатия. Так что женщина астаса редко рожала более двух-трех детей. И вскоре численность народа coca стала значительно превышать численность народа астаса.

Примерно пять веков назад плохо организованные селения и сельские общины Обтри под давлением агрессивного племени венов на севере и Идаспианского просветительского движения на востоке, зародившегося в империи Махигул, были вынуждены начать объединение и сперва образовали некий альянс, а затем и национальное государство. Понятия «нация» и «государство» были тогда очень модными, и государство Обтри создавалось как демократия с президентом, кабинетом министров и парламентом, избираемым согласно закону о всеобщем избирательном праве. В парламенте были пропорционально представлены все регионы Обтри (сельские и городские) и этнорелигиозные интересы всех групп населения (coca, астаса, аффастаса и асастоса).

Четвертым президентом Обтри стал coca по имени Диуд, выдвинутый подавляющим большинством избирателей.

Хотя избирательная кампания Диуда и стала в итоге носить почти шовинистический характер, все более откровенно призывая избавить обтрианское общество от всевозможных «безбожников» и «иноземных элементов», многие астаса голосовали за него, говоря, что хотят иметь сильного лидера. Простым людям хотелось получить такого правителя, который решился бы пойти войной на «наглых венов» и восстановил бы закон и порядок в городах, страдавших от перенаселения и «дикой» торговли.

Через полгода Диуд, разместив на ключевых позициях в правительстве и в парламенте своих любимцев и сосредоточив в своих руках командование вооруженными силами, по-настоящему развернул кампанию по искоренению «безбожников и иноземных элементов». Он учредил некий всеобщий ценз, согласно которому каждый житель страны был обязан заявить о своей религиозной принадлежности (coca, сосаста, астасоса или язычники) и о своем происхождении (coca или не соса).

Затем Диуд переместил части Национальной Гвардии из Добабы, города, населенного преимущественно coca и окруженного почти исключительно сельскохозяйственными угодьями, в Асу, главный речной порт, где население было чрезвычайно пестрым и где в течение многих веков мирно уживались coca, астаса, сосаста и асастоса. Там гвардейцы принялись силой заставлять всех астаса, или «язычников», то есть не соса, отныне носивших еще и название «безбожники», покидать свои дома, разрешая им брать с собой только то, что они, совершенно растерянные, оказывались в состоянии унести.

«Безбожников» вывозили на поезде к северо-западной границе и помещали в обнесенные оградой лагеря или загоны; там их держали несколько недель, а порой и месяцев, прежде чем отправить на границу с государством венов. Там их выгружали из грузовиков или товарных вагонов и приказывали пересечь границу. Поскольку за спиной у астаса стояли солдаты с ружьями, они подчинялись. Но перед ними тут же оказывались другие солдаты с ружьями — пограничники венов. Когда это произошло в первый раз, пограничники, думая, что столкнулись с обтрианским вторжением, застрелили сотни людей и только потом осознали, что «захватчики» — это в основном маленькие дети, старики и беременные женщины. Никто из этих несчастных не был вооружен, все они были страшно напуганы и ползли на четвереньках, пытаясь спастись от пуль и громко умоляя о пощаде и милосердии. Но некоторые вены все равно продолжали стрелять, основываясь на том принципе, что все обтрианцы — враги.

Президент Диуд продолжал свою кампанию, один за другим очищая города Обтри от «безбожников». Большую их часть вывезли в отдаленные районы и загнали в резервации, названные «образовательными центрами»: считалось, что там их научат, как нужно поклоняться богу Аф. В этих «центрах» люди жили практически под открытым небом, их почти не кормили, и в итоге очень многие умерли уже в течение первого года. Многие астаса бежали еще до этих облав, устремляясь к границе и рискуя попасть в лапы суровых венов. К концу своего первого срока правления президенту Диуду удалось очистить свое государство от полумиллиона астаса.

Таким образом, он пошел на перевыборы, имея значительные заслуги. И ни один кандидат от астаса не решился с ним состязаться. Однако Диуд все же потерпел поражение, хотя и с очень небольшим проигрышем, от нового фаворита coca, представителя сельских религиозных общин по имени Рьюсук. Основной лозунг избирательной кампании Рьюсука гласил: «Обтри для Бога», а в качестве основной жертвы он наметил общины сосаста в южных городах и селениях, считая исключительно вредными и даже кощунственными их «шаманские» танцы и поклонение фетишам.

Однако в армии Обтри значительное число солдат, особенно в южной провинции, были как раз сосаста, которые уже в течение первого года правления Рьюсука не раз поднимали мятеж, и в итоге к ним стали присоединяться повстанцы и партизаны астаса, скрывавшиеся в лесах и провинциальных городках центральных районов страны. Волнения и насилие ширились, росло число оппозиционных партийных фракций. И однажды президент Рьюсук был похищен из своей летней резиденции на берегу озера, а через неделю его изуродованное тело было найдено на обочине шоссе. В рот мертвому Рьюсуку затолкали фетиши астаса; фетиши торчали также у него из ушей и из носа.

После кровавой смуты, которая за этим последовала, некий генерал Ходус, представитель асастоса, назвал себя действующим президентом, взял в свои руки контроль над большей частью армейских раскольников и начал Окончательную Чистку Безбожных Атеистов и Язычников. Отныне этими терминами именовали всех астаса, сосаста и аффастаса. Солдаты Ходуса убивали всех, кто действительно был или предположительно являлся не coca, и бросали их тела гнить без погребения.

Аффастаса из северо-западной провинции взялись за оружие; ими руководила талантливая школьная учительница Шамато. Партизаны, преданные ей всей душой, в течение семи лет удерживали четыре крупных северных города и все горные районы, успешно сражаясь с войсками Ходуса. Однако во время вооруженного рейда в глубь территории астасоса Шамато была убита.

Стоило Ходусу прийти к власти, и он закрыл университеты. А директорами всех учебных заведений назначил аффанских священников, но позднее, во время гражданской войны, все эти школы были уничтожены — они являлись излюбленными мишенями для снайперов и бомбометателей. В Обтри практически не осталось безопасных торговых путей, границы были закрыты, коммерция замерла; последовал голод, а за голодом — эпидемии. Но coca и не coca продолжали убивать друг друга.

На шестой год гражданской войны с севера в провинцию Обтри вторглись вены. Они практически не встретили сопротивления, поскольку все дееспособные мужчины и женщины погибли или где-то сражались. Армия венов моментально распространилась по всей территории Обтри, вычищая карманы сопротивленцев. Вскоре Обтри была аннексирована, и в течение нескольких последующих веков ее население платило венам дань.

Вены, презирая религиозные представления всех групп населения Обтри, заставили порабощенный ими народ признать единственное божество — Великую Матерь Груди Кормящей — и поклоняться ей. Coca, асастоса и сосаста теперь вынуждены были падать ниц перед огромными изображениями молочных желез, а немногие оставшиеся в живых астаса и афастаса научились танцевать в кружок вокруг маленьких фетишей, изображающих женские груди.

И только народ тиоб высоко в горах сохранял прежний образ жизни; эти бедные скотоводы не имели никакой религии, за которую стоило бы сражаться. Кстати, анонимный автор великой мистической поэмы «Восхождение», благодаря которой провинция Обтри и стала знаменитой не только в мире Махигул, но и во многих других мирах, был тиобом.

Черный Пес

Два племени, обитавших в лесу Йейе, по традиции считались непримиримыми врагами. Едва мальчик из племени хоа или фарим становился взрослым, ему оказывалась великая честь — он получал разрешение участвовать в налете на вражеское селение.

Однако подобные налеты почти всегда встречали достойный отпор; сражения велись на традиционных ристалищах — на просторной поляне в лесу, на пологом склоне холма или в речной долине. После тяжкой схватки, когда бывали ранены или убиты человек шесть или семь, военачальники обеих сторон одновременно объявляли победу, и воины спешили домой, унося убитых и раненых, чтобы затем исполнить победный танец. При этом мертвых ставили вертикально, чтобы и они могли посмотреть на танцующих, прежде чем будут похоронены.

Иногда, благодаря какой-нибудь ошибке или несвоевременному оповещению, навстречу налетчикам никто не выходил, и тогда им приходилось идти дальше и действительно совершать налет, убивая мужчин и угоняя в рабство женщин и детей. Это была крайне неприятная процедура, которая часто заканчивалась смертью женщин, детей и стариков, а также гибелью многих налетчиков. Так что повсеместно было решено: о налете следует предупреждать заранее, чтобы люди сражались, как полагается, и сражение не выходило из-под контроля.

Племена хоа и фарим не держали домашних животных; исключение составляли маленькие, похожие на терьеров собачки, охранявшие жилища и зернохранилища от мышей. Воины были вооружены короткими бронзовыми мечами и длинными деревянными копьями, также у каждого имелся щит из шкур. Подобно Одиссею, луком и стрелами они пользовались для занятий спортом и для охоты, но не в сражениях. Хоа и фарим сеяли зерно и сажали клубневые овощи на лесных полянах, а каждые пять-шесть лет переносили свои деревни на новое место и возделывали новые поля. Всю сельскохозяйственную работу выполняли женщины и девочки; они же занимались собирательством, готовили пищу, переносили с места на место жилища. Это называлось отнюдь не «работой», а «тем, что делают женщины». Рыбной ловлей тоже занимались женщины. Мальчики ставили силки на древесных крыс и на кроликов, мужчины охотились на мелких рыжих лесных оленей, а старики решали, когда пора начинать сев, или переносить на другое место деревню, или посылать очередной отряд налетчиков на вражескую территорию.

Во время налетов погибало так много молодых мужчин, что стариков в деревне оставалось не слишком много, так что даже если они порой и спорили, пора ли начинать сев или переносить на другое место деревню, то уж насчет времени очередного налета они могли договориться всегда.

В общем, с начала времен все здесь шло согласно заведенному порядку — раза два в год совершались традиционные налеты, и обе стороны праздновали победу. Известиям о готовящемся налете обычно позволялось просочиться в стан противника задолго до самого события. А на марше нападающая сторона так громко распевала военные песни, что их было отлично слышно в селении неприятеля. Сражения происходили на отведенном для этого ристалище, жителям деревень ничто не угрожало, и им приходилось лишь оплакать павших героев и громогласно подтвердить свою неугасимую ненависть к «злобным хоа» или к «злобным фарим». Все шло, как полагается, пока не появился тот Черный Пес.

Воины фарим, получив известие о том, что хоа послали против них большой вооруженный отряд, тут же разделись догола, схватили свои мечи, копья и щиты и, громко распевая военные песни, устремились по лесной тропе к одному из ристалищ, которое называлось «У Птичьего ручья». Там они встретились с воинами хоа, тоже выбегавшими на поляну, но с другой стороны, тоже обнаженными, вооруженными примерно такими же копьями, мечами и щитами и тоже громко распевавшими военные песни.

Но впереди их отряда бежало какое-то странное животное: огромная черная собака. В холке она была взрослому мужчине по пояс; голова у нее была массивная, глаза светились красным, а из разинутой клыкастой пасти капала пена. Собака бежала какими-то странными, неровными прыжками и прямо-таки ужасающе рычала. Не останавливаясь, она прыгнула на грудь предводителю воинов фарим и сбила его с ног. А когда он попытался пырнуть ее мечом, разорвала ему горло.

Это совершенно неожиданное, ужасное и не соответствующее традиции событие ошеломило воинов фарим, парализовав их волю. Их боевая песня смолкла. Они почти не сопротивлялись, и на поле брани остались лежать еще четверо мужчин — причем еще одного убил все тот же Черный Пес, — прежде чем фарим в панике бросились бежать и не остановились даже для того, чтобы поднять и унести своих мертвых.

Такого прежде никогда не случалось.

А потому старики фарим долго обсуждали это прискорбное событие со всех сторон, прежде чем объявлять об ответном налете.

Поскольку налеты для обеих сторон всегда считались победоносными, то чаще всего проходило несколько месяцев, а то и целый год, прежде чем возникала необходимость привести очередную группу юношей в состояние героической готовности к бою с врагом; но на этот раз все складывалось по-другому. Фарим действительно потерпели поражение. Так что их воинам пришлось тайком, глубокой ночью пробираться на поле брани и, дрожа, уносить оттуда погибших. При этом они обнаружили, что тела мертвых изуродованы — видимо, тот пес одному откусил ухо, другому нос, а у предводителя отряда была отгрызена левая рука. Рука валялась рядом с телом, и на ней были отчетливо видны отметины собачьих зубов.

Таким образом, необходимость отомстить и действительно одержать победу над врагом стала для фарим настоятельной. В течение трех дней и ночей старики пели военные песни. Затем молодые мужчины разделись, взяли свои мечи, копья, щиты и побежали, сохраняя на лицах мрачное и грозное выражение, по лесной тропе прямо к деревне хоа. Естественно, они громко распевали на бегу военные песни.

Но не успели они добраться и до первого ристалища, расположенного неподалеку, как навстречу им из-под густых деревьев выскочил тот ужасный Черный Пес. А следом за ним появились и воины хоа, тоже громко распевавшие военные песни.

И тут воины фарим повернулись и побежали назад, даже не вступив в сражение.

Они рассеялись по лесу и лишь поздним вечером, шатаясь от усталости, один за другим вернулись в свою деревню. Женщины не приветствовали их радостно, а молча подали им еду и вышли. Дети отворачивались от отцов и старших братьев и прятались от них в хижинах. Старики тоже не вышли им навстречу; они остались в хижинах и горько плакали.

И воины, улегшись на свои циновки, тоже заплакали.

А женщины еще долго сидели у догоравшего костра при свете звезд и советовались.

— Нас всех обратят в рабство, — говорили они. — Мы станем рабами злобных хоа. И наши дети и внуки тоже будут их рабами.

Однако на следующий день никакого налета со стороны хоа не было, не было его и через день, и через два. Ожидание оказалось тяжелее всего. Старики и молодые посоветовались и решили: они должны напасть на хоа и убить их Черного Пса, даже если многим придется сложить ради этого голову.

Всю ночь они пели боевые песни. А утром с мрачными лицами и без песен пустились в путь — они выбрали самую прямую из троп, ведущих к селениям хоа. Они не бежали. Они просто шли размеренным и твердым шагом.

И все смотрели вперед, на тропу, ожидая появления смертоносного Черного Пса с красными глазами, разверстой пастью и сверкающими клыками. И ужас охватывал их души.

И Черный Пес появился. Однако он не прыгал и не кружил возле них, не рычал и не скалился, а выбежал из чащи на тропу и остановился, молча глядя на них, и им показалось, что Пес усмехается. А потом Черный Пес вдруг побежал впереди их войска.

— Он убегает от нас! — вскричал Аху.

— Нет, он нас ведет, — возразил Ю, военачальник фарим.

— Ну да, ведет к смерти! — откликнулся юный Гим.

— Не к смерти, а к победе! — еще громче возразил Ю и, высоко подняв свое копье, бросился вслед за Черным Псом.

Отряд фарим влетел в деревню хоа, прежде чем тамошние мужчины успели понять, что это налет, и выбежали навстречу врагу одетыми, безоружными и совершенно не готовыми к бою. А Черный Пес, прыгнув на первого же из мужчин хоа, сбил его с ног и стал терзать ему горло. Дети и женщины хоа закричали от ужаса; некоторые из них убежали, а некоторые схватили палки, пытаясь как-то сражаться с налетчиками. Все смешалось. Однако и самым смелым женщинам пришлось спасаться бегством, когда Черный Пес, бросив свою первую жертву, стал угрожать остальным жителям деревни. Воины фарим быстро окружили селение, убили нескольких мужчин и захватили в плен двух женщин. Затем Ю крикнул: «Победа!», и все его воины тоже закричали: «Победа! Победа!», развернулись и побежали обратно, унося пленных, потому что павших у них не было: на этот раз они не потеряли в бою ни одного человека.

Когда их воин, бежавший последним, оглянулся, то увидел: Черный Пес бежит за ними следом, и изо рта у него капает слюна.

Добравшись до родной деревни, фарим начали танец победы, но удовлетворения битвой и победой они не чувствовали. И павшие их на этот раз не стояли на возвышении со вложенными в их холодные длани мечами и не могли посмотреть на танец победителей и похвалить их. А две несчастные рабыни, которых они захватили в деревне хоа, сидели, опустив голову и закрыв руками лицо, и плакали. И только Черный Пес с удовольствием разлегся под деревом и, улыбаясь, наблюдал за происходящим.

А все маленькие деревенские собаки-крысоловы попрятались под хижины.

— Скоро мы снова пойдем на хоа! — крикнул молодой Гим. — И нас поведет великий Черный Пес, явившийся к нам из мира духов!

— Вас поведу я, — сказал военачальник Ю.

— И вы последуете советам стариков, — поддержал его старейшина Имфа.

А женщины все подливали в кувшины медовый напиток, и мужчины все больше пьянели, но все же держались в стороне от той площадки, где обычно танцуют танец победы. А потом, собравшись в кучки, они еще долго беседовали при звездах у догорающего костра.

И вот, пока мужчины фарим валялись пьяными на земле у костра и строили свои планы, две женщины, захваченные ими в плен, попытались в темноте незаметно отползти в сторонку и удрать, но на пути у них встал Черный Пес, страшно рыча и скалясь. И бедные женщины, испугавшись, повернули назад.

А у деревни фарим их встретили тамошние женщины и предложили поговорить. Женщины племени фарим и женщины племени хоа говорили на особом женском языке, который для обоих племен одинаков, тогда как мужские языки фарим и хоа различны.

— Откуда только взялась эта собака? — спросила жена старейшины Имфы.

— Мы не знаем, — ответила та из пленниц, что была постарше. — Когда наши мужчины отправились совершать на вас налет, вдруг оказалось, что этот Черный Пес бежит впереди отряда. Он первым и напал на ваших воинов. А теперь вон оно как обернулось! А ведь наши старики кормили этого пса олениной, живыми кроликами и собаками-крысоловками, называя его Духом Победы! А сегодня он пошел против нас, и ваши воины одержали над нами победу…

— Мы тоже можем кое-чем покормить эту собаку, — сказала жена Имфы. И женщины принялись обсуждать, чем же лучше накормить Черного Пса.

Тетка военачальника Ю сходила туда, где вялилось мясо, и принесла целую оленью лопатку. Жена старейшины Имфы смазала мясо какой-то пахучей кашицей, и тетка военачальника Ю отнесла мясо Черному Псу.

— На, собачка, — сказала она и бросила оленину на землю. Черный Пес подошел, скаля зубы, схватил мясо и принялся рвать его зубами.

— Молодец, хорошая собачка! — похвалила его женщина и вернулась к остальным. Через некоторое время все женщины разошлись по своим хижинам. Тетка военачальника Ю взяла обеих пленниц к себе в дом и дала им циновки и одеяла.

Утром воины фарим проснулись с головной болью, чувствуя себя совершенно разбитыми, и увидели, что дети собрались большой толпой и щебечут, точно встревоженные птички. Интересно, подумали воины, на что это уставились наши малыши?

И увидели Черного Пса, тело которого, уже совершенно окоченевшее, было сплошь утыкано рыболовными острогами.

— Это дело рук женщин! — догадались воины.

— Верно, — подтвердила их догадку тетка военачальника Ю. — Мы дали ему отравленное мясо, а потом забили его острогами.

— Но мы не давали вам совета поступать так! — возмутились старики.

— Ну и что? — сказала жена старейшины Имфы. — Дело-то сделано.

И с тех пор племена хоа и фарим совершали друг на друга налеты только в соответствии с разумными правилами; их воины бились до смерти на традиционных ристалищах и всегда возвращались домой с победой, унося с собой павших героев. А потом их мертвые с глубоким удовлетворением смотрели, как воины танцуют победный танец.

Войны на берегах ручья Алона

В стародавние времена в Махигуле соперничали два города-государства, Мейюн и Гьюй. Они соревновались во всем — в торговле, в науках и искусствах, а также постоянно спорили из-за границ.

В мифе об основании Мейюна говорилось, что богиня Тарв, проведя приятную ночку со смертным, молодым пастухом по имени Мей, подарила ему свой синий звездный плащ и сказала, что когда он его раскинет, то на той земле, которую покроет плащ, вскоре возникнет большой город, а он, Мей, будет там правителем. Пастуху показалось, что город будет не так уж и велик, от силы футов пять в длину и три в ширину, но спорить он не стал, а выбрал хороший кусок пастбища на земле своего отца да и раскинул на траве плащ богини. И вдруг — о, ужас! — плащ стал расширяться, разворачиваться, и чем больше Мей расправлял его, тем больше еще оставалось расправить. И наконец, плащ покрыл всю холмистую равнину между двумя ручьями — маленьким Уноном и большим Алоном. Пастух отметил границы территории, покрытой звездным плащом, и плащ тут же взлетел ввысь, к своей хозяйке. А предприимчивый Мей вскоре стал правителем огромного города и, надо сказать, правил долго и хорошо, так что и после его смерти город Мейюн продолжал процветать.

Что же касается города Гьюя, то и о его создании имелся весьма занимательный миф, в котором говорилось об одной девушке по имени Гью, которая как-то теплой летней ночью уснула прямо на поле своего отца. Бог Балт увидел ее с небес и как бы между прочим овладел ею. Проснувшись, Гью страшно рассердилась. Она не желала мириться с подобным «правом первой ночи» и заявила, что немедленно расскажет обо всем жене Балта. Чтобы ее умилостивить, Балт пообещал, что она родит ему сто сыновей, и они станут основателями великого города, который будет построен на том самом месте, где Гью утратила свою девственность. Вскоре — и гораздо быстрее, чем это казалось возможным, — Гью действительно обнаружила, что беременна, и, еще больше рассердившись, отправилась прямиком к жене Балта, богине Тарв. Но Тарв не сумела изменить того, что натворил ее супруг; она лишь кое-что исправила, и в положенный срок Гью родила — но не сто сыновей, а сто дочерей. Девочки быстро выросли и, став весьма предприимчивыми молодыми женщинами, основали город на месте той фермы, что принадлежала их деду по матери. Они правили в этом городе долго и весьма успешно, так что и после их смерти город Гьюй продолжал процветать.

К несчастью, западная граница земель, принадлежавших отцу Гью, проходила прямо через ручей Алон, до которого дотянулся восточный край звездного плаща Тарв.

Жители Гьюя и Мейюна долго спорили о том, кому принадлежит этот клочок земли у ручья шириной менее полумили. И потомки Мея, и потомки Гью предъявляли свои права на эту землю; одни утверждали, что она завещана им богиней Тарв, другие — что Балтом. Но и сами божественные супруги никак не могла прийти к общему мнению по этому вопросу.

Балт поддерживал потомков Гью и не желал слушать никаких возражений. Он же обещал девушке, что ее потомки будут владеть этой землей и править этим городом? Значит, так тому и быть, хотя Гью и родила ему не сыновей, а дочерей.

Тарв была гораздо больше склонна соблюдать правила честной игры. К тому же она явно не испытывала никаких теплых чувств к многочисленному потомству ста дочерей-бастардок ее ветреного муженька, так что сказала Балту, что одолжила Мею свой плащ до того, как он, Балт, изнасиловал эту несчастную Гью, так что Мей имеет преимущественное право и на эту землю, и на этот ручей.

Балт посоветовался со своими внучками, и те сказали, что участок земли к западу от ручья Алон всегда считался собственностью отца Гью и его предков, и так было, по крайней мере, лет за сто до того, как Тарв одолжила Мею свой звездный плащ. То, что плащ случайно занял часть земель, принадлежавших отцу Гью, было, по всей вероятности, простой оплошностью со стороны Мея, и город Гьюй готов простить ему эту оплошность, если город Мейюн заплатит небольшую репарацию — шестьдесят волов и десять золотых слитков. Один из этих слитков они превратили бы в листовое золото и покрыли им алтарь храма Балта Всемогущего. И распре был бы положен конец.

Тарв ни с кем советоваться не стала. Она сказала мужу, что ее слова о том, что городу Мейюну будут принадлежать все те земли, которые покроет ее звездный плащ, означали именно это, не больше и не меньше. И если жителям Мейюна так уж хотелось покрыть золотом алтарь в храме Звездной Тарв (что они сделали уже давно), то это их дело; на ее решение это никак не влияет, ибо ее решение было основано исключительно на божественной справедливости.

Вот тут-то оба города и взялись за оружие; и в последующих событиях боги Балт и Тарв не играли уже никакой значимой роли, хотя их то и дело страстно призывали на помощь и жители Мейюна, и жители Гьюя.

В течение двух-трех последующих поколений спор продолжал тлеть, и временами жители Гьюя совершали вооруженные вылазки на противоположный берег ручья, в те земли, на которые они предъявляли свои права. Берег ручья длиной примерно в полторы мили служил постоянным поводом для раздоров. Ручей Алон напоминал скорее небольшую речку — ярдов тридцать в ширину в наиболее мелком месте и гораздо уже там, где его бег сдерживали берега футов пять высотой. Кроме того, в северном его конце — как раз на той территории, вокруг которой и шли споры, — было несколько неплохих заводей, где водилась форель.

Вылазки жителей Гьюя всегда встречали ожесточенное сопротивление, но если им все же удавалось каким-то образом удержать кусочек суши на западном берегу ручья Алон, они быстро возводили там нечто вроде стены, полукругом обнося ею территорию вдоль ручья. В таких случаях жители Мейюна, собравшись с силами, штурмовали стену, разрушали ее, отгоняли захватчиков на тот берег и возводили другую стену, но уже на восточном берегу ручья.

Однако именно в это место на берегу ручья скотоводы Гьюя привыкли гонять свои стада на водопой, так что они тут же начинали ломать возведенную жителями Мейюна стену, а лучники Мейюна стреляли в них, попадая то в человека, то в корову. И тогда уже в сердцах жителей Гьюя вскипал гнев, и из ворот города изливались новые вооруженные отряды, которые вновь захватывали земли к западу от ручья Алон. Приходилось вмешиваться миротворцам. Собирался Совет Отцов Мейюна, собирался Совет Матерей Гьюя; они выносили решение о прекращении битвы, они посылали на поле брани гонцов и дипломатов, и те сновали туда-сюда через ручей, пытаясь как-то урегулировать данную проблему, но все их усилия оказывались тщетными. Хотя нет, порой им все же удавалось достичь кое-каких результатов, но затем в один прекрасный день обязательно случалось что-нибудь непредвиденное. Например, какой-нибудь пастух из Гьюя перегонял свое стадо через ручей на богатые пастбища, где с незапамятных времен паслись коровы обоих городов, а мейюнские пастухи, окружив нарушившее границу стадо, угоняли его на свою территорию и запирали в загоне, обнесенном высокой изгородью. И пастуху из Гьюя ничего не оставалось, как вернуться домой, горестными воплями призывая гнев Балта обрушиться на головы бессовестных воров. Или же два рыболова, всю жизнь ловившие рыбу в тихих заводях Алона выше того места, где скот переходит ручей вброд, начинали вдруг спорить о том, в чьих это озерах они ловят рыбу. Порой дело доходило до драки, и тогда каждый из них бросался в свой город, призывая немедленно изгнать захватчиков. И все начиналось сначала.

Не так уж много людей погибло во время этих столкновений, но все же в обоих городах то и дело хоронили совсем молодых мужчин, и наконец Совет Матерей Гьюя решил, что эту кровоточащую рану следует раз и навсегда вылечить, причем без кровопролития. И, как это бывает довольно часто, небольшое изобретение породило значительное открытие. Рудокопы, добывавшие медь в шахтах близ Гьюя, незадолго до этого изобрели довольно мощную взрывчатку. В ней-то Совет Матерей и увидел средство для решения этой территориальной проблемы.

Они приказали начать работу, объем которой был поистине огромен. Охраняемые лучниками и копейщиками, жители Гьюя яростно копали землю, закладывая взрывчатку, и в течение двадцати шести часов сумели изменить русло Алона на протяжении всех спорных полутора миль. С помощью взрывчатки они направили ручей значительно западнее прежнего русла, по той территории, границы которой считали своими законными. И новое русло Алона проходило как раз вдоль той линии, на которой сохранилось немало развалин тех стен, которые строили жители Гьюя и разрушали жители Мейюна.

Затем они послали в Мейюн гонцов, дабы те в вежливой и учтивой форме объявили, что между городами восстановлен мир, поскольку та территория, на которую всегда претендовал Мейюн — то есть восточный берег Алона, — отойдет им, если пастухам Гьюя будет разрешено пригонять стада на водопой в определенных местах на восточном берегу ручья.

Большая часть Отцов Мейюна были готовы согласиться с этим предложением, хоть и понимали, что коварные правительницы Гьюя их обманывают; но им уже надоел этот спор из-за кусочка пастбища не более двух миль длиной и всего в полмили шириной. Зато теперь, говорили они, их право ловить рыбу в озерах Алона более уже не будет подвергаться сомнению. Они настаивали на том, чтобы согласиться с внезапным изменением русла ручья, но их более упрямые противники категорически отказывались иметь дело с «этими мошенницами». Главный Молочник Мейюна произнес прочувствованную речь о том, что каждый дюйм этой драгоценной земли полит кровью сыновей и внуков Мея и освящен звездным плащом Тарв. И его речь полностью перевернула результаты голосования.

Жители Мейюна столь же мощной взрывчатки не изобрели, но всегда ведь легче заставить ручей бежать по старому руслу, чем заставлять его следовать новым, искусственно созданным путем. Горожане работали с дикой, небывалой энергией под охраной лучников и копейщиков и за одну ночь вернули Алон в прежнее русло!

Никакого сопротивления им оказано не было; на берегах Алона не пролилась ничья кровь, ибо Совет Матерей Гьюя, уже склонившийся в пользу мирного решения, запретил своим воинам нападать на жителей Мейюна. И вот, стоя на восточном берегу Алона, не встретив ни малейшего сопротивления и уже чуя победу, Главный Молочник вскричал: «Вперед! Сокрушим приют этих мерзких проституток! Покончим с ними раз и навсегда!» И тут, по словам очевидца, голоса лучников и копейщиков Мейюна слились в едином крике, и они, ведя за собой толпу горожан, пришедших передвигать Алон в прежнее русло, ринулись через луг шириной в полмили прямо к стенам Гьюя.

Им удалось ворваться в город, но городская стража была готова к вторжению, да и сами горожане сражались как тигры, защищая свои дома. Примерно через час был убит Главный Молочник — маслобойку емкостью в сорок пинт сбросила из окна прямо ему на голову какая-то разъяренная домохозяйка. Утратив своего идейного вожака, жители Мейюна стали в беспорядке отступать назад, к Алону. Но там они сумели перегруппироваться и храбро защищали ручей до наступления ночи, но потом их все же оттеснили на тот берег, и им пришлось укрыться в стенах родного города. Войско и жители Гьюя не предприняли ни малейшей попытки войти в Мейюн. Они вернулись назад и снова всю ночь копали и закладывали взрывчатку, чтобы направить Алон по новому руслу.

Известно, что любовь к мощным средствам разрушения легко переносится по воздуху, подобно опасной заразе, так что и жители Мейюна, естественно, вскоре научились делать такую же взрывчатку, как у их соперников. Необычным тут, пожалуй, было лишь то, что ни один из городов не решился использовать эту взрывчатку в качестве оружия. Короче говоря, войско Мейюна под предводительством военачальника, получившего новое звание Главного Сапера, направилось к ручью и, заложив изрядное количество взрывчатки, уничтожило дамбу, перекрывавшую старое русло Алона. Ручей устремился прежним курсом, а войско вернулось в Мейюн.

Тогда Совет Матерей Гьюя, исполненный жажды мщения, тоже направил свою гвардию под предводительством Верховного Инженера на берег Алона, где и была произведена весьма хитроумная закладка новых зарядов, которые в итоге, заблокировав старое русло, заставили Алон ринуться по новому пути.

И с этих пор территориальные претензии обоих городов выражались почти исключительно взрывами различной мощности. Было убито немало людей, воинов и простых горожан, погибло немало коров, поскольку технологические усовершенствования приводили к тому, что в воздух взлетали все большие количества земли вместе со всем, что на них в данный момент находилось, но никогда смертоносные заряды не использовались преднамеренно с целью уничтожения людей — как, скажем, наши противопехотные мины. Нет, единственной великой целью Мейюна и Гьюя было заставить ручей Алон течь так, как хочется им.

Почти сто лет два города-государства отдавали большую часть своих сил и средств, дабы эта цель все же осуществилась.

И в итоге ландшафт данной местности изменился до полной неузнаваемости. Когда-то зеленые луга плавно спускались здесь к заросшим ивняком берегам ручья с каменистыми стремнинами, в чистых заводях которого водилась форель. А на коровьих бродах любили стоять по брюхо в прохладной воде и о чем-то мечтать коровы, жуя жвачку. Теперь же здесь пролегал глубокий овраг. Его крутые глинистые склоны то и дело осыпались от бесконечных взрывов и падений на дно потревоженных каменных глыб. Здесь ничего не росло и не могло расти. Даже если не было повторных взрывов, склоны оврага все равно постоянно сползали вниз, размываемые осенними и зимними дождями, и эти оползни перекрывали коричневый илистый поток, мчавшийся по дну, заставляя его еще сильнее подмывать стены и вызывать еще больше оползней, из-за которых овраг все больше расширялся.

Оба города теперь оказались всего в нескольких сотнях ярдов от краев этой пропасти, так что их жители то и дело начинали в бессильной злобе орать друг на друга, проклиная возникший по их же милости овраг, сожравший теперь и пастбища, и поля, и скот, и все их золотые слитки.

Выиграть в затянувшемся споре не мог уже никто: и ручей, и все оспариваемые земли оказались глубоко на дне оврага, заваленного камнями и глиной, так что взрывать было уже вроде бы и ни к чему, но, как известно, привычка — вторая натура.

Война между двумя городами не кончалась вплоть до той ужасной ночи, когда внезапно половина города Мейюна вздрогнула и в одно чудовищное мгновенье сползла в Великий овраг.

Но обвинения по поводу того, что восточная стена оврага оказалась разрушенной, все же были выдвинуты, и не Верховным Инженером Гьюя, а Главным Сапером Мейюна. Для разгневанных и перепуганных жителей Мейюна это несчастье по-прежнему было не следствием их собственной ошибки, а следствием происков Главного Сапера Гьюя, который и заложил свои смертоносные заряды прямо под их городом. Многие жители Гьюя, тем не менее, поспешно переправились через Алон несколькими милями южнее или севернее, где овраг был уже не столь глубоким, и принялись помогать выжившим в этом гигантском оползне, поглотившем половину домов Мейюна вместе с их обитателями.

Их искренняя щедрость и самоотверженность не могли не принести свои плоды, и вскоре города объявили перемирие. Оно продержалось довольно долго и переросло в устойчивый мир.

Соперничество между Мейюном и Гьюем было, правда, по-прежнему жарким, но уже не таким взрывоопасным. Лишившись своих коров и пастбищ, они жили теперь за счет туризма и, точно куры на шестке, сидели по обоим берегам ручья Алона. Жители Нового Мейюна (того, что остался от старого цветущего города) пользовались преимуществом и демонстрировали драматичный и живописный пейзаж, так называемый Провал, который каждый год привлекает тысячи посетителей. Но жить большая часть туристов все же предпочитает в Гьюе; там и кормят куда лучше, и тоже совсем недалеко нужно пройти пешком, чтобы попасть на Восточную Кромку, откуда открывается великолепный вид на овраг и на развалины Старого Мейюна.

Каждый из городов старательно поддерживает в приличном состоянии извилистую тропу, по которой туристы спускаются верхом на ослах к живописным и страшноватым развалинам и странным глинистым образованиям на берегах крошечной речушки Алон, вода в которой теперь вновь стала прозрачной, однако ни коров на берегах, ни форели в заводях там больше нет. Туристы устраивают пикники на ее заросших травой берегах, и проводники из Гьюя рассказывают им увлекательные легенды о Ста Дочерях Балта, а проводники из Мейюна повествуют о Звездном Плаще богини Тарв. Потом и те, и другие садятся на своих осликов и медленно начинают подниматься по крутым склонам наверх, к свету.

МИР ВЕЛИКОЙ РАДОСТИ

Недавно я узнала, что есть запретный мир, и это повергло меня в шок. Я-то считала само собой разумеющимся, что если уж освоил метод Ситы Дьюлип, то можешь из любого аэропорта отправляться в любой из миров, и выбор этих миров практически неограничен. К тому же последние дополнения к «Энциклопедии миров» свидетельствуют о том, что количество известных миров постоянно растет. И я все их считала доступными (при соблюдении определенных условий и правил, разумеется), пока моя кузина Сьюли не рассказала мне об истинном Мире Праздника.

В мир Великой Радости можно попасть только из некоторых аэропортов, и все они находятся в США, по большей части в Техасе. В Далласе и Хьюстоне существуют даже специальные клубные комнаты для желающих попасть в этот мир вечных каникул, но меня это не интересует, и я совершенно не хочу знать, как в этих комнатах вызывают необходимый для подобного путешествия стресс или несварение желудка.

Не возникает у меня и желания посетить этот мир. А вот моя кузина Сьюли посещает его уже несколько лет подряд. Она как раз снова собиралась в мир Великой Радости, когда я и услышала от нее рассказ о нем. В ответ на мою просьбу она впоследствии притащила мне оттуда целую сумку всяких листовок, брошюр и прочих завлекательных рекламных материалов, из которых я и скомпилировала то описание, которые вы найдете ниже. У представителей этого мира есть даже свой сайт в Интернете, хотя адрес его, похоже, то и дело меняется.

Всякая попытка описать мир Великой Радости обречена оставаться лишь перечнем догадок. Исходя из данных, приведенных в рекламных брошюрах, этому миру не более десяти лет. Я примерно представляю себе сценарий его создания: группа бизнесменов вынуждена была ждать отложенного рейса в Техасском аэропорту, и в баре эти люди разговорились о том, куда могли бы, скажем, податься в поисках развлечений те, кто летит первым классом или бизнес-классом, а все остальные такой возможности не имели бы. И тут кто-то из бизнесменов предложил попробовать метод Ситы Дьюлип. Так сказать, методом «тыка» или просто на ура они очутились не в одном из популярных туристических миров, а в таком, который даже не указан в карманном «Путеводителе» Рорнана. С точки зрения туризма, этот мир оказался совершенно девственным, неисследованным, неразвитым — вроде одной из стран так называемого Третьего мира, только и ждущей мудрых предпринимателей, магического прикосновения капиталистической эксплуатации.

Насколько я могу себе представить, население этого мира проживало на многочисленных маленьких островках и отличалось то ли чрезвычайной бедностью, то ли фатальным гостеприимством, а может, и тем и другим. Они, возможно, также надеялись подзаработать или воспринять новый замечательный образ жизни. Так или иначе, готовы они были к этому или нет, они научились делать то, что им говорили, и вести себя так, как их учила вести себя Корпорация Великой Радости (КВР).

Эта КВР, пожалуй, имела, если можно так выразиться, некий китайский привкус, хотя вся рекламная литература, которую раздобыла для меня кузина Сьюли, была напечатана в Соединенных Штатах. Корпорация владеет торговой маркой названия данного мира и издает о нем разнообразные пропагандистские материалы. Но больше я практически ничего о ней не знаю и не пыталась расследовать ее деятельность. Это бесполезно. Информации о подобных корпорациях не существует. Существует только дезинформация. Даже после того, как эти корпорации терпят крах, взрываясь и превращаясь в большую вонючую воронку, окруженную непроницаемой стеной из членов Конгресса и других государственных чиновников, крепко держащихся за руки и надевших через плечо желтые ленты с надписями: «Частная собственность», «Проход запрещен», «Не входить», «Охота и рыбная ловля запрещены» (или «Всякая отчетность запрещена», хотя уж это-то и вовсе бессмысленно, потому что в любых подобных отчетах нет ни слова правды).

Короче говоря, если верить рекламным изданиям, мир Великой Радости — это очень теплые неглубокие моря, покрытые сотнями маленьких островков. Эти острова более плоские, чем наши тихоокеанские, имеющие вулканическое происхождение, и похожи скорее на песчаные отмели. Климат там тоже должен быть довольно приятным. Вероятно, там имеется (или имелся) местный животный и растительный мир, но в рекламных брошюрах о нем не говорится ни слова. Единственные деревья, которые я видела на фотографиях, — это ели и кокосовые пальмы, растущие в огромных горшках. О местных жителях в брошюрах тоже почти не упоминается, если не считать фраз типа «эти дружелюбные и весьма живописные аборигены».

Самый большой остров — во всяком случае, тот, которому посвящены наиболее пышные и многословные описания в рекламных брошюрах, — это остров Рождества.

Именно туда при первой же возможности и направляется моя кузина Сьюли. Поскольку она живет в провинциальной Южной Каролине, ее дочь — в Сан-Диего, а сын — в Миннеаполисе, то подобная возможность выпадает не так уж редко, особенно если постарается попасть в иной мир в соответствующем месте — в одном из крупных аэропортов Техаса, в Денвере или Солт-Лейк-Сити. Сын и дочь ждут Сьюли в гости сперва в августе, потому что она именно тогда предпочитает покупать рождественские подарки, и в начале декабря, потому что тогда она как раз впадает в панику из-за того, что какие-то вещи не успела купить в августе.

«Я как раз пребывала в нужном настроении — мечтала об острове Рождества! — рассказывала она мне. — О, какое это СЧАСТЛИВОЕ место! Цены там низкие, как в «Уол-Марте», но выбор в сто раз лучше!»

В мире Великой Радости стоит, как утверждают все рекламные брошюры, «мягкое солнечное лето», но все витрины магазинов и лавчонок в Ноэль-сити, в Июльвилле и в Славном Городке украшены «морозными» узорами, подоконники усыпаны вечным снежком, а рамы увешаны еловыми ветками и падубом. С дюжины шпилей и колоколен доносится неумолчный колокольный звон. Кузина Сьюли говорит, что и под этими колокольнями не церковные помещения, а обыкновенные торговые залы, но снаружи все эти шпили и колокольни выглядят очень красиво. В торговых залах и на заполненных народом улицах слышатся рождественские гимны и колядки. Местные жители, судя по фотографиям, одеваются, как в Викторианскую эпоху — мужчины во фраках и высоких цилиндрах, женщины в платьях с кринолинами. У мальчиков в руках обручи, у девочек — тряпичные куклы. Местные весело снуют туда-сюда, чтобы убедиться, что рядом нет ни одного пустующего здания, ни одной незастроенной площади. Они возят туристов в каретах и шарабанах, запряженных лошадьми, продают ветки омелы и старательно подметают перекрестки. Кузина Сьюли говорит, что они всегда удивительно вежливы и приятны в общении. Я спросила, что же они говорят туристам, и она ответила, что обычно они кричат «Веселого Рождества!», или «Приятного вам вечера!», или «Габресса себбервун!». Она, правда, не была уверена, что точно запомнила последнее выражение и знает, что именно оно означает, но когда она его повторила, я постаралась записать его именно так, как услышала.

На этом острове круглый год канун Рождества; все магазины и лавки в Ноэль-сити и в Июльвилле — а их не менее 220, если верить брошюрам, — открыты круглосуточно триста шестьдесят пять дней в году.

«Но это совсем не такие липучие лавчонки, как у нас, которые круглый год торгуют рождественскими товарами, — уверяла меня Сьюли. — Там таких не сыщешь. Зато там есть, например, один замечательный магазинчик в Ноэль-сити, где торгуют только сумками. Представляешь? Хорошенькими сумками из бумаги, или из фольги, или из целлофана. Сумками для подарков. Особенно они хороши, если ты что-то не успела завернуть или вещь просто неудобна для упаковки. Кладешь ее в такую сумку, украшенную завитыми бумажными ленточками, и отлично! Очень красиво и вполне может пригодиться на следующий год». Если Сьюли уже покончила с покупками и успела посетить Уголок Ангелов — это нечто вроде часовни, где подают чай, и размещена «часовня» прямо в том «Отеле Маленького Барабанщика», где она обычно останавливается (отель «Адесте Фиделес», по ее словам, тоже очень мил, но там чересчур дорого), — она обычно позволяет себе съездить в Славный Городок. Она утверждает, что это «самое любимое ее место в мире».

Если у нее есть время, она отправляется в Славный Городок на санях, которые лошадка везет по знаменитой Дороге Рождественской Ели — эта дорога действительно с обеих сторон обрамлена елками в огромных горшках, усыпанных искусственным снегом, поскольку настоящий снег там раздобыть невозможно.

«Знаешь, там такая же песчаная почва, как у нас в дюнах, заросших соснами, — говорит она, — только сосен у них нет. Зато как замечательно звенят колокольчики, которыми украшена сбруя лошадки! Какой у нее длинный пышный хвост! Красавица! Прямо как в песне!»

Если же время у Сьюли ограниченно, она из Ноэль-сити отправляется в Славный Городок на рождественском экспрессе — это нечто вроде реактивного троллейбуса. В Городке человек должен ходить пешком, а если не может или не хочет ходить пешком, к его услугам открытый Рождественский поезд, которым управляют эльфы и который ездит по всем наиболее интересным для посетителей местам.

«Там просто невозможно заблудиться, — с восхищением рассказывает мне кузина Сьюли, — и совершенно безопасно! Только подумай, как сильно все это отличается от тех безобразий, что творятся в Святой Земле! Это так прекрасно — чувствовать себя в полной безопасности!»

В Славном Городке есть не только шпили и колокольни, но и настоящие церкви; это точные копии известных храмов Иерусалима, Рима, Гваделупы, Атланты и Солт-Лейк-Сити. Деревенские жители, одетые в то, что моя кузина называет «библейскими одеждами», продают на оживленных рыночных площадях мятные леденцы, украшенные лентами пряники, игрушки, всякие изделия местных ремесленников и сувениры; ребятишки играют в тесных двориках, пастухи гонят по улицам небольшие стада овец. А недалеко от Славного Городка находится то, о чем во всех брошюрах говорится с придыханием; это поистине вершина любой поездки — Вертеп.

Рассказывая о тамошнем Вертепе, кузина Сьюли не может удержаться от слез.

«И все, как по-настоящему! — восхищается она. — Ты входишь в такую большую палатку — что-то вроде цирка шапито, понимаешь? Хотя, пожалуй, больше похоже на этот… как он называется? Планетарий, да? Вот, на планетарий! Над головой черное ночное небо и множество звезд. Даже если снаружи светит солнце, там — ночь и звезды. И та Звезда, Рождественская. Сияет прямо над скромными яслями… Ох, за наши живые картины с Иоанном Крестителем просто стыдно становится! Нет, правда! Это просто чудесно! И такие замечательные животные! Не одна или две овечки, а целые отары овец, стада коров, ослы, верблюды — и все НАСТОЯЩИЕ! И люди тоже настоящие! Живые. И этот очаровательный младенец! Конечно, я понимаю, что это просто актеры и зарабатывают себе на жизнь, но прямо-таки чувствуется: они тоже наверняка благословенны, даже если сами и не подозревают об этом. Мне удалось однажды поговорить с одним из исполнителей роли Иосифа. Я увидела его во дворе одного из этих прелестных маленьких домиков и сразу узнала: красивый мужчина лет пятидесяти, и лицо такое хорошее. Иосиф ведь, в общем, не внушает особого восторга и священного трепета, правда? С волхвами, например, я бы ни за что говорить не стала. Да и у Марии обычно чересчур ангельская для нашего мира внешность. Но тут Иосиф выглядел так, что к нему вполне можно было подойти. Я поздоровалась, и он улыбнулся в ответ, а потом махнул рукой, как делают все аборигены, и сказал: «Мерра-Крисма!» — они все так произносят наше «Мерри Кристмас!». Нет, правда, тут все такие милые! И так отлично умеют создать рождественское настроение!»

Сьюли также всегда жалела, что на остров Рождества нельзя брать больных детей.

«Бедные малютки! Они ведь целый год ждут, когда придет Санта-Клаус! Ах, если б они могли видеть катания Санта-Клауса в Июльвилле! Их устраивают каждый вечер в девять, а потом еще раз повторяют в одиннадцать. Северные олешки, стуча копытцами, сходят по крыше Милого Дома, и за этим можно наблюдать прямо на Городской площади или по местному телевидению, а потом из саней выходит Санта и прыгает прямиком в каминную трубу — точно чертик из шкатулки, только наоборот. Ну, разве не приятно было бы детишкам увидеть такое? А у лисенка Рудольфа нос горит, как буферный фонарь! Но, похоже, в Корпорации просто не знают, как доставить ребенка на остров Рождества, не причинив ему слишком большого разочарования, хотя этот тур, по-моему, доведен до совершенства. Знаешь, я бы ни за что не отправилась в другие миры. Одному богу известно, чем это может кончиться! А остров Рождества — удовольствие гарантированное. Но все же жаль, что нельзя брать с собой больных малышей. Ведь бедняжкам пришлось бы тогда столько мучиться в шумном аэропорту, хотя само путешествие и стало бы для любого из них поистине целебным. — И добросердечная Сьюли вздыхает. — Вот я, например, этого явно не заслужила! — говорит она. — Порой я думаю, что больше никогда туда не поеду. Я ведь не должна, правда? Я делаю это просто из жадности. Нужно хотя бы раз просто подождать, пока Рождество само придет к тебе. Но ждать всегда приходится так долго — от одного декабря до другого…»

В мире Великой Радости есть и другие праздничные острова, но кузина Сьюли посещала только остров Пасхи. Ей он не слишком понравился, потому что она очень замерзла по дороге туда и чересчур сильно волновалась во время перелета из Денвера в Сиэтл. Тогда она — что было довольно рискованно — поменяла миры, уже сидя в самолете, хотя самолет и стоял на земле: его уже в третий раз очищали ото льда в связи со снежной бурей. «В общем, я выбрала не самое удачное время для путешествий», — призналась Сьюли.

На обложке рекламного буклета изображена песчаная дюна, и на ее вершине — хорошо знакомые нам хмурые монолиты с острова Пасхи из нашего мира. Моя кузина, похоже, просто пропустила эту информацию или не обратила на нее внимания. «Наверное, я искала что-нибудь священное, — сказала она. — Мне очень понравилась, например, выставка пасхальных яиц, принадлежавших русскому императору. Сплошь рубины, золото и тому подобное. Яйца были просто прелестны! Но скажи, зачем русским императорам столько яиц? Я где-то читала, что они ставили их на подставки. Это очень странно! Я думаю, что все они просто были коммунистами. Но кролики? Господи! Да там же повсюду кролики! Того и гляди наступишь. Я никогда особенно не любила кроликов — это у меня с тех пор, как Джеймс пытался выращивать кроликов и продавать их в мясную лавку на рынке в Огасте. Его Фред Ингли подговорил. Но кролики оказались никому не нужны, и на рынке их никто не покупал. А Джеймс с горя заработал себе опухоль, когда кролики подцепили какую-то кроличью болезнь и за неделю все передохли. Они мерли просто как мухи, один за другим, и мне совершенно некуда было девать их несчастные трупики, так что пришлось развести костер и все это спалить. Господи! Не люблю я вспоминать эту историю… Ну, так вот. На острове Пасхи полно маленьких цыпляток, они с писком бегают повсюду и очень милые. И корзины на рынке Банни Хоп просто великолепны. Но больше я там ничего не могла позволить себе купить. И еще там было ужасно жарко! Хотя я все время думала о том, какой мокрый снег с дождем валил в Денвере. Нет, наверное, я просто была не в том настроении. И там слишком много яиц и кроликов!»

Как написано в рекламных брошюрах, острова Рождества, Пасхи и Четвертого Июля самые большие, наиболее развитые в плане туризма и чаще всего посещаемые. Острову Хэллоуин посвящена гораздо более скромная брошюра. В ней рассказывается в основном о различных семейных развлечениях, так что этот остров явно рассчитан на застрявших в аэропорту родителей с детьми.

Судя по фотографиям, остров Хэллоуин прямо-таки усыпан тыквами, но я не могу с уверенностью сказать, настоящие это тыквы или искусственные. Там есть ярмарка развлечений с американскими горками, катаниями на привидениях, туннелем ужасов и тому подобным. Местные жители, обслуживающие гостей в гостиницах, ресторанах и кафе, одеты ведьмами, вурдалаками, привидениями, инопланетянами и… Рональдом Рейганом. Вам могут предложить, например, аттракцион «Трюкачи, или Как весело угоститься и провести вечерок. Безопасно! Все под контролем! (Сладости с гарантией качества и абсолютно безопасные для здоровья)». Пока детей водят из дома в дом по Городу Привидений, родители могут посмотреть один из «Ста фильмов ужасов» на большом телеэкране в номере, который снят для них в доме Семейки Адамс или в Замке Франкенштейна.

Я заметила этакую пуританскую нотку в голосе кузины Сьюли, когда она давала мне брошюру об острове Хэллоуин. Да и в тексте самой брошюры немало вежливых, но вполне убедительных предупреждений со стороны протестантских священников различного ранга. Все они, правда, тоже считают, что остров Хэллоуин «совершенно безопасен как для взрослых, так и для детей» и там нет «абсолютно ничего вредного или раздражающего», но я все же почувствовала в этих уверениях некую неискренность: святоши наверняка почуяли, что от подобных развлечений попахивает серой, а их острые глаза, возможно, разглядели на песчаных пляжах острова и отпечатки козлиных копыт.

Рекламный материал, посвященный острову Четвертого Июля, куда более хвалебный и отнюдь не носит оборонительного характера. Там есть все — от реального поднятия флага на Айво Джима до четырехчасового еженощного представления с фейерверком, от ресторана бифштексов «Мы едины в строю» до авеню Президентов, по обеим сторонам которой выстроились статуи, и молебственной часовни «Все мы под Богом Неделимым» — и все это сделано с размахом, и все детали до последней красно-бело-сине-полосатые и звездные. Корпорация явно ожидает большой наплыв патриотически настроенных посетителей. Интерактивный показ экспозиции музея «Наши герои», оружейного шоу и Всеамериканских Садов Победы (основные цветущие растения — сальвия, лобелия, иберийка) весьма популярны на сайте этого острова в Интернете; там же каждый и в любое время может интерактивно повторить Клятву Верности вместе с хором из пяти тысяч виртуальных школьников.

Гостиницы на острове Четвертого Июля самые разные — от кемпинга «имени Джорджа Вашингтона» (две звезды) до великолепного огромного «Отеля-люкс имени Джорджа Буша» (шесть звезд). (Мне и в голову не пришло надеяться на скромненький мотель с почасовой оплатой; такое заведение наверняка носило бы название типа «Последний приют отщепенца».)

По сравнению с высотными зданиями, вздымающимися над белыми песчаными пляжами, синей кромкой моря и красными зонтами, широкими улицами и мраморными скульптурами острова Четвертого Июля, остров Валентинова Дня выглядит скромным и старомодным. Он, разумеется, имеет форму сердечка, как и город Истинной Любви. Там много нежно-розового и белого цветов и великое множество апартаментов для медового месяца — а также и для второго медового месяца, и для третьего, и для вечного медового месяца — в отеле «Шоколадная бонбоньерка». Велосипеды с двойным седлом можно взять напрокат. Улыбающиеся местные дети, одетые (то есть практически голые), как купидоны, фотографируются с улыбающимися парами, прицеливаясь в них из лука, на фоне беседок, увитых искусственными розами. «По-моему, когда ты в соответствующем настроении и с соответствующим партнером, это может быть очень даже мило», — резюмировала кузина Сьюли, рассеянно листая буклет, посвященный этому острову.

В рекламной брошюре, посвященной острову Нового Года, сообщается, что «все гостиницы там совершенно новые». На самом деле там всего одна гостиница: огромный отель, в котором четырнадцать банкетных залов и шесть бальных, а на крыше — площадка для гольфа. Единственный снимок, сделанный за пределами этого отеля — вид откуда-то сверху на его огромный двор, освещенный китайскими фонариками. Остров Нового Года явно предназначен для кратковременных посещений — на несколько часов или на одну ночь. Сюда прибывают те, кто не может тратить слишком много времени, но все же хочет получить «действительно незабываемый новогодний вечер, лучший в вашей жизни», а потому, если не считать площадки для гольфа, все развлечения в этом отеле связаны именно со встречей Нового года.

Впрочем, ассортимент их довольно обширен: один прием устраивается в бальном зале с позолоченными стенами, с воздушными шариками, настоящим оркестром и вальсами; другой — в зале «Воспоминания о жизни в Гринич-вилледж», с джазом и контрабандным джином; третий — в баре «Давай выпьем», еще один — в зале «Влюбленные хиппи шестидесятых» и так далее. Соответствующий наряд — от бального платья и смокинга до пурпурного головного убора индейцев из племени могаук, накладного носа и губ, — можно взять напрокат. Изучая на фотографиях лица участников таких приемов и вечеринок, я пришла к выводу, что и соответствующую компанию для подобного мероприятия тоже можно взять напрокат. Среди танцующих, за буфетными стойками и тех, кто поднимает бокалы с шампанским, было много хорошеньких молодых женщин и вполне привлекательных мужчин лет сорока. Все стройные, темноволосые, все как один улыбаются и совсем не похожи на туристов. Зато настоящих туристов можно было узнать сразу.

Из этих брошюр я поняла, что визит в мир Великой Радости может оказаться затеей весьма дорогостоящей, хотя там и не приводится ни одного списка цен. Если же позвонить по номеру 800 или попытаться выяснить что-либо по Интернету, тебя всего лишь заверят, что доставка в этот мир «абсолютно бесплатная», и радостным тоном предложат на всякий случай захватить с собой «действующую кредитную карточку». Кузина Сьюли, правда, уверяет меня, что мир Радости «и вполовину не так ужасен, как это место во Флориде с таким смешным названием, куда Салли Энн так настойчиво нас звала. Дорогая, да ТАМ тебя уж точно обдерут КАК ЛИПКУ!

На острове Нового Года как раз перед полуночью (которая, как я полагаю, наступает там каждые двенадцать часов, а возможно, и каждые шесть) все, кто еще может стоять на ногах, стадами вытекают в большой двор, где огромный, в три этажа высотой телеэкран показывает хрустальный шар, опускающийся на Таймс-сквер. Все берутся за руки, поднимают бокалы с шампанским и поют. Взлетают фейерверки, льется вино, празднество продолжается. Оно все продолжается и продолжается… Интересно, думала я, когда же они успевают сделать в этих залах уборку? Впрочем, у них, возможно, есть несколько одинаковых залов — один используется, а другой в это время чистят и моют. И никто ничего не замечает. А как они отправляют пьяных в стельку туристов обратно в аэропорт, в исходную, так сказать, точку? Это ведь нужно сделать вовремя, а если они этого не сделают, то против них вполне можно возбудить судебное преследование. Хотя, пожалуй, совершенно бессмысленно преследовать в судебном порядке подобную корпорацию. Мне также было очень интересно узнать, ЧТО они разрешают курить на вечеринке «Влюбленные хиппи шестидесятых» и какими наркотиками пользуются на «Подпольной вечеринке панков»? И как этих-то гостей потом отправляют в исходную точку?

Так или иначе, если на этом острове всегда канун Нового года, то первого дня Нового года там не бывает никогда. И никаких решений тут принимать не нужно. Не нужно даже отсылать участников вечеринки домой до тех пор, пока они еще хотят продолжать свой праздник, пока снова не начнут бить часы, хрустальный шар не начнет опускаться на Таймс-сквер, снова не начнут взрываться петарды и все снова не запоют «За дружбу старую до дна…» и не нальют еще шампанского. Далее этого мое воображение идти отказывалось. Оно не желало разворачивать передо мной какие-то иные возможности жизни на острове Нового Года. И я чувствовала, что таковых просто не имеется.

Мы с кузиной Сьюли отнюдь не всегда совпадаем во взглядах, но в данном случае мы полностью друг с другом согласны. «Я ни за что не отправилась бы на этот остров! — решительно заявила она. — Я всегда НЕНАВИДЕЛА канун Нового года».

Я заметила, что одним из элементов развлечения на этом острове был китайский Новый год с парадом Дракона, какие устраивают и у нас в Сан-Франциско. Причем местные жители на фотографиях куда более убедительно выглядели в роли американских китайцев, чем в роли купидонов, эльфов или революционных солдат, пересекающих Делавэр. «А есть ли в мире Великой Радости хоть какие-нибудь неамериканские острова?» — подумала я. Сьюли высказалась по этому поводу весьма туманно. «Там множество всяких островов, — сказала она. — И некоторые, по-моему, могут быть иностранными».

Имея в виду этот, а также некоторые другие вопросы, я позвонила своей приятельнице Сите Дьюлип и страшно удивилась, когда она сказала мне, что даже не слышала о мире Великой Радости. Я рассказала ей все, что могла, и отослала ей всю имевшуюся у меня литературу.

Через неделю или через две Сита мне позвонила. Она пыталась связаться с Корпорацией Великой Радости и, естественно, столкнулась с непреодолимыми трудностями, пробуя пробиться дальше номера 800. Однако Сита — человек знающий и настойчивый, и, в конце концов, она как-то умаслила сотрудника из отдела Связей с общественностью, и он прислал ей целую кучу рекламных брошюр и каталогов, весьма похожих на те, которые удалось собрать моей кузине Сьюли, а также список-памятку островных проектов. Все это были разработки его отдела, а также отдела Развития, пока находившиеся на рассмотрении у глав Корпорации, которые и принимают окончательное решение. Там, например, были такие идеи:

1. Создать остров Синка де Майо (план полностью разработан и, по всей очевидности, будет воплощен в жизнь).

2. Учредить праздник «Седер каждую ночь!»*[2] (Корпорации явно не хватало информации, и проект, судя по всему, был положен на полку).

3. Создать некий африканский остров «Кванзаа!» (с весьма условными удобствами и довольно необычными развлечениями, однако на этом проекте имелось несколько одобрительных замечаний воротил Корпорации вроде «Давайте, давайте!», «Стоит попробовать!» и т. п.).

4. Странный проект под названием «Вечный Тет», о котором практически не было никаких дополнительных сведений.

5. Создание острова «Холи Холи Холи» (к проекту прилагалась длинная, исполненная энтузиазма справка, в которой описывались различные способы использования окрашенной жидкости и разноцветных порошков, которыми индийцы посыпают друг друга во время праздника «Холи», а также воспевалась зрелищность классических индийских танцев. Справка была подписана Р. Чандранатаном. Похоже, идея не получила особой поддержки). Впрочем, Сита Дьюлип продолжает исследовать деятельность Корпорации Великой Радости и созданный ею мир.

Уже написав все это, я решила подождать еще немного, пока не получу от Ситы какой-нибудь новой информации. Но прошел почти год, прежде чем она смогла вновь связаться со мной и назначить мне встречу.

А вскоре после нашей встречи Сита решила уведомить такую всемирную организацию, как Агентство путешествий в иные миры, о деятельности Корпорации в мире Великой Радости, превращенном ею в Мир Праздника, но оказалось, что Агентству все это давным-давно известно. Этот мир, чего мы обе не знали, был даже описан (правда, в своем исходном состоянии) в «Энциклопедии миров» и назывался Мусу Сум.

Агентство, как, собственно, и следовало ожидать, было перегружено проблемами регистрации и исследования только что открытых миров, установлением и инспектированием точек пересылки, возможностями проживания туристов и тысячей прочих ответственных дел. Но когда в АПИМе узнали, что некий мир закрыт для свободного доступа, а жителей его содержат точно в концлагере, управляя ими почти с той же жестокостью, но с неизменной выгодой для пресловутой Корпорации, то отреагировали мгновенно и весьма решительно.

Я не знаю, как именно Агентство осуществляет свои полномочия и на чем эти полномочия основаны, а также — каким инструментом убеждения оно могло воспользоваться, но только Корпорации Великой Радости больше не существует. Она исчезла столь же загадочным путем, как и возникла, так и не обретя ни собственной истории, ни собственного лица, ни даже намека на какую бы то ни было подотчетность.

Сита вскоре прислала мне новую рекламную литературу из мира Мусу Сум. Островными курортами теперь управляют сами островитяне — на кооперативной основе и (в течение первого года) под наблюдением экспертов-советников АПИМе.

И это весьма разумно. Слабо развитая и весьма мало приспособленная к содержанию самой себя экономика данного мира была полностью разрушена деятельностью Корпорации Великой Радости, так что за одну ночь ее не восстановишь. С другой стороны, многочисленные отели, рестораны, американские горки и прочее остались на месте, как и люди, которые специально обучены обслуживать и развлекать туристов и вполне способны зарабатывать себе на жизнь благодаря своим профессиональным умениям. С другой стороны, это немного тревожит. Особенно мне не нравится остров Четвертого Июля, этот оргиастический памятник американскому сентиментальному национализму, где теперь живут и работают люди, ничего не знающие об Америке за исключением того, что в течение долгих лет американцы безжалостно их эксплуатировали. Впрочем, вряд ли даже в этом мире можно совсем обойтись без эксплуатации; она ведь может быть, что называется, двух родов.

Я знакома с одним из аборигенов мира Мусу Сум; он был одним из первых, кто воспользовался вновь полученной свободой передвижения. Собственно, это Сита попросила его прибыть в наш мир и повидаться со мной. Он весьма трогательно поблагодарил меня за участие в освобождении его народа. То, что это произошло, в общем, совершенно случайно, для Эсмо Со My не имело никакого значения, и он в качестве «благодарственного дара народа Мусу Сум» преподнес мне подарок — маленький плетеный шарик, детскую игрушку довольно грубой работы. «Мы не делаем таких прекрасных вещей, как вы, американцы», — сказал он извиняющимся тоном, но я думаю, он прекрасно видел, как я тронута этим подарком.

По-английски Эсмо Со My говорил вполне бегло. Мальчишкой он изображал одного из эльфов, сопровождавших Санта Клауса, а затем стал работать на острове Нового Года официантом и, по совместительству, жиголо. «Это было не то чтобы плохо, — сказал он. — Это было очень плохо! — И его выразительное скуластое лицо сморщилось в веселой и одновременно презрительной усмешке. — Но все же не очень-очень плохо. Только еда была очень-очень плохой».

Эсмо Со My описал мне свой настоящий мир: это сотни островов, разбросанных по просторам морей и океанов, и на многих проживают всего одна-две семьи; а потому люди все время путешествуют — ездят с островка на островок на катамаранах. «Все время ездят друг к другу в гости», — сказал мой новый приятель.

Корпорация Великой Радости, сконцентрировав практически все население на одном архипелаге, запретила людям плавать и внутри данной территории, и за ее пределами. «Они сжигали наши лодки», — кратко пояснил Эсмо Со My.

Он родился на островке, расположенном значительно южнее Праздничных островов, и теперь снова туда вернулся. «Если бы я остался работать в отеле, — сказал он, — я зарабатывал бы куда больше, но мне все равно». Я попросила его рассказать мне о той жизни, которую он ведет теперь дома, и он засмеялся:

«О, у меня дома праздников не бывает! Потому что мы ужасно ленивые! Мы час или два трудимся в садах, а потом отдыхаем. Играем с детьми. Выходим в море на парусах. Ловим рыбу. Купаемся. Спим. Готовим еду. Так зачем же нам праздники?»

Но моя кузина Сьюли была страшно разочарована, обнаружив, что миром Великой Радости теперь управляет АПИМ. «Вряд ли в августе я отправлюсь туда, — сказала она мне печально, когда я позвонила ей, чтобы поздравить с днем рождения. — Похоже, это будет ничуть не похоже на Рождество, раз там совсем другое правительство, верно ведь?»

ОСТРОВ НЕСПЯЩИХ

Люди, которые спят только по два-три часа в сутки, всегда гениальны. Во всяком случае, те, о которых я вам сейчас расскажу. Но не думайте, что все, о ком вы так и не услышите, дураки. Бессонница — это вообще гениально, по-моему. Подумайте, сколько можно сделать, сколько мыслей передумать, сколько книг прочитать, сколько раз заняться любовью, пока всякие сонные тетери лежат под одеялом и храпят.

В мире Оричи, во многом весьма схожим с нашим, есть люди, которые вообще не спят.

Группа ученых из Хай Бризала, которые и сами принадлежат к народу оричи, пришла к убеждению, что сон — это рудиментарный поведенческий рефлекс, свойственный низшим млекопитающим, но отнюдь не разумным гуманоидам. Сон, с их точки зрения, способен, возможно, сохранить покой весьма возбудимых обезьяноподобных и уберечь их от нанесения вреда своему здоровью, но он столь же иррелевантен жизни цивилизованных людей, как и зимняя спячка. Более того, сон препятствует интеллектуальному развитию, представляя собой некий постоянно действующий глушитель разума. Каждую ночь, прерывая деятельность мозга и грубо вмешиваясь в стройную последовательность мышления, сон не дает человеку достигнуть своего интеллектуального максимума. «Сон делает нас глупцами!» — таков девиз ученых оричи.

Правительство Оричи, опасаясь вторжения соперничающего народа нуум, поддерживало любые эксперименты, которые могли бы позволить ученым Хай Бризала создать самое лучшее оружие или мыслителей, обладающих сверхъестественными возможностями. Таким образом, имея в своем распоряжении значительные средства, сотрудничая с самыми блестящими представителями генетической инженерии, а также заполучив в свое полное распоряжение десять пар супругов-патриотов, находящихся в детородном возрасте, ученые скрылись за воротами научного городка и начали работу над программой, получившей в местных массмедиа, с удовольствием эту программу поддерживавших, название «Суперумники». И в течение четырех лет на свет появились первые абсолютно не спящие дети. (Миллионы молодых родителей с воспаленными от недосыпания глазами могут, конечно, оспаривать мое утверждение, но, по-моему, обычный младенец крепко засыпает только перед тем, как его родителям пора вставать.)

Первые младенцы у них, правда, погибли — некоторые в первые же недели, другие через несколько месяцев. Дети плакали, не умолкая, день и ночь и в итоге, совершенно обессилев, умолкали навсегда.

И тогда ученые решили, что для новорожденного сон есть некое продолжение его внутриутробного развития, которого никак нельзя избежать.

Известно, что ученые Хай Бризала и Нуума всегда пребывали в состоянии глубочайшей конфронтации.

По слухам, в Нууме даже работали над созданием некоей передающейся по воздуху инфекции, способной стерилизовать всех мужчин Хай Бризала разом. Поддержка народом оричи программы «Суперумники» несколько ослабела после смерти младенцев, но правительство своего отношения к эксперименту не изменило; отослав генетиков к месту прежней работы, оно объявило набор новых добровольцев. И уже в первый день двадцать две патриотически настроенные пары подписали контракт. А менее чем через два года на свет стало появляться новое поколение суперумников.

Программирование на этот раз оказалось куда более деликатным и точным. Новорожденным предстояло для начала спать почти столько же, сколько спят обычные младенцы, а потом все дольше и дольше бодрствовать, пока годам к четырем они, как ожидалось, не научатся обходиться вообще без сна.

И они научились. Они не погибли! Они прекрасно развивались и выглядели, как самые обычные здоровые ребятишки. Все двадцать два ребенка узнавали своих мам и улыбались, все, как полагается, дрыгали ножками, ворковали, сосали грудь, ползали — и вообще делали все, что делают маленькие дети. В том числе и спали. Все они казались отлично развитыми и умненькими, потому что им уделялось много внимания, да и окружавшая их среда была замечательно интересной, но признаков гениальности они пока что не проявляли. Они постепенно учились всему, чему и прочие дети: сперва лепетали «ням-ням» и «бай-бай», потом стали говорить «мама» и «папа», потом «нет» и прочие словечки из лексикона малышей. Надо сказать они совсем незначительно отличались от детишек среднего уровня развития. Однако, как считали ученые, резкое ускорение развития их интеллекта должно было начаться, как только они начнут бодрствовать большую часть суток.

К двум годам почти все они спали менее шести часов за ночь. Были, правда, кое-какие естественные различия в том, что руководители программы называли «развитием детской бессонницы». Чемпионом оказался мальчик Ха Даб, который отказался от дневного сна в возрасте десяти месяцев, а в два года с небольшим спал всего два-три часа за ночь.

В течение нескольких месяцев Ха Даб, хорошенький мальчик с большими глазами и серебристыми кудряшками, был любимцем всего Хай Бризала, жители которого постоянно смотрели по телевизору программу «Суперумники». Вот Ха Даб весело ползет через комнату навстречу руководителю проекта, доктору и магистру разнообразных наук, профессору Уй Тагу, автору работы «Бессонница — вот ответ». Профессор наклоняется и с приветливой улыбкой пожимает протянутую маленькую ручонку. А вот Ха Даб валяется в траве, играя со щенком блэпдога, подаренным ему Высшим Остроугольником Хай Бризала; а вот он сворачивается клубком в своей кроватке, засунув большой палец в рот и явно собираясь уснуть, и вдруг вскакивает и, озорно блестя ясными глазенками, показывает язык оператору. Программа пользовалась огромным успехом, но потом как-то незаметно исчезла из эфира, что, впрочем, часто бывает с сиюминутными увлечениями зрителей, и более года о ней ничего не было слышно.

Затем в местном Интернете на сайте Интеллектуалов появилась некая видеоинформация, весьма осторожно касавшаяся некоторых основных — и, похоже, до сих пор не решенных — вопросов теории детской бессонницы и воспитания суперумников из подопытных детишек. Наиболее выразительными были те кадры, где Ха Даб, которому теперь исполнилось уже три с половиной года и который совершенно перестал спать, играет со своим блэпдогом. Совершенно очаровательные мальчик и пес прекрасно проводили время, хулиганя в парке научного городка, но возникала странная тревога, когда голенький малыш послушно следовал за собакой, а не наоборот. Кроме того, Ха Даб также казался странно индифферентным к присутствию чужих людей, а когда ему задавали вопрос, он иногда полностью игнорировал спросившего, а иногда все же отвечал, но так, словно ни человеческая речь, ни человеческое общение никакого значения для него не имеют. Когда его спрашивали: «Ты уже ходишь в школу?», он молча делал несколько шагов в сторону и прямо перед камерами садился какать. И при этом его поведение отнюдь не выглядело вызывающим. Просто ребенок был начисто лишен элементарных понятий о стыде и стыдливости.

Зато другой ребенок, показанный на презентации, изящная девочка лет четырех по имени Ра Нья, которую ученые назвали «развивающейся несколько замедленно», поскольку она все еще спала ночью целых четыре часа, оказалась чрезвычайно живой и милой болтушкой. Она охотно рассказывала репортерам, что в школе ей очень нравится, потому что там есть микроскопы, в которых «копошатся всякие маленькие штучки», а букварь свой она теперь может прочитать с начала и до конца. Однако Ра Нья так и не стала очередной любимицей публики. После этого ученые более двух лет не допускали телевизионщиков на территорию научного городка — пока общественное любопытство не стало настолько сильным, что они не выдержали его давления и сдались.

И тогда профессор Уй Таг объявил, что испытания бессонницей прошли успешно. Все двадцать два подопытных ребенка — им теперь было от четырех до шести лет — спят не более получаса за ночь и все пребывают в добром здравии. Что же касается их интеллектуального развития, которое, как объяснил профессор, происходит, разумеется, иначе, чем у детей, которые слишком много спят, то его вообще нельзя измерять привычными мерками. Однако, сказал он, нет и не может быть ни малейших сомнений в том, что интеллект подопытных детей развит чрезвычайно.

Это заявление, впрочем, не совсем удовлетворило телезрителей, а также и тех ученых, которые давно уже ставили под сомнение теорию детской бессонницы. Не удовлетворило оно и правительство, столь активно поддерживавшее программу профессора Уй Тага в надежде получить поколение гениев, способных поставить на колени соседний Нуум и подтвердить гениальность ученых Хай Бризала. После довольно длительных совещаний различных комитетов, комиссий и частных лиц Комиссия по Научным Исследованиям поручила группе незаинтересованных ученых проинспектировать деятельность группы Уй Тага, который яростно этому решению сопротивлялся, и представить отчет о проделанной работе.

Вскоре инспекторы обнаружили, что многие родители подопытных детишек прямо-таки горят желанием побеседовать с ними. Многие также умоляли посоветовать, как им теперь вылечить своих малышей. Один за другим эти отчаявшиеся матери и отцы в ужасе восклицали: «Но ведь они же стали настоящими лунатиками! Они ходят во сне!»

Одна молодая мать, женщина необразованная, но весьма наблюдательная, поставив своего сынишку перед зеркалом, попросила одного из инспекторов понаблюдать за ним. «Ми Мин, — обратилась она к ребенку, — посмотри-ка туда. Кто это там, в зеркале? Скажи, детка, кто там такой? Ну же, Ми Мин, кто этот маленький мальчик и что он делает?» Но Ми Мин, согласно приведенной в отчете записи инспектора, «никак не отреагировал на свое отражение, не проявил к нему ни малейшего интереса и даже ни разу не посмотрел в глаза своему двойнику». Далее инспектор пишет: «Впоследствии я заметил, что хотя взгляд мальчика иногда случайно и падал на меня, но в глаза мне он ни разу не посмотрел. Признаюсь, я тоже не мог посмотреть ему в глаза. И мне это представляется фактом весьма тревожным».

Тревожным фактом этому инспектору показалось и то, что ни один из этих детей никогда и ни на что не показывал пальцем, не следовал советам посмотреть туда, куда ему указывали пальцем другие. «Животные и маленькие дети, — писал этот ученый, — смотрят, конечно, в первую очередь на сам указующий перст, а не в том направлении, куда он указывает, и никогда сами не указывают на себя. Указывание пальцем как значимый и понимаемый жест — нормальный этап развития ребенка на первом году его жизни».

Суперумники подчинялись самым простым и прямым указаниям, но как-то странно, рассеянно. Если им, например, говорили: «Пойди на кухню», или «Сядь», они поступали так почти всегда, но если кого-то из них спрашивали: «Есть хочешь?», то ребенок мог пойти, а мог и не пойти на кухню или к столу, хоть и знал, что там ему дадут поесть. Ударившись, никто из этих детей не бежал к взрослым с криком «бо-бо вот тут!»; они просто ложились на землю, поджимали ноги к животу и лежали молча или слабо поскуливая. Кто-то из отцов сказал инспекторам о своем сыне: «Он словно не понимает, что с ним что-то случилось. Словно знает: что-то случилось, но не понимает, что случилось именно с ним». И гордо прибавил: «Он упрямый. Настоящий солдат! Никогда не просит о помощи».

Нежные слова, похоже, для этих малышей ничего не значили, хотя, если их приласкать, они вполне могли потереться о твое плечо мордашкой или даже прижаться к тебе. Иногда они даже лепетали нечто ласковое, вроде «холосый-плехолосый!» или «мамулечка тепленькая» — но не в ответ на слова любви, а как бы просто так, ни с того ни с сего. Они откликались, когда их звали по имени, а если кто-то спрашивал, как их зовут, называли свое имя, но не все. Родители утверждали, что дети «слишком часто разговаривают сами с собой и никого не слышат». Местоимения суперумники использовали совершенно произвольно — «ты» вместо «я», «меня» вместо «их» и т. п… Их высказывания становились все более спонтанными и бессмысленными; на вопросы они практически не отвечали или отвечали невпопад.

После целого года терпеливого и интенсивного обследования и многочисленных совещаний инспекторы опубликовали свой первый отчет, составленный, надо сказать, весьма осторожно. Особое внимание они уделили девочке Ра Нья, которая продолжала каждую ночь спать чуть ли не по часу и даже днем порой ненадолго задремывала, а потому считалась — в терминах эксперимента — откровенной неудачей. Отличие Ра Нья от остальных суперумников очень живо и безо всяких предосторожностей описал в своем интервью телевизионщикам один из инспекторов: «Это очень милая девочка, очень мечтательная. Впрочем, они все мечтательные. Ее разум точно все время бродит где-то сам по себе, и разговаривать с ней — почти то же самое, что разговаривать с собакой: она вроде бы слушает вас, но большая часть ваших слов для нее — просто некий относительно знакомый шум. А порой она, бывает, вздрогнет, встрепенется, словно только что проснулась, и вот она уже ЗДЕСЬ, с вами, и все отлично ПОНИМАЕТ. Надо сказать, больше никто из этих детей ни разу не проявил такого понимания. Они все постоянно где-то не здесь. Они, пожалуй, вообще нигде».

Окончательный вывод, сделанный инспекторами, гласил: «Постоянное бодрствование, по всей видимости, мешает мозгу достигнуть полного созревания».

Публика целый месяц с удовольствием вопила насчет «маленьких зомби», «бодрствующих младенцев с мертвыми мозгами», «запрограммированного аутизма» и «принесения младенцев в жертву на алтаре науки». Также был весьма популярен лозунг с трагическим подтекстом: «Почему они не дают мне спать, мамочка?» Но потом всякий интерес к эксперименту угас.

А вот интерес к нему правительства не угасал еще целых двенадцать лет благодаря неослабевающему энтузиазму профессора Уй Тага, который имел прямую поддержку среди чиновников Высшего Остроугольника, а также среди военных советников и некоторых влиятельных генералов армии. Но в конце концов, совершенно незаметно для широких масс, финансовая поддержка проекта была прекращена.

Многие из ученых, наблюдавших за работой группы Уй Тага, к этому времени давно покинули научный городок. Сам профессор Уй Таг не перенес удара, получил инфаркт и умер. Несчастные родители суперумников — которых все это время силой удерживали в городке, стараясь, правда, хорошо их кормить, одевать и, естественно, обеспечивать всеми современными удобствами, за исключением средств связи, — тоже наконец обрели свободу и буквально взвыли, умоляя научный мир о помощи.

Их «детишкам» теперь было от пятнадцати до семнадцати лет, и спать им совершенно не требовалось. Одновременно со вступлением в пубертатный период они обрели также то, что некоторые называли «иным сознанием», другие — «бодрствующим бессознательным», а третьи — «лунатизмом». Последнее определение было абсолютно неправильным. Это были кто угодно, только не лунатики, ибо совсем не спали и отнюдь не пребывали в полном неведении относительно того, что их окружает, как это бывает с настоящими лунатиками, которые ходят во сне порой посреди улиц с оживленным движением или тщетно пытаются стереть с руки несуществующее проклятое пятно. Эти юноши и девушки в любое время прекрасно сознавали, что происходит вокруг них, и всегда бодрствовали.

Физически все они были вполне здоровы. А поскольку их хорошо и регулярно кормили, да и дополнительно перекусить им позволялось всегда, они не приобрели никаких охотничьих или захватнических навыков. В основном они бесцельно бродили или бегали по отведенной им территории, порой висели на кольцах или качались на качелях или на ветвях деревьев, копали в земле ямки или строили из песка башенки, по-щенячьи боролись друг с другом. Но, по мере того как они достигали зрелости, эта щенячья возня стала приводить к сексуальным забавам, а вскоре и к соитиям.

В течение столь длительного заточения в научном городке две матери и один отец из числа родителей суперумников совершили самоубийство, а один из отцов умер от удара. Остальные сорок родителей установили круглосуточное дежурство и вели его годами, пытаясь как-то удержать «в рамках приличий» своих почти взрослых детей — двенадцать девушек и десять юношей, которые никогда не спят. Условия эксперимента запрещали родителям запирать своих детей в каком-либо помещении, так что они никак не могли удержать их от общения друг с другом. Мольбы родителей о том, чтобы им доставили замки и противозачаточные средства, были решительно отвергнуты профессором Уй Тагом, совершенно убежденным, что уже второе поколение неспящих полностью подтвердит верность его теории, изложенной в пока что не опубликованном труде «Бессонница: ответ грядет».

Когда двери научного городка наконец распахнулись, четыре девушки уже произвели на свет младенцев, о которых теперь заботились бабушки и дедушки. Еще три девушки были беременны. Одна из матерей, которую изнасиловал один из неспящих подростков, также была беременна. Ей, естественно, разрешили сделать аборт.

Затем последовал довольно темный и постыдный период, в течение которого правительство сняло с себя всякую ответственность за этот эксперимент и предоставило его участникам возможность самим заботиться о себе. Некоторые из суперумников стали жертвами сексуальных извращенцев и любителей порнографии. Одного убила собственная мать, предположительно в порядке самозащиты. Впоследствии она непродолжительное время провела в тюрьме. Наконец, в период правления Сорок Четвертого Высшего Остроугольника, всех оставшихся в живых неспящих вместе с родившимися у них детьми отправили в резервацию, созданную на уединенном островке в обширной дельте реки Ру My, где их потомки так и живут с тех пор, опекаемые населением Хай Бризала.

Второе поколение неспящих хоть и не подтвердило теорию Уй Тага, но доказало мастерство тамошней генной инженерии: дети получались точно такими же, как их родители; ни один из потомков суперумников после пяти лет не испытывал ни малейшей потребности в сне.

На острове Неспящих сейчас проживает около пятидесяти пяти таких людей. Климат там очень теплый, так что ходят они голышом. Фрукты, сыр, хлеб и другую пищу, не требующую приготовления, через день привозит и оставляет на берегу армейский катер. За исключением подвоза продуктов, строжайше запрещены любые контакты с неспящими, в том числе и любая гуманитарная или медицинская помощь. Туристы, включая и тех, что прибыли из иных миров, допускаются на соседний островок, где они изредка могут увидеть неспящих, подглядывая из-за жалюзи в мощную подзорную трубу или бинокль. На сам остров периодически забрасываются группы научных наблюдателей, которые размещаются в двух особых башнях, абсолютно не доступных для неспящих и оборудованных инфракрасными и прочими, в высшей степени хитроумными, приборами слежения, а также зеркальными окнами. Пикеты, организуемые ассоциацией «Спасем наших неспящих!», получили разрешение организовывать бессонные бдения на южном берегу реки Ру My. Время от времени активисты движения предпринимают попытки добраться до неспящих на лодках и спасти их, но армейские сторожевые катера и вертолеты всегда эти попытки пресекают.

Неспящие греются на солнышке, гуляют, бегают, забираются на скалы, качаются на ветвях деревьев, лениво борются друг с другом, ищут насекомых в голове у себя и друг у друга, обнимают и кормят грудью новорожденных и занимаются сексом. Мужские особи устраивают между собой настоящие поединки из-за самок, а зачастую поколачивают и самок, если те отказывают им в сексуальных утехах. Все время от времени дерутся друг с другом из-за наиболее вкусных кусочков, в результате происходит немало совершенно бессмысленных убийств. Групповое изнасилование здесь в порядке вещей, особенно если мужские особи увидят совокупляющуюся парочку. Есть, правда, некоторые показатели весьма нежного отношения матерей к новорожденным младенцам и чего-то похожего на дружбу между маленькими ребятишками. Но иных, так сказать социальных, отношений между неспящими не возникает. Старшие ничему не учат младших, никто вообще не проявляет ни желания учиться, ни хотя бы способности к подражанию. Большая часть самок рожает примерно раз в год, начиная лет с тринадцати-четырнадцати. Похоже, их материнские умения носят исключительно инстинктивный характер, хотя вопрос о том, есть ли у человеческих существ некие инстинктивные умения, не решен до сих пор. Так или иначе, но большая часть новорожденных погибает, и мать обычно оставляет умершего ребенка лежать, где лежал. Как только детей отнимают от груди, они вынуждены сами о себе заботиться. Впрочем, поскольку пищи на острове всегда более чем достаточно, многие доживают до пубертатного периода.

Смерть взрослой самки обычно происходит в результате жестокого обращения или в связи с сложными родами. Они редко доживают до тридцати лет. Мужские особи живут дольше, если, конечно, им удается миновать опасный период поздней юности, когда поединки между самцами ведутся практически постоянно. Дольше всех прожила обитательница острова Неспящих под номером ФБ-204 по прозвищу Фибби, которое ей дала команда наблюдателей. Фибби умерла в семьдесят один год и родила всего одного ребенка — тогда ей было четырнадцать лет, — после чего она, очевидно, стала бесплодной. Она никогда не противилась желанию самцов с нею совокупиться, а потому били ее редко. Фибби по природе была застенчивой, страшно ленивой и редко появлялась на берегу, да и то только для того, чтобы подобрать там что-нибудь из еды и тут же снова исчезнуть со своей добычей в лесу.

В настоящее время патриархом там является похожий на гризли самец МТТ-311 пятидесяти шести лет от роду, мускулистый и хорошо сложенный. Большую часть дня он валяется на песчаном пляже, греясь на солнце, а по ночам слоняется по лесу в центральной части острова. Иногда он развлекается тем, что выкапывает руками пещерки и канавы или складывает из камней плотины на ручье, но никакой конкретной цели эти канавы и плотины не служат; во всяком случае, плотины эти никогда не бывают достаточно водонепроницаемыми, чтобы заставить ручей изменить русло. Одна из молодых самок почти каждую ночь в течение нескольких часов строит нечто вроде огромных гнезд из кусков древесной коры и листьев, но сама никогда и ни для чего эти гнезда не использует. Некоторые самки охотятся на муравьев и гусениц, а также собирают личинки под корой упавших деревьев и поедают их. Это единственные зафиксированные наблюдателями свидетельства разумных поступков, вызванных определенными физическими потребностями.

Хотя все неспящие обычно выглядят крайне неопрятно, а самки к тому же чрезвычайно быстро старятся, по большей части эти бывшие «суперумники» в юности очень хороши собой. По словам всех наблюдателей, выражение лиц у них абсолютно безмятежное и неестественно спокойное. Недавно вышедшая книга о неспящих называлась «Счастливый народ?» — в языке оричи, правда, вопросительного знака нет, но к этому названию все равно был прибавлен равноценный значок.

Споры вокруг неспящих продолжаются. Счастлив ли ты, если не сознаешь, что счастлив? Что такое сознание? Является ли сознание таким уж большим благом, каким мы его считаем? Кто лучше «отключается» от реальной действительности — ящерица, греющаяся на солнце, или мудрый философ? От чего и зачем нам так необходимо время от времени «отключаться»? Между прочим, ящерицы существуют на свете куда дольше, чем философы, хотя ящерицы не моются, не хоронят своих мертвых и не ставят научных экспериментов. И ящериц было всегда куда больше, чем философов. Так, может быть, ящерицы — куда более удачливый вид живых существ, чем философы? Или просто бог любит ящериц больше, чем философов?

Насколько можно судить по перечню этих вопросов, наблюдение за неспящими, как и за ящерицами, указывает, похоже, что сознание отнюдь не является необходимым для счастливой чувственной жизни. И правда, будучи чрезмерно развитым, как это и происходит порой с людьми, сознание может даже препятствовать обретению истинного счастья и удовлетворенности самим собой: этакий червяк в яблоке.

Так что же, выходит, сознание вступает в противоречие с бытием? Извращает, задерживает, уродует его? Похоже, любая мистическая практика в любом из миров стремится избежать своей оценки со стороны сознания. Если Нирвана — это освобождение души (или разума) от самой себя для того, чтобы она могла воссоединиться с телом, уже пребывающим в его чистом единстве с миром (или с богом), то неужели неспящие уже достигли Нирваны?

Разумеется, сознание дается высокой ценой. И цена эта, по-видимому, то, что мы примерно треть своей жизни проводим во сне — становясь слепыми, глухими, немыми, беспомощными и лишенными способности мыслить.

Впрочем, способности мыслить мы не совсем лишены, ибо видим сны.

Поэма «Остров Неспящих», написанная Ну Лапом, изображает жизнь неспящих как некое «видение снов» или «мечту о снах».

Видение вод, что вечно текут меж песчаными дюнами,

Видение тел, раскрытых навстречу друг другу подобно цветам,

Видение глаз, всегда устремленных на небо, где солнце и звезды…

Трогательная поэма. Она предлагает одну из самых позитивных оценок неспящих. Однако ученые Хай Бризала — хотя им, возможно, и хотелось бы согласиться с этим поэтом, чтобы облегчить свое коллективное сознание, — вынуждены признать: неспящие не видят и не могут видеть снов.

Как и в нашем мире, лишь некоторые животные, включая птиц, собак, кошек, лошадей, обезьян и людей, регулярно впадают в то странное и в высшей степени специфическое состояние души и тела, которое называется «сон». И только в этом состоянии некоторые из них способны перейти в следующую фазу деятельности мозга, еще более специфическую и характеризуемую особой частотой сигналов; ее мы обычно и называем «сновидениями».

Мозг неспящего такой способности лишен. Он никогда не достигает подобных состояний. В этом отношении неспящие похожи на рептилий, которые могут охлаждаться до полной инертности, но никогда не впадают в спячку.

Один философ из Хай Бризала, То Хад, выразил эти парадоксы в следующих, на мой взгляд, довольно прихотливых высказываниях: чтобы быть самим собой, ты должен быть ничем; чтобы познать себя, ты должен научиться не узнавать ничего. Неспящие познают мир постоянно и узнают его мгновенно, без пропусков, не тратя времени на самого себя. Не видя снов, они не рассказывают историй, а потому и не испытывают необходимости пользоваться языком. Не имея языка, они не знают лжи. И, таким образом, не имеют и представлений о будущем. Они живут здесь и сейчас, они абсолютно доступны. Они существуют в чистой реальности, но не могут познать истину, ибо путь к истине, как утверждает этот философ, лежит через ложь и сны.

ЯЗЫК ННА ММУА

«Садовая утопия» мира Нна Ммуа заслуженно пользуется репутацией абсолютно безопасного места — «идеальный мир для детей и лиц пожилого возраста», как говорится в рекламе. Однако немногочисленные посетители этого мира, даже дети и старики, находят его чрезвычайно скучным и покидают при первой же возможности.

Ландшафт всюду один и тот же: холмы, поля, леса и живописные деревушки. Плодородная, красивая, лишенная времен года монотонность. И возделанные земли, и дикие поля и луга выглядят на удивление похоже. Немногочисленные виды растений все без исключения полезны и дают пищу, или топливо, или какие-нибудь нужные в хозяйстве волокна. Фауны там практически нет, разве что в океане имеются какие-то микроорганизмы и существа, очень похожие на медуз; на суше же можно встретить лишь две разновидности полезных насекомых и представителей народа нна ммуа.

Держатся эти люди очень мило, но поговорить с ними как следует пока что не удалось никому.

Их моносиллабический язык весьма мелодичен, но трансломаты при работе с ним испытывают такие трудности, что на их перевод нельзя положиться даже во время самой простой беседы.

Впрочем, поверхностного знакомства с письменным языком нна ммуа достаточно, чтобы хоть немного понять, сколь в действительности сложна эта проблема. Язык нна ммуа слоговой, то есть каждый из нескольких тысяч имеющихся в нем письменных знаков обозначает некий слог, и корневой, то есть каждый слог — это, по сути дела, слово, но имеющее не фиксированное, конкретное значение, а несколько возможных значений, конкретность которых определяется соседними словами-слогами. Таким образом, слово в языке нна ммуа является как бы неким ядром (нуклеусом), где содержится множество его потенциальных значений, которые можно активировать или создать с помощью контекста. А потому и словарь языка нна ммуа практически составить невозможно, ибо даже количество возможных предложений не является конечным.

Тексты, написанные на этом языке, не линейны — ни по горизонтали, ни по вертикали; они, если можно так выразиться, радиальны, векторны и способны бурно разрастаться во всех направлениях, подобно ветвям дерева или кристаллам, от первого или центрального слова, которое, когда текст завершен, вполне может оказаться и не центральным, и не первым. Литературные же тексты обладают настолько сложной радиальной структурой, что напоминают головоломки, кроссворды, розочки, цветы артишока, подсолнуха и сложные химические формулы.

На каком бы языке мы ни говорили, у нас для начала имеется практически бесконечный выбор слов, пригодных к использованию. Артикли, местоимения, безличная форма, выражения «затем», «чтобы», имея в виду», слова «бизон», «невежда», «поскольку», предлоги… Да ЛЮБОЕ слово из громадного словаря, скажем, английского языка может служить началом предложения. Когда мы произносим или пишем это предложение, каждое слово в нем, безусловно, влияет на выбор следующего — с точки зрения его синтаксической функции (подлежащее, сказуемое, определение и т. п.), с точки зрения его лица и числа (если это местоимение или существительное) или времени и числа (если это глагол) и так далее. И по мере того, как строится данное предложение, возможность выбора становится все более ограниченной, пока последнее слово не окажется ТЕМ ЕДИНСТВЕННЫМ, которое в данном случае можно использовать. (И фраза — даже не предложение, а именно незаконченная фраза — «Быть или не…» отлично это иллюстрирует.) Оказывается, в языке нна ммуа не только выбор слова или его формы — в определенном времени, того или иного числа или лица, — но и значение каждого слова может быть последовательно модифицировано всеми теми словами, которые ему предшествуют ИЛИ МОГУТ ЗА НИМ ПОСЛЕДОВАТЬ в данном предложении (если представители данного народа и впрямь говорят предложениями). Таким образом, получив всего несколько слогов или корневых слов, трансломат начинает генерировать целую вереницу их возможных альтернативных значений, которые быстро множатся и превращаются в такие непроходимые синтаксические и лексические дебри, что машина, испытывая перегрузку, попросту отключается.

Предлагаемые трансломатом переводы письменных текстов оказываются либо лишенными смысла, либо странным образом отличаются друг от друга. Так, например, мне попалось четыре различных перевода одной и той же надписи, состоявшей всего из девяти символов:

«Всех внутри данного пространства следует считать друзьями, поскольку все существа под небесами — друзья».

«Если не знаешь, что внутри, будь осторожен, ибо если ты привнесешь туда ненависть, на тебя рухнет крыша».

«По одну сторону каждой двери находится тайна. Так что всякая осторожность бесполезна. А дружба и вражда превращаются в ничто под взглядом вечности».

«Смело входи, незнакомец! Садись и чувствуй себя как дома».

Эта надпись, сделанная таким образом, что по форме своей напоминает комету с ярко сверкающей головой, часто встречается на входных дверях, на крышках ларцов и сундуков и на книжных переплетах.

Обитатели мира Нна Ммуа — великолепные садовники и вегетарианцы (вынужденные, возможно). У них развиты такие искусства, как кулинария, ювелирное дело и поэзия. Каждая деревня выращивает и запасает впрок все необходимое. Между деревнями происходит даже некий торговый обмен — в основном это готовые кушанья из довольно ограниченного овощно-фруктового меню, приготовленные профессиональными поварами. Повара — люди, особенно почитаемые в народе; они обменивают свои изделия на сырые продукты у садовников и огородников, всегда предлагая и некоторую добавку. Никаких рудокопов в этом мире замечено не было; опалы, перидоты, аметисты, гранаты, топазы и разноцветные кварцы можно запросто накопать самому или подобрать в русле любого ручья. Драгоценные и полудрагоценные камни здесь обменивают на золотые и серебряные самородки или на старые вещи из драгоценных металлов. Деньги существуют, но имеют лишь символическую, так сказать почетную, ценность: их используют в не слишком сложных азартных играх (нна ммуа играют в кости, в шашки и в черепки) и при покупке произведений искусства. В качестве денег служат жемчужно-сиреневые прозрачные чешуйки величиной с ноготь большого пальца, которые теряют самые крупные представители здешних медуз, а потом их выбрасывает на берег моря волнами, люди подбирают их и обменивают в центральных районах на произведения ювелирного искусства. Деньги нужны и при покупке литературных произведений — поэм, опубликованных в виде книг или записанных на отдельных листках или в свитках.

Некоторые из гостей мира Нна Ммуа искренне уверяли меня, что эти поэмы на самом деле являются религиозными трактатами или же сакральными символами, такими, например, как мандала. Другие же не менее искренне считали, что никакой религии у нна ммуа нет.

В мире Нна Ммуа существует немало следов того, что люди из нашего мира называют цивилизацией и под чем теперь чаще всего подразумевается капиталистическая экономика и промышленная технология, основанные на интенсивной, изнурительной эксплуатации природных и человеческих ресурсов.

Развалины огромных городов, следы длинных дорог и многочисленных улиц с тротуарами, обширные пустыри, загаженные различными свидетельствами «прогрессивного развития общества и научных технологий» виднеются среди полей и парков. Это следы очень древней цивилизации, и, похоже, нна ммуа они совершенно безразличны, ибо они смотрят на них без почтительного ужаса и безо всякого интереса.

На гостей из иных миров они, впрочем, смотрят примерно так же.

Никто не способен понять их язык достаточно хорошо, чтобы узнать, есть ли у нна ммуа история, мифология, сведения о тех предках, которые ответственны за разрушение и загрязнение их мира.

Мой добрый приятель Лори говорит, что слышал, как нна ммуа используют некое слово, явно связанное со всеми этими развалинами и пустырями: слово «нен». Насколько он мог судить, оно, в зависимости от контекста, может означать множество самых различных вещей — от цунами до крошечного жучка с радужными крылышками. Лори считает, что основным, исходным значением корневого слова «нен» может быть «некий предмет, способный двигаться очень быстро», или «события, быстро сменяющие друг друга». Мне показалось довольно странным обозначать таким словом поросшие травой руины, что громоздятся близ деревень или служат фундаментом деревенским домам, потрескавшиеся, утонувшие в земле или на дне мелких озер куски тротуара, огромные, выжженные химикатами пустыни, где теперь не растет ничего, кроме тонких, похожих на красноватые цветы бактерий в ядовитых озерцах и болотцах.

С другой стороны, совершенно не очевидно, что в мире Нна Ммуа что-либо может называться каким-то одним словом.

Лори провел больше времени в «садах утопии», чем большая часть гостей этого мира, и я попросила его описать их мне — так, как он захочет сам. И вскоре он прислал мне следующее письмо:

«Ты спрашиваешь об их языке. По-моему, ты и так достаточно хорошо описала существующую проблему. Предлагаю тебе кое-какие свои размышления, которые, возможно, несколько ее прояснят.

Мы разговариваем по принципу «змеи»: змея может двигаться в любую сторону, но только в одном направлении, следуя за собственной головой.

Они разговаривают по принципу «морской звезды»: морская звезда никуда особенно не движется, у нее и головы-то нет; она старается как можно больше сделать возле себя (хотя и рук у нее, пожалуй, тоже нет).

По-моему, морская звезда даже и не думает о таких альтернативах, как право или лево, вперед или назад; она думает в терминах пяти разновидностей права и лева и двадцати разновидностей зада и переда. Единственное четкое противопоставление для нее — это верх или низ. Остальные измерения, или направления, или выбор — это или/или/или/или/или…

Ну вот, это до некоторой степени объясняет один из аспектов языка нна ммуа. Когда говоришь что-то на этом языке, то всегда обращаешься как бы к некоему центру, однако твое высказывание воспринимается не только в одном направлении, от центра — к центру, но как бы растекается по многим направлениям.

Мне говорили, что в японском языке мельчайшее изменение в одном только слове или обращении полностью меняет весь смысл предложения, а значит — я не знаю японского, я просто провожу сравнение, — если изменить хоть один слог в одном из слов, то «сверчки, хором поющие под звездным небом», запросто превращаются в «такси, столкнувшиеся на перекрестке». По-моему, японская поэзия вполне осознанно использует порой эту фантастическую двусмысленность слов. Строчка стихотворения при этом становится как бы полупрозрачной, позволяя увидеть, так сказать, другое ее значение, которое она могла бы приобрести в ином контексте. Поверхностное, первичное значение позволяет иметь и значение возможное, альтернативное.

В общем, все, сказанное на языке нна ммуа, имеет примерно такой смысл. Каждое высказывание в нем прозрачно и позволяет увидеть за ним другие возможные высказывания, потому что значение каждого слова в нем достаточно условно и практически полностью зависит от значений окружающих его слов. Именно поэтому, возможно, эти слова и словами-то нельзя назвать.

Слово в языках нашего мира — это нечто реальное, набор звуков, которым придана фиксированная форма. Возьмем слово «кот». В предложении или само по себе оно всегда имеет некое определенное значение: это вид живых существ, животное. В звуковом отношении это одни и те же три фонемы, а на письме те же три буквы — «к», «о», «т» (плюс, возможно, показатель множественного числа). И вот перед нами слово «кот». Определенное, как камешек, что я держу в руке. Или — как соседский кот. «Кот» — имя существительное. Глаголы несколько подвижнее и сложнее. Каково значение, скажем, слова «был» самого по себе? Не слишком-то много оно значит. «Был» не похоже на «кот», это слово требует контекста — подлежащего, дополнения.

Ни одно слово в языке нна ммуа не похоже на слово «кот». Но каждое слово в нна ммуа похоже на слово «был», только здесь поведение слов значительно сложнее.

Возьмем, скажем, слог «дде». Это корневое слово, у которого пока нет значения. Выражение «А но дде мун ас» означает примерно «давайте пойдем в лес»; то есть в данном контексте слово «дде» означает «лес». Но если вы скажете: «Дим а дде мун ас», что значит «Это дерево стоит у дороги», то здесь «дде» — «дерево», «а» — «дорога», «ас» — «у, возле» (как видишь, слова лишь немного переставлены). А уж если та же группа слов окажется внутри другой группы слов, она, естественно, снова изменит свое значение. «Хсе вуй у но а дде мун ас мед ас хро се се» означает: «Эти путешественники прошли через пустыню, где ничего не растет». Здесь слово «дде» имеет значение «пустыня», а не «дерево» или «лес». А в выражении «о ве к'а дде к'а» корневое слово «дде» означает «великодушный, щедрый, дающий безвозмездно» — то есть не имеет ничего общего ни с какими деревьями, разве только метафорически. А само приведенное выражение более или менее соответствует нашему «благодарю вас».

Разумеется, количество значений того или иного корневого слова не является бесконечным, но вряд ли можно составить список его возможных потенциальных значений. Даже если это будет очень длинный список, вроде перечня значений основных корневых слов в словаре китайского языка. В речи китайские корневые слова (или слоги) «синь» или «лунь» могут иметь десятки значений, но они все же по-прежнему останутся словами, хотя их значения и зависят от контекста, в котором они способны приобрести пятьдесят различных иероглифических форм для выражения пятидесяти различных значений. С другой стороны, каждое значение такого корневого слова — это самостоятельное слово, нечто целостное, один из камешков на обширном берегу языковой реки.

Слог в языке нна ммуа имеет только одну письменную форму. Но это не камешек. Это капля в речном потоке.

Учить язык нна ммуа — это все равно, что учиться ткать полотно из водяных струй.

Мне кажется, им тоже очень нелегко изучать собственный язык. С другой стороны, у них для этого гораздо больше времени, чем у нас, так что подобные трудности не имеют столь большого значения. Их жизни не начинаются в конкретной точке и не продолжаются до определенной отметки в отличие от наших, напоминающих забег лошадей на ипподроме. Они живут как бы в фарватере времени, как морская звезда внутри своей собственной оболочки. Как солнце в ореоле своих лучей.

То немногое, что я знаю об их языке — и я совсем не уверен даже в этой малости, несмотря на мои предыдущие «научные» рассуждения насчет слова «дде», — я узнал в основном у детей. Слова, которыми пользуются дети, гораздо больше похожи на наши слова, то есть в детской речи — можно ожидать — эти слова и в разных предложениях будут означать примерно одно и то же. Но дети народа нна ммуа постоянно учатся; лет в десять, когда они начинают учиться читать и писать, они и говорить начинают, почти как взрослые. А когда они еще подрастут, я уже почти ничего не смогу понять из их речи, если только они не станут разговаривать со мной на птичьем языке, как с младенцем. Что они часто и делают. Читать и писать эти люди учатся в течение всей жизни. И я подозреваю, что это означает не просто выучивание новых символов, но и изобретение новых, а также их новых комбинаций — новых прекрасных рисунков, таящих в себе новые значения слов.

Народ нна ммуа — прирожденные садовники. Впрочем, большая часть растений там растет сама по себе — не нужно сеять, выпалывать сорняки, поливать, вносить пестициды. И все же, как ты и сама знаешь, в саду всегда хватает работы. В той деревне, где я жил, всегда кто-нибудь работал в саду или в огороде. Никто, правда, не изнурял себя подобным трудом. А в полдень они любили собраться под деревом, поболтать, посмеяться, затеять какое-нибудь долгое обсуждение.

Такие разговоры часто заканчиваются тем, что кто-то начинает читать наизусть какую-нибудь поэму или достает из кармана листок бумаги или книжку и зачитывает оттуда какой-нибудь подходящий отрывок. Некоторые к этому времени уже почти не участвуют в общем разговоре и либо читают, либо что-то пишут — очень медленно, тщательно, на тончайшей (похожей на папиросную) бумаге, которую делают из растения вроде нашего хлопка. Многие занимаются этим каждый день. А потом приносят созданный ими шедевр на всеобщие посиделки и пускают его по кругу, а остальные вслух зачитывают куски из него. А некоторые после работы в садах и огородах предпочитают оставаться в мастерской, изо дня в день трудясь над каким-нибудь ювелирным изделием. Браслеты, броши и весьма изысканные ожерелья они делают из золотой проволоки, вправляя в нее опалы, аметисты и прочие красивые камешки. Когда изделие готово, они непременно покажут его всем, потом кому-нибудь подарят, и все будут носить его по очереди, сперва один, потом другой; никто не хранит такие украшения у себя дома; они переходят из рук в руки. В той деревне денег было совсем мало, но порой, если кто-то выигрывал в игре в «десять черепков», он предлагал владельцу какого-нибудь особенно красивого ювелирного изделия одну-две «денежки», причем обычно со смехом, с шутками-прибаутками, очень похожими на некие древние ритуальные оскорбления. Некоторые из этих украшений действительно были просто великолепны, изящной, филигранной работы или же, напротив, нарочито массивные, выразительные. Особенно мне нравились ожерелья, похожие на звездный дождь и состоявшие из множества пересекающихся спиралей. Несколько раз и мне давали поносить какое-нибудь украшение. Примерно тогда я и научился словам благодарности, звучащим примерно как «о бе к'а дде к'а». Некоторое время я, конечно же, все это носил, но вскоре передавал кому-нибудь другому. Хотя, если честно, мне ужасно хотелось оставить его себе.

В итоге я понял, что некоторые ювелирные изделия — это тоже строки из поэм. А может, и все.

Под большим ореховым деревом у них была деревенская школа. Климат там очень мягкий, однообразный, погода всегда одинаковая, так что можно жить прямо на улице. По-моему, никто не возражал, когда я присаживался рядом с учениками и слушал урок. Дети собирались под этим деревом каждый день и играли, пока не появлялся тот или иной взрослый житель деревни и не начинал их чему-нибудь учить. Большая часть занятий, как мне представляется, была посвящена именно языковой практике — путем рассказывания историй. Учитель начинал историю, а кто-то из детей ее подхватывал, затем вступал второй и так далее, а остальные слушали очень внимательно, готовые в любой момент продолжить рассказ. Сюжеты черпались обычно из повседневной деревенской жизни — в общем, довольно скучная тематика, — но в этих повествованиях встречались порой неожиданные повороты, шутки или только что изобретенные обороты речи. Новая возможность использования знакомых слов всегда вызывала всеобщий восторг и похвалы. «Это же настоящее сокровище!» — говорили они в таких случаях. Время от времени в «школе» появлялся настоящий учитель. Учителей мало, и они совершают нечто вроде обхода окрестных деревень, в каждой оставаясь по два-три дня и подолгу занимаясь с детьми, чтобы как следует научить их читать и писать. Подростки и некоторые взрослые тоже непременно приходят послушать учителя. Благодаря этим урокам и я научился читать кое-какие фрагменты определенных текстов.

Жители той деревни никогда не пытались расспрашивать меня о моей жизни и о том, откуда я туда явился. На сей счет они вообще не проявляют ни малейшего любопытства. Впрочем, они были ко мне добры, терпеливы, щедры, охотно делились со мной едой, давали мне кров, позволяли работать с ними вместе, но сам я как личность их совершенно не интересовал. И ничто другое тоже, насколько я могу судить — за исключением их повседневных дел: ухода за садом и огородом, приготовления пищи, изготовления украшений, занятий письмом и бесед под деревом. Но беседовали они только друг с другом.

Мне, как и всем прочим «пришельцам из иных миров», их язык казался настолько трудным, что они, наверное, считали меня умственно отсталым. Я, естественно, действовал, как всегда: скажем, бил себя в грудь, называл свое имя и вопросительно смотрел на своего собеседника, надеясь, что он тоже назовет свое имя; или поднимал с земли упавший листок дерева и говорил «листок»… Только они не отвечали. Даже самые младшие из ребятишек.

Насколько я могу судить, у представителей народа нна ммуа имен вообще нет. Они обращаются друг к другу, используя самые разнообразные и вечно меняющиеся выражения, которые, видимо, означают ту или иную степень родства — как по крови, так и по браку, — а также некую взаимную ответственность и зависимость людей, принадлежащих к одной общине, и, скорее всего, еще тысячу иных родственных, общественных и эмоциональных связей. Я мог, например, указать на себя и сказать: «Я — Лори», но какие мои отношения с другими людьми обозначало бы для них это слово?

Подозреваю, что мой язык они вообще воспринимали как некий бессмысленный набор звуков в устах полного идиота.

В мире Нна Ммуа ни одно живое существо, кроме людей, не обладает ни языком, ни способностью чувствовать, ни, естественно, способностью разумно мыслить. Там существует только один язык. Они, правда, признавали во мне человеческое существо, но как бы не совсем нормальное, с дефектом. Я же не мог разговаривать с ними на их языке, поскольку не способен был улавливать связи между словами.

Я захватил с собой один журнал со статьей о том, как организованы американские заповедники. Я эту статью читал в аэропорту. И вот однажды я принес ее под дерево и предложил деревенским жителям как тему для беседы. Они не спросили, что это за текст, сунули туда нос, но ни малейшего интереса не проявили. Я уверен: они даже письменности в нем не признали — разве могли быть им интересны какие-то два десятка черных буковок, без конца повторяющихся в абсолютно прямых строчках? Это даже отдаленно не напоминало их чудесные тексты, похожие на завитки молодых ростков, на листья папоротников, на сверхсложные пересекающиеся геометрические фигуры.

А вот картинки они рассматривали внимательно. В журнале было полно цветных фотографий животных, которым грозит исчезновение, — обитатели коралловых рифов, всякие разноцветные рыбки, пантеры из Флориды, ламантины, калифорнийские кондоры. Журнал пошел по рукам и в итоге обошел всю деревню; потом стали приходить жители других деревень с просьбой дать и им тоже посмотреть; и обязательно спрашивали о нем, если приходили к нам в деревню в гости, с обменом или просто поговорить.

Они показали журнал школьной учительнице, когда она в очередной раз появилась в деревне, и учительница стала расспрашивать меня об этих картинках. По-моему, в первый и последний раз кто-то из них попытался задать мне вопрос. А спросила она так: «Кто эти люди?»

В мире Нна Ммуа, как тебе известно, нет животных, если, конечно, не считать маленьких безвредных пчел, мух и жучков, которые опыляют растения или поедают всякие отбросы. Все растения там съедобны. Даже то, что кажется обыкновенной травой, на самом деле весьма питательный зерновой злак. Там всего пять разновидностей деревьев, и все они дают фрукты или орехи. Одна разновидность вечнозеленых деревьев, правда, используется для получения древесины, но и на этих деревьях тоже растут вполне съедобные орехи. Кустарник там вообще всего один, хотя и вездесущий. Это хлопковый кустарник; из него получают волокно, очень похожее на хлопок, у него вкусные съедобные корни, а из листьев получается очень неплохой чай.

Тамошняя жизнь — типичный продукт искусственного происхождения. Она была придумана. Настоящая утопия. В ней есть все, что необходимо человеческим существам, и ничего из того, что им не нужно. Пантеры, кондоры, ламантины — кому они нужны?

В «Путеводителе» Рорнана говорится, что народ нна ммуа — это «дегенерирующие остатки некогда великой древней культуры и цивилизации». У Рорнана всегда все вверх ногами. В мире Нна Ммуа дегенерирует как раз сама тончайшая паутина современной жизни, а та «великая древняя культура» занимает в нем огромное место; это богатейший по своим краскам и невероятной сложности гобелен, и он окутывает и пронизывает их жизнь подобно тому, как и наш мир окутан сокровищами древних цивилизаций, по сравнению с которыми он кажется просто жалким огрызком.

Я уверен, ужасная нищета мира Нна Ммуа началась как раз тогда, когда появились эти их руины. Предки этих людей, вооруженные развитой наукой и самыми наилучшими намерениями, невольно ограбили их до нитки. Наш мир полон болезней, врагов, отбросов, бессмысленных трат и опасностей, говорили тогдашние ученые. Зловредные микробы и вирусы заражают нас болезнями, вредоносные сорняки глушат посевы, в то время как сами мы голодаем, совершенно бесполезные животные не только поедают нашу пищу, пьют нашу воду и поглощают кислород, но и разносят страшные заболевания. Людям становится трудно выжить в этом мире, он чересчур жесток к нашим детям, но мы знаем, как сделать его удобнее и безопаснее. Так или примерно так говорили предки нынешних жителей Нна Ммуа.

И они сделали то, что обещали. Они уничтожили все, что, с их точки зрения, было бесполезным. Огромный и сложный мир они упростили до идеальной простоты, и получилась этакая «детская комната», в которой малышам абсолютно безопасно. Тематический парк, в котором полагается только развлекаться.

Однако нынешние обитатели мира Нна Ммуа оказались умнее своих предков — хотя бы отчасти. Они повернули жизнь вспять, снова сделав ее бесконечно сложной, богатой и далеко не всегда связанной с рациональной полезностью. И сделали они это при помощи слов.

У них нет никаких репрезентативных искусств. Все свои гончарные изделия и прочие рукотворные вещи они украшают только образцами своей прекрасной письменности. Единственный способ, с помощью которого они пытаются подражать окружающему их миру, — это хитросплетение слов языка, соединение их в бесконечно сложных рисунках, конструкциях, взаимных связях, в той плодотворной, вечно меняющейся жизни, которой никогда не существовало прежде. И созданные ими прекрасные формы проживают свою короткую жизнь, порождая новые формы и уступая им свое место. Язык нна ммуа — это их собственная цветущая пышным цветом обильная экология. Те джунгли, которые есть у них, их собственные дикие края — и все это воплощено в их поэзии.

Я уже говорил, что их заинтересовали картинки в моем журнале. Прежде всего, фотографии животных. Они смотрели на них с таким чувством, которое показалось мне похожим на неосознанную зависть. Я сказал им, как называется то или иное животное, показывая пальцем на надпись под фотографией и произнося название вслух: пантера, кондор, ламантин. И они повторяли за мной: пан-дед, кон-дод, ла-ма-ти.

Это были единственные слова моего языка, к которым они вообще пожелали прислушаться, признать, что и эти слова могут иметь значение.

Полагаю, они поняли из моих слов примерно столько же, сколько и я из тех слов их языка, которые успел выучить: очень мало и, скорее всего, совершенно неверно.

Иногда я ходил к древним развалинам близ нашей деревни. Я нашел там одну стену, обнажившуюся, когда кто-то из жителей деревни стал таскать оттуда камень для строительства. На стене имелась резьба, точнее, барельеф, сильно стертый временем, но, изучая его, я вдруг начал понимать, что там изображено: это была некая процессия, в которой, помимо людей, участвовали и другие существа! Трудно сказать, кто именно, но, по всей видимости, животные. Некоторые были явно четвероногими. У одного я разглядел огромные рога или крылья. Это могли быть и реально существовавшие животные, и вымышленные существа, и изображения неких зооморфных божеств. Я попытался расспросить о них учительницу, но она отмахнулась от меня, сказав лишь: «Нен, нен».

ЗДАНИЕ

(Из неопубликованного произведения Томаса Атолла «Путешествия в Кок, Реик и Джг» — с любезного разрешения автора)

Мир Кок необычен тем, что там два вида разумных — или более-менее разумных — живых существ.

Дако — гуманоиды плотного телосложения с зеленовато-коричневой кожей. Ак немного выше ростом и немного зеленее, чем дако. Оба вида хоть и происходят от одного и того же обезьяноподобного предка, но не способны спариваться и приносить потомство.

Примерно четыре тысячи лет назад дако пережили то, что в «Энциклопедии миров» называется «периодом взрывоподобной экспансии населения и технологии», или «периодом ВЭНТ», или просто «Экспансией».

До этого дако и ак редко вступали в контакт. Ак жили на юге, а дако — на севере. Затем численность дако значительно увеличивалась, и они стали расселяться по трем крупным регионам северного полушария, постепенно продвигаясь все южнее. Завоевывая себе жизненное пространство, они невольно завоевали и племя ак.

Сперва они предприняли попытку использовать ак в качестве рабов, заставляя их выполнять различные работы по дому или на производстве, однако эта попытка успехом не увенчалась. Оказалось, что представители этого народа, будучи по природе совершенно неагрессивными, приказаний попросту не воспринимают. На пике Экспансии наиболее агрессивные государства дако применяли политику откровенной резни, «во имя прогресса» уничтожая «этих примитивных и необучаемых тупиц». Поселенцы экваториальной зоны вытеснили оставшихся в живых аборигенов дальше на юг, в пустыни и на побережье, в непригодные для жизни заросли сахарного тростника.

Во время Экспансии и после нее существенно пострадали все представители животного и растительного мира, за исключением нескольких паразитов и неистребимых, но безвредных бактерий. А к заключительному периоду этой экологической катастрофы население дако за сорок лет уменьшилось на четыре миллиарда. Оставшиеся в живых стали жить тихо и скромно, теперь куда больше заинтересованные в том, чтобы выжить, а не в том, чтобы над кем-то господствовать.

Что же касается народа ак, то его представителей выжило совсем немного, скорее всего, несколько сотен, с огромным трудом преодолевших быстрое разрушение и окончательный крах жизненных связей родного мира.

Если учитывать столь ограниченный генетический источник, наверное, нетрудно объяснить преобладание у современных ак некоторых вполне определенных черт, однако проявление этих черт в виде очень четких тенденций в культуре, поражающей своим единообразием, представляется совершенно необъяснимым. Мы не слишком хорошо представляем себе, каков был народ ак до катастрофы, однако широко известное нежелание представителей этого народа подчиняться приказаниям чужаков дает возможность предположить, что у них уже имелся определенный опыт насильственного труда по приказу своих собственных вождей или иных руководителей.

Сейчас насчитывается примерно два миллиона дако, большей частью на побережьях южного и северного континентов. Они живут в небольших городах и селениях, а также на фермах и занимаются сельским хозяйством и торговлей. У них вполне прилично развита технология, хотя применение ее ограничено истощенностью природных ресурсов и строжайшими законами религиозного порядка.

Народность ак — это примерно пятнадцать-двадцать тысяч людей; все они проживают на южном континенте и занимаются собирательством и рыбной ловлей, иногда в весьма ограниченном количестве возделывая землю. Единственным домашним животным, выжившим во время угара Экспансии, у них является бууз, умное существо, предками которого являлись стайные плотоядные. Племя ак использовало буузов на охоте еще в те времена, когда было на кого охотиться. Теперь же буузы перевозят или перетаскивают небольшие грузы или просто живут в семьях людей в качестве их любимцев, а в особенно тяжелые времена — и в качестве источника пищи.

Деревни ак не стоят на месте; поскольку эти племена с незапамятных времен ведут кочевой образ жизни, дома ак представляют собой нечто вроде полотняных чумов с рамой из легких шестов или длинных стеблей тростника; такие чумы очень легко установить или разобрать и перенести на другое место. Высокий тростник, который растет на заболоченных берегах озер в пустыне и вдоль всех побережий экваториальной зоны южного континента, составляет основу жизни ак. Они собирают его молодые побеги, употребляя их в пищу; волокна, получаемые из стеблей, используются для изготовления пряжи и тканей, для плетения корзин, циновок и веревок; из самих стеблей также делают различные предметы быта. Использовав все запасы тростника в той или иной местности, вся деревня просто снимается с места и перебирается на другое. Через несколько лет плантации тростника восстанавливаются сами собой, дав новые побеги от корней.

Ак стараются сохранять свой тростниково-пустынный образ жизни, навязанный им дако в предыдущем тысячелетии. Некоторые, правда, все же селятся поближе к городам дако и даже вступают с ними в некие торгово-воровские отношения. Дако покупают у ак их чудесные ткани, циновки и корзины и с поразительным великодушием терпят их мелкие кражи.

Отношение дако к соседям определить затруднительно. Осторожность, осмотрительность — это, безусловно, одна из его составляющих. Дако также явно испытывают определенное беспокойство, которое, впрочем, не является следствием подозрительности или недоверия, и, разумеется, никогда не теряют бдительности, которая, как ни странно, никогда не перерастает во враждебность или презрение, а порой может даже послужить неким примиряющим фактором.

Еще труднее сказать, как народ ак относится к народу дако. Представители обоих народов общаются на некоем «пиджин», или жаргоне, содержащем элементы обоих языков, но специально, похоже, никто и никогда чужой язык не учит. Ак и дако словно договорились: мирное сосуществование ни в коем случае не должно превратиться в «родственные» отношения. У них нет практически никаких контактов друг с другом, если не считать тех случайных кратких «процессов взаимообмена» в южных приграничных поселениях дако и весьма ограниченного и очень странного вида сотрудничества, причиной которого я могу назвать лишь некую весьма специфическую одержимость народа ак.

Мне не слишком нравится выражение «специфическая одержимость», но выражение «культурный инстинкт» еще хуже.

Примерно в два-три года детишки ак начинают строить. Изо всего, что только попадет в их зеленовато-бронзовые ручонки, — из любого материала, из любого предмета, который может послужить каким-то «кирпичиком», они строят «дома». Тем же словом «дом» ак обозначают и те легкие, сделанные из тростника и ткани чумы, в которых они живут, но их дома не имеют ничего общего с «домами» детей, если не считать, что и то и другое — это закрытые помещения с полом и потолком. Детские «дома» сплошь прямоугольные, с плоской крышей и сделаны всегда из прочных тяжелых материалов. Они отнюдь не являются имитацией домов дако или, в крайнем случае, могут весьма отдаленно напоминать их. Дело в том, что большинство детей ак никогда не бывали в городах дако и никогда не видали ни одного построенного ими здания.

Трудно поверить, что они просто подражают друг другу — они трудятся с поразительным единодушием и никогда не отступают от определенного плана. Еще труднее поверить, что их строительный стиль — это нечто врожденное, словно у насекомых.

По мере того как дети становятся старше и обретают все больше умения, они строят дома побольше, хотя все еще не выше, чем по колено — с переходами, двориками, а порой и с башнями. Многие дети все свободное время проводят, собирая подходящие для строительства камни или делая из глины кирпичи, а потом, конечно же, приступают к самому строительству. Они не заселяют свои строения игрушечными человечками или зверюшками и не рассказывают о них всякие истории. В шесть-семь лет некоторые дети перестают заниматься строительством, а некоторые продолжают строить — теперь уже зачастую под руководством кого-то из заинтересованных родителей — и возводят гораздо более сложные здания, хотя по-прежнему недостаточно большие, чтобы кто-то мог в них жить. И сами дети никогда в таких домах не играют.

Когда деревня собирает пожитки и перебирается на новое место, дети оставляют свои творения стоять там, где они их построили, не выказывая ни малейших признаков сожаления. А потом, едва устроившись, снова все начинают сначала, зачастую пользуясь камнями или кирпичами из тех «домов», которые оставило здесь предыдущее поколение детей. Места излюбленных стоянок народа ак отмечены десятками или даже сотнями довольно прочных маленьких строений, многие из которых уже превратились в руины, и теперь в них обитают членистоногие болотные гикото или маленькие, похожие на крыс, пустынные хикики.

Однако подобных руин никогда не находили в тех местах, где жил народ ак до завоевания их территории народом дако. Очевидно, склонность ак к строительству была тогда менее сильной или ее вообще не существовало.

Через два-три года после обряда инициации некоторые из юношей и девушек — из тех, что постоянно продолжали строить свои «дома», — получают право впервые участвовать в стоун-фаринге.

Стоун-фаринг устраивается раз в год, и на него собираются представители из всех поселений ак. Полностью это мероприятие занимает от двух до трех лет, после чего путешественники возвращаются в родную деревню и пять-шесть лет живут там. Некоторые представители народа ак никогда не участвуют в стоун-фаринге, некоторые делают это один-единственный раз в жизни, но многие собираются на фаринг несколько раз или даже всю жизнь занимаются этим.

Путь на стоун-фаринг пролегает от зарослей сахарного тростника на самой южной оконечности великого Южного континента далеко на север, к местечку Риким, расположенному на побережье Северо-восточного континента, а затем ведет снова на юг, к Медиро, каменистому плато в центральной части страны.

Добытчики камня, фареры, собираются весной, добираясь по суше или приплывая на тростниковых плотах в Гатбаме, небольшой портовый городок близ экватора на западном побережье континента. Там их уже поджидает целая флотилия парусных лодок из тростника и парусины. Все моряки — представители народа дако, проживающие на Южном континенте. Это профессиональные мореходы; в основном они занимаются рыбной ловлей, но некоторые в течение десятилетий каждый год «ходят под парусами на фаринг». Пилигримам нечем заплатить за провоз — у них при себе лишь немного провизии на дорогу, — так что в Рикиме моряки дако сетями ловят рыбу (эти места богаты рыбой) и засаливают ее; благодаря этому путешествие может даже стать для них выгодным. Но в иные времена они никогда не занимаются рыбной ловлей близ Рикима — только отправляясь на стоун-фаринг.

Путешествие занимает несколько недель. Плыть на север опасно, и фареры отправляются туда обычно в начале года, чтобы обратное плавание, с грузом, можно было осуществить в оптимальные сроки. Довольно часто отдельные суденышки или даже вся флотилия целиком гибнут во время свирепых тропических штормов.

Едва высадившись на каменистый берег Рикима, фареры принимаются за работу. Под руководством старших новички устанавливают куполообразные шатры, где хранят свои скудные запасы провизии и приводят в порядок инструменты, оставленные предыдущими пилигримами, а затем взбираются по крутым зеленым утесам в каменоломни.

Рикимит — блестящий мелкозернистый зеленоватый камень, обычно пробивающийся на поверхность земли в виде жилы. Его можно выпиливать блоками, а можно расщеплять на каменные пластины или еще более мелкие плитки, похожие на черепицу, или даже на такие тонкие пластинки, что они просвечивают насквозь. Хотя рикимит относительно легок, это все же камень, так что десятиметровая тростниковая парусная лодка не может взять на борт слишком большое его количество. Стоун-фареры всегда очень тщательно определяют, сколько камня им нужно добыть на этот раз. Они даже успевают придать каменным блокам грубую, но вполне определенную форму, а иногда даже отчасти и обрабатывают вытесанные блоки, чтобы суденышкам не приходилось везти лишний груз. Работают фареры быстро — домой нужно отплыть, пока не начался сезон бурь, то есть около дня солнцестояния. Когда их работа завершена, они поднимают флаг на высоком шесте, установленном на утесе, давая сигнал флоту дако, и в течение нескольких последующих дней лодки начинают прибывать одна за другой. Камень грузят на борт поверх бочек с соленой рыбой и на парусах выходят в обратный путь, на юг.

По пути лодки заходят в тот или иной порт дако — обычно в тот, откуда родом команда судна, — чтобы продать там рыбу, а затем плывут дальше. Им предстоит пройти еще несколько сотен миль вдоль берега к Газту, длинному мелкому заливу на жарком болотистом юге этой страны сахарного тростника. Там моряки помогают фарерам разгрузить камень. Платы они никакой за это не получают и никакой выгоды от этой части путешествия тоже не имеют.

Я спросила одного шкипера, который много раз «ходил на фаринг», почему они столь охотно доставляют стоун-фареров в Газт. Кстати сказать, шкипером на этом судне была женщина. В ответ она только плечами пожала и рассеянно, как о чем-то вполне естественном, сказала: «Это же часть договора». Потом, немного подумав, она все же прибавила: «До чего же трудно было бы тащить весь этот камень по суше, через болота!»

Еще не все лодки дако успевают добраться до входа в залив, а фареры уже начинают грузить привезенный камень на колесные повозки, оставленные в Газте предыдущим отрядом каменщиков.

Затем они впрягаются в эти повозки и тащат их на себе пятьсот километров в глубь страны, а потом еще и поднимают в горы на три тысячи метров!

В день они проходят не больше трех-четырех километров. Ближе к ночи фареры разбивают лагерь и развлечения ради занимаются собирательством или ставят силки на хикиков, поскольку теперь их запасы продовольствия и вовсе подходят к концу. Поэтому и караван повозок тянется не по той тропе, которую проложили последние из предшественников, а по самой заброшенной из множества подобных извилистых троп, потому что там и собирательство, и охота приносят наибольшие плоды.

Во время путешествия по морю и в Рикиме настроение у фареров сложное, напряженно-торжественное. Они ведь не моряки, да и труд в каменоломнях тяжелый, изматывающий. Тащить повозки с камнем, впрягшись в постромки, — тоже работа не из легких, но ее пилигримы воспринимают, пожалуй, даже весело. По дороге они переговариваются, смеются, шутят; они честно делятся пищей и подолгу беседуют, сидя вечером у костра; они ведут себя так, как вела бы себя любая группа людей, с огромным энтузиазмом выполняющих общее дело.

Фареры часто обсуждают, по какой тропе лучше пойти, как лучше тащить тележки и тому подобное, но я, когда ходила с ними, ни разу не слышала, чтобы они обсуждали нечто «глобальное» — конечную цель своего путешествия и всех своих неимоверных усилий.

В итоге все тропы, как щупальца, начинают ползти по утесам плато вверх. Когда фареры, совершив последний труднейший рывок, наконец добираются до ровного участка, то останавливаются и долго-долго смотрят на юго-восток. Одна за другой длинные плоские тележки с пыльными каменными плитами взбираются на вершину плато, переваливают через край и останавливаются, а тащившие их люди, так и не сняв с себя упряжь, поднимают головы и молча смотрят на Здание.

После пика Экспансии разрушенной экосистеме потребовались сотни лет для медленного и трудного восстановления. Только тогда народ ак смог получить достаточное количество пищевых продуктов, чтобы и восстанавливать свои силы, и делать какие-то запасы. И как раз в этот период, когда выживание все еще в большой степени зависело от случая, зародилась традиция стоун-фаринга.

Представителей народа ак сохранилось мало; их окружал враждебный мир; атмосфера была загажена; великие жизненные циклы в отравленных водах океана еще не совсем восстановились; земля была начинена мертвыми телами людей и животных, над ней царили мрачные развалины, полные призраков, мертвые леса, засоленные пустыни, свалки химических отходов… Как же слабым и немногочисленным обитателям столь ужасного мира могло прийти в голову предпринять столь трудоемкое строительство? Как они узнали, что нужный им камень имеется в Рикиме? Как они узнали, где находится сам Риким? Неужели они действительно сперва сами проложили туда путь по суше и весь обратный путь проделали пешком, впрягаясь в постромки тяжеленных повозок с камнем? Этого не знает никто. Истоки стоун-фаринга покрыты тайной, однако они не более таинственны, чем сама его цель. Нам известно лишь, что каждый камень в Здании родом из каменоломен Рикима и что народность ак строит это Здание уже более трех, а может, и четырех, тысяч лет.

Естественно, что ныне Здание поражает своими грандиозными размерами. Оно занимает площадь в несколько акров, в нем тысячи комнат, коридоров, переходов, галерей и внутренних двориков. Это, безусловно, одно из самых больших строений, а может, и самое большое одиночное строение в любом из известных нам миров. И все же заявления относительно невероятности его размеров и средств, истраченных на его постройку, а также всякие сравнения с современными зданиями совершенно бессмысленны. Дело в том, что современная технология, как, например, у нас или даже у древних дако, позволяет построить здание в десять раз больше этого и всего за десять лет.

Возможно, постоянно увеличивающийся размер Здания — это некая метафора или иллюстрация фактического увеличения численности самого народа ак?

А может, размеры Здания — это просто некий результат, свидетельство его древности? Самые старые части Здания, находящиеся далеко в глубине, внутри, не имеют ни малейших признаков того, что их воспринимали как начало чего-то грандиозного. Там все точно так же, как в тех «домах», которые строят дети, только размеры значительно больше.

Все остальные части Здания пристраивались к нему год за годом — прибавлялись к скромному исходному строению с сохранением точно такого же стиля. Лишь по прошествии нескольких столетий строители стали добавлять «этажности», возводя новые помещения на плоской крыше первоначального Здания, но максимальной всегда оставалась высота в четыре этажа, если не считать башен и шпилей на легких, будто наполненных воздухом куполах, достигающих порой метров шестидесяти в высоту. Основная же, очень мощная и приземистая, часть Здания не превышает в высоту пяти-шести метров и неизбежно вынуждена расти только в стороны, путем пристраивания разнообразных флигелей, крыльев, аркад и патио. В наши дни Здание занимает такую колоссальную территорию, что издали кажется куском какого-то фантастического ландшафта, неким горным пейзажем, где все камни и скалы серебристо-зеленого цвета.

Хотя Здание уж никак не назовешь «лилипутским», как те «дома», которые строят дети, оно все же, как ни странно, кажется не совсем полномерным, особенно если учесть, что представитель народа ак, имеющий, так сказать, средний рост, едва может выпрямиться в его комнатах, а чтобы пройти в дверь, должен наклониться.

Ни одна часть Здания не повреждена и не требует ремонта, хотя плато Медиро время от времени сотрясают довольно сильные землетрясения. Если разрушения все же случаются, их тут же ремонтируют или помечают, ожидая, когда прибудет очередная партия камня.

Работа строителей — каменотесов и архитекторов — просто великолепна: все сделано тщательно, твердой рукой и в то же время удивительно изящно. Из материалов используется только рикимит; его пластины соединяются врубкой или «шпильками», как деревянные; или же — для горизонтального ряда кладки — используются идеально подогнанные друг к другу блоки. Поверхность стен во внутренних помещениях доведена до блеска и гладкая, как атлас, а снаружи для пущего контраста чередуются отполированные и нарочито грубо отесанные куски камня. Никаких резных украшений, никаких рисованных орнаментов, если не считать тонких бордюров с простой насечкой, повторяющих и подчеркивающих архитектурные формы.

Окна оформлены неглазированной каменной решеткой или тончайшими каменными листами с прорезанными в них отверстиями; листы эти настолько тонки, что кажутся прозрачными. Повторные прямоугольные дизайны решеток элегантно пропорциональны; соотношение трех к двум используется во многих, хотя и не во всех комнатах Здания, а также в дверных проемах. Двери также сделаны из тонких каменных листов и настолько искусно сбалансированы, что вращаются в петлях совершенно беззвучно и очень легко открываются и закрываются. Никакой мебели в комнатах нет.

Пустые комнаты, пустые коридоры… Целые мили коридоров и бесконечных, похожих друг на друга, лестничных проемов. Очаровательные внутренние дворики. Террасы на крышах. Изящные башни, откуда открываются бесконечные крыши с куполами, шпилями, башенками, следующие одна за другой. Кажется, что они тянутся до самого горизонта. В комнатах светло лишь за счет того света, что проникает сквозь кружевные решетки или мутноватые зеленые каменные панели на окнах. Один коридор ведет в другой, за которым открываются новые коридоры, новые комнаты, новые лестницы, балконы, патио и снова коридоры… Может, это лабиринт? Головоломка? Да, пожалуй… Но неужели только ради этого и строилось Здание?

Красивое ли оно? В определенном отношении оно прекрасно. Но неужели оно строилось только для этого?

Народ ак обладает разумом и развитой речью.

Стало быть, ответы на эти вопросы должны давать именно они.

Но дело все в том, что все они дают разные ответы, и ни один из этих ответов, по-моему, не соответствует истине и не способен удовлетворить ни самих этих великих строителей, ни кого бы то ни было еще.

В этом отношении ак ведут себя, как и все прочие разумные существа, которые занимаются чем-то неразумным, но по каким-то определенными причинам оправдывают свое занятие. Возьмем, например, войну. Мой собственный народ перечислит сколько хочешь разумных причин для развязывания той или иной войны, хотя самой разумной была бы та причина, по которой никакой войны развязывать вообще нельзя. Наши наиболее «весомые» и научно оправданные аргументы — например, то, что мы народ агрессивный, — давно всем известны: мы развязываем войну, потому что ее развязываем. Наши оправдания (наш народ должен иметь большую территорию, наш народ должен повышать свое благосостояние, или обладать большей властью, или, согласно требованиям Всевышнего, уничтожать неверных) в итоге сводятся к одному: мы должны вести ту или иную войну, просто потому что должны. У нас нет выбора. У нас нет свободы. Этот аргумент абсолютно не способен удовлетворить разумного человека, мечтающего о свободе.

Точно так же все попытки ак объяснить или оправдать свое вечное строительство и существование Здания сводятся к выведению некоей необходимости, которая никому (даже им самим, похоже) отнюдь не кажется такой уж насущной, так что их выводы заставляют их же самих ходить по кругу. Мы отправляемся на стоун-фаринг, потому что всегда делали это. Мы отправляемся в Риким, потому что там самый лучший камень. Здание находится на плато Медиро, потому что там подходящая для строительства почва и достаточно места. Строительство Здания — великое дело, которому будут отдавать свои силы и наши дети, и внуки; благодаря строительству Здания наши мужчины и женщины могут объединиться и работать все вместе. На стоун-фаринг собираются люди из всех наших селений, хотя в былые времена мы были всего лишь жалким разобщенным племенем. Теперь же наше Здание наглядно демонстрирует, сколь проницательными оказались наши предки. Все эти причины, безусловно, вполне осмысленны, но, по-моему, недостаточно убедительны и не приносят удовлетворения.

Возможно, вопросы о Здании следовало бы задавать тем, кто никогда не участвовал в стоун-фаринге. Хотя и эти люди стоун-фаринг под вопрос не ставят. Напротив, они говорят о его участниках как о людях, совершающих нечто смелое, сложное, стоящее, а возможно, и священное. «Так почему же вы сами-то никогда не участвовали в фаринге?» — спрашиваю я. И слышу в ответ: «Я никогда не ощущал в этом необходимости; те, кто участвует в фаринге, чувствуют себя призванными».

Ну, а что думает о Здании другой народ, дако? Чем им представляется это гигантское строение, это величайшее предприятие и достижение их нынешнего мира? Да, похоже, ничем особенным оно им не представляется. Даже те моряки, что помогают фарерам, никогда не поднимаются на плато Медиро и ничего не знают о Здании за исключением того, что оно действительно там и, говорят, очень большое. Дако с Северо-западного континента знают о Здании только понаслышке; для них это просто одна из легенд, которые во множестве рассказывают путешественники. Легенда о «Дворце Медиро» на великом Южном континенте. В некоторых подобных историях говорится, что в этом дворце в неслыханной роскоши живет повелитель народа ак. В других повествуется о башне до небес, где обитают безглазые монстры; или о лабиринте бесконечных коридоров, где неосторожному путешественнику ничего не стоит заблудиться и где полно скелетов и призраков. Рассказывают, что в этом лабиринте якобы гуляют ветры, которые поют и стонут так, словно играют на струнах неких гигантских арф, и эту нечеловеческую музыку слышно за сотни миль. Ну, и так далее. Для дако это только легенды, подобные их собственным преданиям о седой старине, когда их могущественные предки умели летать по воздуху и досуха выпивать реки, а леса превращали в камень, из которого строили башни до небес. Все это просто волшебные сказки, говорят они.

Но порой кто-то из фареров все же говорит о Здании нечто особенное. А если его спросить об этом, то он ответит: «Это для дако».

И действительно, Здание по своим пропорциям гораздо больше подходит приземистым коренастым дако, чем высоким ак. Дако, если бы они хоть когда-нибудь туда явились, могли бы спокойно, выпрямившись в полный рост, ходить по коридорам и комнатам и не наклонять голову, проходя в дверь.

Одна старая женщина из Катаса, пять раз участвовавшая в стоун-фаринге, была первой, кто сказал мне: «Это для дако».

— Так значит, Здание построено для дако? — растерянно переспросила я. — Но почему?

— Причина в нашем прошлом.

— Но ведь дако никогда даже не ходят туда!

— Здание еще не закончено, — спокойно пояснила она.

— Это что же, компенсация за что-то? — спросила я, окончательно запутавшись.

— Им это нужно, — пожала она плечами.

— Значит, дако Здание нужно, а вам нет?

— Нет, — улыбнулась она. — Мы его строим. Но оно нам не нужно.

ФЛАЕРЫ ГАЯ

Обитатели мира Гай очень похожи на нас, если не считать того, что у них не волосы, а перья. Светлый кудрявый пушок на головах у младенцев превращается у детей постарше в мягкие короткие перышки, серо-коричневые с темными пятнышками, а по мере взросления вся голова у них уже покрыта настоящими перьями. У большинства мужчин сзади на шее пышное кольцо из перьев, как у турухтана, на голове перья более короткие и высокий, способный подниматься гребень. Перья на голове у мужчин черные или коричневые и слегка отливают бронзовым, красным, синим или зеленым. У женщин перья обычно очень длинные, мягкие, иногда спадающие чуть ли не до полу, и края у них тонкие, легкие и слегка завиваются, подобно хвостовым перьям страуса; перья у женщин весьма разнообразной расцветки — пурпурные, алые, коралловые, бирюзовые, золотистые. В интимных местах и под мышками женщины и мужчины Гая покрыты мягчайшим пушком, а у многих и все тело покрыто короткими светлыми перышками. Люди со светлой кожей и ярким оперением в обнаженном виде выглядят довольно приятно, но, если честно, у них вечно всякие неприятности со вшами и гнидами.

Линька — процесс долгий и никак не связанный со временем года. К сожалению, с возрастом не все вылинявшие перья отрастают заново, так что плешивость после сорока — явление довольно частое как среди мужчин, так и среди женщин. Поэтому многие сохраняют свои лучшие перья, выпавшие в результате линьки, и впоследствии делают из них парики или фальшивые гребни. Те, у кого оперение от природы редкое или тусклое, также могут купить себе парик в специальном магазине. Существуют различные, совершенно фантастические средства для обесцвечивания перьев, для опрыскивания их золотистой краской, для завивки, и в мастерских по изготовлению париков, особенно в больших городах, ваше оперение с удовольствием обесцветят, окрасят, обрызгают или завьют, а также продадут вам головной убор или парик в полном соответствии с модой сегодняшнего дня. Если женщина бедна, но у нее какие-то особенно длинные и красивые головные перья, она может их продать — и часто так и случается — в любую мастерскую и за очень приличные деньги.

Жители Гая также используют свои перья для письма. Согласно традиции, отец дарит ребенку набор своих собственных жестких перьев из пышного ожерелья вокруг шеи, когда малыш начинает учиться писать. Влюбленные обмениваются перьями, чтобы затем писать ими друг другу любовные письма — прелестный обычай, которому посвящена знаменитая сцена в пьесе Инуинуи «Недоразумение»:

О, мое перо-предатель!

Тобой он написал ей о своей любви!

Да, о своей любви — моим пером и кровью сердца моего!

Обитатели этого мира — люди уравновешенные, спокойные, с традиционными взглядами; их не особенно интересуют всякие новшества, а любопытных иностранцев они стесняются. Они сопротивляются, когда им предлагают всякие новые технологии. Даже попытки продать им шариковые ручки или самолеты или убедить их войти в чудесный мир электроники потерпели неудачу. Они продолжают писать письма перьями, считают в уме, ходят пешком или ездят в каретах; в кареты они запрягают крупных, похожих на собак, животных, которые называются угнуну. Иногда они способны выучить несколько слов иностранного языка, но только если это абсолютно необходимо, и в театре они ставят только свои классические пьесы, написанные традиционным размером. Ни малейшей склонности к использованию достижений науки и техники иных миров — надо сказать, что Гай пользуется у туристов большой популярностью, — у них, похоже, не возникает, как не возникает и зависти, алчности или комплекса неполноценности. Они всегда ведут себя одинаково, и, хотя занудами их не назовешь, на их лицах все же проскальзывает выражение скуки и этакой вежливой индифферентности, за которой вполне может скрываться и некое самодовольство, и нечто совершенно иное.

Некоторые грубияны из других миров, конечно же, именуют обитателей мира Гай, или гайров, «птичками», а то и «куриными мозгами» или вслух заявляют, что «головы у них набиты перьями». Многие туристы из развитых стран с удовольствием посещают маленькие мирные городки Гая, совершают поездки на каретах, запряженных угнуну, веселятся на скромных, но совершенно очаровательных балах (ибо гайры очень любят танцевать) и ходят в их старомодные театры, ни капельки не скрывая при этом своего презрения по отношению к «аборигенам». «Перья-то у них есть, а вот крыльев нет!» — таково обычно их мнение после визита в мир Гай.

Эти люди могут провести в Гае неделю, но так и не увидеть ни одного крылатого гайра и не догадаться, что нечто в небесах, показавшееся им птицей или реактивным самолетом, — это крылатая женщина, летевшая по своим делам.

Здешние жители не любят первыми говорить о своих крылатых людях, пока их об этом не спросишь. Нет, они ничего не будут скрывать и лгать тоже не будут, но первыми никогда и ничего не расскажут. Мне, например, пришлось довольно долго и упорно задавать им разные вопросы, чтобы впоследствии иметь возможность составить следующее описание.

Крылья у гайров никогда не появляются, пока они не достигнут совершеннолетия. Девушка лет восемнадцати или юноша лет девятнадцати не проявляют абсолютно никакой склонности к полетам, пока вдруг утром не проснутся с ощущением небольшой лихорадки и болью под лопатками.

После чего наступает тяжелый период, продолжающийся почти год и связанный с сильным физическим стрессом и острой болью. Все это время молодого гайра необходимо держать в тепле и покое, а также хорошо и вкусно кормить. Ничто не дает им большего утешения, чем еда; будущие флаеры большую часть времени испытывают чудовищный голод и мерзнут, из-за чего постоянно кутаются, заворачиваются в одеяла, ибо все их тело переживает перестройку. Кости становятся более легкими и пористыми; изменяется мускулатура всей верхней части туловища; прямо из лопаток вздымаются костистые протуберанцы, которые быстро превращаются в скелеты огромных крыльев. Последняя стадия — это отрастание маховых перьев, но она не болезненна. Основные маховые перья, как все прочие перья в крыле, весьма мощные и могут достигать метра в длину. Размах крыльев взрослого флаера более четырех метров; у женщин — на полметра меньше. Жесткие перья отрастают у флаеров также на лодыжках и на локтях, расправляясь в полете во всю длину.

Любая попытка вмешаться, предотвратить или остановить рост крыльев не только совершенно бесполезна, но даже вредна или смертельно опасна. Если крыльям не дать возможности развиться, кости и мускулы начинают искривляться, закручиваться в теле, причиняя человеку страшные непрекращающиеся страдания. Ампутация крыльев или маховых перьев на любой стадии приводит к мучительной смерти.

У некоторых наиболее консервативных групп населения Гая, сохранивших родоплеменной строй и проживающих на побережье северных морей, большую часть года покрытых льдами, а также среди скотоводов-кочевников из бесплодных степей крайнего юга, особая уязвимость крылатых людей в итоге воплотилась в некий религиозный культ, с которым связаны невероятно жестокие ритуальные действа. На севере, например, как только юноша или девушка проявляют фатальные признаки грядущей крылатости, его или ее хватают и держат взаперти под присмотром племенных старейшин. Затем люди отправляют обряд, весьма сходный с похоронным, привязывают тяжелые камни к рукам и ступням жертвы, и огромная процессия отправляется на утес, высоко нависающий над морем, и несчастного флаера сталкивают оттуда с криками: «Лети! Лети вместо нас!»

Среди степных племен крыльям позволяют сформироваться окончательно, а к юноше или девушке относятся со вниманием, даже подобострастно в течение всего года. Если, скажем, у какой-то из девушек проявились соответствующие симптомы, она сразу становится в племени чуть ли не священной, а ее горячечный бред слушают с тем же вниманием, что и предсказания шамана, который и интерпретируют ее «прорицания». Когда ее крылья полностью отрастают, их привязывают ей к спине, и все племя пешком отправляется вместе с нею на ближайшую возвышенность — на какой-нибудь утес или каменистый холм. Часто такое путешествие в абсолютно плоской безлюдной степи занимает несколько недель.

Найдя подходящую возвышенность, жрецы несколько дней исполняют ритуальные танцы и вдыхают галлюциногенный дым от курящихся костров, сложенных из веток дерева буйбуй, а потом ведут эту молодую женщину на край утеса, по-прежнему находясь под воздействием наркотика, с танцами и песнями. Здесь ей наконец отвязывают крылья, и она впервые свободно поднимает их, а затем, точно юный сокол, покидающий родное гнездо, неуверенно подходит к краю обрыва и подпрыгивает в воздух, яростно хлопая в воздухе своими огромными неопытными крыльями. Упадет ли она, или сумеет взлететь, уже неважно: все мужчины племени, возбужденно вопя, тут же начинают стрелять в нее из луков или метать в нее дротики с острыми как бритва наконечниками. И, разумеется, несчастная вскоре падает, пронзенная десятками дротиков и стрел. Женщины сползают с вершины утеса и, если в девушке осталась еще хоть капля жизни, добивают ее камнями. Затем они горой наваливают камни над мертвым телом, пока оно совершенно не скроется под этой погребальной пирамидой.

Таких пирамид в этом степном краю очень много у подножия любого крутого холма или утеса. Иногда для новых погребений используют камни из более древних.

Крылатые молодые люди могут избежать столь страшной участи, лишь попытавшись бежать из своего племени, но это очень нелегко: мешают слабость и высокая температура, которыми сопровождается формирование крыльев, так что далеко будущим флаерам не уйти.

В Южных Болотах Мерма есть одна сказка о крылатом человеке, который, подпрыгнув в воздух со священной скалы, сразу сумел взлететь так высоко, что его не достали ни копья, ни стрелы, и он исчез в небесной вышине. Первоначальный вариант сказки на этом и заканчивается. Драматург Норвер использовал эту сказку как основу для романтической трагедии. В его пьесе «Грех» крылатый молодой человек назначает своей возлюбленной свидание и летит туда, чтобы увидеться с нею; но она, поступив весьма неразумно, рассказывает о свидании другому своему поклоннику и тем самым предает любимого. Соперник устраивает флаеру засаду и, как только влюбленные заключают друг друга в объятья, копьем убивает крылатого юношу. Девушка, осознав свою ошибку, выхватывает нож и закалывает убийцу, а затем — обменявшись полными тоски прощальными словами со своим умирающим возлюбленным — совершает самоубийство с помощью того же ножа. Конечно, типичная мелодрама, но спектакль поставлен хорошо, актеры весьма трогательно исполняют свои роли, и у зрителей слезы на глазах, когда главный герой спускается на землю, точно орел, а умирая, обнимает возлюбленную огромными бронзовыми крыльями.

Одна из версий «Греха» была поставлена несколько лет назад в моем мире — в Чикаго, в театре «Экчуал Риэлити». Назвали спектакль, по-моему, очень неудачно, «Жертвоприношение ангелов», но это, видимо, было неизбежно, хотя у самих гайров нет абсолютно никаких мифологических или фольклорных ассоциаций с нашими представлениями об ангелах. Так что сентиментальные картинки с миленькими крылатыми херувимчиками неприятно поразили бы их как некое издевательство над тем, что многие из них воспринимают как ужасную трагедию, над тем, чего страшно боятся и родители, и дети-подростки: редкой, но ужасной деформации, некоего уродства, проклятия или даже смертного приговора.

В городах Гая страх перед крылатостью не столь велик; там флаеров не воспринимают как жертвенных козлов отпущения и обращаются с ними вполне терпимо, даже с сочувствием — как с людьми, которым выпала такая несчастливая судьба.

Нам, возможно, это показалось бы странным. Парить в вышине, далеко-далеко от тех, кто навечно привязан к земле, состязаться с орлами и кондорами, танцевать на ветру, лететь верхом на урагане, а не в шумливой металлической коробке с крыльями, на кресле из пластика и синтетического волокна, да еще и привязанным ремнями безопасности — что может быть лучше? Что может быть прекраснее свободного полета на своих собственных, широких, сильных, прекрасных, раскинутых в обе стороны крыльях? Неужели у этих гайров такая скучная, серая, точно свинец, душа, раз они считают тех, кто может летать, уродами?

А ведь у жителей Гая действительно есть причины опасаться возможной крылатости. Дело в том, что флаеры далеко не всегда могут доверять своим крыльям.

Нет, строение самих крыльев поистине безупречно. И после небольшой практики они идеально служат своему хозяину; вскоре он уже может совершать полеты на небольшое расстояние, легко скользить и парить на восходящих потоках воздуха, а после дополнительной тренировки и совершать в воздухе фигуры высшего пилотажа и всякие акробатические трюки. Когда флаеры достигают зрелости, то, если они летают регулярно, их мастерство поистине беспредельно. Они могут оставаться в воздухе практически бесконечно. Многие умудряются даже спать в полете. Документально зафиксированы полеты дальностью в две тысячи миль, во время которых совершались лишь кратковременные остановки для того, чтобы перекусить. Кстати, большую часть полетов повышенной дальности совершили женщины, чьи более легкие тела и более хрупкие кости в данном случае являются огромным преимуществом. Мужчины-флаеры со своей мощной мускулатурой могли бы, наверное, получать призы за самую большую скорость в полете, если бы таковые соревнования имели место, но жители мира Гай — во всяком случае, бескрылое большинство — не интересуются рекордами и призами, тем более в таких соревнованиях, где всегда есть место смертельному риску.

А все дело в том, что крылья флаеров подвержены странной и внезапно наступающей катастрофической немощи, то есть попросту отказывают в полете. Инженеры, медики и прочие специалисты как в Гае, так и в других мирах оказались не в состоянии ни разгадать причину этого явления, ни предусмотреть его. Устройство крыльев не имеет ни малейших выявленных недостатков; скорее всего, отказ крыльев в полете вызывается неким невыясненным физиологическим или психологическим фактором, некими, не поддающимися учету процессами взаимодействия крыльев с остальным организмом. К несчастью, перед этим человек не чувствует ни слабости, ни каких-либо иных признаков, так что отказ крыльев всегда происходит без предупреждения. Флаер, всю жизнь летавший без каких бы то ни было неудач или затруднений, в одно прекрасное утро взмывает ввысь и, достигнув нужной высоты, внезапно, к своему ужасу, обнаруживает, что крылья ему не повинуются — они содрогаются, судорожно бьют его по бокам и повисают, точно парализованные. И человек камнем падает с небес.

Медицинская литература утверждает: по крайней мере один полет из двадцати заканчивается падением. Но флаеры, с которыми я беседовала, считают, что отказ крыльев случается гораздо реже, и приводят множество примеров того, что люди летали ежедневно в течение десятилетий и ни разу не падали. Но следует отметить, что эту тему флаерам отнюдь не приятно обсуждать ни со мной, ни, по всей вероятности, друг с другом. Они, похоже, не предпринимают никаких мер безопасности, не соблюдают никаких ритуалов и не верят в приметы, воспринимая подобные падения действительно как чисто случайные. Отказ крыльев может произойти и во время первого же полета, и во время тысячного. Ведь причина этого явления так и не была установлена. Тут, наверное, тысяча причин: наследственность, возраст, неопытность, усталость, неправильное питание, эмоции, физическое состояние. И каждый раз, взлетая, флаер понимает: крылья могут отказать всегда.

Некоторые после падения остаются в живых. И больше уж никогда не падают, ибо не могут летать. Стоит крыльям один раз отказать своему хозяину, и они становятся бесполезными. Точно парализованные, они волочатся за ним по земле, подобные огромному тяжелому плащу из перьев.

Иностранцы часто спрашивают, почему флаеры не берут с собой парашют на тот случай, если откажут крылья. Наверное, могли бы и брать. Но тут уже вопрос темперамента. Крылатые люди, флаеры, принадлежат к числу тех, кто всегда готов рискнуть. А те, кто не хочет рисковать, не летают.

Ампутация крыльев, как я уже говорила, неизменно кончается смертью, а хирургическое удаление какой-либо их части становится причиной острых, непрекращающихся болей, так или иначе превращающих нормального человека в калеку. Упавшие, но выжившие флаеры, как и те, что предпочли вообще не летать, должны всю жизнь таскать за собой свои крылья. Измененная костная структура флаеров не слишком хорошо приспособлена для жизни на земле. Они быстро устают при ходьбе, страдают от бесконечных переломов костей и повреждений мышц и связок. Очень немногие нелетающие флаеры доживают до шестидесяти.

Те же, кто летает, при каждом взлете смотрят смерти в лицо. Некоторые из флаеров, впрочем, по-прежнему летают и в восемьдесят лет.

Это поистине удивительное зрелище — взлетающий флаер! А ведь человеческие существа совсем не так уж и неуклюжи, подумала я, сравнив с полетом флаера лишенное всякого изящества хлопанье крыльями таких, казалось бы, мастеров воздухоплавания, как пеликаны и лебеди, которые рождены для полета. Разумеется, легче всего флаеру вспорхнуть в воздух с шеста или с какой-нибудь возвышенности, но если подобных удобств не имеется, ему достаточно разбежаться метров с двадцати пяти, раза два взмахнуть своими широкими крыльями, слегка подпрыгнуть — и вот он уже взлетел, летит, парит, совершая круг у вас над головой, улыбаясь и махая рукой тем, кто, подняв голову, любуется его полетом. Еще мгновение — и он стрелой взмывает над крышами.

Флаеры летят, плотно сжав ноги, слегка выгнув тело назад и расправив перья на лодыжках, которыми управляют в полете, точно ястреб своим хвостом. Поскольку руки флаера никак не связаны с мускулатурой крыльев — крылатые обитатели Гая являются, таким образом, существами с шестью конечностями, — то руки он обычно плотно прижимает к бокам, чтобы уменьшить сопротивление воздуха и увеличить скорость полета. Во время же более ленивого и неторопливого полета флаер может делать руками все, что угодно — чесать в затылке, очищать фрукт от шкурки, делать в воздухе зарисовки того или иного пейзажа, прижимать к себе ребенка. Хотя последнее я видела всего один раз, и от этого зрелища мне стало очень не по себе.

Я несколько раз беседовала с флаером, которого звали Ардиадиа; то, что приведено ниже, целиком записано во время этих бесед с его слов и с его любезного разрешения.

* * *

О да, когда я впервые обнаружил, что у меня началось ЭТО, для меня это было настоящим ударом, понимаете? Я просто в ужас пришел! Я никак не мог в это поверить. Я считал, что уж со мной-то этого никогда не случится! В детстве мы часто шутили: «Вот станешь летуном и улетишь отсюда!» Но чтобы у меня выросли крылья? Нет! Такого со мной не должно было случиться! В общем, когда у меня разболелась голова и все зубы сразу, а потом еще и спина заболела, я все еще продолжал уверять себя: ничего страшного, обыкновенная зубная боль; наверное, я подцепил какую-то заразу, и теперь у меня на спине зреет фурункул… Но потом обманывать себя больше уже не имело смысла. Если честно, боль была ужасная. Я даже как следует и не помню, что со мной творилось. Я умирал. Мне будто ножами резали спину между лопатками, а позвоночник будто когтями рвали… Потом стало болеть все — плечи, руки, ноги, пальцы на руках, лицо… И жуткая слабость! Я встал с постели, упал и не смог подняться. Так и лежал, жалобно зовя мать: «Мама! Мама, пойди сюда, пожалуйста!» Но мать спала. Она ведь допоздна работала — официанткой в ресторане, — приходила домой не раньше полуночи и буквально валилась с ног. Так что я никак не мог ее разбудить, лежал на полу и чувствовал, каким горячим становится пол подо мной — такая высокая у меня была температура. Помню, я все пытался переложить лицо на более холодный участок пола…

А потом — не знаю, то ли боль стала не такой жестокой, то ли я просто привык к ней, но через пару месяцев стало немного полегче. Хотя без конца лежать тоже очень тяжело и скучно. Ведь на спину-то вообще лечь было невозможно. А ночью я с трудом засыпал — меня ведь все время лихорадило, а из-за температуры в голову лезли какие-то странные мысли, какие-то дурацкие идеи, но ни одну из них невозможно было додумать до конца, удержать в памяти. Мне уж стало казаться, что я и думать как следует больше не в состоянии. Мысли как бы проходили сквозь меня, а я смотрел, как они сквозь меня проходят, и ничего не мог сделать. И больше никаких планов на будущее я не строил — какое уж теперь у меня будущее, думал я. Раньше я хотел стать школьным учителем. Моей матери эта идея так нравилась, что она уговорила меня остаться в школе еще на год, чтобы получить квалификацию, необходимую для поступления в педагогический колледж… И в итоге свой девятнадцатый день рождения я встретил, лежа в постели! В нашей маленькой трехкомнатной квартирке над бакалейной лавкой, что на улице Кружевниц. Мать принесла мне всяких вкусностей из ресторана и бутылочку медового вина, и мы попытались как-то мой день рождения отпраздновать, но вино я пить не смог — было противно, — а она не могла съесть ни кусочка, потому что все время плакала. Зато я мог съесть сколько угодно! Я все время чувствовал страшный голод, и это немного ее развеселило… Бедная мама!

Ну вот. Понемногу я стал приходить в себя, и крылья постепенно отрастали — сперва это были такие огромные безобразные голые штуковины, но потом они стали еще хуже, потому что начали прорастать перья, и крылья покрылись отвратительными пупырышками, похожими на прыщи. Но перья понемногу выросли, и я стал ощущать в крыльях мускулы; теперь я уже мог встряхивать ими и немного их приподнимать… и у меня больше не было температуры, а может, я просто привык все время жить с температурой, не знаю… Но я уже мог встать и пройтись, чувствуя, каким странно легким стало мое тело, словно притяжение земли было мне нипочем, несмотря на вес этих огромных крыльев, что волочились сзади по земле — поднять-то я их пока еще не мог.

Да, пока что я был привязан к земле. Хоть тело мое и казалось мне легким, но я очень быстро уставал даже после короткой прогулки, и у меня сразу начинали от усталости дрожать колени. Когда-то я неплохо прыгал в длину, но теперь не мог даже от земли обе ноги одновременно оторвать.

Чувствовал я себя, конечно, гораздо лучше, но меня страшно раздражала эта дурацкая слабость; мне казалось, что я так и останусь навек прикованным к дому. Затем однажды к нам залетел один флаер из верхней части города. Взрослые флаеры стараются приглядывать за ребятами, с которыми происходит перемена. Услышав обо мне, этот флаер пару раз заглядывал к нам, чтобы подбодрить мою мать и убедиться, что у меня все идет как надо. Я был очень ему благодарен за это. Он навещал меня, подолгу со мной беседовал, показывал упражнения, которые мне нужно делать. И я делал их каждый день — часами. А что мне еще оставалось? Раньше я любил читать, но это отчего-то теперь совершенно меня не привлекало. Я любил ходить в театр, но для этого пока еще недостаточно окреп. И кроме того, я понимал, что в театре просто нет мест для людей с несвязанными крыльями. С нормальными крыльями человек занимает столько места, что вокруг всегда поднимается суматоха. Я раньше в школе очень хорошо успевал по математике, но теперь больше не мог ни одной задачки решить, ни на одной математической проблеме сосредоточиться. Видимо, и математика тоже осталась в прошлом. В общем, остались только те упражнения, которым научил меня знакомый флаер. Вот я их и делал. Все время.

Упражнения помогали. Места у нас, правда, не хватало, даже в гостиной, и я не мог как следует делать упражнения на растяжку, но все равно делал — уж как получалось. Сил у меня явно прибавилось. Я наконец стал чувствовать эти крылья как свои собственные. Как часть меня самого. А может, это я был их частью?

И вот однажды я не выдержал: я больше не мог сидеть взаперти! Тринадцать месяцев я провел в нашей крохотной квартире, причем большую часть времени — в одной-единственной комнатке, тринадцать месяцев! Мама была на работе. Я стал спускаться вниз, прошел первые десять ступенек и поднял крылья. Лестница была ужасно узкой, но я все же сумел приподнять их, шагнул и… пролетел над последними шестью ступеньками. Во всяком случае, я думаю, что пролетел. И довольно сильно ударился, потому что внизу колени у меня подогнулись, но все-таки я не упал. Это, конечно, еще не было полетом, но это и не было падением.

Я вышел наружу. Воздух был чудесным. Мне казалось, что я целый год вообще не дышал нормальным воздухом. А может, и всю жизнь не знал, что такое воздух. Даже на этой узкой улице, с нависавшими над нею домами, я сразу почувствовал ветер, увидел над собой небо, а не потолок. Небо, ветер… Я пошел по улице. Я ничего заранее не планировал. Мне просто хотелось выбраться из лабиринта узких улочек и переулков на какое-нибудь открытое пространство — на площадь, в сквер или в парк — где больше неба над головой. Я видел, как люди пялятся на меня, но мне было все равно. Я тоже когда-то пялился на людей с крыльями, ведь у меня самого-то их не было. Ведь интересно же — крылатые люди ведь даже у нас далеко не так часто встречаются. Помнится, мне все хотелось понять, каково это — иметь крылья, понимаете? Ну что вы хотите: обыкновенный невежественный мальчишка. В общем, теперь мне было все равно, смотрят на меня или нет. Больше всего мне хотелось поскорее выбраться из-под крыш. Ноги у меня дрожали от слабости, но все же шли, а порой, когда на улице было посвободнее, я немного приподнимал крылья, встряхивал ими, чтобы и они почувствовали поток воздуха, и на какое-то время мне становилось легче идти.

Так я добрался до Фруктового рынка. Вечерело, и рынок был уже закрыт, в палатках закрыты ставни, прилавки убраны, так что посредине, на мостовой, оказалось довольно много свободного места. Я немного постоял на площади, под стеной Пробирной Палаты, размялся с помощью своих упражнений — я впервые смог как следует сделать настоящую вертикальную растяжку, и ощущение оказалось великолепным. Потом я стал немножко разбегаться, чувствуя, как ноги мои на бегу чуточку сами собой отрываются от земли. Искушение оказалось слишком сильным, я ничего не мог с собой поделать: я стал бегать по площади, поднимать крылья, бить ими, вздымать их на бегу, и вдруг — взлетел! Но тут прямо передо мной вдруг вырос серый каменный фасад здания Палаты Мер и Весов, и мне пришлось руками оттолкнуться от его стены. Я упал на тротуар, но тут же вскочил, обернулся и увидел, что теперь передо мной огромное пространство для разбега. Я разбежался — прямиком через всю рыночную площадь до Пробирной Палаты — и взлетел.

Некоторое время я кружил над площадью на небольшой высоте, учась поворачивать и пользоваться в полете маховыми перьями. Это происходит как бы самой собой, сам воздух тебе подсказывает, что нужно сделать… но люди внизу смотрели вверх и приседали от страха, когда я закладывал слишком крутой вираж или терял скорость… А мне было все равно! Я летал больше часа; стемнело, люди разошлись по домам, и тогда я полетел прямо над крышами, но вскоре понял, что крылья мои еще недостаточно окрепли и лучше мне поскорее спуститься на землю. Это оказалось тяжело. Да-да, приземляться было непросто, потому что я не знал, как это делается. Я рухнул на землю, как мешок с камнями — бумм! Чуть не вывихнул себе лодыжку, а ободранные торможением подошвы ног горели огнем. Если бы кто-нибудь увидел мое приземление, он бы наверняка посмеялся всласть. Но я бы ничуть не расстроился. Меня куда больше огорчало то, что я вновь оказался на земле. И опять стал ужасно тяжелым и неуклюжим. Я ненавидел это состояние! Хромая и с трудом волоча за собой тяжеленные крылья, которые на земле были совсем ни к чему, я потащился домой, чувствуя себя страшно слабым и уродливым.

Домой я шел довольно долго, и мама вошла в квартиру буквально через несколько минут после меня. Она посмотрела на меня и сказала: «Ты выходил». И я тут же признался: «Да, мама, я летал». И она заплакала.

Мне было жаль ее, но что я мог сказать ей в утешение?

Она не спросила даже, собираюсь ли я продолжать летать. Она уже все и так знала. Я, например, совершенно не понимаю людей, которые имеют крылья и не пользуются ими. Наверное, их больше интересует карьера, или они в кого-нибудь были влюблены еще до того, как… Но, по моему… нет, я не знаю. Я просто не могу этого понять. ХОТЕТЬ оставаться внизу? ПРЕДПОЧЕСТЬ не летать, когда можешь это делать? Люди, лишенные крыльев, летать не могут, и это не их вина, они родились земными. Но если у тебя есть крылья…

Можно, конечно, бояться, что в полете крылья откажут. Такого не произойдет, если не летать. Как может что-то отказать, если оно не работает?

Я думаю, для некоторых самое главное — собственная безопасность. У них есть семья, какие-то обязательства, работа, что-то там еще. Не знаю. Вам лучше поговорить с кем-нибудь из этих, не летающих. А я — флаер.

Я спросила Ардиадиа, как он зарабатывает себе на жизнь. Подобно многим флаерам, он неполный рабочий день трудится на почте. Главным образом, разносит правительственную корреспонденцию и срочные депеши на большие расстояния, даже в иные государства. Очевидно, его считают одаренным и надежным работником. Он сказал мне, что при отправке особенно важных депеш посылают сразу двух флаеров — на тот случай, если у одного вдруг откажут крылья.

Ему было тридцать два года. Я спросила, женат ли он, и он сказал, что флаеры никогда не женятся; они считают брак, как он выразился, «делом недостойным». «Так, любовные интрижки «на крыле», — усмехнулся он. А что, спросила я, интрижки тоже с флаерами, и он ответил: «Конечно!» Видимо, его неприятно поразила сама мысль о том, чтобы заниматься любовью с кем-то бескрылым. Держался он хорошо, разговаривал очень вежливо и любезно, однако не мог скрыть того, что чувствует себя иным, чуждым окружающим его бескрылым людям, а порой и просто подчеркивал, что не имеет с такими людьми ничего общего. Да и как он мог заставить себя не смотреть на нас сверху вниз?

Я слегка нажала на него, желая узнать побольше о его чувстве превосходства над другими, и он попытался объяснить: «Когда я сказал, что чувствовал, будто я — это мои крылья, то так оно и было на самом деле. Понимаете, способность летать делает все остальные вещи неинтересными. То, что делают люди на земле, кажется таким тривиальным. А полет совершенен. Он самодостаточен. Не знаю, можете ли вы это понять… Все твое тело, все твое «я» — там, в вышине, в бескрайнем небесном просторе. И в ясный солнечный день, когда ты отчетливо видишь все, что лежит далеко внизу, и в бурю, в сильном потоке ветра, где-нибудь далеко над морем. Вот где я люблю летать больше всего — над морем, в штормовую погоду! Когда рыбачьи суденышки спешат к берегу, и все вокруг принадлежит тебе — и небо, полное дождя, и молнии, и тучи, несущиеся у тебя под крылом. Однажды, взлетев с мыса Эммер, я танцевал с водяными смерчами… Полет захватывает тебя, и ты отдаешься ему всецело. А потому, уж если ты спустился на землю, то спустился туда целиком. Ну, а в полете над морем, даже если ты спустишься вниз, то кто об этом узнает, кому до этого есть дело? Я не хочу быть похороненным на земле. В земле». Мысль об этом заставила его слегка вздрогнуть. Во всяком случае, я успела заметить, как задрожали длинные черно-бронзовые маховые перья у него на крыльях.

Я спросила его, не кончаются ли порой интрижки «на крыле» рождением детей, и он с полным равнодушием ответил, что, разумеется, это случается. Но я не отставала, и он сообщил, что ребенок — огромное неудобство для летающей матери, и она, едва отняв младенца от груди, обычно оставляет его «на земле», как он выразился, у родственников. Бывает, конечно, что крылатая мать настолько привязывается к своему малышу, что и сама остается на земле, чтобы о нем заботиться. Об этом он сказал с легким презрением.

Дети флаеров становятся крылатыми не чаще, чем все остальные. Этот феномен не имеет генетических корней, но представляет собой некую патологию развития, которой могут быть подвержены все жители Гая, но которая, похоже, встречается не чаще, чем в одном случае на тысячу.

Я думаю, Ардиадиа не согласился бы с термином «патология развития».

Мне удалось также побеседовать с нелетающим крылатым гайром, который позволил мне записать наш разговор на диктофон, но попросил не называть его имени. Он член весьма респектабельной юридической фирмы из небольшого города в Центральном Гае.

Он сказал: «Я никогда не летал. Мне было двадцать, когда я заболел. Я уж думал, что опасность миновала, и это оказалось страшным ударом. Мои родители уже потратили немало денег на мое обучение в колледже, шли на всякие жертвы, и я учился хорошо. Мне нравилось учиться, и голова у меня была неплохая. Но потерять год — уже одно это меня страшно расстроило. Я не намерен был позволить этой истории с крыльями сожрать всю мою жизнь целиком. Для меня крылья — просто ненужные наросты на спине. Новообразования, мешающие ходить, танцевать, сидеть как следует на нормальном стуле, носить приличную одежду. И я не желал, чтобы подобная дрянь исковеркала мне жизнь, помешав моему образованию и возможной карьере. Флаеры — глупцы, у них все мозги уходят в перья! Я не собирался менять свой ум и способности на умение летать над крышами. Меня куда больше интересовало то, что происходит ПОД крышами. А всякие показушные штучки мне ни к чему. Я люблю нормальных людей. И хотел нормальной жизни. Хотел жениться, иметь детей. Мой отец был очень добрым человеком — он умер, когда мне и шестнадцати не исполнилось, — и я всегда думал: если и я смогу быть таким же добрым к своим детям, то это станет чем-то вроде благодарности ему, уважению к его памяти… Мне повезло: я встретил прекрасную женщину, которая не пожелала показать, что мое уродство испугало ее. Мало того, она не позволяла мне называть это «уродством». Она и сейчас настаивает, что именно благодаря этому, — он небрежным кивком указал на свои крылья, — она и обратила на меня внимание. Она утверждает, что считала меня «воображалой», когда мы с ней познакомились; думала, что я буду сильно задаваться из-за того, что крылат. Но потом я полностью реабилитировал себя в ее глазах».

Перья у него на голове были черные, а гребень — синий. Крылья, ровно лежавшие вдоль спины и связанные ремнем — так обычно носят свои крылья нелетающие флаеры, чтобы не мешали ходить и не так бросались в глаза, — были покрыты замечательным оперением с рисунком вроде темно-синего и голубого «павлиньего глаза», с черными пятнышками и черной каймой по краям.

«В любом случае я был настроен твердо стоять на земле во всех смыслах этого слова, — сказал он. — Если у меня в юности когда-либо и возникали бредовые мечты о полетах, хотя я так никогда и не летал, то, когда у меня начался жар и бред и я в душе уже примирился с этим мучительным долговременным и бессмысленным процессом, решив, что… В общем, если я когда-либо и думал о полетах, то, когда я женился, когда у нас родился ребенок, уже ничто, ничто не смогло бы соблазнить меня хотя бы попробовать жить той жизнью, хоть на мгновение вообразить себя в ней. Полнейшая безответственность, дурацкое безрассудство тех, кто живет такой жизнью — да-да, именно безрассудство! — более всего мне и отвратительны».

Мы еще немного поговорили о его юридической практике, весьма удачной и достойной, надо сказать; он защищал бедняков от всяких пройдох и любителей легкой наживы. Он показал мне портреты двух своих прелестных детишек, одиннадцати и девяти лет от роду; он собственноручно нарисовал эти портреты одним из своих перьев. Шансы того, что кто-то из его детей может стать крылатым, были, как и у прочих гайров, один к тысяче.

Уже перед самым уходом я спросила: «А вам никогда не снится, что вы летаете?»

Как и все адвокаты, он отвечать не спешил. Он посмотрел вдаль, за окно, помолчал и, наконец, сказал: «А разве это не снится всем людям на свете?»

ОСТРОВ БЕССМЕРТНЫХ

Кто-то спросил меня, слышала ли я, что в мире Йенди есть бессмертные люди, а потом кто-то еще сказал мне, что они действительно там есть, и как только я попала в этот мир, то первым делом стала о них расспрашивать. Сотрудница местного бюро путешествий довольно неохотно показала мне на своей карте то место, которое называют островом Бессмертных, и безапелляционно заявила:

— Вам туда не захочется.

— Почему не захочется?

— Ну… там опасно! — И она посмотрела на меня так, словно была уверена, что я уж точно не принадлежу к типу людей, любящих опасности. И была в этом отношении абсолютно права, хотя тонкостью чувств явно не отличалась. Обычная чиновница местного, так сказать, розлива, а не вышколенная служащая АПИМа. Йенди — не слишком популярный объект для туристов. Во многих отношениях этот мир так похож на наш собственный, что, в общем, не стоит и трудиться посещать его. Есть, конечно, кое-какие отличия, но весьма незначительные.

— Почему этот остров так называется?

— Потому что некоторые люди там бессмертны.

— Они что, вообще не умирают? — спросила я, поскольку никогда не могла быть абсолютно уверенной в правильности перевода, предоставляемого моим трансломатом.

— Ну да, не умирают, — равнодушно подтвердила чиновница. — А вот архипелаг Принджо — отличное местечко для двухнедельного отдыха. — Ее карандашик двинулся к югу через всю карту Великого моря. Мой же взор остался прикованным к большому одинокому острову Бессмертных. Я указала на него.

— Там есть гостиница?

— Там вообще нет удобного жилья для туристов. Только хижины для охотников за алмазами.

— Там что же, алмазные копи?

— Возможно, — кивнула она. В ее голосе начинала звучать откровенная неприязнь.

— Но чем же этот остров так опасен?

— Мухи.

— Кусачие мухи? Они разносят какую-то заразу?

— Нет. — Теперь она уже совсем надулась.

— Знаете, я все-таки попробую, поживу там хотя бы несколько дней, — сказала я, стараясь улыбаться как можно обаятельнее. — Просто чтобы убедиться, что у меня хватит смелости. Как только мне станет страшно, я тут же вернусь. Дайте мне, пожалуйста, билет с открытой датой.

— Там нет аэропорта.

— Да? — И я улыбнулась еще более обаятельно. — И как же мне попасть туда?

— На корабле, — сказала она по-прежнему неприязненно. — Отходит раз в неделю.

Ничто не пробуждает ответной неприязни сильнее, чем неприязнь, проявляемая по отношению к тебе.

— Вот и отлично! — заявила я.

По крайней мере, думала я, выйдя из бюро путешествий, этот остров не будет похож на свифтовский Лапуту. В детстве я, естественно, читала «Путешествия Гулливера», хотя и в несколько сокращенном и «адаптированном» виде. Воспоминания об этой книге, как и все мои детские воспоминания, были отрывочными, неполными, но весьма живыми — этакие фрагменты ярких частностей в обширном потоке чего-то неясного. Я помнила, что Лапуту плыл в воздухе, так что приходилось пользоваться воздушным кораблем, чтобы попасть туда. А больше я почти ничего и не помнила, разве что лапутяне, по-моему, были бессмертны и еще то, что мне путешествие в Лапуту понравилось меньше всех прочих путешествий Гулливера; я еще решила тогда, что это путешествие «для взрослых» — в те времена для меня такое определение было равносильно проклятию. Были ли у лапутян пятна, родинки или еще что-нибудь, чем они отличались бы от остальных людей? Были ли они учеными? Нет, по-моему, они были весьма дряхлыми стариками и страдали старческим слабоумием, однако все продолжали и продолжали жить — или, может, я все это придумала? Но я хорошо помню, что было в них нечто противное, нечто «только для взрослых».

Но в данный момент я находилась в мире Йенди, и произведения Свифта в местной библиотеке отсутствовали, так что я не могла посмотреть, что такое Лапуту. А поскольку у меня был еще целый день до отплытия корабля, я все-таки пошла в библиотеку, чтобы получше узнать, что такое остров Бессмертных.

Центральная библиотека города Ундунда — это благородное старое здание, полное разнообразных современных удобств, включая легематы. Я попросила библиотекаря помочь мне, и он принес мне «Исследования» Постванда, написанные сто шестьдесят лет назад, из которых я переписала следующее (см. ниже) описание. Во времена, когда творил Постванд, портовый городок, где я остановилась, Ан Риа, еще даже не был основан; еще не пришла огромная волна переселенцев с востока, и жители побережья представляли собой разрозненные племена пастухов и земледельцев. Постванд, надо сказать, проявил довольно снисходительный, но вполне интеллигентный и разумный интерес к их истории и фольклору.

«Среди легенд народов, населяющих Западное побережье, — пишет он, — существует одна, в которой описан крупный остров в двух-трех днях пути на запад от залива Ундунд. На этом острове живут ЛЮДИ, КОТОРЫЕ НИКОГДА НЕ УМИРАЮТ. Все, кого я спрашивал, знали об этом «острове Бессмертных», а некоторые даже рассказывали о тех представителях своего племени, которые там бывали. Единообразие этих рассказов настолько впечатлило меня, что я твердо решил проверить их правдоподобность и, как только Вонг, наконец, закончил ремонт нашего судна, вышел на парусах из залива, держа курс точно на запад. Попутный ветер был для нас крайне благоприятен, и примерно в полдень на пятый день пути я увидел этот остров. Довольно низкий, он, как мне показалось, протянулся с севера на юг миль на пятьдесят, по крайней мере.

В том месте, где мы попытались причалить, берег оказался сплошным засоленным болотом, а поскольку был отлив, да и погода стояла невыносимо душная, омерзительный запах болотной гнили заставил нас снова отплыть подальше, и мы следовали вдоль побережья, пока, наконец, не увидели небольшую бухточку с песчаными пляжами и не вошли в нее. Там, в устье впадавшей в море речонки, стоял городок. Мы причалили к весьма грубому и ненадежного вида пирсу и с неописуемым волнением (я, во всяком случае) ступили на этот остров, пользующийся репутацией хранилища ТАЙНЫ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ».

Я думаю, мне лучше немного подсократить рассказ Постванда, поскольку он чересчур витиеват и длинен, а кроме того, Постванд постоянно посмеивается над Вонгом, который, похоже, и делал большую часть работы, не испытывая при этом никакого «неописуемого волнения». Итак, Постванд и Вонг походили по городу и нашли его довольно жалким и совершенно не интересным, если не считать того, что там водились какие-то ужасные червяки или мухи. Все жители были с ног до головы укутаны в противомоскитные сетки, и все двери и окна тоже были затянуты сеткой. Постванд полагал, что эти мухи, наверное, очень больно кусаются, но вскоре обнаружил, что это не так; мухи были чрезвычайно надоедливы, но, по его словам, человек вряд ли мог почувствовать их укус, который к тому же не вызывал ни опухоли, ни зуда. Тогда он решил, что мухи разносят какую-то опасную болезнь, и спросил об этом островитян, но они полностью это отрицали, говоря, что никаких особых заболеваний на острове никогда не было, а болеют люди как раз на «большой земле».

Постванд совсем разволновался и стал допытываться, умирают ли жители острова. «Конечно!» — изумились они.

Он не вдается в подробности, но можно догадаться, что жители острова относились к нему, как к очередному «глупцу с большой земли», который задает всякие нелепые вопросы. Далее повествование Постванда становится весьма язвительным, он всячески комментирует отсталость островитян, их дурные манеры и чудовищную стряпню. После весьма неприятной ночи в какой-то убогой хижине они с Вонгом на несколько миль углубились во внутренние районы острова и обследовали их; передвигались они пешком, поскольку никаких иных средств передвижения там не имелось. И в крошечной деревушке, возле которой было огромное болото, они обнаружили нечто такое, что, по словам Постванда, «положительно служило доказательством того, что утверждения островитян насчет того, что они никогда не страдали никакими особыми болезнями, были ложью или простым хвастовством, а может, и чем-либо похуже». «Более страшных примеров разрушительного действия удребы, — пишет он далее, — я никогда в жизни не видел, даже в диком краю Ротого. Половую принадлежность той или иной жертвы определить было уже невозможно; от ног оставались только жалкие пеньки; все тело выглядело так, словно его варили на слабом огне; живы были только волосы, уже совершенно седые, но по-прежнему густые, роскошные, только ужасно спутанные и грязные, трагической короной завершавшие облик героя столь печального действа».

Я посмотрела в «Энциклопедии» слово «удреба». Это болезнь, которой жители Йенди боятся так же, как мы боимся проказы. Удреба, в сущности, и напоминает проказу, но является куда более заразной: одного-единственного контакта со слюной или другими отходами жизнедеятельности человека достаточно, чтобы ее заполучить. От нее не существует никакой профилактической вакцины, и лечению она не поддается. Постванд пришел в ужас, когда увидел детей, игравших рядом с больным удребой. Насколько я поняла, он прочел лекцию по гигиене одной из деревенских женщин, та страшно обиделась и в ответ тоже прочла ему лекцию — насчет того, что неприлично совать нос не в свои дела и так пялиться на людей. А потом она подхватила несчастного больного на руки, «словно ребенка лет пяти», пишет потрясенный Постванд, и унесла в хижину. Потом она, правда, снова вышла оттуда с миской, полной чего-то подозрительного, и громко ворча. И тут Вонг, который мне вообще показался персонажем очень симпатичным, предложил Постванду убраться подобру-поздорову. «Я подчинился беспочвенным опасениям моего спутника», — огорченно заключает свой рассказ Постванд. В тот же вечер они уплыли прочь от этого острова.

Не могу сказать, что рассказ Постванда прибавил мне энтузиазма. И я стала искать более свежую, современную информацию об острове Бессмертных. Мой знакомый библиотекарь постарался как-то уклониться от помощи в моих поисках — жителям этого мира вообще свойственно уходить в сторону от неприятной для них тематики, — а я не умела пользоваться их предметным каталогом; похоже, он был еще более непонятно устроен, чем предметный каталог у нас в Интернете. Впрочем, вполне возможно, что в библиотеке имелось вообще крайне мало сведений об острове Бессмертных. Единственное, что мне удалось отыскать, — это научный труд под названием «Алмазы Айя». Айя, как я уже знала, это одно из названий острова. Но моему трансломату статья оказалась «не по зубам», и он все время делал пропуски, так что я не слишком много смогла понять. Но все же догадывалась, что на этом острове никаких шахт, по всей видимости, не строили, потому что алмазы там лежат буквально на поверхности земли — по-моему, примерно так их добывают и в одной из пустынь на юге Африки. Поскольку остров Айя покрывали леса и болота, во время сезона дождей алмазы там можно было просто собирать, как грибы, после очередного ливня или оползня. Люди отправлялись туда довольно часто и бродили по всему острову в поисках драгоценных камней. Крупные алмазы находили достаточно часто, чтобы охотники за ними все продолжали и продолжали приезжать на остров. Сами же островитяне, похоже, никогда никакого участия в поисках алмазов не принимали. И некоторые искатели, расстроенные неудачами, утверждали, что местные жители даже закапывают алмазы поглубже в землю, если случайно их находят. Если верить той статье, отдельные камни были прямо-таки огромными, по нашим меркам: в статье они описаны как «комки черного или, точнее, темного цвета»; иногда, правда, попадались и совершенно чистые камешки. Вес некоторых алмазов доходил до пяти фунтов! Но в статье ничего не говорилось ни о том, были ли распилены эти гигантские камни, ни о том, для чего их можно использовать, ни об их рыночной цене. Создавалось отчетливое впечатление, что жители Йенди алмазы совершенно не ценят — не то, что мы. Да и тон статьи был какой-то безжизненный, уклончивый, словно в ней говорилось о чем-то неприличном.

Конечно же, если бы островитяне знали что-нибудь о «ТАЙНЕ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ», в библиотеке было бы больше сведений и о них, и об этой «тайне», верно ведь?

Обыкновенное упрямство и отчетливое нежелание снова идти к той противной чиновнице из бюро путешествий и признать перед ней свою ошибку заставили меня на следующее утро все же отправиться к причалам.

Я бесконечно обрадовалась, когда увидела свой корабль; это был очаровательный пассажирский пароходик примерно с тридцатью каютами на борту. В течение двух недель он успевал посетить не только остров Айя, но и те острова, что находились значительно западнее. Его собрат, точно такой же пароходик, ушел в плавание неделей раньше, так что сможет захватить меня и привезти обратно уже в конце этой недели. А если я захочу, то могу просто остаться на борту и совершить двухнедельный круиз.

С персоналом никаких проблем не возникло. Несколько апатичные, как и все жители Йенди, они вели себя достаточно непринужденно, и договориться с ними ничего не стоило. При всем своем равнодушии, мои спутники оказались людьми спокойными и нетребовательными, а салаты с холодной рыбой, которые нам подавали, были просто великолепны. Два дня я почти не уходила с верхней палубы, любуясь тем, как ныряют с высоты в воду морские птицы, как выпрыгивают из моря крупные красные рыбины и как кружат над волнами прозрачные вейнвинги.

На третий день рано утром мы увидели берег острова Айя. У входа в бухту жутко разило болотом, но разговор с капитаном судна оказал на меня решающее воздействие, и я все же решила сойти на берег.

Капитан, на вид ему было лет шестьдесят, заверил меня, что на острове действительно есть бессмертные. Причем их бессмертие — качество не врожденное, а приобретенное в результате укуса одной мухи, которая здесь водится. Капитан считал, что муха является носителем какого-то редкого вируса, а бессмертие называл «заразой». «Вам стоит побеспокоиться о мерах безопасности, — сказал он, — хотя заражение происходит довольно редко. По-моему, там уже лет сто не было новых случаев заражения, может и больше. Но рисковать все же не следует».

Немного поразмыслив, я спросила, стараясь выражаться как можно более деликатно, хотя деликатности с помощью трансломата достигнуть крайне трудно, не было ли на острове таких людей, которые ХОТЕЛИ избежать смерти и приезжали на остров В НАДЕЖДЕ, что их укусит такая муха? Может быть, есть нечто такое, о чем мне ничего не известно, например, чересчур высокая цена, которую нужно заплатить за бессмертие, но которую я бы даже и за бессмертие платить не согласилась?

Капитан обдумал мой вопрос. Он вообще говорил очень неторопливо, спокойно, почти сурово. «Пожалуй, нечто подобное там есть, вы правы, — промолвил он наконец. И внимательно посмотрел на меня. — Впрочем, сами судите. Когда побываете там».

Больше он ничего прибавить не пожелал. Ничего не поделаешь: у капитана корабля есть такая привилегия.

Корабль входить в залив и причаливать не стал, а был встречен на дальнем рейде, за коралловой отмелью лодкой, которая и должна была отвезти желающих на берег. Впрочем, кроме меня, желающих не было; остальные пассажиры даже еще не встали. Никто, кроме капитана и двух-трех матросов, меня не провожал. Я была с головы до пят закутана в некую прочную прозрачную сетку, которую мне одолжили на корабле. Неуклюже ступая в своем новом «одеянии», я спустилась в лодку и помахала рукой на прощанье. Капитан кивнул мне в ответ. Один из матросов тоже помахал рукой. Отчего-то мне было страшно, и, что гораздо хуже, я совершенно не понимала, отчего мне так страшно.

Если сопоставить то, что я узнала в книге Постванда, с тем, что рассказал мне капитан, получалось, что цена бессмертия как раз и есть страшная болезнь удреба. Но свидетельств тому мне видеть не доводилось, и я буквально сгорала от любопытства. Если бы вирус, способный сделать человека бессмертным, был открыт в моей родной стране, на его изучение тут же ассигновали бы огромные средства; а если бы он оказался связан с опасными побочными явлениями, ученые непременно постарались бы так изменить его генетическую структуру, чтобы от всех этих явлений избавиться. О подобном открытии трещали бы все ведущие ток-шоу, весь ученый мир восхвалял бы его, и даже папа римский наверняка сказал бы что-нибудь в его честь, не говоря уж об остальных высших священниках. А крупнейшие бизнесмены уже решали бы вопрос не только о возможности продажи этого средства на рынке, но и о его регулярных поставках, в результате чего эти очень богатые люди стали бы еще богаче и еще сильнее отличались бы от нас с вами.

Интересно, думала я, почему же до сих пор об этом даже речи никогда не заходило? Видимо, обитателям мира Йенди бессмертие было настолько безразлично, что даже в их библиотеках почти невозможно обнаружить хоть какие-то материалы на этот счет.

Однако, по мере того как лодка подходила все ближе к берегу, я поняла, что по крайней мере в одном та противная тетка из бюро путешествий явно схитрила. Гостиницы на острове имелись. И даже два больших четырехэтажных отеля. Впрочем, выглядели они действительно не очень: какие-то заброшенные, покосившиеся, окна забиты досками или зияют пустыми глазницами.

Лодочник, застенчивый молодой человек довольно привлекательной наружности — я, правда, могла видеть его только сквозь прозрачную сетку, в которую он, как и я, был закутан с головы до ног, — сказал в мой трансломат: «Вам в охотничий домик, мэм?» Я кивнула, и он подогнал лодку точнехонько к небольшому пирсу на самом северном конце пристани. Набережная, волноломы да и сами причалы явно знавали лучшие дни. Все как-то одряхлело, осело, и не было видно ни одного пассажирского судна; у пирсов болталась парочка траулеров и два-три краболовных суденышка. Я сошла на причал, нервно озираясь, но пока что никаких мух не заметила. Когда я дала лодочнику на чай два или три радло, он был так благодарен, что даже проводил меня по весьма печального вида улочке до того дома, где обычно селились охотники за алмазами. Собственно, это был не дом, а восемь или девять весьма обшарпанного вида хижин, за которыми присматривала мрачноватая особа, говорившая чрезвычайно медленно и без каких бы то ни было знаков препинания: ступайте в номер четыре потому что там сетки на окнах и дверях самые крепкие завтрак у нас в восемь обед в семь всего восемнадцать радло если берете ланч с собой то полтора радло сверху.

Все остальные «номера» оказались не заняты. В туалете слышалось негромкое неумолчное «тинк, тинк», но я так и не сумела обнаружить, где именно подтекает. Обед и завтрак мне принесли на подносе прямо в хижину; они оказались вполне съедобны. А мухи появились вместе с полуденной жарой, множество мух, но все же не такое устрашающее кишение, какого я ожидала. Сетки на окнах и дверях не позволяли насекомым проникнуть в помещение, а противомоскитный костюм не позволял им кусать меня на улице. Мухи были коричневатые, мелкие и весьма слабенькие на вид.

Весь первый день до вечера и все следующее утро я бродила по городу (названия которого так и не сумела нигде обнаружить, ни на одном доме или лавчонке его не было) и все отчетливее понимала, что склонность местных жителей к меланхолии и депрессиям именно здесь достигает своего максимального уровня. Островитяне были поистине печальным народом. Они казались не просто апатичными, а безжизненными. Слово «безжизненные» долго крутилось у меня в голове, но все же показалось мне наиболее подходящим.

И я поняла, что непременно потрачу зря целую неделю и сама окончательно впаду в депрессию, если немедленно не возьму себя в руки и не начну задавать интересующие меня вопросы. Прогуливаясь по набережной, я заметила, что мой знакомый молодой лодочник ловит рыбу с причала, и направилась прямиком к нему.

— Не могли бы вы рассказать мне о бессмертных? — спросила я его после обмена обычными любезностями.

— Ну, большинство людей просто ходят и ищут их. В лесу, — ответил он.

— Нет, я не алмазы имею в виду, — сказала я, проверяя работу трансломата. — Я алмазами не особенно интересуюсь.

— А ими никто больше особенно не интересуется, — сказал он. — Раньше тут было полно туристов и охотников за алмазами. Наверное, теперь они все чем-нибудь другим занимаются.

— Но я читала в книжке, что у вас на острове есть люди, которые живут очень, очень долго, которые… вообще не умирают.

— Да, есть, — равнодушно согласился он.

— И в вашем городе бессмертные люди есть? Вы случайно ни с кем из них не знакомы?

Он проверил крючок.

— Нет, не знаком, — сказал он. — Был тут один новый — давно, еще во времена моего деда, — но уплыл на Большую Землю. Вообще-то, это женщина была. И, по-моему, есть еще одна такая, в деревне, — он мотнул головой в сторону центральной части острова. — Мать ее однажды видела.

— А вам бы хотелось прожить долго-долго?

— Еще бы! — воскликнул он с предельным энтузиазмом, на какой способен уроженец Йенди. — Сами понимаете!

— Но бессмертным вам все-таки быть не хочется, раз вы носите эту противомоскитную сетку, верно?

Он кивнул. Он явно не видел тут проблемы, достойной обсуждения. Ну да, он ловил рыбу в сетчатых перчатках и окружающий мир видел сквозь сетчатую накидку, но ведь такова жизнь.

Хозяин магазина объяснил мне, что до той деревни примерно день ходу пешком, и показал тропу, ведущую туда. Моя сумрачная хозяйка упаковала мне провизию на дорогу, и на следующее утро я вышла в путь, сопровождаемая небольшим, но упорным хороводом мушек. Прогулка получилась скучной, монотонной. Идти пришлось по низкой болотистой местности, но солнце приятно пригревало, да и мухи вроде бы от меня отстали. Я на удивление быстро добралась до деревни, даже не успев проголодаться и съесть свои припасы. Островитяне, должно быть, ходят очень медленно и крайне редко, решила я. Но деревня явно была та самая, которую я искала, потому что все говорили мне только об одной деревне. Но и у деревни опять же не было названия.

Деревушка была маленькая, бедная и печальная: шесть-семь деревянных лачуг, больше всего похожих на русские избушки, но на сваях, спасавших от болотной сырости. Домашняя птица, что-то вроде фазанов грязно-коричневого цвета, бродила повсюду, издавая тихое гортанное курлыканье. Двое ребятишек тут же убежали и спрятались, стоило мне подойти поближе.

А возле деревенского колодца я увидела в точности такое же существо, какое описывал Постванд: безногое, бесполое, с лицом, практически лишенным черт, с невидящими глазами и похожей на горелую хлебную корку кожей. Но волосы у существа действительно были густые и длинные, но совершенно седые, ужасно грязные и спутанные.

Я остолбенела.

Из той лачуги, куда скрылись ребятишки, вышла женщина, спустилась по шатким ступенькам крыльца и направилась прямо ко мне. Она указала на мой трансломат, и я машинально протянула ей его. Обращаться с ним она явно умела.

— Ты пришла, чтобы увидеть Бессмертного? — спросила она.

Я молча кивнула.

— Два пятьдесят.

Я протянула ей требуемое количество радло.

— Иди сюда, — сказала она. Одета она была бедно и не слишком чисто, но выглядела довольно приятно: миловидная женщина лет тридцати пяти с необычной для здешних жителей решительностью движений и живостью речи.

Она повела меня прямо к колодцу и остановилась перед существом, сидевшим на складном рыбацком стульчике. Я просто глаз не могла поднять — мне страшно было смотреть на это лицо и на чудовищно изуродованные руки. Собственно, второй руки и не было: была короткая культя с черной запекшейся коркой на конце. Я отвернулась.

— Перед тобой Бессмертный нашей деревни, — уверенным, хорошо поставленным голосом завзятого экскурсовода сообщила мне женщина. — Он (вообще-то, женщина употребила местоимение «оно», но я не решаюсь использовать его в применении к человеку) живет с нами уже много столетий. Более тысячи лет он принадлежал семейству Ройя. И мы с гордостью выполняем свою обязанность ухаживать за Бессмертным. Это большая честь для нас! Часы его кормежки — шесть утра и шесть вечера. Он питается молоком и ячменным отваром. Аппетит у него хороший, здоровье тоже хорошее, он ничем не болен, и удребы у него нет, а ноги он потерял еще тысячу лет назад, когда на острове случилось землетрясение. Он также серьезно пострадал от пожара и прочих несчастий, прежде чем семья Ройя взяла его под свое крыло и стала о нем заботиться. Наше семейное предание гласит, что этот Бессмертный некогда был красивым молодым человеком и в течение многих жизненных сроков обычного смертного добывал себе хлеб насущный, охотясь на болотах. Говорят, так продолжалось две или даже три тысячи лет. Бессмертный не может ни видеть тебя, ни слышать, но с радостью и благодарностью примет твои молитвы за его благополучие и любые подношения, способные его поддержать, поскольку он полностью зависит от семьи Ройя, достаток которой не так уж велик. Спасибо большое. А теперь я с готовностью отвечу на твои вопросы.

И я с трудом выдавила из себя:

— Значит, он не может умереть?

Женщина покачала головой. Лицо ее оставалось совершенно бесстрастным; не то чтобы бесчувственным, но замкнутым, так что прочесть по нему ничего было нельзя.

— Ты не носишь предохранительный костюм, — сказала вдруг я, внезапно осознав это, — и дети твои тоже. Неужели вы…

Она снова покачала головой и сказала спокойно:

— Уж больно хлопотно. Дети постоянно рвут сетку. Да у нас и мух-то не очень много. А тут всего одна и есть.

И правда, мухи, казалось, остались где-то позади, в городе и обильно унавоженных полях близ него.

— Ты хочешь сказать, что у вас в данное время всего один Бессмертный?

— Ох, нет, — возразила она. — Бессмертных тут полно. В земле. Некоторые люди их находят. И берут в качестве сувениров. Но те действительно очень старые. Наш-то молодой совсем. — Она посмотрела на Бессмертного усталым и одновременно ласковым взглядом собственницы; так мать смотрит на одного из своих сорванцов, не обещающего в будущем ничего особенного.

— Значит, алмазы… — я даже поперхнулась от ужаса, — алмазы и есть Бессмертные?

Она кивнула.

— Но для этого должно действительно очень много времени пройти, — сказала она и посмотрела куда-то вдаль, за болотистую равнину, что окружала деревню. Потом снова взглянула на меня. — В прошлом году один человек приходил с Большой Земли, ученый. Он сказал, что нам следует похоронить нашего Бессмертного. Чтобы он мог превратиться в алмаз. Представляешь? А потом он прибавил еще, что для такого превращения нужны тысячи лет. И все это время Бессмертный будет находиться в земле, будет голодать и страдать от жажды, и никто не станет о нем заботиться. Неправильно это — хоронить человека заживо! Долг нашей семьи — заботиться о Бессмертном. Тогда туристам он будет уже не интересен.

Теперь кивнула я, хотя этика подобной ситуации была выше моего понимания. Но я предпочла согласиться с нею.

— Хочешь покормить его? — спросила она и улыбнулась: видимо, что-то во мне ей очень понравилось.

— Нет, — сказала я, и, должна признаться, слезы так и брызнули у меня из глаз.

Она подошла ближе, ласково потрепала меня по плечу и сказала:

— Да, конечно, это очень, очень печально. — Она снова улыбнулась и прибавила: — Но детям нравится его кормить. Да и деньги у нас не лишние.

— Спасибо тебе за доброту, — сказала я, вытирая глаза, и протянула ей еще пять радло, которые она с благодарностью приняла. А я повернулась и пошла назад через болотистую равнину к городу, где еще четыре дня ждала потом, когда придет второй пароходик-близнец. Наконец он пришел, и тот милый молодой человек отвез меня на рейд на своей лодке, и я покинула остров Бессмертных, а вскоре — и сам мир Йенди.

Мы — одна из форм жизни, в основе которой различные соединения углерода; во всяком случае, так утверждают ученые. Но каким образом человеческая плоть может превращаться в алмаз, я понять не могу, если только тут не замешан какой-то божественный фактор или результат истинного бесконечного страдания.

Возможно, «алмаз» — это всего лишь слово, которым жители мира Йенди называют эти комки, эти останки Бессмертных? Некий эвфемизм?

Я не уверена, что поняла, когда та женщина в деревне сказала: «А тут всего одна и есть». Она ведь в этот момент говорила не о Бессмертных, а о мухах и о том, почему не бережет от них ни себя, ни своих детей, почему считает, что риск столь ничтожен, что и тревожиться не стоит. Возможно, она имела в виду, что среди той тучи мух, что царят на этом болотистом острове, есть только одна-единственная муха, Муха Бессмертия, укус которой заражает жертву вечной жизнью?

ВЕЛИКАЯ ПУТАНИЦА В МИРЕ УННИ

То и дело слышишь о таких мирах, куда отправляться не следует, которые не стоит посещать даже ненадолго. Порой сквозь ужасный шум аэропорта до тебя с соседнего столика бара доносится реплика: «Ну, я и рассказал ему, что эти ньень сделали с Мак-дауэллом!», или «А он-то думал, что сможет уладить это в мире Вавиццуа!». И тут же, заглушая все на свете, взрывается невероятно усиленный динамиками гнусавый голос: «Пассажиры рейса номер…дцать в Хшшхрр! Объявлена посадка! Прошу вас пройти к контрольно-пропускному пункту…дрдцать…шешь!», или: «Шимблглуд Ргррррггррр, подойдите, пожалуйста, к служебному телефону в белой кабине!». Любые голоса тут же тонут в этих загадочных выкриках, уносящих последнюю надежду на отдых у тех несчастных, что прилегли на сиденья синих пластиковых стульев, металлические ножки которых привинчены к полу, и пытаются поспать хотя бы минутку в ожидании нужного им самолета. Разумеется, слова тех людей за соседним столиком тоже мгновенно растворяются в общем шуме. Скорее всего, конечно, думаю я, эти типы просто хвастались друг перед другом, пытаясь приукрасить свою жизнь и путешествия в иные миры. Ведь если бы эти ньень или Вавиццуа были действительно опасны, АПИМ давно предупредило бы всех, что следует держаться подальше от этих миров. Благодаря их предупреждениям, кстати, многие избегают, например, мира Зуехе.

Всем известно, как хрупок мир Зуехе. Туристы даже самого обычного веса и размеров постоянно рискуют проломить насквозь тонкое кружево зуехской действительности и разрушить всю округу, нанеся страшный ущерб счастью и благополучию местных жителей. Нежные, тонкие, я бы сказала, интимные отношения, играющие в жизни народа зуехе столь важную роль, могут мгновенно стать напряженными или даже полностью разрушиться из-за того, что некто невежественный и равнодушный самым беспардонным образом вторгнется в эту спокойную, но безумно хрупкую жизнь. А виновник всех этих бед пострадает лишь в том смысле, что ему придется сразу же вернуться в свой собственный мир. Порой, правда, он возвращается туда в весьма странном виде — например, вверх ногами, — что может, конечно, несколько сбить с толку, но, в конце концов, ведь он находится в аэропорту, среди абсолютно чужих людей, так что особого стыда ему испытывать не приходится.

Конечно, всем бы хотелось повидать башни из лунного камня, что высятся в мире Незихоа, или их бесконечные лестницы, сотканные из тумана (фотографии имеются в «Путеводителе» Рорнана); мы мечтаем увидеть окутанные дымкой леса Сезу и прекрасных обитателей мира Зуехе с их полупрозрачными телами, окутанными легкой дымкой одежд, с их дивной красоты светло-серыми глазами и волосами цвета черненого серебра, такими мягкими и легкими, что, даже касаясь, почти не чувствуешь их. Печально, что такой прелестный мир практически нельзя посещать. Хорошо еще, что те, кому удалось взглянуть на него хотя бы одним глазком, оказались в состоянии описать его для нас. И все же некоторые люди отправляются туда. Обычно это люди весьма эгоистичные, которые оправдывают свое вторжение в Зуехе хорошо знакомым доводом: они, мол, не такие, как все прочие, которые только и способны Зуехе загаживать. Этим людям страшно хочется потом похвастаться своим посещением мира Зуехе и прежде всего потому, что он так хрупок и подвержен разрушениям, а значит, представляет собой «ценный трофей».

Сами же зуехе — люди слишком воспитанные и сдержанные, чтобы запретить кому-то входить в их мир. Кроме того, они чудовищно рассеянны. Даже их язык настолько нежен и расплывчат, что более всего напоминает облако. Глаголы в нем вообще не имеют изъявительного наклонения, не говоря уж о повелительном. Зуехе используют только сослагательное наклонение. У них есть тысяча способов для выражения понятий «возможно», «вероятно», «наверное», «впрочем», «если», но слов «да» или «нет» они практически не употребляют.

Так что для начала Агентство построило в этом мире не гостиницу, а сеть, огромную крепкую нейлоновую сеть, в которую попадается любой, кто окажется здесь пусть даже чисто случайно. Его тут же обрызгают жидкостью для уничтожения паразитов (точно паршивую овцу) и вручат брошюру, где на 442 языках содержится недвусмысленное предупреждение о крайней нежелательности посещения данного мира. Ну, а затем его прямиком отошлют обратно, в его родной мир, куда более прочный и куда менее заманчивый, где он, однако, наверняка не окажется вниз головой.

Я побывала только в одном мире, который, по-моему, действительно не стоит посещать никому. Во всяком случае, я наверняка никогда больше туда не вернусь! Я, правда, не уверена, что этот мир так уж опасен. Не мне судить об опасности — об этом может судить только смелый человек. Ужасы и потрясения, для некоторых людей составляющие смысл жизни, лишают лично мою жизнь всякого смысла. Когда я чем-то напугана, пища напоминает мне опилки, секс с его уязвимостью и зависимостью от поведения тела вообще уходит на самый задний план, слова становятся бессмысленными, мысли — бессвязными, любовь парализована… Впрочем, подобная трусость, насколько я знаю, встречается нечасто. Многим пришлось бы повиснуть, вцепившись зубами в перетершуюся веревку, прикрепленную обычной канцелярской скрепкой к корзине воздушного шара, стремительно остывающего и летящего над Великим Каньоном, чтобы ощутить то, что ощущаю я, стоя на третьей ступеньке приставной лестницы и пытаясь насыпать просо в птичью кормушку. Между прочим, многие, кому удалось бы пережить только описанный мною полет над Великим Каньоном, пожалуй, назвали бы весь этот ужас «настоящим кайфом» и занялись бы скайдайвингом сразу же после того, как их раздробленные тазовые кости срастутся. Ну, а я всегда медленно спускаюсь по любой лестнице, крепко вцепившись в перила, и каждый раз клянусь себе, что никогда больше не поднимусь на высоту больше шести дюймов над землей.

Именно поэтому я и не летаю на самолетах чаще, чем это бывает АБСОЛЮТНО НЕОБХОДИМО. А когда попадаю в очередную ловушку в аэропорту, то не бросаюсь искать какие-то опасные миры, а наоборот, выискиваю самые мирные, самые скучные, самые обыденно-сложные, где я не могу испугаться до потери сознания. В лучшем случае, я готова на обыкновенный легкий испуг — то состояние, в котором трусы и пребывают большую часть времени.

Ожидая отложенной пересадки в аэропорту Денвера, я разговорилась с дружелюбной парой, которая только что побывала в мире Унни. Они сказали, что это «очень милое местечко», а поскольку люди это были немолодые, и у него на плече висела дорогая видеокамера со всякими электронными «прибамбасами», а она была в изящных брючках и в высшей степени элегантных белых босоножках на танкетке, какие, разумеется, не носят люди, склонные к авантюрам и приключениям, я подумала, что вряд ли они стали бы называть «милым» мир, грозящий какими-либо опасностями. Весьма глупо, конечно, было с моей стороны проявлять подобную доверчивость. Меня должно было бы насторожить уже то, что они не слишком щедро его расписывали.

— Там много чего происходит, — туманно заметил муж. — Но все очень похоже на наш мир, и ничего общего со всякими ЧУЖЕРОДНЫМИ мирами.

А жена прибавила:

— Просто попадаешь в страну из волшебной сказки! В точности, как в телефильмах!

Но меня даже и эти слова не насторожили!

— Погода там очень приятная, — продолжала жена.

— Переменчивая, правда, — прибавил муж.

Это ничего, подумала я. У меня был с собой плащ. До моего рейса в Мемфис оставалось еще полтора часа. И я отправилась в мир Унни.

Я зарегистрировалась в гостинице АПИМа. «Добро пожаловать, наши друзья из астрального мира!» было написано над стойкой администратора. Администратор, бледная, грузная, рыжеволосая женщина, выдала мне трансломат и туристическую карту-схему, а потом указала на большой плакат «ИСПЫТАЙТЕ НАШУ ВИРТУАЛЬНУЮ РЕАЛЬНОСТЬ! В МИРЕ УННИ ОНА МЕНЯЕТСЯ КАЖДЫЙ ИЗ! МИТ!»

— Вы непременно должны это попробовать, — сказала мне она.

Вообще-то я избегаю «виртуальных экспериментов»; запись всегда сделана при погоде, значительно лучшей, чем сегодня, так что во всем, что вам предстоит увидеть, пропадает ощущение новизны, но никакой реальной информации вы при этом не получаете. Но тут ко мне с самым дружелюбным видом подошли два бледных грузных клерка и так решительно подвели меня к кубу виртуальной реальности, он же «куб ВР», что у меня не хватило мужества протестовать. Они помогли мне засунуть голову в шлем, застегнули на мне массу привязных ремней, а на ноги и на руки мне надели длинные носки и перчатки. Потом мне пришлось по крайней мере четверть часа просидеть в этом дурацком кубе, ожидая, когда же начнется шоу, и с трудом подавляя приступы клаустрофобии. Я следила за разноцветными пятнами, мелькавшими у меня под зажмуренными веками, и пыталась представить себе, чему все-таки равен этот загадочный «из! мит». Или единственное число будет «из! м»? Или, может, множественное число обозначается префиксом, и тогда форма единственного числа — «з. 'мит»? Со мной ровным счетом ничего не происходило, грамматические догадки перестали меня развлекать, и я сказала: хватит, черт с ним! Я вылезла из «куба ВР», с видом несколько виноватого безразличия прошествовала мимо клерков и вышла из здания на просторное крыльцо, окаймленное кустами в больших горшках. Эти кусты в горшках всегда одни и те же у входа в любую гостиницу в любом из миров.

Заглянув в карту-путеводитель, я решила посетить Музей Искусств, обозначенный тремя звездочками. День был холодный и солнечный. Город, построенный в основном из серого камня, со своими красными черепичными крышами выглядел старинным, благопристойным и процветающим. Люди спешили по своим делам, не обращая на меня никакого внимания. Местные жители почти все довольно плотного телосложения, белокожие и рыжеволосые, и все носят пальто, длинные юбки и башмаки на толстой подошве.

Я отыскала Музей Искусств, окруженный маленьким парком, и зашла туда. На картинах были изображены в основном крупные белокожие рыжеволосые женщины, совершенно обнаженные, но некоторые почему-то в башмаках. Нарисованы они были хорошо, но никаких особых чувств у меня не пробуждали, так что я уже направлялась к выходу, когда неожиданно оказалась втянутой в дискуссию. Двое людей — оба мужчины, как мне показалось, хотя они тоже были в пальто, длинных юбках и тяжелых башмаках, — стояли и спорили возле одного из полотен. На картине пышнотелая рыжеволосая женщина, нагая, но все в тех же грубых башмаках, возлежала на цветастой кушетке. Вдруг один из споривших мужчин повернулся ко мне и сказал прямо в мой трансломат:

— Если эта фигура является центром композиции из массы неких непонятных объектов, то нельзя же сводить изобразительное искусство к изучению игры непрямых солнечных лучей на поверхности предметов, не так ли?

Он (или она?) задал мне этот вопрос так просто, прямо и настойчиво, что я не смогла обойтись обычным «простите», покачать головой и притвориться, что не понимаю. Я остановилась, еще раз внимательно посмотрела на картину и, минуту подумав, сказала:

— Да, пожалуй, это не имело бы смысла.

— Но послушайте, что говорят деревянные духовые инструменты! — воскликнул второй собеседник, и только тут я осознала, что нас со всех сторон как бы обтекает музыка — это была некая оркестровая пьеса, и в данный момент в ней действительно доминировали заунывные звуки деревянных духовых инструментов, гобоев или фаготов, играющих в самом верхнем регистре.

— Перемена ключа играет определяющую роль, — пояснил мне тот, второй, хотя, пожалуй, чересчур громко. Человек, что сидел чуть поодаль и позади нас, наклонился в нашу сторону и прошипел: «Ш-ш-ш!», а человек, стоявший чуть дальше у стены, обернулся и гневно на нас посмотрел. Меня это настолько потрясло, что я до конца музыкальной пьесы просидела тихо, как мышка, и эта странная музыка мне даже понравилась, хотя бесконечные перемены ключа или как там это называется — я способна отличить скрипичный ключ от басового только когда плачу, не сознавая этого, — придавали исполнению некую непоследовательность. Я была удивлена, когда певец — тенор, а может, контральто, — которого я прежде не заметила, встал и стал весьма звучно выпевать основную тему, завершив ее протяжной высокой нотой и вызвав бурю аплодисментов у слушателей, заполнивших большой зал. Они кричали и хлопали в ладоши, требуя повторить. Но порыв ветра, дувшего с высоких холмов у западной границы деревни, налетел на центральную площадь, заставив деревья дрожать и раскачиваться, и я, взглянув вверх, на несущиеся стремительным потоком облака, поняла, что буря неизбежна. Все темней становились тучи, опять налетел ветер, вздымая пыль и листья, и я подумала, что, наверное, стоит надеть плащ. Но ведь плащ-то я оставила в гардеробе Музея Искусств! Трансломат, правда, был прикреплен к отвороту пиджака, но карта-путеводитель осталась в кармане плаща. Я подошла к крошечной билетной кассе и спросила, когда уходит следующий поезд, и одноглазый кассир за окошечком, забранным железной решеткой, сообщил мне удивленно:

— А у нас теперь поезда не ходят.

Я повернулась и увидела пустые железнодорожные пути, уходящие вдаль за изогнутую аркой крышу вокзала, множество рельсов, и каждый из путей имел свой номер и свой перрон с выходом. Тут и там виднелись тележки для багажа, а по длинной платформе лениво слонялись одинокие пассажиры, но никаких поездов действительно видно не было.

— Мне нужен мой плащ! — сказала я, с трудом сдерживая охватившую меня панику.

— Попробуйте спросить в камере хранения, — посоветовал одноглазый кассир и погрузился в изучение графиков и расписаний. Я прошла через просторную пустую площадь и вошла в здание вокзала. Там за рестораном и кофе-баром я отыскала камеру хранения, вошла туда и сказала:

— Видите ли, я оставила свой плащ в Музее Искусств, но заблудилась и не могу отыскать сам музей.

Огромная, похожая на белую алебастровую статую рыжеволосая женщина за стойкой довольно раздраженно бросила:

— Подождите минутку. — Она немного порылась на полках, вытащила большую карту, расстелила ее на стойке и сказала: — Вот, — ткнув белым пухлым пальцем с красным лаком в какую-то площадь. — Вот ваш Музей Искусств.

— Но я не знаю, где нахожусь в данный момент, в том-то все и дело! — Я умоляюще посмотрела на нее. — Что это за деревня?

— Мы сейчас находимся вот здесь, — рыжая женщина потыкала пальцем в другой квадрат на своей карте. Похоже, мне нужно было пройти всего улиц десять-двенадцать, чтобы попасть в музей. — Вы лучше идите прямо сейчас, пока тихо. Сегодня грозу обещали.

— Не могу ли я взять вашу карту? — жалобно попросила я. Она молча кивнула.

И я вышла на улицы города, настолько не уверенная в том, куда мне нужно идти, что шла крошечными шажками, словно тротуар передо мной вот-вот мог закончиться пропастью или крутой, непреодолимой скалой, а обыкновенный перекресток — превратиться в палубу судна, плывущего по морю. Но ничего такого не произошло. Широкие ровные улицы города пересекали друг друга через более-менее равные интервалы и были тихими, спокойными, хотя и лишенными какой бы то ни было растительности. Электрические автобусы и такси ведь производят очень мало шума, а частных машин в мире Унни не было. Я упорно продолжала идти, поглядывая в карту, и она привела меня точнехонько в Музей Искусств, который, правда, выглядел немного иначе, чем раньше: мне казалось, что ступени его крыльца были из бело-зеленого мрамора, а не из черного сланца. Зато все остальное вокруг было таким, как мне и помнилось. Если честно, память у меня так себе. В общем, я прошла в гардероб и попросила подать мне мой плащ. Пока черноволосая девушка с серебристыми глазами и тонкими черными губами искала его, я думала: а почему, интересно, я спросила на том вокзале, когда отправляется следующий поезд? Куда это я собиралась поехать? Ладно, теперь самое главное — это получить обратно свой плащ. И все же, если бы там ходили поезда, неужели я бы уехала на одном из них? И куда?

Наконец плащ был мне выдан, и я поспешила назад, в гостиницу АПИМа, по крутым вымощенным булыжником улочкам, по обе стороны которых высились чудесные дома с балконами. По тротуарам двигалась целая толпа местных жителей с черными губами, хрупких настолько, что у них чуть ли все кости не просвечивали. В воздухе, как мне показалось, висела какая-то дымка, которая постепенно сгущалась, и вскоре туман скрыл и горы, нависавшие над городом, и остроконечные крыши домов. Возможно, жители Унни поголовно курят что-то галлюциногенное, подумала я. Или, может, в воздухе висит пыльца каких-то неведомых растений, которая как-то странно воздействует на мое восприятие, путая мысли и, похоже — это была очень неприятная мысль! — стирая фрагменты тех или иных воспоминаний, так что все события прошлого утрачивают какую бы то ни было согласованность, и совершенно невозможно припомнить, как ты куда-то попала и что случилось между какими-то двумя определенными событиями. А поскольку память у меня и так плохая, я и не могла быть абсолютно уверенной в том, позабыла я что-то или этого со мной вообще не происходило. До некоторой степени это напоминало сны, но я совершенно точно знала, что не спала, и все сильнее тревожилась, а потому, несмотря на сырость и холод, даже плащ свой не надела и бегом, вся дрожа, поспешила дальше через лес.

Я вдыхала висевший во влажном воздухе запах древесного дыма, острый и сладкий, и вскоре увидела проблеск света в вечерней мгле, которая уже сгустилась настолько, что ее, казалось, можно было пощупать. Хижина дровосека виднелась чуть в стороне от тропы, за деревьями; рядом было темное пятно огорода и сада; низенькое оконце с тесным переплетом светилось золотисто-красным светом; из трубы поднимался дым. Это было уединенное жилище, очень уютное на вид, и я уверенно постучалась. Через минуту дверь отворил какой-то старик — лысый, с огромной бородавкой на носу и со сковородкой в руке, на которой весело шипели жареные колбаски.

— Можешь назвать мне три своих желания, — спокойно предложил он.

— Я хочу найти гостиницу АПИМа! — выпалила я.

— Это желание исполнить невозможно, — пожал плечами старик. — Ты бы еще пожелала, чтобы у меня из носа росли сосиски!

Я немного подумала и сказала:

— Нет, этого я не хочу.

— Итак, чего бы ты хотела, не считая твоего желания узнать дорогу к гостинице, принадлежащей Агентству?

Я снова задумалась.

— Когда мне было лет двенадцать-тринадцать, — сказала я, — я часто воображала, что у меня есть три исполнимых желания и можно пожелать, что угодно. И я придумала: если я смогу благополучно и хорошо дожить до восьмидесяти пяти лет и написать несколько хороших книг, то смогу умереть спокойно, зная, что все те, кого я люблю, здоровы и счастливы. Я понимала, что это глупое, прагматичное, эгоистичное желание. Желание трусихи. Я знала, что надеяться на это несправедливо. Что столько никогда нельзя загадывать в качестве одного из трех желаний. Да и, кроме того, пожелав столько сразу, что бы я должна была делать с остальными двумя желаниями? И я решила, что можно было бы пожелать, чтобы все в нашем мире стали счастливее, или перестали бы воевать друг с другом, или проснулись бы завтра утром и поняли, как хороша жизнь, и были бы добры ко всем в течение целого дня, нет, лучше целого года, нет — всегда!.. И тут я начинала понимать, что по-настоящему не верю в возможность хотя бы одного из этих желаний осуществиться, что это не более чем желания. И пока они оставались просто желаниями, они были очень даже хороши, даже полезны, но больше они ничем стать не могли. И что бы я ни делала, я никогда не смогу достигнуть недосягаемой цели — как сказал царь Юдхиштира, обнаружив, что рай совсем не похож на то, что виделось ему в мечтах, что там есть ворота, которые не перепрыгнуть даже самому смелому и отчаянному коню. Если бы мои желания были конями, у меня был бы целый табун таких коней, гнедых, вороных, рыжих — прекрасных диких коней, никогда не знавших узды и седла, бешеным галопом мчащихся по равнинам мимо красных столовых гор и синих островерхих скал. Но ведь трусы способны мчаться верхом только на лошадке-качалке, сделанной из дерева и с нарисованными глазами; они едут на ней, качаясь взад-вперед, и все равнины и столовые горы находятся для них в одном месте — в детской — и лишь видятся «храброму» ездоку. Так что нечего и говорить о желаниях, — закончила я свой монолог. — Дайте мне, пожалуйста, одну колбаску.

И мы со стариком сели ужинать. Колбаски были великолепны, как и картофельное пюре, и жареный лук. Лучшего ужина я не могла и желать. Потом мы некоторое время сидели в дружелюбном молчании и смотрели на огонь, пока я не спохватилась: мне ведь пора было идти. Я поблагодарила старика за гостеприимство и попросила показать мне дорогу к гостинице АПИМа.

— Сейчас ведь глубокая ночь, — возразил он, покачиваясь в кресле-качалке.

— Но мне завтра утром нужно быть в Мемфисе!

— Мемфис, — пробормотал он задумчиво. Впрочем, может быть, он сказал: «Мемфиш». Подумав немного, он все же сказал: — Ну, хорошо, тогда вам лучше идти на восток.

И в это мгновение из какого-то внутреннего помещения, которого я раньше не заметила, вдруг вывалилась целая толпа людей с голубоватой кожей и серебристыми волосами. Все они были одеты в смокинги и бальные платья с глубокими декольте; на дамах были прелестные крошечные остроносые туфельки, и все они что-то говорили пронзительными голосами, преувеличенно громко смеялись и жестикулировали. У каждого в руке был высокий стакан для коктейля с какой-то маслянистой жидкостью и одной блестящей зеленой оливкой. В общем, мне совершенно расхотелось оставаться в хижине старика, и я вышла в ночь, хотя она явно обещала быть крайне неспокойной, грозовой, когда мы смотрели на небо из окон лесного домика. Но оказалось, что на берегу моря совершенно тихо, над ровной темной поверхностью вод светит месяц, тихонько скользя над широкой дутой пляжа.

Не имея ни малейшего представления, где находится восток, я пошла направо, поскольку восток для меня обычно почему-то связан с правой рукой, а запад — с левой, что, видимо, означает, что я довольно часто стою лицом на север. Вода выглядела призывно; я сняла туфли и чулки и брела по песчаному мелководью среди набегающих и отступающих волн. Все вокруг было таким мирным, что я совсем не была готова к внезапному взрыву громких голосов и странного шума, к свирепо яркому свету, к запаху горячего томатного супа, которым меня то и дело обильно поливали какие-то люди, чуть не сбившие меня с ног, когда я, спотыкаясь, наконец взобралась на палубу судна, покачивавшегося в полосах дождя над исхлестанным дождем и ветром серым морем, полным белых пятнышек, похожих на шапочки на головах у бурых дельфинов или морских свиней, не могу сказать точнее. Оглушительный голос, донесшийся с мостика, проревел какие-то непонятные приказы, и еще более оглушающий вой пароходного гудка печально пронесся сквозь дождь и туман, предупреждая о появлении айсбергов. «Господи, как бы мне хотелось очутиться сейчас в гостинице АПИМа!» — воскликнула я в полный голос, но мой жалобный крик утонул в шуме, царившем вокруг. Впрочем, я ведь все равно никогда не верила в возможность исполнения трех желаний. Я промокла насквозь от вылитого на меня томатного супа, с неба тоже полил дождь, было чрезвычайно неуютно, и я совсем заскучала, но тут сверкнула молния — зеленая, в виде шара, я о таких только читала, но никогда не видела, — и с легким жужжанием, напоминавшим звук жарящихся на сковороде колбасок, слетела вниз из огромного, нависшего прямо надо мной облака и с громким хлопком расколола палубу ровно пополам. К «счастью», мы как раз в этот момент врезались в айсберг, и часть этого ледяного чудовища клином вошла в тело судна. Недолго думая, я взобралась на поручни и спрыгнула с чудовищно качавшейся палубы прямо на лед. С вершины айсберга я смотрела, как две половинки судна отодвигаются друг от друга все дальше и медленно уходят под воду. Все пассажиры высыпали на палубу; они были одеты в голубые купальные костюмы — мужчины в плавках, женщины в олимпийских закрытых купальниках. На некоторых купальниках и плавках имелись золотые полоски — по всей вероятности, это были знаки отличия, как у офицерского состава, ибо обладатели таких полосок громко выкрикивали разнообразные приказы, которым все прочие незамедлительно подчинялись. На воду было спущено шесть спасательных шлюпок, по три с каждого борта, и пассажиры уселись в них, соблюдая строгую дисциплину и порядок. Самым последним в лодку сел мужчина с таким количеством золотых полосок на плавках, что об истинном цвете самих плавок можно было только догадываться. Как только он оказался в шлюпке, обе половинки корабля полностью и совершенно бесшумно затонули. Шлюпки выстроились в ряд и поплыли куда-то вдаль, окруженные беломордыми дельфинами.

— Погодите! — закричала я. — Погодите! А как же я?

Они даже не обернулись. Шлюпки быстро исчезли в клубящейся мгле, и в ледяной воде теперь виднелись только дельфины. Я снова взобралась повыше и стала смотреть в морской простор, надеясь невооруженным глазом заметить хоть какую-то помощь. Карабкаясь по ледяным торосам, я думала о Питере Пэне и о том, как он сказал на своей скале: «Умереть — вот будет самое большое приключение на свете!» Во всяком случае, я эти его слова запомнила именно так. Я всегда считала, что это очень смелое заявление и что вот так конструктивно воспринимать смерть — пожалуй, единственно правильный выход. Но в данный момент мне отчего-то совсем не хотелось размышлять, насколько прав был Питер Пэн. В данный момент мне хотелось одного: вернуться в гостиницу АПИМа. Но, увы, с вершины айсберга я, естественно, никакой гостиницы разглядеть не смогла. Я видела лишь серое море, дельфинов в белых шапочках, серый туман, тяжелые тучи и медленно сгущавшуюся тьму.

А ведь раньше все менялось очень быстро, превращаясь во что-нибудь совершенно другое, думала я. Почему бы и сейчас этому айсбергу не превратиться в пшеничное поле, или нефтеочистительную станцию, или, на худой конец, писсуар? Почему я вдруг так здесь застряла? Неужели ничего нельзя с этим поделать? Стукнуть, например, кулаком (или топнуть ногой) и заявить: «Я хочу оказаться в Канзасе!»? Что, собственно, происходит с этим НЕПРАВИЛЬНЫМ миром? Вот уж действительно, мир из волшебной сказки! Ноги у меня совершенно закоченели, и только липкая корка бывшего томатного супа предохраняла мою одежду от полного обледенения на пронизывающем ветру, свистевшем над айсбергом. Нет, поняла я, надо двигаться, иначе замерзнешь. Надо что-то делать. И я принялась рыть во льду пещерку, руками и каблуками откалывая кусочки льда, отбрасывая более мелкие и расшатывая те, которые могла расшатать и вытащить целиком. Летевшие в разные стороны осколки льда над морем были удивительно похожи на чаек или на бабочек. Это дивное зрелище очень мне помогло, немного меня успокоив, потому что я уже настолько разозлилась, что покраснела от гнева и стала погружаться в лед, точно раскаленная докрасна кочерга, и айсберг стал таять вокруг меня, исходя паром и слабо шипя. И тут я заорала на пару каких-то бледных идиотов, которые зачем-то принялись поспешно стягивать с меня длинные перчатки и чулки: «Какого черта! Чем это вы занимаетесь?»

Они ужасно растерялись и встревожились. Они боялись, что я либо сошла с ума, либо подам на них в суд. Они, видимо, боялись также, что я буду рассказывать всякие гадости о мире Унни в других мирах. Они никак не могли понять, что стряслось с их «кубом ВР», хотя их виртуальная программа явно дала сбой. В итоге им пришлось позвать главного программиста.

Когда он явился — на нем были только синие плавки и очки в роговой оправе, — то едва взглянул на «куб» и сразу заявил, что «машина в полном порядке», а «конфузия», приключившаяся со мной, произошла в результате несчастного случая, точнее, весьма необычного частичного перекрывания частот компьютера неким ментальным излучением (видимо, моим собственным). Он назвал это «аномалией» и «эффектом сопротивления». Тон у него был обвиняющий. Я тут же снова взбеленилась и заявила ему, что если этот чертов куб как следует не отлажен, то нечего винить в этом меня; пусть лучше либо починят его, либо навсегда выключат и позволят туристам получать свой собственный опыт от общения с прекрасным Унни, сколь бы «аномальной» или «сопротивляющейся» ни была ментальность этих туристов.

На шум явился менеджер отеля и оказался женщиной, тяжеловесной, белокожей, рыжеволосой и совершенно голой, но в башмаках. На клерках были коротенькие мини и все те же тяжеленные башмаки. Особа, пылесосившая вестибюль, казалась издали просто ходячим ворохом юбок, штанов, жакетов, шарфов и вуалей. Оказалось, что чем выше ранг местного служащего, тем меньше он носит одежды. Впрочем, теперь меня их фольклорные и культурные традиции совершенно не интересовали. Я гневно посмотрела на менеджера. Она фальшиво пресмыкалась и даже попыталась заключить со мной нечто вроде сделки, содержавшей одновременно и извинение, и угрозу по принципу «бери, что тебе предлагают, а то хуже будет». К этому часто прибегают подобные люди. Она заявила, что мне не придется платить за проживание в любой гостинице Унни; у меня будет бесплатный проезд по железной дороге в живописную Джейму, бесплатные билеты во все музеи, в цирк, на фабрику сосисок — в общем, все, что я захочу. И она машинально начала перечислять то, чего я могу захотеть, но я прервала ее. Нет, спасибо, сказала я, с меня довольно, и я покидаю мир Унни прямо сейчас, потому что мне еще нужно успеть на свой рейс до Мемфиса.

— Как это? — спросила менеджер с неприятной улыбкой.

И тут волна ужаса окатила меня, точно я все еще находилась на подтаявшем айсберге; смертный холод сковал мое тело, не давая дышать, парализуя мысли.

Я, конечно, знала, как я попала в мир Унни. Точно так же, как и другие миры — благодаря долгому ожиданию в аэропорте.

Но аэропорт-то находился в МОЕМ мире! И я понятия не имела, КАК ТУДА ВЕРНУТЬСЯ!

Мне показалось, что я сейчас умру.

Но, к счастью, менеджер была только рада от меня поскорее избавиться. А то, что мой трансломат перевел как вопрос «Как это?», на самом деле было фразой в сослагательном наклонении «Как это печально!», которую мясистые сердито поджатые губы рыжеволосой дамы произнесли недостаточно четко. Мой же трусливый разум, восприняв неверный сигнал, чуть не отключился и в итоге все перепутал в моей памяти — так простой страх заставляет порой позабыть хорошо знакомое и вполне конкретное имя (да еще в такой ситуации, когда ты должна этого человека кому-то представить).

— Зал ожидания вон там, — сухо сообщила мне менеджер и проводила меня назад через вестибюль к нужной двери. Ее голые ляжки при этом тяжело и неприязненно подрагивали.

Разумеется, все гостиницы и отели АПИМа тоже имеют зал ожидания. Он в точности такой же, как в аэропортах. Там тоже рядами стоят пластиковые стулья, ножки которых привинчены к полу, такой же ужасный ресторан, который вечно закрыт, хотя оттуда так и разит несвежим говяжьим жиром, и рядом с вами на точно таком же стуле сидит, естественно, совершенно тухлого вида сосед с насморочным носом. На стене точно такой же дисплей, где мелькают номера рейсов и где очень трудно отыскать тот, что нужен именно тебе. Но стоит тебе отыскать его номер среди тысячи прочих, указанных в списке, как тут же меняется номер нужного коридора, а это означает, что в случае чего бежать придется совсем в другом направлении. В общем, ты начинаешь ужасно нервничать — и вдруг снова оказываешься не в каком-то ином мире, а в аэропорту Денвера и сидишь, ожидая пересадки, на пластиковом стуле, привинченном к полу, рядом с толстым флегматичным мужчиной, читающим журнал под названием «Ваш удачный процент», а вокруг воняет несвежим говяжьим салом, рядом орет двухлетний малыш, вопли которого перекрывает невероятно усиленный динамиками гнусавый женский голос. Стоит мне услышать этот голос, и я тут же вижу перед собой тяжеловесную белокожую рыжеволосую особу, совершенно обнаженную, но в грубых башмаках, провозглашающую, что «рейс четыр…… десят» до Мемфиса отменен.

Я страшно обрадовалась возвращению в свой собственный мир. Мне больше не хотелось идти на восток. Мне хотелось лететь на запад. Я обнаружила в списке подходящий рейс в прекрасный и абсолютно нормальный город Лос-Анджелес и тут же отправилась туда. В отеле я налила полную ванну очень горячей воды и долго в ней валялась. Я знаю, люди порой умирают от сердечного приступа в такой горячей воде, но в тот раз я все же решила рискнуть.

1

*REM, rapid eye movement (англ.) — буквально означает «быстрое движение глаз».

2

*Седер — торжественный обед, который жители Израиля устраивают обычно в первую ночь после еврейской Пасхи.

Content

Ле Гуин Урсула Пересадка

ОТ АВТОРА

МЕТОД СИТЫ ДЬЮЛИП

В МИРЕ ХЕННЕБЕТ КАК ДОМА

ГНЕВ НАРОДА ВЕКСИ

ОВСЯНАЯ КАША ПО-АЙСЛАКСКИ

МОЛЧАНИЕ АЗОНУ

ВРЕМЕНА ГОДА В АНЗАРАКЕ

КОЛЛЕКТИВНЫЕ СНЫ ФРИНОВ

АВГУСТЕЙШИЕ ОСОБЫ ХЕГНА

СТРАШНЫЕ СКАЗКИ МАХИГУЛА

МИР ВЕЛИКОЙ РАДОСТИ

ОСТРОВ НЕСПЯЩИХ

ЯЗЫК ННА ММУА

ЗДАНИЕ

ФЛАЕРЫ ГАЯ

ОСТРОВ БЕССМЕРТНЫХ

ВЕЛИКАЯ ПУТАНИЦА В МИРЕ УННИ

1