Толкин Джон Рональд Руэл

Сильмариллион

Джон Рональд Руэл Толкиен

под ред. Кристофера Толкиена

СИЛЬМАРИЛЛИОН

ПРЕДИСЛОВИЕ

перевод Lex Hellhound

"Сильмариллион", впервые опубликованный спустя четыре года после смерти его автора — это хроника Древних Дней, или Первой Эпохи Мира. Во "Властелине Колец" описаны самые значительные события конца Третьей Эпохи; в "Сильмариллионе" же изложены легенды, уходящие корнями в куда более глубокое прошлое, когда Моргот — первый Темный Лорд — еще обитал в Средиземье, а высшие эльфы долго и безуспешно старались отвоевать у него сильмарили.

Но "Сильмариллион" — это не только пересказ событий, происходивших задолго до "Властелина Колец"; он и придуман был намного раньше — еще полвека назад, хотя "Сильмариллионом" тогда еще не назывался. В потрепанных записных книжках, первые из которых датируются 1917 годом, можно прочесть ранние версии основной сюжетной линии, зачастую записанные наспех и вкратце. Но записи эти никогда ранее не были опубликованы (хотя намеки на их содержание имеются во "Властелине Колец"), и за всю свою долгую жизнь отец никогда не переставал над ними работать, даже в свои последние годы.

За все это время "Сильмариллион", задуманный как полновесная хроника, почти не претерпел кардинальных изменений; он давно стал каноническим преданием, ложившимся в основу поздних работ отца. Тем не менее, сам текст его беспрестанно изменялся, даже в той части, где речь шла об основополагающих идеях о структуре изображаемого мира. Одни и те же легенды пересказывались сокращенно или наоборот, подробнее, а иногда менялся и стиль их изложения. По прошествии лет изменения и варианты, детализированные и охватывающие большие промежутки времени, становились настолько сложными и многослойными, что выделить из них окончательную версию представлялось невозможным.

Более того, старые легенды ("старые" не только в смысле давности относительно Первой Эпохи, но и периода жизни моего отца, в который они были написаны) стали фундаментом и вместилищем его глубоких раздумий. В поздних записях мифология и поэзия были отодвинуты в сторону теологическими и философскими размышлениями, что привело к некоторой несовместимости общей атмосферы повествования.

После смерти отца я решил попытаться привести его записи в порядок, подходящий для публикации. С самого начала было ясно, что не стоит и думать представить под одной обложкой все разнообразие материала. Явить миру "Сильмариллион" в том виде, в котором происходило его развитие и эволюция на протяжении более полувека, было бы неразумно; это могло лишь привести к путанице и скрыть от понимания главное. Поэтому я решил на основе имеющихся записей создать единый текст, выбирая и упорядочивая его отдельные составляющие так, чтобы получался осмысленный и последовательный рассказ. Заключительные главы этой книги (следующие после смерти Турина Турамбара) доставили немало хлопот, поскольку долгие годы отцом практически не редактировались и мало сочетались с лучше проработанными концепциями других частей произведения.

Собирать воедино все (будь то относящиеся к "Сильмариллиону" материалы или согласующиеся с прочими произведениями отца) не имеет смысла; к тому же, это было бы невероятно сложно. Более того, отец изначально задумывал "Сильмариллион" как обобщение, краткое изложение всего разнообразия своих заметок (поэзия, летописи и предания), что накопились за долгие годы его работы. Этот замысел соответствует истории написания книги, ибо значительная часть ранней поэзии и прозы представляется подходящей основой для подобного изложения и в некоторой степени является оным, несмотря на свою пространность.

Подтверждением этому может служить и различающаяся детальность описания в разных частях повествования; к примеру, сравните точные описания местности и событий в легенде о Турине Турамбаре и поверхностное изложение событий конца Первой Эпохи, когда был повержен Тангородрим и одержана победа над Морготом. Или, опять же, разница в описаниях и некоторые недомолвки то здесь, то там, нарушающие связность всего текста. В "Валаквенте", например, имеются ссылки на ранние дни пребывания Эльдар в Валиноре, однако становится ясно, что текст был позднее изменен, и кое-что из него убрано. Это прекрасно объясняет, почему так меняется плотность повествования и точки зрения; так, иногда божественные силы кажутся активными участниками событий в мире, а затем вдруг словно исчезают, оставаясь лишь воспоминанием на задворках памяти.

Хотя книга и называется "Сильмариллион", в ней содержится не только "Квента Сильмариллион", но и еще четыре отдельных коротких повести. "Айнулиндале" и "Валаквента", приведенные в самом начале, тесно связаны с сюжетом "Сильмариллиона"; однако "Акаллабат" и "О Кольцах Власти", добавленные в конце — это совершенно самостоятельные истории. Но мой отец абсолютно точно намеревался включить их в эту книгу; таким образом, в ней разворачивается полная история, начиная с Музыки Аинур, повествующей о начале Мира, и заканчивая отплытием хранителей Колец из гаваней Митлонда в конце Третьей Эпохи.

Количество встречающихся в книге имен и названий очень велико, и потому я снабдил ее алфавитным указателем; однако число играющих немаловажную роль личностей (эльфов и людей) в рассказе о Первой Эпохе намного меньше, так что всех их можно будет найти в генеалогических таблицах. Помимо этого, я добавил таблицу, объясняющую довольно сложные принципы наименования различных эльфийских народов; заметку о произношении эльфийских имен и список некоторых частей слов, встречающихся в оных; и, наконец, карту. Здесь нужно заметить, что длинная горная гряда на востоке — Эред Люин, он же Эред Линдон, Синие горы — находится в самой западной части карты "Властелина Колец". В книге имеется карта поменьше; это нужно для того, чтобы можно было четче представить себе, где именно находились эльфийские королевства после возвращения в Средиземье Нольдор.

Я не стал и дальше обременять эту книгу комментариями и аннотациями. Существует огромное количество неопубликованных заметок моего отца, касающихся Трех Эпох и выполненных в различных повествовательных стилях, но я надеюсь опубликовать их несколько позже.

В неимоверно сложной задаче подготовки текста этой книги к печати мне очень помог Гай Кей, проработавший со мной над нею с 1974 по 1975 год.

Кристофер Толкиен

АЙНУЛИНДАЛЕ

Музыка Аинур

Вначале был Эру Единый, кого в Арда называли Илюватаром. Он создал первых Аинур, Священных, бывших порождениями его мысли, и они были с ним задолго до сотворения всего прочего. Эру говорил с ними, предлагая им мелодии; Аинур пели ему, и он радовался.

Однако долгое время Аинур пели поодиночке либо в несколько голосов, а остальные тем временем слушали; ибо были они способны постичь лишь ту часть замысла Илюватара, к которому сами имели непосредственное отношение. Понимание собратьев приходило к ним постепенно, но по мере слушания оно росло и увеличивало согласие и гармоничность пения.

Созвал однажды Илюватар всех Аинур и предложил им мелодию великой силы, раскрывавшую им тайны более чудесные и значимые, чем те, что когда-либо прежде открывались им. Красота ее начальных нот и великолепие концовки очаровало Аинур, и в молчании склонились они перед Илюватаром.

И сказал им тогда Илюватар:

— Из этой мелодии, что я вам дал, повелеваю сложить гармоничное звучание Великой Музыки. И поелику зажег я в каждом из вас Неугасимое Пламя, вы повинны приложить все свои усилия к совершенствованию сей мелодии, и вольны будете вложить в нее, при желании, свои собственные мысли и чаяния. Я же буду сидеть и слушать, наслаждаясь тем, как ваша великая красота изливается в песню.

И зазвучали голоса Аинур, подобные звукам арф и лютней, свирелей и труб, виол и органа, и многоголосому поющему хору, и принялись слагать мелодию Илюватара в величайшую музыку. Бесконечно изменчивые мелодии стали сплетаться в гармоничное созвучие, выходившее на высочайших и низших нотах за грани слышимости, и место обитания Илюватара переполнилось звуком. Музыка эта и эхо ее достигли внешней Пустоты, и та перестала быть пустотой.

Никогда впоследствии Аинур не исполняли подобной музыки; хотя говорят, что в конце времен хор Аинур и Детей Илюватара создаст еще более великое звучание. И тогда мелодии Илюватара будут исполнены, как должно, и поглотят Бытие на пике своего существования, ибо всем станет предельно ясна отведенная им Илюватаром роль, каждый исполнится понимания другого, и Илюватар с радостью вложит в их мысли тайное пламя.

Теперь же Илюватар сидел и слушал, и долгое время был доволен тем, что слышит, ибо музыка была совершенна. Но по мере звучания ее в сердце Мелькора родилось намерение вплести в музыку образы своего собственного воображения. Они плохо согласовывались с мелодией Илюватара, поскольку Мелькор стремился приумножить значение и величие исполняемой им самим части.

Мелькору среди прочих Аинур были даны наибольшие сила и знания, и он обладал в некоторой степени всеми талантами своих собратьев. Время от времени он оправлялся в пустоту, ища там Неугасимое Пламя, ибо в нем росло желание привнести в Бытие что-то свое; и казалось ему, что Илюватар незаслуженно обошел вниманием Пустоту, заполнения которой он с нетерпением ждал. Но Пламени Мелькор найти так и не сумел, поскольку оно было с Илюватаром. Однако, пребывая в одиночестве, он стал задумываться о вещах, которые не беспокоили его собратьев.

Некоторые из своих мыслей он теперь и вплетал в мелодию, нарушая таким образом гармоничность звучания музыки. Те Аинур, что пели рядом с ним, заметили диссонанс и огорчились, и стали брать неверные ноты, а некоторые из них, вместо того чтобы придерживаться своих собственных начинаний, стали подстраивать свои мелодии под мелодию Мелькора. И тогда вызванная им дисгармония распространилась дальше, и прежние мелодии утонули в пучине мятежных звуков.

А Илюватар все сидел и слушал, пока вокруг его трона не поднялась настоящая буря — словно разбушевались темные воды и волнами накатывали друг на друга в бесконечной ярости непокорной стихии.

Поднялся тогда Илюватар, и Аинур увидели, что он улыбается; вскинул он левую руку, и в вихре звуков родилась новая мелодия, похожая и не похожая на прежнюю, и стала набирать мощь и новую, своеобразную красоту. Но диссонанс, вызванный Мелькором, с ревом обрушился на нее, и звуки с еще большей яростью столкнулись между собой. Вскоре многие из Аинур замолчали в страхе, и хор возглавил Мелькор.

Вновь поднялся Илюватар, и Аинур увидели, что выражение его лица стало суровым; он воздел правую руку — и среди общего смятения зазвучала третья мелодия, совсем не похожая на предыдущие. Поначалу она показалась тихой и приятной, лишь мягким журчанием нежных нот; но заглушить ее было невозможно — мелодия вскоре усилилась и обрела глубину. В конце концов сложилось впечатление, что пред троном Илюватара звучали сразу две музыкальные темы, совершенно непохожие друг на друга. Одна из них была проникновенной, всеобъемлющей и прекрасной, но в то же время медленной и исполненной невыразимой печали, из которой и проистекала ее красота.

Вторая мелодия к тому времени обрела свое собственное согласие, однако она была громкой и помпезной и бесконечно повторялась; в ней было мало гармонии — скорее, шум дружно звучащих на нескольких нотах труб. Она стремилась поглотить первую громкостью своего звучания, но вышло так, что самые высокие и горделивые ее ноты были захвачены и вплетены в торжественный рисунок мелодии-соперницы.

В разгаре этой борьбы, сотрясавшей залы Илюватара и нарушавшей нетронутую ранее внешнюю тишину, Илюватар поднялся в третий раз, и страшен был его лик. Он воздел обе руки, и одним-единственным аккордом, что был глубже бездны и выше небесного свода, пронзительным, словно свет его глаз, заставил музыку замолчать.

— Большой силой обладают Аинур, — произнес Единый, — и величайший из них — Мелькор; но ему, как и остальным Аинур, не следует забывать, что Илюватар — я. И я покажу вам все, что вы спели, дабы вы узрели творение свое. А ты, Мелькор, поймешь — нет такой мелодии, что могла бы быть исполнена без моего вдохновения, и невозможно исказить мелодию вопреки мне. Ибо тот, кто попытается поступить так, будет лишь моим орудием в исполнении замыслов более великих, нежели он может себе представить.

И убоялись Аинур, не до конца поняв смысл сказанных им слов; Мелькор же был посрамлен и затаил в душе злобу. Но вот встал Илюватар во всем своем величии, и направился прочь из славной страны, созданной им для Аинур; и те последовали за ним.

А когда они приблизились к Пустоте, Илюватар сказал:

— Узрите свою Музыку! — И показал им видение, находившееся там, где прежде было лишь звучание. Глазам Аинур предстал новый, девственно чистый Мир, сформировавшийся среди Пустоты и поддерживаемый ею, но состоящий из чего-то иного. И они смотрели, как перед ними разворачивается история этого Мира, и видели, как он живет и развивается.

Некоторое время Аинур созерцали Мир в завороженном молчании, затем Илюватар заговорил вновь:

— Смотрите же на творение вашей Музыки! Это и есть ваша песня; каждый из вас найдет в ней то, что представлял и добавлял по собственному, как ему казалось, разумению. И ты, Мелькор, обнаружишь все тайные замыслы своего разума, и поймешь, что они — лишь часть единого целого, несущая свой вклад в его величие.

Многое еще сказал тогда Илюватар, и благодаря его словам и знанию собственной части исполненной музыки, Аинур хорошо понимали, что представляет собой мир, и что в нем было, и чему еще только предстоит свершиться; однако нашлось в нем и немного такого, чего они не знали ни поодиночке, ни даже вместе. Ибо никому Илюватар не открыл всей полноты своего замысла, и в каждой эпохе могло случиться нечто неожиданное и непредсказуемое, не запланированное изначально.

Глядя на простиравшийся пред ними Мир, Аинур замечали в нем то, что было придумано не ими. С превеликим изумлением наблюдали они пришествие Детей Илюватара и приготовленные для них условия; и поняли они, что условия эти они создали своей музыкой, даже не сознавая, что у той была и иная цель, кроме собственной красоты. Ибо Дети Илюватара были его личным замыслом — они обрели сущность вместе с третьей прозвучавшей мелодией, а не с той, которую Илюватар предложил в самом начале; и в этой третьей мелодии никто из Аинур не принимал участия. Поэтому, увидав творения Илюватара, отличные от самих себя, Аинур возлюбили их, свободных и необыкновенных; и замысел Илюватара открылся им с новой стороны, как и ранее неведомые глубины его мудрости.

Детьми Илюватара были эльфы и люди — Перворожденные и Последующие. Среди всего великолепия Мира, его обширных пространств, скал и огненных вихрей, Илюватар избрал в Глубинах Времен, среди бесчисленного множества звезд, подходящее для них место обитания. И место это могло бы показаться ничтожным тому, кто видит лишь величие Аинур, но не их непревзойденную проницательность; кто видит в них тех, кто должен взять весь простор Арды за основание и вознести свое творение так высоко, что вершина его стала бы тоньше острия иглы; или же тех, кто принимает во внимание лишь необозримое пространство Мира, которому предстояло придать форму, а не изумительную точность и детальность, с которой Аинур предстояло это выполнить.

Когда Аинур впервые узрели в видении этот Мир и населивших его Детей Илюватара, многие величайшие из них обратили к нему все свои мысли и устремления. И первым среди них был Мелькор, равно как и при сотворении Музыки. Поначалу он притворялся, даже перед самим собой, что цель его — трудиться на благо Детей Илюватара, и сдерживал охватывавшие его вспышки жара и холода. Но более всего он жаждал подчинить своей воле эльфов и людей, испытывая зависть к тем дарам, которыми пообещал наделить их Илюватар; и возжелал он иметь подданных и слуг, и звание Господина, обладающего властью над ними.

Прочие же Аинур смотрели на эту обитель, расположившуюся на обширных пространствах Мира, которую эльфы позже назовут Ардой — Землей, и сердца их наполнялись светом. Глядя на красочное многоцветие пред собой, они ощущали великую радость, а непрестанный шум моря побуждал их к действию. И любовались они ветрами и воздухом, и плотными материями, из которых была создана Арда — железо и камень, серебро и золото, и много чего другого; но больше всего восхищала их вода. Среди Эльдар бытует мнение, что в водах мира живет еще эхо Музыки Аинур, и в ней оно сильнее, нежели в любом другом веществе Земли. Возможно, именно поэтому многие Дети Илюватара с непонятным томлением прислушивались к голосам Моря, не зная даже, что они пытаются услышать.

Именно к водам обратил свои мысли один из Аинур, кого эльфы называют Ульмо; изо всех собратьев ему было дано Илюватаром наиболее глубокое понимание музыки. Манве, благороднейшего из Аинур, более всего занимало воздушное пространство и ветра. Ауле полюбилась материя, из которой была создана Земля; силой и знанием одарил его Илюватар немногим меньшими, чем Мелькора, но радость и гордость Ауле находил скорее в процессе созидания и в своих творениях, нежели в обладании и собственном мастерстве. Посему он творил и не стремился хранить сотворенное, и без малейших колебаний оставлял его, чтобы приняться за новую работу.

— Взгляни, — заговорил с Ульмо Илюватар. — Там, на окраинах сего затерянного в Глубинах Времен царства Мелькор пошел в наступление на твои владения. Задумал он принести в них жестокий холод без меры, но все ж не смог уничтожить великолепие твоих водопадов и моих чистых прудов. Посмотри на снег и чудесные узоры мороза! И выпустил Мелькор на свободу пламя, но так и не осушил твое творение и не смог заглушить музыку морей. Зато смотри, как высоко и величественно поднялись облака и изменчивая плоть туманов; вслушайся в шум дождевых капель, падающих на землю! И этими облаками, мой друг, твоя стихия приближается к царству Манве, которого ты так любишь.

— Истинно так, — отвечал ему Ульмо. — Вода оказалась полна сюрпризов; я и представить себе не мог снегопада, и не было в моей мелодии падения дождевых капель. Я непременно поговорю с Манве о том, чтобы вместе исполнять радостные моему сердцу мелодии!

Так, Манве с Ульмо с самого начала стали работать вместе, и плоды их совместных усилий верно служили замыслу Илюватара.

Ульмо еще не успел договорить, когда лежавший перед взорами Аинур мир скрылся из вида; и показалось им, что в тот самый миг они познали неизведанную доселе наяву Тьму. Но увиденное очаровало их своей красотой и увлекло познанием зарождающегося Мира; к тому же, Аинур были заинтригованы — показанная им история была далека от завершения, и кольца времени не замкнулись к тому моменту, как видение померкло. Кое-кто из Аинур полагал, что оно исчезло прежде становления господства людей и упадка цивилизации Перворожденных; поэтому, хотя Музыка и воплощала в себе все, Валар не видели Поздних Эпох или конца Мира.

И охватило тогда Аинур беспокойство; но Илюватар сказал:

— Мне известно стремление ваших душ воплотить в жизнь все то, что открылось вашим взорам — не только мысленно, но во плоти, как существуете вы сами, и даже более того. И вот мой ответ: Эа! Да будет так! Я пошлю в Пустоту Неугасимое Пламя, и да пребудет оно в сердце Мира, и да будет Мир. И те из вас, кто того пожелает, смогут спуститься в него.

И Аинур увидели вдалеке свет, подобный трепещущей сердцевине огня; и они знали, что на сей раз это не просто видение, но истинное творение Илюватара: Эа, Мир существующий.

Таким образом было решено, что некоторые из Аинур останутся с Илюватаром за пределами Мира; остальные же, среди которых были величайшие и лучшие из них, покинут его и спустятся вниз. Но Илюватаром было поставлено условие, по которому вся их мощь должна была быть заключена и ограничена Миром, дабы остаться в нем навеки, до самого конца, так что жизни их стали бы жизнью Мира, и наоборот. И назывались они отныне и впредь Валар — Богами Мира.

Но когда Валар спустились в Эа, они были поначалу изумлены и растеряны, поскольку ничего из увиденного ими в видении еще не существовало, и все пребывало на своей начальной стадии — бесформенное и покрытое мраком. Ибо Великая Музыка была лишь зарождением и расцветом мысли в Безмолвных Залах, а Видение показывало грядущее; теперь же они вошли в мироздание в начале Времен. Тогда к Валар пришло понимание того, что виденный ими Мир был лишь предсказан и спет, и что им еще только предстоит воплотить его в жизнь.

Так начался великий труд Валар на неизмеримых и неизведанных просторах, длившийся бессчетные и позабытые века, предшествовавшие часу, когда в Глубинах Времен, посреди обширных пространств Эа появилось время и место, предназначенное для прихода Детей Илюватара.

Больше всех потрудились над его созданием Манве и Ауле с Ульмо. Но и Мелькор участвовал в сотворении с самого начала, вмешиваясь во все происходящее и стараясь переделать все по собственному разумению и к своей выгоде; это он раздувал повсеместно огромные пожары. И когда Земля была еще молода и полна огня, Мелькор возжаждал власти над ней, и заявил остальным Валар:

— Да будет сие моим царством; нарекаю его своим!

Но волею Илюватара Манве был братом Мелькора и главным исполнителем второй мелодии, сыгранной Илюватаром против вызванного Мелькором диссонанса. Манве призвал к себе многих духов разной силы и значения, и они спустились на просторы Арды, дабы поддержать Манве в том случае, если Мелькор станет препятствовать их дальнейшей работе, уничтожая плоды долгих трудов.

— Несправедливо, чтобы царство это принадлежало лишь тебе, — сказал Мелькору Манве. — Ибо многие другие вложили в его создание не меньше сил, нежели ты.

Так возникла между Мелькором и остальными Валар вражда; но на сей раз Мелькору пришлось отступить в иные области, где он принялся творить, что хотелось. Однако желание овладеть Ардой не покинуло его сердца.

К тому времени Валар уже обрели форму. Будучи привлеченными в Мир любовью к Детям Илюватара, на которых они возлагали свои надежды, они приняли обличья, напоминающие виденные в созданном Илюватаром Видении — только более величественные и прекрасные. Их материальные воплощения были основаны не столько на физических законах Мира, сколько на их знаниях о нем, и нуждались они в них не более, чем мы в одежде — ведь мы и без нее способны жить и здравствовать. Так и Валар способны ходить, при желании, "неодетыми", и тогда даже Эльдар не смогут толком почувствовать их присутствие.

Но в тех случаях, когда Валар все же принимают форму, она, как правило, имеет либо мужское, либо женское начало; это различие было заложено в них изначально и не зависело от их выбора. И хотя любой из Валар способен принимать как женские, так и мужские обличья, его настоящая сущность от этого не претерпевает изменений. Но Великие далеко не всегда принимают облик благороднейших из Детей Илюватара; временами они пользуются придуманными ими самими образами — величественными или ужасными.

Помимо прочего, Валар избрали себе множество помощников, причем некоторые из них обладали силой, соизмеримой с силами самих Валар. Они сообща работали над обустройством Земли и усмирением ее непокорного нрава.

И увидел Мелькор все, сотворенное Валар, ходившими по земле в прекрасных материальных образах окружающего Мира и радовавшимися тому, что он становится прекрасным садом, возделанным и гостеприимным; и зависть его вспыхнула с новой силой. Он тоже принял видимый облик, но характер его и злоба сделали этот облик темным и ужасающим. И спустился он в Арду, могущественный и более величественный, нежели любой другой из Валар — словно гора, возвышающаяся из морских глубин и достигающая неба своей покрытой снегами вершиной, увенчанной пламенем и дымом. Сияние глаз Мелькора при этом напоминало огонь, что одновременно испепеляет и пронизывает смертельным холодом.

Так началась первая битва Валар с Мелькором за власть над Ардой. Эльфам о тех событиях известно совсем немногое, а то, что известно, они узнали от самих Валар, беседовавших в Валиноре с Эльдалие. Но о войнах, предшествовавших появлению эльфов, те всегда рассказывали весьма неохотно.

В преданиях Эльдар говорится, что Валар, несмотря на яростное противодействие Мелькора, изо всех сил старались подготовить Землю к пришествию Перворожденных. Но создаваемые ими равнины Мелькор обращал в пепел; долины — в возвышенности; воздвигнутые Валар горы он равнял с землей и осушал наполненные ими моря; и ничто не пребывало в покое и постоянстве, ибо едва Валар начинали над чем-то работать, как Мелькор тут же пытался разрушить это или безнадежно испортить.

И все же их усилия не пропали втуне. Хотя ни в чем не воплотился до конца первоначальный замысел Валар, Земля, тем не менее, постепенно приобретала задуманную с самого начала форму — хоть и медленно, но верно. И вот в Глубинах Времени, среди бесчисленных звезд, появился, наконец, подходящий для Детей Илюватара дом.

ВАЛАКВЕНТА

Знания, накопленные Эльдар о Валар и Майяр

Вначале Эру Единый, кого на эльфийском языке называют Илюватаром, создал творения своей мысли — Аинур, и те исполняли ему великую Музыку. Музыка положила начало Миру; ибо Илюватар воплотил песнь Аинур, и они увидели ее замерцавшим во тьме светом. И многие из них оказались очарованы красотой и историей Мира, показанными им в видении. Тогда Илюватар превратил сие видение в Бытие и поместил посреди Пустоты, и отправил Тайное Пламя сиять в самом сердце Мира; и было дано ему название — Эа.

И те из Аинур, кто пожелал этого, вошли в Мир в самом начале Времен; на них была возложена задача привести его в порядок, собственным трудом претворить увиденный образ Мира в жизнь. Долгое время трудились они над просторами Эа, обширностью своей превосходившими границы представлений эльфов и людей, и в назначенный час была создана Арда, Царство Земли. Тогда обрели Аинур плоть, спустились в Мир и поселились в нем.

О Валар

Величайшими среди духов эльфы считают Валар, Высшие Силы Арды, которых люди зовут богами. Богов Валар семь, и Богинь Валиер — также семь. Здесь приведены их имена на эльфийском языке, распространенном в Валиноре, хотя на эльфийских языках Средиземья имеют они и другие (среди людей же имена богов и вовсе бесчисленны).

Вот имена Валар в порядке их значения: Манве, Ульмо, Ауле, Ороме, Мандос, Лориен и Тулкас; и имена Богинь: Варда, Яванна, Ниенна, Эсте, Вайре, Вана и Несса. Мелькор более не принадлежал к числу Валар, и имя его на Земле не произносилось.

Величайшим из Аинур, спустившихся в Мир в начале Времен, был Мелькор; однако по замыслу Илюватара Мелькор с Манве были братьями, а Манве был ближе Илюватару и лучше понимал его замыслы. Именно он и был назначен первым из Богов — повелителем царства Арды и правителем всех его обитателей.

Излюбленной стихией Манве в Арде стало все воздушное пространство — от самых глубин до неизмеримых высот, от крайних границ воздушного покрова Арды до легких ветерков, колышущих ее травы. Манве называют также Сулимо, Повелителем Ветров Арды, и любимцы его — все быстрокрылые, сильные птицы, повинующиеся его воле.

Спутница Манве — Варда, Повелительница Звезд; ей ведомы все области и пространства Эа. И так велика ее красота, что не описать ее словами людей или эльфов, ведь в лице ее и по сей день живет свет Илюватара. В свете — ее сила и удовольствие. Из самых глубин Эа пришла она на помощь Манве, ибо была знакома с Мелькором еще до сотворения Музыки, и отвергла его. За то Мелькор возненавидел ее и боялся больше всех прочих созданий Эру.

Манве с Вардой редко разлучаются; живут они в Валиноре и практически не покидают его. Обитель их расположена над вечными снегами Ойолоссе, высочайшей вершины Таникветиля — самой высокой горы на Земле. Когда Манве сходит со своего трона и смотрит вдаль, а Варда находится рядом с ним, то его глаза видят намного дальше — сквозь туманы, тьму и обширные морские просторы. И так же Варда, находясь рядом с Манве, слышит лучше, чем кто бы то ни было, звуки всех голосов с востока до запада, с холмов и долин, и даже из тех темных мест, что сотворил на Земле Мелькор.

Изо всех Высших Сил мира эльфы больше всего любят и почитают именно Варду. Они называют ее Эльберет и взывают к ней из окутанного сумраком Средиземья, и восхваляют ее имя, едва на небе зажигаются первые звезды.

Ульмо повелевает Водами. Он одинок и нигде надолго не задерживается, свободно перемещаясь в глубине вод, текущих по поверхности Земли и под ней. Он второй по силе после Манве, и был его ближайшим другом еще до создания Валинора; однако впоследствии он редко объявлялся на советах Валар — лишь когда на них обсуждались вопросы первостепенной важности.

Так как все его мысли заняты Ардой, Ульмо не нуждается в постоянном месте обитания. Более того, он не любит выходить на сушу, и лишь в крайних случаях принимает видимую форму, подобно своим собратьям. И если Детям Эру доводилось видеть сей образ, их сердца наполнял великий страх, ибо появление из воды Повелителя Морей поистине внушает трепет — словно чудовищная волна несется к берегу, увенчанная пенным гребнем шлема и мерцающей кольчугой, переливающейся всеми оттенками серебряного и зеленого. Громок трубный глас Манве, но голос Ульмо глубок, словно пучины океана, виденные только им самим.

Ульмо всегда любил и эльфов, и людей, и не оставлял их даже в те времена, когда они навлекли на себя гнев прочих Валар. Время от времени он приходил незримо к берегам Средиземья, или же забирался глубоко во вдающиеся в материк морские заливы, и там играл на своих огромных рогах — Улумури, вырезанных из белых раковин. Но чаще всего Ульмо говорит с обитателями Средиземья голосами, подобными музыке вод. Ибо все моря, озера, реки, ручьи и источники подвластны ему; эльфы утверждают, что Ульмо повелевает всей водой мира. Именно таким образом он, даже не покидая морских пучин, получает известия обо всех нуждах и печалях Арды, которые в противном случае остались бы сокрыты от Манве.

Ауле обладает властью немногим меньшей, нежели Ульмо. Его владения простираются на всю материю, из которой создана Арда. Во времена творения он работал в тесном сотрудничестве с Манве и Ульмо; именно он придал форму и очертания землям Арды. Ауле — мастер кузнечного и всех прочих ремесел, испытывающий восхищение перед любыми произведениями искусства, пусть даже самыми незначительными, наравне с величайшими плодами творения древности. Залежи драгоценных камней глубоко под землей и щедрые жилы золота — дело его рук, также как и разнообразие рельефа земель — от высочайших гор до глубочайших морских впадин. Нольдор, с самого начала ставшие любимцами Ауле, многому научились именно от него.

Мелькор всегда испытывал зависть к Ауле, ведь характером и силой тот был похож на него самого; и пролегла между ними долгая вражда, вследствие которой Мелькор стремился разрушить все созданное Ауле, а тот, в свою очередь, злился оттого, что приходилось постоянно восстанавливать учиненные Мелькором разрушения и беспорядки. Оба испытывали потребность творить что-то новое, что не создавали до них другие, и обоим нравилось, когда хвалили их мастерство. Но Ауле оставался по-прежнему верен Эру, и все его творчество было подчинено воле Единого; он не завидовал свершениям своих собратьев, а только помогал и давал им советы. А вот душа Мелькора тем временем погрязала в зависти и ненависти, и в конце концов он стал неспособен ни к чему другому, кроме как издеваться над полетом мысли собратьев и при малейшей возможности уничтожать их творения.

Супруга Ауле — Яванна, Приносящая Плоды. Она покровительствует всему, что вырастает из земли, и хранит знание обо всем разнообразии форм живой природы, начиная с подобных башням деревьев в древних лесах и заканчивая порослью мха на камнях и мельчайшими плесенными грибками. По своему влиянию среди Богинь Валар Яванна идет следом за Вардой.

В человеческом облике она похожа на высокую, одетую в зеленое женщину, хотя способна принимать и другие формы. Некоторые видели ее в образе стоящего под сводом небес дерева, чья крона увенчана Солнцем; и когда золотая роса капает с его ветвей на бесплодную землю, она тотчас же покрывается живым зеленым ковром. Корни этого дерева уходят вглубь, к подземным водам Ульмо, а в листве его шелестят ветра Манве. На эльдарском языке Яванна зовется Кементари — Королевой Земли.

Повелители духов — Феантури — братья, они широко известны под именами Мандос и Лориен. Однако в действительности так называются места их обитания, а настоящие имена братьев — Намо и Ирмо.

Дом старшего, Намо, находится в Мандосе, что на западе Валинора. Он — хранитель Обителей Мертвых, призывающий к себе души погибших. Намо не забывает ничего; ему известно и все, что будет, за исключением лишь того, чему суждено свершиться по воле Илюватара. Он — Вестник Рока Валар, но судьбы и предначертания Намо оглашает только по велению Манве.

Супруга его — Вайре, Ткачиха Судеб, сплетающая воедино все, что происходит во все Времена, в свои легендарные полотна. Ими заткана вся обитель Мандоса, и с течением веков ее приходится постоянно расширять.

Ирмо, младший брат Намо, повелевает видениями и снами. Сады его расположены на земле Валар, в Лориене, и место это, населенное многочисленными духами, можно смело назвать прекраснейшим в мире. Супруга Ирмо, Эсте Милосердная, исцеляет от ран и усталости. Она одевается во все серое и дает страждущим покой. Днем она не выходит, отдыхая на островке посреди затененного кронами деревьев озера Лореллин. Источники Ирмо и Эсте избавляют от усталости и восстанавливают силы всех обитателей Валинора; сами Валар частенько приходят в Лориен, дабы отдохнуть и отвлечься от бремени забот Арды.

Могущественнее Эсты Ниенна, сестра Феантури; она обитает в одиночестве. Ей ведома вся печаль мира, и она оплакивает каждую рану, нанесенную Арде по вине Мелькора. И так велика ее скорбь, что еще во времена создания Музыки песнь Ниенны превратилась в плач задолго до последних прозвучавших аккордов, и звуки плача оказались вплетены в мелодии Мира еще до его сотворения. Но скорбит Ниенна не о себе; поэтому те, кто слышит ее, учатся состраданию и обретают надежду.

Обитель Ниенны находится на дальнем Западе, у самых границ мира, и окна ее выходят в пустоту за Стены Ночи. Она редко бывает в городе Вальмар, где все исполнено радости, предпочитая гостить в чертогах Мандоса, расположенных недалеко от ее собственных. И тогда все те, кто заключен в залах Мандоса, взывают к ней, ибо Ниенна укрепляет дух и обращает печаль в мудрость.

Величайший по силе и в делах доблести — Тулкас, прозванный Асталадо Храбрым. Он последним из Валар спустился в Арду, дабы помочь в первых сражениях с Мелькором. Тулкас находит удовольствие в борьбе и силовых состязаниях; он не ездит верхом, ибо способен на своих двоих обогнать любое создание, и никогда не ведает усталости. Волосы и борода у Тулкаса золотые, а кожа — медная; оружием ему служат его собственные руки. Прошлое и будущее не имеют для него особого значения, и в качестве советчика от него немного пользы; однако он верный и надежный товарищ.

Его супруга — Несса, сестра Ороме, такая же гибкая и быстроногая. Она покровительствует оленям, и те следуют за ней везде, в какую бы дикую местность она не забредала. Но Несса — стремительная, словно стрела, с развевающимися по ветру волосами — и их способна обогнать. Ей доставляет наслаждение танец, и она самозабвенно пляшет на вечнозеленых лугах Вальмара.

Ороме — могущественный повелитель. Даже не обладая силой Тулкаса, в ярости он ужасен; Тулкасу, напротив, сражения доставляют искреннюю радость, и во время столкновений с Мелькором, еще до появления эльфов, он громогласно хохотал тому в лицо.

Ороме очень полюбились просторы Средиземья, и он с большой неохотой оставил их, чтобы поселиться в Валиноре. Нередко в старину Ороме переходил через горы на восток, возвращаясь со своей ратью на знакомые холмы и равнины.

Ороме охотится на зверей и злобных тварей, обожает лошадей и гончих собак; а еще он покровительствует деревьям, из-за чего его прозвали Альдароном (Тауроном на синдарском наречии), Лесным Покровителем. Коня его, белоснежного под лучами солнца и серебристого в ночи, зовут Нахар, а рев его большого охотничьего рога, Валаромы, подобен багрянцу восходящего солнца или разрывающему облака грому. Звуки рожков воинства Ороме, которое Яванна затем перенесла в Валинор, разносились некогда по всем лесам Средиземья; именно в лесах Ороме натаскивал своих подначальных охотников и зверей на темных тварей Мелькора.

Супруга Ороме — Вана, Вечно Юная, младшая сестра Яванны. Везде на ее пути растут цветы и распускаются, стоит лишь ей бросить на них взгляд; и все птицы поют при ее приближении.

Таковы имена Валар и Валиер, и здесь приведено вкратце их описание такими, какими их увидели Эльдар в Амане. Но как бы прекрасны и благородны не были их обличья, в которых появились они перед Детьми Илюватара, эти обличья — только видимая часть их истинной красы и мощи. И та малая часть знаний о них, которыми обладали некогда Эльдар — лишь крупица долгой истории, уходящей корнями в области и времена, лежащие за пределами нашего разумения.

Девять из Валар обладали верховной властью и были наиболее почитаемы; но из их числа один убыл, и осталось Восемь Аратар — Высших Богов Арды: Манве и Варда, Ульмо, Яванна и Ауле, Мандос, Ниенна и Ороме. И хотя властью Эру Манве считается их верховным повелителем, они все равнозначны в своем величии, превосходя в нем остальных — будь то Валар, Майяр или прочие духи, посланные Илюватаром в Эа.

О Майяр

Вместе с Валар пришли и другие духи, чье существование началось до сотворения Мира — той же природы, что и Валар, только меньшей силы. То были Майяр из народа Валар, их подручные и помощники. Число их эльфам неизвестно, и немногие из них имеют имена на языках Детей Илюватара; ведь в отличие от Амана, в Средиземье Майяр редко появляются в видимых эльфам и людям обличьях.

Главными среди Майяр Валинора, имена которых вошли в историю Древнейших Времен, были Ильмаре, наперсница Варды, и Эонве — знаменосец и вестник Манве, чье воинское искусство остается непревзойденным в Арде и по сей день. Но Детям Илюватара лучше прочих Майяр знакомы Оссе и Уинен.

Оссе — помощник Ульме, властелин морей, омывающих берега Средиземья. Он не любит уходить на глубину, держась вместо этого побережий и островов, где можно всласть наслаждаться ветрами Манве; истинную же радость находит он в штормах, и смех Оссе нередко слышится среди рева бушующих волн.

Супруга его — Уинен, Морская Госпожа, чьи волосы разметались по всем водам мира; покровительствует она всем животным и растениям соленых морей. Именно к ней взывают в неспокойную погоду мореплаватели, ибо только Уинен способна, разлегшись на волнах, усмирить дикий нрав Оссе. Нуменорцы, долгое время жившие под защитой Уинен, почитали ее наравне с Валар.

Мелькор люто ненавидел Море, ибо не мог подчинить его себе. Говорят, что при сотворении Арды он попытался было привлечь Оссе на свою сторону, обещая ему взамен власть над царством Ульме; и поднялись тогда огромные морские волны, готовые обрушиться на землю. Но Уинен по просьбе Ауле усмирила супруга и привела его на поклон к Ульмо; Оссе был прощен и вернулся к своим обязанностями, пообещав впредь не самовольничать. Однако исполнить сие обещание оказалось непросто, ибо смирить до конца свой неистовый нрав Оссе так и не удалось; вот потому-то время от времени он и проявляет его без приказов своего повелителя Ульмо. Так что живущие рядом с морем могут почитать Оссе, но всецело доверять ему все же не решаются.

Майю, служившую Ване и Эсте, звали Мелиан. Прежде, чем уйти в Средиземье, она долгое время обитала в Лориене, ухаживая за цветущими в садах Ирмо деревьями. И везде, куда бы ни пошла Мелиан, на пути ее пели соловьи.

Мудрейшим из Майяр был Олорин, тоже некогда обитавший в Лориене; однако судьба нередко заводила его в дом Ниенны, и там он учился от нее состраданию и терпению.

О Мелиан немало рассказывается в "Квента Сильмариллионе", но об Олорине в этом предании нет ни слова. Ибо, несмотря на свою любовь к эльфам, он чаще всего ходил между ними незримым либо неузнанным, приняв обличье одного из них. И эльфы не знали, откуда приходят к ним славные видения или мудрые мысли, что вкладывал Олорин в их сердца. Позднее Олорин стал другом всех Детей Илюватара, искренне сочувствуя их бедам; и тех, кто прислушивался к его словам, оставляли отчаяние и мрачные мысли.

О врагах

Не последним в этом списке значится имя Мелькора, бывшего некогда одним из Великих, но впоследствии лишенного этого звания. Нольдор, среди прочих эльфов более всего пострадавшие от его козней, никогда этого имени не произносят, называя его Морготом, Темным Врагом Мира. Великой силой был наделен Мелькор, и волею Илюватара был равен Манве; он обладал частью знания и силы всех прочих Валар, но обратил их во зло и растратил свое могущество на разрушения и жестокость. Ибо жаждал он обладать Ардой и всем, что в ней имеется, претендуя на престол Манве и владычество надо всеми царствами своих собратьев.

За свою самонадеянность Мелькор лишился всякого былого величия, став безжалостным и неразборчивым в средствах духом. Взаимопонимание он обращал в инструмент для навязывания собственной воли всем, кого считал полезными себе, и в конце концов стал совершенно бессовестным лжецом. В общем, хоть и начинал Мелькор со стремления к Свету, но, когда не смог завладеть им — пал, объятый гневом и пламенем, в бездну Тьмы. Именно тьмой он чаще всего и пользовался для того, чтобы сеять в Арде свое зло и вселять страх во все живущее.

Так велика была мощь Мелькора в позабытые историей века, что он противостоял Манве и всем остальным Валар долгие годы, в течение которых ему были подвластны многие области Арды. Но, справедливости ради, надо сказать, что и Мелькор был не одинок. Ибо многих из Майяр привлекло к нему еще в зените его славы, и они последовали за ним во тьму; прочие же пошли в услужение, наслушавшись его лживых обещаний или соблазнившись предательскими дарами. Самыми чудовищными из прислужников Мелькора были Валараукар — пламенные бичи Средиземья, иначе называвшиеся балрогами — демонами ужаса.

Среди сторонников Мелькора самым могущественным был дух, которого Эльдар называли Сауроном, или Гортауром Жестоким. Изначально он входил в число Майяр Ауле, и потому был весьма сведущ в науках этого народа. Во всех злодеяниях Мелькора-Моргота в Арде, во всех его коварных интригах и планах Саурон принимал посильное участие и нес зло немногим меньшее, нежели хозяин. И то лишь потому, что служил тогда не себе самому. А в поздние эпохи Майя Саурон восстал тенью Моргота, несшей в себе семена посеянного тем зла, и последовал за ним той же разрушительной дорогой в Бездну.

КВЕНТА СИЛЬМАРИЛЛИОН

История Сильмарилей

ГЛАВА 1. О Начале Времен

Мудрейшие утверждают, что Первая Война разразилась еще в те времена, когда Арда не успела обрести окончательных своих очертаний, и ничто не росло на ее поверхности, и не ходило по ней; правил тогда этими землями Мелькор. Но в разгар борьбы пришел на помощь Валар дух великой силы и отваги, прослышавший на небесах о том, что в Меньшем Царстве началась схватка; и зазвучал над Ардой его громогласный хохот.

Так пришел в мир Тулкас Могучий, чей гнев подобен бушующему урагану, рассеивающему перед собой и облака, и тьму; Мелькор бежал в страхе перед ним, и на долгие годы в Арде воцарился мир. Тулкас остался и вошел в число Валар, а Мелькор тем временем продолжал строить коварные планы, затаившись во внешней тьме, и ненависть его к Тулкасу с тех пор никогда не ослабевала.

К тому времени Валар привели в порядок моря, суши и горы, и Яванна бросила в землю первые семена, давно уже придуманные и приготовленные ею. После того, как пожары были потушены или загнаны в недра древних гор, возникла потребность в освещении. По просьбе Яванны Ауле изготовил посреди окружавших сушу морей два мощнейших светильника для Средиземья. Затем Варда наполнила их светом, а Манве освятил, и Валар водрузили светильники на столпы, вздымавшиеся выше любых современных гор. Один из Светильников был помещен на севере Средиземья, и получил название Иллюин; второй — на юге, и назвали его Ормаль. Светильники Валар источали на Землю яркий свет, и там, куда он падал, стоял вечный день.

Семена, посаженные Яванной, начали споро прорастать и давать побеги, и земля вскоре покрылась разнообразным ковром растительности — мхи, травы, папоротники, а также подобные живым горам деревья с задевающими облака кронами, чьи подножья утопали в зеленом полумраке. И пришли на травянистые равнины звери, и поселились они в реках и озерах, и замелькали в чащах лесов. Но не зацвел еще ни один цветок, и не запели птицы, ибо они ожидали своего времени в лоне Яванны.

Богатые плоды ее воображения нигде не проявились с такой пышностью, как в центральных областях Земли, где встречался и смешивался свет двух Светильников. И в дни молодости мира на острове Альмарен, что посреди Великого Озера, появилось первое поселение Валар. Свежая зелень растительности радовала глаза творцов; и долгое время они были довольны и счастливы.

Однажды, когда Валар отдыхали от трудов, наблюдая за ростом и развитием всего созданного, Манве закатил великий пир; и Валар со свитами явились по его приглашению. Ауле с Тулкасом были несказанно утомлены работой; ведь именно мастерство Ауле и физическая мощь Тулкаса являлись основными орудиями трудов Валар, не ведавшими ни отдыха, ни покоя.

Мелькору был хорошо осведомлен обо всем происходящем, ибо даже у него имелись друзья и шпионы из числа Майяр — тех, кого ему удалось склонить на свою сторону; и далеко в тьме он упивался своей ненавистью, завидуя достижениям своих собратьев и мечтая подчинить их всех своей воле. Для этого он призвал к себе со всей Эа повиновавшихся ему духов, и, окинув стянувшуюся рать взглядом, счел свои силы достаточными. Пользуясь моментом, он вновь приблизился к Арде и окинул ее взглядом, и красота Земли в пору ее Весны наполнила его сердце еще большей ненавистью.

Собравшиеся на Альмарене Валар, не ожидавшие никакого подвоха, не заметили в ярком свете Иллюина надвигавшуюся с севера тень, которую далеко отбрасывал перед собой Мелькор — ибо стал темен, как Ночь Пустоты. Из песен мы знаем, что на пиру во время Весны Арды Тулкас взял в жены Нессу, сестру Ороме, и та танцевала перед Валар на зеленой траве Альмарена.

А когда уставший и довольный Тулкас уснул, Мелькор решил, что час его настал. Он перешел вместе со своим воинством Стены Ночи и объявился на дальнем севере Средиземья, и Валар не подозревали о его приближении.

Мелькор же принялся рыть траншеи и сооружать огромную крепость, нижние ярусы которой уходили глубоко под землю, под сумрачные горы, до которых свет Иллюина доходил тусклым и холодным. Сия твердыня получила название Утумно; и так как Валар до сих пор ничего о ней не знали, источаемое Мелькором зло и пагубное влияние успело просочиться сквозь ее стены и запятнать Весну Арды. Зелень поблекла и сгнила, реки поросли тиной, а берега их покрылись слизью, и образовались смрадные, ядовитые болота — рассадники гнуса и мошкары; леса стали темными и зловещими, навевая своим видом страх; зверье же превратилось в клыкастых и когтистых чудищ, обагривших землю кровью.

И только тогда Валар догадались о том, что Мелькор вновь взялся за старое, и бросились на поиски его укрытия. Но Мелькор, уверенный в прочности стен Утумно и мощи своего воинства, нанес Валар первый удар, подгадав момент, когда те не были готовы к боевым действиям. Первым делом он покусился на свет Иллюина и Ормаля — обрушил поддерживавшие их колонны и разбил светильники, из которых тут же полилось на землю яростное пламя. Дрогнула земля, и моря вышли из берегов; очертания Арды смазались, а равновесие ее вод и суши нарушилось так, что первоначальный замысел Валар никогда уже не был восстановлен в прежнем виде.

В наступившем смятении и тьме Мелькору удалось ускользнуть. Но он был изрядно напуган, ибо над шумом разбушевавшихся морей слышен был голос Манве, подобный реву бури, а земля дрожала под тяжелыми ногами Тулкаса. Однако в Утумно Тулкас уже не мог его достать, и здесь Мелькор на время затаился. Валар не стали пытаться выкурить его оттуда, поскольку все их силы были брошены на то, чтобы обуздать воцарившийся на Земле хаос и попытаться спасти от разрушения то, что еще можно было спасти. Впоследствии же они остерегались применять всю свою мощь в мире, пока им не станет доподлинно известно, где именно Илюватар задумал поселить своих Детей, время прихода которых было по-прежнему неведомо Валар.

Так закончилась Весна Арды. Поселение Валар на острове Альмарен было стерто с лица земли, и у них больше не было какого-то определенного места обитания. Поэтому они покинули Средиземье и отправились к землям Амана — самому западному материку мира, западные берега которого омывало Внешнее Море, по-эльфийски называемое Эккайя. Море это простиралось вокруг всего Царства Арды, и только Валар знали, насколько оно широко; известно лишь, что сразу за Внешним Морем находились Стены Ночи. Восточные же берега Амана граничили с Белегаэр — Великим Западным морем.

И так как Мелькор вернулся в Средиземье, и одержать над ним верх пока не представлялось возможным, Валар решили укрепить свое новое пристанище. Они возвели на побережье Пелори — Аманские горы, самые высокие на Земле, и выше всех вздымалась вершина, на которой Манве установил свой престол. Эльфы называют эту священную гору Таникветилем и Ойолоссе — Извечно Белоснежной; Эллериной — Коронованной Звездами, и еще многими другими именами. На позднем синдарском наречии она называлась Амон Уилос. Со своего дворца на вершине Таникветиля Манве с Вардой видели всю Землю, до самого дальнего Востока.

За грядой Пелори Валар основали свою страну, получившую название Валинор, построили здесь свои дворцы, раскинули сады и возвели башни. На этой защищенной земле Валар собрали огромное количество света и лучшие свои творения, которые им удалось спасти от уничтожения; но все же очень многое пришлось создавать заново.

Так Валинор стал прекраснее Средиземья времен Весны Арды; обитали в этой благословенной стране Бессмертные, и ничто здесь не было подвержено увяданию или порче, ни пятнышка не было на безупречной листве и лепестках цветов, и никакие болезни не грозили местным жителям — ведь даже камни и воды здесь были священны.

Когда было завершено обустройство Валинора и закончена постройка последних чертогов Валар, они возвели на равнине за горами Вальмар — город множества колоколов. За западными его вратами лежал зеленый холм Эзеллохар, иначе называемый Короллайре; на нем лежало благословение самой Яванны. Она долго сидела на его зеленом склоне, исполняя песнь силы, в которой были заложены все ее мысли о произрастающем из земли; Ниенна же размышляла молча, увлажняя холм своими слезами. Остальные Валар собрались послушать песнь Яванны, в молчании рассевшись по своим тронам в Маханаксаре — Кольце Судеб, что располагался близ золотых ворот Вальмара. Яванна Кементари пела свою песнь, а они смотрели и внимали ей.

Прямо на их глазах из вершины холма вырвались из земли два тонких ростка; и в тот же миг мир затих, и не было слышно в нем ни единого звука, кроме пения Яванны. Она пела, и молодые деревца вытягивались все выше, и вскоре зацвели; так пробудились к жизни Два Дерева Валинора. Они стали самыми известными изо всех творений Яванны, и все предания Древних Времен сотканы вокруг них.

Листья одного из деревьев были сверху темно-зелеными, а снизу — серебряными, и с лепестков каждого из его бесчисленных цветков падала роса серебряного света; трепещущая крона дерева отбрасывала к его подножью живую, переливающуюся тень. Отороченные золотой каймой листья второго дерева были подобны листве только-только распустившегося бука. Цветы на его ветвях напоминали сгустки желтого огня, соцветья которых образовывали сияющие рожки, льющие на землю золотой дождь; цветение этого дерева распространяло вокруг тепло и яркий свет.

В Валиноре первое из деревьев называли Тельперион, Сильпион, Нинквелоте и еще множеством других имен; другому же дали имя Лаурелин, Малинальда, или Кулуриен, и воспели в песнях под многими другими.

В течение семи часов одно из деревьев полностью расцветало и увядало вновь, а второе пробуждалось к жизни за час до того, как угасало первое. Поэтому дважды в день, когда оба дерева сияли не в полную свою мощность, а их серебряные с золотыми лучи смешивались, на Валинор опускались мягкие сумерки.

Тельперион был старшим из деревьев, поскольку он первым вырос и зацвел; и тот первый час его белого сияния — серебряную зарю — Валар не включили в отсчет времен. Вместо этого они назвали сей час Исходным, и от него начали считать века своего правления в Валиноре. Так, в шестом часу Первого дня, как и во все последующие исполненные радостью дни вплоть до Затмения Валинора, заканчивал свое цветение Тельперион, а на двенадцатый час — Лаурелин. Посему каждый валарский день в Амане состоял из двенадцати часов и завершался вторым периодом сумерек смешанного света, когда увядала Лаурелин и зацветал Тельперион. Но свет, оброненный деревьями, еще долгое время не угасал — пока не рассеивался в воздухе или не впитывался в землю.

Росу Тельпериона и золотой дождь Лаурелин Варда собирала в большие водоемы, напоминавшие сияющие озера, которые служили всей валарской земле источниками воды и света. Так начались Дни Блаженства Валинора; так начался Отсчет Времен.

Шли года, и час, назначенный Илюватаром для пришествия Перворожденных, приближался. Средиземье лежало в сумерках под звездами, что зажгла на небесах Варда в давно минувшие века, еще во времена сотворения Эа. Мелькор по-прежнему обитал во мраке, но нередко покидал его пределы во множестве внушавших трепет и страх обличий, чтобы предавать огню или морозу все — начиная с горных вершин и заканчивая пылающей глубоко под поверхностью земли бездной. Все насилие и ужас, что терпел мир в те дни, происходили от него.

Валар редко бывали в Средиземье, отдавая все свое внимание и любовь расположенному за грядой Пелори чудесному и не ведающему забот Валинору. Свои чертоги Ауле возвел посреди Благословенного Царства, где без устали творил и работал над созданием множества прекрасных вещей — ибо именно он более всех остальных Валар потрудился над обустройством Валинора. Здесь появились на свет многие великолепные и утонченные произведения искусства, созданные и открыто, и втайне. Знания о Земле и всем, из чего она состоит, пришло к эльфам от Ауле, будь то теория, позволяющая понять природу вещей, или практические навыки ремесленников — ткачей, резчиков по дереву иль кузнецов, а также земледельцев. Хотя последнему умению, поскольку оно связано с тем, что растет и плодоносит, в равной степени покровительствовала супруга Ауле, Яванна Кементари.

Ауле по праву называли другом Нольдор, поскольку именно от него они научились многому из того, что умели; а ведь нольдорцы считаются самыми искусными из эльфов. Благодаря талантам, которыми наделил их Илюватар, Нольдор на достигнутом не остановились, а продолжали развивать свои науки. Им нравилось изучать языки и письменность, заниматься художественной вышивкой, живописью и скульптурой. Нольдор также были первыми, кто научился обрабатывать драгоценные камни; и прекраснейшими из них были сильмарили, ныне утраченные.

Величайший и первый из Валар, Манве Сулимо, пребывал на границах Амана, и никогда не оставлял в мыслях Внешних Земель. Ведь трон его был расположен на высочайшей из вершин — Таникветиле, стоявшей у самых берегов моря. Духи в образе орлов и соколов беспрестанно летали из его чертогов и обратно; их острые глаза проникали в самые глубины морей и сокрытые пещеры под поверхностью земли. Таким образом они приносили Манве вести обо всем, что происходило в Арде. Но кое-что все же оставалось скрытым от Повелителя Ветров и его помощников, ибо там, где обосновался во тьме Мелькор, лежали непроницаемые для их взглядов тени.

Манве, никогда не помышлявший о возвеличивании самого себя, не завидовал могуществу Мелькора и властью своей не упивался; напротив, он старался, чтобы его правление несло всем только мир. Изо всех эльфов ему больше всего полюбились Ваньяр; он обучил их музыке и поэзии, а также искусству слагать их в песни.

Цвет одеяний Манве — голубой, как пламя его глаз, и потому скипетр, изготовленный для него нольдорцами, был из сапфира. Манве был назначен наместником Илюватара в Мире, Правителем Валар и царств эльфов и людей, а также первым защитником мира от распространяемого Мелькором зла.

Вместе с Манве жила прекраснейшая Варда, которую на синдарском языке называли Эльберет — Королева Валар, создательница звезд; а также многочисленное воинство блаженных духов.

Ульмо же, у которого не было спутницы, обитал вдали от Валинора, и появлялся здесь только тогда, когда Валар собирались вместе для решения важных вопросов. С самого сотворения Арды он избрал местом своего жительства Внешнее Море, где и пребывает до сих пор. Оттуда он повелевает течением всех вод, отливами-приливами и направлениями рек, следит за пополнением источников, выпадением росы и дождя надо всей сушей. В своих пучинах он мыслит музыку великой и ужасной силы; и эхо этой музыки струится во всех водных артериях мира, неся с собой печаль и радость. Ибо хотя радостен бьющий из-под земли ключ, питают его колодцы печали, расположенные глубоко под поверхностью мира. Телери многому научились именно от Ульмо, и потому их музыка несет в себе одновременно и грусть, и очарование.

Вместе с Ульмо в Арду пришел некогда Сальмар, который впоследствии изготовил для него рога из раковин, звуки которых тот, кто их слышал, уже никогда не мог позабыть; и Оссе с Уинен, которым Ульмо предоставил власть над волнами и течениями Внутренних Морей; и еще многие другие духи.

Благодаря власти Ульмо даже во тьме, сотворенной Мелькором, тайно пульсировала жизнь, и Земля там не умерла; и все те, кто терялся в темноте или забредал слишком далеко от света Валар, имели возможность обратиться к нему за помощью. Ибо никогда Ульмо не забывал о Средиземье, и его печалила судьба всего, что когда-либо было разрушено, уничтожено либо видоизменено в тех краях; и так будет всегда.

В те темные времена не забывала о Внешних Землях и Яванна; ведь все, что там росло, было не менее дорого ей, и она скорбела о проделанной в Средиземье работе, которую затем безжалостно сгубил Мелькор. Поэтому она нередко оставляла дом Ауле и цветущие луга Валинора, в надежде исцелить причиненные Мелькором повреждения. По возвращении же она каждый раз обращалась к собратьям Валар с требованием пойти войной на Мелькора, установившего в Средиземье свое господство; ведь с ним нужно было покончить прежде, чем придут Перворожденные.

Повелитель зверей Ороме также время от времени отправлялся в поездки по укрытым тьмой лесам; этот великолепный охотник с копьем и луком охотился в них на чудовища и падшие создания царства Мелькора, и белый его конь Нахар сверкал в потемках, словно живое серебро. Дремлющая земля содрогалась от цокота его золотых копыт, и в сумерках мира Ороме громко трубил в свой огромный рог. Звуки его раскатывались над просторами Арды и эхом отзывались в горах, и тогда тени зла отступали прочь, и даже сам Мелькор содрогался в Утумно от мрачных предчувствий. Но едва Ороме проезжал мимо, как прислужники Мелькора вновь выползали из своих нор, и вновь земля наполнялась мраком и злом.

Вот и все, что можно сказать о Земле и ее владыках в начале времен, до того, как мир стал таким, каким узнали его Дети Илюватара — эльфы и люди. Аинур, не до конца понимавшие мелодию, с которой Дети вошли в Музыку, не решились добавлять в нее что-то от себя; вот почему Валар были им скорее родственниками и вождями, нежели создателями и властелинами. И если Аинур когда-либо приходилось действовать в отношении эльфов и людей не убеждением, а силой, то это редко заканчивалось добром, какими бы благими не были их намерения. Правда, чаще всего Аинур имели дело с эльфами, а не с людьми, поскольку Илюватар создал их более похожими друг на друга, пусть и не по силе и положению. Людей же Илюватар наделил весьма необычными дарами.

Рассказывают, что после сошествия Валар в Мир наступила тишина, и Илюватар долгое время размышлял в одиночестве. А когда, наконец, заговорил, то слова его были следующими:

— Велика моя любовь к Земле, что будет домом для Квенди и Атани. Квенди станут прекраснейшими из земных созданий, и принесут в мир больше красоты, чем все прочие мои Дети; и одарены они будут богаче прочих. Атани же я наделю доселе невиданными способностями.

Так, волею Илюватара, сердца людей должны были отныне стремиться за пределы мира и не находить покоя в его границах; но он также наделил их свободой самостоятельно избирать свой жизненный путь среди дорог и возможностей мира. Таким образом, людские судьбы не были подчинены Музыке Аинур, как судьбы всех прочих созданий; они могли поступать так, как им заблагорассудится, и весь мир обязан был подчиняться воле младших и недолговечных.

И знал Илюватар, что люди, попав в стихийный водоворот сил мира, будут нередко сбиваться с истинного пути и неправильно использовать дарованные им способности, и сказал по этому поводу так:

— И они также в свое время поймут, что действовали во исполнение задуманного мною.

Однако эльфы подозревают, что люди с самого начала стали источником великого огорчения для Манве, поскольку изо всех Аинур они сильнее всего напоминали Мелькора, хотя тот опасался и ненавидел их — даже тех, кто ему служил.

Вместе с предоставленной им свободой люди обрели и недолговечность — их жизни коротки, и они не привязаны к миру; эльфам неведомо, куда они уходят после смерти. Самим эльфам суждено пребывать на Земле до конца времен, и потому их любовь к ней сильна и безраздельна, и с веками лишь приобретает оттенок грусти. Ибо эльфы бессмертны до тех пор, пока существует мир; однако они могут либо погибнуть, либо зачахнуть от тоски (что, в конце концов, с ними нередко и происходит). Со временем их жизненная сила не уменьшается, разве только в тех случаях, когда бремя десятков тысяч веков накладывает на них свой отпечаток. Умирая, эльфы попадают в чертоги Мандоса, что в Валиноре, откуда со временем могут вернуться в мир.

Люди же умирают окончательно, навсегда оставляя Землю; из-за этого их иногда еще называют Странниками и Чужеземцами. Смерть — их судьба, дар Илюватара, которому по прошествии Времен позавидуют даже Боги. Но Мелькор сумел омрачить сей дар, исполнив его темным смыслом, и обратить добро во зло, а надежду — в страх.

Как бы там ни было, еще в старину Валар провозгласили эльфам Валинора, что люди будут участвовать в создании Второй Музыки Аинур; но Илюватар не открыл им своих намерений относительно эльфов в Конце Времен, и даже Мелькору не удалось выведать этой тайны.

ГЛАВА 2. Ауле и Яванна

Согласно преданиям, гномов создал во тьме Средиземья Ауле; он так страстно желал скорейшего прихода Детей, дабы обучить их своему мастерству и ремеслам, что не сумел дождаться исполнения планов Илюватара. И тогда он создал гномов — такими, какими остались они и поныне, ибо ему неведом был точный облик будущих Детей. К тому же, власть Мелькора на Земле была сильна, и Ауле посчитал необходимым наделить их значительными силой и выносливостью. Однако, опасаясь того, что остальные Валар могут не одобрить его начинаний, Ауле работал над созданием гномов втайне. Так, в глубоких пещерах в недрах гор Средиземья, он создал первых семерых Гномов-Прародителей.

И когда Илюватар узнал о содеянном, работа Ауле уже была завершена, и он, довольный, начал обучать гномов заранее придуманной для них речи. Но тут с ним заговорил Илюватар:

— Зачем ты это сделал? Зачем попытался сотворить то, что выходит за пределы твоих возможностей и власти? Ибо не можешь ты использовать для творения то, чем наделил тебя я; и посему созданные твоими руками и разумом существа живут лишь повинуясь твоей воле; двигаются, лишь когда ты приказываешь им двигаться; а когда твое внимание отвлечено от них, они застывают в неподвижности. Этого ли ты хотел?

— Нет, не желал я такого господства над ними, — отвечал ему Ауле. — Я представлял отличные от себя создания, чтобы любить и обучать их, дабы смогли они восхититься красотой сотворенной тобой Эа. Так велики просторы Арды, что смогли бы, по моему разумению, вместить очень многое, а между тем они до сих пор пустуют без пользы. И в своем нетерпении я стал безрассуден. Но страсть к творению в моем сердце живет оттого, что таким ты создал меня; и дитя, что старается походить на своего отца, вовсе не имеет намерения насмехаться над ним, а просто подражает. Но что же мне теперь делать, чтобы ты не гневался больше на меня? Как сын отцу, я предаю работу рук своих твоей милости; поступай с ними, как сочтешь нужным. Но быть может, я должен собственноручно уничтожить плоды своей самонадеянности?

И Ауле поднял свой огромный молот, дабы уничтожить гномов; и зарыдал. Илюватар проявил сострадание к Ауле, ибо он был милосерден; и тут же гномы в страхе съежились под занесенным над ними молотом и склонили головы, принявшись умолять о пощаде. И сказал Илюватар:

— Я принял твое предложение, едва ты его сделал. Ужель ты не видишь, что эти создания отныне обладают собственной жизнью и говорят сами за себя; в противном случае они не стали бы уклоняться от удара, и повиновались бы безропотно любым твоим приказам.

И Ауле с радостью опустил свой молот, и стал благодарить Илюватара:

— Да благословит Эру мою работу и исправит ее недостатки!

— Так же, как при создании Мира я воплотил в жизнь мысли Аинур, я теперь внял твоим мольбам и позволил твоим творениям занять свое место в этом мире, — ответил Илюватар. — Однако я не стану вносить дальнейших изменений, и да останутся они такими, какими ты их создал. Но я не допущу, чтобы они пришли в жизнь прежде моих Перворожденных, и чтобы твоя несдержанность осталась безнаказанной. И посему да пребудут они во сне под скалами до тех пор, пока на Земле не пробудятся Перворожденные; а до того времени и тебе, и им придется обождать, каким бы долгим не показалось ожидание. Однако в назначенный час я разбужу их ото сна, и будут они тебе детьми; и нередко будут происходить стычки между ними — детьми, что я взял под свою опеку, и детьми, которых породил я сам.

Взял тогда Ауле семерых Гномов-Прародителей и поместил их в удаленной местности, ожидать своего часа во сне; затем вернулся в Валинор и принялся отсчитывать долгие года до их пробуждения.

И так как были они созданы во времена могущества Мелькора, Ауле позаботился о том, чтобы гномы были сделаны из очень прочного материала. Они крепки, как камень, упрямы, непоколебимы в дружбе и вражде, способны выдерживать большие физические нагрузки и телесный ущерб, нежели прочие разумные расы; и живут они намного дольше людей, хотя и не бессмертны, как эльфы.

В старину среди эльфов Средиземья поговаривали, будто после смерти гномы возвращаются к земле и камню, из которых были созданы; однако сами гномы придерживаются иного мнения. Они утверждают, что заботящийся о них Создатель Ауле, которого они зовут Махалом, собирает их после смерти в отдельных залах чертогов Мандоса; и что древним Гномам-Прародителям было предсказано, будто в Конце Времен с благословения Илюватара им будет предоставлено место среди прочих Детей. А затем в их обязанности будет входить служба Ауле и восстановление Арды после Последней Битвы, и тогда семь Гномов-Прародителей возродятся к жизни под своими прежними именами. Самым славным из этих имен было имя Дьюрина, отца наиболее дружественного эльфам гномьего племени, обитавшего в Хазад-думе.

Работая над созданием гномов, Ауле держал это в секрете от прочих Валар, но теперь все же открылся Яванне и рассказал ей обо всем.

— Эру милосерден, — заметила Яванна. — Теперь я понимаю, отчего радуется твое сердце, и радуется оно по праву; ибо ты получил не только прощение, но и вознаграждение. Но из-за того, что ты не рассказал мне о своем замысле с самого начала, дети твои будут питать немного любви к тому, что дорого мне. И будут они обитать под землей, и не будут питать уважения к тому, что растет на ее поверхности. Немало деревьев пострадает от ударов их железа.

— Но то же самое будет справедливо и в отношении Детей Илюватара, — ответил ей Ауле. — Ведь им нужно будет что-то есть и из чего-то строить. И несмотря на то, что твои творения обладают бесспорными достоинствами и немалым значением, с приходом Детей они отступят на второй план; ибо Эру наделит своих Детей господствующим положением, и станут они использовать все, что найдут в Арде, для своих нужд. Однако, волею Эру, с должным уважением и благодарностью.

— Только не в том случае, если Мелькору удастся развратить их сердца, — возразила на это Яванна. В ее собственном сердце поселились беспокойство и огорчение, она боялась того, что ждет Средиземье в грядущие дни. И отправилась она к Манве, и, не открывая поверенных ей Ауле секретов, обратилась к нему:

— Повелитель Арды, правда ли то, что сказал мне Ауле — что Дети, когда придут в мир, получат господство надо всеми плодами моего труда и будут вольны поступать с ними, как пожелают?

— Правда, — ответствовал Манве. — Но зачем ты спрашиваешь? Разве недостаточно тебе слов Ауле?

Замолчала Яванна, погрузившись в размышления.

— Затем, что на сердце у меня тревожно, когда я думаю о будущем, — ответила она, наконец. — Мне дороги все мои творения. Разве недостаточно того, что уже сотворил с ними Мелькор? Неужто все созданное мною должно быть во власти других?

— Есть ли среди прочих твоих творений то, что наиболее дорого тебе? — спросил тогда Манве. — Что в своем царстве ты ценишь превыше всего?

— Все имеет свою цену, — ответила Яванна. — И каждое мое творение увеличивает ценность прочих. Однако кельвар способны скрыться от преследователей и защищаться, в то время как ольвар, растущие, этого не могут. И более прочих из них мне дороги деревья; они долго растут, а срубить их — минутное дело. И разве только они не приносят пользу своими плодами, никто не пожалеет их. Я видела это в своих виденьях. Вот если бы деревья могли постоять за себя и своих собратьев, и наказывать тех, кто станет относиться к ним без должного уважения!

— Какое странное пожелание, — заметил на это Манве.

— И все же оно присутствовало в Песне, — отвечала Яванна. — Ибо когда ты парил в небесах и вместе с Ульмо создавал облака, из которых лился бы дождь, я поднимала ветви деревьев, дабы уловили они его капли, и среди ветра и дождя некоторые из них пели Илюватару.

И погрузился Манве в раздумья. Мысль, зароненная в его сердце Яванной, росла и обретала очертания; и действительно, сие было предусмотрено Илюватаром. И показалось Манве, что вокруг него вновь зазвучала Песня, и он заметил в ней множество такого, на что прежде не обратил внимания. В последнем Видении все стало отчетливее и детальнее, и намного ближе — ибо теперь он сам находился в нем; и увидел Манве все, что нашло одобрение Илюватара, и как по мановению его руки появились многие чудеса, ранее скрытые от него в сердцах Аинур.

Пробудился тогда Манве от виденья, и взошел по склону Эзеллохара к Яванне, усаживаясь рядом с ней у подножия Двух Деревьев.

— Кементари, — сказал он ей, — Эру заговорил со мной, и передал следующее: "Ужель кто-то из Валар полагает, что я не слышал всей Песни до самого последнего звука и голоса? Поэтому, когда проснутся мои Дети, обретет жизнь и задуманное Яванной, и придут издалека духи, и поселятся они среди кельвар и ольвар и внутри их, и будут внушать к себе почтение, и гнев их будет вселять страх. И да будет так во время золотого века Перворожденных и расцвета Последующих." Но разве ты не помнишь, Кементари, что ты не всегда пела свои мысли в одиночестве? Разве не встречались наши мысли, и не неслись под одними крылами, словно большие птицы, что взлетают за облака? Все предусмотрел Илюватар, и потому прежде, чем пробудятся Дети, обретут подобные ветрам крылья орлы Повелителей Запада.

Возрадовавшись, Яванна поднялась на ноги и простерла руки к небесам со словами:

— Да вознесутся древа Кементари так высоко, чтобы Орлы Повелителя смогли свить на них гнезда!

Но Манве поднялся следом, возвышаясь над нею так, что его голос доходил до Яванны, словно по тропам ветров.

— Нет, — возразил он. — Лишь деревья Ауле будут достаточно для них высоки. Орлы будут вить свои гнезда в горах, и оттуда им слышны будут голоса взывающих к нам. В лесах же будут бродить Древесные Пастыри.

Затем Манве с Яванной разошлись, и Яванна вернулась к Ауле, разливавшему в своей кузнице металл по формам.

— Эру щедр, — сказала она ему. — Теперь твоим детям придется поостеречься! Ибо будут обитать в лесах силы, чей гнев те смогут пробудить на свой страх и риск.

— И все равно они не смогут обойтись без древесины, — ответил на это Ауле, возвращаясь к своей работе.

ГЛАВА 3. О приходе эльфов и пленении Мелькора

Долгие века Валар жили счастливо и беззаботно в свете Двух Деревьев за Аманскими горами, в то время как Средиземье было погружено в сумерки под звездами. Пока существовали Светильники, там еще что-то росло, но в наступившей впоследствии темноте перестало. И все же жизнь и там кое-как теплилась: в морях произрастали водоросли, а на землю падала тень древних деревьев; в долинах окутанных мраком холмов рыскали темные создания — древние и опасные. В тех местах Валар бывали редко, за исключением разве что Яванны и Ороме. Яванна бродила в тамошних потемках, оплакивая погибшие растения и надежды, что несла с собой Весна Арды. Многие из своих творений того периода она погрузила в сон, дабы проходящие годы не оказывали на них разрушительного воздействия, с тем чтобы они смогли пробудиться в более благоприятное время.

Тем временем на севере Мелькор не дремал — он собирался с силами и наблюдал, и без остановки работал; из его земель разбредались и расползались видоизмененные им жуткие создания, и во мраке дремлющих лесов мелькали чудовища и наводящие ужас тени. В своей крепости Утумно Мелькор собрал подвластных ему демонов — тех духов, что присоединились к нему еще в дни его славы, и к настоящему моменту ставших похожими на него самого: сердца, объятые пламенем, но укрытые тьмой, и распространяющие вокруг себя ореол страха; оружием им служили огненные бичи. В Средиземье их позднее стали называть балрогами.

В те темные времена Мелькор вывел множество других разнообразных видов чудовищ, что еще долгое время несли миру угрозу; царство его постепенно расширялось на юг, захватывая все большую территорию Средиземья. Неподалеку от северо-западного побережья Мелькор возвел хорошо укрепленную и вооруженную цитадель, призванную защитить его от возможного нападения из Амана. Этой твердыней командовал наместник Мелькора, Саурон; и называлась она Ангбанд.

Собрались однажды Валар на совет, поскольку они были серьезно обеспокоены вестями, что несли из Внешних Земель Яванна с Ороме.

— Боги Арды, — обратилась к собравшимся Яванна. — Видение, показанное нам Илюватаром, было коротким, и мы увидели далеко не все, так что не можем с точностью угадать назначенный час. Одно несомненно: этот час приближается, и уже в течение этой эпохи вместе с Детьми пробудятся и наши надежды. Можем ли мы оставить земли, предназначенные для их обитания, в разрухе и объятыми злом? Должно ли им прийти во тьму, в то время как мы наслаждаемся светом? Назовут ли они господином Мелькора, в то время как на вершине Таникветиля на своем троне восседает Манве?

— Нет! Пришло время начать войну! — вскричал Тулкас. — Мы слишком долго отдыхали, и разве не восстановили мы свои силы? Долго ли он выстоит один против всех нас?

Тогда по воле Манве заговорил Мандос:

— Действительно, Детям Илюватара суждено прийти в эту эпоху, но их час еще не настал. Более того, Перворожденным должно прийти во тьму, и первым делом увидеть над собой звезды. Большой свет придет уже тогда, когда их цивилизация будет клониться к упадку. В час же нужды они будут обращать свои молитвы к Варде.

Сразу после совета Варда взглянула с вершин Таникветиля в сторону Средиземья, освещаемого лишь слабым светом далеких звезд, и начала свой великий труд — величайший изо всех, проделанных со времен прихода Валар в Арду. Она набрала серебряной росы Тельпериона из бассейнов, в которых она хранилась, и из нее сотворила новые звезды, еще ярче прежних — специально к приходу Перворожденных. Именно поэтому ее, с древнейших времен, с самого сотворения Эа, носившую имя Тинталле Зажигающая, эльфы впоследствии прозвали Элентари, Королевой Звезд.

Карниль и Люйниль, Ненар и Люмбар, Алькаринкве и Элеммире были созданы Вардой в те времена, и еще многие из древних звезд собрала она вместе и сформировала из них созвездия: Вильварин, Телюмендиль, Соронуме и Анаррима, и Менельмакар с его сияющим поясом — предвестник Последней Битвы, что состоится в Конце Времен. А высоко на северных небесах, словно в насмешку над Мелькором, установила она корону из семи ярчайших звезд — Валакирку, или Серп Валар — созвездие рока.

Согласно преданиям, сразу после того, как Варда завершила свой долгий труд и Менельмакар впервые взошел на небо, а синее пламя Хеллюина замерцало в туманных безднах за пределами мира, пробудились Перворожденные Илюватара. Они восстали ото сна, в который погрузил их Илюватар, у залитого звездным светом озера Куивьенен — Вод Пробуждения. И первым, что увидели они, поселившись у берегов Куивьенен, были звезды на небесах, и навсегда полюбили их свет; а Варду Элентари почитали больше всех прочих Валар.

Мир менялся, и очертания морей и суш беспрестанно изменялись и переделывались, направления и русла рек не были постоянными, и даже первоначальный облик гор не сохранился прежним; и Куивьенен давно исчезло с лица земли. Однако среди эльфов бытует предание, что оно находилось где-то далеко на востоке Средиземья, ближе к северу, в виде залива внутреннего моря Хелькар; и что это море было расположено там, где прежде возвышался пик Иллюина, прежде чем Мелькор обрушил его и Великие воды сошли с его вершин на восточное побережье. Так, самым первым звуком, что услышали эльфы, придя в этот мир, был шум текущей и падавшей на камни воды.

Долгое время обитали они у этих вод при свете звезд, и ходили по Земле, удивляясь и восхищаясь ею. Вскоре у них начала появляться речь, и эльфы стали давать имена и названия увиденному. Сами себя они поименовали Квенди, что означало "те, кто говорит"; ибо им еще не довелось встречать другие создания, способные членораздельно общаться или петь.

Случилось однажды так, что отправившийся на охоту Ороме оказался в восточных землях, после чего поехал вдоль побережья Хелькара к северу, передвигаясь в тени, отбрасываемой Восточными горами — Орокарни. И вдруг Нахар громко заржал и застыл, словно вкопанный. Удивленный его поведением Ороме замер и прислушался, и показалось ему, что в тишине лежавшей под звездами земли доносилось издалека чье-то многоголосое пение.

Так Валар, словно бы случайно, обнаружили наконец присутствие тех, кого так долго дожидались. Глядя на эльфов, Ороме исполнился восхищения, как будто появление этих необыкновенных существ стало для него неожиданным и не было предвидено заранее; и это в природе Валар. Ибо всех тех, кому суждено прийти в Эа в назначенный час, Валар встретят с одинаковым удивлением — несмотря даже на то, что они сами же все придумали и предусмотрели в своей музыке, а затем узрели наяву в Видении.

Изначально старшие Дети Илюватара были сильнее и величественнее, чем в последующие времена; однако красота Квенди в дни их молодости, превосходившая своим великолепием все, созданное Илюватаром, осталась прежней; и разве что жизнь на Западе, печаль и мудрость наложили на нее свой отпечаток. И Ороме, искренне возлюбивший Квенди, назвал их на их собственном языке Эльдар — "звездный народ"; однако это название впоследствии стали носить лишь те из эльфов, кто последовал за ним по дороге на Запад.

Многих из Квенди приближение Ороме напугало, и причиной тому были козни Мелькора. По прошествии многих лет знающие утверждали, что Мелькор, постоянно будучи настороже, первым узнал о пробуждении Квенди, после чего отправлял своих злых духов и тени наблюдать за ними и преследовать их. Еще за несколько лет до прихода Ороме нередко случалось так, что заблудившиеся или забредшие далеко за границы места своего поселения эльфы — в одиночку или небольшими группами — пропадали и больше никогда не возвращались. Среди Квенди было распространено мнение, что эти несчастные попадали в руки Охотника, и они боялись его.

И действительно, во многих древних песнях эльфов, эхо которых до сих пор помнят на Западе, рассказывается о бесформенных тенях, бродивших по холмам близ Куивьенен и время от времени затмевавших собой звездный свет; и о темном Всаднике на диком коне, что преследовал заблудившихся и пожирал их. Судя по всему Мелькор, яростно ненавидевший и боявшийся проезжавшего по просторам Арды Ороме, либо действительно отправлял своих прислужников к эльфам верхом, либо распускал лживые слухи. А делал он это для того, чтобы эльфы избегали Ороме, случись им когда-нибудь встретиться.

Именно поэтому, услышав ржание Нахара и увидев приехавшего к ним Ороме, многие из Квенди попрятались, а некоторые убежали и потерялись. Но те, у которых хватило смелости остаться, очень быстро поняли, что Великий Всадник вовсе не принадлежит ко тьме; на его челе лежал отпечаток света Амана, притягивавший благороднейших из эльфов.

О судьбе тех, что попались на удочку Мелькора, известно немногое. Ибо кто из живущих мог бы похвастаться тем, что спускался в подземелья Утумно или бывал в окутанных тьмой владениях Мелькора? Однако мудрецы Эрессеа полагают, что Квенди, попавшие в крепость Мелькора, были сломлены, брошены в темницы и либо подкуплены, либо порабощены долгим и жестоким воздействием темных искусств. Именно таким образом Мелькор вывел зловещую расу орков, словно из зависти или в насмешку над эльфами, чьими лютыми врагами они стали впоследствии. Орки жили и размножались точно также, как Дети Илюватара; ибо сам Мелькор, как утверждают мудрецы, со времен своего саботажа в Айнулиндале, еще до начала Мира, не мог создавать ни жизни, ни даже ее подобия. И глубоко в своих сердцах орки ненавидели своего Господина, и служили ему лишь из страха, ведь это по его вине они стали такими ничтожными. Именно сие деяние считается одним из злейших свершений Мелькора, наиболее ненавистным Илюватару.

Ороме какое-то время прожил среди Квенди, но вскоре помчался обратно через море в Валинор, дабы принести в Вальмар известия о Квенди и о тенях, что бродят неподалеку от Куивьенен. И возрадовались новостям Валар, хотя их радость омрачали некоторые сомнения; и еще долго спорили они о том, что следует предпринять, чтобы эффективнее всего защитить Квенди от влияния Мелькора. Ороме, тем не менее, вскоре вернулся к эльфам в Средиземье.

Долгое время Манве предавался раздумьям на вершине Таникветиля, прося совета у Илюватара. А когда сошел, наконец, в Вальмар, то созвал всех Валар к Кольцу Судеб, и даже Ульмо пришел на его зов из пучин Внешнего Моря.

И сказал Манве Валар:

— Я передаю вам повеление Илюватара: мы должны вернуть себе господство над Ардой и любой ценой избавить Квенди от темного влияния Мелькора.

Тулкас услышанному обрадовался, Ауле же опечалился, предчувствуя, какие страшные раны грозят миру в грядущем противостоянии. Но Валар были к этому готовы, и пошли с войной прочь из Амана с намерением разрушить оплоты Мелькора в Средиземье и положить конец его власти. Мелькор же навсегда запомнил, что войну эту Валар развязали ради эльфов, и что именно эльфы стали косвенной причиной его поражения. Сами Квенди в сражениях не участвовали и мало что знали о великом противостоянии Востока и Запада, случившегося в самом начале их дней.

Воинство Валар Мелькор встретил на северо-западе Средиземья, и местность эта значительно пострадала во время сражения. Первая победа Повелителей Запада оказалась быстрой, и приспешникам Мелькора пришлось поспешно уносить ноги в Утумно. Валар преследовали их через все Средиземье, оставив по пути охрану у озера Куивьенен. О Битве Богов Квенди было известно совсем немногое, — разве только то, что вся Земля содрогалась и стонала под их ногами, воды меняли свои русла и течения, а на севере полыхало зарево, словно от огромных костров.

Долгой и мучительной оказалась осада Утумно, и прошли прямо под стенами сей твердыни многочисленные сражения, о которых эльфом известно лишь понаслышке. Очертания и форма Средиземья вновь претерпели изменения, и лежавшее между ним и Аманом Великое Море стало глубже и шире; оно затопило многие побережья и образовало на юге континента обширный залив. Между этим Великим Заливом и перешейком Хелькаракс, что лежит далеко на севере, образовалось еще множество мелких заливов и бухт — в основном в той области, где берега Средиземья и Амана подходят ближе всего друг к другу. Величайшим из них был залив Балар, в который впадала полноводная река Сирион, несшая сюда свои воды с новообразовавшегося на севере высокогорья Дортонион и окрестных гор Хитлума. Территории на дальнем севере пребывали в те времена в разрухе и запустении. Там, где в землю вгрызалась твердыня Утумно, образовалась глубокая низменность, заполненная огнем и многочисленным воинством прислужников Мелькора.

Но в конечном итоге крепость Утумно пала; врата ее были сметены, а стены обрушены, после чего Мелькору пришлось забиться в глубочайшее из ее подземелий. И тогда вышел вперед Тулкас, как представитель Валар, сразился с ним и одержал верх. Мелькор был захвачен в плен и закован в цепи Ангайнор, выкованные Ауле; и на Земле на долгое время воцарился мир.

Однако Валар исследовали далеко не все подземелья и пещеры, с великой хитростью сокрытые под крепостями Ангбанд и Утумно. Там затаилось немало зловещих тварей, в то время как прочие разбежались и укрылись в темных местечках, чтобы бродить затем украдкой по просторам мира, ожидая своего часа; Саурону также удалось избежать пленения.

По завершению Битвы весь лежавший в руинах Север закрывали от звезд плотные клубы дыма; Мелькора, связанного по рукам и ногам и ослепленного, Валар привели в Валинор и стали решать его участь в Кольце Судеб. Распростершись ниц у ног Манве, он молил о прощении, в чем ему было категорически отказано; Мелькора заточили в казематах твердыни Мандоса, откуда никому сбежать не дано — ни Валар, ни эльфам, ни тем более смертным людям. Крепки и неприступны стены этих чертогов, возвышающихся на западе Амана. Мелькор был приговорен к трем эпохам заключения, прежде чем дело о его преступлениях, по его просьбе, может быть пересмотрено.

И вновь собрались на совет Валар, и мнения их разделились. Некоторые из них, первым в числе которых был Ульмо, настаивали на том, чтобы Квенди предоставили свободу передвижения по Средиземью, дабы, пользуясь своими талантами, те смогли привести эти земли в порядок и исцелить нанесенные битвой раны. Но большая часть Валар опасалась за благополучие Квенди в опасном, освещенном лишь неверным светом звезд мире. Им более прочих собратьев импонировала любовь эльфов к прекрасному, и им хотелось подружиться с этим народом. В конце концов было решено призвать Квенди в Валинор, дабы они навеки поселились у ног Валар, в ярком свете Деревьев. И Мандос произнес, нарушив тишину:

— Итак, решено.

И решение это принесло впоследствии немало скорби и несчастий.

Эльфы же поначалу не желали отвечать на призыв Валар, поскольку до сих пор они видели их только в гневе (когда те ходили войной на Мелькора), за исключением, разве что, Ороме; и были исполнены страха перед ними. Поэтому к ним вновь был послан Ороме, выбравший из числа эльфов нескольких представителей, которым предстояло побывать в Валиноре и пообщаться с тамошними жителями. Звали их Ингве, Финве и Эльве, и стали они по прошествии времени королями среди эльфов. Придя в Валинор, они были восхищены величием и могуществом Валар, и беззаветно полюбили свет и великолепие Деревьев. Когда же Ороме привел их обратно к Куивьенен, они рассказали своему народу об увиденном и стали уговаривать эльфов принять предложение Валар переселиться на Запад.

Так произошло первое разделение народа эльфов. Клан Ингве и большая часть кланов Финве и Эльве польстились словами своих предводителей и охотно согласились последовать за Ороме. Этих эльфов впоследствии стали называть Эльдар — ведь именно так назвал их в самом начале Ороме, пользуясь их же языком. Однако немало эльфов воспротивилось переселению, предпочитая залитые звездным светом просторы Средиземья неведомым Деревьям на Западе; их стали называть Авари — Не Пожелавшие. Разлучившись тогда с Эльдар, Авари не виделись с ними еще долгие, долгие века.

Итак, Эльдар стали готовиться к длительному походу от первых мест своего обитания на Востоке; и разделились они для этого на три группы. Меньшим из них и первым, что отправился в путь, был отряд, возглавляемый Ингве — высшим правителем всей эльфийской расы. Он сумел привести своих спутников в Валинор, дабы те поселились там по соседству с Валар; имя его пользуется великим почтением среди эльфов. Однако он никогда больше не возвращался в Средиземье и не видел его с тех самых пор. Народ его стал называться Ваньяр — белокурые эльфы; им покровительствовали Манве с Вардой, и немногим из смертных доводилось видеть их воочию.

Следующим отправился в путь народ Финве — Нольдор, что означает "мудрость". Их называли также эльфами-ремесленниками, и покровительствовал им Ауле. Нольдор воспеты во многих песнях, ибо в старину они немало сражались и трудились в северных землях.

Последний, самый многочисленный из отрядов, следовал за первыми двумя. Их называли Телери, поскольку шли они довольно медленно и не испытывали того же стремления своих собратьев выбраться поскорее из сумерек Средиземья и достичь света Валинора. Им очень полюбилась вода, и те из Телери, что дошли, наконец, до западных берегов, были просто очарованы морем. В землях Амана их прозвали Фальмари — морскими эльфами, ибо их музыка была подобна шуму волн. У Телери, из-за величины отряда, было два предводителя: Эльве Синголло (что означает "Серый Плащ"), и брат его Ольве.

Таковы были три племени Эльдалие, в дни Деревьев пришедшие на дальний Запад; их еще называют Калаквенди, или Эльфы Света. Однако не все Эльдар, отправившиеся в путь на запад, сумели дойти до побережья; некоторые потерялись в дороге, другие свернули с нее или осели на берегах Средиземья. Как рассказывали впоследствии, по большей части то были эльфы из отряда Телери. Они либо обосновались на побережье, либо ушли в леса и горы, хотя сердца их были по-прежнему обращены на Запад. Этих эльфов Калаквенди называют Уманьяр, ведь они так никогда и не достигли Амана и Благословенного Царства. А еще Уманьяр с Авари называют Мориквенди — Эльфами Тьмы, поскольку ни те, ни другие не видели Света до тех пор, пока на небе не засияли Солнце и Луна.

Рассказывают, что покинувшие берега Куивьенен отряды возглавлял сам Ороме на своем белом коне с золотыми подковами. Поначалу они двигались вдоль внутреннего моря Хелькар к северу, затем повернули на запад. На Севере, над искореженными войной землями, до сих пор плавали облака дыма, и звезд на небе в тех областях было совсем не видать. Здесь многие эльфы почувствовали страх и пожалели о своем решении идти на Запад; они повернули назад, и больше о них не слышали.

Долгим и медленным был путь Эльдар на запад, ибо неизмеримы просторы Средиземья, и немало сил уходило на преодоление его бездорожья. Однако Эльдар и не спешили, поскольку им было любопытно наблюдать вокруг себя чудеса мира, и во многих землях и долинах рек хотелось им основать свои поселения. У многих пробудилась страсть к скитаниям, и они не столько надеялись на скорейшее завершение путешествия, сколько опасались его. Поэтому, как только Ороме ненадолго оставлял их, оправляясь по своим делам, эльфы замедляли свое продвижение или вовсе останавливались, пока он не возвращался и не вел их дальше.

Таким образом Эльдар путешествовали немало лет, пока однажды, пройдя через лес, не оказались у полноводной реки, шире которой им еще не встречалось. За ней виднелись острые вершины гор, которые, казалось, пронзали собой звездный небосклон. Река эта, согласно преданиям, была названа впоследствии Великим Андуином; она извечно являлась границей между западом и востоком Средиземья. Горы, возвышавшиеся по ту сторону от Андуина, назывались Хитайглир, Пики Тумана, и стояли на рубеже Эриадора. В те времена они были значительно выше и опаснее; а воздвиг их Мелькор, чтобы затруднить передвижение Ороме.

Телери надолго задержались на восточном берегу Андуина и потеряли всякое желание оттуда уходить; но Ваньяр и Нольдор были готовы продолжать путешествие, и Ороме охотно повел их вперед по горным тропам. Вскоре они скрылись из виду, и Телери, глянув на покрытые мглой вершины гор, побоялись перебираться через них самостоятельно.

И тогда часть отряда Ольве отделилась, и возглавил их Ленве, всегда шедший в числе последних. Он отказался от похода на запад и повел довольно многочисленную группу эльфов к югу, вниз по течению Великой реки, и долгие годы их сородичи ничего о них больше не слышали. Это племя называлось Нандор; они долгое время оставались в изоляции от остальных эльфов, хотя воду любили не меньше прочих и чаще всего селились у водопадов и проточных вод. Нандор обладали обширными познаниями обо всем живущем — о деревьях и травах, птицах и зверях — превосходивших знания других эльфийских народов. По прошествии лет Денетор, сын Ленве, вновь повел Нандор на запад, и часть этого племени сумела преодолеть горы и достичь Белерианда еще до восшествия на небеса Луны.

Ваньяр с Нольдор тем временем перевалили через Эред Люин, Синие горы, что высятся меж Эриадором и самым западным побережьем Средиземья, которое эльфы впоследствии назовут Белериандом. Они и стали первыми отрядами, пересекшими долину Сириона и достигшими берегов Великого Моря меж Дренгистом и заливом Балар. Но когда они оказались лицом к лицу с морем, их обуял страх, и многие бежали обратно, в леса и на взгорья Белерианда. Здесь Ороме оставил их и возвратился в Валинор — просить совета у Манве.

Телери к тому времени перешли через Пики Тумана и оказались на просторах Эриадора, подгоняемые Эльве Синголло; он сгорал от нетерпения вернуться в Валинор, к виденному там Свету. А еще ему хотелось догнать Нольдор, поскольку с их предводителем, Финве, его связывала тесная дружба. Таким образом, после многих лет скитаний, Телери перешли, наконец, Эред Люин и прибыли в восточную часть Белерианда. Здесь они задержались и некоторое время жили на берегах реки Гелион.

ГЛАВА 4. Тингол и Мелиан

Мелиан была родом из Майяр, родственных Валар. Она обитала в садах Лориена, и не было среди подданных Ирмо никого прекраснее, мудрее и искуснее в колдовском пении. Говорят, что когда Мелиан запевала свою песнь в периоды смешанного света Деревьев, Валар оставляли свои занятия, смолкали птицы, прекращали звонить колокола Вальмара и затихали ручьи. За ней повсюду летали соловьи, и она обучала их прекрасным песням; а еще она обожала глубокие тени раскидистых деревьев. Еще до сотворения Мира Мелиан была наперсницей самой Яванны; и когда пробудились у берегов Куивьенен ото сна Квенди, она покинула Валинор и пришла в Ближние Земли, наполнив предрассветную тишину Средиземья чарующими звуками своего голоса и щебетаньем птиц.

Как гласит предание, ближе к завершению пути Телери надолго задержались в восточном Белерианде, за рекой Гелион. В то время значительная часть нольдорцев пребывала в лесах к западу оттуда, названных впоследствии Нельдорет и Регион. Эльве, предводитель Телери, нередко блуждал в этих лесах, разыскивая своего друга Финве среди поселений нольдорцев.

Забрел он однажды в залитую звездным светом рощу Нан Эльмот, и неожиданно в лесной тиши раздались соловьиные трели. Чары овладели им, и Эльве застыл без движения; сквозь птичьи голоса он расслышал голос Мелиан, наполнивший его сердце восхищением и страстью. Он моментально позабыл о своем народе, и все мысли покинули его сознание; следуя за птицами в тени деревьев, он углубился в рощу и вскоре заблудился в ней. Однако через какое-то время он вышел на полянку, в небе над которой мерцали звезды, и увидел стоявшую на ней Мелиан. Он наблюдал за ней из темноты, не в силах отвести глаз от сиявшего на ее лице света Амана.

Она не произнесла ни слова, но охваченный любовью Эльве подошел к ней и взял ее за руку. В тот же миг он оказался под воздействием чар, и еще долгие годы, отсчитываемые лишь движением звезд над их головами, стояли они на поляне, держась за руки; и до того, как они сказали друг другу хоть слово, деревья Нан Эльмот успели вырасти большими и раскидистыми.

Народ Эльве искал его долго, но безуспешно, и в конце концов Ольве пришлось возглавить Телери и повести их дальше. Эльве Синголло за всю свою жизнь так ни разу и не побывал в Валиноре, и Мелиан также не возвращалась туда все то время, что они с Эльве совместно правили своим королевством. Так, благодаря Мелиан, среди эльфов и людей появились те из Аинур, что были с Илюватаром еще до сотворения Эа. В последующие дни Эльве стал прославленным королем, правившим всеми Эльдар Белерианда; их также называли Синдар, Серыми эльфами или Эльфами Сумерек; и повелителем их был он — Король Серый Плащ, или Элу Тингол на местном диалекте.

Королевой его стала Мелиан, мудрейшая изо всех прочих обитателей Средиземья. Их сокрытый дворец находился в Менегроте, или Тысяче Пещер, что в Дориате. Великой властью наделила Мелиан Тингола, хотя тот и сам обладал высоким положением среди Эльдар; ибо он единственный изо всех синдарцев собственными глазами видел Деревья во времена их цветения. Поэтому, хотя он и повелевал Уманьяр, Эльфами Тьмы, самого его причисляли не к Мориквенди, а к Эльфам Света, пользовавшимся в Средиземье большим уважением. Союз Тингола и Мелиан породил на свет прекраснейших из Детей Илюватара, когда-либо ходивших по Земле.

ГЛАВА 5. Эльдамар и правители Эльдалие

В конечном итоге отряды Ваньяр и Нольдор пришли к крайним западным берегам Ближних Земель. На далеком севере эти берега из-за потрясений, вызванных Битвой Богов, сдвинулись еще ближе к западу, и теперь крайне северную оконечность Средиземья отделял от Амана лишь узкий морской пролив. Однако в проливе этом дрейфовало великое множество битого льда, образованного бурной деятельностью Мелькора. Поэтому Ороме повел отряды эльфов не на север, а к плодородным землям близ реки Сирион, которые были впоследствии названы Белериандом. С этих самых берегов первые из Эльдар смотрели со страхом и восхищением в открытое море — обширное, темное и глубокое, расстилавшееся между побережьем Белерианда и Аманскими горами.

Ульмо, по решению совета Валар, пришел к берегам Средиземья, чтобы пообщаться с ожидавшими там Эльдар, пристально всматривавшимися в темные волны. Его слова и мелодии, которые он сыграл им на своих рогах из ракушек, избавили их от страха и наполнили сердца нетерпением. Поэтому Ульмо сорвал со своего места остров, стоявший посреди моря, вдалеке от обоих побережий, с тех самых пор, как улеглись волны, поднятые падением Иллюина; и с помощью своих подручных потащил его, словно огромный корабль, к заливу Балар, в который нес свои воды Сирион. Ваньяр и Нольдор погрузились на остров и отправились на нем в путешествие через море, по завершению которого оказались на узких берегах у подножья Аманских гор, вошли в Валинор и были радушно приняты в нем. Однако небольшая восточная часть острова, прочно севшая на мель в устьях реки Сирион, оторвалась от основного массива и осталась в заливе. Согласно преданиям, это и есть остров Балар, где впоследствии любил бывать Оссе.

Телери же так и остались в Средиземье, поскольку обитали на востоке Белерианда, что довольно-таки далеко от моря, и зов Ульмо услышали слишком поздно. К тому же, многие из них продолжали поиски своего предводителя Эльве, не желая уходить без него. Но когда Телери узнали о том, что Ингве и Финве с их отрядами покинули Средиземье, многие из них устремились к побережью Белерианда, где и поселились неподалеку от устьев Сириона, тоскуя об уплывших на Запад товарищах. Своим королем они избрали брата Эльве — Ольве.

Долгие годы прожили они на берегах западного моря, куда нередко приходили Оссе с Уинен, с которыми у них вскоре установились дружеские отношения. Сидя на одной из прибрежных скал, Оссе обучал их всевозможным морским наукам и музыке морей. Вот и вышло так, что именно Телери, больше прочих эльфов любившие воду и бывшие лучшими певцами среди собратьев, были совершенно очарованы морем, и в песнях их слышался шум накатывающего на берег прибоя.

Многие годы спустя Ульмо решил ответить на мольбы нольдорцев и их короля Финве, страдавшего от долгой разлуки с Телери. Он просил Ульмо привести их в Аман, если те, конечно, захотят. Как выяснилось, большинство Телери были с радостью готовы принять это предложение; и лишь Оссе был немало опечален возвращением Ульмо к берегам Белерианда. Он сожалел об уходе Телери, поскольку любил моря, омывавшие берега Средиземья и, в частности, Ближних Земель, и печалился тому, что больше не услышит голосов Телери в своих владениях. Но некоторых из них Оссе все же удалось уговорить остаться; их назвали Фалатрим — эльфы Фалас, которые впоследствии обитали в гаванях Бритомбар и Эгларест и стали первыми мореходами и судостроителями Средиземья. Предводителем их был Кирдан, прозванный Кораблестроителем.

Друзья и соплеменники Эльве Синголло, все еще разыскивавшие его, также остались в Ближних Землях, хотя они охотно поплыли бы в Валинор, к свету Деревьев, согласись Ульмо с Ольве подождать еще немножко. Однако Ольве ждать не стал; и как только большая часть отряда Телери погрузилась на остров, Ульмо потащил его прочь, на запад. Так друзья Эльве остались позади; сами себя они впоследствии называли Эглат — Оставленным народом. Они обитали средь лесов и холмов Белерианда, предпочитая держаться вдали от моря, один вид которого навевал на них грусть. Желание добраться до берегов Амана так никогда и не покинуло их сердца.

Когда Эльве вышел из своего долгого транса, он вместе с Мелиан покинул Нан Эльмот, и они поселились в лесах посреди Белерианда. Хоть Эльве и хотелось еще хоть раз увидеть свет Деревьев, он был доволен и зеркальным отражением его, сиявшем на челе Мелиан. Его народ встретил его с радостью и изумлением, ибо Эльве, как бы благороден и прекрасен он не был прежде, теперь и вовсе показался им одним из лордов Майяр — волосы его сияли матовым серебром, а ростом он превосходил любого из Детей Илюватара. И судьба его ждала в будущем неординарная.

Оссе же последовал за отрядом Ольве, и когда они уже входили в залив Эльдамар (Эльфийская Гавань), воззвал к ним. Эльфы узнали его голос и стали упрашивать Ульмо остановиться. Ульмо исполнил их просьбу, и Оссе с его разрешения прикрепил остров к морскому дну. Ульмо так охотно на это согласился, поскольку хорошо понимал сердца Телери, и на совете Валар неоднократно высказывался против их призыва в Аман, считая, что для Квенди было бы лучше остаться в Средиземье.

Валар, узнав о том, что он сделал, не обрадовались; Финве же немало огорчился, узнав о том, что Телери не доплыли до Амана, и в особенности его опечалило известие о том, что Эльве и вовсе оставили в Средиземье. Он понял, что вряд ли еще когда-нибудь свидится с другом, разве что в чертогах Мандоса.

Однако остров тот, получивший название Тол Эрессеа — Одинокий остров, никогда более не покидал своего места посреди залива Эльдамар. Здесь Телери жили в свое удовольствие под звездами на небесах и в непосредственной близости от благословенных, не ведающих смерти берегов Амана. Их долгая изоляция от сородичей привела к тому, что язык Телери стал несколько отличаться от языков Ваньяр и Нольдор.

Последних Валар одарили землями для проживания; однако даже среди пышно цветущих садов Валинора, залитых светом Деревьев, они временами тосковали по звездному небу. Именно поэтому в гряде Пелори было проделано глубокое ущелье, спускавшееся к самому морю, и в нем Эльдар соорудили высокий, зеленый холм; он получил название Туна. С запада его освещало сияние Деревьев, а восточный склон всегда был окутан мраком; и этот восточный склон смотрел в залив Эльфийской Гавани, на Одинокий остров и Сумрачные моря.

Ущелье, названное Калакирьей, или Проходом Света, пропускало наружу сияние Благословенного Царства, игравшее серебряными и золотыми бликами на темных волнах залива и достигавшее Одинокого острова, западный берег которого вскоре покрылся буйной растительностью. Именно там распустились первые к востоку от Аманских гор цветы.

На вершине Туны эльфы воздвигли белостенный город Тирион с его террасами и высоченными башнями, главенствовала над которыми Башня Ингве — Миньдон Эльдалиева, серебряный маяк которой был ясно виден с окутанных туманом и сумраком морских просторов. Немногие из смертных мореплавателей видели испускаемый им тонкий световой луч.

Ваньяр и Нольдор долгое время проживали в Тирионе-на-Туне в мире и согласии. И так как изо всех чудес Валинора им более всего полюбилось Белое Дерево, Яванна создала для них уменьшенную копию Тельпериона; разве что света оно не испускало. На синдарине оно звалось Галатилион. Посадили его во дворе Башни Ингве, и саженцы его можно было впоследствии встретить по всему Эльдамару. Одним из них стало дерево, перенесенное спустя некоторое время на Тол Эрессеа, где оно расцвело пышным цветом и получило имя Келеборн. Некоторые утверждают, что Нимлот, Белое Дерево Нуменора, является прямым его потомком.

Манве с Вардой с особой теплотой относились к Ваньяр, белокурым эльфам; Нольдор же стали любимчиками Ауле, который, равно как и его свита, нередко наведывался к ним в гости. Знания нольдорцев и искусство значительно возросло, но даже величайшие из мастеров Нольдор никогда не останавливались на достигнутом, и вскоре они во многом превзошли своих учителей. Язык их был изменчив, поскольку этот народ любил устную речь и стремился подобрать всему наиболее точные определения.

Случилось однажды так, что каменотесы из рода Финве, добывавшие в холмах камень (уж очень им нравилось строить высокие башни), наткнулись на залежи драгоценных камней и вернулись домой с богатой добычей. Тогда они придумали инструменты для обработки и огранки камней, и научились придавать им самые разнообразные формы. Однако они не стремились хранить их в сокровищницах, а напротив — свободно раздавали и раздаривали, так что вскоре произведения их искусства можно было встретить по всему Валинору.

Нольдор по прошествии многих лет вернулись в Средиземье, так что эта повесть описывает в основном их свершения. Поэтому здесь следует упомянуть имена и происхождение нольдорских правителей в той форме, в которой они звучали позднее на языках эльфов Белерианда.

Королем нольдорцев был Финве, и было у него три сына: Феанор, Фингольфин и Финарфин. Матерью Феанора была Мириэль Серинде, а матерью Фингольфина и Финарфина — Индис, родом из Ваньяр. Феанор был самым красноречивым и умелым, и не знавший покоя дух его пылал огнем; Фингольфин был самым сильным, стойким и доблестным, а Финарфин — мудрейшим из братьев и единственным светловолосым из них. Позже он стал другом сыновей Ольве, правителя Телери, и женился на его дочери Эарвен — Деве-Лебеди Альквалонде.

У Феанора было семеро сыновей: Маэдрос, отличавшийся высоким ростом; Маглор, выдающийся певец, чей голос разносился далеко над морем и сушей; Келегорм Светловолосый и Карантир Темноволосый; Куруфин Искусник, унаследовавший мастерство своего отца, и двое младших — близнецы Амрод и Амрас, сходные не только внешне, но и характерами. Позже, уже в Средиземье, эти двое стали прославленными охотниками. Брат их Келегорм, водивший в Валиноре дружбу с Ороме, также был охотником и нередко откликался на призыв Валаромы.

Сыновьями Фингольфина были Фингон, ставший на севере мира правителем Нольдор, и Тургон, ставший лордом Гондолина; и была у них сестра, Аредель Белая. Она была младше своих братьев, а когда достигла пика своей зрелости и красоты, стала высокой и сильной, и полюбила верховые поездки и лесную охоту, на которую нередко отправлялась вместе с братьями. Немало времени она проводила и со своими двоюродными братьями, сыновьями Феанора; однако сердце свое отдавать кому-либо не спешила. Кожа Аредель была такой светлой, что ее прозвали Ар-Фейниэль, Белая Леди Нольдор, хотя волосы ее были темного оттенка; одевалась же она только в серебряное и белое.

У Финарфина было четверо сыновей — Финрод Верный (которого позднее стали называть Фелагунд, Повелитель Пещер), Ородрет, Ангрод и Аэгнор; с сыновьями Фингольфина они были так близки, словно родные братья. Была у них сестра, Галадриэль, прекраснейшая дева в роду Финве; чудесные волосы ее отсвечивали золотом, словно в них запутались лучи Лаурелин.

Здесь нужно пояснить, как Телери, в конце концов, пришли на земли Амана. Долгое время обитали они на Тол Эрессеа, но постепенно в их сердцах зародилось стремление к свету, лучи которого добирались до Одинокого острова над морскими волнами. Они разрывались между своей любовью к музыке набегавших на берег волн и желанием вновь повидаться с сородичами и насладиться великолепием и пышностью Валинора.

В конце концов, стремление к свету победило. Тогда Ульмо, подчиняясь воле Валар, послал к ним Оссе, что всегда был их другом. Оссе, с великой печалью на сердце, научил их строить корабли; и когда те были готовы, он принес им в дар множество сильнокрылых лебедей. Лебеди потянули белые корабли Телери по безмятежным морским волнам; так, наконец, они достигли побережья Амана, омываемого водами залива Эльдамар. Здесь они и поселились.

Теперь при желании они могли любоваться светом Деревьев, гулять по блистающим золотом улицам Вальмара и хрустальным лестницам Тириона-на-Туне, зеленом холме. Но чаще всего они скользили на своих быстрых кораблях по волнам Эльфийской Гавани или бродили по мелководью на побережье, и свет из-за холма играл бликами на их волосах.

Нольдорцы одарили их великим множеством драгоценных камней, среди которых были опалы, алмазы и прозрачные кристаллы; Телери разбрасывали их по берегам и заводям. Не описать словами красоты пляжей Эленде в те славные дни.

А еще они добывали из моря жемчуг и украшали им свои жилища. Из жемчуга были выстроены и палаты Ольве в Альквалонде — Лебединая Гавань, освещенная бесчисленным множеством светильников. Альквалонде был их городом и гаванью для кораблей, которые также напоминали с виду огромных лебедей — с золотыми клювами и оправленными в золото глазами из черного янтаря. Вратами гавани служила естественная каменная арка, возвышавшаяся у границ Эльдамара, к северу от Калакирьи, где звездный свет был ярок и чист.

Проходили века, и Ваньяр все сильнее прикипали душой к землям Валар и ясному свету Деревьев. Они покинули Тирион-на-Туне и поселились у подножия горы Манве, а также на равнинах и в лесах Валинора, отделившись таким образом от Нольдор. В сердцах последних, тем не менее, все еще жили лежавшие под звездами просторы Средиземья, и они продолжали жить в ущелье Калакирья, а также на холмах и в долинах, куда доносился шум западного моря.

Многие из них частенько отправлялись странствовать по землям Валар, исследуя их секреты и изучая флору с фауной. В те времена народы Туны и Альквалонде в значительно сблизились друг с другом. В Тирионе правил Финве, а в Альквалонде — Ольве; и все же верховным правителем всех эльфов считался Ингве, который в конце концов переселился к подножью Таникветиля, поближе к обители Манве.

Феанор со своими сыновьями редко задерживался подолгу на одном и том же месте. Они путешествовали по безбрежным просторам Валинора, и в поисках неизведанного забредали даже к границам Тьмы и холодным побережьям Внешнего Моря. Они были частыми гостями в чертогах Ауле, хотя Келегорм предпочитал бывать в доме Ороме, где узнавал много нового о зверях и птицах и учился говорить на их языках. Ибо все живые существа, прежде обитавшие в Царстве Арды, за исключением разве что порожденных Мелькором чудищ, ныне сохранились лишь в землях Амана. А еще здесь можно было встретить немало созданий, каких никогда не бывало в Средиземье — а возможно, и не будет никогда, поскольку лик мира претерпел слишком большие изменения.

ГЛАВА 6. О Феаноре и о том, как Мелькор избавился от Оков

И вот, наконец, все три племени Эльдар собрались в Валиноре, а Мелькор пребывал в заточении. То были времена Расцвета Благословенного Царства, достигшего пика своего величия и блаженства. Долгие века длилось это счастливое время, но в воспоминаниях очевидцев оно казалось совсем коротким. В те дни Эльдар достигли вершин развития тела и духа, а Нольдор — еще и наук да ремесел. Столетия проносились мимо, наполненные радостными заботами и трудами, в результате которых на свет появилось множество прекрасных и удивительных произведений. Нольдор были первым из своих сородичей, придумавшими алфавит; честь этого открытия принадлежала некому Румилю из Тириона. Он первым изобрел знаки, подходившие для записи речей и песен, для гравировок на металле и камне, и другие — для начертания кистью или пером.

В те славные времена родился на побережье Эльдамара, в королевском доме Тириона-на-Туне, старший из сыновей Финве, ставший его любимчиком. И было ему дано при рождении имя Куруфинве, однако мать назвала мальчика Феанором — Духом Огня. Именно под этим именем он и воспет в сказаниях Нольдор.

Матерью его была Мириэль по прозвищу Серинде — ибо была она искусной ткачихой и рукодельницей; руки ее могли создать такое совершенство, какого не способен был достичь никто из ее соплеменников нольдорцев. Любовь Финве к своей жене была всеобъемлющей и не знающей печалей, ибо родилась она в Дни Блаженства Валинора. Однако беременность отняла у Мириэль все физические и духовные силы, поэтому после рождения сына она возжелала избавления от бремени существования.

Дав мальчику имя, она сказала Финве:

— Никогда больше я не смогу иметь детей, ибо вся жизненная сила, которой иначе хватило бы еще для многих, ушла до последней капельки в Феанора.

И закручинился тогда Финве, ибо народ Нольдор был сравнительно молод, и ему хотелось иметь еще множество детей, что родились бы в не знающем тревог и печалей Амане.

— Мы ведь в Амане, — возразил ей на это он. — Здесь непременно найдется лекарство от любого недуга.

Однако Мириэль продолжала слабеть и чахнуть, и Финве пришлось обратиться за советом к Манве. Тот отправил ее на попечение Ирмо, в Лориен. При расставании (на короткий срок, как ему представлялось) Финве высказал сожаление о том, что жена так рано оставляет сына и потому пропустит первые дни его жизни.

— Действительно, жаль, — слабо ответила Мириэль. — Я бы заплакала, да сил совсем не осталось. Не держи на меня за это зла, не вини и в том, что может случиться позже.

И отправилась она в сады Лориена, где прилегла поспать в тени деревьев; но хоть она и казалась с виду спящей, душа ее на самом деле оставила тело и тихо отлетела в чертоги Мандоса. Прислужницы Эсте позаботились о ее теле, и оно осталось нетленным; однако душа в него так никогда и не возвратилась. Охваченный горем Финве частенько наведывался в сады Лориена, где садился у тела жены, лежавшего под серебряными кронами ив, и звал ее по имени. Но не было ему ответа; и так Финве оказался единственным во всем Блаженном Царстве, кто был лишен радости блаженства. Лишь спустя какое-то время он отказался от своих походов в Лориен.

Всю свою любовь Финве обратил на сына; Феанор рос не по дням, а по часам, словно его подпитывало некое тайное пламя, угнездившееся внутри. Был он высок, прекрасен лицом и имел золотые руки; глаза его были ослепительно-светлыми, а волосы — черными, как смоль. Он энергично принимался за все задуманное и уверенно шел к своей цели. Немного кому удавалось заставить Феанора изменить свое решение советом, и никому — силой. Он стал первым среди своего народа — остротой мысли и мастерством рук — и не было среди Нольдор того, кто превзошел бы его в этом — ни до, ни после.

В юности, совершенствуя изобретение Румиля, он придумал азбуку, получившую впоследствии его имя (именно ею Эльдар пользуются и поныне). Феанор также первым из нольдорцев выяснил, как можно создавать драгоценные камни, превосходящие красотой и размером естественные. Первые кристаллы, созданные им, были бесцветными, но в лунном свете они начинали сиять голубым и серебряным пламенем, что было ярче света Хеллюина. Еще он создал камни, позволяющие видеть удаленные предметы четче, словно глазами орлов Манве. Редко отдыхали золотые руки и светлая голова Феанора.

Еще совсем молодым он взял в жены Нерданель, дочь известного кузнеца Махтана, среди прочих нольдорцев пользовавшегося особым расположением Ауле. От Махтана Феанор обучился многим премудростям кузнечного мастерства, искусству работы с металлом и камнем. Нерданель обладала сильной волей, но была значительно спокойнее мужа. Она стремилась скорее к познанию, нежели к власти, и в первое время ей удавалось сдерживать Феанора каждый раз, когда пожар в его сердце разгорался слишком уж горячо. Однако последующие деяния мужа принесли ей немало огорчений, и они заметно отдалились друг от друга. Нерданель родила Феанору семерых сыновей; некоторые из них унаследовали ровный характер матери, но остальные пошли в отца.

Финве тем временем женился во второй раз, и избранницей его стала Индис Белокурая. Родом она была из Ваньяр и являлась близкой родственницей верховного короля Ингве; высокая и златовласая, она ни статью, ни нравом не была похожа на Мириэль. Финве горячо полюбил ее, и к нему вернулась прежняя радость жизни. Тем не менее, Мириэль так никогда и не покинула его сердца, а самым горячо любимым существом Финве по-прежнему оставался сын.

Феанор не обрадовался повторной женитьбе отца; он не питал большой любви ни к Индис, ни к ее сыновьям, Фингольфину и Финарфину. Проживал он отдельно от них, большую часть времени проводя в путешествиях по Аману или совершенствуясь в ремеслах, в коих находил великое удовлетворение. В тех печальных событиях, которым суждено было случиться позже и в которых главную роль сыграл Феанор, многие винили прохладные отношения, установившиеся между членами семьи Финве. Они считали, что если бы Финве не оправился так поспешно от потери своей первой жены и продолжал бы всецело отдавать себя воспитанию сына, то Феанор вырос бы другим, и это предотвратило бы многие несчастья.

Беды и распри дома Финве надолго запечатлелись в памяти нольдорцев. Однако сыновья Индис выросли сильными и всеми уважаемыми, также, как и их собственные дети; и без них история эльдарского народа лишилась бы очень многого.

И пока Феанор с прочими ремесленниками-нольдорцами трудились в свое удовольствие, не предвидя никаких препятствий этому и в дальнейшем, а сыновья Индис взрослели, обретая стать и характер, время Расцвета Валинора неумолимо близилось к своему завершению. Ибо наступал час, когда Мелькор, в соответствии с решением Валар, должен был покинуть заточение, поскольку три отведенные ему эпохи в казематах крепости Мандоса подошли к концу.

И вот, как и обещал ему Манве, Мелькор вновь оказался перед тронами Валар в Кольце Судеб. Он увидел их во всем величии и благости, и зависть вспыхнула в его сердце; глянул на Детей Илюватара, сидевших у подножия Богов, и лютая ненависть к ним обуяла его; великолепие же и богатство сияющих драгоценностей пробудило в нем алчность. Однако мысли свои Мелькор оставил при себе, решив отложить возмездие на потом.

Простершись ниц у ног Манве, он взмолился о прощении, клятвенно заверяя, что если ему позволят жить жизнью ничтожнейшего из обитателей Валинора, он станет по мере сил помогать Валар во всех их начинаниях, в том числе и в деле исцеления множества ран, нанесенных миру по его вине. Ниенна поддержала его; Мандос смолчал.

И Манве даровал Мелькору прощение, однако Валар еще не были готовы выпустить его из вида и оставить без своего бдительного надзора, так что ему разрешили поселиться в Вальмаре лишь с условием не выходить за его врата. Тем не менее, все слова и поступки Мелькора после его освобождения казались окружающим честными и благонадежными, и Валар с Эльдар немало выгадали от его помощи и советов. Поэтому спустя некоторое время ему разрешили свободно передвигаться по стране, и Манве искренне полагал, что Мелькор излечился от зла. Сам Манве, будучи олицетворением добра и света, до конца постигнуть сущность зла был просто не в состоянии. А еще он помнил о том, что в самом начале Мелькор, по замыслу Илюватара, был равным ему самому; таким образом Манве, не видя потаенных глубин сердца Мелькора, никак не мог знать, что вся любовь и сострадание давно покинули его.

Но Ульмо не был обманут, да и Тулкас каждый раз, как его враг проходил мимо, сжимал свои огромные кулаки. Ведь Тулкас, хоть разозлить его очень непросто, точно так же медленно забывал старые обиды. Однако оба они, и Тулкас, и Ульмо, положились на суждение Манве; они понимали, что если воспротивятся решению своего Повелителя, то в качестве мятежников не будут иметь права обвинять в чем-то Мелькора.

Пуще всех прочих эльфов Мелькор ненавидел Эльдар; во-первых, потому что те были прекрасны и веселы в своем блаженстве, и во-вторых, потому что именно их он считал виноватыми в том, что Валар ополчились на него и, в результате, низвергли. Поэтому он из кожи вон лез, чтобы заслужить их доверие и дружбу, предлагал к их услугам все свои знания и умения, когда бы таковые им не потребовались. Однако Ваньяр относились к нему с недоверием, поскольку счастливая жизнь в свете Деревьев их полностью устраивала; Телери же Мелькор и сам обходил вниманием, считая их слабыми и бесполезными для себя инструментами.

А вот нольдорцам его глубокие познания пришлись по вкусу; и многие из них неосмотрительно прислушивался к его сладким речам. Впоследствии Мелькор утверждал, что Феанор своим выдающимся мастерством и талантами во многим обязан именно ему, и что это он давал советы по поводу создания величайших из произведений Феанора. Но то была лишь ложь, порожденная завистью, поскольку никто из Эльдалие не ненавидел Мелькора так, как сын Финве Феанор, и это именно он первым назвал его Морготом. И хотя он прочно запутался в расставленной Мелькором паутине лжи и коварства, направленных против Валар, Феанор все же никогда не беседовал с ним и тем более не просил у него совета. Потому что двигало им исключительно пламя, бушевавшее в его собственном сердце, и он всегда работал один, не прося ни советов, ни помощи ни у кого из обитателей Амана, за исключением разве что его собственной жены, мудрой и рассудительной Нерданель.

ГЛАВА 7. О сильмарилях и беспокойном нраве Нольдор

В те далекие времена были созданы произведения искусства, ставшие самыми знаменитыми из эльфийских творений. Феанор, достигнув зрелости, стал задумываться о вещах, прежде не приходивших в его голову; возможно, то было предчувствие приближающегося рока. Он попытался придумать, как бы можно было сохранить нетленным свет Деревьев — жемчужин Благословенного Царства. И принялся он за работу, призвав на помощь все свои знания и мастерство; так им были созданы сильмарили.

По форме они напоминали три больших кристалла. Но лишь в самом Конце, когда ушедший прежде восшествия на небо Солнца Феанор, пребывающий ныне в Палатах Ожидания чертогов Мандоса, возвратится в мир, когда Солнце угаснет и упадет с небес Луна, станет ясно, из чего же все-таки были сделаны сильмарили.

Внешне они походили на хрустальные или бриллиантовые, но при этом были тверже алмаза, так что ничто в Арде не могло уничтожить их или даже нанести им какой-либо ущерб. Но эти кристаллы были лишь оболочками для сильмарилей, как тела для Детей Илюватара; они вмещали внутри себя пламя, бывшее одновременно и содержанием их, и сутью, и их жизнью. И создал это пламя Феанор из смешанного света Деревьев Валинора. Оно и по сей день живет в них, хотя Деревья давно увяли и больше не испускают света. Поэтому даже во тьме глубочайших из сокровищниц сильмарили испускают свое собственное свечение, подобное сиянию звезд Варды; но также, как и любые живые существа, они предпочитают быть на свету, получать его и отдавать назад в стократ более прекрасным.

Все обитатели Амана преисполнились восторга и радости, увидев творения Феанора. Варда благословила сильмарили, и впоследствии ни смертная плоть, ни нечистые руки, ни погрязшие во зле не могли их коснуться без того, чтобы не получить страшных ожогов. Мандос предрек, что судьбы всех земель, вод и воздушных пространств Арды тесно связаны с судьбой сильмарилей. Феанор души не чаял в творениях своих собственных рук.

Мелькор, как и следовало ожидать, тут же возжелал заполучить сильмарили, и при одном лишь воспоминании об их блеске в сердце его закипала алчность. С тех самых пор, вдохновленный этим желанием, он с еще большим усердием принялся изобретать способы избавиться от Феанора и положить конец дружбе Валар с эльфами. Однако он очень хитро скрывал свои истинные намерения, и никто пока не подозревал его в коварстве.

Немало пришлось ему потрудиться, и поначалу дело продвигалось очень медленно. Однако тот, кто сеет семена лжи и раздора, получает затем, как правило, весьма богатый урожай. И вскоре ему оставалось только ждать и наблюдать за тем, как всходят плоды его долгих трудов. Мелькору всегда удавалось найти внимательные уши и длинные языки, разносившие его ложь дальше; ложь эта передавалась из уст в уста под видом секретов, обладание которыми заставляло рассказчиков поверить в собственную осведомленность и значимость. Впоследствии нольдорцы с лихвой заплатили за свою излишнюю доверчивость.

Заметив, что многие склонны прислушиваться к его мнению, Мелькор стал частенько приходить и беседовать с ними, и в его честных, мудрых речах мало кто замечал искусно завуалированные намеки. Впоследствии они были совершенно уверены, что многие из посеянных Мелькором мыслей пришли в их головы вполне самостоятельно. А он тем временем пробуждал в их сердцах видения славных королевств на свободном и диком Востоке, которыми они могли бы править, как заблагорассудится. Потом пошли слухи, будто Валар привели Эльдар в Аман из опасения, что красота и искусство Квенди и дарованные им Илюватаром таланты смогут развиться в полную силу и выйдут из-под контроля Валар; особенно, если к тому времени эльфы успеют расселиться по всему миру.

Больше того, Валар не сочли нужным сообщить эльфам о том, что вскоре в этот Мир было суждено прийти людям; Манве с этим не спешил. И тогда решил поделиться с эльфами тайной о приходе смертных Мелькор, рассчитывая на то, что молчание Валар по этому поводу можно будет обратить против них. Сам он о людях знал совсем немного, поскольку во времена создания Музыки был занят собственными мыслями и к Третей Мелодии Илюватара не прислушивался.

Вскоре среди эльфов стали гулять слухи о том, что Манве держит их в Амане в заключении, чтобы люди смогли прийти в Средиземье и сделать его своим королевством. А делалось это якобы потому, что Валар считали смертных более податливым материалом, которым им было бы легче управлять — ведь люди слабы и живут совсем недолго; и эльфы заподозрили Валар в намерении лишить их наследия Илюватара в пользу людей. Правды во всем этом было едва с наперсток, и тем паче у Валар никогда не возникало мыслей подчинить себе волю людей; однако многие из нольдорцев поверили слухам — кто-то лишь отчасти, кто-то всей душой.

Так, без ведома Валар, спокойствие в Валиноре было непоправимо нарушено. Нольдорцы стали роптать против них, и многих обуяла гордыня; они позабыли о том, как много из того, что они знали и чем владели, было получено ими в дар от Валар. Пуще всего мятежное пламя и стремление к свободе, к новым просторам, обуяло Феанора. Мелькор посмеивался про себя тому, как успешно ему удалось поразить своей ложью именно ту цель, в которую он метил. Ибо Феанора он ненавидел больше всех остальных, особенно в свете своей зависти к владельцу сильмарилей. К камням этим он пока приближаться не решался; хоть Феанор и надевал их на большие празднества, все остальное время сильмарили очень надежно охранялись, будучи запертыми в его подземной сокровищнице в Тирионе. Любовь Феанора к сильмарилям была всепоглощающей и алчной, и он с большой неохотой показывал их кому-либо, кроме собственного отца и семерых своих сыновей. Он начинал потихоньку забывать о том, что заключенный в сильмарилях свет принадлежал вовсе не ему.

Феанор с Фингольфином, будучи старшими сыновьями Финве, оба пользовались в Амане большим уважением; но теперь они возгордились и стали завидовать положению и имуществу друг друга. И тогда Мелькор стал распускать по Валинору новую ложь, и вскоре до Феанора дошли слухи о том, что Фингольфин со своими сыновьями планирует узурпировать власть Финве и старшего наследника рода, и выжить их из Тириона при содействии самих Валар. Последнее объяснялось тем, что Валар якобы недовольны тем, что сильмарили хранятся в городе, а не были переданы в их владение.

Фингольфину же и Финарфину было сказано следующее:

— Остерегайтесь! Гордый сын Мириэль никогда не питал братской любви к потомству Индис. Теперь он обрел влияние и положение, и отец полностью на его стороне. Не успеете и глазом моргнуть, как он заставит вас покинуть Туну!

И когда Мелькор убедился в том, что семена лжи упали на благодатную почву, ибо его стараниями в нольдорцах пробудились гордость и агрессия, он завел с ними речи о вооружении. И Нольдор принялись ковать мечи, топоры и копья. Также было создано множество щитов с символикой различных родов и семейств, соперничавших друг с другом; и только эти щиты они носили открыто, прочее же оружие предпочитали хранить в секрете — ведь каждый полагал, что только он получил предупреждение. Феанор же построил секретную кузницу, о которой ничего не знал даже Мелькор; в ней он выковал острейшие, закаленные мечи для себя и своих сыновей, и высокие шлемы с красными плюмажами. Горько пожалел Махтан о том дне, когда согласился научить мужа Нерданель своему искусству работы с металлом, полученному от самого Ауле.

Так, ложью, коварными слухами и неправедными советами Мелькор поселил в сердцах нольдорцев вражду; их ссоры в конечном итоге привели к концу золотого века Валинора и к закату его былого величия. Феанор к тому времени начал открыто выступать с мятежными речами против Валар, громко крича о том, что намерен покинуть Валинор и вернуться в восточные земли, и обещал освободить нольдорцев от их "рабства", если они согласятся последовать туда за ним.

Тирион охватила великая смута, серьезно обеспокоившая Финве; и призвал он всех своих вассалов на совет. Фингольфин же яростно ворвался в его дворец и напрямую у него спросил:

— Повелитель и отец, отчего ты не смиришь гордыню нашего брата, Куруфинве, которого по праву прозвали Духом Огня? По какому праву говорит он от лица всего нашего народа, словно его уже кто-то успел короновать? Ведь это ты некогда говорил с Квенди, склоняя их принять приглашение Валар и перебраться жить в Аман. Ты вел народ Нольдор по долгому и тернистому пути через все Средиземье к залитому светом Эльдамару. Ежели ты до сих пор не раскаялся в своем давнишнем решении, то знай, что по меньшей мере двое из твоих сыновей целиком и полностью доверяют твоему мнению.

Фингольфин еще не закончил свою речь, когда в помещение широким шагом вошел Феанор, полностью вооруженный и в своем высоком шлеме, а на боку его висел огромный меч.

— Так значит, мои предположения имели под собой основания, — произнес он. — Мой сводный брат взойдет на престол прежде меня, и это с одобрения моего отца, причем как в этом, так и в прочих вопросах. — Затем он обернулся к Фингольфину, на ходу выхватывая свой меч, и вскричал: — Убирайся отсюда, и впредь знай свое место!

Фингольфин молча поклонился Финве и, не проронив более ни слова и не удостоив Феанора даже взглядом, вышел из помещения. Феанор же последовал на ним и догнал уже у выхода из королевских покоев; направив свой сияющий меч в грудь Фингольфина, он сказал:

— Смотри, братец! Эта штука куда острее твоего языка. Попытаешься еще хоть раз занять мое место и покуситься на любовь моего отца, и будь уверен — она избавит нольдорцев от того, кто так стремиться стать рабовладельцем.

Слова эти достигли многих ушей, поскольку напротив дворца Финве у подножья башни Миньдон располагалась большая площадь. Однако Фингольфин и на сей раз смолчал; сквозь притихшую толпу он отправился на поиски своего брата Финарфина.

Теперь уж беспорядки в стане Нольдор скрыть от Валар стало невозможно, однако истинных причин их возникновения они выяснить так и не смогли. Так как Феанор первым открыто выступил против них, Валар решили, что именно он и являлся зачинщиком мятежа; этому немало способствовало его повсеместно известное упрямство и надменность… хотя в последнее время такие черты характера проявляло подавляющее большинство нольдорцев. Манве, хоть и был опечален таким развитием событий, продолжал наблюдать, не высказывая своего мнения. Валар привели Эльдар в свои земли по их собственной воле, и они были свободны жить здесь или покинуть Аман; и хотя последний вариант Валар считали решением весьма недальновидным, они не стали бы удерживать здесь эльфов насильно.

Однако действия Феанора разозлили и встревожили Валар, и они не могли оставить их без внимания. Феанора призвали к воротам Вальмара, дабы тот отчитался за свои слова и поступки. В Кольцо Судеб позвали и других, принимавших участие в беспорядках и имевших какие-либо сведения о них.

Стоя перед Мандосом в Кольце Судеб, Феанор вынужден был отвечать на вопросы Валар, и только тогда стало понятно, откуда ветер дует. Коварство Мелькора было, наконец, выведено на чистую воду, и Тулкас прямо с совета оправился схватить его и привести на суд.

Однако с Феанора не были сняты все обвинения, потому что именно он нарушил царивший в Валиноре мир и обнажил меч против своего родственника. И сказал ему Мандос:

— Ты рассуждаешь о рабстве. Кабы вы на самом деле были рабами, то избежать этого рабства вам не удалось бы и в Средиземье, поскольку Манве — повелитель всей Арды, а не только Амана. Так слушай же свой приговор: ты должен будешь покинуть Тирион, где посеял ростки раздора, на двенадцать лет. В течение этого времени ты должен хорошенько обдумать свои действия, и постараться вспомнить о том, кто ты такой. По истечении этого срока дело будет считаться улаженным и, если остальные тебе простят, забыто.

— Я охотно прощу своего брата, — заверил Фингольфин.

Феанор никак не отреагировал на эти слова, молча стоя перед Валар. Потом он развернулся и покинул Кольцо Судеб, а затем и Вальмар.

Вместе с ним в изгнание отправились и семеро его сыновей. На севере Валинора они возвели себе добротный дом на холмах, с хорошо защищенной сокровищницей. Здесь, в Форменосе, хранилось великое множество драгоценностей и оружия, а также сильмарили, надежно запертые в обшитом железом хранилище. Сюда же пришел жить и король Финве, поскольку он очень любил своего сына; в Тирионе стал править Фингольфин.

Так посеянная Мелькором ложь принесла свои плоды, хотя и Феанор немало постарался, чтобы поспособствовать этому. Вражда, возникшая между братьями по вине Мелькора, еще долгое время жила между сыновьями Фингольфина и Феанора.

Мелькор же, едва прознав о том, что его замыслы раскрыты, ударился в бега, тенью скользя меж окрестными холмами; Тулкас безуспешно старался его разыскать. Обитателям же Валинора стало казаться, что свет Деревьев слегка померк, а тени удлинились и стали темнее.

Какое-то время Мелькора в Валиноре больше не видели и ничего о нем не слыхали, а затем он вдруг неожиданно объявился в Форменосе, чтобы побеседовать с Феанором на крыльце его дома. Он решил изобразить дружелюбие, воспользовавшись для этого своей хитростью, и попробовать вернуть Феанора к мыслям о коварстве Валар.

— Видишь ли ты теперь справедливость всего, что было сказано мною? — начал он. — Вот и тебя подвергли несправедливому изгнанию. Но если сердце Феанора по-прежнему стремится к свободе и готово постоять за сказанные им в Тирионе слова, то я готов оказать ему всю посильную помощь, увести его далеко от этой тесной страны. Ведь разве я не Вала? Вала, и притом куда более великий, нежели те, кто отсиживается без дела в Валимаре; и разве не был я верным другом нольдорцев, самых искусных и отважных изо всех народов Арды?

В сердце Феанора до сих пор жила горечь от унижения перед Мандосом, и теперь он молча смотрел на Мелькора, пытаясь понять, можно ли ему доверять и помогать скрываться от Валар. И Мелькор, видя его сомнения и прекрасно зная о том, что душа его была навеки прикована к сильмарилям, добавил:

— Твой дом надежен и хорошо защищен; но не думай, что сильмарили будут в безопасности, пока они находятся в царстве Валар!

И тут, надо заметить, Мелькор умудрился перехитрить самого себя; слова его затронули больную жилу и пробудили пламя более яростное, чем это входило в его намерения. Пылающий взгляд Феанора проник сквозь фальшивый внешний фасад, навешанный на себя Мелькором, и увидел он, что тем руководит жажда заполучить его драгоценные сильмарили. Тут обуяли Феанора страх и гнев в равных пропорциях, и он с проклятьем на устах наставил на Мелькора меч:

— Убирайся прочь с моего порога, стервятник Мандоса! — И захлопнул дверь своего дома перед носом могущественнейшего из обитателей Эа.

Мелькор с позором удалился, ибо и сам находился в положении беглеца; месть он решил отложить до лучших дней, хотя сердце его почернело от ярости. Финве же испугался и поспешно отослал вестников в Вальмар, к Манве.

Валар как раз совещались у Золотых Ворот, обеспокоившись удлинением теней, когда прибыли посланцы из Форменоса. Ороме с Тулкасом тут же вскочили со своих мест, но едва они собрались отправиться за Мелькором в погоню, как прибыли гонцы с побережья Эльдамара с новостью о том, что того заметили в ущелье Калакирья. Эльфы с холма Туны видели, как он грозовой тучей промчался мимо, весь дымясь от ярости. А еще посланцы сообщили, что оттуда он направился на север — Телери в Альквалонде видели его тень, пересекшую их гавань в направлении Арамана.

Так Мелькор бежал из Валинора, и Два Дерева еще некоторое время сияли незамутненным светом, наполняя им все окрестные земли. Но напрасно Валар искали своего врага; и словно туча, надвигающаяся под порывами холодных, медленных ветров, радость обитателей Амана омрачали нехорошие предчувствия. Они страшились того, что никто не сможет предугадать, какой облик примет зло на следующий раз.

ГЛАВА 8. Затмение Валинора

Прослышав о том, куда направился Мелькор, Манве со всей отчетливостью осознал, что тот намерен был скрыться в своей прежней крепости на севере Средиземья. Ороме с Тулкасом тут же на всех парах помчались туда, надеясь одолеть его, но за населенными Телери берегами, на безлюдных пустошах у великих льдов, след его потерялся. Количество наблюдательных постов у северных границ Амана было увеличено вдвое, но и это не принесло никаких результатов, потому что как только за ним выслали погоню, Мелькор вернулся обратно и тайно прокрался на юг. Так как он до сих пор оставался одним из Валар, то мог, как и его собратья, изменять свой облик или же вообще обходиться без физического воплощения; хотя впоследствии эту способность он безвозвратно утратил.

Незримый, Мелькор добрался к лежавшему во тьме плато Аватар. Эта узкая полоска земли находилась к югу от залива Эльдамар, у восточного подножья гряды Пелори, и простирала свои унылые, лишенные света и неисследованные берега к югу. Здесь, меж отвесными стенами гор и холодными волнами темного моря, лежали самые глубокие и густые тени на земле; именно здесь, втайне и без чьего-либо ведома, устроила свое логово Унголиант. Эльдар не знают, откуда она пришла; некоторые утверждают, что в далекие-предалекие времена она появилась из окружавшей Арду тьмы, когда Мелькор впервые с завистью посмотрел на дарованное Манве царство, и что она была одной из тех, кого Мелькору удалось склонить к сотрудничеству. Но от служения она вскоре отреклась, ибо желала сама быть хозяйкой своей жажды и вволю питать свою внутреннюю пустоту. На юг она направилась потому, что Валар и охотники Ороме долгое время обходили его своим вниманием, опасаясь угрозы с севера. Отсюда, с Аватар, она потихоньку подползала обратно, к Благословенному Царству, потому что ненавидела и одновременно страстно желала его света.

Жила Унголиант в овраге, приняв облик чудовищных размеров паука и оплетая своей черной паутиной трещины окрестных скал. Питалась она тем, что поглощала весь проникающий в эту местность свет, а затем превращала его в нити своих удушающих мраком сетей. В конце концов свет больше не мог проникнуть сквозь них в ее логово; и она стала голодать.

И вот в Аватар пришел разыскивавший ее Мелькор, принявший тот облик, который носил в качестве правителя Утумно — Темного Лорда, высоченного и грозного ликом. В этом облике он и пребывал впоследствии. В черных тенях, сквозь которые не смог бы проникнуть взглядом даже Манве со своего высоченного трона, Мелькор с Унголиант принялись строить планы мщения.

Поначалу, узнав о его намерениях, Унголиант засомневалась, разрываясь между своей растущей жаждой и страхом; ей не хотелось подвергать себя риску на территории Амана, где правили могущественные Повелители, да и вообще вылезать из своего логова. Тогда Мелькор принялся ее убеждать:

— Повинуйся мне, и коль не насытишь свой голод по окончании, я отдам тебе все, что пожелает твоя жажда. Без малейших колебаний.

Клятву эту он дал с легким сердцем, как поступал прежде не один раз; а в глубине души он при этом посмеивался. Так искусный вор забрасывает наживку, чтобы поймать менее опытного.

И когда покинули они с Мелькором ее мрачное логово, Унголиант соткала над ними покров тьмы — Несвет, подобный небытию, и пустоту эту невозможно было пронизать глазом. Затем она принялась ткать свою паутину: нить за нитью, от одной расщелины к другой, от скальных выступов к каменным резцам, постепенно взбираясь все выше и выше, пока в конце концов не достигла пика Хиарментир — высочайшей горы в этой местности, лежавшей далеко к югу от великого Таникветиля. Валар на эти земли обращали мало внимания; ведь к западу от Пелори лежали пустынные территории, укутанные полумраком, а восточные склоны были обращены к туманным водам морей (за исключением той их части, что смотрела на бесплодные пески Аватара).

Но вот на горной вершине объявилась Унголиант; соткав из нитей паутины лестницу, она сбросила ее вниз. Мелькор вскарабкался по лестнице и встал рядом с Унголиант, обозревая с высот Хиарментира просторы Защищенного Царства. У подножья гор расстилались леса Ороме, а к западу переливались золотом засеянные божественной пшеницей поля и пастбища Яванны. Однако взгляд Мелькора был обращен на север, где на сияющей равнине блестели в смешанном свете Тельпериона и Лаурелин серебряные купола Вальмара. Мелькор громко рассмеялся и заскользил вниз, к подножью Аманских гор; Унголиант держалась рядом с ним, и испускаемая ею тьма надежно скрывала их обоих из виду.

Мелькор знал, что в Валиноре нынче время празднеств. Несмотря на то, что приливы-отливы и смена сезонов были полностью подчинены воле Валар и Валинор никогда не знал усыпляющих природу зим, все же эти благословенные земли были частью Арды, небольшого царства на неизмеримых просторах Эа, в жилах которой течет само Время, извечно пронизывающее Музыку Эру — от первого ее аккорда до самого последнего. Валар, согласно Айнулиндале, нравилось принимать сходные с обличьем Детей Илюватара воплощения; они также не гнушались еды и питья, и собирали выращенные Яванной дары Земли, которую сами же создали по воле Эру.

Поэтому Яванна назначила время цветения и созревания всего, что произрастало в Валиноре; и каждый раз во время сбора первого урожая Манве устраивал пышные празднества в честь Эру, на которых собирались все народы Валинора, выражая свою радость музыкой и песнями, от которых дрожала снежная шапка Таникветиля.

На сей раз Манве пожелал закатить торжества такого размаха, каких еще не бывало со времен пришествия в Аман Эльдар. Ибо несмотря на то, что побег Мелькора предвещал в будущем немало печалей и тревог (ведь и в самом деле никто не мог предугадать, что еще предстоит пережить Арде прежде, чем того вновь поймают), Манве почувствовал необходимость исцелить нольдорцев от поселившегося в их сердцах зла. Именно поэтому все без исключения получили приглашение в его чертоги на Таникветиле, и сделано это было с целью примирить рассорившихся между собой лордов и заставить их выбросить из памяти посеянную Врагом ложь.

Пришли на праздник и Ваньяр, и тирионские нольдорцы, и Майяр; и конечно же, присутствовали во всем своем великолепии Валар. И все они пели перед Манве с Вардой в их просторной высокой обители, или танцевали на зеленых склонах горы, обращенных видневшимся на западе Деревьям. Улицы Вальмара в этот день совершенно опустели, и безлюдны были лестничные пролеты Тириона; вся страна пребывала в блаженной полудреме. И только Телери за горной грядой пели морским волнам; их не особенно волновали сезоны и праздники, и тревоги Повелителей Арды были им невдомек — они еще не знали о тени, нависшей над Валинором, поскольку их она пока никак не затронула.

Замысел Манве удался не полностью. Феанор пришел, ибо ему единственному Манве повелел присутствовать в обязательном порядке; но Финве категорически отказался, как и остальные нольдорцы, поселившиеся в Форменосе. Обосновал это Финве так:

— Пока с моего сына Феанора не снимут запрет бывать в Тирионе, я отказываюсь быть королем своего народа и не желаю его видеть.

К тому же, Феанор не потрудился надеть праздничные одежды — на нем не было ни одного золотого или серебряного украшения и ни одного драгоценного камня; не принес он показать Валар и Эльдар и сильмарили, оставив их в надежном железном сейфе в Форменосе. Однако он все же подошел вместе с Фингольфином к трону Манве и помирился с братом, пусть только на словах; Фингольфин же охотно согласился предать инцидент с наставленным на него мечом забвению. Он протянул Феанору руку со словами:

— Я дал слово, и сдержу его. Я прощаю тебя и не стану хранить обиду.

Феанор молча пожал его руку, и Фингольфин добавил:

— Сводный брат по крови, я предлагаю нам стать родными братьями по духу. Я пойду за тобой, куда бы ты ни направился. Пускай никакие обиды не разделяют нас.

— Я слышу тебя. Да будет так, — сказал на это Феанор. Но они еще не знали, какое значение примут эти клятвы впоследствии.

Рассказывают, что в тот час, когда Феанор с Фингольфином стояли у трона Манве, на опустевший Вальмар опустилось сияние смешанного света, и он был полон серебряных и золотистых лучей. Одновременно с этим Мелькор с Унголиант торопливо промчались над полями Валинора, подобные тени черной тучи, несомой ветром над залитой светом землей, и вскоре прибыли к подножью зеленого холма Эзеллохара. Здесь Несвет Унголиант устремился прямиком к корням Деревьев, а Мелькор тем временем взбежал на вершину холма и своим черным копьем пронзил оба Дерева насквозь, нанеся им такие страшные раны, что сок брызнул из них, словно кровь, орошая все вокруг. Унголиант принялась поспешно поглощать его, и металась от дерева к дереву, прикладывая свою черную пасть к ранам до тех пор, пока Деревья не были полностью осушены. Смертельный яд, что она несла в себе, проник в древесную плоть, заставляя увянуть корни, ветви и листья; и тогда Деревья погибли. Но жажда Унголиант на этом не утихла — она отправилась к Источникам Варды и выпила их до дна. В процессе своего насыщения Унголиант распространяла вокруг себя черные, ядовитые испарения и так быстро раздувалась до ужасающих размеров, что даже Мелькор испугался.

И пала на Валинор кромешная тьма. О событиях того дня немало рассказано в Альдудение, написанном Эллемире из народа Ваньяр; сей труд широко известен всем Эльдар. Но никакие песни и предания не способны выразить весь ужас и горе, что охватили обитателей Амана. Свет пропал; но Тьма, что пришла вслед за этим, была не просто отсутствием света. Казалось, что Тьма, сотворенная в тот день, была сама по себе материальна — ведь она была по злому умыслу переделана из Света и обладала властью слепить глаза, проникать в сердца и разум, и полностью подавлять волю.

Бросив взгляд с вершин Таникветиля, Варда заметила вздымающуюся на столпах мрака Тень; к тому времени весь Вальмар был окутан тьмой. Лишь одна Священная Гора выступала из нее, словно последний островок суши в затопленном мире. Пение смолкло. Валинор объяла тишина, в которой не раздавалось ни звука, за исключением разве что завываний ветра в ущелье да доносившихся с побережья причитаний Телери, похожих на резкие крики чаек. Ибо с Востока в этот час повеяло холодом, а берега накрыли темные морские туманы.

Но Манве со своего трона посмотрел в темноту и заметил за ней Тьму, которую, тем не менее, пронзить своим взглядом не сумел. Она была велика, но находилась уже довольно далеко и продолжала с большой скоростью мчаться на север; и Манве понял, что Мелькору удалось пробраться в Валинор и затем успешно скрыться.

За ним отправили погоню; земля содрогалась от топота конницы Ороме, и копыта Нахара высекали снопы огненных искр — первый свет, вернувшийся на земли Валинора. Но едва воинство поравнялось с Облаком Унголиант, как всадники Валар оказались ослеплены и напуганы; они рассеялись и помчались кто куда, не разбирая дороги, а звук Валаромы сорвался и затих. Тулкас же запутался в черной паутине ночи и беспомощно махал руками, не имея возможности что-то в ней разглядеть. Но когда Тьма ушла, было уже слишком поздно: совершив свою злодейскую месть, Мелькор успешно скрылся в неизвестном направлении.

ГЛАВА 9. Бегство Нольдор

Какое-то время спустя у Кольца Судеб собралась большая толпа; Валар расселись по своим тронам во мраке, ибо стояла ночь. Однако над их головами мерцали звезды Варды, а воздух был прозрачен и чист — ветра Манве унесли прочь все смертельно-ядовитые испарения и согнали морские туманы с побережья. Яванна поднялась и взошла на некогда зеленый холм Эзеллохар, ныне почерневший и лишенный растительности. Она возложила на Деревья руки, но они не пробудились к жизни, а каждая ветка, к которой она прикасалась, обламывалась и безжизненно падала на землю. Отовсюду раздавались плач и причитания; всем казалось тогда, что они до дна испили чашу горя, что до краев наполнил для них Мелькор. Но они ошибались.

— Свет Деревьев ушел безвозвратно, он живет теперь лишь в сильмарилях Феанора, — сказала Варда Валар. — Как же он оказался предусмотрителен! Даже самые могущественные из нас, не считая Илюватара, некоторые свои творения могут создать лишь однажды. Но если бы у меня была хоть частица того света, я могла бы попробовать возродить Деревья к жизни; если только их корни окончательно не усохли. И нанесенный Мелькором вред был бы исправлен.

Тогда заговорил Манве:

— Слышишь ли ты, Феанор, сын Финве, слова Яванны? Согласен ли ты передать в дар то, о чем она просит?

За этими словами последовало продолжительное молчание. Тулкас, потеряв терпение, вскричал:

— Отвечай же, нольдорец, не томи! Нельзя ведь и в самом деле отказать самой Яванне! И разве не свет ее творений ты использовал для создания своих сильмарилей?

Но Ауле, и сам бывший любящим свое дело Творцом, осадил Тулкаса:

— Не спеши! Ты просишь его о большем, нежели полагаешь. Позволь ему подумать над своим решением.

И тогда Феанор с горечью воскликнул:

— Также, как и Великие, нижестоящие способны создать некоторые вещи лишь однажды; и сердце их будет заключено в этих творениях. Я могу выпустить заключенный в моих кристаллах свет, но создать подобные им мне во второй раз не удастся; и если мне придется уничтожить сильмарили, это разобьет мое сердце и убьет меня, и я стану первым из Эльдар, умершим в Амане.

— Не первым, — заметил Мандос, но никто не понял, кого он имел в виду.

В наступившей повторно тишине Феанор погрузился в мрачные думы. Ему показалось, что он стоит в кольце окруживших его врагов; и вновь вспомнились Феанору сказанные Мелькором слова о том, что Валар представляют угрозу для его сильмарилей. "А ведь он действительно такой же Вала, как и остальные," — подумал он про себя. — "Значит, должен хорошо понимать их сердца. И верно: вор всегда узнает другого вора." Вслух же он громко заявил:

— Я не расстанусь с сильмарилями по своей воле. Но если Валар попытаются принудить меня отдать их, то я буду знать наверняка, что они той же породы, что и Мелькор.

— Ты сказал свое слово, — констатировал Мандос. Тогда встала со своего трона Ниенна, взошла на Эзеллохар, и, откинув свой серый капюшон, смыла с него своими слезами оставленную Унголиант скверну; затем она запела скорбную песнь о горестях мира и Осквернении Арды.

Но не успел еще стихнуть ее плач, когда прибыли посланцы из Форменоса, несшие известия о новых злодеяниях, свершенных Мелькором. Они рассказали, как на север пришла непроглядная тьма, и центре ее двигалась некая неведомая сила, не имевшая названия; именно она источала эту Тьму. А еще с этой Тьмой к дому Феанора пришел Мелькор, убивший короля Нольдор Финве прямо на его пороге, ибо только он не испугался и не бежал прочь от ужасной Тьмы; так в Благословенном Царстве была пролита первая кровь. Еще посланцы сообщили, что Мелькор ворвался в укрепление Форменоса и забрал все драгоценности, хранившиеся в его сокровищницах; не избежали этой участи и сильмарили.

Услыхав это, Феанор встал перед Манве и, воздев руку, проклял Мелькора, дав ему новое имя — Моргот, Темный Враг Мира; только этим именем Эльдар и называли его впоследствии. Еще Феанор проклял приглашение Манве и тот час, когда он пришел к Таникветилю; объятый безумной яростью и горем, он полагал, что, если бы остался в Форменосе, то смог бы избежать уготованной ему Мелькором участи и помочь отцу.

Затем Феанор выбежал из Кольца Судеб и помчался прочь, потому что отец был ему дороже всего Света Валинора и несравненных творений его собственных рук вместе взятых; и неудивительно — был ли у кого-то из эльфов или людей такой же великий и почтенный отец?

Многие сочувствовали горю Феанора, но оно было далеко не его личным; Яванна безутешно рыдала на холме, опасаясь того, что Тьма поглотит последние лучи Света Валинора навеки. Ибо, хотя Валар и не осознали еще до конца, что именно произошло, они догадывались, что Мелькору удалось это проделать не без чьей-то посторонней помощи. Сильмарили были утрачены, и теперь было уже неважно, согласился Феанор отдать их Яванне или нет. Однако, если бы он все же ответил "да", то многие последующие события могли бы получить иное развитие. Но теперь судьба нольдорцев была предрешена.

Моргот тем временем, спасаясь от преследования Валар, пришел в пустынные земли Арамана. Располагались они на севере, между горами Пелори и Великим Морем, наподобие Аватара, что лежал на юге. Но Араман был обширнее, и между берегами и горной грядой пролегали бесплодные равнины, на которых, по мере приближения льдов, становилось с течением времени все холоднее. Моргот с Унголиант торопливо пересекли эти земли и направились сквозь промозглые туманы Ойомуре к Хелькараксу, где пролив между Араманом и Средиземьем был наполнен огромным количеством дрейфующего льда. Морготу, однако, удалось перейти через него и оказаться, наконец, на севере Внешних Земель.

Унголиант шла вместе с ним, поскольку Моргот не смог от нее отвязаться; испускаемое ею темное облако до сих пор окутывало их обоих, и Унголиант пристально следила за всеми его движениями. Так они достигли земель, лежавших на севере от залива Дренгист. Отсюда было уже рукой подать до развалин Ангбанда, первой твердыни Моргота на западе Средиземья. Унголиант, почувствовав, что Моргот надеется ускользнуть от нее, скрывшись в своей крепости, остановила его и потребовала выполнить данное ей обещание.

— Злыдень! — окликнула она. — Я исполнила то, что ты просил. Но голод мой еще не утолен.

— Чего же тебе еще? — возразил Моргот. — Ты что, весь мир готова запихнуть в свое ненасытное брюхо? Этого я тебе позволить никак не могу, ведь я — его Повелитель.

— Так много я не прошу, — ответила Унголиант. — Но у тебя с собой сокровища из Форменоса; отдай мне их все. Без малейших колебаний, как обещал.

И Моргот вынужден был отдать Унголиант все драгоценные камни, что он нес с собой — один за другим, и с большой неохотой; она же поглощала их, навеки забирая красоту камней у мира. Насыщаясь, она становилась все больше и темнее, но жажда продолжала терзать ее.

— Ты подаешь мне лишь одной левой рукой, — сказала тогда она. — Покажи-ка, что там у тебя в правой.

В правой Моргот крепко сжимал сильмарили, и несмотря на то, что те были заключены в хрустальный сосуд, свет их начал жечь его кожу, и рука задеревенела от боли. Но разжать ее Моргот не захотел.

— Нет, — сказал он Унголиант. — С тебя уже достаточно. Ведь только благодаря вложенной в тебя моей собственной силе ты смогла выполнить требуемое. А я более не нуждаюсь в тебе. Эти вещи ты не получишь и даже не увидишь — они отныне и навеки принадлежат мне.

Но Унголиант к тому времени стала значительно сильнее его, в том числе и благодаря отданной Морготом силе; и она опутала его в свою липкую паутину и попыталась удушить тьмой. Тогда Моргот страшно закричал, и крики эти эхом разнеслись в окрестных горах. В дальнейшем эти земли были названы Ламмот, ибо эхо криков Моргота до сих пор обитает здесь; любой громкий звук пробуждает его, и вся территория между холмами и морем оглашается многоголосым воем ужаса.

Вопль Моргота по тем временам был самым чудовищным звуком, что когда-либо раздавался на севере мира; задрожали горы, затряслась земля, и камни трескались напополам от этого шума. Крик был услышан даже в самых удаленных и богами позабытых местечках. Глубоко под обрушенными залами Ангбанда, в подземных пещерах, до которых Валар в спешке так и не добрались, встрепенулись балроги, до сих пор ожидавшие возвращения своего Повелителя. Они поспешно выбрались наружу и, пройдя через Хитлум, добрались до Ламмота, подобные сгусткам пламени. Своими огненными хлыстами они вмиг разметали паутину Унголиант, и та, испугавшись, бросилась наутек, выпуская за собой черный дым, призванный прикрыть отступление.

Бежав с севера, она оказалась в Белерианде и поселилась там под Эред Горгорот, в темной долине, названной впоследствии Нан Дунгортеб — Долиной Ужасной Смерти, из-за того кошмара, что она там развела. Ибо в той долине обитали иные паукообразные чудовища, бежавшие некогда из Ангбанда. Она скрещивалась с ними и поглощала их; и даже после того, как сама Унголиант ушла из этой местности на неизведанные южные просторы, потомство ее еще долго обитало там и оплетало все окрест своими жуткими паутинами. О дальнейшей судьбе Унголиант ничего наверняка не известно. Некоторые утверждают, что она давно уже сгинула, пожрав однажды в своей неутолимой жажде самое себя.

В конечном счете, мрачные опасения Яванны, что сильмарили будут поглощены и обращены в ничто, не оправдались; но они по-прежнему оставались во власти Моргота. Последний, спасшись от Унголиант, вновь собрал всех своих прислужников, каких только сумел разыскать, и привел их к руинам Ангбанда. Здесь он восстановил и углубил свои обширные подземелья и катакомбы, а над ними воздвиг тройной пик Тангородрим, постоянно испускавший тяжелый, черный дым, кольцами вившийся вокруг его вершин.

И темные полчища чудовищ и демонов Моргота стали расти и множиться в недрах земли под Ангбандом, так же, как и выведенная им давным-давно раса орков; и над Белериандом нависла черная тень. А Моргот тем временем выковал себе здоровенную железную корону и провозгласил себя Повелителем Мира, в подтверждение этого вправив в корону сильмарили. Руки его в процессе оказались дочерна сожжены освященными кристаллами, и навсегда такими остались; боль от ожогов постоянно мучила его и приводила в ярость. Корону Моргот носил не снимая, несмотря на то, что огромный вес ее стал вскоре трудно переносим.

Лишь один только раз покинул он свое царство на Севере, да и то ненадолго, и втайне; и оружие за все время своего правления он брал в руки лишь однажды, предпочитая править, не покидая трона.

Гордость Моргота, таким образом, была ущемлена еще сильнее, чем во времена его правления в Утумно, и жгучая ненависть кипела у него внутри; в своем темном царстве, окруженный приспешниками, которых он учил своей злобе, он окончательно растратил свою душу. Однако могущество Моргота, как одного из Валар, еще долгое время оставалось при нем, и всех, за исключением разве что сильнейших, охватывал при виде его безудержный страх.

***

Узнав о том, что Морготу удалось бежать из Валинора и уйти от преследования, Валар еще долго сидели во мраке на своих тронах в Кольце Судеб, и Майяр с Ваньяр стояли рядом с ними, рыдая от горя. Но большая часть нольдорцев вернулась в Тирион, где стала оплакивать затмение своего чудесного города. Сквозь ущелье Калакирья ползли в него холодные туманы с моря, окутывая башни города и затмевая огни на башне Миньдон, и тусклое их мерцание казалось слабым и безжизненным.

И тут в городе неожиданно объявился Феанор, призвавший горожан на королевский двор, что располагался на вершине Туны; и так как запрет на появление в Тирионе с него еще не был снят, он тем самым нарушил волю Валар. Послушать, что он имеет им сказать, пришло великое множество народа; и склон холма, и лестничные пролеты, и улицы, карабкавшиеся на вершину, вскоре оказались заполонены и залиты светом факелов, которые каждый нес в руке.

Феанор был очень искусным оратором, и речь его, произнесенная в тот день перед Нольдор, запомнилась им надолго. Яростными и лаконичными были его фразы, исполненными злобой и гордыней; они пробудили в нольдорцах настоящее безумие. Гнев и ненависть Феанора были, в основном, направлены против Моргота, но на все его суждения, как это ни печально, более всего повлияла именно его ложь. Помимо этого, Феанор был все еще разъярен и опечален смертью своего отца и похищением сильмарилей. Он требовал признать его наследником королевского престола Нольдор вслед за Финве, и пренебрежительно отзывался о решениях и предписаниях Валар.

— Почему, ответь мне, нольдорский народ, — вскричал он, — почему мы должны и впредь служить завистливым Валар, которые не в состоянии уберечь от Врага ни нас, ни даже своего собственного царства? Да, сейчас мною движет возмездие, но я бы в любом случае не захотел и дальше жить в одной стране с родней убийцы моего отца и похитителя моих сокровищ. Я, впрочем, не думаю, что я единственный из нольдорцев обладаю смелостью и отвагой. Разве не потеряли вы все своего Короля? А что еще вам терять, если все ваши владения заключены лишь в этой узкой полоске земли между горами и морем?

Здесь некогда был свет, в котором Валар отказали Средиземью, но теперь тьма уравняла все. Станем ли мы продолжать вести свою скорбную и бездеятельную жизнь здесь, словно народ-тень, охотящийся за призраками в тумане, роняя бесполезные слезы в темные воды равнодушного моря? Или же вернемся на нашу родину? Как сладко журчали воды Куивьенен под безоблачными звездными небесами, и как была широка и безгранична простирающаяся вокруг земля, так и ждущая прихода свободных народов. И эта земля ждет именно нас, безрассудно покинувших ее некогда. Так уйдемте же отсюда! Пускай этот город остается трусам!

Еще долго говорил Феанор, призывая Нольдор последовать за ним и собственной доблестью и отвагой завоевать, пока еще не поздно, свободу и обширные королевства на просторах Востока; и в речах его звучало эхо брошенной Мелькором лжи о том, что Валар обманывают их, держа затворниками в Амане для того, чтобы люди смогли провозгласить Средиземье своим. Именно из его речи многие из Эльдар впервые узнали о приходе Последующих.

— Да, путь будет долог и труден, — продолжал Феанор, — но наши тяготы и лишения окупятся сполна! Скажите же рабству "нет"! С ленивыми попрощайтесь! Попрощайтесь со слабаками! Оставьте свои сокровища — у нас их будет еще немало. Путешествовать будем налегке, но оружие все же возьмите. Мы пойдем дальше Ороме и будем выносливее Тулкаса; ибо мы никогда не отступимся от своей цели. Преследовать Моргота хоть до самого края Земли! Впереди нас ждет война и неугасимое пламя ненависти. Но когда мы одержим верх и вернем сильмарили, тогда мы, и только мы одни станем властелинами чистого Света, повелителями прекрасной и безграничной Арды. И ни одна другая раса не сможет вытеснить нас оттуда!

И Феанор принес ужасную клятву. Семеро его сыновей встали рядом с ним и тут же последовали его примеру; их обнаженные мечи сияли в свете факелов кровавым багрянцем. Ни нарушить, ни отказаться от этой клятвы было невозможно даже по велению самого Илюватара, ибо карой за это был бы Вечный Мрак. Призвав Манве, Варду и священную гору Таникветиль в свидетели, они присягнули преследовать со всей силой своей ненависти и жажды мщения, хоть до самых границ Мира, любого из Валар, демонов, эльфов, пока не рожденных людей и всех прочих созданий, которые осмелились бы завладеть сильмарилями.

Клятву эту принесли Маэдрос, Маглор и Келегорм, Куруфин и Карантир, Амрод и Амрас — лорды Нольдор; и многие, кто слышал слова этой клятвы, исполнились страха. Ибо поклявшись таким образом — во зло или на благо — уже невозможно было отказаться от исполнения клятвы, что будет преследовать принесшего или нарушившего ее до самого скончания времен. Поэтому Фингольфин со своим сыном Тургоном выступили против Феанора, и вновь разразилась яростная словесная перепалка, едва не приведшая к кровопролитию.

Однако тут заговорил Финарфин, по обыкновению тихо и рассудительно, и призвал Нольдор к спокойствию, убеждая их остановиться и подумать, прежде чем может случиться что-нибудь непоправимое. Ородрет, единственный из его сыновей, высказался в том же духе.

Финрод принял сторону Тургона, своего товарища; но Галадриэль, единственная женщина из Нольдор, храбро стоявшая в тот день среди спорящих лордов, пожелала отправиться в путь. Она не стала приносить никаких клятв, но слова Феанора о Средиземье завладели ее сердцем, ибо ей хотелось увидеть не защищенные Валар земли и основать в них свое собственное королевство, где она смогла бы править по своему усмотрению. Одного мнения с Галадриэль придерживался и сын Фингольфина, Фингон, которого также задели за живое слова Феанора, хотя сам Феанор ему не особенно нравился. К Фингону, по обыкновению, присоединились и сыновья Финарфина — Ангрод и Аэгнор. Последние трое, тем не менее, знали свое место и не стали перечить своим отцам.

После долгих и яростных споров Феанору удалось отстоять свое мнение, и большую часть собравшихся нольдорцев охватило стремление к новым и неизведанным землям. И когда вновь заговорил Финарфин, призывая повременить с отправлением и хорошенько все обдумать, из толпы послышались крики:

— Нет уж, мы тут не останемся! — И Феанор со своими сыновьями сразу же после собрания стал готовиться к отправлению.

Те, кто решил встать на эту тернистую дорожку, слабо представляли себе, что их на ней ждет. К тому же, все делалось в великой спешке; Феанор неустанно подгонял их, опасаясь, что задержка может привести к тому, что сердца их охладеют к затее и они послушаются советов остающихся сородичей; и даже при всей своей гордыне Феанор не спешил забывать о могуществе Валар. Но из Вальмара не было никаких вестей — Манве безмолвствовал. Он не собирался ни запрещать, ни препятствовать замыслам Феанора, поскольку Валар были опечалены тем, что их обвинили в злом умысле в отношении Эльдар и в том, что они здесь кого-то держат против воли. И они наблюдали, ничего не предпринимая, и не особенно верили в то, что Феанор сумеет подчинить нольдорцев своей воле.

И действительно, едва Феанор попытался командовать сборами нольдорцев, как между ними вновь возникли разногласия. Несмотря на то, что именно Феанор склонил их к уходу из Валинора, далеко не все нольдорцы согласны были считать его своим Королем. Куда большей популярностью пользовались среди них Фингольфин с его сыновьями, и потому не только его родичи, но и большая часть отправлявшихся в путь провозгласили, что готовы и впредь считать его своим повелителем. В конечном счете нольдорцы разделились на два отряда и так вступили на лежавший перед ними скорбный путь.

Феанор и последовавшие за ним шли в авангарде, но второй, более многочисленный отряд, вел Фингольфин. Он решился на исход с большой неохотой, поддавшись на уговоры своего сына Фингона; к тому же, Фингольфин не желал разлучаться со своим народом, пожелавшим отправиться навстречу неведомому, и тем более не хотел оставлять их на попечение безрассудного Феанора. Не забывал он и сказанные им у подножия трона Манве слова.

Финарфин отправился вместе с Фингольфином примерно по тем же причинам; однако затея эта нравилась ему куда меньше, чем брату.

Изо всех проживавших в Валиноре нольдорцев, чьи имена ныне стали повсеместно известными, лишь десятая часть отказалась вступить на этот мятежный путь — некоторые из любви к Валар (и в первую очередь, к Ауле), а некоторые из любви к Тириону и множеству созданных ими за долгие времена вещей. И никто из них не отказался из страха перед трудностями пути.

Одновременно с прозвучавшим к отходу сигналом рожка и торжественным выходом Феанора за врата Тириона, прибыл, наконец, вестник от Манве и передал его слова:

— Вызываю лишь к безрассудству Феанора — остановись! Ибо недобрый настал час, и избранный вами путь ведет к таким несчастьям, о каких вы и помыслить не можете. Валар не станут оказывать вам помощь на этом пути, но и препятствий чинить также не станут; ибо вам должно быть известно: вы пришли сюда по доброй воле и свободны уйти, когда заблагорассудится. Но ты, Феанор, сын Финве, данной тобой клятвой отправляешься в изгнание. Ты должен будешь путем страданий и лишений осознать всю лживость слов Мелькора. Ты говоришь, что он — один из Валар. Так не значит ли это, что ты дал свою клятву напрасно? Ибо ты никогда не сможешь одержать верх над кем-то из Валар, пребывающих в Эа; разве что Илюватар наделит тебя намного большей силой, нежели та, который ты сейчас обладаешь.

Феанор лишь рассмеялся в ответ и, не ответив посланнику ни слова, обратился к нольдорцам:

— Подумать только! Доблестному народу Нольдор предлагается отправить наследника их короля в изгнание в сопровождении лишь его собственных сыновей и вернуться к рабскому существованию. Но тех, кто все же решится отправиться вместе со мной, я спрашиваю: кто сказал, что нас ждут страдания? И разве не испытали мы их здесь, в Амане? Мы прошли здесь долгий путь от блаженства к горю. Теперь же настала пора попробовать другой путь: сквозь печали к радости; или, по меньшей мере, к свободе.

Затем он обернулся к посланнику и заявил:

— Передай же Манве Сулимо, Верховному Правителю Арды, мои слова: если даже Феанору не удастся одержать верх над Морготом, то он хотя бы попытается это сделать, вместо того, чтобы предаваться тщетной скорби. А может статься и так, что Эру наделил меня пламенем более сильным, чем вы предполагаете, и я смогу нанести Врагу Валар такой урон, что Великие в своем Кольце Судеб изумятся, когда услышат рассказы об этом. И в конце концов, им рано или поздно придется последовать моему примеру. А теперь прощайте!

И так возвышенно и повелительно звучал голос Феанора при этих словах, что даже вестник Валар склонился перед ним, словно получив исчерпывающий ответ, и удалился; нольдорцы же были покорены. Они продолжили свой отход, и род Феанора спешил вдоль берега Эленде впереди всех; но не раз и не два глаза нольдорцев обращались к оставленному за спиной Тириону-на-Туне. Отряд Фингольфина шел позади, и чем дальше, тем медленнее и неохотнее. Впереди его шествовал Фингон, Финарфин же с Финродом шли позади, вместе с большинством благороднейших и мудрейших нольдорцев; они часто оглядывались назад, пока свет маяка на Миньдон Эльдалиева совсем не скрылся из виду во тьме. Сильнее других Изгнанников они сожалели о беззаботной жизни, от которой отреклись; они даже взяли с собой в дорогу некоторые из наиболее удачных своих творений — и утешение в пути, и вместе с тем тяжелая ноша.

***

Первым делом Феанор повел нольдорцев на север, поскольку его основной целью было преследование Моргота. Кроме того, расположившийся в тени Таникветиля холм Туны находился почти на экваторе Арды, а здесь Великое Море между Аманом и Ближними Землями было невероятно широко; в то же время ближе к северу разделявшее их пространство постепенно становилось все уже, пока побережья Арамана и Средиземья не подходили почти вплотную друг к другу.

Однако по мере того, как запал Феанора остывал, он начал задумываться и вскоре осознал, что такая огромная толпа народа ни за что не сможет преодолеть долгого пути на север и пересечь море без помощи кораблей. Однако для постройки флота потребовалось бы слишком много времени и усилий, даже если среди нольдорцев отыщутся искусные кораблестроители. Поэтому Феанор принял решение попытаться убедить Телери, давних друзей Нольдор, отправиться в Средиземье вместе с ними; он даже самонадеянно предположил, что это могло бы поспособствовать дальнейшему падению Валинора и увеличить размеры его войска, с которым он намеревался пойти войной на Моргота. И он погнал нольдорцев к Альквалонде, где попытался соблазнить Телери той же речью, что произнес до этого в Тирионе.

Однако сердца Телери его пламенная речь не вдохновила. Их глубоко огорчило решение давних друзей и сородичей покинуть Валинор, и они, вместо того чтобы предоставить помощь, принялись их отговаривать; и отказались предоставить нольдорцам свои корабли или свою помощь в постройке новых, поскольку не желали идти против воли Валар. Сами они не хотели никакой другой родины, кроме бесконечных пляжей Эльдамара, и не признавали никакого другого повелителя, кроме Ольве, правителя Альквалонде. Ольве никогда не прислушивался к тому, что говорил Моргот и не приглашал его в свои владения; он свято верил в то, что Ульмо и остальные Великие Валар сумеют исправить нанесенный Морготом вред, и тогда на смену воцарившейся в мире ночи придет новая заря.

Феанора их отказ привел в ярость, ведь каждая минута промедления ему была словно кость в горле; и он гневно заговорил с Ольве:

— Ты отказываешь нам в дружеской поддержке в тот самый час, когда мы более всего в ней нуждаемся. Но вспомни, как охотно вы сами принимали нашу помощь, когда только пришли на эти берега — малодушные, медлительные и с совершенно пустыми руками. Кабы нольдорцы не построили гавань и не возвели стены вашего города, то вы до сих пор обитали бы в хижинах на берегу.

— Мы не отказываем вам в дружбе, — отвечал на это Ольве. — Но друзья должны иногда открывать друг другу глаза на их заблуждения. И когда нольдорцы тепло приветствовали нас в Валиноре и предложили свою помощь, ты говорил совсем по-другому — что нам предстоит до конца времен обитать вместе на землях Амана, как братьям, чьи дома стоят по соседству друг с другом. Но наши белые корабли мы построили сами, не нольдорцы нам их подарили. Искусству кораблестроения мы научились от Повелителей Морей; мы собственными руками обрабатывали белые бревна, а наши дочери и жены ткали белые паруса. И поэтому мы даже во имя дружбы не отдадим и не продадим их вам. Знай же, Феанор, сын Финве: эти корабли для нас — все равно, что драгоценные камни для нольдорцев — неповторимые творения, владеющие нашими сердцами, воссоздать которые заново невозможно.

И Феанору пришлось удалиться ни с чем; погрузившись в мрачные раздумья, он засел под стенами Альквалонде, где расположилось его воинство. Наконец, решив, что у него достаточно для этого вооруженных сил, он повел своих людей в Лебединую Гавань, где попытался силой захватить стоявшие там на якоре корабли. Однако Телери оказали отчаянное сопротивление, побросав многих нольдорцев в море. Тогда были вынуты из ножен мечи, и на палубах белых кораблей, а также на причалах и пирсах Гавани завязалась жестокая схватка. Трижды войска Феанора были отброшены назад, и обе стороны несли тяжелые потери. Но передовому отряду нольдорцев пришел на помощь Фингон, приведший за собой большую часть отрядов Фингольфина; последний же, не раздумывая, присоединился к избиению собственных собратьев, не понимая даже до конца причин возникновения бойни. Некоторые искренне посчитали, что Телери намеревались помешать нольдорцам нарушить волю Валар.

Долго ли, коротко ли — Телери потерпели поражение; значительная часть обитателей Альквалонде оказалась безжалостно перебита — ибо нольдорцы в своем отчаянии совсем обезумели, а Телери были малочисленны и вооружены, по большей части, лишь легкими луками.

Нольдорцы взялись за весла и кое-как повели корабли Телери прочь из гавани, направляясь вдоль побережья на север. Ольве воззвал к Оссе, но тот не откликнулся, потому что ему было запрещено вмешиваться в дела мятежных нольдорцев и принуждать их к чему-либо силой. Уинен же пролила немало слез, оплакивая погибших моряков Телери; и тогда морские воды заволновались, обратив свой гнев против убийц, и многие корабли вместе с их пассажирами затонули.

О резне в Альквалонде подробно рассказывается в Нольдоланте — жалобной песни о Падении Нольдор, которую сложил Маглор до того, как сгинул без вести.

И все же большей части нольдорцев удалось выжить, и когда затих шторм, они продолжили следовать избранным курсом — кто-то на кораблях, кто-то по суше; но путь был долог и становился чем дальше, тем трудней. Пройдя в царящих вокруг потемках значительное расстояние, они достигли, наконец, северных границ Защищенного Царства — безжизненных каменистых просторов холодного Арамана. И здесь они внезапно увидели на прибрежной скале чей-то темный силуэт.

Некоторые утверждали, что то был сам Мандос, или, по меньшей мере, вестник Манве. Голос его был громким, торжественным и вселяющим страх; и нольдорцы застыли на месте, чтобы услышать слова проклятия и предсказания, которое впоследствии стали называть "Пророчеством Севера" или "Роком Нольдор". В нем звучало много темных предостережений, смысл которых нольдорцы полностью осознали лишь тогда, когда предсказанные беды настигли их; но все хорошо слышали и поняли проклятие, предназначенное тем, кто не повернет назад и не вверит себя милости Валар.

— Немало будет пролито вами слез; Валар закроют от вас Валинор и не допустят в него более, и даже эхо ваших причитаний не сможет долететь до них через горные пики. Дом Феанора навлек на себя гнев Валар, от которого тому не скрыться ни на Западе, ни на Востоке, и это касается также тех, кто решится последовать за ним. Их поведет вперед данная ими Клятва, но она же предаст их, навсегда сделав недостижимыми те самые сокровища, которые они поклялись себе вернуть. Все их начинания будут обращаться во зло; брат ополчится против брата, и страх перед предательством посеет недоверие и вражду. И навсегда останутся они Изгоями.

Пролив кровь ваших собратьев, вы запятнали ею земли Амана. За их кровь вы заплатите собственной кровью, и вне Амана будете жить в тени Смерти. Ибо несмотря на то, что Эру сделал вас в Эа бессмертными и неподверженными болезням, вы можете быть повержены оружием, а также измождением и тоской; и тогда ваши развоплощенные души придут в чертоги Мандоса. И там вам придется провести немало времени, дабы заслужить возможность вернуться в свои тела, и мало жалости увидите вы со стороны тех, кого безжалостно убили. Те же, кого не сломят тяготы пребывания в Средиземье, почувствуют такую усталость от жизни, что она превратится в тяжкое бремя; со временем они ослабеют и зачахнут, став достойными жалости тенями перед лицом младшей расы, что вскоре придет в этот мир. Валар объявили вам свою волю.

Многие из нольдорцев дрогнули, но Феанор, скрепя сердце, поспешил их успокоить:

— Мы поклялись страшной клятвой, и мы сдержим ее. Нам угрожают многими бедами, и предательство лишь одно из них; но кое-что они упомянуть забыли: нам не суждено пострадать от трусости, трусов и страха перед трусами. Поэтому я настаиваю на продолжении пути, и хочу добавить пророчество от себя: наши деяния будут славиться в песнях до самых последних дней Арды.

Но Финарфин принял решение отказаться от похода и повернул назад, исполненный скорби и горечи против рода Феанора; ведь с правителем Альквалонде Ольве его связывали родственные узы. Многие из его отряда присоединились к нему, уныло повторяя пройденный путь, пока не замерцал перед ними вдалеке луч маяка на Миньдоне, все еще сиявший в ночи; так они вернулись в Валинор. Получив прощение Валар, Финарфин был назначен правителем оставшихся в Благословенном Царстве нольдорцев.

Однако сыновья его вместе с ним не вернулись, ибо не пожелали оставить сыновей Фингольфина. Поэтому отряды Финарфина продолжали путь на север, не желая противоречить Феанору и страшась предсказанного Валар рока; ибо далеко не все из них были безвинны в учиненном в Альквалонде братоубийстве. Более того, Фингон с Тургоном были весьма упрямы и целеустремленны, и не желали бросать поставленной перед собой задачи до самого конца, каким бы плачевным он не оказался. Так что большая часть нольдорцев продолжила свой поход, и очень скоро предсказанное зло простерло над ними свою черную тень.

Какое-то время спустя пришли они на север Арды; здесь на морских просторах начали появляться острые ледяные глыбы, и стало ясно, что до Хелькаракса уже рукой подать.

Между побережьем Амана, изгибавшимся к северу на восток, и восточными берегами Эндора (что в Средиземье), изгибавшимися к западу, встречались стылые воды Окружающего Моря и волны Белегаэр; над ними нависали промозглые туманы, а морские течения несли сталкивающиеся друг с другом льдины и глубоко погруженные под воду айсберги. Таков был Хелькаракс, и никто еще не осмеливался попытаться пересечь его, за исключением разве что Валар и Унголиант.

Здесь Феанор приказал сделать привал, и нольдорцы заспорили о том, каким путем им двигаться дальше. Холод причинял им немало страданий, также как и плотные туманы, сквозь которые совсем не пробивался звездный свет; многие стали сожалеть о своем решении и роптать — в особенности те, кто следовал за Фингольфином; они проклинали имя Феанора и называли его причиной всех бед, свалившихся на головы Эльдар. Феанор же, прекрасно осведомленный о настроениях в отряде, решил посоветоваться с сыновьями.

Маршрутов из Арамана в Эндор у них на выбор было только два: по перешейку или на кораблях. Однако Хелькаракс им вскоре пришлось признать непроходимым, а кораблей было слишком мало. Некоторые из них были потеряны во время путешествия, остальные же находились не в лучшем состоянии и не могли перевезти на тот берег все многочисленное воинство. Опять же, никому не хотелось ждать на западном берегу, пока остальные плывут на восток; страх предательства уже успел поселиться в сердцах нольдорцев. Поэтому Феанор и его сыновья замыслили захватить корабли и отплыть без остальных. Со времен битвы в Гавани они научились более-менее успешно ими управлять, а команды кораблей комплектовались только из тех, кто принимал участие в резне и был предан Феанору.

Погода благоприятствовала им, и словно откликаясь на их зов, с северо-запада подул ветер, и Феанор вместе со всеми, кого он посчитал достойными своего доверия, погрузился на корабли; затем они отчалили, оставляя Фингольфина в Арамане. Море в этом месте было нешироким, и Феанор направил корабли на восток, забирая чуть-чуть южнее, и преодолел пролив без потерь; и вскоре первые изо всех нольдорцев вновь ступили на берега Средиземья. Высадились они у залива Дренгист, образованного устьем реки и ведущего к землям Дор-ломина.

Вскоре после сошествия на берег Маэдрос, старший из сыновей Феанора, водивший дружбу с Фингоном до того, как между ними пролегла ложь Моргота, спросил у отца:

— Какие корабли и сколько человек ты выделишь для обратного заплыва, и кого им следует перевезти сюда в первую очередь? Может, отважного Фингона?

Феанор в ответ лишь расхохотался и вскричал:

— Нисколько и никого! Тех, что остались позади, я не считаю большой потерей; ненужный балласт в пути, только и всего. Пускай те, кто проклинал мое имя, получат еще один повод продолжать этим заниматься, и ползут на карачках обратно в клетки к Валар! А корабли — сжечь!

Маэдрос молча отступил в сторону, и Феанор приказал поджечь белые корабли Телери. Так, в местности под названием Лосгар, что в устье залива Дренгист, погибли прекраснейшие из кораблей, когда-либо бороздивших морские просторы; пламя было жарким и яростным. Фингольфин с его отрядом издалека заметил зарево, красными бликами подсвечивавшее облака; они сразу же поняли, что их предали. Таковы были первые плоды братоубийства и начало исполнения Рока Нольдор.

Фингольфин, осознав что Феанор оставил его перед выбором либо сгинуть в Арамане, либо с позором вернуться в Валинор, преисполнился горечи. Теперь он с еще большей силой захотел найти дорогу в Средиземье и встретиться там с Феанором. Вместе со своим отрядом он долгое время блуждал и перенес немало лишений; однако невзгоды лишь закалили их храбрость и выносливость. Ведь они были крепким народом, старшими и бессмертными детьми Эру-Илюватара, а долгое проживание в не знающем бед и страданий Благословенном Царстве не успело наложить на них отпечаток времени и усталости от жизни. Пламя в их сердцах горело свежо и ярко, и под предводительством Фингольфина с его сыновьями, а также Финрода и Галадриэль, они отважились штурмовать лютый Север; не ведая иного пути в Средиземье, они вынуждены были пройти сквозь ужасные льды Хелькаракса. Мало каким дальнейшим свершениям нольдорцев удалось превзойти по сложности и опасности тот отчаянный переход. Здесь погибла жена Тургона, Эленве, и еще многие другие; до Ближних Земель отряд Фингольфина добрался уже изрядно поредевшим.

Мало любви к Феанору и его сыновьям осталось в сердцах тех, кто последовал за ним в Средиземье и звуки чьих труб услышала эта земля при первом восшествии Луны на небеса.

ГЛАВА 10. О Синдар

Рассказывают, что власть Эльве и Мелиан в Средиземье с течением времени только усиливалась, и все эльфы Белерианда, начиная с моряков Кирдана и заканчивая кочевыми охотниками Синих гор, лежавших за рекой Гелион, признавали Эльве своим повелителем. На языке своего народа звался он Элу Тингол, или Король Серый Плащ. Народ же его назывался Синдар — Серые эльфы залитого звездным светом Белерианда; и хоть относились они к Мориквенди, под предводительством Тингола и благодаря учению Мелиан Синдар стали прекраснейшими и мудрейшими, не говоря уж о том, что искуснейшими, эльфами в Средиземье.

В конце первой эпохи заточения Мелькора, когда вся Земля пребывала в мире и благополучии, а Валинор переживал зенит своего блаженного существования, пришла в мир Лютиен, единственная дочь Тингола и Мелиан. Несмотря на то, что большая часть Средиземья лежала во Сне, в который погрузила его Яванна, в Белерианде, повинуясь силе Мелиан, радостно кипела жизнь, и яркие звезды сияли над ним, словно серебряные огни. Здесь, в лесу Нельдорет, и родилась Лютиен, и белые цветки нифредиль распустились буйным цветом, приветствуя ее появление, словно маленькие наземные звездочки.

Во время второй эпохи заключения Мелькора через Синие горы Эред Люин в Белерианд пришли гномы. Сами они называли себя Хазад, а синдарцы поименовали их Наугрим — Низкорослый Народец, и Гоннхиррим — Мастера Камня. Древнейшие из поселений Наугрим находились на дальнем востоке, а еще они вырезали себе в скальном массиве Эред Люин, с восточной стороны, огромные залы и пещеры, как это принято у них народа. Города эти на их языке назывались Габильгатол и Тумунзахар. К северу от высоченной горы Дольмед располагался Габильгатол, который эльфы на своем языке называли Белегост или Микльбург; южнее вгрызался в тело гор Тумунзахар, или Ногрод, Гулкие Залы на эльфийском. Величайшим изо всех горных дворцов Гномов был Хазад-дум, Гномьи Пещеры, или Хадходронд, как называли его эльфы; в последующие времена, когда тьма окутала его подземные залы, Хазад-дум получил название Мория. Однако находился сей город далеко в Туманных горах, за обширными просторами Эриадора, и эльфы знали о нем лишь понаслышке, со слов гномов с Синих гор.

И когда из Ногрода и Белегоста в Белерианд впервые пришли Наугрим, эльфы были невероятно изумлены, ибо считали, что только они одни из обитателей Средиземья способны общаться между собой при помощи речи и использовать ручной труд, и что кроме них здесь живут лишь звери и птицы. Однако ни слова из языка Наугрим они понять не смогли, а для их ушей он казался нескладным и неблагозвучным; с тех самых пор совсем немногие из Эльдар смогли овладеть им. Но зато гномы оказались весьма способны к обучению, и многие из них предпочли выучить эльфийский язык вместо того, чтобы учить другую расу своему собственному.

Немногие из Эльдар бывали в Ногроде и Белегосте, за исключением лишь Эола из Нан Эльмот и его сына, Маэглина. Однако гномы установили с Белериандом оживленную торговлю и проложили качественную дорогу, что бежала со склонов горы Дольмед, затем вдоль берегов реки Аскар, и пересекала Гелион у Сарн Атрад — Каменистого Брода (именно здесь спустя годы состоится большое сражение).

Дружеские отношения между Наугрим и Эльдар особенно теплыми назвать было нельзя, хотя обе стороны извлекали из них немало пользы; но в самом их начале, когда никакие беды не пролегли между двумя народами, король Тингол радушно приветствовал гномов в своих владениях. В последующем Наугрим охотнее всего поддерживали дружбу с Нольдор, предпочитая их прочим эльфийским и человеческим народам, потому что их связывала обоюдная любовь и благоговение к Ауле; а драгоценные камни нольдорцев гномы ценили больше любых сокровищ.

Еще в темные времена Арды гномы создавали великие свои произведения, потому что с самых первых дней пробуждения Гномов-Прародителей обладали замечательным мастерством и искусством работы с металлами и камнем. Но тогда они предпочитали использовать железо и серебро, нежели серебро или золото.

Мелиан, будучи представительницей народа Майяр, обладала немалым даром предвидения; и по завершении второй эпохи заключения Мелькора она как-то заметила Тинголу, что Благоденствие Арды продлится не вечно. Тингол, приняв во внимание ее предостережение, замыслил обустроить себе царское жилище — хорошо укрепленный дворец, куда не проберется никакое зло, если уж ему суждено вновь пробудиться в Средиземье. Помощи и совета он попросил у гномов из Белегоста, и те охотно согласились; работы у них по тем временам было немного, а сидеть сложа руки не в характере гномов. Но даже несмотря на получаемую от работы радость, Наугрим всегда требовали за нее вознаграждения; и Мелиан обучала их всему, что их только могло заинтересовать, а Тингол одаривал прекрасными жемчугами. Жемчуга эти были получены им от Кирдана, чей народ добывал их в огромных количествах на отмелях вблизи острова Балар; но для Наугрим жемчуг был в диковинку, и они очень высоко ценили его. У правителя Белегоста, к примеру, была жемчужина величиной с голубиное яйцо, переливавшая, словно звездный свет на морской пене; называлась она Нимфелос, и владелец дорожил ею превыше всего остального своего богатства.

Долго и с большой охотой работали гномы на Тингола, и построили они для него просторные палаты, уходившие, по обычаю их народа, глубоко под землю. У нижнего течения Эсгальдуина, между лесами Нельдорет и Регион, вознесся, окруженный деревьями, скалистый холм, у подножия которого и журчала река. Через нее был перекинут каменный мост, и только по нему можно было добраться до ворот, что вели в обитель Тингола. Сразу за воротами начиналась широкая галерея, откуда можно было попасть в залы с высокими потолками и глубокие подземные помещения, вырезанные прямо в скальном массиве; и было их такое великое множество, что дворец получил название Менегрот, или Тысяча Пещер.

Эльфы также вкладывали в его строительство свой посильный вклад; работая вместе с гномами, они создавали барельефы, изображавшие Мелиан и пейзажи прекрасного Валинора за Морем. Резные колонны Менегрота напоминали буки Ороме — стволы, ветви и листва, и были подсвечены золотыми светильниками. Соловьи пели в его садах, словно в Лориене; были там и серебряные фонтаны, и мраморные бассейны, а полы были выложены разноцветными плитками. Резные фигурки зверей и птиц бежали по стенам и карабкались по колоннам, выглядывая меж ветвей, усыпанных множеством цветов. С течением времени залы дворца заполнялись сотканными Мелиан и ее девушками гобеленами, изображавшими деяния Валар и многие события, произошедшие в Арде с самого начала ее существования, а иногда и видения грядущего. То был самый прекрасный из королевских дворцов, когда-либо существовавших на востоке от Великого Моря.

Когда строительство его было, наконец, завершено, в королевстве Тингола и Мелиан по-прежнему царил мир, и Наугрим время от времени перебирались через горы и сновали туда-сюда по их землям; однако в Фалас они забредали редко, поскольку им сильно не нравился шум моря, а смотреть на него им и вовсе было боязно. Таким образом, вести из внешнего мира в Белерианд совсем не доходили.

Уже в конце третьей эпохи заключения Мелькора гномы обеспокоились и пришли посоветоваться с королем Тинголом; они утверждали, что Валар не искоренили все зло на Севере, и теперь остатки его, долгое время множившиеся и набиравшиеся во мраке сил, снова выползли наружу, забредая далеко от своих логов.

— Темные создания, — говорили они, — бродят к востоку от наших гор, и ваши прежние соплеменники бегут с тех холмов и равнин.

И действительно, жуткие чудовища вскоре стали появляться и в самом Белерианде, проникая сюда через горные ущелья или через темные леса на юге. То были волки, или, скорее, создания, смутно напоминавшие волков, и прочие порождения тьмы; были среди них и орки, впоследствии учинившие в Белерианде немалый хаос и разруху. Но орков пока было немного, и они осторожничали, разведывая территорию в ожидании возвращения своего повелителя. Откуда они взялись или чем на самом деле являлись, эльфам тогда было неизвестно; они предполагали, что то могли быть выродившиеся Авари, погрязшие во зле и жестокости на диких просторах Средиземья — что, как это ни печально, было весьма близко к правде.

Все это заставило Тингола задуматься о необходимости обзавестись оружием, нужды в котором у его народа прежде не возникало; и первое оружие для них изготовили Наугрим, отлично владевшие оружейным мастерством. Самыми талантливыми среди Гномов были оружейники Ногрода, из которых наиболее знаменит был кузнец Тельхар.

Наугрим были древней и воинственной расой, и готовы были оказать яростный отпор любым агрессорам, будь то прислужники Мелькора, Эльдар или Авари, дикие звери или даже представители их собственного племени — гномы из других поселений, повинующиеся другим вождям. Кузнечному мастерству Синдар вскоре у них обучились, но даже нольдорцам было не под силу превзойти гномьих мастеров в деле закалки стали, не говоря уж об искусстве изготовления кольчуг из соединенных колец-звеньев, впервые изобретенных кузнецами Белегоста, в котором гномам и вовсе равных не было.

Как следует вооружившись, синдарцы сумели очистить свои земли от злобных тварей, и здесь вновь воцарился мир; но Тингол не спешил запирать свои арсеналы, где хранились топоры, копья и мечи, высокие шлемы и длинные сверкающие кольчуги (гномьи кольчуги были настолько искусно изготовлены, что никогда не ржавели и всегда блестели так, словно их только-только сделали). И в дальнейшем Тингол еще не раз порадовался своей предусмотрительности.

***

Пришло время рассказать о Ленве из отряда Ольве, который отказался от дальнейшего похода с остальными Эльдар, когда Телери задержались у берегов Великой реки, протекавшей вдоль границ западных земель Средиземья. О блужданиях Нандор, которых Ленве повел вниз по течению Андуина, известно немногое; говорят, что некоторые из них долгое время обитали в лесах долинах Великой Реки, а некоторые пришли в конце концов к ее устьям и поселились у Моря. Остальные же пересекли Эред Нимраис — Белые горы, вновь вышли к северу и оказались в диком крае Эриадоре, раскинувшемся между Эред Люин и далекими Туманными горами.

То был лесной народ и стального оружия у них не было, поэтому пришествие с Севера злобных тварей их испугало; именно о них сообщали Наугрим королю Тинголу в Менегроте. Прослышав о могуществе и величии короля Тингола, сын Ленве Денетор кое-как собрал воедино свой разбежавшийся по укрытиям народ и повел их через горы в Белерианд. Тингол тепло встретил давно потерянных родичей, и они осели в Оссирианде — Семиречье.

О последовавших за приходом Денетора в Белерианд долгих, исполненных спокойствия годах, рассказывается немного. Говорят, что именно в те дни Дайрон Менестрель, мастер-сказитель королевства Тингола, придумал свои руны; Наугрим, бывавшие у Тингола в гостях, выучили их и были весьма довольны этим изобретением, оценив искусство Дайрона куда выше Синдар, его собственного народа. Именно Наугрим принесли Кирт к востоку от гор и передали сие знание многим народам; сами же Синдар до начала Войны редко пользовались ими для записей, и многие сведения, хранившиеся в виде устных преданий, были безвозвратно утеряны в руинах Дориата.

Но о блаженных и мирных днях мало что можно рассказать, пока они не закончатся; то же самое и с прекрасными произведениями искусства. Они говорят сами за себя, пока радуют собой взоры, и попадают в песни лишь тогда, когда оказываются в опасности или вовсе гибнут навсегда.

Эльфы вольготно бродили по всему Белерианду, весело несли свои воды реки и ярко сияли на небе звезды, а ночные цветы источали одуряющее прекрасные ароматы; и если красоту Мелиан можно было сравнить с полднем, то красота Лютиен была подобна весенней заре. Король Тингол правил здесь словно лорд из числа Майяр, отдыхающий от тревог и забот, чья радость подобна воздуху, которым он дышит, а мысли текут незамутненным потоком с горных вершин.

Иногда по Белерианду проезжал великий Ороме, подобный дуновению горных ветров, и звуки его рожка на многие лиги раздавались над залитыми звездным светом просторами. Эльфы побаивались его величественного лика и издаваемого копытами Нахара громкого топота; но вместе с тем они знали, что пока в холмах эхом отдается рев Валаромы, никакая злобная тварь не осмелится сунуть сюда свой нос.

Однако безбедное существование неумолимо подходило к своему концу, как полдень Валинора приближался к своим сумеркам. Все слышали и знают из песен и преданий о том, как Мелькор с помощью Унголиант погубил Деревья Валар, после чего сбежал из Амана и вновь объявился в Средиземье. Стычка между Морготом и Унголиант произошла на далеком севере, но громогласные вопли Моргота слышали даже в Белерианде, и все его обитатели вздрогнули от страха; они не догадывались, что означают эти крики, и заподозрили в них смертное знамение. И действительно, вскоре после этого в королевство Тингола пришла бежавшая с Севера Унголиант, окруженная облаком ужаса и тьмы; однако Мелиан сумела ее остановить и не допустила на территорию Нельдорет. Тогда Унголиант на долгое время поселилась под южными кручами Дортониона, и вскоре их стали называть Эред Горгорот, горами Ужаса. Никто не осмеливался забредать в те края или даже проходить мимо; жизнь и свет здесь окутала тьма, а воды были отравлены.

Моргот, как уже говорилось выше, вернулся в Ангбанд и заново его отстроил, и возвел над его вратами чадящие пики Тангородрима. Врата эти находились всего в ста пятидесяти лигах от моста Менегрота — и далеко, и вроде бы совсем близко.

Орки, размножаясь с большой скоростью во тьме подземелий, становились все сильнее и свирепее, а их темный властелин вкладывал в них страсть к разрушению и убийствам. Они выходили за врата Ангбанда под прикрытием высылаемых Морготом туч, и пробирались на северные высокогорья. Именно таким образом в Белерианде в один прекрасный день объявилось несметное орочье воинство, атаковавшее владения короля Тингола.

Эльфы свободно бродили по Белерианду или же селились небольшими родовыми племенами отдельно друг от друга, поэтому большие скопления Синдар можно было встретить лишь в Менегроте, что располагался посреди страны, и вдоль побережья Фалас, где обитали Фалатрим, морские эльфы. Орки же подошли к Менегроту с двух направлений — со стороны поселений на востоке, меж Келоном и Гелионом, и с западных равнин меж Сирионом и Нарогом, рассредоточившись при этом по всем окрестностям. Так Тингол оказался отрезан от Эглареста, гавани Кирдана, и вынужден был обратиться к Денетору; его эльфы охотно откликнулись на зов и пришли из раскинувшегося за Аросом Региона и из Оссирианда.

То было первое из сражений за Белерианд. Восточный отряд орков оказался в тисках между армиями Эльдар; к северу от Андрама, на полпути меж Аросом и Гелионом, они были разбиты в пух и прах. А те, кто все же смог бежать на север, были добиты топорами Наугрим, высыпавшими из недр горы Дольмед; в Ангбанд вернулись лишь единицы.

Однако победа досталась эльфам дорогой ценой. Жители Оссирианда были слишком легко вооружены и были слабыми противниками для орков, с ног до головы закованных в железные латы и вооруженных длинными копьями с широкими лезвиями. Денетора отрезали от остальных и окружили на холме Амон Эреб, и прежде, чем войска Тингола успели подойти к нему на выручку, он и его ближайшая родня были убиты. Смерть их была жестока отомщена — Тингол зашел со своим отрядом к оркам в тыл и убивал их целыми дюжинами.

Смерть Денетора еще долго оплакивал его народ, и нового короля они себе так и не избрали. После битвы некоторые из них вернулись в Оссирианд, и принесенные ими вести наполнили остатки племени великим страхом. Никогда впоследствии они не принимали участие в войнах, предпочитая скрываться и не терять бдительности; их стали называть Лайквенди — Зелеными эльфами, потому что одеяния их напоминали цветом листву. Однако значительная их часть все же вернулась на север, в защищенное царство Тингола, и там смешалось с его населением.

Вернувшись в Менегрот, Тингол узнал о том, что западные отряды орков одержали победу, оттеснив Кирдана к самой кромке моря. Поэтому он послал клич всем эльфам, обитавшим в окрестных цитаделях Нельдорет и Региона, а Мелиан воспользовалась своей силой и воздвигла вокруг всей этой территории невидимую стену из теней и колдовства — Завесу Мелиан, которую никто впредь не мог пересечь без разрешения ее самой или короля Тингола, разве что обладал могуществом большим, нежели Мелиан из народа Майяр.

Земли внутри Завесы, которые прежде носили название Эгладор, отныне стали называть защищенным королевством Дориат — Землей Завесы. В ее пределах было относительно спокойно; но за Завесой по землям Белерианда блуждал великий страх, и прислужники Моргота бродили здесь, как у себя дома, не забредая лишь к обнесенным крепкими стенами гаваням Фалас.

Однако перемены были уже не за горами, и никто в Средиземье их предвидеть не мог — ни Моргот в своем подземном логове, ни Мелиан в Менегроте; ибо после смерти Деревьев из Амана не долетало сюда ни одной весточки — ни через посланцев, ни в видениях или снах. В это самое время Феанор переправился на белых кораблях Телери через Великое Море, высадился у залива Дренгист, и здесь же, в Лосгаре, сжег эти корабли.

ГЛАВА 11. О Солнце, о Луне, и о Сокрытии Валинора

Рассказывают, что после побега Мелькора Валар долгое время сидели недвижно на своих тронах в Кольце Судеб; однако они не бездействовали, как утверждал Феанор в своем озлоблении. Ибо Валар могут сделать больше посредством лишь силы мыслей, нежели какими-то действиями, и совещаться друг с другом в тишине, не прибегая к устной речи. В опустившейся на Валинор тьме они напряженно размышляли, уносясь мыслями то во времена еще до сотворения Эа, то к Концу ее Времен.

Но никакая сила или мудрость не могли смягчить их скорби, и избавить от знания о свершающегося в настоящий момент зла. Ибо Феанор был создан величайшим из Детей Илюватара — телом и духом, храбростью и выносливостью, красотой и умом, мастерством, силой и хитростью; и пылало в нем жаркое пламя. Один лишь Манве способен представить, какие чудесные и изумительные произведения искусства он мог бы сотворить, случись все по-иному.

Ваньяр, которые бдели в тот день вместе с Валар, рассказывают, что когда посланники принесли Манве ответ Феанора, Манве повесил голову и зарыдал. Однако, услышав заключительную фразу Феанора о том, что деяния Нольдор будут вечно жить в песнях, он поднял голову, словно его кто-то вдруг окликнул издалека, и произнес:

— И впрямь. Но песни те дорого им достанутся, хоть и будут нарасхват. Иначе быть просто не может. Красота, по словам Эру, должна быть перенесена в Эа только после того, как будет осмыслена; так же и зло, рано или поздно ему должно обратиться во благо.

— И остаться при этом злом, — съехидничал Мандос. — Что до Феанора, то он вскоре прибудет в мои чертоги.

Но к тому времени, как Валар узнали о том, что нольдорцам все-таки удалось покинуть берега Амана и вернуться в Средиземье, они уже принялись исполнять задуманные ими меры по исправлению нанесенного Мелькором вреда. Манве предложил Яванне с Ниенной собрать все свои живительные и целительные силы и попытаться вернуть Деревья к жизни. Но слезы Ниенны не смогли залечить их смертельных ран; Яванна же долгое время пела в одиночестве на покрытом тенями холме. Но уже когда песнь ее стихла и все надежды потухли, на лишенной листвы ветви Тельпериона зацвел один-единственный серебряный цветок, а на ветви Лаурелин — золотой плод.

Яванна сорвала их, и Деревья умерли окончательно; их безжизненные стволы до сих пор стоят в Валиноре скорбными памятниками былой славы. Цветок же и плод, благословленные Манве, Яванна отдала Ауле. Ауле со своими помощниками смастерил для них сосуды, позволявшие удерживать их внутри и пропускать наружу свет; так говорится в Нарсилион — Песни о Солнце и Луне. Сосуды эти Валар передали Варде, чтобы она сотворила из них небесные светила, что расположатся намного ближе к Арде и будут затмевать древние звезды. Варда наделила их силой передвигаться в ближних областях Ильмена и отправила их мчаться по установленным маршрутам над центральным поясом Земли — с Запада на Восток и обратно.

Все это Валар проделали, помня о лежащей над землями Арды тьме; они решили осветить Средиземье и с помощью света помешать Мелькору творить свои темные дела. Не забывали они и об Авари, оставшихся у вод своего пробуждения, и не хотели совсем уж оставлять нольдорцев на произвол судьбы; к тому же, Манве знал и о том, что близится час появления людей.

Таким образом Валар, некогда развязавшие войну с Мелькором ради Квенди, теперь позаботились о благополучии Хильдор — Последующих, младших Детей Илюватара. Ибо нанесенные Средиземью в битвах близ Утумно раны были чудовищно велики, и Валар опасались, что в следующий раз повреждения окажутся не меньше — если не больше. А ведь Хильдор будут смертны, и, как следствие, будут намного более подвержены страху и волнениям, нежели Квенди. И потом, Манве до сих пор не знал, куда именно придут первые люди — на север ли, на запад или на восток. Поэтому Валар не только осветили Арду, но взялись за укрепление защиты своей собственной страны.

Древние Ваньяр назвали цветок Тельпериона, Луну, Изиль Сияющей; а Солнце, плод Лаурелин — Анаром, Золотым Пламенем. Нольдор дали им иные названия — Рана Своенравная и Ваза, Сердце Огня, пробуждающее и поглощающее — ибо Солнце стало вестником пробуждения людей и упадка эльфов, память о которых заботливо хранит Луна.

Валар выбрали из числа Майяр девушку, в чьи обязанности было вверено управление сосудом солнца; звали ее Ариен. Ответственным за движение Луны назначили Тилиона. В дни Деревьев Ариен ухаживала за золотыми цветами садов Ваны, поливая их мерцающей росой Лаурелин; Тилион же был охотником из воинства Ороме, вооруженным серебряным луком. Он очень любил серебро, и каждый раз, покидая леса Ороме, Тилион отправлялся в Лориен, где ложился подремать у прудов Эсте, в мерцающих лучах Тельпериона. Он практически умолял поручить ему заботу о последнем Серебряном Цветке.

Ариен обладала намного большей силой и избрана была потому, что совсем не боялась испускаемого Лаурелин жара. Огонь не причинял ей вреда из-за того, что она принадлежала к числу огненных духов, которых Мелькор не смог обманом или принуждением склонить на свою сторону. Глаза ее сияли так ярко, что даже Эльдар не могли смотреть в них. Оставив Валинор, Ариен отказалась от материальной оболочки и стала чистым пламенем, невероятно мощным во всем своем величии.

Изиль была изготовлена первой, и первой взошла на небо, где до сих пор безраздельно царили звезды; она была старшей из новых светил, как Тельперион был старшим из Деревьев. Некоторое время мир купался в лунном свете, и в нем пробудились от наведенного Яванной сна многие из ее творений. Прислужники Моргота были ошарашены появлением Луны; эльфы же Внешних Земель пришли в восторг. Одновременно с восходом на западе Луны Фингольфин затрубил в серебряный рожок и повел свой отряд вглубь Средиземья; и воинство его отбрасывало на землю перед собой длинные темные тени.

Тилион успел провести Луну по небесам уже семь раз, и был вместе с ним на дальнем востоке, когда светило Ариен было, наконец, готово. Анар взошел на небо во всем своем величии, и первый рассвет был подобен зареву огромного пожара над грядой Пелори: облака вспыхнули алым, а с горных вершин потекли целые водопады талого снега. Моргот пришел в неописуемый ужас и скрылся в глубочайших из подземелий Ангбанда, отозвав назад своих приспешников; затем поспешно укрыл небеса над своими землями смрадными черными клубами дыма, пытаясь защитить их от света Дневной Звезды.

Варда задумала движение светил так, чтобы они постоянно находились в Ильмене, но двигались в нем не одновременно. Каждое из них должно было начинать свой путь из Валинора на восток и возвращаться назад, причем одно всходило бы на западе одновременно с тем, как второе разворачивалось на востоке и пускалось в обратный путь. Так, первые несколько суток напоминали установившийся при Деревьях распорядок дня, начало которого считали с периода смешения света, когда Ариен и Тилион встречались на середине своих маршрутов, над самым центром Земли. Но Тилион был своенравен и не всегда придерживался одной и той же скорости, да и с назначенной орбиты нередко сходил; он стремился подойти как можно ближе к Ариен, великолепие которой его просто завораживало, несмотря на то, что пламя Анара опаляло его, и Лунный остров начинал чернеть.

Из-за своенравия Тилиона, а также благодаря слезным мольбам Лориена и Эсте, утверждавших, что сон и покой стали теперь на Земле невозможны, а звезды совсем не видны, Варда решила поменять порядок движения светил так, чтобы у мира были периоды мягкого света и сумрака. Для этого Анару приходилось отдыхать некоторое время в Валиноре, лежа на прохладной глади Внешнего Моря; поэтому Вечер — время нисхождения и отдыха Солнца — стало временем величайшей радости и ярчайшего света в Амане. Но вскоре солнечный остров увлекался помощниками Ульмо под воду и поспешно переправлялся под Землей на восток, чтобы утром вновь взойти на небеса; ночь не должна была длиться слишком долго, дабы нежить не особенно распоясывалась под слабым светом Луны.

Анар сильно нагревал воды Внешнего Моря и подсвечивал их переливающимся разными оттенками огнем, и в Валиноре еще некоторое время после ухода Ариен было светло. Но за время ее путешествия под Землей на восток сияние это угасало, и на Валинор опускались сумерки; в этот час Валар сильнее всего печалились о смерти Лаурелин. На заре же Благословенное Царство лежало в глубокой тени, отбрасываемой Аманскими горами.

Луна по велению Варды должна была проделывать такой же путь, а затем проходить под Землей, чтобы вновь взойти на востоке; но только после того, как опустится с небес Солнце. Однако Тилион продолжал отклоняться от маршрута, стараясь догнать Ариен, и никогда он не оставит этих своих попыток; так что нередко на небе над Землей можно увидеть и Солнце, и Луну одновременно, а иногда Луна подходит к Солнцу так близко, что тень ее затмевает его сияние, и тогда днем наступает темнота.

С тех самых пор и до Конца Мира Валар считали днем промежуток времени между восходом и заходом Анар. Ибо Тилион так и не излечился от своей безалаберности, продолжая быстро проноситься над западными землями — Аватаром, Араманом или Валинором, а затем нырял в глубокую расселину за Внешним Морем и мчался на восток, прокладывая себе путь среди гротов и пещер нижнего основания Арды. Там он иногда подолгу блуждал, поднимаясь над Землей со значительным опозданием.

И все же свет Валинора после Долгой Ночи был ярче и прекраснее того, что освещал Средиземье; ведь здесь отдыхало после своего бега по небесам Солнце, к тому же небесные светила в этой местности подходили ближе к поверхности Земли. Но ни Солнце, ни Луна не давали того же света, что испускали встарь Деревья, прежде чем были отравлены ядом Унголиант. Этот свет ныне живет лишь в сильмарилях.

Моргот люто возненавидел новые светила и некоторое время не мог оправиться от нанесенного ему Валар неожиданного удара. Он устроил нападение на Тилиона, поручив эту задачу нескольким своим темным духам; и тогда в лежавшем под звездами пространстве Ильмена разразилось сражение, из которого Тилион вышел победителем.

Ариен Моргот боялся намного больше, но на нее нападать не осмеливался, ибо от былого его могущества осталось всего ничего. Погрязая во зле и вкладывая его в создаваемую им ложь и чудовищных тварей, Моргот тем самым отдавал им свое могущество, и в конце концов его лишился, став навеки привязанным к материальному миру; это и было одной из причин, по которым он не стремился покидать свою твердыню. Он укрыл себя и своих приспешников от Ариен тенями, ибо не способен был выдержать ее взгляда; поэтому земли вокруг места его обитания были плотно окутаны дымом и закрыты от неба тучами.

Валар, узнав о нападении на Тилиона, насторожились, опасаясь новых затей и хитростей Моргота, что тот мог замышлять против них. Они не хотели вновь развязывать в Средиземье войну, хорошо помня уничтожение Альмарена и не желая, чтобы нечто подобное случилось и с Валинором. Поэтому они усилили защиту своих земель, подняв вершины Пелори на еще большую, ужасающую высоту и на востоке, и на севере, и на юге. Внешние склоны гор они сделали темными и гладкими, без единого уступа и трещинки, у подножья их разверзлись глубокие пропасти; а их вершины были коронованы белым льдом.

В горах была поставлена бдительная стража, и ни одной тропы не вело через них на другую сторону, если не считать ущелья Калакирья. Его Валар перекрывать не стали, поскольку в Валиноре все еще обитали преданные им Эльдар, а в городе Тирионе, высившемся на зеленом холме в глубине этой расщелины, Финарфин по-прежнему правил остатками народа Нольдор. Ибо все эльфы, не исключая Ваньяр и их повелителя Ингве, время от времени должны были дышать воздухом, что несли морские ветры с их родины; к тому же, Валар не желали окончательно отрезать Телери от остальных.

Тем не менее, в Калакирье были возведены мощные оборонительные башни и сторожевые посты, а на выходе из ущелья, на равнинах перед городом Вальмар, встало лагерем войско. Таким образом, ни птица, ни зверь, ни эльф, ни человек, ни любое другое живое существо не могли проникнуть сквозь это мощное заграждение со стороны Средиземья.

В то же самое время, которые в песнях называют Нуртале Валинорева — Сокрытие Валинора, появились Зачарованные острова, и моря вокруг них наполнились сбивающими с толку чарами и тенями. Острова эти раскинулись на поверхности Сумрачных морей сетью, протянувшейся с севера на юг и отгораживавшей собой Тол Эрессеа, Одинокий остров, не позволяя плывущим на запад достигнуть его.

Меж Зачарованными островами не мог бы пройти никакой корабль, ибо в угрожающем шуме волн его поджидали, коварно прикрытые морскими туманами, острые черные скалы. Колдовские же сумерки заставляли мореходов чувствовать невероятное утомление и отвращение к морю; но даже если кому-то удавалось ступить на берега этих островов, они тут же оказывались под воздействием чар и засыпали, чтобы не проснуться до самых Мировых Перемен.

Отныне, как и пообещал нольдорцам в Арамане Мандос, Благословенное Царство было закрыто для них, и ни один из отправлявшихся в последующие годы на Запад посланцев не достиг Валинора — за исключением лишь одного, чье мореходное мастерство воспето во многих песнях.

ГЛАВА 12. О Людях

И Валар мирно зажили за неприступной стеной гор; осветив Средиземье, они на долгое время оставили его без внимания, в результате чего с властью Моргота одиноко боролись лишь бравые нольдорцы. Ульмо не забывал об изгнанниках, но ничего не предпринимал, а только собирал известия со всей Земли посредством подвластных ему вод.

С этих самых дней начался отсчет Солнечных Лет, и были они стремительнее и быстротечнее Времени Деревьев Валинора. Воздух Средиземья наполнился дыханием роста и смертности всего живого, и старение его существенно ускорилось. В земле и водах изобиловала жизнь, принося в Арду Вторую Весну, и численность Эльдар возросла; под новым Солнцем Белерианд зазеленел и стал еще прекраснее.

С первым восходом Анара пробудились в землях Хильдориен, что на востоке Средиземья, младшие Дети Илюватара. Но так как взошел он на Западе, глаза людей были обращены именно туда, и впоследствии, блуждая по Земле, они нередко устремляли свои стопы в том направлении.

На языке Эльдар их стали называть Атани — Второй Народ, а также Хильдор — Последующие, и многими другими именами: Апанонар — Послерожденные, Энгвар — Немощные, и Фиримар — Смертные. Некоторые же звали их Захватчиками и Чужими, Непостижимыми, Недотепами и Криворукими, Боящимися Ночи или Детьми Солнца. В этом повествовании о людях говорится немного, ибо оно описывает Древние Дни, охватывавшие промежуток времени до расцвета смертных народов и заката эльфийских. Упоминаются лишь праотцы людей — Атанатари, в первые годы Солнца и Луны отправившиеся в путь на Север.

Ни один из Валар не пришел напутствовать и наставлять людей, и в Валинор им переселиться не предлагали; поэтому люди скорее страшились, нежели почитали Валар. Они не понимали замыслов Богов, имели о Мире собственные представления и находились с ним в постоянном противостоянии.

Ульмо, тем не менее, по воле Манве старался помогать им, как мог, то есть советами; послания его чаще всего доходили до людей посредством водных потоков. Однако люди не обладали познаниями, достаточными для того, чтобы понимать слова вод, особенно до того, как встретились с эльфами. Поэтому воду они любили, и шум ее затрагивал некие струны в их сердцах, но слов Ульмо все же не понимали.

Рассказывают, что люди вскоре стали повсеместно сталкиваться с Темными эльфами и установили с ними дружеские отношения; они стали младшими компаньонами и учениками этой древней расы эльфов-скитальцев, так никогда и не побывавших на землях Валинора и знавших о Валар лишь понаслышке.

Моргот не так давно вернулся в Средиземье, и потому нечасто отправлял своих приспешников за ворота Ангбанда, особенно после того, как над Ардой нежданно-негаданно взошло Солнце. На равнинах и холмах ее было в те времена сравнительно безопасно; здесь пышным цветом распустилось и разрослось все то, что Яванна долгое время вынуждена была держать в состоянии сна, ибо до сих пор в Средиземье царила ночь. Человеческие сыны разбредались и расселялись по всему Западу, Северу и Югу, и блаженное существование их напоминало свежесть раннего утра, когда еще не просохла роса и каждый листок кажется пронзительно-зеленым.

Но рассвет не длится вечно, и за ним всегда наступает день; приближался час, когда объединенному воинству Нольдор, Синдар и людей придется вступить в великое противостояние с силами Севера под предводительством Моргота Бауглира, и потерпеть сокрушительное поражение. Причиной неудач станет хитрая паутина лжи, сплетенная Морготом в стародавние времена и в которую он исправно продолжал заманивать своих противников; да еще проклятье, истоком которого стала учиненная в Альквалонде резня, вкупе с клятвой Феанора.

Здесь рассказывается лишь о малой толике событий тех дней, по большей части о нольдорцах и сильмарилях, а также о смертных, что повлияли на их дальнейшие судьбы.

По тем временам эльфы и люди были похожи внешне и обладали примерно равной физической силой, но эльфы были мудрее и превосходили людей как искусством в ремеслах, так и красотой. И также, как Темные эльфы превосходили в этом смертных, обитатели Валинора, долгое время прожившие рядом с Богами, намного превосходили Мориквенди. Лишь Синдар, обитавшие в королевстве Дориат, где правила родственница Валар Мелиан, могли в той или иной степени сравниться с Калаквенди из Благословенного Царства.

Будучи бессмертными, эльфы с течением времени накапливали знания и жизненный опыт, и никакие болезни и эпидемии не могли принести им смерть. Но все же тела их, созданные из земных материй, были вполне уязвимы и могли быть уничтожены; в те времена они были сходны с телами людей, ибо их пламенные души обитали в них еще не достаточно долго для того, чтобы вызвать изменения, как это обычно происходит с эльфами по прошествии многих лет.

Уязвимость людей была много выше: они легко гибли от оружия и несчастных случаев, и раны их заживали труднее; они были подвержены многим болезням, а с течением времени старели и умирали. Эльфы не знали, что происходит с душами людей после смерти. Некоторые предполагали, что они тоже отправляются в чертоги Мандоса, но место их ожидания отделено от эльфийского, и после Илюватара один лишь Мандос (а возможно, и Манве) знает, куда они отправляются, проведя какое-то время в этих безмолвных залах, расположенных у берегов Внешнего Моря. Ни один из смертных еще не возвращался из обители мертвых, за исключением разве что Берена, сына Барахира, рука которого касалась сильмариля; но впоследствии он никогда не рассказывал об этом людям. Существует даже теория, согласно которой судьбы их после смерти не подвластны Валар, а Музыкой Аинур было предсказано далеко не все.

Позже, когда стараниями Моргота эльфы с людьми оказались разобщены, те эльфийские народы, что еще оставались в Средиземье, постепенно стали угасать, и люди заняли господствующее положение под Солнцем. Квенди же разбрелись по укромным уголкам обширных земель Арды, предпочитая лунный и звездный свет солнечному; поселившись в лесах и пещерах, они стали подобны теням и воспоминаниям. Не касалось это лишь тех эльфов, что когда-либо покинули берега Средиземья и отправились на далекий Запад.

И все же в самом начале эльфы с людьми были союзниками и друзьями, и некоторые из смертных, что учились у Эльдар мудрости, впоследствии стали величайшими и храбрейшими соратниками нольдорцев. В наследии эльфов и их дальнейшей судьбе немалую роль сыграло потомство эльфа и смертной — Эарендиля и Эльвинг, родителей Эльронда.

ГЛАВА 13. О возвращении Нольдор

Феанор и его сыновья первыми из Изгнанников ступили на берега Средиземья, высадившись близ пустынной местности Ламмот, равнины Громкого Эха у залива Дренгист. Одновременно с тем, как нольдорцы сделали первый шаг на пляж, голоса их и крики отразились и умножились в холмах Ламмот, так что громкий многоголосый рев разнесся далеко над северным побережьем; треск же пламени горящих у Лосгара кораблей был подобен яростному шуму разбушевавшихся стихий, и каждый, кто слышал его, был немало озадачен.

Зарево пожара видел не только Фингольфин, которого Феанор оставил на пустынном берегу Арамана, но и орки, и разведчики Моргота. Сложно предположить, что подумал Моргот, когда получил известие о том, что его злейший враг Феанор привел с собой воинство с Запада. Сомнительно, чтобы это его напугало, поскольку Моргот пока не мог знать наверняка, чего стоят эти войска в действии; вскоре стало очевидно, что Моргот решил загнать их обратно в море.

Под холодным светом звезд, ибо Луна тогда еще не взошла на небо, Феанор повел свое войско вдоль берега залива Дренгист, глубоко вгрызавшегося в звенящие эхом холмы Эред Люина, и вскоре добрался до просторов Хитлума. Долго ли, коротко ли, нольдорцы оказались перед вытянутым в длину озером Митрим, располагавшимся в одноименной местности, и встали лагерем на северном его берегу. Однако не успели они как следует утвердиться, как на них неожиданно набросилось привлеченное сюда шумом из Ламмота и заревом лосгарского пожара орочье войско, перевалившее через отроги Эред Ветрин — Тенистых гор. Здесь, на серых равнинах Митрима, произошло второе из сражений Белериандских Войн, воспетое во многих песнях и называемое иначе Дагор-нуин-Гилиат — Битва под Звездами; ведь произошло оно до восхода Луны.

Застигнутые врасплох превосходящими силами противника нольдорцы смогли, тем не менее, одержать быструю победу; ведь свет Амана еще не померк в их глазах — они были сильны, энергичны и смертельно опасны в гневе, а мечи их были длинны и убийственны. Орки позорно бежали из Митрима; нольдорцы преследовали и уничтожали от самого подножья Тенистых гор до равнин Ард-Галена, лежавших севернее Дортониона.

Здесь к оркам на выручку подоспели армии Моргота, что были направлены к югу, в долину Сириона, и держали в оцеплении Гавани Фалас; но это им не помогло. Ибо сын Феанора Келегорм, прознав об этих отрядах, подстерег их с частью отцовского воинства и, налетев на них с холмов близ Эйтель, истоков Сириона, загнал в Серехскую Топь. Дурные вести получил засевший в Ангбанде Моргот, и они немало его встревожили. Битва длилась десять дней, и ото всего многотысячного воинства, отправленного им на завоевание Белерианда, осталось лишь несколько дюжин.

И все же у Моргота был немалый повод для радости, хотя тогда он еще ничего о нем не знал. Ибо Феанор, пылая праведным гневом на Врага, не пожелал на этом остановиться и погнался за остатками орочьего войска, считая, что так сможет добраться до самого Моргота. Он громко смеялся и потрясал мечом, опьяненный тем, как ловко ему удалось бросить вызов Валар и трудностям пути, и получить теперь прекрасную возможность отомстить. Однако он ничего не знал об Ангбанде и мощи его укреплений, что поспешно подготовил Моргот; а кабы знал, то и тогда, пожалуй, не остановился бы. Ведь он не боялся смерти, а пламя гнева полностью охватило его изнутри.

В боевом азарте он намного опередил передовые отряды своего воинства; заметив это, прислужники Моргота воодушевились и развернулись, чтобы принять бой, а из Ангбанда на подмогу к ним уже мчались балроги. Здесь, на границах Дор Дайделот, страны Моргота, Феанор с несколькими своими товарищами оказался в окружении. Долго бился он, не ведая страха, хотя был со всех сторон тесним пламенем и получил множество ран; в конце концов его поверг на землю Готмог — главный среди балрогов, впоследствии убитый в Гондолине Эктелионом. Там бы Феанору и погибнуть, кабы бы на помощь ему не подоспело его воинство; балроги отступили и вернулись в Ангбанд.

Сыновья подняли отца с земли и понесли его обратно к Митриму. Но ближе к Эйтель Сирион, где им пришлось подниматься в горы, чтобы перейти на другую сторону, Феанор приказал им остановиться. Раны его были смертельны, и он прекрасно понимал, что час его пришел.

Бросив последний взгляд со склонов Эред Ветрин, он заметил вдалеке пики Тангородрима — неприступнейшей из твердынь Средиземья, и осознал в прозрении смерти, что никаким армиям нольдорцев не дано низвергнуть их. Тогда он трижды проклял имя Моргота и возложил на своих сыновей обязанность исполнить данную ими клятву и отомстить за отца. Затем Феанор умер; но нет у него ни могилы, ни надгробного камня, ибо таким пламенным был его дух, что едва он отлетел от тела, как оно рассыпалось прахом и рассеялось по ветру, словно дым. Подобных ему более никогда не появлялось в Арде, а дух Феанора навсегда остался в чертогах Мандоса. Так закончил свою жизнь величайший из Нольдор, чьи деяния были прославлены в веках и оплаканы с немалой скорбью.

***

В Митриме обитали Серые эльфы, что забрели сюда из Белерианда, перебравшись на ту сторону гор; они тепло встретили своих сородичей нольдорцев, с которыми очень давно не виделись. Поначалу им нелегко было найти общую речь, поскольку языки валинорских Калаквенди и белериандских Мориквенди за долгие века, проведенные ими вдали друг от друга, стали серьезно отличаться.

От митримских эльфов нольдорцы узнали о могуществе Элу Тингола, правителя Дориата, и о защитной Завесе, что окружала его королевство; вести же об их собственных деяниях дошли до расположенного на юге Менегрота и гаваней Бритомбар и Эгларест. Прибытие таких могучих соплеменников изумило белериандских эльфов и вселило в них надежду, ибо нольдорцы вернулись сюда с Запада как раз тогда, когда местные остро нуждались в поддержке. Белериандцы поначалу даже решили, что тех послали им в помощь сами Валар.

Вскоре после смерти Феанора к его сыновьям прибыла делегация от Моргота, признававшего поражение и предлагавшего обсудить условия мира, вплоть до возвращения сильмарилей. Маэдрос Высокий, старший из сыновей, стал уговаривать братьев сделать вид, что они готовы договориться с Морготом и встретиться с его представителями в условленном месте. Но Моргот доверял им ничуть не больше, чем они доверяли ему самому. Поэтому обе делегации пришли с куда большими силами, нежели было оговорено; но войско Моргота оказалось многочисленнее, к тому же в его рядах были балроги. Так Маэдрос попался в эту ловушку, и его отряды были разбиты наголову; самого же его по приказу Моргота захватили живьем и увели в Ангбанд.

Тогда братья его отступили, встав укрепленным лагерем в Хитлуме. Но Моргот держал Маэдроса в качестве заложника, дав им понять, что не отпустит его до тех пор, пока нольдорцы не откажутся от военных действий и не вернутся на Запад, или не уйдут далеко на юг от Белерианда. Но сыновья Феанора понимали, что Моргот все равно не сдержит слова и не отпустит Маэдроса, что бы они не решили; помимо того, они были связаны своей клятвой и ни под каким предлогом не могли отказаться от войны с Врагом. Тогда Моргот подвесил Маэдроса на одном из уступов Тангородрима, приковав его к скале за запястье полоской металла.

Спустя какое-то время в хитлумский лагерь донеслись вести о приходе Фингольфина и тех, кто последовал за ним через Дрейфующие Льды; весь мир в тот час изумлялся восходу на небеса Луны. А к тому времени, как воинство Фингольфина вошло в Митрим, на Западе уже полыхало Солнце. Тогда Фингольфин развернул свои голубые с серебром знамена и задул в рожки, а под ногами его марширующих отрядов распускались цветы. Так подошла к своему завершению эра звезд.

Появление невероятно яркого светила обратило прислужников Моргота в бегство, и Фингольфин совершенно беспрепятственно повел своих эльфов по пустынным землям Дор Дайделот, ибо все возможные противники попрятались в своих логовах. Эльфы забарабанили во врата Ангбанда, и от рева их рожков задрожали башни Тангородрима. Маэдрос услышал их и закричал, но голос его потерялся в каменных дебрях, вызывавших гулкое эхо.

Однако Фингольфин не был так горяч на голову, как Феанор, и опасался хитростей и уловок Моргота; он повел свое воинство прочь из Дор Дайделота обратно в Митрим, ибо до него долетали слухи о том, что именно там можно найти сыновей Феанора. Помимо всего прочего, ему хотелось позволить своим отрядам отдохнуть под защитой Тенистых гор; твердыня Ангбанд показалась ему чересчур хорошо укрепленной, и он не надеялся на то, что она падет от одних лишь звуков их рожков. Поэтому, дойдя до Хитлума, его нольдорцы встали лагерем у северных берегов озера Митрим.

Никакой любви к дому Феанора в сердцах тех, кто последовал за Фингольфином в Средиземье, не было и в помине, ведь это по их вине им пришлось претерпеть немало бед во Льдах Хелькаракса; а сыновей Феанора Фингольфин считал соучастниками их отца. Возникла угроза стычек между двумя воинствами; но эльфы Фингольфина и Финрода, сына Финарфина, несмотря на понесенные ими в трудном пути потери, намного превосходили численностью последовавших за Феанором. Поэтому последние отступили, передвинув свой лагерь к югу так, что теперь их разделяло озеро. Многие из них искренне раскаивались в учиненном в Лосгаре сожжении кораблей и были восхищены отвагой оставленных ими на том берегу товарищей, сумевших преодолеть Северные Льды. Они бы с радостью поприветствовали собратьев, но не осмеливались из-за сжигавшего их чувства вины.

Так, из-за лежавшего на них проклятья, нольдорцы не сумели воспользоваться благоприятной возможностью, пока Моргот пребывал в нерешительности, а его орки были до смерти напуганы новым и ярким светом. Однако Моргот быстро собрался с мыслями, и заметив, что противники его разобщены, расхохотался. Он приказал нагнетать в своих подземельях как можно больше черного дыма и ядовитых испарений, после чего выпускать его наружу из вершин Железных гор; темные облака, загрязнявшие чистый воздух первых рассветов мира, было хорошо видать даже из Митрима. Потом с востока подул ветер и погнал эти смрадные тучи над Хитлумом; и они заслонили собой Солнце, а когда изверглись дождем, то их грязные, мутные осадки запятнали поля и ложбины и мутной, ядовитой пленкой покрыли поверхность озера Митрим.

Земля на Севере так дрожала от ударов молотов о наковальни в подземных кузницах Моргота, и храбрый сын Фингольфина Фингон решил примирить расколовшийся надвое нольдорский народ, пока Враг не подготовился, как следует, к войне. Еще во времена блаженного обитания в Валиноре, прежде, чем был освобожден Мелькор и посеянная им ложь пролегла между ними, Фингона с Маэдросом связывала тесная дружба. И хотя Фингон не знал о том, что Маэдрос не забывал о нем во время сожжения кораблей, мысль о давней дружбе занозой сидела в его сердце. Именно поэтому он отважился на поступок, по праву занимающий свое место среди величайших подвигов нольдорских лордов.

В одиночку, ни с кем не посоветовавшись, он отправился на поиски Маэдроса; та самая тьма, которую напустил Моргот, помогла ему добраться до крепости незамеченным. Он забрался высоко на утесы Тангородрима, в отчаянии наблюдая пришедшую в окрестные земли разруху; однако ему не удалось обнаружить ни одной расщелины или трещины, сквозь которую можно было бы пробраться внутрь твердыни Моргота. И тогда, в насмешку над попрятавшимися в своих подземельях орками, он достал свою арфу и запел песнь о Валиноре, сложенную нольдорцами в далекие времена, предшествовавшие поселившейся между ними впоследствии вражде. И голос его звонко отдавался в унылых каменных лабиринтах, никогда прежде не слыхавших ничего, кроме воплей ужаса и горя.

Именно песня помогла Фингону найти искомое. Неожиданно откуда-то сверху послышался далекий, слабый голос, вторившей его пению: то Маэдрос, несмотря на все свои мучения, отыскал в себе силы подхватить песню. Однако Фингон, добравшись до отвесной скалы, на вершине которой висел его товарищ, не сумел найти дороги наверх; и, осознав все коварство замысла Мелькора, горько зарыдал.

Тогда Маэдрос, уже потерявший всякую надежду на избавление, попросил Фингона застрелить его из лука; Фингон достал стрелу и натянул свой лук. И, видя, что ничего другого просто не остается, он воззвал к Манве:

— О повелитель, кому дороги все пернатые, направь же эту оперенную стрелу, смилостивься над нольдорцами в час нужды!

Ответ на его мольбу пришел незамедлительно. Ибо Манве, которому действительно дороги все птицы, и кому они приносят на Таникветиль вести из Средиземья, послал своих пернатых помощников-орлов на север, дабы они поселились там на вершинах утесов и следили за Морготом; нет, не забыл Манве об изгнанных из Валинора эльфах. Орлы поведали ему о многих событиях, произошедших на востоке за последнее время.

И когда Фингон уже натягивал тетиву своего лука, с небесных высот спустился к нему Торондор — Орлиный Царь, самый могущественный изо всех пернатых, когда либо существовавших в этом мире, чьи крылья в размахе простирались до тридцати саженей. Остановив руку Фингона, он поднял его в воздух и поднес к обрыву, к которому был прикован Маэдрос. Но Фингону не удалось разбить окольцовывавший его запястье металлический браслет, ни разломать его, ни вырвать из камня. Тогда Маэдрос, стеная от боли, вновь взмолился о смерти; но вместо этого Фингон отсек его кисть выше запястья, и Торондор понес их обоих обратно в Митрим.

Здесь Маэдросу оказали помощь; он выздоровел, ведь пламя жизни ярко пылало в нем, и был он наделен силой древнего мира, текшей в жилах всех тех, кто проживал в благословенной земле Валинора. Но, хотя тело его и оправилось от перенесенных мучений, тень пережитого навсегда поселилась в его сердце. Меч же он впоследствии научился держать в левой руке и владел ею еще искуснее, нежели прежде правой.

Своим героическим поступком Фингон заслужил всеобщее признание нольдорцев, и вражда между домами Фингольфина и Феанора стихла. Маэдрос попросил прощения за то, что отряд Фингольфина был оставлен в Арамане; он отказался ото всех своих претензий на титул правителя Нольдор.

— Ежели между нами не осталось никаких обид, то корона должна по праву перейти к тебе, — сказал он Фингольфину, — ибо ты — старший из дома Финве, и при этом один из мудрейших.

Однако с такой постановкой вопроса были согласны далеко не все братья Маэдроса.

В общем, как и предсказывал Мандос, дом Феанора стал отныне домом Изгоев и лишился права престолонаследия в пользу старшего из дома Фингольфина — как в Эленде, так и в Белерианде; не последнюю роль здесь сыграла и утрата сильмарилей.

Однако народ Нольдор ныне был вновь един, и сообща они установили наблюдение за пограничьем Дор Дайделот и Ангбандом — и с востока, и с юга, и с запада; они также выслали разведчиков исследовать Белерианд и устанавливать связи с местными жителями.

Короля Тингола такое нашествие эльфийских лордов с Запада, наверняка желавших основать здесь свои королевства, не особенно обрадовало; он не пустил их на территорию своего королевства и не снял защищавшую его Завесу, ибо прислушивался к советам Мелиан и понимал, что бездействие Моргота продлится недолго. И только лордам из дома Финарфина удалось добиться разрешения войти в Дориат; ведь они состояли в близком родстве с самим королем Тинголом — матерью их была Эарвен из Альквалонде, дочь Ольве.

Ангрод, сын Финарфина, был первым из Изгнанников, побывавшим в Менегроте в качестве посланника своего брата Финрода. На аудиенции с королем Тинголом он рассказал ему о свершениях нольдорцев на севере, об их численности и об устройстве войск; однако, будучи не только честным, но и благоразумным, он все же не решился упомянуть о братоубийственной резне, об истинных причинах изгнания Нольдор и о клятве Феанора, поскольку считал, что все обиды ныне уже позабыты.

Тингол внимательно выслушал слова Ангрода и прощание сказал ему:

— Вот что ответь тем, кто тебя ко мне прислал. Нольдор должны будут отправиться на поселение в Хитлум, на Дортонионские взгорья и пустующие земли на востоке Дориата; на остальных территориях обитает множество моих подданных, и мне не хотелось бы, чтобы их потеснили и тем более выгнали из собственных домов. Поэтому пускай Западные лорды ведут себя подобающим образом; правитель Белерианда — я, и те, кто желает поселиться здесь, должны слушаться моего слова. Жить в Дориат я никого не пущу; дорога сюда будет открыта лишь гостям или тем, кто будет просить моей помощи.

Ангрод вернулся из Дориата как раз тогда, когда нольдорские лорды держали совет. Выслушав ответ Тингола, сыновья Феанора были возмущены, да и прочим нольдорцам такой прием показался несколько прохладным. Однако Маэдрос лишь рассмеялся и заявил:

— Королем называют лишь того, кто способен удержать принадлежащее ему, иначе сей титул не имеет смысла. А Тингол дарит нам земли, над которым он не властен. Кабы не наш приход, его королевством был бы один лишь защищенный Дориат. Так пускай же он правит в своем Дориате и радуется тому, что соседи у него — сыны Финве, а не орки Моргота, на которых мы давеча здесь наткнулись. Все равно будет по-нашему.

Тут Карантир, самый вспыльчивый из братьев и меньше прочих любивший сыновей Финарфина, воскликнул:

— Точно! И нечего сыновьям Финарфина бегать туда-сюда, рассказывая сказки этому Темному эльфу, схоронившемуся в своих пещерах! Кто вообще дал им право говорить с ним от нашего имени? Может, они и состоят в родстве с местным правителем, но пускай тогда помнят и о том, что по материнской линии они принадлежат к другому роду-племени, хоть их отец и был лордом Нольдор.

Услышав эти слова, Ангрод в ярости покинул совет. Маэдрос отчитал Карантира за его недостойное поведение; большая же часть нольдорцев из обоих лагерей не на шутку встревожилась. Они всерьез опасались, что печально известный характер сыновей Феанора всегда будет побуждать их совершать необдуманные поступки и чинить насилие. Но Маэдросу удалось сдержать своих братьев, и совет они оставили вполне мирно; вскоре после этого они повели свои отряды на восток, за реку Арос, к лежавшим у подножья холма Химринг землям.

Впоследствии эта территория была названа Пограничьем Маэдроса; ведь ближе к северу от атак из Ангбанда не защищали ни холмы, ни реки. Здесь Маэдрос и его братья установили постоянные дозоры, принимая к себе всех, кто пожелал бы к ним присоединиться; с поселившимися на западе сородичами они почти не общались, разве только в случае крайней необходимости. Говорят, что Маэдрос намеренно разработал такой план, чтобы уменьшить вероятность возникновения раздоров; к тому же, он с радостью готов был первым встретить возможное нападение Моргота. Сам он продолжал поддерживать дружеские отношения с домами Фингольфина и Финарфина, и время от времени держал с ними советы. Однако он по-прежнему оставался связан клятвой, хотя пока что та никак себя, к счастью, не проявляла.

Сторонники Карантира поселились на дальних восточных рубежах, за верхним течением Гелиона и близ озера Хелеворн, что чуть южнее горы Рерир; они взбирались на пики Эред Люина и с любопытством разглядывали лежавшие на востоке земли, казавшиеся им дикими и необъятными. И однажды они столкнулись здесь с гномами, которые после бешеного натиска воинств Моргота и пришествия Нольдор прекратили все свои вылазки в Белерианд. Но несмотря на то, что и нольдорцы, и гномы с уважением относились к ремеслам и обладали тягой к новым знаниям, особо дружеских отношений между ними не сложилось. Гномы любили свои секреты и легко обижались, а Карантир был высокомерен и не скрывал своего презрения к непрезентабельной внешности Наугрим; и его эльфы следовали примеру своего лорда.

Однако общая ненависть и страх перед Морготом заставили их заключить между собой союз, принесший немало выгоды обеим сторонам. Наугрим к тому времени освоили в совершенстве немало ремесел, а особенно славились своим мастерством кузнецы и каменщики Ногрода и Белегоста. И когда гномы возобновили свои торговые поездки в Белерианд, все их маршруты пролегали через земли Карантира, тем самым несказанно обогащая его.

***

Двадцать лет минуло со дня первого восхода Солнца, и вот однажды король нольдорцев Фингольфин закатил великий пир. Местом его проведения выбран был источник у Ивринских заводей, где брал свое начало быстрый Нарог, поскольку местность эта была зелена и прекрасна, а со стороны севера защищали ее Тенистые горы. Долго еще вспоминали тот чудесный праздник в наступившие затем скорбные дни; а назывался он Мерет Адертад — Пир Воссоединения.

Здесь собрались многие из предводителей всех племен Фингольфина и Финрода; из сыновей Феанора пришли Маэдрос и Маглор, приведя с собой бойцов с восточного Пограничья. Присутствовали в больших количествах Серые эльфы, странники лесов Белерианда и моряки из Гаваней вместе со своим лордом Кирданом. Прибыли и Зеленые эльфы из Семиречья, лежавшего у далеких подножий Голубых гор. Из Дориата же пришли всего два посланца — Мабланг и Дайрон, принесшие поздравления от своего повелителя.

На празднике этом было дано немало добрых советов, принесены клятвы дружбы и верности; говорят, что большая часть пирующих, в том числе и нольдорцы, говорила на языке Серых эльфов, потому что Нольдор быстро выучили язык Белерианда, в то время как успехи Синдар в изучении наречия Валинора оказались намного скромнее.

Сердца нольдорцев воспрянули и исполнились надежды, и многим из них казалось, что посулы Феанора, призывавшего их искать свободы и новых земель в Средиземье, начинают сбываться. И действительно, за этим последовали долгие мирные годы, в течение которых мечи их исправно защищали Белерианд от агрессии Моргота, чьи войска затаились за вратами Ангбанда. В те дни под Солнцем и Луной царила радость и благоденствие; хотя далеко на севере продолжала расти угрожающая Тень.

Еще тридцать лет спустя сын Фингольфина Тургон оставил в один прекрасный день Невраст, где жил, и отправился к своему приятелю Финроду, обитавшему на острове Тол Сирион. Затем они вместе направились вдоль реки на юг, устав от северных гористых ландшафтов. И застала их однажды в пути ночь, неподалеку от Сумеречных Прудов, что разлились по обеим сторонам от Сириона, и прилегли они поспать на его берегах под яркими летними звездами.

Но подкравшийся по течению реки Ульмо погрузил их в сон глубокий и тревожный; беспокойство не оставило их даже после пробуждения. Однако они ничего друг другу не сказали, поскольку память их была замутнена, и каждый полагал, что Ульмо передал сообщение лишь ему одному. После этого происшествия между друзьями возникло некоторое напряжение, вызванное беспокойством о грядущих событиях; но они продолжили свое путешествие и нередко бродили поодиночке по нехоженым южным землям, исследуя их и надеясь отыскать укромные, укрепленные места. Ибо каждому казалось, что ему приказано было подготовится к недоброму часу, отыскать возможные пути отступления на случай, если Моргот покинет со своим воинством стены Ангбанда и разобьет армии Севера.

Гостил однажды Финрод со своей сестрой Галадриэль в Дориате у родственника-короля Тингола. Финрод был несказанно впечатлен великолепием и мощностью укреплений Менегрота, его сокровищницами, арсеналами и каменными колоннадами; и пришла ему мысль выстроить крепость наподобие этой где-нибудь в укромном, потайном местечке глубоко под холмами. Он поделился с Тинголом своим замыслом, рассказав о виденном во сне на берегу реки; и тогда Тингол открыл ему местонахождение глубокого ущелья, по которому протекал Нарог, и пещерах под Верхним Фаротом в его западных склонах. Под конец он снабдил его подробными инструкциями, как туда добраться, поскольку о местонахождении этого местечка знали очень немногие.

Так Финрод пришел в Пещеры Нарога и стал обустраивать здесь свои подземные палаты да оружейные склады по принципу Менегрота; твердыня эта получила название Нарготронд. Финроду помогали в строительстве гномы Синих гор; и они получили хорошее вознаграждение, ведь изо всех нольдорских лордов Финрод принес с собой в Средиземье наибольшее количество сокровищ из Тириона. Именно в тот период гномы создали для него ожерелье Наугламир — знаменитейшее из их творений Поздних Дней. То было искусное сплетение золотых нитей, в которые были вправлены бесчисленные драгоценные камни из Валинора; но заключенная в ожерелье сила заставляла его казаться легким, словно льняное кружево, и на любой шее смотреться изящно и очаровательно.

Финрод вместе со многими своими эльфами переселился в Нарготронд, и на языке гномов его стали называть Фелагунд — Высекатель Пещер; это имя носил он до самой своей смерти. Но в пещерах близ Нарога Финрод-Фелагунд поселился не первым.

Сестра его Галадриэль отказалась перебраться в Нарготронд, поскольку в Дориате проживал Келеборн, родич Тингола, и они с Галадриэль пылко любили друг друга. Она осталась в Сокрытом Королевстве, и, проживая вместе с Мелиан, научилась от нее многим наукам и премудростям Средиземья.

Тургон же никак не мог выбросить из памяти город на холме, прекрасный Тирион с его высокой башней и деревом, и потому не нашел в этих землях того, что искал. Он вернулся в Невраст и поселился в Виньямаре, стоявшем на берегу моря.

А на следующий год ему вновь явился Ульмо, и приказал возвращаться в одиночку в долину Сириона. Тургон повиновался и, следуя указаниям Ульмо, обнаружил Тумладен, укромную долину в Опоясывающих горах, в центре которой возвышался каменный холм. Вернувшись в Невраст, он не стал никому рассказывать о своей находке, но принялся разрабатывать план постройки города по примеру Тириона-на-Туне, о котором так тосковало в изгнании его сердце.

Тем временем Моргот, поверивший донесениям своих разведчиков о том, что нольдорские лорды стали выбираться за пределы Белерианда и мало помышляли о войне, организовал набег с целью выяснить уровень бдительности и военной мощи своих противников. В очередной раз собралось в поход его воинство, и нежданно-негаданно для эльфов задрожала на севере земля, из трещин в ней взметнулись языки пламени, а Железные горы принялись извергать в небо раскаленный дым; и вскоре на равнины Ард-Галена хлынули орочьи орды. Оттуда они промаршировали сквозь промытое в скалах водой Ущелье Сириона на западе и пришли с востока на земли Маглора, просочившись туда через проход между холмами Маэдроса и отрогами Синих гор.

Но Фингольфин с Маэдросом не дремали, и пока остальные преследовали разрозненные орочьи отряды, забиравшиеся вглубь Белерианда, чтобы сеять здесь хаос и разрушения, их войска обрушились с обеих сторон на основную армию орков в Дортонионе. Разгромив прислужников Моргота, они преследовали их через весь Ард-Гален, и к тому времени, как вдали показались врата Ангбанда, добили их всех до единого. То было третье из великих сражений за Белерианд, названное впоследствии Дагор Аглареб — Славная Битва.

Битва эта была одновременно и победой, и предупреждением; эльфийские лорды восприняли намек и стали стягивать свои силы, усилили сторожевые посты и передвинули осадный лагерь ближе к Ангбанду. Осада эта длилась почти четыре столетия.

Еще долгое время после разгромного поражения в Славной Битве приспешники Моргота не казали носа из-за ворот своей крепости, страшась гнева нольдорцев. Фингольфин хвастливо утверждал, что выбраться за оцепление Эльдар или незаметно напасть на них Моргот сможет только в том случае, если в их собственном стане найдутся предатели. Однако захватить Ангбанд нольдорцам все же оказалось не по силам, и возможности вернуть сильмарили так и не представилось.

За время Осады военные действия целиком и полностью не прекращались, ибо Моргот каждый раз придумывал все новые хитрости, время от времени посылая противнику испытания на прочность. Да и толком окружить твердыню Моргота не представлялось возможным: с двух сторон ее защищали Железные горы, из неровного частокола которых высоко вздымались пики Тангородрим; для эльфов они оказались непроходимы, поскольку были плотно укутаны покровом снега и льда. Таким образом, нападение с севера и с тыла Морготу не грозило, и именно оттуда его разведчики время от времени пробирались окольными тропами в Белерианд.

Наиглавнейшей задачей Моргота было посеять разлад в стане Эльдар, поэтому он отдал своим оркам приказ брать живыми всех, кого только возможно, и тащить их в Ангбанд. Некоторые из пленников были в таком ужасе от увиденного, что их даже не обязательно было держать в цепях; из страха перед Морготом они повиновались ему и исполняли приказания везде, где бы впоследствии не оказались. Так Моргот сумел разжиться ценной информацией о том, что произошло со времени мятежа Феанора, и она немало его порадовала, ибо ясно говорила о том, что у его противников имеется немало разногласий между собой.

Прошло еще около ста лет со времен Славной Битвы, и Моргот однажды задумал захватить Фингольфина врасплох (бдительность Маэдроса была ему хорошо известна). Он выслал свою армию на заснеженные просторы севера, откуда они свернули на запад, а затем на юг, и таким образом оказались на побережье у залива Дренгист — примерно тот же путь проделал Фингольфин, ведя свой народ с Дрейфующих Льдов. Орки пробрались в Хитлум с запада, но здесь их вовремя заметили, и Фингон обрушился на них среди холмов у самого устья залива; многие из нападавших были оттеснены в море.

Битва эта не упоминается в числе великих сражений, поскольку орков было сравнительно немного, и участие в ней принимали лишь обитатели Хитлума. Однако за ней последовали долгие спокойные годы, в течение которых Моргот не осмеливался на открытые нападения, прекрасно понимая, что орки без должного руководства нольдорцам не ровня; и он погрузился в мрачные раздумья, изобретая новые способы добраться до противника.

И вот прошло еще сто лет. Однажды ночью из ворот Ангбанда вышел Глаурунг, первый из Урулоки — огнедышащих рептилий Севера. Он был еще молод и не успел толком подрасти, ибо жизнь драконов протекает долго и медленно; однако эльфы при виде его бежали в ужасе к Эред Ветрин и в Дортонион, позволяя Глаурунгу без препятствий пройти по Ард-Галену.

Затем лорд Хитлума Фингон выехал против него с отрядом конных лучников и взял в кольцо; Глаурунг, чья броня была еще довольно уязвима, не смог выдержать атаки и бежал обратно в Ангбанд, где и затаился на долгие годы. Фингон за свои свершения получил всеобщее признание ликующих нольдорцев; немногие догадались призадуматься о значении этой новой напасти. Моргот же был весьма недоволен тем, что Глаурунг так рано открыл противнику факт своего существования.

После победы над драконом воцарился мир, длившийся в течении двух столетий. За все это время произошло лишь несколько незначительных стычек, и Белерианд процветал, накапливая богатства. Под защитой северных отрядов нольдорцы возвели свои дома и башни; в те дни ими было создано немало прекрасных вещей, сочинено поэм, сложено преданий и написано научных трудов.

В некоторых частях Белерианда Нольдор и Синдар смешались, образовав единый народ, говорящий на одном языке; нольдорцы выделялись из их среды интеллектом и физической силой. Они предпочитали строить из камня и селились, как правило, на склонах холмов и вообще на открытой местности. Синдарцы же обладали более тонким музыкальным слухом и чудесными голосами, и сравниться с ними певческим искусством мог лишь Маглор, сын Феанора. Они обитали в лесах и у берегов рек; а некоторые из Серых эльфов продолжали кочевать туда-сюда, нигде не останавливаясь подолгу и слагая песни о своих путешествиях.

ГЛАВА 14. О Белерианде и его Королевствах

Далее описываются земли, расположенные на севере западного Средиземья, какими они были в древности, когда в них пришли Нольдор. Еще здесь рассказывается о том, как вожди Эльдар управляли своими королевствами и держали Осаду Ангбанда после Дагор Аглареб, третьей из битв за Белерианд.

В стародавние времена воздвиг Мелькор на севере мира Железные горы, призванные служить защитой его цитадели Утумно; изгибающейся с востока на запад грядой возвышались они у границ лежавших под вечными снегами областей. Еще одну крепость за стеной Эред Энгрин на западе, где горная цепь сворачивала обратно на север, Мелькор построил для того, чтобы быть готовым к возможному нападению из Валинора. И когда он вернулся в Средиземье, то обосновался в бесконечных подземных лабиринтах Ангбанда — Железном Аду; ведь после Войны Богов Валар так спешили покончить с его твердыней Утумно, что не потрудились полностью сравнять Ангбанд с землей и обыскать его глубочайшие подземелья.

Моргот проложил под Эред Энгрин длинный туннель, выход из которого находился на юге гряды, и установил здесь огромные врата. Именно за этими вратами вровень с горными вершинами возвышались вулканические пики Тангородрима, созданные из золы и шлака подземных кузниц крепости, а также пород, оставшихся после рытья туннеля. Эти черные пики были невероятно высоки; из жерл на их вершинах постоянно валил тяжелый, зловонный дым.

За вратами Ангбанда на многие мили простиралась выжженные и загрязненные равнины Ард-Галена, на которых после восхода Солнца все же сумела пробиться чахлая растительность. Так что, пока Ангбанд пребывал в осаде и адские врата его были плотно закрыты, даже на потрескавшейся земле и среди битых камней можно было иногда заметить кой-какую зелень.

К западу от Тангородрима лежала Земля Туманов — Хизиломе, названная так нольдорцами из-за туч, что напустил туда Моргот, когда они стояли в тех краях своим первым лагерем; местные же Синдар дали ей название Хитлум. Во времена Осады Ангбанда земля эта была прекрасна, несмотря даже на то, что воздух здесь был прохладен, а зимы случались весьма суровыми. На западе Хитлума возвышалась стена Эред Ломин — Откликающихся гор, подходившая близко к побережью; с востока и юга его защищала протяженная дуга Эред Ветрин — Тенистых гор, смотревшая своими восточными склонами на Ард-Гален, а южными — на долину Сириона.

Хитлум защищали Фингольфин с Фингоном. Большая часть народа Фингольфина обитала в Митриме, по берегам огромного озера; Фингон же отвечал за Дор-ломин, лежавший к западу от гор Митрима. Однако их основная цитадель располагалась у Эйтель Сирион, на востоке Эред Ветрин, откуда они продолжали наблюдать за Ард-Галеном. Их табуны свободно перемещались по этой равнине, забредая даже в тень, отбрасываемую Тангородримом, поскольку несколько лошадей, что они привели с собой, дали многочисленное потомство, а трава Ард-Галена была зеленой и сочной. Многие из самцов-производителей прибыли сюда аж из Валинора и были подарены Фингольфину Маэдросом в качестве возмещения понесенных товарищем в дороге потерь; ведь свое добро Маэдрос доставил в Средиземье на корабле.

К западу от Дор-ломина, у подножья Откликающихся гор, которые к югу от залива Дренгист сворачивали вглубь материка, простирался Невраст. На синдарине название это означает "Ближний Берег", и поначалу его носило все побережье к югу от Дренгиста; однако впоследствии так стали называть только земли, лежавшие между заливом и горой Тарас. Здесь многие годы правил Тургон Мудрый, сын Фингольфина; королевство его с одной стороны ограничивало море, а с другой — Эред Ломин и холмы, плавно переходившие в пики Эред Ветрин на западе — от Иврин до горы Тарас, возвышавшейся на мысу.

Некоторые считали, что Невраст относится скорее к Белерианду, нежели к Хитлуму, поскольку местность здесь была не так сурова. Ее овевали влажные морские ветра, и при этом она была защищена от холодных северных, что обдували Хитлум. Невраст представлял собой низменность, окруженную горами и стеной прибрежных скал, что возносились намного выше расположенных за ними равнин. Здесь не протекала ни одна река, зато в самом центре имелось большое озеро, не имевшее четких очертаний и твердых берегов, поскольку было окружено обширными топями. Из-за огромного количества селившихся здесь птиц, полюбивших высокие тростники и мелководные заводи, называли этот водоем Линайвен, Птичьим Озером.

По пришествии нольдорцев в Неврасте уже проживало немало Серых эльфов, селившихся ближе к побережью, особенно близ горы Тарас на юго-западе; ведь именно сюда любили приходить в былые времена Ульмо и Оссе. Все они охотно приняли Тургона в качестве своего повелителя, и здесь смешение народов Нольдор и Синдар происходило куда стремительней, чем в остальном Белерианде. Тургон долгое время обитал в усадьбе, названной Виньямаром, что стояла на берегу моря у подножья горы Тарас.

К югу от Ард-Галена простиралось обширное взгорье, называвшееся Дортонионом. Оно раскинулось на шестьдесят лиг с запада на восток; часть его поросла густыми хвойными лесами, особенно на севере и на западе. Равнинные территории плавно переходили в лишенное растительности, открытое всем ветрам высокогорье, где у подножья острых скал, чьи вершины возносятся выше пиков Эред Ветрин, образовалось множество каровых озер. На юге Дортонион внезапно заканчивался обрывами, с которых виден был Дориат.

С северных косогорий Дортониона сыновья Финарфина Ангрод и Аэгнор, бывшие вассалами своего брата Финрода, правившего в Нарготронде, лицезрели просторы Ард-Галена. Народа здесь обитало немного, поскольку земли были неплодородны; но скалистая местность позади них словно нарочно была создана служить естественным бастионом, штурмовать который Моргот если и осмелился бы, то не сразу и очень неохотно.

Меж Дортонионом и Тенистыми горами лежала узкая долина, покатые склоны которой густо заросли соснами; сама же она была покрыта травянистым ковром, ибо через долину эту бежал Сирион, неся свои воды в Белерианд. Ущелье Сириона удерживал Финрод; на островке Тол Сирион посреди реки он возвел мощную сторожевую башню, названную Минас Тирит. Однако после постройки Нарготронда он вверил сию башню заботам своего брата, Ородрета.

Огромная, процветающая страна Белерианд лежала по обе стороны от великой реки — Сириона, воспетого во многих песнях. Проистекал он из Эйтель Сирион, затеем огибал по краю Ард-Гален и нырял в ущелье, становясь все полноводнее от множества потоков с гор. Отсюда Сирион поворачивал на юг и нес туда свои воды около ста тридцати лиг, вбирая в себя воды многочисленных притоков, пока не извергался мощнейшим потоком, разделившимся на несколько устий, в залив Балар. Следуя за течением Сириона с севера на юг, можно было встретить по пути лежавшие по правую сторону от него, в Западном Белерианде, Бретильский лес (меж Сирионом и Тейглин), да королевство Нарготронд (между Тейглин и Нарогом).

Нарог брал свое начало в водопадах Иврин на южных кручах Дор-ломина, и тек около восьмидесяти лиг, прежде чем слиться с Сирионом в Нан-татрен, Земле Ив. К югу от Нан-татрен расстилались покрытые цветами луга и местность была малонаселенной; далее, близ устий Сириона, лежали только болота и тростниковые островки, а в песках его дельты обитали лишь морские птицы.

Королевство Нарготронд захватывало территории и к западу от Нарога, вплоть до реки Неннинг, что впадала в море близ Эглареста. Таким образом, Финрод стал безраздельным повелителем всех эльфов Белерианда, проживавших между Сирионом и морем, за исключением разве что эльфов Фалас. Обитавшие там эльфы-моряки подчинялись собственному лорду, Кирдану Кораблестроителю; но между ним и Финродом всегда существовали дружба и сотрудничество, и именно нольдорцы помогли Фалатрим заново отстроить Бритомбар и Эгларест. Обнесенные высокими стенами, они стали прекрасными и процветающими городами-гаванями, с каменными набережными и причалами.

На мысу к западу от Эглареста Финрод возвел Барад Нимрас, цитадель, с башен которой можно было наблюдать за западным морем. Хотя, как показало время, необходимости в том не было, поскольку Морготу и в голову не могло прийти пытаться строить флот для нападения на Белерианд с моря. Все его прислужники так и шарахались от воды, и загнать их в воду возможно было лишь в случае крайней на то необходимости.

При помощи эльфов из Гаваней нарготрондцы построили несколько кораблей и поплыли на них исследовать остров Балар, в котором они видели свой последний оплот на случай, если нагрянет зло. Однако им не было суждено поселиться там.

К тому времени королевство Финрода было величайшим изо всех, хотя он и был моложе остальных нольдорских лордов — Фингольфина, Фингона и Маэдроса. Однако Фингольфин по-прежнему считался верховным повелителем Нольдор, а следом за ним по значению числился Фингон, хотя их собственное королевство включало в себя лишь северные земли, Хитлум. Причина этого крылась в том, что обитавшие там эльфы были самими отважными и закаленными в сражениях, и именно их сильнее всего боялись орки и ненавидел Моргот.

По левую сторону от Сириона лежал Восточный Белерианд, на сотню лиг простиравшийся до Гелиона и границ Оссирианда. Первой между Сирионом и Миндебом лежала под пиками Криссайгрим, обителью орлов, пустынная земля Димбар. Меж Миндебом и верхним течением Эсгальдуина находился запретный Нан Дунгортеб; местность эта была внушала всем безотчетный страх, ведь несмотря на то, что с одной стороны сила Мелиан отгораживала от нее северные границы Дориата, с другой свешивались с Дортониона отвесные кручи Эред Горгорота, гор Ужаса. Сюда, как уже говорилось ранее, бежала от хлыстов балрогов Унголиант и некоторое время обитала здесь, наполняя овраги и ущелья своим смертельным мраком. И даже когда она покинула эту местность, жуткое ее потомство продолжало рыскать среди скал и плести в них свои зловещие паутины. Скудные воды, что текли с Эред Горгорот, были отравлены, и пить их было нельзя; сердца тех, кто когда-либо пробовал их, навсегда окутывались тенями сумасшествия и отчаяния.

Все живое сторонилось этих земель, и нольдорцы пересекали Нан Дунгортеб лишь в случае крайней нужды, избирая дорогу поближе к Дориату и подальше от проклятых холмов. Путь этот был проложен задолго до возвращения в Средиземье Моргота; ступивший на него выходил на восток, к Эсгальдуину, где до сих пор, со времен Осады, стоял каменный мост Иант Таур. Отсюда, пройдя через Дор Динен, Тихие Земли, и перейдя Ароссиах (переправа через Арос), можно было попасть к северным границам Белерианда, где обитали сыновья Феанора.

К югу лежали защищенные леса Дориата, обиталище Скрытого Короля Тингола, в чье королевство можно было попасть лишь с его разрешения. Лес Нельдорет, северную и самую меньшую его часть, на востоке и юге ограничивал темный поток Эсгальдуина, изгибавшийся на запад в центре этих земель, а меж Аросом и Эсгальдуином раскинулся более обширный и дремучий Регион. На южном берегу Эсгальдуина, где он поворачивал на запад, к Сириону, расположились Пещеры Менегрота; остальная часть Дориата находилась к востоку от Сириона, за исключением лишь узкой лесной полосы меж слиянием Тейглин и Сириона и Сумеречными Прудами. Лес этот, где росли большие и раскидистые дубы, жители Дориата называли Нивримом, Западным Пограничьем; Завеса Мелиан захватывала и его территории, чтобы хоть какая-то часть течения Сириона, который так полюбился почитавшей Ульмо королеве, находилась под властью Тингола.

На юго-западе Дориата, где Арос впадал в Сирион, по обоим берегам реки раскинулись большие пруды и болота, и здесь река замедляла свой ход, после чего распадалась на несколько потоков. Местность эту, укрытую чарами Дориата, называли Аэлин-уйяль, Сумеречными Прудами, поскольку над нею постоянно клубились туманы. Вся северная часть Белерианда постепенно понижалась к югу, а затем становилась плоской; именно поэтому воды Сириона здесь застаивались. Но южнее Аэлин-уйяль земля вдруг резко обрывалась вниз отвесной стеной; таким образом, течение Сириона разделялось этим перепадом на верхнее и нижнее.

Обрывы, если смотреть на них с юга, казались бесконечной цепью холмов, тянущихся от Эглареста за Нарогом на западе до Амон Эреб на востоке, откуда уже был смутно виден Гелион. Нарог низвергался с этих холмов через глубокое ущелье с ревущими порогами, однако без водопада; а на западном его берегу земля плавно поднималась, переходя в обширные, поросшие лесом высокогорья Таурен-Фарот. С западной стороны ущелья, где стремительно несся с Верхнего Фарота в Нарог короткий и пенный поток Рингвиль, Финрод и основал Нарготронд.

Лигах в двадцати пяти к востоку от ущелья Нарготронда, в окрестностях Сумеречных Прудов, Сирион ниспадал с северных высот могучим водопадом, а затем внезапно нырял под землю, в глубокие тоннели, пробитые весом огромного количества падавшей сверху воды. На поверхность Сирион выходил вновь в трех лигах к югу, с громким ревом и водяной пылью вырываясь из-под каменных арок у подножья холмов, названных Вратами Сириона.

Разделяющий северный и южный Белерианд обрыв, тянущийся от Нарготронда к Рамдалю, что на востоке Белерианда, называли Андрамом, Длинной Стеной, а Рамдаль — Концом Стены. На востоке перепад становился более пологим; долина Гелиона неуклонно понижалась к югу, и хотя у этой реки не было ни водопадов, ни порогов на всем ее протяжении, течение ее было стремительнее, чем у Сириона.

Между Рамдалем и Гелионом возвышался одинокий холм Амон Эреб, очень большой, но пологий; однако он казался выше, чем был на самом деле из-за того, что рядом не было других возвышенностей. На этом холме погиб Денетор, лорд Нандор, обитавший некогда в Оссирианде; он пришел на помощь Тинголу со своими войсками, когда орки впервые объявились в Белерианде большими силами и нарушили спокойствие страны. На Амон Эреб, после великого поражения, обитал и Маэдрос.

На юге от Андрама, меж течениями Сириона и Гелиона, простирались дикие земли, поросшие нехожеными лесами, куда забредала разве что пара-тройка скитальцев из Темных эльфов. Называли эту местность Таур-им-Дуинат, Лес Между Реками.

Длинным и полноводным был Гелион; свое начало он брал в двух источниках и поначалу тек двумя рукавами. Нижний Гелион стекал с холма Химринг, а Верхний спускался с горы Рерир. Когда эти два рукава встречались, Сирион нес свои воды на юг около сорока лиг, прежде чем в него вливался первый из притоков. Протяженность Гелиона от самых истоков до места впадения в море была вдвое большей, нежели у Сириона, хотя русло его было не настолько полноводным; ведь в Хитлуме и Дортонионе, где берет начало Сирион, выпадает намного больше осадков, чем на востоке.

Шесть притоков Гелиона несли к нему свои воды с гор Эред Люин: Аскар (позднее переименованная в Ратлориэль), Талос, Леголин, Брильтор, Дуйльвен и Адурант; все они были быстрыми и своенравными потоками, низвергавшимися с высоких гор. Между Аскар на севере и Адурантом на юге, а также между Гелионом на западе и Эред Люином на востоке лежала зеленая страна Оссирианд, или Семиречье. Адурант примерно на середине своего течения разделялся ненадолго, а затем сливался вновь; остров, что образовался меж двумя этими рукавами, назывался Тол Гален, Зеленый остров. Здесь жили после своего возвращения Берен с Лютиен.

В Семиречье, защищенные речными потоками, обитали Зеленые эльфы; ведь после Сириона Ульмо сильнее всех прочих западных вод любил Гелион. Эльфы Оссирианда так хорошо знали леса, что случайный путник вполне мог пройти всю их страну насквозь и так и не встретить ни одного из них. И весной, и летом эльфы эти одевались в зеленое, и звуки их пения разносились далеко по окрестностям, достигая даже западного берега Гелиона. Именно поэтому Нольдор называли эту страну Линдоном — страной музыки, а горы, возвышавшиеся за нею — Эред Линдон, ведь они впервые увидели их из Оссирианда.

К востоку от Дортониона пограничье Белерианда было наиболее уязвимо для нападения, и лишь невысокие холмы защищали долину Гелиона на севере. В этой местности, в приграничье Маэдроса и лежащих за ним землях, обитали сыновья Феанора со своим многочисленным народом. Их всадники нередко забирались на обширные северные равнины — пустой и безжизненный Лотланн, расположенный восточнее Ард-Галена, опасаясь того, что Моргот решит предпринять вылазку в Восточный Белерианд.

Главная цитадель Маэдроса стояла на Химринге, Вечнохолодном холме; был он довольно широким и безлесым, с плоской вершиной, и окружен менее высокими холмами. Между Химрингом и Дортонионом имелся проход, отвесно поднимавшийся к западу — перевал Аглон, ведущий в Дориат; сквозь него с севера постоянно дули холодные, колючие ветра. Однако Келегорм с Куруфином все же укрепили этот перевал и надежно его защищали, также как и все земли Химлад, лежавшие к югу, меж рекой Арос и его притоком Келоном, бравшем начало с Химринга.

Меж рукавами Гелиона разместился сторожевой пост Маглора, ведь здесь холмов не было совсем, и именно этим путем орки пришли в Восточный Белерианд перед Третьей Битвой. Поэтому в этом месте Нольдор сосредоточили основные силы кавалерии, а в горах к востоку от Бреши Маглора укрепился народ Карантира. Здесь выступала из общего горного массива Эред Линдон высокая гора Рерир; а между ней и Эред Линдон находилось затененное со всех сторон горами озеро Хелеворн. У его темных и глубоких вод и поселился Карантир.

Всю землю меж Гелионом и горами, а также меж горой Рерир и рекой Аскар, нольдорцы называли Таргелионом, что означает "земли за Гелионом", или Дор Карантиром, "землями Карантира"; именно здесь Нольдор впервые встретились с гномами. Однако до пришествия Нольдор Серые эльфы называли эти территории Талат Рунен — Восточным Долом.

Таким образом, безраздельными властителями Восточного Белерианда стали сыновья Феанора, хотя их народ в те времена обитал в основном на севере; на юг они забредали лишь ради охоты в тамошних лесах. Однако именно там поселились охотники Амрод и Амрос, редко бывавшие на севере во время Осады; а некоторые из эльфийских лордов приезжали сюда даже издалека, потому что земли эти, пусть дикие и нехоженые, были все же прекрасны. Чаще всего наведывался Финрод Фелагунд, бывший большим любителем попутешествовать и забредавший во времена своих странствий в Оссирианд, где заслужил уважение и дружбу Зеленых эльфов. Однако через Эред Линдон, где заканчивались их владения, никто из нольдорцев не перебирался; поэтому новости из восточных областей доходили до Белерианда не всегда, да и то с большим запозданием.

ГЛАВА 15. О Нольдор в Белерианде

Говорят, что Тургон из Невраста обнаружил скрытую долину Тумладен по подсказкам Ульмо; и что она (как станет известно впоследствии) располагалась к востоку от верхнего бассейна Сириона, в кольце высоких, отвесных гор, и ни одно живое существо не могло пробраться туда, за исключением лишь орлов Торондора. Однако существовал все же один проход, глубоко под горами, что выдолбили в толщах камня стремившиеся к Сириону потоки; именно этот путь и обнаружил Тургон, пришел по нему на зеленую равнину посреди гор и увидел одиноко стоявший посреди нее каменный остров-холм (ведь в далекие древние времена на месте этой равнины находилось огромное озеро). Он моментально осознал, что нашел место исполнения своих желаний, и решил построить на холме город, в память о Тирионе-на-Туне; однако ему пришлось на какое-то время вернуться в Невраст, хотя отныне им целиком овладели мысли о том, как исполнить поскорее свой замысел.

После Дагор Аглареб беспокойство, что поселил в его сердце Ульмо, вновь вернулось к Тургону, поэтому он поспешно призвал к себе множество отважных и умелых представителей своего народа, и тайком повел их в скрытую долину. Здесь они принялись возводить задуманный Тургоном город; они установили сторожевые посты, чтобы никто не смог застать их за работой, а власть Ульмо, бежавшая в водах Сириона, охраняла их. Но Тургон большую часть времени по-прежнему проводил в Неврасте, и лишь спустя пятьдесят два года тайного строительства ему сообщили, что город совершенно готов.

Согласно преданиям, Тургон назвал его на языке эльфов Валинора Ондолинде, Скалой Поющих Вод, потому что из холма било множество источников; однако на синдарине название изменилось, превратившись в Гондолин, Скрытую Скалу.

Тургон принялся собираться в путь из Невраста в Гондолин, намереваясь оставить свою обитель в Виньямаре у моря, и тут к нему вновь пришел с известием Ульмо.

— Наконец ты отправляешься в Гондолин, Тургон, — сказал ему Повелитель Вод. — Я обладаю властью в долине Сириона и во всех его водах и потому сделаю так, что никто не сможет проследить твоего отхода либо найти скрытый проход в долину против твоей воли. Долее всех прочих королевств Эльдалие простоит Гондолин против Мелькора. Однако не привязывайся больше необходимого к делу рук своих и сердечных помыслов; помни, что истинная надежда Нольдор лежит на Западе и приходит с Моря.

Затем он напомнил Тургону, что на нем по-прежнему лежит проклятье Мандоса, избавить его от которого у Ульмо недостаточно власти.

— Может статься, что проклятье Нольдор найдет тебя раньше, и в стенах твоих свершится предательство; они окажутся тогда в смертельной опасности. Однако если таковая угроза возникнет, то из самого Невраста тебя придет предупредить тот, кто средь всех пожаров и прочих бед принесет надежду эльфам и людям. Поэтому оставь в этом доме доспехи и меч, чтобы в грядущие годы он смог найти и взять их; таким образом ты сможешь безошибочно узнать его. — И Ульмо объяснил Тургону, каким должен быть шлем, кольчуга и меч, что ему надлежало оставить в Виньямаре.

Затем Ульмо вернулся в море, а Тургон выслал вперед весь свой народ, а также третью часть нольдорцев Фингольфина вкупе с еще большим отрядом Синдар. Они уходили группами, пробираясь тайком в тенях Эред Ветрин, и в конце концов дошли до Гондолина незамеченными; и никто не знал, куда они ушли. Последним отправился в дорогу Тургон. Он молча проделал путь через холмы вместе со своими домочадцами, а затем прошел через горные врата, и те замкнулись за его спиной.

Прошли долгие годы, и никто не входил за это время в Гондолин, за исключением лишь Хурина да Хуора; воинство Тургона не покидало его пределов вплоть до Года Плача, что наступил спустя триста пятьдесят с лишним лет. Но за кольцом гор народ Турина рос и процветал, вкладывая свое ремесленное искусство в бесконечные труды; и со временем Гондолин на Амон Гварет стал таким прекрасным, что мог бы соперничать даже с лежавшим за Морем Тирионом. Высоки были его белые стены и плавны изгибы лестничных пролетов, а над городом выше всех вздымалась Башня Короля. Там играли и переливались фонтаны, а во дворе Тургона стояли подобия древних Деревьев, которые он смастерил собственноручно; одно дерево, изваянное из золота, называлось Глиндаль, а второе, чьи цветы были сделаны из серебра — Бельтиль. Но великолепнее всех прочих чудес Гондолина была Идриль, дочь Тургона, которую прозвали Келебриндаль — Среброногая; волосы ее были подобны золоту Лаурелин до злодеяния Мелькора. В общем, Тургон долгое время жил в блаженстве и спокойствии, а Невраст пребывал в запустении и был необитаем вплоть до разрушения Белерианда.

***

Пока строился в великой тайне Гондолин, Финрод Фелагунд вгрызался в толщи скал в своем Нарготронде; сестра же его Галадриэль, как уже говорилось ранее, обитала в королевстве Тингола, Дориате. Временами Мелиан с Галадриэль беседовали о славных былых деньках в блаженном Валиноре; но о темном часе смерти деревьев Галадриэль заводить речи не решалась, каждый раз замолкая на полуслове. Однажды Мелиан сказала ей:

— На тебе и твоем народе лежит некое скорбное бремя. Это я вижу, но подробности скрыты от моего взора; ибо ни зрением, ни мыслью не могу я получить вестей о происходящем или уже произошедшем на Западе. Тень лежит надо всей землей Амана, простираясь далеко в море. Почему же ты отказываешься рассказать мне что-нибудь об этом?

— Те невзгоды уже в прошлом, — отвечала Галадриэль. — И я не хочу омрачать своего радостного существования здесь тяжелыми воспоминаниями. Ведь возможно, впереди грядет еще немало скорби, хотя надежда на лучшее по-прежнему сияет ярко.

Тогда Мелиан заглянула ей в глаза и произнесла:

— Я не верю в то, что Нольдор пришли сюда в качестве посланцев Валар, как они утверждали вначале; и не верю, что они прибыли на помощь в час нашей нужды. Нольдор никогда не говорят о Валар, а их лорды не передали Тинголу никакого сообщения — ни от Манве, ни от Ульмо, ни даже от его брата, короля Ольве, ни от его собственного народа, что пересек море. Почему, ответь мне, Галадриэль, благородные нольдорцы покинули Аман, словно изгнанники? Что за зло лежит на сыновьях Феанора, что они стали такими высокомерными и заносчивыми? Скажи, ведь мои догадки близки к правде?

— Близки, — вынуждена была согласиться Галадриэль. — Вот только нас не изгоняли; мы ушли по своей воле, хотя и против воли Валар. А рискнули мы и пошли наперекор Валар с единственной целью: отомстить Морготу и вернуть то, что он украл.

Затем Галадриэль поведала Мелиан о сильмарилях и об убийстве короля Финве в Форменосе; однако она умолчала о Клятве, о братоубийственной резне и о сожжении кораблей в Лосгаре. Мелиан почувствовала недомолвки и сказала:

— Много нового ты рассказала мне, и еще о многом я догадываюсь сама. Тьмой была окутана ваша долгая дорога из Тириона, но я вижу там зло; Тинголу не мешало бы узнать о нем, чтобы знать, как действовать.

— Возможно, — сказала на это Галадриэль. — Но узнает он об этом не от меня.

Больше Мелиан не заговаривала с ней об этом, но королю Тинголу рассказала все, что ей удалось узнать о сильмарилях.

— Дело серьезное, — сказала ему она. — Намного серьезнее, чем думают сами нольдорцы; ведь Свет Амана и судьбы всей Арды заключены теперь в этих вещах, творениях Феанора, которого уже нет на свете. Я предвижу, что вернуть их не удастся, даже при всей мощи Эльдар; мир будет разрушен в грядущих войнах, прежде чем сильмарили удастся отобрать у Моргота. Взгляни! Уже убит Феанор, а с ним и многие другие, как я полагаю; но первой смертью, что они принесли и принесут еще многим, была смерть твоего друга, Финве. Его убил Моргот, который затем бежал из Амана.

Тингол, опечаленный известиями и дурными предчувствиями, долго молчал; затем произнес:

— Теперь-то я наконец понимаю, почему пришли с Запада Нольдор, раньше я немало этому удивлялся. Не на помощь нам они примчались (разве что, случайно так вышло); ибо тех, кто остался в Средиземье, Валар предоставили самим себе до случая крайней нужды. А пришли нольдорцы за мщением и компенсацией. Но тем более верными соратниками против Моргота они будут нам; уж с ним-то они никогда не заключат мира.

На это Мелиан возразила:

— Действительно, они пришли сюда за этим; однако есть и другие причины. Остерегайся сыновей Феанора! На них лежит печать гнева Валар; они свершили зло, я почти уверена в этом — и в Амане, и по отношению к их собственным сородичам. Скорбь лишь на время усыпила разногласия меж правителями Нольдор.

— Мне-то что до этого? — спросил тогда Тингол. — О Феаноре я получал лишь поверхностные доклады, и заслуги его представляются немалыми. О сыновьях его, к сожаленью, мне известно и того меньше; однако я уверен в том, что они — заклятые враги нашего врага.

— Их мечи и советы обоюдоостры, — заметила на это Мелиан; больше они на эту тему не разговаривали.

Вскоре среди Синдар поползли слухи о содеянном Нольдор до того, как те пришли в Белерианд. Не было никаких сомнений в том, откуда подул ветер — некрасивая правда была щедро приправлена и отравлена ложью. Однако Синдар были не были чрезмерно подозрительны и доверяли словам, и (как и следовало ожидать) именно их выбрал Моргот мишенью для своего первого обмана; ведь Синдар совсем его не знали. Кирдан, услышав эти темные слухи, был серьезно обеспокоен, но он был мудр и быстро осознал, что правда это или ложь, распускают такие слухи в эти мрачные времена неспроста; хотя злой умысел ему виделся со стороны нольдорских лордов, явно имевших меж собой разногласия. Поэтому-то Кирдан и отправил посланцев к Тинголу, сообщить ему об услышанном.

Так случилось, что в то время гостили у Тингола сыновья Финарфина, пришедшие повидаться со своей сестрой Галадриэль. Тингол, получив сообщение Кирдана, в крайнем раздражении бросил Финроду:

— Хорошую же ты мне службу сослужил, родич, умолчав о таких делах! Но теперь мне известно о злодеяниях, совершенных Нольдор.

— Что же плохого я сделал тебе, лорд? И что за беды принесли Нольдор в твое королевство, что так тебя опечалили? Ни против тебя, ни против твоего народа они никогда не замышляли ничего дурного, и тем более не делали.

— Поражаюсь я тебе, сын Эарвен, — фыркнул Тингол. — Ты приходишь в дом своего родственника с руками, обагренными кровью народа твоей матери, но не ищешь ни оправданий, ни прощения!

Обвинение сильно задело Финрода, но он смолчал, поскольку не мог защитить себя, не обвинив кого-то из других лордов Нольдор; а ему не хотелось делать этого перед Тинголом. Но в сердце Ангрода при воспоминании о словах Карантира поднялась горечь, и он воскликнул:

— Повелитель, я не знаю, какую ложь ты слышал, и от кого; но наши руки не обагрены кровью. Виноваты мы лишь в том, что позволили себе заблуждаться — наслушались речей Феанора и оказались околдованы ими, будто вином; но ненадолго. Мы не совершали на пути никаких злодейств, но и сами немало пострадали; однако мы простили тех, по чьей вине это произошло. И за это нас называют твоими доносчиками, изменниками Нольдор, хотя это неправда, как тебе прекрасно известно — ведь лишь из верности своему народу мы ни слова тебе не сказали, чем и заслужили твой гнев. Но мы не желаем признавать за собой чужой вины, поэтому выслушай теперь, что там произошло на самом деле.

И Ангрод с горечью поведал Тинголу о сыновьях Феанора, рассказал о резне в Альквалонде и Проклятии Мандоса, а также о сожжении кораблей в Лосгаре. А под конец вопросил:

— Так неужто после всех мучений, что мы претерпели на Дрейфующих Льдах, мы должны теперь носить еще и клеймо братоубийц и изменников?

— Проклятие Мандоса лежит и на вас, — заметила на это Мелиан. Но Тингол, прежде чем заговорить, надолго задумался.

— Ступайте же! — повелел, наконец, он. — Ибо сейчас мое сердце пылает от гнева. Позже можете возвратиться, если пожелаете; я не закрою для вас свои двери, ведь вы все же мои родственники, запутавшиеся в сетях зла, свершиться которому не помогали. С Фингольфином и его народом я также сохраню дружеские отношения, ибо они жестоко поплатились за то зло, что причинили. И та ненависть, что мы все питаем к Врагу, измыслившему все это коварство, несколько затмевает нашу скорбь. Однако попомните мои слова! Никогда впредь я не желаю слышать языка тех, кто убивал мою родню в Альквалонде! И пока это в моей власти, на нем не будут разговаривать в моем королевстве — я повелю всем Синдар отказаться от языка Нольдор и не отвечать говорящим на нем. А те, кто все же осмелятся его использовать, будут признаны нераскаявшимися братоубийцами и предателями.

Сыновья Финарфина покинули Менегрот с тяжелыми сердцами, предчувствуя, что пророчество Мандоса всегда будет стремиться к исполнению, и что никто из Нольдор, последовавших за Феанором, не сможет избежать тени, павшей на его род. Приказ Тингола был исполнен незамедлительно; при разговоре присутствовали Синдар, которые и разнесли весть за пределы дворца. Впоследствии от речи Нольдор они отреклись по всему Белерианду, и сторонились тех, кто пользовался ею. Однако и сами Изгнанники давно пользовались синдарином, а на Высшей Речи Запада говорили разве что лорды Нольдор, да и то между собой. Речь эта сохранилась лишь как язык знаний и наук, где бы не проживали говорившие на ней.

***

Тургон все еще обитал в Виньямаре, когда была завершена постройка Нарготронда; сыновья Финарфина прибыли туда отпраздновать сие событие, и даже Галадриэль на некоторое время переехала из Дориата в Нарготронд.

Король Финрод Фелагунд не был женат, и Галадриэль однажды полюбопытствовала о причинах этого. Фелагунд, словно озаренный предвидением, отвечал так:

— Я также давал клятву, и должен быть свободен для ее исполнения, а затем унести ее с собой во тьму. Никаких тягот и бремени моего царства не должен унаследовать мой потомок.

Однако говорят, что таких прагматичных мировоззрений он придерживался не всегда, ибо была у него среди Ваньяр возлюбленная, по имени Амари; но она не последовала за ним в изгнание.

ГЛАВА 16. О Маэглине

Дочь Фингольфина, Аредель Ар-Фейниэль, Белая леди Нольдор, проживала вместе со своим братом Тургоном в Неврасте, а затем вместе с ним перебралась в Сокрытое Королевство. Однако ей со временем наскучил защищенный град Гондолин, она соскучилась по своим поездкам по диким землям и прогулкам в лесах, что полюбились ей еще в Валиноре. И когда после постройки Гондолина прошло две сотни лет, она испросила у брата разрешения на отъезд. Тургон был категорически против и долго разрешения не давал, однако она продолжала его упрашивать, и однажды он сказал:

— Поезжай, если не хочешь слушать моих разумных советов, ибо я предчувствую, что это плохо обернется для нас обоих. Но я отпускаю тебя исключительно на поиски нашего брата Фингона; те же, кого я пошлю сопровождать тебя, должны будут сразу после этого вернуться в Гондолин.

Аредель на эти слова обиделась и заявила:

— Я твоя сестра, а не подчиненная, и за пределами твоего королевства поеду туда, куда сочту нужным. А если тебе жалко выделить мне эскорт, то поеду одна.

— Мне ничего для тебя не жалко, — возразил Тургон. — Однако я не хочу, чтобы кто-то вне моих стен знал путь в Гондолин; тебе я полностью доверяю, но я не могу быть уверен в том, что остальные станут держать языки за зубами.

И Тургон выбрал среди своих домочадцев троих лордов в сопровождение Аредель, и приказал им доставить ее в Хитлум, к Фингону (если они, конечно, сумеют убедить ее поехать туда).

— И не теряйте бдительности, ибо Моргот на Севере еще не полностью окружен, и в Средиземье Леди поджидает множество опасностей, о которых ей ничего не известно.

Когда Аредель покинула Гондолин, на сердце Тургона стало тяжело.

У Бритиах, переправы через Сирион, Аредель сказала своим спутникам:

— Теперь сворачивайте не на север, а на юг, потому что в Хитлум я не поеду; сердце мое стремится отыскать сыновей Феанора, моих давних приятелей.

Переубедить ее не представлялось возможным, поэтому небольшой отряд свернул к югу, как она приказала, и вскоре испросил разрешения войти в Дориат. Однако стражи границ отказали им в этом; Тингол запретил пускать за Завесу нольдорцев, за исключением своей родни из дома Финарфина; и тем более тех, кто считал сыновей Феанора друзьями. Поэтому Аредель было сказано:

— В земли Келегорма, куда вы стремитесь попасть, Леди, по территории короля Тингола вы пройти не сможете; вам придется объехать Завесу Мелиан с юга или с севера. Быстрее всего будет воспользоваться дорогой, что ведет на восток от Бритиах, через Димбар и вдоль северных границ Дориата; затем перейти мост через Эсгальдуин и Ароссиах. Оттуда вы выйдете к землям, что лежат за холмом Химринг. Там, если не ошибаюсь, обитают Келегорм с Куруфином, там вы их и найдете; однако путь этот опасен.

Таким образом, Аредель пришлось возвращаться и избрать полную опасностей дорогу меж проклятыми оврагами Эред Горгорота и северными границами Дориата. Подъехав к опасным землям Нан Дунгортеб, всадники оказались окутаны зловещим сумраком, и Аредель, отъехав от своих спутников, потерялась. Они долго и безуспешно разыскивали ее, полагая, что она попалась в сети или испила из какого-нибудь отравленного ручья, что текли в этой местности; однако чудовищные порождения Унголиант, обитавшие в здешних расщелинах, заметили их и пустились в погоню, и им лишь с превеликим трудом удалось унести от них ноги. Когда же, наконец, они вернулись в Гондолин и поведали свою печальную историю, город охватила великая тоска; Тургон долгое время провел в мрачных думах, весь объятый скорбью и гневом.

Аредель же, не найдя своих компаньонов, продолжила путь; ибо она была также отважна и хладнокровна, как все потомки Финве. Она держалась избранной дороги, и, переправившись через Эсгальдуин и Арос, пришла в земли Химлад, что лежали меж Аросом и Келоном; Келегорм с Куруфином обитали здесь до тех самых пор, когда была прорвана Осада Ангбанда. Однако в то время их дома не оказалось — оба отправились с Карантиром на восток, в Таргелион.

Народ Келегорма тепло принял Аредель и упрашивал оказать им честь и остаться погостить до возвращения их лорда. Некоторое время Аредель прожила здесь, не ведая забот, и вволю наслаждалась поездками по окрестным лесам; однако прошел год, а Келегорм все не спешил возвращаться. Аредель вновь потянуло на приключения, и она взяла за привычку уезжать все дальше за границы, отыскивая новые тропинки и нехоженые поляны. На исходе года случилось однажды так, что она заехала к югу от Химлад, после чего перебралась через Келон; и, сама того не осознавая, заблудилась в Нан Эльмот.

В этом самом лесу давным-давно, когда местные деревья были еще молодыми, бродила в сумерках Средиземья Мелиан, и чары ее витали здесь и поныне. Но теперь Нан Эльмот стал самым древним и дремучим из лесов Белерианда, и солнце никогда не проникало под густые кроны деревьев; в этой глуши и обитал Эол, прозванный Темным Эльфом. Некогда он принадлежал к народу Тингола, но беспокойный дух погнал его прочь от безбедной жизни в Дориате; едва над Регионом, где он прежде обитал, Мелиан установила свою защиту, как Эол тут же перебрался оттуда в Нан Эльмот. Здесь, в глубоких тенях деревьев, он и жил, предпочитая ночь и сумерки под звездами. Нольдор он сторонился, считая их виноватыми в возвращении Моргота и внесении смуты в размеренную жизнь Белерианда. Гномы нравились ему куда больше, чем любой из древних эльфийских народов; именно от Эола они узнавали новости о том, что происходило в землях Эльдар.

Теперь, когда гномы возобновили свои торговые поездки с Синих гор, следуя по двум дорогам через Восточный Белерианд (северная из которых пересекала Арос и проходила через Нан Эльмот), Эол время от времени встречался с ними и вел дружеские беседы. И так как дружба их из года в год все крепла, его нередко приглашали погостить в подземных пещерах Ногрода или Белегоста. Там он обучался премудростям работы с металлами и приобрел немалое мастерство. Он сам изобрел металл, по прочности не уступавший гномьей стали, но при этом такой ковкий, что его можно было вытянуть в гибкую нить — и все равно металл при этом оставался устойчивым к любым механическим повреждениям. Эол назвал свое изобретение "гальворн", поскольку металл получился черным и сияющим, как агат; и когда бы он не покидал места своего обитания, он непременно надевал доспехи из гальворна.

Однако Эол, хоть и ссутулившийся от долгой работы у наковален, был все же не гномом, а высоким эльфом из благородного племени Телери, и зловещее выражение его лица не могло полностью скрыть этого факта. Зоркие его глаза проникали сквозь тени густого лесного полумрака; именно так он заметил Аредель Ар-Фейниэль, заблудившуюся среди высоких деревьев у границ Нан Эльмот — сияющее белое пятно в темноте. Она показалась Эолу невероятно красивой, и он пожелал обладать ею; поэтому он сплел вокруг нее свои чары так, чтобы девушка не смогла найти обратный путь, а вместо этого подходила все ближе к его логову в лесной глуши. Здесь находились его тускло освещенные апартаменты и кузница, и обитали с ним несколько помощников, таких же тихих и неразговорчивых. И когда Аредель, устав от долгих блужданий, пришла, наконец, к дверям Эола, он показался ей на глаза, тепло поприветствовал и провел в свой дом. Здесь она и осталась; Эол взял ее в жены, и еще очень долгое время родня не получала от нее никаких вестей.

Нельзя сказать, чтобы Аредель была против сего замужества, да и жизнь ее в Нан Эльмот особенно ненавистной для нее не была. Несмотря на то, что муж наказал ей избегать солнечного света, они частенько отправлялись вместе в долгие путешествия под звездами и при свете луны; не запрещалось ей также гулять в одиночестве. Единственное, чего не разрешал ей Эол — это искать встреч с сыновьями Феанора и другими нольдорцами.

В тенистом, сумрачном Нан Эльмоте Аредель родила Эолу сына, и втайне назвала его на запретном нольдорском языке Ломионом, что означало "Дитя Сумерек"; однако отец не спешил давать ребенку имя до тех пор, пока тому не исполнилось двенадцать. И тогда Эол назвал сына Маэглином, "Острым Глазом", ибо подозревал, что ребенок обладал взглядом еще более зорким, нежели у него самого, а мысль его могла читать тайны сердец, скрытые за вуалью слов.

Повзрослев, Маэглин стал лицом и статью напоминать нольдорца, хотя характером и умом оказался истинным сыном своего отца. Говорил он мало, разве что по непосредственно касающимся его вопросам, и тогда в его голосе слышались повелительные нотки, обладавшие силой убеждать собеседников и опровергать тех, кто перечил ему. Был Маэглин высок и черноволос; глаза его были темными, но сияли также, как глаза народа Нольдор, а кожа была белоснежной. Нередко они вместе с Эолом отправлялись в города гномов на востоке Эред Линдон, и там Маэглин охотно учился всему, чему его только соглашались учить; превыше всех наук он ценил искусство поиска руды и металлов в горных массивах.

Однако мать он все же любил больше, и когда Эол отлучался, Маэглин подолгу сидел в ее компании, слушая рассказы Аредель о ее народе и о его свершениях в Эльдамаре, а также о силе и отваге лордов рода Фингольфина. Все эти сведения Маэглин бережно откладывал в памяти, но больше всего его заинтересовал факт отсутствия наследника у Тургона. Ведь жена его, Эленве, погибла при переходе Хелькаракса, и единственным его ребенком была Идриль Келебриндаль.

Рассказы эти пробудили в Аредель желание повидаться с родней, и она начала удивляться тому, как это ее угораздило утомиться от залитого светом Гондолина, его блистающих под солнечным светом фонтанов и покрытой зеленым ковром равнины Тумладен, лежавшей под ветреными, по-весеннему голубыми небесами. Более того, ей нередко доводилось теперь оставаться в сумраке в полном одиночестве, когда муж с сыном уходили куда-нибудь вместе.

Эти же рассказы стали причиной первых ссор между Маэглином и Эолом. Ни под каким предлогом не соглашалась Аредель открыть Маэглину местонахождение обители Тургона, ни даже указать приблизительное направление; и Маэглин решил не настаивать, а выведать этот секрет как-нибудь погодя, а возможно даже, прочесть его в сознании матери, когда та не будет этого ожидать. А перед этим ему захотелось взглянуть на Нольдор и побеседовать с сыновьями Феанора, его родичами, что обитали неподалеку.

Но когда он изложил свои намерения Эолу, тот пришел в ярость.

— Ты принадлежишь к роду Эола, Маэглин, сын мой, — сказал он, — а не к Голоддрим. Все эти земли вокруг нас принадлежат Телери, и я не потерплю и не позволю моему сыну общаться с братоубийцами, чужаками и захватчиками наших земель. Либо ты повинуешься мне в этом, либо мне придется держать тебя в кандалах.

Маэглин ничего на это не ответил, но в сердце его поселился холодок, и он перестал ходить в походы с Эолом; и отец вскоре перестал ему доверять.

В середине лета гномы, по обыкновению, пригласили Эола к себе на время празднеств, и он уехал. Маэглин с матерью оказались вольны идти, куда душа пожелает, и они отправились к лесным опушкам, желая насладиться солнечным светом. В сердце Маэглина все жарче пылало желание покинуть Нан Эльмот навсегда. Поэтому он сказал Аредель:

— Моя леди, почему бы нам не уехать, пока есть такая возможность? На что надеяться в этом лесу тебе или мне? Здесь нас держат в силках, и я не вижу никакого прока оставаться; я научился у отца всему, чему тот только мог меня научить, а также тому, что открыли мне Наугрим. Быть может, нам стоит отправиться в Гондолин? Ты поведешь меня, а я буду твоим защитником на пути.

Обрадовавшаяся Аредель с гордостью посмотрела на сына; они сказали прислуге Эола, что отправляются искать сыновей Феанора, а затем отправились на север, к опушке Нан Эльмот. Перебравшись через неширокий поток Келона, они оказались в землях Химлад, откуда добрались до переправы через Арос; а оттуда пошли на запад, вдоль границ Дориата.

Эол вернулся с востока раньше, чем ожидал Маэглин, и обнаружил, что сын и жена уж два дня как уехали; он так разозлился, что бросился за ними в погоню при свете дня. Доехав до Химлада, Эол все же сумел немного успокоиться, поскольку путь был опасен, и следовало быть настороже. Келегорм с Куруфином были достаточно влиятельными лордами, и к Эолу были настроены недружелюбно; Куруфин же и вовсе обладал характером непредсказуемым и потому вдвойне опасным.

Однако разведчики с Аглона заметили следы проехавших к переправе через Арос Маэглина с Аредель, и Куруфин, заподозрив, что к югу от Ущелья творятся странные дела, засел в засаде у Ароссиаха. И прежде, чем Эолу удалось углубиться в Химлад, его окружили всадники Куруфина, а затем отвели к своему лорду.

Тот принялся выспрашивать:

— Что за дело у тебя, Темный Эльф, в моих владениях? Срочное, должно быть, коль такой светобоязненный эльф как ты, решился путешествовать днем.

Эол, осознавая угрожающую ему опасность, сдержал едкий ответ, так и просившийся на язык.

— Мне стало известно, лорд Куруфин, — сказал он, — что мои сын и жена, Белая Леди Гондолина, приезжали к тебе погостить, пока я отсутствовал; я решил, что имею полное право присоединиться к ним в этой поездке.

Куруфин засмеялся ему в лицо и сказал:

— Приедь ты с ними, их встретил бы куда менее теплый прием, нежели они могли ожидать; однако это не имеет значения, поскольку вовсе не погостить они приезжали. Не прошло и двух дней, как они перешли Ароссиах и оттуда помчались на запад. Сдается мне, ты пытаешься ввести меня в заблуждение… если, конечно, сам не был в него введен.

— Тогда, быть может, ты укажешь мне направление, в котором они поехали, мой лорд, чтобы я мог выяснить причину происходящего?

— Я тебя отпускаю, но на помощь не рассчитывай, — отрезал Куруфин. — Чем скорее ты покинешь мои земли, тем лучше.

Вскочив на лошадь, Эол произнес:

— Как хорошо, лорд Куруфин, что мне встретился такой отзывчивый родич в тот час нужды. Я еще припомню это по возвращении.

— Не нужно тыкать мне в лицо титулом своей жены, — мрачно глянул на Эола Куруфин. — Ибо тот, кто крадет дочерей Нольдор и женится на них без даров или отступных, не удостаивается звания родича. Я тебя отпускаю; удовольствуйся этим и поезжай. По законам Эльдар я не могу тебя сейчас убить. Могу лишь дать совет: возвращайся в свое темное логово в Нан Эльмот; сердце предупреждает меня, что если ты сейчас продолжишь преследование, то никогда не вернешься.

Эол, ничего не ответив, поскакал прочь, преисполнившись ненависти к нольдорцам; он уже начинал догадываться, что Маэглин с Аредель направились в Гондолин. Движимый злобой и стыдом унижения, он пересек Арос и помчался следом за ними. Несмотря на то, что беглецы полагали, что Эолу об их уходе ничего не известно, и на то, у Эола был куда более резвый конь, ему не удавалось их догнать, пока, приблизившись к Бритиаху, Аредель с Маэглином не спешились. Здесь им не повезло: лошади громко заржали, и жеребец Эола, услышав ржание, помчался на звук. Эол издалека заметил белое одеяние Аредель и смог проследить за ней взглядом, обнаружив таким образом тайную тропу через горы.

Аредель с Маэглином, не подозревая об этом, пришли к Внешним Вратам Гондолина и Темному Посту в тени гор, где их с радостью встретили и проводили через Семь Врат к дворцу Тургона на Амон Гварете. С изумлением слушал король рассказы Аредель обо всем, что с ней приключилось; сына своей сестры он принял с благосклонностью, посчитав его достойным занять место среди лордов Нольдор.

— Не выразить словами, как я рад возвращению Ар-Фейниэль в Гондолин, — сказал он. — Теперь град мой снова станет прекрасен как в те дни, которые я уж было считал ушедшими безвозвратно. Маэглин же в моих владениях будет пользоваться величайшими почестями.

Маэглин склонился перед Тургоном, признав его своим королем и повелителем, и присягнул слушаться его во всем; он еще долго стоял и разглядывал в удивлении великолепие Гондолина, превосходившее все, что он представлял себе по рассказам матери. Его восхищали непреодолимая защита города и многочисленность населения, а также всевозможные чудеса и достопримечательности. Однако чаще всего взор его обращался в сторону дочери Короля, сидевшей рядом с ним за столом; она была златовласой, как Ваньяр, к которым принадлежала ее мать, и казалась ему солнцем, заливавшим своим светом весь королевский двор.

Эол тем временем, следуя за Аредель, обнаружил русло Высохшей реки и тайный проход в Гондолин. Крадучись, он добрался до Поста, где был обнаружен, схвачен и допрошен. Стражи, услышав утверждения Эола о том, что Аредель — его жена, были немало изумлены; они поспешно отослали в город гонца, и тот в кратчайшие сроки прибыл ко двору короля.

— Повелитель, — вскричал гонец, — стражами задержан некий эльф, тайно пробравшийся к Темным Вратам. Он назвался Эолом; это высокий, темный и мрачный тип, принадлежащий к народу Синдар. Однако он утверждает, что леди Аредель — его жена, и требует отвести его к вам. При этом он сильно рассержен, и сдерживать его трудно; однако мы взяли на себя смелость не убивать его, как велит ваш приказ.

— Увы! — воскликнула тогда Аредель. — Эол выследил нас, как я и опасалась. Не представляю себе, как ему это удалось; мы не видели и не слышали погони… — Затем она обернулась к гонцу. — Он говорит правду. Это Эол, и я действительно его жена, и он отец моего сына. Не убивайте его, а лучше приведите его к королю, пускай он решает, что с ним делать.

Таким образом, Эол предстал перед троном Тургона, мрачный и исполненный чувства собственного достоинства. Хотя его не меньше сына восхитило увиденное в Гондолине, сердце Эола все же было в большей степени исполнено злобой и ненавистью к нольдорцам. Однако Тургон отнесся к нему уважительно; он встал и протянул Эолу руку, сказав:

— Добро пожаловать, родич, ибо мы теперь действительно родня. Ты волен жить в Гондолине в свое удовольствие, и только покидать его пределы моими законами запрещено.

Эол тут же отдернул руку.

— Я не признаю твоих законов, — сказал он. — Ни ты, ни твои родственники не имеете прав на эту землю, и тем более не можете устанавливать каких-либо ограничений — здесь или где бы то ни было. Это территория Телери, которым вы принесли лишь смятение и войну, держась при этом надменно и творя несправедливость. Ваши секреты для меня значения не имеют; я пришел не шпионить за вами, а лишь потребовать обратно то, что принадлежит мне по праву — моих жену и сына. Однако, если Аредель — твоя сестра, ты также обладаешь правами в ее отношении, и я не стану препятствовать тому, чтобы она осталась здесь. Пускай эта певчая птичка вновь посидит в золотой клетке, где вскоре затоскует по свободе, как это уже случалось прежде. Но к Маэглину это не относится. Не бывать тому, чтобы мой сын оставил меня. Пойдем же, Маэглин, сын Эола! Твой отец приказывает тебе. Оставь дом наших врагов и убийц нашей родни, или будешь проклят!

Но Маэглин ничего на это не ответил.

Тогда Тургон опустился на свой трон, крепко сжимая в руке посох правосудия, и напряженным голосом сказал:

— Я не желаю спорить с тобой, Темный Эльф. Но знай, что лишь мечи Нольдор защищают твои темные леса. Ты волен бродить, где заблагорассудится, лишь благодаря моим родичам; кабы не Нольдор, помирать бы вам давно от непосильного труда в шахтах Ангбанда. А здесь я — Король; и нравится тебе это или нет, мое слово здесь — закон. Посему у тебя есть лишь следующий выбор: остаться жить здесь, или умереть. Тоже самое касается и твоего сына.

Эол встретил взгляд Короля Тургона, и по всему было видно, что он нисколько не напуган. Долгое время он простоял молча и совершенно неподвижно, а в зале тем временем царила мертвая тишина. Аредель забеспокоилась, ибо она хорошо знала вспыльчивый характер своего мужа; и опасения ее оправдались.

Молниеносно, словно атакующая рептилия, Эол выхватил спрятанный под плащом дротик и метнул его в Маэглина.

— Я выбираю второе — и для себя, и для сына! — выкрикнул он. — Ты не сможешь владеть тем, что принадлежит мне!

Но Аредель бесстрашно бросилась вперед, защищая Маэглина, и дротик вонзился в ее плечо. Эола тут же схватили и скрутили, после чего увели прочь; оставшиеся поспешили оказать помощь Аредель. Лишь Маэглин, глядя в спину отцу, сохранял молчание.

Было решено, что Эол завтра же предстанет перед королевским судом; Аредель с Идриль тут же принялись молить Тургона о снисхождении к нему. Но к вечеру Аредель стало плохо, хотя рана была небольшой и поначалу казалась несерьезной; она погрузилась в забытье, а поздно ночью умерла. Острие дротика было смазано ядом, о чем никто не подозревал до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Поэтому, когда Эола привели на суд к Тургону, ни о каком снисхождении речь уже не шла. Эола отвели на Карагдур, утес черной скалы на северной оконечности холма Гондолина, чтобы сбросить его вниз с отвесных стен города. Маэглин стоял невдалеке и не произнес за все время ни слова. Эол же напоследок крикнул:

— Так значит, ты предаешь отца и весь свой род, неблагодарный сын! Знай же: здесь потерпят крах все твои надежды, и да примешь ты здесь смерть такую же, как я!

Затем его сбросили с Карагдура, и на камнях внизу Эол нашел свою смерть; все в Гондолине сочли такое наказание подобающим. Лишь Идриль не оставляло смутное беспокойство, и с тех самых пор она испытывала к своему родственнику недоверие. Однако Маэглин среди народа Гондолиндрим быстро нашел свое место и снискал всеобщее уважение вкупе с благосклонностью Тургона. Он быстро и охотно усваивал все новое, да и сам мог многому научить. Вокруг него собралась группа эльфов, испытывавших любовь к кузнечному мастерству и горному делу; они отправились исследовать Экхориат (Опоясывающие горы), и вскоре нашли в них богатые залежи руды различных металлов. Маэглин превыше всего ценил прочное железо из шахт Ангхабар на севере Экхориата, и оттуда было добыто и обработано немало железа и отлито стали, так что оружие Гондолиндрим стало еще сильнее и прочнее, чем прежде (и оно пришлось очень кстати впоследствии).

Маэглин был всегда бдителен и давал мудрые советы, а в час нужды был непоколебим и отважен. Эти его качества особенно проявились в последующие дни, когда наступил черный год, в который произошла битва Нирнаэт Арноэдиад. Тургон открыл врата своего скрытого царства и вышел со своими армиями на север, на подмогу Фингону. Маэглин отказался остаться в Гондолине в качестве наместника короля; он отправился на войну и сражался бок о бок с Тургоном, проявив немало доблести и бесстрашия.

Таким образом, судьба, казалось, во всем благоволила Маэглину, заслужившему почетное место среди влиятельнейших лордов Нольдор и ставшему едва ли не величайшим среди славных правителей нольдорских королевств. Однако тайных стремлений его сердца не дано было знать никому; несмотря на то, что все шло не так гладко, как он планировал, он переживал неудачи молча и ни с кем ими не делился, скрывая свои мысли от тех, кто был способен их прочитать. Лишь Идриль Келебриндаль скрытность Маэглина не обманывала.

С самых первых дней пребывания в Гондолине на сердце Маэглина легла печаль, со временем лишь усугублявшаяся и отнимавшая у него способность радоваться жизни: он был отчаянно влюблен в прекрасную Идриль и безнадежно желал обладать ею. Ведь среди Эльдар браки при таком близком родстве не заключались; да и желающих до сих пор не находилось. Но даже будь это возможно, Идриль совсем не испытывала к Маэглину теплых чувств и стала относиться к нему еще прохладнее, узнав о его чувствах к ней. Они казались Идриль признаком его странности и извращенности, которую Эльдар впоследствии сочли зловещим последствием Братоубийственной Резни, тенью проклятия Мандоса, накрывшего собой последние надежды Нольдор.

Однако годы шли, а Маэглин продолжал ждать и наблюдать за Идриль, и любовь в его сердце превратилась во тьму. Он искал возможности обрести еще большее влияние, без устали трудясь и не останавливаясь ни перед чем в своей погоне за властью.

Так в сердце благополучного и блаженного Гондолина, еще в зените его могущества, поднял свою уродливую голову росток зла.

ГЛАВА 17. О пришествии на Запад Людей

Спустя более трех сотен лет после появления в Белерианде Нольдор, во дни Долгого Мира, повелитель Нарготронда Финрод Фелагунд отправился однажды на восток от Сириона, поохотиться вместе с сыновьями Феанора — Маглором и Маэдросом. Устав спустя некоторое время от погони за дичью, он в одиночку поехал к белевшим вдалеке горам Эред Линдон. Воспользовавшись гномьей дорогой, Финрод пересек Гелион на переправе Сарн Атрад, а затем достиг верхних течений Аскар и вышел к северу Оссирианда.

В раскинувшейся у подножья гор долине, куда ниспадал с высот Талос, он заметил вечером огни и услышал доносившиеся издалека звуки пения, и был немало этому удивлен. Зеленые эльфы, обитавшие в этой местности, костров не разжигали и не имели привычки петь по ночам. Поначалу он даже решил, что это отряду орков удалось перебраться сюда через проход на Севере, однако, подойдя поближе, он убедился в том, что это не так. Слова звучавшей песни не принадлежали ни одному из известных ему языков, включая и гномий с орочьим. Тогда, оставаясь в тени деревьев, Фелагунд подкрался взглянуть на лагерь, где и обнаружил весьма необычный народ.

А было то племя, предводителем которого являлся Беор, прозванный впоследствии Стариком Беором; и был он вождем людских племен. Спустя долгие годы блужданий по просторам Востока он перевел их, наконец, через Синие горы; так в Белерианде появились первые представители людей. А пели они потому, что радовались и верили в то, что им удалось избежать всех оставшихся позади опасностей и добраться до земли, где им не придется больше испытывать страха.

Фелагунд долгое время наблюдал за ними, и в сердце его проснулась любовь к этим людям; однако он не спешил покидать укрытие лесной тени до тех пор, пока весь лагерь не погрузился в сон. Тогда он прошелся среди спящих людей, а затем уселся возле угасающего костра, за которым никого не поставили наблюдать. Взяв оставленную Беором грубо сработанную арфу, он сыграл на ней такую мелодию, каких еще не доводилось слышать ушам смертных; ведь если не считать Темных эльфов, обитавших в диких землях Востока, их пока некому было обучить сему искусству.

Люди проснулись и стали заворожено слушать игру и пение Фелагунда; каждому из них вначале казалось, что он видит прекрасный сон, и лишь затем они замечали, что их товарищи тоже не спят. Никто из них не издал ни звука за все то время, пока Фелагунд играл, так их очаровала красота музыки и чудесная песня. В словах ее чувствовалась мудрость эльфийского повелителя, и сердца людей, слышавших ее, наполнялись ею; ибо все то, о чем Фелагунд пел — о сотворении Арды, о благословенном Амане, лежавшем за темным Морем — являлось к ним в образах и видениях, мелькавших перед глазами, а эльфийская речь в сознании каждого по-своему понималась и интерпретировалась.

Вот и вышло так, что первого из встреченных ими Эльдар, Короля Фелагунда, люди поименовали Номом, что в переводе с их языка означало "мудрость". По тому же принципу и народ, к которому он принадлежал, они назвали Номин — Мудрые. Более того, они поначалу приняли Фелагунда за одного из Валар, поскольку слышали о том, что те обитают где-то далеко на Западе; некоторые утверждают, что эти люди для того и отправились в путь, чтобы увидеть их. Однако Фелагунд, некоторое время проживший вместе с ними, рассказал им о том, как все обстоит на самом деле. Люди полюбили его и признали своим повелителем, и отныне и впредь были неизменно лояльны к роду Финарфина.

Эльдар всегда превосходили в способностях к изучению языков все прочие народы; Фелагунд же, помимо этого, обнаружил, что может читать те мысли людей, которые они желают высказать слух, и потому смог легко понимать их. Считается также, что это племя людей долгое время поддерживало отношения с Темными эльфами, обитавшими к востоку от гор, и переняло от них значительную часть слов и выражений, утвердившихся в их собственном наречии. А так как все языки Квенди были одного происхождения, то язык Беора и его народа напоминал эльфийский, и многие слова и понятия оказались вполне узнаваемыми.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Фелагунд смог вести с Беором вполне осмысленные беседы; а разговаривали они подолгу и часто. Но когда Фелагунд стал расспрашивать Беора о том, что толкнуло его людей отправиться на Запад, тот мало что мог ему ответить. Он и сам знал об этом совсем немного, ибо предки его о прошлом рассказывали редко, а в памяти почти ничего не сохранилось.

— За нами лежит тьма, — сказал, наконец, Беор. — Мы повернулись к ней спинами и не желаем возвращаться туда даже в мыслях. Сердца наши всегда стремились к Западу, и мы искренне верим, что именно на Западе найдем Свет.

Однако среди Эльдар позже бытовало мнение, что после пробуждения людей в Хильдориене в час восшествия на небеса Солнца, шпионы Моргота заметили их и принесли новости хозяину. Морготу они показались настолько значительными, что он лично, под прикрытием тени, вышел из Ангбанда и углубился в просторы Средиземья, оставив Саурона командовать армиями. По тем временам Эльдар ничего не было известно о взаимодействии людей с Морготом, да и впоследствии об этом мало что удалось узнать; однако на сердцах людей лежала отчетливая темная тень (подобная той, что лежала на Нольдор после братоубийственной резни и проклятия Мандоса). Тень эта угадывалась даже в тех людях, что первыми пришли в Белерианд и стали друзьями эльфов.

Ведь первым побуждением Моргота всегда было испортить все, что бы ни появлялось в мире; вне всяких сомнений, именно эту цель он и преследовал, отправившись на вылазку. Страхом и ложью он посеял меж людьми и Эльдар вражду, а затем вытеснил их с востока, погнав в направлении Белерианда. Однако замысел его вызревал слишком долго, и никогда полностью не исполнился, ведь люди поначалу были слишком малочисленны, а растущая сила Эльдар пугала Моргота, и ему пришлось возвратиться в Ангбанд. Он, разумеется, оставил позади нескольких своих помощников, однако те не обладали его силой убеждения и коварством.

От Беора Фелагунд узнал, что существовало множество других людских племен, также стремившихся попасть на запад.

— И другие мои родичи перешли через горы, — говорил он. — Они нынче бродят где-то неподалеку. А племя Халадин, чей язык мы не совсем понимаем, осталось пока на восточных склонах гор, ожидая новостей с запада прежде, чем тронуться в дальнейший путь. Есть и другие, чьи языки больше похожи на наш, с ними мы общались время от времени. Они шли поначалу впереди нас, но затем мы их обогнали; ведь их довольно много, и они держатся вместе, оттого и идут медленно. Ведет их вождь, которого они называют Марахом.

Зеленых эльфов Оссирианда немало обеспокоило нашествие людей, и когда они прознали о том, что среди них находится один из повелителей Эльдар, пришедших из-за моря, то отправили к Фелагунду гонцов.

— Лорд, — передали они ему, — ежели ты обладаешь властью над этими пришельцами, попроси их вернуться туда, откуда они пришли, или же двигаться вперед. Мы не хотим, чтобы незваные гости нарушали мир и покой в землях, где мы обитаем. А этот народ рубит деревья и охотится в наших лесах; следовательно, мы не можем назвать себя их друзьями, и если они не уберутся отсюда, то мы вынуждены будем принять меры.

Тогда Беор по совету Фелагунда собрал все семьи и племена, что разбрелись по Оссирианду, и повел их через Гелион на запад, где они и поселились в землях Амрода и Амраса, на восточных берегах Келона, к югу от Нан Эльмот и невдалеке от границ Дориата. Впоследствии эти территории получили название Эстолад, "Поселение". Но когда по прошествии года Фелагунду захотелось вернуться в свою собственную страну, Беор стал умолять его взять его с собой; так он до самой своей смерти оставался на службе короля Нарготронда. После этого он и получил имя Беор (прежде его звали Баланом); на языке его людей оно означало "вассал". По законам своего народа Беор передал власть Барану, своему старшему сыну; в Эстолад он впоследствии так и не вернулся.

Вскоре после ухода Фелагунда в Белерианд пришли те племена, о которых упоминал Беор. Первыми через горы перевалили Халадин, однако, встретив недружелюбно настроенных Зеленых эльфов, они повернули на север и осели в Таргелионе, где правил Карантир, сын Феанора. Здесь они долгое время обитали в тиши и спокойствии, а подданные Карантира почти не обращали на них внимания.

На следующий год повел своих людей через горы Марах. Подопечные его были рослым и воинственным народом; они шли организованными отрядами, и эльфы Оссирианда попрятались, не решившись становиться у них на пути. Но Марах, прослышавший о том, что народ Беора поселился на зеленых и плодородных землях к западу оттуда, повел своих людей дальше по гномьей дороге и привел их в местность чуть дальше к югу. К востоку от нее находились поселения людей Барана, сына Беора, а между двумя этими племенами существовала давняя и крепкая дружба.

Сам Фелагунд частенько возвращался проведать людей; его примеру следовали и многие другие эльфы из западных областей, из числа Нольдор и Синдар. Они приходили в Эстолад, чтобы посмотреть на Эдайн, приход которых был предсказан им уже очень давно. Атани, Второй Народ — такое название дали людям еще в Валиноре, когда узнали об их грядущем появлении. Однако на наречии Белерианда это название трансформировалась в Эдайн, и использовали его только в отношении трех дружественных эльфам людских племен.

Фингольфин, как Король всех нольдорцев, послал к людям гонцов с теплыми приветствиями; тогда многие из молодых и горячих Эдайн отправились служить королям и лордам Эльдар. Был среди них и Малах, сын Мараха, проживший в Хитлуме целых четырнадцать лет. Он выучил эльфийский язык и получил новое имя — Арадан.

Недолго Эдайн довольствовались мирным существованием в Эстоладе, поскольку многие из них по-прежнему стремились дальше на запад; вот только дороги туда они не знали. Прямой путь преграждала защита Дориата, а к югу нес свои воды Сирион, окруженный непроходимыми топями. Поэтому правители трех домов Нольдор, видя в человеческих сынах надежду на военное подкрепление, пустили слух, что любой из Эдайн, пожелавший этого, может оставить свой народ и поселиться среди эльфов. Таким образом началась миграция Эдайн: поначалу они переселялись небольшими группами, затем целыми семьями и племенами; и спустя примерно полвека в земли эльфийских королей пришли из Эстолада многие тысячи людей. Большая их часть избрала долгий северный путь, знакомясь по дороге с окрестностями.

Народ Беора пришел в Дортонион и осел в землях, правил которыми дом Финарфина. Люди Арадана (поскольку его отец, Марах, до самой своей смерти оставался в Эстоладе) в основной своей массе двинулись на запад; некоторые из них добрались аж до Хитлума. Но Магор, сын Арадана, вместе с последовавшими за ним людьми отправился вниз по течению Сириона в Белерианд, где и устроился на некоторое время в долинах, лежавших в тени южных склонов Эред Ветрин.

Говорят, что во время всех этих миграций людских племен один лишь Финрод Фелагунд просил совета у короля Тингола, и последний был весьма этим недоволен. К тому же, его преследовали беспокойные сны, касавшиеся прихода людей, причем первые из них стали посещать Тингола задолго до того, как он получил об этих людях первые известия. Поэтому он запретил людям селиться где бы то ни было, кроме севера, и ответственность за деяния людей возложил на повелителей тех земель, где они будут проживать.

— Пока я правлю в Дориате, сюда не ступит человеческая нога, и это касается даже людей из рода Беора, которым так благоволит Финрод.

Мелиан промолчала в ответ на это заявление, но затем как-то заметила Галадриэль:

— Мир стремительно катится к великим переменам. Один из людей, как раз из рода Беора, все же придет однажды в Дориат, и моя Защита его не остановит, ибо он будет посланцем сил, превосходящих мои. И песни о его приходе будут петь в Средиземье еще долгое время после грядущих перемен.

Многие из людей остались в Эстоладе, и здесь еще долгие годы обитал смешанный народ — до самого уничтожения Белерианда, когда их настигли превосходящие силы противника, и некоторые из них бежали обратно на восток. Помимо пожилых людей, кто считал свое время для путешествий закончившимся, здесь проживали и те, кто стремился жить по собственному усмотрению, страшась Эльдар с их светящимися глазами. Их разногласия распространились среди Эдайн, и в них отчетливо прослеживалась приложенная рука Моргота, ибо он совершенно определенно знал о том, что люди пришли в Белерианд и о том, что они установили тесные дружеские отношения с эльфами.

Зачинщиками споров были Берег из рода Беора да Амлах, один из внуков Мараха. Они открыто говорили:

— Мы прошли долгий путь, желая избежать опасностей, подстерегающих в Средиземье и темных созданий, обитающих там; ибо нам было сказано, что на Западе можно найти Свет. Но теперь мы знаем, что Свет этот находится за Морем. Нам не дано добраться туда, где в мире и блаженстве обитают Боги. И лишь один из них находится в непосредственной близости от нас; Эльдар мудры, но они не ведают снисхождения, продолжая свою бесконечную войну против него. Они утверждают, что он живет где-то на Севере, и там сосредоточены как раз те боль и смерть, от которых мы пытались убежать. Следовательно, туда нам путь заказан.

И устроили однажды люди большой совет, собравшись в больших количествах. Друзья эльфов возражали Берегу:

— Действительно, все то зло, от которого мы бежали, исходит от Темного Повелителя. Однако он стремится ко власти надо всем Средиземьем, и вряд ли есть такое место, где мы смогли бы скрыться от его преследования. Выход только один: уничтожить его здесь, или, по меньшей мере, держать в оцеплении. Лишь мужество Эльдар защищает нас от него, и вполне возможно, что мы пришли в эти земли как раз для того, чтобы помочь им в этом.

— Пускай Эльдар сами этим занимаются! — ответил на это Берег. — А наши жизни и без того слишком коротки.

И тогда поднялся некто, похожий на Амлаха, сына Имлаха, и произнес нечестивые слова, потрясшие сердца всех, кто его слышал:

— Обо всем этом нам известно лишь из речей эльфов; это всего лишь сказочки для доверчивых новоприбывших. У Моря нет других берегов. Нет никакого Света на Западе. И вы поперлись на край света, слепо поверив россказням эльфов! Кто-нибудь из вас видел хоть одного Бога? А Темного Повелителя на Севере? Эльдар хотят лишь безграничной власти над Средиземьем. Алчные и жадные до богатств, они перерыли землю в поисках ее секретов и вызвали гнев тех, кто до тех пор спал в глубине; так происходило раньше, так будет и впредь. Пускай же орки остаются в своих землях, нам хватит и наших. В мире для всех найдется место, главное, чтоб Эльдар оставили нас в покое!

Слышавшие эту речь еще некоторое время сидели в остолбенении, и тень страха легла на их доверчивые сердца; тогда они и решили уходить как можно дальше от мест обитания Эльдар. Но позже, когда Амлах вновь объявился среди них, он категорически отрицал факт своего присутствия во время спора и отказывался признать, что произносил перед ними такую речь. Среди людей возникли сомнения и непонимание. Один из друзей эльфов сказал:

— Теперь-то хоть вы нам верите? Темный Лорд действительно существует, и его приспешники и шпионы находится среди нас. Он боится нас, боится той силы и поддержки, что мы можем оказать его противникам.

Однако слова его убедили не всех.

— Он скорее ненавидит нас, и чем дольше мы пробудем здесь, принимая участие в его противостоянии с повелителями Эльдар, тем сильнее он будет нас ненавидеть, — говорили они. — А нам с того какая выгода?

В результате этих споров многие из тех, кто еще оставался в Эстоладе, стали готовиться к отправлению; Берег возглавил тысячный отряд людей Беора и повел их к югу, и с тех пор в песнях о них не было спето ни слова. Однако Амлах воспротивился уходу.

— У меня теперь к этому Мастеру Лжи появились собственные претензии, и я не намерен забывать об этом до самой своей смерти.

И он отправился на север, где поступил на службу к Маэдросу. А те из его людей, что разделяли взгляды Берега, избрали себе нового предводителя и отправились обратно через горы в Эриадор; вскоре о них совершенно позабыли.

Все это время Халадин обитали в Таргелионе и были тем вполне довольны. Но Моргот, видя, что все его коварные планы и ложь так и не смогли окончательно поссорить меж собой эльфов и людей, преисполнился гнева и решил по мере возможностей людей наказать. И он послал своих орков в набег; они обошли заслоны с востока и смогли тайно пробраться через Эред Линдон, воспользовавшись гномьей дорогой, после чего обрушились на Халадин в южных лесах земель Карантира.

Халадин не подчинялись вождям и правителям и селились малочисленными группами; каждое такое поселение находилось на расстоянии от другого и жило по своим собственным законам, поэтому процесс объединения Халадин был медленным. Однако нашелся среди них один человек по имени Хальдад, талантливый и не ведавший страха; он собрал всех храбрецов, каких только смог найти, и отступил с ними к участку земель меж слиянием Аскар и Гелиона. На самой крайней оконечности этого треугольника он возвел частокол, тянувшийся от берега одной реки до берега другой; за этим укреплением они спрятали всех женщин и детей, каких им удалось спасти. Здесь они долгое время просидели в осаде, пока не закончились все их запасы продовольствия.

У Хальдада было двое детей, двойняшек — дочь Халет и сын Хальдар. Оба отчаянно и храбро сражались, ибо Халет также обладала отважным сердцем и была довольно сильной женщиной. Однако во время одной из вылазок против орков Хальдад оказался убит, и Хальдар, бросившись вызволить тело отца у орков, погиб рядом с ним. Тогда Халет пришлось возглавить людей, хотя надежды на спасение у них практически не оставалось. Некоторые из отчаяния даже бросались в реку, стремясь избежать мучений. Однако семь дней спустя, когда орки на последнем заходе сумели прорваться через ограждение, в воздухе неожиданно раздался звук боевых труб, и с севера на помощь к людям пришел Карантир во главе своего воинства; вскоре орки оказались загнаны в воды рек.

Карантир приветствовал людей с благосклонностью, и особые почести оказал Халет; он даже предложил ей компенсацию за утрату отца и брата. Осознав, сколько доблести кроется в сердцах людей, он сказал ей:

— Если вы захотите покинуть эти земли и перебраться дальше на север, то я обещаю вам дружбу и защиту Эльдар, а еще в ваше распоряжение будут предоставлены свободные земли.

Однако Халет была горда и не желала ничьего покровительства или господства, и большая часть Халадин разделяла это мировоззрение. Поэтому она поблагодарила Карантира за предложение, но отказалась его принять:

— Моя дальнейшая дорога уже определена, лорд. Мы покинем тень гор и отправимся на запад, куда ушли прочие наши собратья.

И когда Халадин нашли всех, кто сумел выжить и попрятался от орков в лесах, а также забрали остатки своего добра из сожженных домов, они признали Халет своей предводительницей.

Она повела их в Эстолад, где они и осели на некоторое время. Однако Халадин держались особняком, и впоследствии люди и эльфы стали называть их Народом Халет. Последняя правила ими до самой своей смерти; однако она так никогда и не вышла замуж, поэтому после ее смерти Халадин возглавил Хальдан, сын ее брата Хальдара.

Прошло совсем немного времени, и Халет вновь потянуло на запад; несмотря на то, что большая часть ее народа была против дальнейшего похода, она все же повела их вперед. Без помощи и наставлений Эльдар им удалось пересечь Келон и Арос, после чего они оказались в полной опасностей земле меж горами Ужаса и Завесой Мелиан. Здесь по тем временам было не настолько опасно, как стало впоследствии, однако путь этот для смертных безо всякой помощи со стороны был непосилен, и лишь ценой больших усилий и многочисленных потерь Халет удалось провести по нему свой народ; одной лишь силой своей воли она заставляла их двигаться вперед.

В конце концов Халадин перешли Бритиах, и к тому моменту многие горько сожалели о том, что отправились в это путешествие; однако пути назад уже не было. Поэтому они попытались устроить свою жизнь в новых землях по возможности лучше; они построили себе жилища в лесах Талат Дирнен, лежавших за речкой Тейглин, а некоторые забредали порой до самого Нарготронда. Тем не менее, среди Халадин оставалось еще немало тех, кто любил леди Халет и готов был следовать за ней куда угодно, во всем подчиняясь ей; этих она увела в Бретильский лес, что простирался меж Тейглин и Сирионом. Сюда в недобрые времена, что вскоре пришли в эти земли, бежали многие из рассредоточившихся в окрестностях представителей народа Халадин.

Однако лес Бретиль, хоть и находился за пределами Завесы Мелиан, все же считался частью царства Тингола, и он поначалу собирался запретить Халет находиться в нем. Но Фелагунд, которого с Тинголом связывала крепкая дружба и который был наслышан обо всех невзгодах, что довелось перенести народу Халет, убедил Короля сделать для них исключение. Таким образом, Халет было разрешено поселиться в Бретиле, но с условием, что ее народ должен был защищать переправы через Тейглин ото всех врагов Эльдар, и не пускать орков в этот лес. Халет на это отвечала:

— Где Хальдад, мой отец, и где мой брат, Хальдар? Если король Дориата опасается возникновения дружбы между Халет и теми, кто пожрал ее семью, тогда мне совсем непонятен образ мышления Эльдар.

И Халет до самой своей смерти оставалась в Бретиле; народ ее возвел над ее могилой, что находилась в самой возвышенной части леса, зеленый курган — Тур Харета, Могила Леди. На синдарине он назывался Хауд-эн-Арвен.

Вот так и получилось, что Эдайн расселились по всем землям Эльдар; кто-то здесь, кто-то там, а некоторое вели странствующий образ жизни, или поселялись небольшими племенами. Многие из них вскоре выучили язык Серых эльфов, стремясь получить доступ к знаниям эльфов, но использовали его также и для общения между собой. Однако с течением времени правители эльфов решили, что негоже эльфам и людям жить вперемешку, безо всякого разделения, и что людьми должны были управлять представители их собственного народа. Тогда они отграничили земли, где проживали люди, и назначили для них вождей, свободных править своими племенами по собственному усмотрению. Эти народы стали помощниками Эльдар в войне, хотя в бой их вели собственные вожди. И все же многие из Эдайн предпочитали дружбу эльфов; они по возможности остались жить среди них, а молодые люди нередко поступали на службу в эльфийские войска.

Хадор Лориндол, сын Хатола, сына Магора, сына Малаха Арадана, пришел в дом Фингольфина еще совсем молодым и стал любимчиком короля. Фингольфин назначил его правителем Дор-ломина, куда перебралось жить великое множество его соплеменников, и Хадор стал одним из величайших вождей Эдайн. В его доме говорили только на эльфийском, хотя их собственный язык не предавался забвению; именно из смешения этих двух языков и появился на свет общий нуменорский.

Тем временем в Дортонионе власть над народом Беора и страной Ладрос была предоставлена Боромиру, сыну Борона, который был внуком Старика Беора.

У Хадора было двое сыновей — Гальдор и Гундор; у Гальдора, в свою очередь, также было двое — Хурин и Хуор. Хурин стал отцом Турина, Погибели Глаурунга; Хуор дал жизнь Туору, отцу Эарендиля Благословенного.

Сыном Боромира был Брегор, ставший отцом Бреголаса и Барахира; у Бреголаса впоследствии было двое сыновей — Барагунд и Белегунд. У Барагунда была дочь Морвен, ставшая затем матерью Турина; а дочерью Белегунда была Риан, мать Туора. Сын Барахира, Берен Однорукий, завоевал любовь дочери Тингола, Лютиен, и сумел вернуться из мертвых; от их союза появилась на свет Эльвинг, ставшая затем женой Эарендиля и прародительницей всех нуменорских королей.

И на всех них лежала печать Рока Нольдор; все они в своей жизни свершали великие дела, что еще долгое время жили в памяти Эльдар, в рассказах о повелителях прежних лет. А в те дни силы людей прибавились к армиям Нольдор, и надежды их были высоки; Моргот пребывал в плотном окружении.

Народ Хадора, хорошо переносивший холод и долгие странствия, время от времени осмеливался совершать вылазки на дальний Север, чтобы наблюдать за перемещениями армий Врага. Люди из Трех Домов процветали и умножались, и величайшим из них был род Хадора Златоглавого, бывшего ровней эльфийским правителям. Народ его был рослым и крепким, хладнокровным, целеустремленным и стойким; эти люди обладали вспыльчивым, но отходчивым характером, и имели немалое влияние среди Детей Илюватара на заре человечества. Были они по большей части светловолосыми и голубоглазыми; но это не касалось Турина, чьей матерью была Морвен из дома Беора.

Люди этого рода были шатенами с серыми глазами; изо всех людей они более прочих походили на нольдорцев и являлись их любимчиками. Ведь они обладали неуемной жаждой знаний, умелыми руками, остротой ума и хорошей памятью, да к тому же чаще предавались печали, нежели смеху. На них были похожи люди Халет, хотя ростом они были пониже и не настолько сильно тяготели к наукам. Говорили они лаконично и не любили собираться большими толпами; многие из них находили удовольствие в одиночестве, блуждая по зеленым лесам и наслаждаясь новой для них красотой земель Эльдар. Но в Западных королевствах счастливая жизнь их продлилась недолго.

Длительность жизни Эдайн после прихода в Белерианд увеличилась, как рассказывали впоследствии люди. Однако Старик Беор в конце концов умер, прожив на свете девяносто три года, сорок четыре из которых он верно прослужил королю Фелагунду. И уже после его смерти, наступившей не от ран или душевной скорби, но от разрушительного воздействия времени, Эльдар впервые увидели медленное угасание человеческой жизни, старение, которого сами эльфы не ведали. Они горько скорбели об утрате своих друзей. Но сам Беор простился с жизнью охотно и без сожалений; Эльдар долго ломали головы над странной судьбой людей, ведь все их знания и науки не могли ответить на вопрос, что происходит с людьми после смерти.

Как бы там ни было, Эдайн в старину научились от Эльдар всему, что только были способны, и потомки их лишь преумножали знания и мастерство, и намного превзошли в развитии все остальное человечество, до сих пор обитавшее к востоку от гор и никогда не встречавшее Эльдар, видевших Свет Валинора своими глазами.

ГЛАВА 18. О разорении Белерианда и гибели Фингольфина

Повелитель Севера и верховный король Нольдор Фингольфин, посчитавший свой народ достаточно многочисленным и сильным, а ставших союзниками людей — храбрыми и доблестными, стал задумываться о возможности нападения на Ангбанд. Он понимал, какую опасность несли существовавшие в осадном кольце бреши, в то время как Моргот имел время и ресурсы умножать свои армии в глубоких подземных шахтах, задумывая всевозможные злодеяния, предугадать которые практически невозможно. Суждение это было мудрым, учитывая ту информацию, которой он обладал; однако Нольдор пока еще не осознавали всей мощи Моргота, не понимали, что их борьба против него без помощи высших сил не принесет ощутимых результатов, и время здесь особого значения не имеет.

Однако земли их были прекрасны, и королевства процветали, поэтому большая часть нольдорцев текущим положением дел была вполне удовлетворена и считала, что мир и покой будет нарушен еще очень не скоро. Поэтому они были тяжелы на подъем и к идее пойти в наступление, во время которого многие наверняка погибнут, отнеслись без особого энтузиазма. Так что к словам Фингольфина они прислушивались мало, особенно сыновья Феанора. Среди повелителей Нольдор лишь Ангрод с Аэгнором были согласны с намерениями короля; ведь они обитали в землях, откуда невооруженным глазом был виден Тангородрим, и угроза в лице Моргота никогда не покидала их мыслей. В конечном счете, замыслы Фингольфина не были осуществлены, и Белерианд еще некоторое время жил в мире.

Но не успело шестое от Беора и Мараха поколение людей войти в пору зрелости, то есть спустя четыреста пятьдесят пять лет после пришествия Фингольфина, как долго нависавшая над Белериандом угроза дала о себе знать, и оказалась она ужаснее и страшней, нежели Король представлял себе. Моргот долго и очень скрытно готовился нанести удар, и злоба все более яростным пламенем охватывала его сердце, делая ненависть к нольдорцам еще более едкой; теперь он желал не только разгромить своих противников, но еще и уничтожить и осквернить земли, которые они сделали такими благополучными и прекрасными. Говорят, что злоба одержала в нем верх над разумом, и что сумей он подождать исполнения своих замыслов еще немножко, Нольдор были бы полностью стерты с лица земли. Однако Моргот не придал должного значения доблести эльфов, а людей и вовсе не принял в расчет.

***

Пришла зима, ночи стали темными и безлунными; обширные равнины Ард-Галена лежали в сумраке под холодным светом звезд от укрепленных холмов нольдорцев до самого подножья Тангородрима. Сигнальные костры горели слабо, а дозорные были немногочисленны; в лагере кавалерии Хитлума лишь единицы начинали потихоньку продирать глаза. Вот тут-то Моргот и выпустил из жерл Тангородрима потоки огня, мчавшиеся быстрее балрогов и в считанные минуты затопившие пламенем всю равнину. Железные горы извергали реки огня и ядовитого дыма, и испарения их заполнили собой воздух, моментально ставший смертельным и непригодным для дыхания. Так был обращен в пепел Ард-Гален, чьи зеленые травы пожрало жаркое пламя; равнина превратилась в безжизненную пустыню, исполненную удушающей пыли, опустошенную и безжизненную. Впоследствии ее так и стали называть — Анфауглит, "Удушающая Пыль". Здесь среди пепла лежало под открытым небом немало обгоревших костей, ибо многие нольдорцы нашли свою смерть в этом внезапно обрушившемся на них пламени, застигнутые им врасплох и неспособные добраться вовремя до холмов. Высокогорья Дортониона и цепь Эред Ветрин остановила огненные потоки, но леса на их склонах, что смотрели в сторону Ангбанда, выгорели дотла, и защитники еще долгое время не могли сориентироваться в дыму. Так началась четвертая из битв за Белерианд, Дагор Браголлах, или Битва Внезапного Огня.

Впереди потока пламени шагал отец драконов, Глаурунг Золотой, достигший полной зрелости и расцвета своей силы. За драконом двигались балроги, а следом за ними маршировали черные армии орков в таком огромном множестве, что Нольдор и помыслить не могли. Они обрушились на крепости нольдорцев и прорвали осаду Ангбанда, убивая по пути всех Нольдор и их союзников, Серых эльфов и людей. Многие из опаснейших противников Моргота были убиты в первые же дни этой войны, не успев оправиться от внезапности нападения и собраться с силами для контратаки. Война в Белерианде с тех пор никогда не прекращалась; однако считается, что Битва Внезапного Огня завершилась с приходом весны, когда натиск армий Моргота несколько поумерился.

Так пришел конец долгой Осаде Ангбанда; противники Моргота оказались разобщены и отрезаны друг от друга. Значительная часть Серых эльфов бежала на юг и больше в северной войне участия не принимала; многие получили убежище в Дориате, и вооруженные силы королевства Тингола значительно пополнились в те дни, ибо сила королевы Мелиан, защищавшая его границы, до сих пор не пропускала внутрь никакого зла. Остальные нашли приют в прибрежных крепостях и Нарготронде; некоторые бежали из Белерианда в Оссирианд или даже перешли через горы на восток, чтобы затаиться в дикой местности по ту сторону. Так слухи о разразившейся войне и прорыве осады Ангбанда достигли людских племен, обитавших на востоке Средиземья.

Сильнее всех внезапный удар сказался на сыновьях Финарфина, и Ангрод с Аэгнором погибли; следом за ними пал Бреголас, лорд из рода Беора, и значительная часть воинов его народа. Но брат Бреголаса, Барахир, принял сражение дальше к западу, неподалеку от Ущелья Сириона. Здесь король Финрод Фелагунд, спешивший к полю боя с юга, оказался отрезан от своих армий и окружен с небольшим отрядом в Серехской Топи. И здесь бы ему пасть смертью храбрых или попасть в плен, кабы не вовремя подошедший с отважнейшими из своих бойцов Барахир, который избавил его от этой печальной участи, окружив защитным частоколом копий. Понеся большие потери, они все же сумели пробить себе путь из окружения.

Так Фелагунду удалось бежать, и он вернулся в свою подземную крепость Нарготронд; однако прежде он поклялся в вечной дружбе Барахиру и всей его родне, пообещав при первом требовании предоставить им любую понадобившуюся помощь. В подтверждение этой клятвы он подарил Барахиру свое кольцо. С тех пор Барахир стал по праву правителем дома Беора; он вернулся в Дортонион, где вскоре обнаружил, что большая часть его народа оставила свои дома и укрылась на просторах Хитлума.

Таким яростным был натиск Моргота, что Фингольфин с Фингоном не смогли прийти на помощь сыновьям Финарфина. Воинства Хитлума были с большими потерями отброшены назад, к укреплениям Эред Ветрин, и здесь вынуждены были с переменным успехом отражать нападения орков. У стен Эйтель Сирион погиб в возрасти шестидесяти шести лет Хадор Златовласый, защищая тылы своего повелителя Фингольфина, а с ним нашел свою смерть и его младший сын, Гундор, пронзенный множеством стрел; эльфы искренне оплакивали их кончину. Бразды правления принял после отца Гальдор Высокий.

Благодаря массиву Тенистых гор, противостоявших огненным потокам, и доблести эльфов и людей Севера, которую не смогли сломить ни орки, ни балроги, Хитлум все еще держался, оставаясь угрозой флангам армий Моргота. И все же Фингольфин оказался отрезан от своих родственников живым морем противников.

Сильно ударила эта война по сыновьям Феанора, и почти все восточное пограничье было захвачено; не избежал этой участи и перевал Аглон, хотя орки понесли здесь весьма серьезные потери. Келегорм с Куруфином, потерпев поражение, бежали на юг и на запад вдоль пограничья Дориата, и в конечном итоге пришли к Нарготронду, где Финрод Фелагунд предоставил им укрытие. Таким образом их воины усилили гарнизон Нарготронда, однако время показало, что было бы лучше для всех, останься они на востоке, среди собственного народа.

Маэдрос проявлял просто чудеса героизма, и орки при виде его в панике разбегались; с тех пор, как он избежал мучительного пленения на склонах Тангородрима, дух его пылал, словно раскаленное добела пламя, и оттого Маэдрос был подобен возвратившемуся из мертвых. Так, мощную цитадель на Химрингском холме оркам взять не удалось, и многие и выживших храбрецов, из числа дортонионских народов и обитателей восточного пограничья, стекались туда под знамена Маэдроса. Ему даже удалось на время отстоять перевал Аглон, так что оркам проход в Белерианд этим путем оказался перекрыт. Но вскоре им удалось подавить своей численностью всадников народа Феанора на Лотланне, ибо на помощь оркам пришел Глаурунг, который прошел через Брешь Маглора и разорил все земли меж рукавами Гелиона. Орки захватили крепости на западных склонах горы Рерир и прорвались в Таргелион, земли Карантира, где осквернили озеро Хелеворн.

К Маэдросу на Химринге присоединился Маглор, однако Карантир бежал, присоединившись к остаткам своего народа и разрозненным группам охотников Амрода и Амраса, и они отступили на юг, за Рамдаль. На Амон Эреб они организовали дозорные посты, пользуясь поддержкой Зеленых эльфов; но орки, как правило, не совались в Оссирианд, к Таур-им-Дуинат и вообще в дикие южные земли.

В конце концов вести о том, что Дортонион потерян, а сыновья Финарфина потерпели поражение, дошли до Хитлума. Фингольфин ошибочно решил, что пришел конец всем Нольдор, и все их благородные дома уничтожены без возможности восстановления; объятый гневом и отчаянием, он вскочил на своего огромного скакуна Рохаллора и помчался прочь, и никто не сумел удержать его. По Дор-ну-Фауглит он пронесся, словно ураган, вздымая пепел и пыль, и все, кто оказывался на его пути, разбегались прочь, приняв его за самого Ороме. Ибо такова была сила обуявшего его безумия, что глаза Фингольфина сияли, словно у Вала.

Так он оказался перед вратами Ангбанда и затрубил в свой рог, после чего принялся вновь колотить в бронзовые двери, вызывая Моргота на поединок. И Моргот принял вызов.

Последний раз за всю историю противостояния покидал он стены своей твердыни, и говорят, что вызов этот Моргот принял без особого энтузиазма; ведь несмотря на то, что он превосходил силой всех и вся в этом мире, он все же единственный из Валар ведал страх. Однако он не осмелился проигнорировать вызов, брошенный ему в присутствии его военачальников; скальные массивы содрогались от пронзительного рева рога Фингольфина, а голос его доносился в глубины подземелий Ангбанда ясно и четко. При этом Фингольфин обзывал Моргота трусом, падальщиком и повелителем рабов.

Так что пришлось Морготу поднять зад со своего подземного трона, и звуки его шагов, словно гром, эхом отдавались под сводами крепости. Он вышел наружу, весь закованный в черную броню, и встал перед Королем, возвышаясь над ним, словно башня — увенчанный железным венцом, держащий черный геральдический щит и отбрасывающий огромную тень, словно грозовая туча. Но в этой тени Фингольфин сиял, словно звезда; доспехи его были покрыты серебром, а голубой щит украшен кристаллами. Он выхватил свой меч Рингиль, и тот замерцал, словно лед на солнце.

Моргот взмахнул Грондом, Молотом Преисподней, и изо всей силы обрушил его вниз. Но Фингольфин отскочил в сторону, и Гронд оставил лишь огромную дыру в земле, откуда тотчас же вырвался дым и языки пламени. Множество раз Моргот пытался достать Фингольфина своей булавой и размазать его в лепешку, но тот каждый раз успевал отскочить, напоминая при этом вырывающуюся из-под темной грозовой тучи молнию. Он сумел нанести Морготу семь ранений, и семь раз тот взревел от боли, в то время как физиономии воинства Ангбанда кривились от недовольства, и вопли эти эхом разносились по всем северным землям.

Но с течением времени Король стал уставать, и Морготу трижды удалось достать его своим щитом, заставляя падать на колени, но Фингольфин трижды поднимался вновь, вскидывая свой собственный сломанный щит и поправляя погнутый шлем. Однако земля под его ногами была вся покрыта ямами и рытвинами, и вот он споткнулся и пал навзничь у ног Моргота. Моргот поставил левую ногу ему на шею, и вес ее был подобен тяжести упавшей скалы. Но несмотря на это, Фингольфин последним усилием пронзил ногу Моргота Рингилем, и из нее хлынула черная, дымящаяся кровь, наполняя оставленные Грондом вмятины в земле.

Так встретил смерть Фингольфин, верховный правитель Нольдор, самый доблестный и великий из эльфийских королей древности. Орки никогда не хвастались рассказами об этой схватке у ворот, и эльфы не слагали о ней песен, ибо скорбь их была чересчур глубока. Но рассказы о ней живут и по сей день, ибо Повелитель Орлов, Торондор, принес печальные вести о случившемся в Гондолин и далекий Хитлум.

Моргот же взял тело поверженного эльфийского короля и, изломав его, бросил на съедение своим волкам; однако Торондор вовремя примчался со своего гнезда на пиках Криссайгрим, ринулся вниз на Моргота и расцарапал ему когтями лицо. Крылья орла издавали шум, подобный реву ветров Манве. Он схватил тело и резко взмыл за пределы досягаемости орков, унося короля прочь; он положил его на вершине горы, что смотрела с севера на скрытую долину Гондолина. Тургон, пришедший к месту упокоения своего отца, сложил над его телом высокую каменную пирамиду. Ни один орк не решался взойти на гору Фингольфина или приблизиться к его могиле, пока Гондолин не настиг рок, вызванный предательством среди своих.

С того самого дня Моргот стал хромать на одну ногу, ведь боль от нанесенных Фингольфином ран так и не прошла, ибо залечить их оказалось невозможно; а на лице его навсегда остался оставленный Торондором шрам.

Далеко разносился жалобный плач над Хитлумом, едва его достигли вести о кончине Фингольфина; объятый горем Фингон принял бразды правления домом Фингольфина и стал королем нольдорцев. А своего младшего сына Эрейниона (впоследствии названного Гил-галадом) он отправил в Гавани.

***

Теперь тень Моргота простиралась надо всеми северными землями, но Барахир отказался бежать из Дортониона, продолжая сражаться за каждый клочок своей земли. Моргот натравил на него свои своры, и избежать погибели удалось всего единицам; все леса северных склонов этой местности вскоре мало-помалу превратились в настолько ужасающие и исполненные темным колдовством пустоши, что даже орки забредали туда лишь в случае крайней необходимости. Земли эти стали называть Дельдуват и Таур-ну-Фуин, Лесом под покровом Ночи. Деревья здешние после пожаров стали черными и зловещими, с извивающимися корнями, похожими на цепляющиеся за тьму черные когти. Те, кому довелось оказаться среди них, слепли и теряли ориентацию, после чего их душили или преследовали до безумия чудовищные видения.

Положение Барахира в конце концов стало настолько отчаянным, что его жена, Эмельдир Мужественная (чей разум был настроен скорее сражаться бок о бок с сыном и мужем, нежели бежать), собрала вместе всех оставшихся женщин и детей и раздала оружие тем, кто был способен его держать. Она повела их к возвышавшимся позади горам, и следуя смертельно опасными тропами и понеся на них большие потери, они пришли, наконец, в Бретиль. Некоторые получили пристанище среди народа Халадин, а другие отправились через горы в Дор-ломин к народу Гальдора, сына Хадора. Среди них была и Риан, дочь Белегунда, и Морвен, дочь Барагунда, которую еще называли Эледвен — "прекрасная, как эльфийка".

Своих мужчин, оставленных позади, им уже никогда более не довелось увидеть живыми, ибо все они были убиты один за другим, пока не осталось с Барахиром всего дюжина: его сын Берен, его племянники Барагунд с Белегундом, сыновья Бреголаса, и еще девять верных слуг его дома, чьи имена надолго сохранились в песнях Нольдор. А звали их Радруин и Дайруин, Дагнир и Рагнор, Гильдор и Горлим Несчастливый, Артад и Уртель, а также юный Хатальдир.

Все они стали скитальцами без пристанища и надежды, отчаянной бандой, которой некуда было бежать и нечем кормиться, ибо дома их были уничтожены, а жены с детьми захвачены в плен, убиты либо бежали прочь. Из Хитлума не было ни вестей, ни подмоги, а тем временем на Барахира с его людьми велась охота, словно на диких зверей; тогда они отступили в опустошенные нагорья за лесом и блуждали там среди каровых озер и вересковых пустошей, скрываясь от разведчиков и темной магии Моргота. Постелью им служил вереск, а крышей — затянутое облаками небо.

Почти два года спустя после Дагор Браголлах нольдорцы все еще продолжали защищать западный перевал у истоков Сириона, ибо в его водах текла сила Ульмо, и Минас Тирит по-прежнему успешно противостоял нападениям орков. Но вот однажды, уже после гибели Фингольфина, к сторожевому посту Ородрета у Тол Сириона пришел Саурон — величайший и самый ужасающий из прислужников Моргота, которого на синдарине называли Гортауром. К тому времени он стал колдуном невероятной силы, повелителем призраков и теней, обладавшим извращенной логикой и жестокостью; он уродовал и осквернял все, к чему бы не прикасался, и жутко деформировал все, над чем имел власть. Помимо прочего, был он повелителем волков-оборотней, и власть его несла лишь боль и мучения.

Он взял Минас Тирит приступом, когда всех его защитников накрыло темное облако страха; Ородрет был отброшен прочь и вынужден был бежать в Нарготронд. Саурон же превратил Минас Тирит в сторожевую башню Моргота, твердыню зла и постоянный источник угрозы; прекрасный остров Тол Сирион попал под проклятие, и впоследствии его называли не иначе, как Тол-ин-Гаурот, или остров Оборотней. Ни одно живое существо не могло прошмыгнуть незамеченным через долину, за которой бдительно следил с башни Саурон.

Теперь Моргот держал в руках западный проход, и через него в Белерианд полился поток ужаса, заполонивший его поля и леса. Своих противников он безжалостно преследовал за пределами Хитлума, разыскивая места их тайных укрытий и одну за другой занимая их крепости. Орки все наглее бродили по Белерианду, спускаясь вниз по течению Сириона на западе и Колона на востоке, и в конце концов полностью окружили Дориат. Звери и птицы бежали с их пути, и тишина да запустение неуклонно распространялось на земли Белерианда с Севера. Многих захваченных в плен Нольдор и Синдар орки уводили в Ангбанд, где они становились рабами, вынужденными использовать свое мастерство и знания на пользу Морготу.

Моргот рассылал по окрестностям своих шпионов, облаченных в чужие доспехи и распространявших повсюду ложь; они обещали вознаграждение, коварными словами сея страх и зависть среди народов Белерианда, обвиняя их правителей и вождей в алчности и предательстве друг против друга. И этой лжи, благодаря проклятию братоубийственной резни в Альквалонде, зачастую верили; и действительно, в эти темные времена во лжи появилось зерно правды, ибо сердца и умы белериандских эльфов были затуманены отчаянием и страхом.

Однако больше всего Нольдор опасались предательства тех своих соплеменников, кто побывал в рабстве в Ангбанде, потому что некоторых из них Моргот использовал в своих зловещих планах. Он делал вид, что отпускает их на свободу, и действительно разрешал покинуть Ангбанд, однако воля их оставалась подавлена и подчинена ему, и они уходили лишь для того, чтобы спустя какое-то время вернуться назад. Поэтому, если кому-то из пленников на самом деле удавалось бежать и вернуться к своему народу, они получали весьма прохладный прием и вынуждены были бродить в одиночку, словно преступники или изгнанники.

К людям Моргот проявлял фальшивое сочувствие, если кто-то из них имел желание прислушаться к его словам, и говорил, что все их несчастья проистекают лишь от желания прислуживать мятежным нольдорцам, а под властью истинного правителя Средиземья их ждет почет и награда за отвагу, — если, конечно, они согласятся сложить оружие. Однако люди из Трех Домов Эдайн не имели склонности слушать его лживые речи, даже оказавшись в пыточных камерах Ангбанда. Поэтому-то Моргот и преследовал их со всей силой своей ненависти; и продолжал отправлять своих посланцев к оставшимся по ту сторону гор людям.

Говорят, что именно в тот промежуток времени пришли в Белерианд первые представители Смуглого народа. Некоторые из них уже тогда были тайными приверженцами Моргота и повиновались его приказам; однако это касалось не всех. Ибо слухи о богатых землях и водах Белерианда, его войнах и знатных трофеях расходились далеко по всему Средиземью, и отчасти за ними привычные к скитаниям стопы людей привели их сюда в эти мрачные дни.

Люди эти были низкорослы и широкоплечи, с длинными и крепкими руками; кожа их была темно-оливкового цвета, а волосы такими же темными, как глаза. Племен их было великое множество, и некоторые из них отдали предпочтение дружбе с обитавшими в горах гномами, нежели с эльфами. Однако Маэдрос, хорошо понимавший слабости Нольдор и Эдайн и глубину подземелий Ангбанда, выпускавших наружу бесконечный и непрерывный поток вражеских сил, заключил с этими новоприбывшими людьми союз. Он подружился с величайшими из их вождей, Бором и Ульфангом. Моргот остался этим доволен, ибо все шло согласно его планам.

У Бора было три сына — Борлад, Борлах и Бортланд; все они последовали за Маэдросом и Маглором и, предав доверие Моргота, оставались верными им до конца. У Ульфанга Черного также было три сына — Ульфаст, Ульварт и Ульдор Ненавистный; эти последовали за Карантиром и принесли ему клятву верности, однако не исполнили ее.

Меж Восточниками и Эдайн не было особой дружбы, они мало общались между собой; ведь новоприбывшие племена долгое время обитали в Восточном Белерианде, а народ Хадора оставался отрезан от остальных в Хитлуме, в то время как род Беора был почти что на корню изничтожен.

Народ Халет северная война поначалу никак не затронула, ведь они проживали на юге Бретильского леса; но теперь и им пришлось отражать нападения орков-захватчиков, ибо они были упрямы и покидать обжитые леса не собирались. И в хрониках поражений того времени деяния Халадин вспоминаются с величайшим уважением, ведь после захвата Минас Тирит орки, просочившиеся в Белерианд через западный проход, наверняка дошли бы аж до устий Сириона, кабы не Хальмир, повелитель Халадин. Он поспешно отправил гонца с вестями к Тинголу, ибо дружил с эльфами, охранявшими границы Дориата. И тогда Белег Крепкий Лук, предводитель пограничников Тингола, привел мощные, вооруженные секирами отряды синдарцев в Бретиль. Хлынув неожиданным потоком из глубин леса, Хальмир с Белегом застали легион орков врасплох и полностью его уничтожили. После этого черная волна захватчиков с Севера была остановлена, и орки не осмеливались пересекать Тейглин еще долгие годы. Народ Халет, тем не менее, продолжал бдеть в лесных чащах Бретиля, и под их защитой королевство Нарготронд пребывало в безопасности и могло спокойно наращивать свои военные силы.

В те времена Хурин с Хуором, сыновья Гальдора из Дор-ломина, проживали в лесу вместе с Халадин, ибо являлись их родственниками. В дни, предшествовавшие Дагор Браголлах, эти два рода Эдайн устроили совместный пир, на котором были обручены Гальдор и Глоредель, дети Хадора Златовласого, чьими супругами стали Харет и Хальдир, дети Хальмира, повелителя Халадин. Таким образом, сыновья Гальдора в соответствии с обычаями людей того времени воспитывались в Бретиле Хальдиром, их родным дядей. Оба они участвовали в той битве с орками, даже Хуор.

Хуору тогда было всего тринадцать, но удержать его в стороне от схватки никто не смог. Группу, в которой находились братья, отрезали от остальных и преследовали до самого Бритиаха; здесь бы их всех и перебили, если бы не помощь Ульмо, чье могущество до сих пор простиралось на воды Сириона. С реки поднялся туман и скрыл их от преследователей, так что им удалось перебраться на другой берег и скрыться в Димбаре. Здесь они некоторое время бродили в холмах под отвесными скалами Криссайгрим, пока не заблудились окончательно, совершено потеряв дорогу назад.

Тут их и обнаружил Торондор, отправивший им на помощь двух своих орлов. Орлы подняли их в воздух и перенесли через Опоясывающие горы в секретную долину Тумладен, в Гондолин, который никогда прежде не видели глаза смертных.

Узнав об их родстве, король Тургон принял их радушно. К тому же, вверх по течению Сириона из моря до него доходили посланные Ульмо видения и сны, предупреждавшие короля о грядущих невзгодах и советовавшие проявлять дружелюбие к сыновьям рода Хадора, которые в час необходимости могут предоставить свою помощь.

Хурин с Хуором в качестве гостей короля прожили в его палатах около года; говорят, что именно в этот период Хурин обучился многим из эльфийских наук и начал понимать мотивы и цели Короля. Ибо Тургону нравились сыновья Гальдора, и он часто и помногу беседовал с ними. Можно сказать, что выпускать их из Гондолина он не желал потому, что не хотел с ними расставаться, а не только потому, что так гласил его собственный закон, по которому ни эльф, ни человек, обнаруживший путь в скрытую долину, покинуть ее не мог до тех самых пор, пока Король не откроет врата Гондолина миру.

Но Хурин с Хуором все же хотели вернуться к своему народу и продолжать сражаться вместе со своими людьми.

— Повелитель, — обратился однажды к Тургону Хурин. — Мы всего лишь смертные и потому непохожи на Эльдар. Если Эльдар способны долгие годы ждать и готовиться с битве с их врагами, то отпущенный нам срок слишком короток, и не только наши надежды, но и силы со временем увядают. Более того, пути в Гондолин мы до сих пор не знаем, как не знаем и того, где именно находится город. Ведь нас принесли сюда, охваченных страхом от полета на большой высоте, и глаза наши большую часть времени были закрыты.

Тургон внял их просьбам и сказал на это следующее:

— Вам придется покинуть Гондолин тем же путем, каким вы пришли, если Торондор согласится помочь вам в этом. Меня печалит разлука с вами; однако, если расчеты Эльдар верны, мы вскоре сможем встретиться снова.

И только Маэглина, племянника короля, занимавшего в Гондолине довольно высокое положение, уход Хуора с Хурином нисколько не опечалил. Напротив, благосклонность к ним Тургона задевала его за живое, поскольку Маэглин не питал особой любви к представителям человеческой расы.

— Вы даже не представляете, насколько милосерден к вам король, — сказал он Хурину. — Закон его, видимо, стал терять свою силу со временем, иначе вам предоставили бы один выбор — жить здесь или умереть.

— И в самом деле, король милосерд, — ответил на это Хурин. — Но ежели одних наших слов недостаточно, мы готовы принести вам клятвы.

И братья действительно поклялись не посвящать никого в планы Тургона и держать в секрете все то, что им удалось увидеть в его королевстве. Ночью прилетели орлы Торондора и подняли их в воздух; к рассвету они уже опустились в Дор-ломине. Соплеменники радостно приветствовали их, потому что ранее вестники из Бретиля сообщили им о том, что братья погибли; однако Хурин с Хуором даже своему отцу отказались рассказать о том, где они все это время пропадали. Упомянули они лишь о том, что в диких землях им на помощь пришли те самые орлы, что теперь принесли их домой.

— И вы целый год провели в дебрях? — изумился Гальдор. — Или орлы поселили вас в своих гнездах? Однако я вижу, что питались вы хорошо, да и одежда на вас вполне приличная. Вы вернулись, словно юные принцы, а не блуждавшие целый год в дикой местности скитальцы.

— Радуйся тому, что мы вообще вернулись, — сказал на это Хурин. — Это стало возможным лишь благодаря принесенному нами обету молчания.

Гальдор больше ни о чем их не расспрашивал, но многие ломали себе головы над тем, что же с ними могло приключиться. Так что по прошествии какого-то времени слухи о невероятном везении Хурина и Хуора достигли ушей прислужников Моргота.

***

Когда Тургон узнал о том, что осада Ангбанда прорвана, он решил не подвергать свой народ превратностям войны, поскольку рассудил, что защита Гондолина крепка, а время для раскрытия тайны его существования еще не подошло. А еще он верил в то, что прорыв осады знаменовал начало конца Нольдор, особенно в том случае, если к ним не придет помощь; поэтому он тайно отослал несколько отрядов Гондолиндрим к устьям Сириона и на остров Балар. Там они построили несколько кораблей и по поручению Тургона поплыли на них на дальний Запад, с целью отыскать Валинор и просить прощения и помощи у Валар. Они умоляли морских птиц указать им путь, но морские просторы были широки и необузданны, и лежала на них печать чар; Валинор был надежно сокрыт от путешественников. Поэтому ни один из посланцев Тургона так и не добрался до Запада, и лишь немногие из них вообще вернулись в Средиземье. Рок Гондолина подступал все ближе.

Моргот получал донесения обо всем происходящем, и несмотря на свои победы, чувствовал беспокойство. Ему захотелось выяснить хоть что-то о судьбах Фелагунда и Тургона, ведь они исчезли из поля зрения, но при этом были по-прежнему живы; Моргот не знал, каких сюрпризов от них ждать, и это его тревожило. О существовании Нарготронда он знал, хотя и не имел понятия о его местонахождении и силе укреплений, а вот о Гондолине Моргот не знал практически ничего, поэтому мысли о Тургоне и беспокоили его больше всего.

Тогда он отправил в Белерианд еще больше своих шпионов, не решаясь пока выдвинуть из Ангбанда основные орочьи армии. Ибо он подозревал, что сил у него пока недостаточно для последнего и победоносного сражения, и что он недооценил доблесть Нольдор да мощь человеческих воинств. Великую победу он одержал в битве Браголлах и продолжал одерживать верх в последующие годы, нанося противнику немалый урон (хотя и ценой значительных потерь со своей стороны). Однако несмотря на то, что он контролировал Дортонион и Ущелье Сириона, Эльдар быстро оправились от нанесенного поражения и вскоре начали отвоевывать потихоньку эти земли обратно. Таким образом, на несколько коротких лет на юге Белерианда вновь воцарился мир; но кузницы Ангбанда в течение этого времени работали в полную мощность и не останавливались ни на минуту.

Семь лет прошло после Четвертой битвы, и Моргот вновь решился на нападение, послав в Хитлум бесчисленное воинство. Атака на Тенистые горы была мощной и жесткой, и при осаде Эйтель Сирион Гальдор Высокий, правитель Дор-ломина, погиб от вражеской стрелы. Держать эту крепость он был поставлен верховным королем Фингоном; и здесь же совсем недавно погиб его отец, Хадор Лориндол. Сын его Хурин на тот момент едва достиг зрелого возраста, но тем не менее, был силен и телом, и духом. Он беспощадно гнал орков от самых Эред Ветрин, преследуя их далеко по выжженным пескам Анфауглит.

Тем временем король Фингон на равнинах Хитлума оказался в тяжелом положении, отражая нападение пришедших с севера армий Ангбанда. Орочье войско намного превосходило численностью, но в самый ответственный момент из залива Дренгист подоспел флот Кирдана, пришедшего в час нужды со своими эльфами на помощь. Эльфы Фалас обрушились на орков с запада, и вскоре те были вынуждены бежать. Так Эльдар одержали победу, а их конные лучники преследовали орков едва ли не до Железных гор.

Впоследствии сын Гальдора Хурин правил домом Хадора в Дор-ломине и верно служил Фингону. Хурин (также, как и его сын) не обладал тем же выдающимся ростом, что их предки, однако он не ведал усталости и был очень вынослив, гибок и быстр, подобно народу его матери, Харет из Халадин. Женой Хурина стала Морвен Эледвен, дочь Барагунда из дома Беора, которая бежала некогда из Дортониона вместе с Риан, дочерью Белегунда, и Эмельдир, матерью Берена.

Примерно в то же время блуждавшие по Дортониону изгнанники были уничтожены; лишь Берену, сыну Барахира, удалось избежать смерти и с превеликим трудом добраться до Дориата.

ГЛАВА 19. О Берене и Лютиен

Среди скорбных повестей о печалях и поражениях тех темных дней до нас дошло несколько таких, в которых посреди всех несчастий и бед случалась и радость, а в тени смерти теплился неугасимый огонек надежды. Из них более всего полюбилась эльфам история Берена и Лютиен. Об их жизнях рассказывается в балладе о Лейтиан, или "Избавлении от оков", едва ли не длиннейшей из песен древнего мира; здесь она изложена вкратце и прозой.

Рассказывают, что Барахир отказался оставить Дортонион, и Моргот преследовал его здесь, пока от спутников его не осталась лишь жалкая горсточка в количестве двенадцати человек. Лесистая местность Дортониона переходила на юге в скалистые торфяники, а на востоке от этих высокогорий лежало озеро Тарн Айлюин, окруженное вересковыми пустошами. Вся эта земля была дикой и бездорожной, ведь здесь даже во времена Долгого Мира никто не жил. Однако воды озера оставались чистыми и прозрачными днем, а ночью напоминали отражавшее звезды зеркало; говорят, что сама Мелиан в древности освятила их. Сюда и бежали Барахир с его спутниками; они устроили здесь свое логово, и Моргот еще долгое время не мог его обнаружить. Однако слухи о свершениях Барахира и его боевых товарищей расходились далеко, и Моргот в конце концов приказал Саурону найти и уничтожить их.

Был среди компаньонов Барахира некий Горлим, сын Ангрима. Жену его звали Эйлинель; они крепко любили друг друга и были счастливы, пока не случилось страшное. Вернувшись однажды со сражения на пограничье, Горлим обнаружил свой дом разграбленным и покинутым. Жену он так и не нашел, поэтому с тех пор не знал, убили ее или увели в плен.

Отправившись воевать под началом Барахира, он стал самым отчаянным и не знающим пощады изо всех своих боевых товарищей. Все это время сомнения разъедали его сердце, и Горлим смутно надеялся на то, что Эйлинель еще жива. Временами он втайне и в одиночку ходил обратно к своему дому, что стоял среди полей и лесов, некогда находившихся в его владении; и вскоре об этом стало известно прислужникам Моргота.

Однажды осенней порой он пришел туда на закате и, подойдя ближе, заметил, как ему показалось, свет в окошке. Осторожно подкравшись к нему, он заглянул внутрь и увидел Эйлинель; лицо ее осунулось от тоски и исхудало от голода, и Горлиму показалось, что он слышит ее голос, обвинявший его в том, что он оставил ее одну. Но когда он крикнул ей, свет задуло ветром; завыли волки, и на своих плечах Горлим неожиданно ощутил тяжелые лапы охотников Саурона. Стало ясно, что то была ловушка.

Горлима отвели в лагерь и долго пытали, стараясь вызнать местонахождение Барахира и его перемещения. Однако Горлим категорически отказывался с ними сотрудничать; и тогда его пообещали отпустить на волю, к жене. Устав от боли и желая увидеться с женой, он поддался на уговоры, и его тут же привели пред очи Саурона.

— Мне дали знать, что ты согласен поторговаться со мной. И какова же будет твоя цена? — спросил Саурон.

Горлим потребовал, чтобы ему вернули жену, и чтобы их вместе отпустили на свободу; он до сих пор считал, что Эйлинель также держали пленницей.

— Невелика цена за такое серьезное предательство, — ухмыльнулся Саурон. — Быть посему. А теперь говори!

Горлим при этих словах едва не пошел на попятную, но, устрашенный взглядом Саурона, рассказал тому все, о чем знал. Саурон захохотал; он стал насмехаться над Горлимом, сообщив ему о том, что в доме тот видел лишь иллюзию, созданную с помощью колдовства как раз для того, чтобы заманить его в ловушку, и что Эйлинель на самом деле мертва.

— Тем не менее, я исполню свое обещание, — добавил он. — Ты воссоединишься со своей возлюбленной Эйлинель и избавишься от моего присутствия. — И он предал Горлима жестокой смерти.

Так Морготу стало известно, где скрывался Барахир, и он плотно оцепил этот район; орки, придя в предрассветный час, застали дортонионцев врасплох и перебили всех, кроме одного. Ибо Барахир доверил своему сыну Берена опасное поручение — проследить за передвижениями отрядов Врага, поэтому его не было в лагере во время нападения. Однако той ночью во сне он видел облепивших голые ветви деревьев на берегу озера птиц-падальщиков, и с клювов их капала кровь. Затем по водной глади к нему приблизился призрак Горлима; он рассказал Берену о том, как предал их и был убит, и умолял его поспешить предупредить об этом Барахира.

Берен проснулся посреди ночи и побежал к лагерю, но лишь на второе утро смог добраться до него. Когда он уже подходил к лагерю, с земли взвились падальщики, уселись на ветви росших на берегу Тарн Айлюин ольх и издевательски закричали.

Похоронив отца, Берен сложил над его могилой пирамиду из валунов и поклялся на ней об отмщении. Первым делом он бросился по следам орков, что убили его отца и товарищей, и к вечеру обнаружил их лагерь у источников Ривиля, что над Серехской топью. Он хорошо умел скрываться в лесах, и потому подошел к их костру незамеченным. Предводитель орков во все горло хвастался своими свершениями, потрясая отрезанной рукой Барахира, которую нес Саурону в доказательство успеха операции. На пальце той руки сверкало кольцо Фелагунда. И тогда Берен выскочил из-за дававшей ему укрытие скалы и зарубил этого предводителя, забрал у него руку отца и бежал, хранимый судьбой, ибо орки не были готовы к такому коварному нападению, и стрелы их летели мимо цели.

Еще целых четыре года Берен бродил по Дортониону одиноким скитальцем; но за это время он подружился с птицами и зверями, и те помогали ему, не выдавая его оркам. С тех самых пор Берен не ел мяса и не убивал ни одного живого существа, не состоявшего на службе у Моргота. Смерти он не боялся, только плена, но благодаря везению ему удавалось избежать и того, и другого; и вскоре рассказы о деяниях одинокого храбреца стали расходиться по всему Белерианду, достигая даже Дориата.

По прошествии некоторого времени Моргот назначил за голову Берена вознаграждение не меньшее, чем за голову самого Фингона, верховного короля Нольдор. Но орки разбегались не только при виде Берена, но даже при малейших слухах о его приближении. Поэтому против Берена была послана целая армия под предводительством Саурона. Саурон включил в нее волков-оборотней — падшие создания тьмы, одержимые зловещими духами, которые тот заключил в их тела.

Территории здесь постепенно наполнялись злом, и все чистое и неиспорченное бежало прочь со всех ног; вот и Берена обложили так, что ему пришлось, в конечном итоге, отступить из Дортониона. Когда пришла зима, он оставил эти земли и могилу своего отца и направился к югу. Взойдя на нависавшую над Дориатом возвышенность, он решил спуститься вниз, в Сокрытое Царство, куда прежде не ступала нога человека.

Долгим и трудным был его путь. Утесы Эред Горгорот были отвесными, а у их подножий лежали такие густые тени, какие можно было увидеть еще до восшествия на небеса Луны. Далее простирались дикие земли Дунгортеба, где сталкивались меж собой чары Мелиан и колдовство Саурона, и царили ужас и безумие. Именно там обитало жуткое потомство Унголиант, сплетая свои невидимые паутины, в которых запутывалось все живое; а еще там бродили чудища, рожденные задолго до появления солнца, и долгие годы охотившиеся в этих местах. Пропитания здесь не могли найти ни эльфы, ни люди — только смерть.

Путешествие это не упоминается среди великих свершений Берена, но только потому, что он не рассказывал о нем никому, не желая будить воспоминания обо всех тех ужасах, что ему довелось пережить. И никто не знал, как ему удалось найти дорогу и прийти к границам Дориата тем путем, избрать который до него не отваживался ни один человек или эльф. Затем Берен миновал сотканные Мелиан вокруг царства Тингола лабиринты, как то и было ею некогда предсказано; ибо Берена ожидала впереди великая судьба.

В "Избавлении от Оков" говорится, что к Дориату Берен вышел еле живой, спотыкаясь и пригибаясь к земле, словно под грузом долгих лет скорби — так велики были испытания, выпавшие ему на пути. И вот, блуждая в по-летнему нарядных лесах Нельдорет, он набрел при восходящей луне на Лютиен, дочь Тингола и Мелиан, которая танцевала на вечнозеленой траве лугов у Эсгальдуина. И тотчас же боль оставила его, так он был очарован ею; ведь Лютиен была прекраснейшей изо всех Детей Илюватара. Одеяние ее цвета безоблачных небес было расшито золотыми цветами, серые глаза напоминали залитый звездным светом вечер, а волосы были темны, словно густые тени сумерек. Подобно свету в листве, голосу чистых вод и звездам над облаками мира ослепляли ее красота и очарование; лицо же ее сияло неземным светом.

Но вскоре она скрылась из виду, а Берен так и остался стоять в оцепенении, словно скованный чарами. Долго еще бродил он по лесам, дикий и настороженный, словно зверь, и везде искал ее. Про себя он называл девушку Тинувиэль, что на языке Серых эльфов означает "Жаворонок", дочь сумерек; ведь настоящего ее имени он не знал. Время от времени он видел ее вдалеке — листьями на ветру осенью и звездой над холмами зимой, однако ноги его сразу словно бы опутывали цепи, и сдвинуться с места он не мог.

Однажды в предрассветный час накануне весны Лютиен танцевала на зеленом холме, и неожиданно запела. Острой, пронзительной была ее песнь, от нее щемило сердце, словно от трелей вылетающего за врата ночи жаворонка, что изливает свой голос под угасающими звездами, глядя в сторону скрытого пока за стенами мира солнца. Песнь Лютиен сбросила с мира оковы зимнего сна, и зажурчали освободившиеся ото льда воды, а на промерзлой земле, куда бы ни ступила ее нога, стали распускаться первые цветы.

И тогда чары безмолвия спали с Берена, и он стал звать ее по придуманному им самим имени — Тинувиэль; и голос его отдавался в лесах громким эхом. Лютиен замерла в удивлении, и Берен сумел подойти к ней ближе. Едва взглянув на него, она полюбила его всем сердцем, как то было предначертано судьбой; но только-только первые рассветные лучи позолотили кроны деревьев, как она вырвалась из его объятий и вскоре скрылась из вида.

Берен рухнул на землю, словно охваченный одновременно и невыразимым счастьем, и неизбывной тоской. Он погрузился в тяжелый сон, словно в темную бездну; а пробудившись, был холоден, словно лед, с опустошенным и разбитым сердцем. Блуждая по лесу, он шарил по воздуху руками, словно внезапно ослепший, пытающийся поймать ушедший от него свет. Такова была жестокая цена за возложенный на него рок; и Лютиен также оказалась поймана в его сети. Будучи бессмертной, она разделила с Береном бремя его смертности; будучи свободной, она оказалась во власти его оков, и страдания ее оттого были сильнее, нежели любой из Эльдалие мог себе представить.

Берен сидел в темноте и уже успел оставить всякую надежду, когда Лютиен возвратилась и вложила свою руку в его. После этого она часто приходила к нему, и они от весны до лета бродили по лесам вместе; и никому из Детей Илюватара не доводилось прежде испытывать подобного счастья, несмотря на всю его быстротечность.

Однако был у Лютиен и другой поклонник, менестрель по имени Дайрон. Он проследил за нею и узнал о Берене, после чего наябедничал о них Тинголу. Король пришел в ярость, ибо дочь он любил превыше всего на свете и ценил ее больше всех эльфийских лордов вместе взятых, в то время как смертных людей даже к себе на службу не принимал.

С печалью и недоумением обратился он к ней с расспросами, но Лютиен отказывалась хоть что-то рассказывать, пока он не пообещал ей не убивать и не заключать Берена в темницу. Тем не менее, по его приказу слуги короля захватили того и силком повели в Менегрот, словно преступника. Перехватив их по дороге, Лютиен сама сопроводила Берена в чертоги Тингола и привела его к трону короля, словно он был здесь почетным гостем.

Тингол окинул Берена исполненным презрения и злости взглядом; Мелиан же наблюдала за происходящим молча.

— Кто ты такой, — промолвил Король, — что приходишь, словно вор и без приглашения осмеливаешься приблизиться к моему трону?

Берен, ошеломленный и напуганный блеском Менегрота и величием Тингола, ничего не ответил. Тогда заговорила Лютиен:

— Это Берен, сын Барахира, правителя людей, и могущественный противник Моргота, из рассказов о подвигах которого даже эльфы слагают песни.

— Пускай он сам за себя говорит! — приказал Тингол. — Как ты попал сюда, жалкий смертный? А главное, зачем покинул свои земли и пришел туда, где запрещено появляться таким, как ты? Можешь ли ты назвать хоть одну причину, по которой мне не следует наложить на тебя такое наказание, какой заслуживают твои глупость и дерзость?

Подняв голову, Берен встретился глазами с Лютиен и мельком заметил лицо Мелиан; и слова словно сами пришли ему в голову. Страх покинул его, но вернулась гордость старейшего из людских родов.

— Привела меня сюда судьба, король, — заговорил он, — путями такими опасными, что ступить на них решились бы единицы даже среди эльфов. И здесь я нашел то, чего не искал, однако теперь не намерен с этим расставаться, ибо оно ценнее любого золота, серебра и драгоценных камней. Ни скалы, ни сталь, ни огонь Моргота, ни даже все силы эльфийских королевств не смогут отнять у меня сие сокровище. Ибо я говорю о дочери твоей, Лютиен, прекраснейшей из Детей Мира.

В зале воцарилась мертвая тишина; все были ошеломлены и напуганы словами Берена и полагали, что тот будет незамедлительно убит. Но Тингол, подбирая слова, произнес:

— Слова твои заслуживают наказания в виде смерти, и ты уже был бы мертв, не дай я так опрометчиво клятвы своей дочери. И я горько об этом сожалею, никчемный смертный, в царстве Моргота научившийся прятаться и пробираться тайком, словно его шпионы и рабы.

— Ты волен подарить мне смерть, заслуженно или нет, — отвечал на это Берен, — но я не приму от тебя имен ни никчемного, ни шпиона или раба. Клянусь кольцом Фелагунда, которое он подарил моему отцу Барахиру на полях сражений Севера, мой род не заслужил таких обвинений ни от кого из эльфов, будь то даже король.

Исполненный чувства собственного достоинства, Берен поднял руку, и глаза всех присутствующих обратились к кольцу, блеснувшему ограненными нольдорцами еще в Валиноре зелеными каменьями. Кольцо было выполнено в виде двух змей с глазами-изумрудами, чьи головы касались друг друга под золотой цветочной короной, которую одна из них поддерживала, а другая — поглощала. То был герб Финарфина и его рода.

Мелиан наклонилась к Тинголу и зашептала ему на ухо, стараясь обуздать его гнев:

— Ибо не твоя рука принесет Берену смерть; судьба поведет его далеко, но она переплетена и с твоей. Имей это в виду.

Однако Тингол молча сверлил взглядом Лютиен; про себя его одолевали печальные мысли. "Жалкие люди, дети незначительных и недолговечных королей, как можно позволить одному из них прикоснуться к тебе и не поплатиться за это жизнью?"

— Я вижу кольцо, сын Барахира, а также то, что ты в гордыне своей считаешь себя непобедимым. Но подвиги твоего отца, даже если они послужили мне на благо, не дают тебе права предъявлять претензии на дочь Тингола и Мелиан. Слушай же! Я тоже хочу обладать хорошо охраняемым сокровищем. Ибо скалы, сталь и пламя Моргота защищают камень, которым я желал бы завладеть вопреки воле всех эльфийских королевств. Ты говоришь, ни то, ни другое тебя не пугает, так за чем же дело встало? Принеси мне в своей руке сильмариль из короны Моргота; и тогда Лютиен, ежели захочет, вложит свою руку в твою. Только тогда отдам я тебе свое сокровище; и пускай все судьбы Арды заключены в этих сильмарилях, ты не сможешь не оценить моей щедрости.

Так тень рока пала на Дориат, и Тингол оказался в ловушке проклятия Мандоса. Те, кто слышал его слова, понимали, что Тингол сумел сдержать данное дочери обещание, однако при этом послал Берена на верную смерть. Ведь всякий знал, что несмотря на всю мощь армий Нольдор до прорыва Осады, никому не удалось даже краем глаза, хотя бы издалека, увидеть сияние сильмарилей Феанора. Все три камня были вправлены в Железный Венец и охранялись в Ангбанде пуще любых других сокровищ — балрогами, несчетным количеством мечей, крепкими прутьями решеток и неприступными стенами, не говоря уже о его темнейшем величестве Морготе лично.

Но Берен лишь рассмеялся в ответ.

— Недорого же ценят эльфийские короли своих дочерей, продавая их за какие-то камни и прочие безделушки. Но коль на то твоя воля, Тингол, я исполню ее. И когда мы встретимся снова, в руке моей будет зажат сильмариль из Железного Венца; даже не надейся на то, что ты видишь Берена, сына Барахира, в последний раз.

Тут он заглянул в глаза Мелиан, которая не произнесла ни слова; попрощавшись с Лютиен Тинувиэль и отвесив Тинголу с Мелиан поклон, он оттолкнул со своего пути стражу и в одиночестве покинул Менегрот.

Тут, наконец, заговорила Мелиан, обращаясь к Тинголу:

— Король, твой замысел хитер; однако, если мой внутренний взор не потерял своей остроты, для тебя это закончится одинаково плохо в любом случае — преуспеет Берен в выполнении этой задачи или нет. Ибо ты подставил под удар либо свою дочь, либо себя. И теперь судьба Дориата неразрывно связана с судьбами более могущественных царств.

— Ни эльфам, ни людям я не продам того, что ценю превыше любых сокровищ мира. И даже если бы существовала надежда на то, что Берен сможет вернуться в Менегрот живым, ему все равно не видать небесного света, несмотря на данную мной клятву.

Лютиен не промолвила ни слова, и с тех самых пор больше не слышно было в Дориате ее пения. Леса объяла тоскливая тишина, и тени в царстве Тингола стали длиннее.

В балладе о Лейтиан говорится, что Берен прошел через Дориат, не встретив никаких препятствий на своем пути, и вскоре дошел до Сумеречных Прудов и топей Сириона. Покинув земли Тингола, он взобрался на возвышавшиеся над водопадами Сириона скалы, откуда река с громким шумом ныряла в пробитые в земле каверны. Отсюда он обратил взгляд на запад, и сквозь пелену туманов и брызг увидел Талат Дирнен, Защищенную равнину, простиравшуюся меж Сирионом и Нарогом. Дальше смутно угадывались высокогорья Таур-эн-Фарот, нависавшие над Нарготрондом. Лишенный всяких надежд и более-менее четких планов, он направил свои стопы туда.

Надо всей равниной эльфы Нарготронда вели бдительное наблюдение, и на вершине каждого холма, возвышавшегося на ее границах, имелась сторожевая башенка, а по всем лесам и полям были расставлены тайные, умело скрывающиеся дозоры. Стрелы их били точно в цель, и никто не мог бы пробраться сюда без их ведома.

Поэтому, не успел Берен как следует углубиться в эти земли, как его заметили и едва не убили. Однако, памятуя об опасности, Берен держал руку с кольцом Фелагунда поднятой высоко над головой и, несмотря на то, что не видел вокруг ничего живого, он все же чувствовал наблюдение и время от времени выкрикивал:

— Я Берен, сын Барахира, друга Фелагунда. Отведите меня к королю!

Поэтому охотники его пока не пристрелили, а вместо этого взяли в кольцо и приказали остановиться. Однако, едва разглядев кольцо, они склонились перед Береном, несмотря на то, что тот был с ног до головы покрыт дорожной грязью и выглядел хуже некуда. Затем его повели на северо-запад, путешествуя по ночам в тех случаях, когда требовалось соблюдать особую осторожность. В те времена через поток Нарога перед вратами Нарготронда не было ни моста, ни переправы; лишь чуть дальше к северу, где в реку впадал Гинглит, она была не так глубока, и на ту сторону можно было перейти вброд. Затем эльфы, сопровождавшие Берена, свернули на юг и при свете луны привели его, наконец, к вратам своего скрытого дворца.

Так Берен предстал перед королем Финродом Фелагундом; тому даже не потребовалось осматривать кольцо, чтобы признать в нем родича Беора и Барахира. Они устроились за закрытыми дверями, и Берен поведал королю о смерти Барахира и обо всем, что приключилось с ним самим в Дориате; при воспоминании о Лютиен и пережитом ими счастье на глаза его навернулись слезы.

Фелагунд слушал его рассказ с изумлением и беспокойством; он понял, что принесенная им клятва вернулась, чтобы принести ему смерть, как он давным-давно предсказывал Галадриэль. И тогда он с тяжелым сердцем сказал Берену:

— Совершенно ясно, что Тингол желает твоей смерти; однако сдается мне, что твой рок не подвластен его замыслам, и что клятва Феанора вновь принялась за свое разрушительное дело. Сильмарили прокляты клятвой ненависти, и даже тот, кто осмелиться всего лишь высказать желание обладать ими, пробуждает ото сна великие силы. Сыновья Феанора скорее сравняют с землей все эльфийские королевства, нежели позволят кому-либо другому обладать сильмарилем, ибо их ведет данная ими клятва. Келегорм с Куруфином ныне обитают в моих чертогах; и несмотря на то что король здесь я, сын Финарфина, они все же обладают в моем царстве немалой властью и привели сюда множество своих подданных. До сих пор они честно доказывали свою лояльность мне, но боюсь, что к тебе они отнесутся безо всякого снисхождения, если прознают о цели твоего путешествия. Меня же держит моя собственная клятва; таким образом, мы все попались в эти сети.

Затем король обратился к своему народу, напомнив о подвигах Барахира и о своей клятве, после чего провозгласил, что его первейшая обязанность — помочь сыну Барахира в час нужды, и обратился за помощью к своим военачальникам. Тогда из толпы поднялась голова Келегорма, который выхватил меч со словами:

— Будь он другом или врагом, демоном Моргота, эльфом или человеческим сыном, или любым другим существом Арды — никакой закон, привязанность, легионы ада, воинства Валар или колдовские силы не защитят его от ненависти сынов Феанора, ежели он осмелится добыть сильмариль и оставить его у себя. Ибо сильмарили принадлежат лишь нам, и быть посему до скончания времен!

И многое еще он сказал тогда, не ведая устали и нехватки слов, как прежде говорил его отец в Тирионе, разжигая в сердцах нольдорцев мятежный пожар. А после Келегорма заговорил Куруфин, не так громко, но с не меньшей силой убеждения, вызывая в умах эльфов видения войны и разрушения Нарготронда. И такой великий страх посеял он в их сердцах, что до самого пришествия Турина ни один нарготрондец не решался вступить в открытый бой. Вместо этого они подкрадывались или нападали на странников из засады, пользуясь колдовством и отравленными наконечниками стрел и дротиков, и забывая при этом даже о кровном родстве. Так они утратили доблесть и свободу древних эльфов, и земли их накрыла мрачная тень.

Теперь же в толпе слышались перешептывания, смысл которого сводился к тому, что сын Финарфина — не Вала, чтобы командовать ими; и они отвернулись от него. Однако проклятье Мандоса настигло братьев, и завладели ими темные мысли послать Фелагунда одного на верную смерть а затем, возможно, узурпировать его власть в Нарготронде. Ведь они, как-никак, происходили из старейшего рода правителей Нольдор.

Фелагунд, видя, что его предали, сорвал с головы серебряный венец повелителя Нарготронда и бросил его наземь со словами:

— Вы можете нарушить свои клятвы верности мне, но свою я непременно исполню. Однако если есть среди присутствующих те, на кого еще не пала тень нашего проклятия, пускай за мной последуют хотя бы они, чтобы мне не пришлось покидать двор, словно изгнаннику, которого вышвырнули за двери.

Десять эльфов встали на его сторону; главный из них, чье имя было Эдрахиль, наклонился и поднял венец, после чего спросил, кого король желает назначить наместником на время своего отсутствия.

— Ибо ты по-прежнему наш король, и их тоже, — сказал он. — Что бы ни случилось.

Тогда Фелагунд отдал корону Нарготронда своему брату Ородрету, чтобы тот правил вместо него. Келегорм с Куруфином ничего на это не сказали, однако из королевских палат вышли, усмехаясь.

***

На закате осени Фелагунд с Береном выехали из Нарготронда, сопровождаемые своими десятью компаньонами, и двинулись вдоль Нарога к его истоку у водопадов Иврин. У подножья Тенистых гор они наткнулись на отряд орков и ночью перебили их всех до единого. Благодаря искусству Фелагунда они приняли облик орков, надели трофейные доспехи и вооружились орочьими мечами. Замаскировавшись таким образом, спутники двинулись дальше на север, и, пройдя через западный перевал, оказались меж горами Эред Ветрин и взгорьями Таур-ну-Фуин. И все же Саурон со своей башни заметил их приближение и исполнился подозрений; ведь шли они в спешке и не изволили доложить о своих свершениях, как было приказано всем прислужникам Моргота, проходившим этой дорогой. Поэтому Саурон отправил отряд перехватить их и привести к нему.

Так и случилась схватка Саурона с Фелагундом, о которой сложено немало песен. Ибо Фелагунд сражался с ним песнями силы, в чем был весьма искусен; однако на стороне Саурона было мастерство. Вот как поется об этом в балладе о Лейтиан:

И песнь колдовскую запел Саурон,

О боли и сварах, коварстве сторон,

О том, как предатель переметнулся;

И Фелагунд, пошатнувшись, очнулся.

Запел он о верности, доблести, чести

О славных победах, одержанных вместе,

О тайнах хранимых, о воле, свободе

Доверии, святости, вере в народе;

О переменах, о зыбких границах,

О сорванных цепях, разбитых темницах;

Умело используя песенный дар,

Он стойко вражины удары держал.

И вскоре в заклятье напевы вплелись

О светлых просторах эльфийской земли,

Во мраке послышалось пение птиц

Аж с нарготрондских далеких границ,

Привиделось море, что где-то вдали,

На западе дальнем, где каждый отлив

Жемчужный песок небесам открывает,

Что берег эльфийской страны устилает.

Но вот над Аманом сгущается тьма,

Беда постучалась в Телери дома -

Убиты мечами собратьев Нольдор,

Что пролили кровь, запятнав Валинор.

Их стаю угнав кораблей-лебедей,

На север поплыли под скрипы снастей;

Заходятся волки, вороны кричат

Сшибается лед, рыщут-свищут ветра;

Вот пленных в Ангбанде послышался стон,

Все ревет и пылает… и Финород сражен.

Тогда Саурон сорвал с них обличья орков, оставив их обнаженными и дрожащими от страха. Но несмотря на то, что маскировке их пришел конец, Саурону не удалось узнать их настоящие имена и дознаться о целях путешествия.

Он бросил их в глубокое подземелье, где было темно и до жути тихо, и угрожал им жестокой смертью в случае, если никто не решится рассказать ему правды. Время от времени пленники видели в темноте подземелья чьи-то светящиеся глаза, и тогда волк-оборотень пожирал кого-то из их спутников. И все равно ни один не предал своего повелителя.

***

В тот час, когда Саурон бросил Берена в темницу, на сердце Лютиен стало жутко и неспокойно; она отправилась за советом к Мелиан и от нее узнала, что Берен попал в подземелья башни на Тол-ин-Гаурот безо всякой надежды на спасение. И тогда Лютиен, понимая, что помощи просить больше не у кого, решила бежать из Дориата и самой отправиться на выручку возлюбленному. Однако она совершила ошибку, доверившись Дайрону в надежде получить его поддержку; тот выдал ее королю, поскольку не желал ее гибели в случае неудачи. Тем не менее, он без особых колебаний решился лишить ее свободы, заточив в специально построенный для нее дом, бежать из которого она не могла.

Невдалеке от врат Менегрота возвышалось величайшее из деревьев в окрестных лесах Нельдорет; стояло оно на севере королевства, в буковых рощах. Назывался сей необъятный бук Хирилорном, и стволов у него было целых три, одинаковых в обхвате, гладких и невероятно высоких; самые нижние из его ветвей находились на довольно большой высоте. Высоко вверху, меж стволов Хирилорна, и был сооружен деревянный домик, и здесь вынуждена была жить Лютиен. Все лестницы унесли и хорошо их охраняли, доставая лишь в тех случаях, когда слуги Тингола приносили ей то, что она просила.

В "Избавлении от Оков" рассказывается, что Лютиен бежала из дома на Хирилорне благодаря своему чародейскому искусству. Она заставила свои волосы расти намного быстрее обычного, а затем соткала из них темную мантию, скрывавшую ее красоту, словно сумеречный покров; помимо этого, в ткань были вплетены сонные чары. Из оставшихся прядей Лютиен свила веревку и спустила ее из своего окошка; и едва конец веревки закачался в воздухе над головами стражей, охранявших дерево, как они погрузились в глубокий сон. Тогда Лютиен выбралась из своей темницы и, закутавшись в свой темный плащ, никем незамеченной покинула Дориат.

Случилось так, что Келегорм с Куруфином отправились тогда на охоту к Защищенной равнине, куда что-то заподозривший Саурон отправлял целые стаи своих волков. Поэтому братья, взяв с собой собственные своры, поехали навести порядок в эльфийских землях; они также надеялись разузнать что-нибудь о судьбе короля Фелагунда.

Вожака своры Келегорма звали Хуан. Он был рожден не в Средиземье, а был привезен сюда из Блаженного Царства; давным-давно Ороме подарил его Келегорму, верно откликавшемуся на зов Валаромы до того, как в земли Валинора пришло зло. Хуан последовал за Келегормом в изгнание, продолжая преданно служить ему; таким образом он тоже попал под проклятье Нольдор. Но умереть ему было суждено не раньше, чем он сразится с сильнейшим из когда-либо бродивших по земле волков.

Именно Хуан наткнулся на Лютиен, летевшую по лесу подобно тени, спасавшейся под кронами деревьев от солнечного света. Келегорм с Куруфином тогда остановились передохнуть у северных опушек Дориата.

Ничто не могло укрыться от глаз и нюха Хуана, и никакое колдовство не было способно остановить его; пес вообще никогда не спал — ни ночью, ни днем. Он привел Лютиен к Келегорму, и та, выяснив, что он один из принцев Нольдор и заклятый враг Моргота, обрадовалась. Сбросив капюшон, она назвала себя.

Ошеломленный нежданно представшей перед его глазами неземной красотой, Келегорм был сражен наповал; однако вслух он пообещал ей всячески содействовать и помогать ей, если только она согласится поехать с ним в Нарготронд. Ни словом, ни жестом он не выдал, что уже знает о Берене и цели его путешествия, промолчал и о том, что это напрямую затрагивает его и его братьев.

Позабыв про охоту, братья повезли Лютиен в Нарготронд; обещания своего они, как и следовало ожидать, не сдержали. Ее поспешно скрутили, забрали плащ и запретили выходить за врата и даже заговаривать с кем-то, кроме самих Келегорма и Куруфина. Теперь, когда им было известно, что Берен с Фелагундом заключены в надежной темнице и не имеют никаких надежд на избавление, они намеревались позволить королю сгинуть. Лютиен же братья отпускать не планировали, надеясь вынудить Тингола отдать ее в жены влиятельнейшему из принцев Нольдор. Пытаться вернуть сильмарили или принуждать сделать это кого-то другого они не собирались до тех пор, пока власть надо всеми эльфийскими королевствами не окажется у них в руках. У Ородрета недоставало влияния противостоять им, ибо сыновьям Феанора удалось склонить нарготрондцев на свою сторону. Вскоре Келегорм отправил посланцев Тинголу, не желая откладывать исполнения своих планов.

Однако охотничий пес Хуан обладал верным и честным сердцем, и оно принадлежало Лютиен с той самой минуты, когда он впервые увидел ее. Тяжелое положение девушки немало опечалило его, и пес частенько приходил к ее комнатам, а по ночам ложился поперек двери, ибо чувствовал, что в Нарготронде поселилось некое зло. Лютиен, страдая от одиночества, нередко говорила с Хуаном, рассказывая ему о Берене, дружившем с птицами и зверьми, что не служили Морготу; и Хуан понимал каждое ее слово. Пес был наделен способностью понимать любую устную речь, однако самому ему воспользоваться словами было разрешено лишь трижды за всю жизнь.

И Хуан разработал целый план, как помочь Лютиен; однажды ночью он принес девушке ее плащ и впервые заговорил, посвящая ее в свои намерения. Затем он тайными тропами вывел Лютиен из Нарготронда, и они вместе бежали на север. Хуан даже согласился, проглотив свою собачью гордость, подвезти Лютиен на спине — так иногда орки ездили на огромных волках. Скорость их таким образом значительно возросла, поскольку Хуан бежал быстро и не ведал усталости.

***

Берен с Фелагундом все еще томились в подземельях Саурона, а вот остальные их компаньоны были к тому времени мертвы. Фелагунда Саурон оставлял напоследок, поскольку подозревал в нем нольдорца, обладавшего большой властью и умом, и намеревался вызнать у него тайну их путешествия. Но когда за Береном пришел волк, Фелагунд собрал все свои силы и сумел освободиться от оков; сразившись с оборотнем, он убил его голыми руками да зубами, но при этом и сам был смертельно ранен.

— Пришел мой час отправиться на покой в не ведающие времени чертоги за морями и горами Амана, — сказал он тогда Берену. — Нескоро я вернусь к народу Нольдор; возможно, мы с тобой больше не свидимся, ни в жизни, ни в смерти, ибо судьбы наших рас после смерти не пересекаются. Прощай же!

И он умер, окруженный тьмой подземелий башни, которую сам же построил. Так исполнил свою клятву король Финрод Фелагунд, справедливейший и всеми любимый правитель из славного рода Финве, и Берен, охваченный отчаянием, долго горевал над его телом.

Как раз в это время пришла Лютиен и, стоя на мосту, что вел на остров Саурона, запела песню, проникавшую сквозь любую толщу камня. Берен услышал ее и решил, что грезит; ибо над головой его замерцали звезды, а в зашумевшей вокруг листве деревьев запели соловьи. В ответ он запел сложенную им песнь о Семи Звездах, воспевавшую Серп Валар, что Варда поместила на севере, как знамение неотвратимого падения Моргота. Затем силы оставили Берена, и он провалился в темное забытье.

Но Лютиен слышала его отклик, и запела с новой силой. От раздавшегося в ответ волчьего воя остров содрогнулся. Саурон стоял наверху башни, и когда услышал ее голос, улыбнулся, поскольку узнал дочь Мелиан. Молва о красоте Лютиен и ее чудесном голосе гуляла далеко за пределами Дориата, и Саурон решил захватить ее в плен и передать Морготу, рассчитывая на щедрое вознаграждение. Поэтому он отправил на мост волка; однако его без особых трудов убил Хуан. Саурон же продолжал посылать волков одного за другим; Хуан, в свою очередь, одного за другим хватал за горло и убивал.

В конце концов Саурон отправил на мост чудовищное создание, Драуглуина — древнюю и злобную тварь, вожака волков-оборотней Ангбанда. Сила его была огромной, и схватка Хуана и Драуглуина оказалась долгой и яростной. Однако в конечном итоге Драуглуин позорно бежал обратно в башню, где и издох у ног Саурона. Однако перед этим он успел сказать хозяину:

— Здесь Хуан!

Саурон, как и все прочие окрестные жители, прекрасно знал, какая судьба предначертана гончему псу Валинора, и решил, что должен лично помочь исполниться предначертанию. Поэтому он принял форму сильнейшего из когда-либо бродивших по свету волков и отправился отвоевывать мост.

И такой ужас вызывал он одним своим видом, что Хуан в страхе отпрыгнул с дороги. Тогда Саурон бросился к Лютиен, и та рухнула в обморок перед лицом напасти с глазами падшего духа и непереносимо зловонным дыханием, вырывавшимся из пасти. Но прежде она успела взмахнуть полой своего плаща у него перед мордой; Саурон пошатнулся, ибо его на несколько секунд одолела сонливость. Вот тут-то Хуан и воспользовался представившейся возможностью. Далее последовала жестокая схватка между Хуаном и Сауроном в облике волка, огласившая окрестности жутким воем и лаем. Звуки эти достигли даже сторожевых постов на Эред Ветрин, немало напугав их защитников.

Но ни колдовство и чары, ни клыки и яд, ни дьявольские навыки и звериная сила не могли помочь Саурону избавиться от мертвой хватки Хуана, не покидая волчье тело. Однако прежде, чем падший дух успел оставить темную оболочку, подбежала Лютиен и пригрозила отправить Морготу его жалкий призрак, сказав:

— И будешь там вечно терпеть его издевки, и взгляд его будет пронзать тебя насквозь; если, конечно, не уступишь мне башню.

Тогда Саурон признал поражение, и Лютиен стала хозяйкой острова и всего, что на нем было; только тогда отпустил его Хуан. Саурон тут же принял облик вампира, огромного, словно пробегающая по лику луны туча, и позорно бежал, капая на землю кровью из разодранного горла на деревья. Добравшись до Тар-ну-Фуин, он поселился там, сея в округе ужас и страх.

Встала тогда Лютиен на мосту и провозгласила свою власть. И заклятье, державшее камни вместе, рассеялось; врата распахнулись, стены рухнули, и подземелья оказались открыты небесам. Оттуда в страхе и растерянности вылезла целая толпа пленников и рабов, прикрывавших от слабого лунного света глаза ладошками — так долго они пробыли во тьме, что отвыкли даже от такого света. Не вышел лишь Берен.

Хуан с Лютиен принялись обыскивать весь остров; в конце концов, Берен был обнаружен скорбящим над телом Фелагунда. И так велико было его горе, что он даже не пошевелился, когда раздались поблизости ее шаги, даже не услышал их. Лютиен, посчитав его погибшим, заключила Берена в объятья и погрузилась в забытье. Но когда Берен вынырнул из глубин отчаяния и тоски, они посмотрели друг на друга; и в этот момент над темными холмами заиграла заря нового дня.

Тело Фелагунда они похоронили на вершине его собственного острова, очистившегося от зла. И зеленая могила Финрода, сына Финарфина, прекраснейшего из эльфийских принцев, оставалась в неприкосновенности до тех самых пор, пока очертания земель не изменились и море не пришло поглотить их. Финрод же со своим отцом Финарфином ныне гуляют под кронами деревьев Эльдамара.

Берен с Лютиен Тинувиэль вновь были свободны, и теперь радостно шагали по лесам, наслаждаясь обществом друг друга; даже несмотря на то, что пришла зима, морозы не кусали их, а на пути Лютиен все так же продолжали распускаться цветы и петь у заснеженных подножий холмов птицы. Лишь верный Хуан отправился обратно к своему хозяину; стоит ли упоминать, что любовь и дружба меж ними никогда уже не была прежней.

В Нарготронде царило смятение. Сюда вернулись многие из тех пленников, которых держали в заключении на острове Саурона, и поднявшийся в городе ропот не могли усмирить никакие слова и речи Келегорма. Эльфы горько оплакивали гибель своего короля Фелагунда; они говорили, что девушка сумела совершить то, на что не осмелились сыновья Феанора. При этом многие понимали, что Келегормом с Куруфином руководило скорее предательство, нежели страх. И сердца нарготрондцев отвратились от них и вновь обратились к роду Финарфина; впоследствии они повиновались лишь Ородрету. Последний не позволил им убить братьев, как предлагали некоторые, поскольку пролить кровь родственников — значит приблизить проклятье Мандоса, и без того нависающее над их головами. Однако Келегорму с Куруфином было отказано в пище и крове в пределах королевства, и Ородрет предупредил, что отныне и впредь сыновьям Феанора не стоит искать любви и поддержки в Нарготронде.

— Да будет так! — ответил Келегорм, зловеще сверкнув глазами; Куруфин лишь улыбнулся. Оседлав коней, они ураганом понеслись прочь, на восток, чтобы попытаться найти кого-то из своих родственников. Сопровождать их не поехал никто, даже эльфы их собственного народа; ибо все понимали, что проклятье крепко вцепилось в братьев своими когтями, и зло следовало за ними по пятам. Даже Келебримбор, сын Куруфина, отрекся от отца и остался в Нарготронде; лишь верный Хуан последовал за лошадью своего хозяина Келегорма.

Братья поскакали на север, намереваясь поспешно миновать Димбар и воспользоваться самым коротким путем до Химринга, где обитал их брат Маэдрос — вдоль северных границ Дориата. Они надеялись, что им удастся миновать эти опасные земли благодаря скорости, держась вблизи Завесы, отсекающей от скрытого царства Нан Дунгортеб и далекие угрожающие пики гор Ужаса.

***

Берен и Лютиен пришли в Бретиль, все ближе подходя к границам Дориата. Берен много думал о своей клятве; скрепя сердце, он решил, наконец, что после того, как Лютиен окажется в безопасности на своей родине, ему следует вновь попытаться сдержать свое слово. Однако Лютиен категорически отказывалась вновь разлучаться с ним.

— Ты должен сделать выбор, Берен: отказаться от данной тобой клятвы и стать скитальцем без роду и племени, или сдержать ее, бросив вызов силам тьмы на их престоле. Но что бы ты не выбрал, я пойду за тобой и разделю судьбу твою.

Пока они беседовали, не обращая внимания ни на что вокруг, к ним подъехали Келегорм с Куруфином, мчавшиеся через лес; братья заметили и узнали их издалека. Келегорм развернул свою лошадь и помчался на Берена, намереваясь сбить его с ног; Куруфин тем временем, изогнувшись, подхватил на руки Лютиен и перебросил через седло, ибо наездником он был ловким и сильным. Берен, отскочив с дороги мчавшегося на него Келегорма, прыгнул прямо на скакавшего мимо во весь опор коня Куруфина. Прыжок этот воспет не только людьми, но и эльфами — Берен не только допрыгнул, но еще исхитрился вцепиться Куруфину в глотку, и они оба рухнули на землю. Конь встал на дыбы и упал, но Лютиен успела откатиться в сторону, где и замерла, распластавшись на траве.

Берен принялся душить Куруфина; однако он сам едва сумел избежать смерти, поскольку к ним с копьем наперевес подъехал Келегорм и уже собирался пронзить Берена. Но тут Хуан решился, наконец, оставить службу у своего хозяина и бросился в его сторону, так что конь под Келегормом отпрянул и из страха перед огромным охотничьим псом отказался подходить ближе. Келегорм принялся проклинать и коня, и пса, но Хуан не сдвинулся с места.

Лютиен, поднимаясь на ноги, запретила Берену убивать Куруфина; поэтому тот только снял с него все доспехи и оружие, в том числе и висевший без ножен на поясе кинжал, способный резать железо с той же легкостью, что молодой древесный побег. Затем он отшвырнул Куруфина прочь и приказал возвращаться к своим благородным родичам — авось те сумеет научить его правильно пользоваться врожденной доблестью.

— Коня твоего, — добавил он, — я оставлю для Лютиен; скорее всего, он будет только рад избавиться от такого хозяина, как ты.

Тогда Куруфин проклял Берена, призывая в свидетели небеса.

— Что ж, отправляйся, ищи себе быстрой смерти!

Затем Куруфин уселся на коня к брату, и они сделали вид, что уезжают. Берен, не обращая на них более внимания, повернулся к братьям спиной. Но Куруфин, исполненный унижения и злобы, взял лук Келегорма и, обернувшись, послал назад стрелу; нацелена она была в Лютиен. Хуан успел в прыжке поймать ее зубами; но Куруфин снова выстрелил, и когда Берен бросился заслонить Лютиен, стрела попала ему в грудь.

Долго еще преследовал по лесам Хуан скакавших в страхе прочь сыновей Феанора; вернувшись же, он принес Лютиен найденной за границами леса травы. Листья эти они приложили к ране Берена, и Лютиен исцелила его при помощь своих мастерства и любви; так они смогли, наконец, вернуться в Дориат. Здесь Берен, разрываясь меж данной им клятвой и любовью, а также сознавая, что тут Лютиен будет в безопасности, поднялся однажды рано утром, еще до восхода солнца, и, передоверив возлюбленную попечению Хуана, в тоске отправился прочь, оставив ее спящей на траве.

Берен направился к северу. На всех парах домчавшись до ущелья Сириона, он вышел на окраину Таур-ну-Фуин и взглянул поверх равнины Анфауглит на возвышавшиеся вдалеке пики Тангородрима. Здесь он отпустил коня Куруфина, наказав оставить страх и службу и вволю пастись на зеленых берегах Сириона. Оставшись в одиночестве, он перед лицом последней битвы сложил Прощальную Песнь, воспевавшую Лютиен и огни небес; ибо Берен верил в то, что настал его час прощания с любовью и светом. Вот отрывок из этой песни:

Прощай, земля родная, прощайте, небеса!

Благословенны вы навеки будете в моих глазах;

Ведь здесь на травах луговых плясала резво,

И пела под Луной, под Солнцем так чудесно

Прекрасная Тинувиэль.

И пусть разруха воцарилась в мире и бедлам,

И хаос рыщет по округе здесь и там,

Все ж мир был создан и существовал не зря -

Закат, рассвет, земля, бескрайние моря -

Лишь бы Тинувиэль жила.

Пел Берен во весь голос, не заботясь о том, кто его может услышать, поскольку в своем отчаянии уже давно потерял всякую надежду на избавление.

А услышала его Лютиен, и тут же запал в ответ; незваная, она поехала к нему сквозь все разделявшие их леса. Ибо Хуан согласился вновь послужить ей скакуном, и без особых усилий понес девушку вперед по следам Берена. По дороге пес долго размышлял над тем, как помочь этим двоим, что были так дороги его сердцу. Наконец, он свернул обратно на север и повез Лютиен к острову Саурона; здесь он убил волка из стаи Драуглуина и чудовищную летучую мыль Турингветиль. Последняя была посланцем Саурона и могла свободно летать в Ангбанд в своей вампирьей форме; у твари были огромные кожистые крылья, а каждый палец длинного сустава заканчивался железным когтем. Одевшись в эти две жуткие шкуры, Хуан с Лютиен помчались через Таур-ну-Фуин, и все и вся разлеталось и разбегалось с их пути.

Берена при их приближении охватил страх; вместе с тем он был немало озадачен, поскольку слышал голос Лютиен и заподозрил, что то был наведенный колдовством обман, призванный заманить его в ловушку. Но подъехав ближе, Лютиен с Хуаном сбросили свою маскировку, и Лютиен побежала поприветствовать любимого. Так Берен с Лютиен воссоединились вновь меж выжженной пустыней и лесами. Некоторое время Берен был молчалив и доволен; но чем дальше они продвигались в направлении Ангбанда, тем чаще он принимался уговаривать Лютиен повернуть назад.

— Будь трижды проклята моя клятва Тинголу, — выругался однажды он. — Лучше б меня убили в Менегроте, ибо меня ужасает мысль о том, чтобы вести тебя за собой во мрак Моргота.

И тогда Хуан, желая успокоить Берена, заговорил во второй раз.

— Из сумрака смерти ты уже не смог бы защищать Лютиен, ибо любовь ее навеки привязала ее к тебе. Можешь отказаться от своего предначертания и увести Лютиен с собой в изгнание, где вы будете тщетно искать мира и спокойствия до конца своих жизней. Но ежели ты примешь свою судьбу, то либо оставленная тобой Лютиен наверняка погибнет в разлуке, либо вместе с тобой посмотрит в лицо року, и в этом случае у вас будет надежда, хоть и слабая. Больше я ничего не могу сказать вам, и сопровождать вас далее не имею права. Однако чует мое сердце, что я еще увижу то, что вы встретите у Черных Врат. Остальное скрыто от меня; и все же существует вероятность, что наши пути еще приведут нас троих в Дориат, и мы сможем увидеться перед смертью.

И понял Берен, что судьба Лютиен неотделима от его собственной, и решил больше не затрагивать вопроса о ее возвращении. Следуя советам Хуана и воспользовавшись мастерством Лютиен, Берен замаскировался под Драуглуина; сама Лютиен надела шкуру крылатой твари Турингветиль. С какой стороны ни посмотри, Берен превратился в выглядевшего самым настоящим оборотня, разве только в глазах его светился дух мрачный, но чистый. Но когда он бросил взгляд на стоящее рядом чудовище, напоминавшее летучую мышь, в глазах его мелькнул неприкрытый ужас. Взвыв на луну, Берен соскочил с холма и помчался вперед, а крылатая тварь понеслась над ним в воздухе.

Пройдя через самые опасные территории, они достигли, наконец, конца этого долго и пыльного пути — жуткой долины, лежавшей пред вратами Ангбанда. По обочинам дороги там-сям раззявили свои черные пасти огромные расщелины в земле, оттуда доносилось зловещее шипение и во мгле мелькали тени чудовищных очертаний. По обе стороны неприступными пиками возвышались острые скалы, вершины которых облепили кричащие пронзительными голосами стервятники. А прямо перед ними высились неприступные Врата — широкий темный зев, ведущий вглубь гор; над ними уходили вверх на тысячу футов отвесные обрывы.

Охватил Берена с Лютиен страх, поскольку у врат стоял страж, о котором они прежде не слыхали. Ибо Моргот не мог знать наверняка, что задумали эльфийские правители, а меж тем в чащах лесов слышался лай Хуана, охотничьего пса войны, некогда выпущенного на волю Валар. Моргот, припомнив предсказанный Хуану рок, и выбрал из щенков расы Драуглуина самого злобного; он кормил его с рук живой плотью и наделял своей собственной силой. Волк рос так быстро, что вскоре не мог протиснуться ни в какое логово, а вместо этого лежал, огромный и голодный, у ног Моргота. Долгое время находясь в средоточии пламени и адских мук, волк оказался во власти всепожирающего духа — мучительного, ужасного и невероятно мощного. Кархаротом Ненасытной Утробой называли его в преданиях тех дней, а также Анфауглиром, что означало "жадная пасть". Именно его и послал Моргот его неусыпно охранять врата Ангбанда — на случай, если к ним приблизится Хуан.

Кархарот заметил их издалека, но поначалу не признал; новости о смерти Драуглуина давно уж достигли Ангбанда, а вот гляди ж ты — идет. Поэтому, когда Берен и Лютиен приблизились, оборотень не пропустил их внутрь, а приказал остановиться и принялся обнюхивать парочку. Он даже успел различить некий подозрительный запах, когда внезапно некая древняя сила, пробудившись ото сна, охватила Лютиен, и та сбросила с себя вонючую шкуру, представ перед огромным Кархаротом в своем истинном обличье — небольшом, но сияющем и наводящим страх. Вскинув руку, она приказала ему уснуть:

— О падший дух, погрузись в темное забвенье и забудь о на время о страхах и заботах живущих.

И Кархарот рухнул наземь, объятый сном, будто сраженный молнией, а Берен с Лютиен прошли через врата и углубились в хитросплетение извивающихся лабиринтов лестниц, чтобы совершить величайший изо всех подвигов эльфов и людей.

Долго ли коротко ли, подошли они к трону Моргота, что стоял в самом нижнем из залов, объятом покровом невыразимого ужаса, освещенном пылающим огнем и заполненным орудиями, несущими смерть и мучения. Берен в волчьей шкуре поспешно шмыгнул под трон; Лютиен же, лишенная своей маскировки волей Моргота, смело встретила его взгляд. Она назвалась и предложила спеть ему песню, словно случайно забредший в сии чертоги менестрель.

Моргот, оценив невероятную красоту девушки, почувствовал вожделение и задумал такую гадость, каких не совершал со времен своего побега из Валинора. Однако собственное коварство предало его; вместо того, чтобы скрутить Лютиен, он со зловещим удовлетворением глядел на нее, погрузившись в непотребные мысли. И Лютиен воспользовалась этим, чтобы скрыться с его глаз, и, затаившись в тенях, запеть песнь чудесную песнь такой невероятной силы, что Морготу ничего не оставалось, кроме как слушать; глаза его заволокло туманом, и, сколько он не вертел головой, отыскать взглядом Лютиен не смог.

Вскоре палаты его погрузились в сон, а пламя стало угасать и потухло; лишь сильмарили в короне на голове Моргота внезапно засияли ослепительным белым огнем. Вес короны и камней потянул голову его вниз, словно на нее вдруг легла тяжесть всего мира, обремененного таким количеством забот, страха и желаний, что даже воля Моргота не сумела удержать все это вместе взятое. Лютиен, придерживая свои развевающиеся крылатые одежды, взлетела в воздух, откуда голос ее низвергался вниз, словно потоки дождя в глубокие и темные водоемы. Она набросила на глаза Морготу свой плащ, погрузив его в сон темнее внешней Пустоты, где он некогда бродил в гордом одиночестве.

И Моргот упал, скатившись со своего трона подобно черной лавине; и замер неподвижно на полу созданного им самим ада. Железная корона с лязгом упала с его головы, и все затихло.

Берен распластался на земле, словно убитый зверь; но Лютиен своим прикосновением пробудила его, после чего тот скинул с себя жуткую волчью шкуру. Затем Берен достал нож Ангрист и с его помощью сковырнул с короны Моргота сильмариль.

Сжав камень в руке, Берен почувствовал растекающееся по ладони тепло, и она стала похожа на зажженный светильник; но прикосновение Берена сильмариль выдержал и не обжег его. Тогда Берену пришло в голову вопреки своей клятве принести из Ангбанда не один, а все три драгоценности Феанора; но судьба у сильмарилей была другая. Ангрист соскользнул, и острое лезвие царапнуло Моргота по щеке. Он застонал и пошевелился, и вся темная рать Ангбанда начала пробуждаться ото сна.

Ужас охватил Берена с Лютиен, и они помчались прочь не разбирая дороги и даже не пытаясь вернуться к маскировке; единственным их желанием было поскорее выбраться на свет. Они не встретили на пути препятствий и погони за собой не услышали, но выход за Врата был перекрыт для них проснувшимся Кархаротом, стоявшим в гневе на пороге Ангбанда. Он заметил их раньше и набросился на бегущих в панике Берена с Лютиен.

Лютиен была измождена, да и времени на то, чтобы успокоить волка, совсем не было. Тогда грудью на ее защиту встал Берен; он вскинул правую руку с зажатым в ней сильмарилем, и Кархарот на какое-то мгновение испугался.

— Ступай прочь, тварь! — выкрикнул Берен. — Ибо этот огонь способен поглотить тебя, как и все прочие порождения зла.

И он вновь замахнулся сильмарилем в сторону оскаленной морды волка. Но Кархарот присмотрелся к священному камню без страха, и жадный дух, что обитал в нем, проснулся при виде этого огня. Волк неожиданно лязгнул мощными челюстями, и откусил руку Берена у запястья. Внутренности его тут же оказались охвачены причиняющим ужасную боль пламенем, которым опалял сильмариль его проклятую плоть. Взвыв, он бросился прочь, и окрестности Черных Врат огласились его ревом и воем. И так ужасен оказался Кархарот в охватившем его безумии, что все твари Моргота, обитавшие в проклятой долине или рыскавшие по ведущим в нее дорогам, помчались врассыпную прочь, разбегаясь с Севера по всему миру и неся в него хаос и разрушения. Изо всех ужасов Ангбанда, когда либо объявлявшихся на просторах Белерианда, самым чудовищным был ополоумевший от боли Кархарот; ведь внутри него была заключена мощь сильмариля.

Берен же пал без сознания у зловещих Врат, и смерть подбиралась к нему все ближе, потому что клыки волка были покрыты ядом. Лютиен отсосала из раны этот яд и приложила все свои силы, стараясь залечить ужасную рану. Но тут за их спинами из Ангбанда послышался и стал нарастать разгневанный гвалт, издаваемый пробудившимся воинством Моргота.

Так бы и завершился сокрушительным провалом поход за сильмарилем, кабы в долину вовремя не прилетели три мощные птицы, чьи сильные крылья несли их на север быстрее ветра. Все звери и птицы были наслышаны о блужданиях Берена и о том, что он нуждается в помощи; Хуан лично проследил за тем, чтобы они согласились отправиться к нему на выручку.

Высоко над царством Моргота парили Торондор и его подданные, и, заметив свихнувшегося волка и падение Берена, они поспешно опустились вниз, успев как раз к тому моменту, когда воинство Ангбанда сбросило с себя сонное оцепенение.

Орлы подняли Лютиен с Береном с земли и понесли их вверх, за облака. Внизу послышались раскаты грома, и белые языки молний принялись хлестать воздух совсем рядом с ними, а горы сотрясались и едва ли не ходили ходуном. Из жерл Тангородрима повалили огонь и дым, извергаясь далеко и покрывая черной копотью лежащие вокруг земли; даже Нольдор в Хитлуме содрогнулись от страха.

Но Торондор избрал лежавшие высоко над землей пути, двигаясь по тропам ветров, где целый день сияет солнце, не затмеваемое никакими облаками, а луна прокладывает свои маршруты среди ярких и хорошо заметных звезд. Так им удалось быстро промчаться над Дор-ну-Фауглит и Таур-ну-Фуин, а затем пронестись над не прикрытой облачным покровом скрытой долиной Тумладен, где в Гондолине, напоминающем белый блик на поверхности зеленого драгоценного камня, обитал Тургон. Но красоты проносящихся внизу пейзажей не радовали и не удивляли Лютиен; она боялась, что Берен не выживет, ведь он за все это время ни разу не открывал ни рта, ни глаз. Наконец, орлы опустили их у самых границ Дориата, в ту самую лощину, где Берен в тоске и отчаянии оставил спящую Лютиен.

Уложив девушку на землю рядом с Береном, орлы вернулись на пики Криссайгрим, к своим высоким гнездам. Тут их нашел Хуан, который принялся помогать Лютиен обработать рану Берена, как прежде помог исцелить ту, что нанес Берену Куруфин. Однако на сей раз все было намного серьезнее, ибо от попавшего в нее яда рана нагноилась и выглядела отвратительно. Долго лежал Берен в горячке, и дух блуждал его у границ жизни и смерти, и страшные мучения преследовали его во время коротких пробуждений.

Но вдруг, когда надежды Лютиен уже начали таять, Берен очнулся и взглянул на небо, укрытое густым занавесом листвы; а рядом с ним, в мягкой тени деревьев, тихо и печально пела Лютиен Тинувиэль. И вновь вокруг была весна.

С тех самых пор Берена называли Эрхамион, что означало "однорукий", а перенесенные мучения оставили на его лице неизгладимый след. Но в конце концов любовь Лютиен помогла ему вернуться к жизни, и он сумел подняться на ноги, после чего они вновь пошли вместе по лесу, рука об руку. Они не спешили покидать это место, так полюбившееся им обоим. Лютиен искренне желала отправиться в странствия по дикой местности и не возвращаться в Дориат, оставить свой дом родню и все великолепие эльфийских царств, и Берен какое-то время поддерживал ее в этом. Но он не мог выбросить из головы своего обещания вернуться в Менегрот, и не хотел навсегда забирать Лютиен у Тингола. Удерживали его от этого человеческие законы, по которым считалось неподобающим пренебрегать волей отца возлюбленной, если только ситуация к тому не вынуждала. А еще его не радовала мысль о том, что такая царственная и прекрасная девушка, как Лютиен, вынуждена будет всю свою жизнь провести в лесах, словно неопрятные охотники из людского племени — без пристанища и всех тех прекрасных вещей, в которых находят удовольствие королевы Эльдалие.

Поэтому спустя какое-то время он принялся убеждать ее вернуться в Дориат, и в конце концов они направили свои стопы прочь из необитаемых земель. Берен повел Лютиен домой, в Дориат, как было предначертано самой судьбой.

А в Дориате царило смятение и тоска. Темные деньки настали для его обитателей после того, как пропала без вести Лютиен. Долго и безнадежно искали ее в окрестных лесах. Говорят, что менестрель Тингола Дайрон отправился однажды на поиски, да так и не вернулся назад. До того, как в Дориат пришел Берен, именно он сочинял музыку для танцев и песен Лютиен; он страстно любил ее, и чувства свои целиком вкладывал в свою музыку. Вскоре Дайрон стал величайшим из эльфийских менестрелей по эту сторону Великого Моря, превзойдя певческим искусством даже Маглора, сына Феанора. Однако, блуждая в отчаянии по лесным чащам в поисках Лютиен, он забрел на неизведанные тропинки и, перейдя через горы, оказался на востоке Средиземья, где еще долгие годы, сидя в кручине у темных вод, пел жалобные песни о Лютиен, дочери Тингола, прекраснейшей изо всех живущих.

Тингол обратился за утешением к Мелиан, но та ничего определенного ему не сказала, сообщив лишь, что приведенный в движение его замыслами рок должен исполниться до конца, а до тех пор им придется ждать. Вскоре Тинголу стало известно, что Лютиен отправилась далеко за границы Дориата, ибо от Келегорма пришло тайное послание, в котором говорилось, что Фелагунд и Берен погибли, а Лютиен находится в Нарготронде и ей вскоре предстоит выйти замуж за Келегорма. Охваченный гневом, Тингол отправил к Нарготронду своих разведчиков, подумывая о том, чтобы начать против него войну; но шпионы донесли ему, что Лютиен вновь удалось бежать, а Келегорма с Куруфином с позором изгнали из Нарготронда. Тингол зашел в тупик, поскольку понимал, что сил для нападения на семерых сыновей Феанора у него недостаточно; однако он все же отправил посланцев к холму Химринг, надеясь разузнать что-нибудь о местонахождении Лютиен, раз Келегорм не отправил ее домой, к отцу, и не сумел удержать при себе.

Однако на севере его царства посланные им эльфы столкнулись с неожиданной и непредвиденной опасностью: зверствовавшим здесь Кархаротом, волком Ангбанда. В своем безумии он прибежал в те земли с самого севера; промчавшись по восточной части Таур-ну-Фуин, он спустился с истоку Эсгальдуина, подобный всепожирающему пламени. Ничто не могло остановить его, даже сиа Мелиан на границах Дориата; ибо вел его сюда рог и сила сильмариля, что он нес в себе ценой ужасающих мучений.

Так Кархарот ворвался в безмятежные леса Дориата, и все в ужасе разбегались с его дороги. Смерти удалось избежать лишь одному из посланцев — Маблунгу, капитану стражи короля; он и принес дурные вести Тинголу.

Как раз в этот черный час и возвратились Берен с Лютиен, спешившие в Дориат с запада, и вести о их возвращении летели перед ними, словно несомая ветром музыка, проникающая в темные дома, где в горе и тоске сидели их обитатели. Наконец, парочка предстала перед вратами Менегрота, а за их спинами собралась следовавшая за ними толпа. Берен и Лютиен предстали перед троном Тингола, и тот ошарашенно уставился на человека, которого давно считал мертвым. И не было в его сердце теплых чувств к Берену, ибо немало скорби пришлось перенести Дориату по его вине. Но Берен, став перед королем на колени, произнес:

— Я вернулся, верный своему слову. Теперь я требую своей награды.

— А что твое задание, твоя клятва? — спросил Тингол.

— Она исполнена, — отвечал Берен. — Даже сейчас я держу сильмариль в своей руке.

— Покажи! — повелел Тингол, и Берен протянул вперед свою левую руку, а затем медленно разжал пальцы — рука была пуста. Тогда он вытянул правую; с тех самых пор он называл себя Камлостом, Пусторуким.

Тингол смягчился; Берена он усадил по левую сторону от своего трона, а Лютиен — по правую, и они рассказали историю своего путешествия в Ангбанд. Присутствовавшие при этом слушали их с изумлением, а Тингол под конец решил, что этот человек не похож на прочих и занимает положение среди величайших в Арде; любовь же Лютиен он посчитал явлением новым и непривычным. Тингол догадывался, что судьбы их сплетены так, что никакая сила в мире не способна их разлучить. Поэтому он, скрепя сердце, согласился дать свое благословение, и Лютиен отдала свою руку Берену пред троном своего отца.

Но радость жителей Дориата от возвращения Лютиен была омрачена страхом. Ибо узнав о причине безумия Кархарота, народ почувствовал еще больший страх, посчитав, что сила священного камня делает волка не только намного более опасным, но и практически непобедимым. Берен, прослышав о яростных нападениях волка, понял, что задание его выполнено еще не до конца.

С каждым днем Кархарот подходил все ближе к Менегроту, и обитатели его стали готовиться к Охоте на Волка; и по сей день эта охота считается самой опасной изо всех, что когда-либо проводились. Участвовал в загоне и гончий пес Валинора Хуан, и Маблунг Тяжелая Рука, и Белег Крепкий Лук, и Берен Эрхамион, и сам Тингол, король Дориата. Рано утром они выехали из дворца и переправились через Эсгальдуин, оставив Лютиен в безопасности за вратами Менегрота. Тени мрачного предчувствия окутали девушку, и казалось ей, что солнце затвердело и стало черным.

Охотники мчались на восток и север, и, следуя течению реки, наткнулись, наконец, на Кархарота в одной из темных лощин, с северного склона которой ниспадал по каменным уступам Эсгальдуин. У подножья водопада Кархарот жадно лакал воду, стараясь затушить бушевавший внутри пожар, и выл при этом от боли, предупреждая охотников о своем присутствии. Однако и сам волк почуял их приближение, и внезапно бросился в их строну.

Быть может, в сердце зверя пробудилась дьявольская изобретательность, освободившаяся на миг от оков боли благодаря успокаивающим водам Эсгальдуина; потому что, едва охотники направились к нему, как Кархарот отпрыгнул в сторону и затаился в глубокой расщелине, и долгое время не показывал оттуда носа. Но охотники поставили посты по всей округе и терпеливо ждали, а тени деревьев тем временем все удлинялись.

Берен стоял рядом с Тинголом, и вдруг неожиданно понял, что Хуана нигде поблизости не видать. И в тот же миг из зарослей послышался громкий лай; это Хуан, потеряв всякое терпение и желая, наконец, увидеть того волка, отправился в одиночку разыскивать его. Однако Кархароту удалось уклониться от его зубов и коварно наброситься из кустов на ничего не ожидавшего Тингола. Но Берен отважно бросился наперерез волку с копьем в руке; Кархарот отбросил его прочь и повалил Берена на землю, пытаясь достать зубами до его груди. Вот тут-то и набросился на волка Хуан, вовремя объявившийся из-за тех же кустов, и они принялись яростно сражаться; не видывал еще свет таких схваток между волком и охотничьим псом, ибо в лае Хуана слышались отзвуки рожков воинства Ороме и гнев Валар, а в вое Кархарота — ненависть Моргота и злоба жестче любых стальных клыков. Скалы от этого шума задрожали и обрушились, засыпав обломками водопады Эсгальдуина.

Битва шла не на жизнь, а на смерть; но внимание Тингола было приковано к Берену. Он опустился рядом с ним на колени и осмотрел рану, и та ему сильно не понравилась.

Хуану тем временем удалось победить Кархарота; однако и его собственная, давно предсказанная судьба исполнилась в сей час, в зеленых лесах Дориата — пес был смертельно ранен, и яд Моргота уже проник в его кровь. И тогда Хуан из последних сил подполз к Берену и в третий и последний раз в жизни заговорил, прощаясь с товарищем. Берен не смог выдавить ни слова, лишь положил свою руку на голову пса; таким было их прощание.

Маблунг и Белег бросились помогать королю, но увидев, что помощь уже не требуется, побросали оружие и горько зарыдали. Затем Маблунг взял нож и вспорол им живот убитого волка; почти все внутренности его оказались сожжены дотла, лишь рука Берена, державшая сильмариль, оставалась нетронутой пламенем.

Но когда Маблунг потянулся к камню, рука рассыпалась в прах, и сильмариль остался лежать, ничем не прикрытый, наполняя своим сиянием лесные тени по всей прогалине. Маблунг поспешно и с опаской схватил сильмариль и вложил его в оставшуюся руку Берена; и Берен ожил при прикосновении камня, и высоко поднял его над головой, протягивая Тинголу.

— Теперь мое задание выполнено, — сказал он, — и предначертание полностью исполнено.

Больше он не промолвил ни слова.

***

Берена Камлоста, сына Барахира, понесли назад на сделанных из ветвей деревьев носилках, и тело Хуана лежало на них рядом с ним; до Менегрота они добрались уже после наступления ночи. У подножья Хирилорна, огромного бука, их встретила медленно шагавшая навстречу Лютиен, и у похоронных дрог зажгли факелы.

Лютиен крепко обняла Берена и поцеловала, умоляя дождаться ее на берегах, лежащих за Западным морем; и Берен перед смертью успел в последний раз заглянуть в ее глаза, а затем дух его покинул тело. В тот же миг звездный свет померк для Лютиен, и охватила ее черная тоска.

Так завершился Поход за Сильмарилем; однако баллада о Лейтиан, "Избавление от Оков", здесь не кончается.

Ибо дух Берена по просьбе Лютиен поселился в чертогах Мандоса, не желая покидать этот мир до тех пор, пока Лютиен не придет попрощаться с ним на туманных берегах Внешнего моря, откуда умершие люди не возвращаются уже никогда. И душа Лютиен, объятая тьмой, вскоре покинула свою оболочку, и тело ее осталось лежать на траве, словно срезанный цветок, что еще некоторое время не увядает и радует своей красотой взоры.

И тогда зима, словно суровая пора смертных людей, пала на Тингола. Лютиен же отправилась в чертоги Мандоса, где расположены предназначенные для Эльдалие залы, находящиеся за дворцами Запада, далеко у границ мира. Здесь обитают ожидающие своего часа, тихо сидя и размышляя в полумраке о вечности. Однако Лютиен превосходила их всех и силой своей красоты, и скорби; и опустилась она на колени пред Мандосом, и запела ему.

Песнь эта была самой прекрасной из тех, что когда-либо облекались в слова, и самой печальной из тех, что когда-либо слышал или еще услышит этот мир. Неизменная, неувядаемая, она до сих пор поется в Валиноре, вне пределов слышимости остального мира, и слушающих ее Валар охватывает невыразимая тоска. Ибо Лютиен сплела воедино две мелодии мира — о печали Эльдар и о человеческой скорби, о Двух Расах, что были созданы Илюватаром и поселены в Арде, Царстве Земли среди бесчисленного множества звезд. И слезы коленопреклоненной у ног Мандоса Лютиен орошали его ботинки, словно барабанящие по камням капли дождя; и Мандос, никогда прежде и никогда впоследствии не бывавший настолько тронут, проявил к ней сострадание.

Он призвал к себе Берена, и здесь, на далеких западных берегах, они с Лютиен встретились вновь, как и предсказала она в час смерти Берена. Однако Мандос не обладал властью удерживать духи умерших людей в пределах мира, особенно по истечении сроков их ожидания в его чертогах; не мог он и менять по своему разумению судьбы Детей Илюватара. Поэтому он отправился к повелителю Валар, Манве, правившему миром волею Илюватара. Манве стал искать ответа в глубинах своих мыслей, где ему и раньше открывались замыслы и воля Илюватара, и в конце концов, предложил ей следующий выбор.

В первом случае, за все перенесенные ею печали и невзгоды Мандос мог отпустить ее, и ей предполагалось отправиться жить в Валимар, среди Валар, до самого конца времен, позабыв обо всех несчастьях той жизни, что она прожила до этого. Туда Берену путь был заказан, ибо Валар не обладали властью отнять у него Смерть — дар Илюватара людям.

Во втором случае она могла вернуться вместе с Береном в Средиземье и вновь поселиться там, но при этом потерять свое бессмертие и не знать, счастье или горе принесет ей завтрашний день. Став смертной, ей рано или поздно пришлось бы умереть, также, как и Берену; но еще задолго до этого предстояло ей потерять свою красоту, что осталась бы жить лишь в песнях.

И Лютиен выбрала вторую судьбу, отказываясь от Благословенного Царства и всех претензий на родство с его обитателями. Таким образом судьбы Берена и Лютиен оставались связаны друг с другом, и вели их обоих прочь за пределы этого мира, какие бы испытания и несчастья не довелось им испытать на этом пути.

Вот так Лютиен, единственная из Эльдалие, обрела истинную смертность и давно уже покинула этот мир. Однако ее выбор сплотил Две Расы, и пример ее стал образцом для многих, в ком Эльдар, несмотря на то, что мир до неузнаваемости изменился, до сих пор видят подобие прекрасной и любимой всеми Лютиен, потерянной ими навеки.

ГЛАВА 20. О Пятой Битве — Нирнаэт Арноэдиад

Говорят, что Берен с Лютиен вернулись на север Средиземья и жили там как смертные мужчина и женщина, приняв тот облик, что носили до своей смерти в Дориате. Те, кто видел их, исполнялись одновременно и радости, и страха; ведь Лютиен первым делом пришла в Менегрот, чтобы исцелить убелившую Тингола сединой зиму прикосновением своей руки. Но Мелиан, заглянув в глаза дочери, увидела читавшийся в них рок и поспешно отвела взгляд; она знала, что за пределами мира их ждет вечная разлука, и никакие горечи и беды не могли быть сильнее скорби Майи Мелиан при этом открытии.

Затем Берен с Лютиен вместе покинули Дориат, не страшась ни жажды, ни голода. Они переправились через Гелион и поселились в Семиречье, на зеленом острове Тол Гален, что стоял посреди реки Адурант; и по прошествии времени вести о них перестали доходить до Эльдар. Впоследствии те стали называть эти земли Дор Фирн-и-Гуйнар — Землей Живущих Мертвецов; именно здесь родился Диор Аранель Прекрасный, названный позже Диором Элухилем, что означало "наследник Тингола". Ни одному из смертных не довелось больше пообщаться с Береном, сыном Барахира; и никто не видел, как Берен с Лютиен оставили этот мир и даже не могли бы сказать, где нашли последний приют их бренные тела.

***

В сердце сына Феанора Маэдроса поселилась в те времена надежда на то, что Моргот не настолько несокрушим, как это им представлялось; ибо рассказы о подвигах Берена и Лютиен повсеместно воспевались в песнях и балладах. А вот если эльфы не воссоединятся вновь и не заключат новый союз под едиными знаменами, то Морготу удастся постепенно уничтожить их одного за другим. И Маэдрос принялся строить планы, как повысить шансы Эльдар на победу; так у него родилась идея создать Союз Маэдроса.

Однако клятва Феанора и все то зло, что она успела принести со времен своего произнесения, помешала исполнению этого плана в задуманном объеме, и поддержку Маэдрос получил куда меньшую, нежели та, на которую он рассчитывал.

Ородрет отказался выступать под знаменами сына Феанора из-за действий Келегорма и Куруфина; к тому же, эльфы Нарготронда по-прежнему верили в неприступность стен сей твердыни и свои навыки оставаться незамеченными. Поэтому из их числа пришел лишь небольшой отряд, последовавший за сыном Гуйлина, Гвиндором — эльфом, вне всяких сомнений, великой доблести. Против воли Ородрета отправился он на эту войну, поскольку горько скорбел о смерти Гельмира, своего брата, погибшего в битве Дагор Браголлах. С гербами дома Фингольфина на щитах они встали под знамена Фингона и отправились в бой; живым вернулся лишь один из них.

Из Дориата помощи было ожидать бессмысленно. Ведь Маэдрос с братьями, связанные своей клятвой, незадолго до этого отправили к Тинголу посланцев с напоминанием о своих притязаниях и требованием вернуть сильмариль или стать их врагом. Мелиан советовала удовлетворить их требование, но слова сынов Феанора были исполнены гордыни и угрозы, разозливших Тингола, и без того опечаленного всеми бедами, что пришлось перенести Лютиен и кровью, что пролил Берен, добывая драгоценность вопреки коварству Келегорма и Куруфина. И с каждым днем, глядя на сильмариль, ему все сильнее хотелось навсегда оставить камень у себя; такова была его власть. Поэтому Тингол отослал посланцев назад с исполненным презрения ответом. Маэдрос ничего не ответил, поскольку уже начал разрабатывать план объединения эльфов; однако Келегорм с Куруфином открыто поклялись убить Тингола и уничтожить его народ, если вернутся с войны победителями, а камень не будет добровольно передан в их владение.

Тогда Тингол взялся за укрепление границ своего королевства и на войну не пошел; из Дориата на нее отправились лишь Маблунг и Белег, не желавшие упустить возможность принять участие в таких значительных боевых действиях. Тингол дал им на это разрешение, наказав лишь не поступать на службу к сыновьям Феанора; поэтому оба они присоединились к армии Фингона.

Однако Маэдрос получил поддержку Наугрим, как в виде мощных военных отрядов, так и в виде огромных арсеналов, предоставленных в его распоряжение; кузницы Ногрода и Белегоста в те дни работали без отдыха и выходных. А еще ему удалось вновь собрать вместе всех своих братьев и эльфов, что согласны были следовать за ними; люди Бора и Ульфанга были закаленными и опытными воинами, и они созвали на бой еще большие отряды своих родичей с Востока.

Более того, Фингон, всегда друживший с Маэдросом, протянул ему руку помощи, и в землях Хитлума нольдорцы и люди из рода Хадора стали готовиться к войне. В Бретильском лесу созвал своих воинов Хальмир, правитель народа Халет и приказал им точить топоры; однако сам Хальмир помер еще до начала сражения, и власть за ним унаследовал его сын Хальдир. И даже в Гондолин, до скрытого короля Тургона, доходили вести о готовящемся нападении.

Тем не менее, с нападением этим Маэдрос поспешил; ему следовало бы дождаться исполнения собственных планов. И несмотря на то, что орки были отброшены со всех северных границ Белерианда и даже удалось на время отстоять Дортонион, Моргот оказался предупрежден о намерениях Эльдар и друзей эльфов и принялся строить планы, как помешать им воплотить их в жизнь. Целые полчища шпионов и предателей были высланы им в Белерианд; ничего больше в данный момент он предпринять не мог, поскольку тайно состоявшие у него на службе люди до сих пор пользовались доверием сыновей Феанора, и ему не хотелось потерять сие преимущество.

Собрав все силы эльфов, людей и гномов, что согласились откликнуться на его зов, Маэдрос решил атаковать Ангбанд с востока и запада. Он планировал войти на Анфауглит открыто, с высоко поднятыми знаменами, а после того, как армии Моргота выступят им навстречу, с перевалов Хитлума должен был обрушится на них Фингон; таким образом они зажали бы войска Моргота, как между молотом и наковальней, и разбили наголову. Сигналом к атаке должен был послужить огромный сигнальный костер в Дортонионе.

В назначенное утро дня Середины Лета восходящее солнце приветствовал рев труб Эльдар; на востоке взвились вверх штандарты сынов Феанора, а на западе — Фингона, верховного короля Нольдор.

Глянув с утесов Эйтель Сирион, Фингон осмотрел свое войско, расположившееся в долинах и лесах у восточных склонов Эред Ветрин, хорошо укрытое от глаз Врага, и с удовлетворением отметил, насколько оно многочисленно. Ведь здесь собрались все нольдорцы из Хитлума, эльфы Фалас и отряд Гвиндора из Нарготронда, а также воинства людей: армии Дор-ломина и цвет войск доблестных братьев Хурина и Хуора, к которым присоединился Хальдир из Бретиля со множеством людей из окрестных лесов.

Затем Фингон глянул в сторону Тангородрима и витавшего над его вершинами темного облака из едкого, черного дыма. Он понял, что гнев Моргота разбужен, и что брошенный ими вызов принят. Тень сомнения пала тогда на сердце Фингона; он посмотрел на восток, ища взглядом поднимаемую армиями Маэдроса пыль Анфауглит. Но не знал он, что Маэдроса задержало вероломство Ульдора Ненавистного, который заморочил ему голову ложными предупреждениями о готовящемся нападении из Ангбанда.

Но вот раздался воинственный клич, переносимый южным ветром из одной долины в другую, и эльфы с людьми вскрикнули от удивления и радости. Ибо нежданно-негаданно открылись врата Гондолина, и Тургон вывел им на подмогу свое десятитысячное воинство в сияющей броне и с длинными мечами и копьями. Издалека услышав звуки труб своего брата Тургона, Фингон обрадовался, и на сердце его снова стало легко. Он громко закричал:

— Utulie'n aure! Aiya Eldalie ar Atanatari, utulie'n aure! (Пришел наш час! Смотрите же, народы Эльдар и Отцов Человечества, пришел наш час!)

И все, кто слышал его громкий голос, эхом отдававшийся в окрестных холмах, закричали в ответ:

— Auta i lуme! (Ночь близится к концу!)

Моргот, хорошо осведомленный о планах и стратегиях противника, выбрал для нападения именно этот час, доверив своим предателям-прислужникам задержать Маэдроса, предотвратив таким образом воссоединение вражеских сил, и выслал в направлении Хитлума огромную (и вместе с тем являющуюся лишь малой частью из имеющихся в его распоряжении) армию. Воины ее были закованы в матово-серую броню и оружия в пути не расчехляли; поэтому они успели пройти довольно далеко по пескам Анфауглит, прежде чем их приближение было замечено.

Жарче пламени вспыхнули сердца Нольдор, и полководцы их вознамерились тут же, на равнинах, напасть на орков; однако Хурин отсоветовал им делать это, напомнив о коварстве и вероломстве Моргота, чьи силы всегда оказываются многочисленнее, нежели кажется, и чьи цели всегда скрыты от понимания до последнего момента. И хотя сигнала о приближении Маэдроса все не было, а в войсках начало нарастать нетерпение, Хурину все же удалось уговорить их подождать и позволить оркам свернуть себе шеи, пытаясь атаковать их на холмах.

Однако капитану западных армий Моргота было приказано во что бы то ни стало выманить Фингона с холмов. Поэтому он повел свое войско вперед, пока оно не выстроилось перед потоком Сириона от стен крепости Эйтель Сирион до впадавшего в реку у Серехских Топей Рингвиля; дальние посты Фингона могли довольно четко различить глаза воинов противника. Но ответа на вызов не поступило, и насмешливые крики орков заглохли, когда они окинули взглядами молчаливые стены холмов и почувствовали затаившуюся там угрозу. Тогда капитан Моргота выслал нескольких всадников под белыми флагами для переговоров, которые замерли близ укреплений Барад Эйтель. С собой они приволокли Гельмира, сына Гуйлина, того самого наргортрондского лорда, которого захватили еще при битве Браголлах. Здесь они демонстративно выкололи ему глаза и вытолкнули вперед, выкрикнув:

— У нас таких еще полным-полно, но если хотите отыскать их, то поторопитесь; мы с ними по возращении церемониться не станем!

Затем, прямо на глазах у эльфов, они отрубили Гельмиру сначала руки, потом ноги, а следом и голову, после чего бросили изувеченный труп на землю и поскакали прочь.

К несчастью, именно в этой части укреплений находился Гвиндор из Нарготронда, брат Гельмира. После давешнего представления ярость его граничила едва ли не с безумием; он вскочил на своего коня, и многие всадники последовали его примеру. Они погнались за отъезжавшими орками и перебили их, а затем ринулись на основную их армию. Увидав это, армии Нольдор уже не смогли устоять на месте, и сам Фингон, надев свой белый шлем, затрубил в рог и повел хитлумское воинство с холмов, бить орков.

Засверкали в пылу битвы нольдорские клинки, словно пожиравшее тростниковые заросли пламя; и таким быстрым и яростным был их натиск, что планы Моргота едва не полетели к чертям. Прежде, чем к высланной им на запад армии успело прийти подкрепление, она была смята и уничтожена, а стяги Фингона взвились над выжженными равнинами Анфауглит и вскоре показались у стен Ангбанда.

И в первых рядах этого воинства скакал Гвиндор и эльфы Нарготронда — даже теперь их ярость ничто не могло усмирить; они прорвались сквозь Врата и убили стражей на самом пороге Ангбанда. Моргот содрогнулся на своем троне, заслышав их стук с свои ворота. Однако за Вратами они оказались в ловушке и вскоре были убиты; выжил один лишь Гвиндор, которого орки захватили в плен. Фингону так и не удалось ничем ему помочь, потому что Моргот выпустил на них через множество тайных проходов свои основные армии, которые удерживал в крепости до сих пор, и Фингона, несущего огромные потери, оттеснили назад, прочь от стен Ангбанда.

И здесь, на равнине Анфауглит, на четвертый день противостояния, произошла Нирнаэт Арноэдиад — Битва Бесчисленных Слез, ибо ни одна песня и предание не способны были вместить всю горечь и боль, что принесло это сражение. Войско Фингона вынуждено было отступать, а вождь Халадин, Хальдир, был убит в арьергарде; вместе с ним нашли свою смерть многие из людей Бретиля, никогда более не вернувшихся в свои излюбленные леса.

Но на пятый день, едва на равнину опустилась ночь, а объединенные армии по-прежнему находились далеко от Эред Ветрин, орки окружили хитлумское воинство и стали сжимать вокруг него кольцо; лязг оружия не стихал до самого рассвета. С восходом солнца пришла и надежда — послышались звуки рожков Тургона, приближавшегося к ним вместе с основным отрядом Гондолина; эти войска держали ущелье Сириона, и Тургон уберег большую их часть от непродуманной и поспешной атаки. Теперь же он спешил на подмогу своему брату; а воины Гондолиндрим были сильны и закованы в прочную броню, из-за чего строй их напоминал издалека сияющую под лучами солнца стальную реку.

И теперь отряды королевских гвардейцев ударили по орочьим шеренгам, и Тургон мечом прорубил себе путь к яростно сражавшемуся брату. Рассказывают, что Тургон, встретив стоявшего плечом к плечу с Фингоном Хурина, был несказанно рад и выкроил минутку на теплое приветствие прямо посреди сражения. И надежда вернулась в сердца эльфов; в тот самый миг, на третий час после рассвета, послышались рожки армий Маэдроса, пришедших, наконец, с востока, и знамена сыновей Феанора замаячили в тылах вражеского воинства.

Некоторые утверждают, что тогда у Эльдар еще был шанс на победу, кабы в их стане не случилось предательства; ибо орки дрогнули и прекратили наступление, а некоторые из них уже обратились в бегство. Однако одновременно с тем, как головные отряды Маэдроса бросились в бой, Моргот выпустил из-за ворот Ангбанда свои последние силы; в рядах их были волки и всадники на волках, а также балроги и драконы, впереди которых шел Глаурунг. Сила и внушаемый Золотым Червем ужас к настоящему моменту были так велики, что эльфы с людьми теряли при виде его отвагу и цепенели; и дракон, зайдя меж отрядами Маэдроса и Фингона, отрезал их друг от друга.

Но ни волки, ни балроги, ни дракон не помогли бы Морготу достичь желанной цели, если бы не предательство людей. Именно в этот решающий час Ульфанг показал свою прогнившую сущность; многие из восточников бежали с поля боя с сердцами, наполненными ложью и страхом. Однако сыновья Ульфанга неожиданно переметнулись на сторону армий Моргота и напали на тылы воинства сыновей Феанора; воцарилась такая неразбериха, что им удалось дойти аж до штандартов Маэдроса.

Обещанной Морготом награды восточники так и не получили, ибо Маглор убил Ульдора Ненавистного, стоявшего во главе изменщиков, а сыновья Бора ценой собственных жизней уничтожили Ульфаста и Ульварта. Но тут к смуглолицым подошли подкрепления, которые призвал с Востока Ульдор и держал укрытыми в восточных холмах. Теперь армии Маэдроса были окружены с трех сторон; и вскоре ряды их дрогнули, и им пришлось броситься врассыпную и отступать по всем направлениям.

Но сыновей Феанора хранила судьба, и несмотря на полученные в бою ранения, все они выжили и сумели найти друг друга; собрав разбежавшиеся остатки Нольдор и Наугрим, они проложили себе путь из окружения и бежали в сторону горы Долмед, возвышавшейся на востоке.

Последними на восточном фронте стояли до конца гномы Белегоста, и тем прославились. Ибо гномы переносили огонь куда лучше, нежели эльфы и люди, и был у них обычай надевать в бой устрашающие маски, полностью скрывавшие лица; и они оказались неплохой защитой против драконов. Кабы не гномы, Глаурунг со своим выводком пожег бы все, что осталось от армий Нольдор. Но Наугрим взяли его в кольцо, и даже крепкая броня не спасла его от ударов огромных и острых гномьих топоров; и когда Глаурунг в ярости сбил с ног Азагала, правителя Белегоста, и подполз ближе, угрожающе нависая над ним, Азагал из последних сил взмахнул своим клинком и глубоко вонзил его в брюхо дракона. Рана оказалась такой болезненной, что Глаурунг позорно бежал с поля боя, и растерявшиеся чудища Ангбанда последовали за ним. Гномы же подняли тело своего повелителя и понесли его прочь; медленно и печально шли они, напевая траурную песнь своими низкими голосами, словно то была траурная процессия у них на родине, а не поле сражения. И хотя гномы не обращали никакого внимания на противников, никто из них не осмелился встать у них на пути.

Тем временем на западном фронте Фингон с Тургоном сражались против втрое превосходящих сил противника. Был здесь и Готмог, повелитель балрогов, один из главных военачальников Ангбанда; темный клин его отрядов врезался в ряды эльфийский войск, беря в окружение короля Фингона и оттесняя Тургона с Хурином к Серехским Топям. Затем он направил свои отряды к Фингону.

Встреча произошла весьма напряженная. Наконец, Фингон остался стоять среди тел своих гвардейцев в одиночестве; он вступил в схватку с Готмогом и долго дрался с ним, пока другой балрог не зашел к нему со спины и не поразил языком пламени. Готмог, пользуясь моментом, опустил свою черную секиру, высекая целый сноп белых искр из белого шлема Фингона и рассекая его надвое. Так пал верховный король Нольдор; тело его втоптали в черную пыль, а серебряное с голубым знамя утопили в луже его собственной крови.

Битва была проиграна; лишь Хурин с Хуором и остатки рода Хадор продолжали биться плечом к плечу с Тургоном из Гондолина, так что занять ущелье Сириона войскам Моргота до сих пор не удалось. И тогда Хурин крикнул Тургону:

— Ступай же, лорд, пока есть время! Ты — последняя надежда Эльдар, ведь пока стоит Гондолин, в сердце Моргота будет жить страх.

Но Тургон на это отвечал:

— Недолго Гондолину оставаться скрытым; и едва его местонахождение будет раскрыто, как он падет.

— Однако если он простоит еще некоторое время, — возражал Хуор, — то из вашего дома придет надежда эльфов и людей. Это я говорю тебе перед лицом смерти, лорд: мы расстаемся здесь навсегда, и я больше никогда не увижу белых стен твоего города, но и моя жизнь, и твоя, даст рождение новой звезде. Прощай же!

Стоявший неподалеку Маэглин, племянник Тургона, услышал эти слова и сохранил их в памяти; однако, как повелось, не подал виду.

Тургон, последовав совету Хурина и Хуора, собрал остатки армий Гондолина и тех из эльфов Фингона, которых нашел, и отступил с ними к ущелью Сириона. Отступление прикрывали с флангов его командиры, Эктелион и Глорфиндель, чтобы ни один враг не смог подобраться к ним незамеченным.

Замыкали отход люди из Дор-ломина, как и хотелось Хурину с Хуором; ибо в глубине души они противились тому, чтобы покинуть северные земли, и если не получалось отвоевать свои дома, то они предпочитались сражаться до конца и погибнуть здесь. Так люди искупили ценой своей крови предательство Ульдора; изо всех славных подвигов сражавшихся на стороне Эльдар людей это стойкое сопротивление воинов Дор-ломина получило самую широкую известность.

Так Тургон сумел пробить себе дорогу на юг, после чего, миновав державших оборону Хурина с Хуором, двинулся вниз по течению Сириона и таким образом сумел бежать. Растворившись в горах, он скрылся с глаз Моргота.

Братья же собрали вокруг себя остатки людей из дома Хадора и шаг за шагом отступали назад, пока не достигли Серехских Топей и преграждавшего путь потока Ривиля. Дальше отступать было некуда, да это и не входило в их планы.

И тогда все армии Ангбанда слетелись к ним, заполонив собою реку и окружив остатки хитлумского воинства, словно океанские воды одинокую скалу. Здесь на шестой день, когда солнце клонилось к западу, а тень Эред Ветрин становилась все гуще, пал, пронзенный отравленной стрелой в глаз, Хуор; и все отважные бойцы народа Хадора полегли вокруг него. Орки отрезали им головы и свалили их золотившейся под лучами заходящего солнца кучей.

Последним из стоявших на ногах был Хурин. Он отбросил свой щит и схватился за рукоять секиры обеими руками; в песнях поется о том, как дымилась его секира, покрытая черной кровью троллей, стражей Готмога, и с каждым ударом ее Хурин выкрикивал:

— Aure entuluva! (День наступит вновь!)

Семьдесят раз издал он этот боевой клич; но в конце концов орки сумели захватить его живьем, как было приказано Морготом. Они обхватили его со всех сторон, в то время как Хурин продолжал отсекать их руки; но орков было слишком много, и под конец он оказался едва ли не погребенным под кучей их тел. Тогда Готмог сковал Хурина и с издевками поволок в Ангбанд.

Так завершилась битва Нирнаэт Арноэдиад, с последними лучами садящегося за море солнца. Ночь пала на Хитлум, и с Запада повеяли ураганные ветры.

***

Моргот торжествовал. Замысел его полностью осуществился, причем именно так, как ему этого хотелось: люди обратили оружие против людей, предав доверие Эльдар и посеяв среди них страх и ненависть к тем, кого они считали союзниками. С того самого дня сердца эльфов отвратились от людей, и не относилось это лишь к Трем Домам Эдайн, верным друзьям Эльдар.

Королевства Фингона больше не существовало, и сыновей Феанора разбросало по Белерианду, словно гонимые ветром листья. Армии их были рассеяны, а союз прекратил свое существование; им пришлось вести дикую жизнь в лесах у подножия Эред Линдон, среди Зеленых эльфов Оссирианда, лишенным всей своей власти и могущества прежних дней.

В Бретиле, под защитой родных лесов, обитало еще несколько горсток Халадин, и вождем их был Хандир, сын Хальдира. В Хитлум же не вернулся никто из сражавшихся в рядах армий Фингона, и ни один человек из дома Хадора, и даже известий о судьбах их лордов на поле боя не было. Именно туда и послал Моргот служивших ему восточников, отказав им в богатых и плодородных землях Белерианда, которые они так у него выпрашивали; вместо этого он зашвырнул их в Хитлум и запретил покидать его границы. Такой вот незавидной оказалась их награда за предательство Маэдроса — грабить и запугивать стариков, женщин и детей племени Хадора. Остатки хитлумских Эльдар угнали в рабство, трудиться в шахтах севера, за исключением тех везунчиков, которым удалось ускользнуть и затаиться в диких землях и окрестных горах.

Орки и волки теперь свободно бродили по всему Северу, забредая даже в Белерианд, до Нан-татрен, Земли Ив, и границ Оссирианда; и никто не мог считать себя в безопасности ни в лесах, ни на открытых пространствах. Лишь Дориат по-прежнему стоял, да скрытые пещеры Нарготронда; но Моргота это беспокоило мало, либо потому, что ему было совсем мало о них известно, либо потому, что еще не пришел час исполнения его коварных планов.

Многих беженцев приняли Гавани, укрыв их за высокими стенами Кирдана; его моряки плавали вдоль побережья, время от времени совершая молниеносные вылазки на отряды противника. Однако на следующий год, незадолго до прихода зимы, Моргот направил через Хитлум в Невраст значительные силы, спустившиеся по рекам Бритон и Неннинг и налетевшие на Фалас; Бритомбар с Эгларестом были осаждены. С собой орки привели кузнецов, горняков и подрывников, и притащили огромные орудия; долго и упорно осаждали они Гавани, пока стены, наконец, не пали, несмотря на все отчаянное сопротивление их защитников.

Гавани были разрушены, и пала цитадель Барад Нимрас; большая часть эльфов Кирдана была либо уничтожена, либо уведена в рабство. Но те, кто успел погрузиться на корабль, скрылся в море; среди них был и Эрейнион Гил-галад, сын Фингона, которого отец отослал в Гавани после битвы Дагор Браголлах. Кирдан повел этот корабль на юг, к острову Балар, и здесь они основали последний оплот, готовясь дать отпор любому, кто осмелиться приблизиться. Помимо всего прочего, имелись у них и дополнительные резервы в устьях Сириона, где множество небольших и быстрых кораблей было надежно скрыто среди ущелий и заливов, в которых морские водоросли были густыми, словно переплетающиеся ветви деревьев в лесу.

И когда Тургон прознал об этом, он послал к устьям Сириона своих гонцов, прося помощи у Кирдана Кораблестроителя. По просьбе Тургона Кирдан построил семь резвых кораблей, которые отправились прямиком на Запад. Однако на Балар они больше никогда не вернулись, за исключением одного, последнего. Команда этого корабля долгое время провела в море, и вернулась к берегам Средиземья в полном отчаянии; а тут еще у побережья, прекрасно различимого невооруженным глазом, разразилась яростная буря. Лишь одного из моряков спас от гнева Оссе Ульмо, и волны выбросили его на берег Невраста. Звали его Воронве; то был последний из тех, кого Тургон отослал на запад в качестве посланцев Гондолина.

***

Теперь мысли Моргота ежечасно вертелись вокруг Тургона; ему удалось бежать от его армий, единственному изо всех противников, кого Морготу больше всего хотелось уничтожить или захватить в плен. И эта мысль тревожила Моргота, и омрачала его триумф; ибо теперь Тургон из славного рода Фингольфина стал полноправным королем всех Нольдор. А Моргот боялся и ненавидел этот род, поскольку тот водил дружбу с Ульмо, самым грозным из его врагов, и еще потому, что именно Фингольфин нанес ему раны, до сих пор причинявшие боль. И сильнее всех прочих родичей Фингольфина Моргот страшился Тургона; ибо давным-давно, еще в Валиноре, глаз его упал на этого эльфа, и когда бы он не подходил к нему ближе, дух его омрачала тень предчувствия, что в грядущие времена именно со стороны Тургона придет его погибель.

Поэтому к Морготу привели Хурина, о чьей дружбе с королем Гондолина тому было прекрасно известно; но Хурин лишь насмехался над ним и категорически отказывался сотрудничать. Тогда Моргот проклял Хурина и Морвен, а также все их потомство, призывая на их головы проклятье тьмы и скорби; затем он забрал Хурина из тюремной камеры и поместил его на каменный стул, стоявший высоко на уступах Тангородрима. К этому стулу Моргот приковал его своей силой, и, нависнув над Хурином, вновь проклял его, после чего сказал:

— Сиди и смотри; смотри на земли, откуда зло и разрушительный хаос придут к тем, кого ты так любишь. Ты осмелился насмехаться надо мной, сомневаться в могуществе Мелькора, истинного хозяина судеб Арды. Посему ты отныне будешь смотреть моими глазами, и слышать моими ушами; и не удастся тебе покинуть это место, пока все не приблизится к своему трагическому концу.

Так была решена участь Хурина; однако нет никаких сведений о том, что тот когда-либо просил у Моргота снисхождения или смерти — для себя или для кого-то из родственников.

По приказу Моргота орки старательно собрали тела всех погибших в великой битве, а также все их доспехи и вооружение, а затем сложили их в огромную кучу посреди равнины Анфауглит; издалека было видать эту зловещую пародию на холм. Эльфы назвали ее Хауд-эн-Нденгин, "Курганом Павших", или Хауд-эн-Нирнаэт, "Курганом Слез". Но и на склонах этого холма проросла трава, став со временем густой и высокой; и зеленый холм одиноко возвышался над выжженной Морготом пустыней; и ни одно из созданий Моргота не приближалось к этой насыпи, под которой ржавели мечи Эльдар и Эдайн.

ГЛАВА 21. О Турине Турамбаре

Дочь Белегунда Риан стала женой Хуора, сына Гальдора, за два месяца до того, как тот вместе со своим братом Хурином отправился на Нирнаэт Арноэдиад. Когда она не получила по ее завершении никаких весточек от мужа, то бежала в дикие земли; здесь ее приютили Серые эльфы Митрима, и когда родился ее сын Туор, они взяли его под свою опеку. Риан же покинула Хитлум и, добравшись до Хауд-эн-Нденгин, улеглась у его подножья и умерла.

Морвен, дочь Барагунда, была женой Хурина, правителя Дор-ломина. У них был сын Турин, родившийся в тот год, когда блуждавший в лесах Нельдорет Берен наткнулся на Лютиен. Была у них и дочь по имени Лалайт, что означало "смех", и Турин горячо любил младшую сестренку; однако в возрасте трех лет она подхватила принесенную в Хитлум злыми ветрами из Ангбанда лихорадку и умерла.

После Нирнаэт Арноэдиад Морвен не покинула свой дом в Дор-ломине, ведь Турину было всего восемь, а она вновь была беременна. Тяжелые наступили деньки; восточники, пришедшие в Хитлум, презирали остатки народа Хадора и всячески их притесняли, захватив все их земли и нажитое добро, и забирая в рабство детей. Однако так велики были красота и величие Леди Дор-ломина, что восточники боялись ее, и не осмеливались претендовать на нее или ее хозяйство; между собой они шептались, будто она опасна, ибо владеет колдовством и водит дружбу с эльфами.

Но на самом деле Морвен была теперь бедна и практически беспомощна, если не считать тайной поддержки родственницы Хурина по имени Айрин, которую взял в жены восточник Бродда; больше всего на свете Морвен боялась того, что у нее заберут Турина и отдадут его в рабство. Поэтому в сердце ее зародился план отослать его тайно к королю Тинголу, и попросить его приютить мальчика; ведь Берен, сын Барахира, был родственником ее отца, да и он сам водил дружбу с Хурином. Поэтому в один из осенних дней Года Плача Морвен отправила Турина с двумя слугами через горы, наказав им попытаться, по возможности, отыскать проход в скрытое королевство Дориат.

Так начало исполняться предначертание Турина, полностью изложенное в балладе Нарн и Хон Хурин, "Сказе о Детях Хурина" — длиннейшей изо всех баллад тех времен. Здесь эта баллада рассказывается вкратце, поскольку события, описанные в ней, тесно связаны с судьбами сильмарилей и эльфов; иначе ее называют "Балладой Скорби", ибо это весьма печальный сказ, и в нем раскрываются наиболее чудовищные замыслы Моргота Бауглира.

В самом начале года нового Морвен родила дочь Хурина и назвала ее Ниенор, что означало "скорбящая". А Турин со своими спутниками тем временем сумел преодолеть все трудности пути и добраться до границ Дориата; здесь их и нашел Белег Крепкий Лук, глава пограничников короля Тингола, и отвел их в Менегрот. Тингол принял Турина и даже взял его под свою опеку, памятуя заслуги Хурина Стойкого, ибо мнение Тингола о трех родах эльфийских друзей кардинально изменилось за это время. Он отправил в Хитлум своих посланцев, которые должны были убедить Морвен оставить Дор-ломин и вернуться вместе с ними в Дориат; однако та отказалась покидать дом, в котором была некогда счастлива с Хурином. И когда эльфы засобирались в обратный путь, она передала им Драконий шлем Дор-ломина, величайшее из фамильных сокровищ дома Хадор.

Крепким и красивым вырос в Дориате Турин, хоть и лежала на нем печать тоски от разлуки с семьей; однако с течением времени скорбь его утихала, ибо время от времени отправлявшиеся в Хитлум гонцы по возвращении приносили добрые вести о Морвен и Ниенор.

Но вот однажды посланцы не вернулись из поездки на север, и Тингол категорически отказался посылать других. Турин исполнился страха за мать с сестрой, и с тяжелым сердцем отправился на поклон к королю — просить себе доспех и меч. Надев Драконий Шлем Дор-ломина, он отправился воевать на пограничье Дориата, где стал верным соратником Белега Куталиона.

Прошло три года, и Турин вновь вернулся в Менегрот; он был только с дороги и не успел привести себя в божеский вид, даже сменить поистрепавшуюся одежду. А был в Дориате один нандорец по имени Саэрос, из ближайшего окружения короля, что давно недолюбливал Турина за то, что король оказал ему честь, сделав приемным сыном. Сидя напротив него за столом, он принялся поддразнивать Турина:

— Коль мужчины Хитлума такие дикие и неопрятные, то какие ж у них женщины? Может, они бегают по окрестностям, словно дикие олени, прикрывшись лишь волосами?

Турин, озверев от ярости, швырнул своей кружкой в Саэроса и серьезно того ранил.

На следующий день Саэрос подстерег возвращавшегося на границу Турина у выезда из Менегрота; однако Турин оказался сильнее, и, одержав над Саэросом верх, погнал по лесу голышом, словно загонщик дикого зверя. Саэрос, в ужасе улепетывавший от Турина, рухнул в пробитую ручьем расщелину и разбился о подводный камень. Когда остальные, в числе которых был и Маблунг, увидели, что произошло, Маблунг принялся уговаривать Турина вернуться с ним в Менегрот и, честно признавшись в содеянном, предстать перед судом короля и молить его о снисхождении. Однако Турин, чувствуя себя преступником и опасаясь наказания, не послушался его совета и поспешно скрылся.

Выйдя за пределы огороженной Завесой территории, он оказался в лесах к западу от Сириона. Здесь он присоединился к банде таких же отчаянных скитальцев, каких немало рыскало по лесам в эти темные времена. Оружие их было направлено против всех, кто встречался им по дороге, будь то эльфы, люди или орки.

Но когда Тинголу доложили обо всех обстоятельствах дела, король простил Турина и снял с него обвинения. Как раз в это время возвратился с северных границ Белег Крепкий Лук, разыскивавший Турина. Тингол сказал ему:

— Я опечален, Куталион; ибо сын Хурина был мне все равно, что родной, и останется таковым, если только сам Хурин не вернется из тени, чтобы потребовать свое. Я не хочу, чтобы кто-то говорил, будто Турина несправедливо выгнали в леса, и с радостью приму его, если он решит вернуться; ибо он очень дорог моему сердцу.

— Я буду искать его до тех пор, пока не найду, — отвечал Белег, — и если получится, то приведу обратно в Менегрот; мне он тоже дорог.

Покинув Менегрот, Белег принялся безуспешно разыскивать Турина по всему Белерианду, повстречавшись на пути со многими опасностями.

Турин же тем временем жил среди разбойников, став спустя какое-то время их предводителем. Среди них он взял себе имя Нейтан, что означало "несправедливо обвиненный". Банда обитала в лесистой местности к югу от Тейглин, скрываясь и всегда будучи настороже; однако спустя год после того, как Турин бежал из Дориата, на их логово однажды ночью наткнулся Белег.

Случилось так, что Турина в тот момент в лагере не было, и разбойники схватили и повязали Белега, обращаясь с ним при этом весьма бесцеремонно, поскольку подозревали в нем шпиона Тингола. Но когда вернулся Турин и узнал, что случилось в его отсутствие, то почувствовал резкое отвращение к злобному нраву товарищей и тем противозаконным вещам, которыми он вместе с ними занимался. Освободив Белега и уверив его в своей дружбе, Турин зарекся впредь поднимать оружие против кого-либо, кроме выходцев из Ангбанда.

Потом Белег поведал ему о том, что король Тингол простил его; он изо всех сил старался убедить Турина в том, что тот может свободно вернуться в Дориат, утверждая, что его сила и отвага как никогда более нужны на северных пограничьях королевства.

— Орки в последнее время нашли путь из Таур-ну-Фуин, — сообщил он. — Они проложили дорогу через перевал Анаха.

— Не припоминаю такого, — заметил Турин.

— Мы никогда не уходили так далеко от границ, — согласился Белег. — Но вспомни возвышающиеся вдалеке пики Криссайгрима, а по левую сторону — черные утесы Горгорота; так вот, Анах расположен между ними, над истоками Миндеба. Это трудный и опасный путь, но нынче движение на нем оживленное; Димбар, где раньше было вполне спокойно, теперь потихоньку оказывается во власти Черной Руки, и это очень беспокоит людей из Бретиля. Мы необходимы там.

Однако, будучи человеком гордым, Турин королевское прощение отверг, и никакими словами Белег не смог его переубедить. Напротив, Турин принялся, в свою очередь, уговаривать его остаться с ним на западных берегах Сириона; тот категорически отказался.

— Не слушаешь ты меня, Турин, все упрямишься. Теперь моя очередь. Коль тебе действительно хочется драться плечом к плечу с Крепким Луком, то ищи меня в Димбаре; ибо я возвращаюсь туда.

На следующий день Белег отправился в путь, и Турин проводил его на расстояние полета стрелы от лагеря, но по дороге был молчалив.

— Что ж, прощай тогда, сын Хурина? — наполовину вопросительно сказал Белег. Турин глянул на запад и заметил возвышающийся там вдалеке Амон Руд; не ведая, что несет ему судьба, он отвечал:

— Ты говоришь, искать тебя в Димбаре. А я отправляюсь к Амон Руд; там и ищи, если понадоблюсь. В противном случае, мы прощаемся с тобой навсегда.

И они расстались, хоть и друзьями, но с тоской на сердце.

Белег вернулся в Тысячу Пещер и поведал Тинголу и Мелиан обо всем, что с ним приключилось, не упомянув лишь о компании, в которой обнаружил Турина. Тингол со вздохом произнес:

— Чего еще Турин от меня дожидается?

— Позвольте мне пойти к нему, — предложил Белег. — Я буду охранять его и помогать, чем смогу; тогда люди не скажут, что эльфийское слово немногого стоит. К тому же, мне не хочется, чтобы такой парень почем зря в глухих лесах пропадал.

Тингол охотно дал Белегу разрешение поступать так, как тот сочтет нужным, после чего добавил:

— Белег Куталион, своей верной и доблестной службой ты заслуживаешь моей благодарности; не в меньшей степени за то, что сумел отыскать моего приемного сына. Посему можешь просить у меня чего угодно — ни в чем не откажу.

— В таком случае, прошу хорошего меча, — сказал Белег. — Орков слишком много расплодилось в последнее время, и одним луком их не всегда проймешь. Мне бы такой клинок, чтобы мог с их доспехами справляться.

— Можешь выбрать себе любой из имеющихся, — ответил Тингол, — за исключением моего собственного, Аранрута.

Белег выбрал Англашель. То был прекрасный меч, и назван был так потому, что выкован был из упавшего с небес пламенной звездой куска железа; он с легкостью рассекал любой металл, добываемый из земли. В Средиземье был лишь один клинок, способный сравниться с ним, и в этом предании он не упоминается, хотя был выкован тем же кузнецом из того же самого куска железа. Кузнецом тем был Эол, Темный Эльф, женившийся некогда на сестре Тургона Аредель. Англашель он с большой неохотой отдал Тинголу в качестве платы за проживание в Нан Эльмот; а его близнец, Ангуйрель, оставил у себя. Позже он был украден у Эола Маэглином, его собственным сыном.

Но когда Тингол протянул Англашель Белегу, Мелиан посмотрела на клинок и заметила:

— Есть в этом мече тьма. Злоба создавшего его кузнеца до сих пор живет в нем. Меч этот не полюбит руку, держащую его; недолго он тебе прослужит.

— Я все же попользуюсь им, пока это возможно, — сказал Белег.

— У меня есть еще один дар для тебя, Куталион, — продолжала Мелиан. — В глуши он тебе пригодится, да и тем, с кем ты будешь путешествовать.

И она передала ему запас лембаса, эльфийского дорожного хлеба, завернутого в серебристые листья и перевязанного ниточками, узлы которых скрепляла печать королевы — белый воск в форме цветка Тельпериона. Ибо по традиции Эльдалие хранение и раздача лембаса была прерогативой одной только королевы. Мелиан даже нарочно не смогла бы придумать, как показать большее расположение к Турину, нежели дать этот хлеб; ведь никогда прежде эльфы не позволяли людям пользоваться им, да и впоследствии делали это нечасто.

С этими дарами Белег и покинул Менегрот, возвратившись на северные границы, где проводил немало времени и имел множество друзей. И когда в Димбар вновь пришли орки, Англашель был несказанно рад покинуть ножны; но пришла зима, и нападения прекратились. В один прекрасный день товарищи не обнаружили в лагере Белега; больше он к ним не возвращался.

***

Когда Белег ушел в Дориат, Турин повел разбойников на запад от долины Сириона, поскольку бродячая жизнь в вечном страхе быть обнаруженными им уже давно надоела, и они планировали найти для себя более безопасное убежище.

Однажды вечером они наткнулись на трех гномов, тут же бросившихся от них со всех ног. Но один из них поотстал и вскоре был пойман; один из разбойников отобрал у него лук и стал стрелять в оставшихся двоих, быстро растворявшихся в полумраке. Захваченный ими гном назвался Момом; он принялся умолять Турина сохранить ему жизнь, предлагая в качестве выкупа свое потайное логово, которое без его помощи им обнаружить не удастся. Пожалев Мома, Турин отпустил его.

— Так где твой дом? — спросил он.

— Высоко над этой местностью расположено жилище Мома, на высоком-высоком холме. Теперь этот холм называют Амон Руд; эти эльфы все названия поменяли.

Турин молча уставился на гнома и долго сверлил его взглядом.

— Веди нас туда, — в конце концов сказал он.

На следующий день они отправились в путь, следуя за указывавшим дорогу Момом. Амон Руд возвышался на границе поросшей вереском возвышенности меж долинами Сириона и Нарога, и каменная его верхушка высоко вздымалась над окружающей местностью. Его отвесные серые склоны были покрыты лишь красной порослью серегона, прочно цеплявшегося за камень. И когда люди Турина уже подходили к холму, из-за облаков выглянуло клонящееся к закату солнце, осветив его верхушку, покрытую цветущим серегоном. И тогда один из разбойников воскликнул:

— Как будто там все кровью залито!

Но Мом уже вел их тайными тропами по крутым склонам Амон Руд; у входа в свою пещеру он с поклоном сказал Турину:

— Добро пожаловать в Бар-эн-Данвед, Дом Искупления; ибо именно так он будет отныне называться.

Навстречу им вышел со светильником второй гном, и Мим о чем-то торопливо с ним заговорил, после чего быстро скользнул во тьму пещеры. Турин последовал за ними и вскоре оказался в помещении в глубине холма, освещенном тусклыми светильниками, свисавшими с потолка на цепях. Здесь он обнаружил Мома, стоявшего на коленях возле кушетки у стены и с причитаниями рвущего на себе бороду, беспрестанно повторяя одно и то же имя. На ложе был третий гном.

Турин подошел к Мому и, встав рядом, предложил свою помощь. Мом поднял на него взгляд и произнес:

— Ему уже ничем не поможешь. Это Кхом, мой сын; и он мертв, пронзен стрелой. Умер на закате. Так сказал мой сын Ильбун.

Сердце Турина сжалось от жалости к Мому, и он сказал:

— Увы! Хотел бы я вернуть ту стрелу, кабы это было возможно. Теперь этот дом воистину заслуживает названия Бар-эн-Данвед; и если я когда-нибудь разбогатею, то обещаю выплатить тебе за сына компенсацию золотом, в знак раскаяния, пускай это и не возместит тебе потери.

Мом поднялся на ноги и по-новому взглянул на Турина.

— Ты говоришь, как гномий правитель прежних времен; я восхищен. Теперь мне намного легче, пускай скорби моей твои слова не излечат. Можешь жить в моем доме, если пожелаешь; я по-прежнему намерен оплатить свой выкуп.

Так Турин поселился в укромной пещере Мома на Амон Руд. Выходя время от времени на поросшую дерном площадку у входа в пещеру, он наблюдал за востоком, западом и севером. На севере виднелся Бретильский лес, в середине своей карабкавшийся на возвышавшийся там холм Амон Обель; именно туда раз за разом обращался взгляд Турина, хотя он и не мог понять, почему. Сердце его стремилось скорее на северо-запад, где далеко-далеко, у самого горизонта, смутно виднелись горы Тени — крепостная стена его родины. Но по вечерам Турин глядел на закат, когда солнце, окрашиваясь багрянцем, опускалось все ниже над далекими берегами, и расстилавшаяся перед ним долина Нарога погружалась в глубокие тени.

Турин частенько вел с Момом долгие беседы, и когда они оставались наедине, гном делился с ним накопленным опытом и историей своей жизни. Происходил он из тех гномов, что давным-давно были изгнаны из великих гномьих поселений на востоке, и еще задолго до возвращения Моргота бродили по западному Белерианда. С течением времени их рост стал еще меньше, а кузнечное ремесло оказалось почти позабыто, и они вели жизнь прячущихся ото всех скитальцев, постоянно сутулясь и выглядя от этого несколько воровато. До того, как в Белерианд пришли гномы с той стороны гор, из Ногрода и Белегоста, местные эльфы охотились на соплеменников Мома и убивали, не зная, кто это такие. Но впоследствии их оставили в покое, дав их племени название Ноэгит Нибин, "мелкие гномы" на языке Синдар. Гномы эти ни к кому не проявляли дружелюбия, и орков боялись и ненавидели ничуть не меньше Эльдар, в особенности, изгнанников-нольдорцев, потому что, как они сами утверждали, те украли их земли и выгнали из домов. Ибо пещеры Нарготронда мелкие гномы обнаружили задолго до того, как приплыл из-за Моря король Финрод Фелагунд, и именно они начали углублять и расширять их. А под верхушкой Амон Руд, Лысого холма, эти гномы за долгое время обитания здесь вырубили глубокие пещеры, и Серые эльфы из лесов нисколечки им не мешали.

Однако к настоящему времени мелкие гномы почти вымерли, остался лишь Мом с двумя сыновьями; сам Мом был очень стар даже по меркам гномов — стар и позабыт. В кузницах его не пылало жаркое пламя, топоры ржавели; воспоминания о его народце хранили лишь древние предания Дориата и Нарготронда.

Но вот приблизилась середина зимы, и с облака с севера несли с собой густой и крупный снег, какого давно не видывали в этих речных долинах; Амон Руд порядочно замело. Между собой разбойники говорили, что зимы в Белерианде стали намного жестче после того, как мощь Ангбанда возросла. После этого лишь самые отважные из них осмеливались на дальние вылазки; многие болели, и все поголовно недоедали.

Одним тусклым зимним вечером появился у логова разбойников некий человек, казавшийся неправдоподобно широким в обхвате, с наброшенным на лицо капюшоном белого плаща. Он подошел к костру, не назвав себя и вообще не произнеся ни слова. Когда разбойники тревожно повскакивали с мест, он хохотнул и откинул капюшон; а под плащом у него обнаружился большущий рюкзак. В неверном свете костра Турин вновь смотрел в лицо своего давнего товарища Белега Куталиона.

Так Белег вернулся к Турину, и оба были несказанно рады встрече; с собой Белег принес из Димбара Драконий Шлем Дор-ломина, рассчитывая, что это поможет Турину задуматься о том, чтобы оставить свою бесцельную жизнь в лесной глуши в качестве разбойничьего предводителя. Однако в Дориат Турин по-прежнему возвращаться не желал, и Белегу пришлось выбирать между долгом и дружбой. Он выбрал последнее и остался с Турином, проявив себя достойным членом разбойничьей шайки — оказал помощь раненым и больным, и накормил всех переданным Мелиан лембасом. Больные быстро пошли на поправку, ведь несмотря на то, что Серые эльфы менее сведущи в целительской науке, нежели изгнанники из Валинора, они все же знают о жизни в Средиземье намного больше, чем это доступно людям.

Белег также заслужил уважение разбойников своей крепкой статью и выносливостью, острыми умом и глазами; лишь Мом ненавидел пришедшего в Бар-эн-Данвед эльфа всеми фибрами своей души, и с течением времени — все сильнее. Вместе со своим сыном Ильбуном он сидел в самом темном уголке своего дома и отказывался с кем-либо разговаривать. Турин мало обращал на это внимания; зима подходила к концу, и с приходом весны у разбойников появилось немало других забот.

***

Кто знает, что на уме у Моргота? Кто способен постичь глубины мыслей того, кто некогда был Мелькором, величайшим из Аинур, слагавших Великую Песнь, а теперь сидел Темным Лордом на своем черном троне Севера, оценивая приносимые шпионами известия и догадываясь о делах и замыслах своих противников в большей степени, чем большинство из них опасалось, за исключением лишь королевы Мелиан? Моргот не раз пытался мысленно дотянуться до нее, но каждый раз получал стойкий отпор.

И теперь силы Ангбанда вновь пришли в движение; словно длинные загребущие пальцы, тянулись передовые отряды его армий, прощупывая пути в Белерианд. Они сумели пробраться туда через Аннах, и Димбар вскоре был взят, как и все северные пограничья Дориата. Орки прошли по древнему пути, ведущему к длинному ущелью Сириона, мимо острова, на котором возвышалась башня Финрода Минас Тирит, затем промаршировали по землям меж Мальдуином и Сирионом, и добрались по опушкам Бретиля аж до переправы через Тейглин.

Отсюда дорога вела дальше, на Защищенную Равнину; но по ней орки пока что далеко не прошли, ибо поселилась в этой дикой местности новая и пока неизвестная им угроза — с красного холма за ними пристально следили внимательные глаза Турина. Ибо он вновь надел Шлем Хадора, и далеко по Белерианду разошлись, пробираясь под лесными кронами, по течениям рек и меж покатыми склонами холмов, слухи о том, что Шлем и Лук, потерпевшие поражение в Димбаре, вопреки давно утерянной надежде заблистали под солнцем вновь. И тогда многие из лишившихся предводителей, крова и имущества, но не сломленных духом, воспрянули сердцами и отправились на поиски Двух Капитанов. Впоследствии эту местность, лежавшую меж Тейглин и западными границами Дориата, назвали Дор-Куартол — Землей Лука и Шлема; Турин же взял себе новое имя — Гортол, Ужасный Шлем, и вновь почувствовал в себе пробуждение надежд на лучшее будущее.

В Менегроте и в глубоких пещерах Нарготронда, и даже в скрытом королевстве Гондолин из уст в уста ходили рассказы о славных подвигах Двух Капитанов; в Ангбанде это тоже не оставили без внимания. Но Моргот лишь расхохотался, потому что известие о появлении Драконьего шлема подсказало ему, где искать сына Хурина. Вскоре окрестности Амон Руд оказались заполонены шпионами и разведчиками Моргота.

Ближе к концу года Мом со своим сыном Ильбуном отправился как-то из Бар-эн-Данвед собрать в лесу кореньев на зиму; тут-то их и захватили орки. И вновь Мом пообещал своим врагам провести их тайными тропами на Амон Руд, но на сей раз он планировал как можно дольше оттягивать с выполнением сего обещания, и потребовал, чтобы Гортола не убивали. Капитан орков расхохотался в ответ и заявил:

— Уверяю тебя, Турину, сыну Хурина, смерть от наших рук не грозит.

Так были преданы обитатели Бар-эн-Данвед, куда однажды ночью пришли нежданно-негаданно орки, ведомые Момом. Здесь многие из соратников Турина были убиты во сне; но некоторым удалось по внутренней лестнице выбраться на вершину холма, где они дрались до последней капли крови, и кровь эта падала на красный серегон, плотно облепивший камень. На Турина во время боя набросили сеть, и он безнадежно запутался в ней; тогда его скрутили и увели.

Наконец, когда звуки схватки затихли, Мом выбрался из своего темного жилища и встал на вершине холма, мертвые тела на поверхности которой освещало поднимавшееся над туманами Сириона солнце. Но вскоре ему стало ясно, что компанию ему составляют не только мертвецы, ибо по меньшей мере один вернул его взгляд; Мом смотрел в ненавистные ему глаза эльфа Белега. С долго скрывавшейся ненавистью шагнул гном к Белегу и вытащил из-под лежавшего рядом тела меч Англашель. Однако тут Белег сумел подняться и, выхватив у Мома из рук меч, замахнуться им на гнома. Мом, взвыв от ужаса, побежал прочь с вершины холма. Белег закричал ему вслед:

— Месть рода Хадора еще настигнет тебя!

Белег был серьезно ранен, но эльфом он был поразительно крепким, и к тому же обладал кой-какими навыками в целительстве. Поэтому он выжил, и вскоре силы вернулись к нему; однако напрасно он искал среди трупов тело Турина, чтобы похоронить его. А не найдя тела, Белег понял, что сын Хурина все еще жив, но уведен пленником в Ангбанд.

Чувствуя растущую безнадежность, Белег покинул Амон Руд и побрел по следам орков на север, к переправе через Тейглин. Перейдя Бритиах, он добрался до Димбара и устремился к перевалу Анаха. Орки ненамного опережали его, поскольку Белег шел без отдыха и сна, в то время как противники тащились медленно, отвлекаясь по пути на охоту за каждым встречным. Даже в наводящих ужас лесах Таур-ну-Фуин он ни разу не сбился с пути, поскольку был искуснейшим из следопытов Средиземья.

И вот однажды ночью, пробираясь по этим зловещим землям, он наткнулся на кого-то, спящего у подножья огромного высохшего дерева; подойдя ближе, Белег признал в незнакомце эльфа. Растолкав его и угостив лембасом, он спросил его, что за злая судьба привела его в эти гиблые места.

Эльф назвался Гвиндором, сыном Гуйлина, и Белег с жалостью посмотрел на него. Это согбенное и дрожащее от страха создание мало напоминало прежнего эльфийского лорда, удалого бойца, что во время Нирнаэт Арноэдиад отважно проскакал к самому порогу Ангбанда и был взят там в плен. А пленных нольдорцев Моргот, как правило, не убивал, поскольку считал полезными их навыки в горном деле и кузнечном ремесле; вот и Гвиндору сохранили жизнь, заставив работать на рудниках Севера. Иногда эльфам удавалось бежать оттуда по тайным туннелям, о которым известно лишь им самим; и вот теперь Белег наткнулся на такого беглеца, измученного долгой дорогой и совершенно заблудившегося в лабиринтах Таур-ну-Фуин.

Гвиндор поведал ему, как пробираясь между деревьями, видел направлявшийся на север отряд орков, сопровождаемый волками. Был среди них и человек со скованными руками, орки подгоняли его хлыстами.

— Очень высокий, — добавил Гвиндор. — Как люди с туманных холмов Хитлума.

И тогда Белег рассказал ему, что привело его в Таур-ну-Фуин; Гвиндор попытался отговорить его от этой безумной затеи, утверждая, что ему удастся лишь разделить ожидающую Турина нелегкую судьбу. Но Белег не собирался оставлять Турина в беде, и он принялся горячо возражать Гвиндору, заверяя его в том, что надежда есть. Дальше они двинулись вместе, следуя за орками до самого выхода из леса, где начинались холмы, лежавшие между ним и выжженными песками Анфауглит.

Отсюда уже виднелся вдалеке тройной пик Тангородрима, и именно здесь при свете уходящего дня орки устроились на ночлег, после чего, поставив вокруг лагеря волков в качестве дозорных, уселись вокруг костра перекусить на ночь. С запада надвигалась большая буря, и далеко над Тенистыми горами уже сверкали вспышки молнии. Белег с Гвиндором тем временем подбирались к орочьей стоянке вдоль опушки леса.

Когда орки заснули, Белег достал свой лук и в почти кромешной тьме сумел одного за другим снять волков-караульных. Затем они очень осторожно двинулись вперед; вскоре они обнаружили Турина, за руки и за ноги примотанного к высохшему стволу дерева. В стволе этом там-сям вокруг него торчали ножи, при помощи которых орки упражнялись в меткости, а сам Белег крепко спал, сраженный усталостью от долгого и трудного пути. Белег с Гвиндором перерезали стягивавшие его веревки и, подняв за руки и за ноги, потащили прочь; однако вскоре дорогу им преградили густые заросли колючего кустарника. Здесь они положили Турина на землю.

Буря тем временем все приближалась. Белег достал Англашель и с его помощью начал срезать с Турина остатки пут; но судьба в тот день оказалась сильнее, и вот лезвие соскользнуло, оцарапав ногу Турина. От резкой боли тот проснулся и со страхом и яростью подскочил; заметив же склонившуюся над ним с обнаженным мечом фигуру, он решил, что орки решили вновь помучить его, и с отчаянным криком вцепившись в Белега Куталиена, выхватил у него Англашель и убил, приняв за врага.

Но когда он встал на ноги и выпрямился, готовясь подороже продать свою жизнь, яркая вспышка молнии выхватил из темноты лежавшего на земле Белега. Турин застыл, словно превратившись в каменное изваяние, не в силах отвести глаз от картины этой нелепой и ужасной смерти и стараясь осмыслить то, что совершил. И таким ужасным было при этом выражение его лица, подсвеченного вспышками сверкавших с неимоверной частотой молний, что Гвиндор принялся отползать от него спиной и не осмеливался поднять взгляда.

Но теперь орки в лощине были на ногах, и в лагере их царила суматоха. Они решили, что гроза пришла с запада, посланная против них великими Врагами из-за Моря. Подул шквальный ветер, и с неба упали первые, с горошину размером, капли дождя; вскоре со высокого Таур-ну-Фуина в лощину полились целые потоки дождевой воды. И как громко ни кричал Гвиндор, пытаясь предупредить Турина об опасности, тот его не слышал, недвижно сидя у тела Белега Куталиона посреди разбушевавшейся стихии.

Пришло утро, и гроза переместилась восточнее, засверкав молниями над Лотланном; поднявшееся над землей осеннее солнце было ярким и горячим. Орки, решив, что Турин успел убежать уже очень далеко и искать его после такого дождя бессмысленно, поспешно снялись с места; Гвиндор видел, как отряд их растворяется вдалеке, среди исходящих паром песков Анфауглит. Им предстояло вернуться к Морготу ни с чем, а между тем сын Хурина по-прежнему сидел на том же месте на склонах Таур-ну-Фуин, ничего не соображая и находясь на грани помешательства от груза вины, бывшего намного тяжелее любых орочьих кандалов.

Растормошив Турина, Гвиндор помог ему похоронить Белега, причем все это время Турин напоминал не до конца проснувшегося. Вместе они уложили Белега в неглубокую могилу, пристроив рядом его огромный лук, Белтрондинг, сделанный из черного тиса. Но несчастливый меч Англашель Гвиндор взял себе, пояснив, что будет правильно, если этот меч принесет возмездие прислужникам Моргота, вместо того чтобы без дела лежать в земле. Он также прихватил с собой подаренный Мелиан лембас, чтобы им было, чем питаться в пути.

Так окончил свою жизнь Белег Крепкий Лук, самый преданный из друзей, величайший их охотников и следопытов лесов Белерианда Прежних Дней, убитый рукой своего дражайшего друга. Никогда более след пережитого в тот день горя не сходил с лица Турина.

Однако эльф из Нарготронда вернул былые отвагу и силы, и именно он повел Турина прочь из Таур-ну-Фуин. Ни разу за время долгого и исполненного скорби совместного путешествия Турин не нарушил молчания, перебирая ногами, словно бредущий без цели и желания. Так прошел целый год, и на северные земли вновь пришла зима. Но Гвиндор не оставил его, продолжая защищать и направлять в пути; так они переправились через Сирион на его западный берег и спустя какое-то время оказались у Эйтель Иврин, где у подножий Тенистых гор брал начало Нарог. Тут Гвиндор заговорил с Турином:

— Очнись же, Турин, сын Хурина Талиона! У Иврин вечно журчит смех; ее питают неисчерпаемые кристально-чистые источники, защищенные от скверны самим Ульмо, Владыкой Вод, что в древние дни создал эту красоту.

Тогда Турин опустился на колени и испил из озера. И внезапно он рухнул наземь, из глаз его хлынули потоком слезы, что так долго копились внутри; и он был исцелен от своего безумия.

Здесь Турин сложил песнь в честь Белега, и назвал ее Лаэр Ку Белег, Песнь Великого Лука; он громко запел ее, нисколько не опасаясь быть услышанным врагами. Гвиндор тогда вложил в его руки меч Англашель, и Турин ощутил его вес, прочность и заключенную в нем силу; однако лезвие его было черным и матовым, а кромка — притупившейся.

— Это странный клинок, — заметил Гвиндор, — я таких прежде не видал в Средиземье. Он скорбит о Белеге не меньше твоего. Но довольно слез; я возвращаюсь домой, где правит род Финарфина, и приглашаю тебя с собой, отдохнуть и вернуть себе силы.

— Кто же ты такой? — спросил Турин.

— Эльф-бродяга, беглый раб, которого встретил и утешил Белег, — отвечал Гвиндор. — Некогда я был Гвиндором, сыном Гуйлина, нарготрондским лордом; но во время Нирнаэт Арноэдиад я попал в плен в Ангбанд.

— Видел ли ты там Хурина, сына Гальдора, воина Дор-ломина? — с надеждой спросил Турин.

— Нет, не видел, — покачал головой Гвиндор. — Но по всему Ангбанду ходят слухи, что он по-прежнему противится Морготу; а тот за это наложил проклятье на него и всю его родню.

— Охотно верю, — мрачно кивнул Турин.

Оставив Эйтель Иврин, они направились вдоль берега Нарога на юг, пока их не остановил отряд эльфийских разведчиков, которые повели их в скрытую крепость в качестве пленников. Так Турин пришел в Нарготронд.

***

Поначалу собственный народ не признал Гальдора, ибо тот уходил молодым и полным сил, а вернулся постаревшим, словно смертный, из-за перенесенных мучений и тягот рабского труда. Но дочь Ородрета, Финдуйлас, узнала его и тепло поприветствовала, поскольку была влюблена в него еще до Нирнаэт. Гвиндор же, очарованный ее красотой, дал девушке имя Файливрин, что означает "блики солнечных лучей на водах Иврин". В знак уважения к Гвиндору Турина допустили вместе с ним в Нарготронд, и Турин был принят здесь с почетом. Но когда Гвиндор хотел представить его, Турин опередил его, сказав:

— Я Агарвайн, сын Умарта (то есть Запятнанный Кровью, сын Злополучного), лесной охотник. — И эльфы Нарготронда больше не расспрашивали его ни о чем.

По прошествии времени Турин удостоился особого расположения Ородрета, да и большинства обитателей Нарготронда. Ибо он был молод, и лишь недавно вступил в пору зрелости; а на вид Турин оказался истинным сыном Морвен: темноволосый и светлокожий, с серыми глазами и таким красивым лицом, какие редко встречались у людей в Прежние Дни. Речь его и манера вести себя говорили о полученном в древнем королевстве Дориат воспитании, и даже среди эльфов его можно было по ошибке принять за нольдорца из благородного рода; поэтому многие прозвали его Аданеделем, Человеком-Эльфом.

Меч Англашель перековали для него искусные кузнецы Нарготронда, и кромка лезвия, хоть и осталась черной, засияла хорошо отточенным металлом. После этого меч стал называться Гуртанг — Смертельное Железо.

Турин настолько хорошо владел мечом, что на Защищенной Равнине вскоре стал известен под именем Мормегиль, Черный Меч. Эльфы говорили:

— Мормегиля не победить, разве что случайно, иль при помощи предательской стрелы издалека.

Приняв во внимание последнее соображение, эльфы снабдили его гномьей кольчугой; сам он, бродя однажды в мрачном настроении по оружейным, нашел там позолоченную гномью маску. И когда перед сражением он надевал ее, враги при виде его разбегались в страхе.

Сердце Финдуйлас, ранее принадлежавшее Гвиндору, против ее воли обратилось к Турину; но Турин совершенно не замечал этого. Безответная любовь больно ранила сердце Финдуйлас, и она с каждым днем становилась все молчаливее и печальней. Гвиндор, заметив это, преисполнился горьких раздумий.

— Дочь рода Финарфина, — обратился он однажды к ней, — пусть не останется меж нами недомолвок. Несмотря на то, что Моргот разрушил всю мою жизнь, тебя я люблю по-прежнему. Следуй велению своего сердца, однако помни: не пристало Старшей Дочери Илюватара идти замуж за Младшего, да и недальновидно, ибо жизнь его коротка, и вскоре оставит он тебя вдовой до самого конца времен. Судьба, быть может, делает иногда исключения по причинам, нам неведомым; однако избранник твой — не Берен. Его ведет предопределение свыше, это можно прочесть в его глазах; но рок его темен. Не нужно вмешиваться! Но ежели ты твердо решишь сделать это, то любовь твоя принесет лишь горечь и смерть. Послушай же моего совета! Имя Агарвайна, сына Умарта, принадлежит ему по праву, однако на самом деле зовут его Турин, сын Хурина, которого Моргот держит пленником в Ангбанде, и чью родню он проклял. Не сомневайся же во власти Моргота Бауглира! Разве ты не видишь ее последствия на моем челе?

Финдуилас долго молчала, обдумывая услышанное, а под конец сказала только:

— Турин, сын Хурина, не любит меня; и не полюбит никогда.

А когда Турин узнал от нее об их разговоре с Гвиндором, то не на шутку разозлился.

— Ты дорог мне, ибо спас меня и уберег от многих опасностей, — сказал он Гвиндору. — Но теперь ты сослужил мне плохую службу, раскрыв тайну моего настоящего имени и призвав на мою голову предсказанный рок, от которого я предпочитаю пока скрываться.

— Рок этот заложен в тебе самом, а не в имени, — возразил Гвиндор.

Узнав о том, что Мормегиль на самом деле — сын Хурина Талиона, Ородрет оказал ему великие почести, и Турин занял подобающее положение среди нарготрондцев. Однако ему по-прежнему не нравились принятые среди них способы ведения войны — нападения из засад, стрелы из-за кустов, тайные тропы и скрытое наблюдение… Ему хотелось честной и открытой схватки, и чем дольше он говорил об этом с королем, тем чаще тот начинал об этом задумываться; ибо он ценил мнение Турина и всегда прислушивался к его советам.

Именно в те дни эльфы Нарготронда сменили тактику ведения боевых действий, став открыто выходить на поле боя; арсеналы их значительно пополнились. По совету Турина через речку Нарог к Вратам Фелагунда нольдорцы перебросили крепкий мост, по которому отрядам было значительно легче покидать крепость. И вскоре от воинства Ангбанда были очищены все земли меж Нарогом и Сирионом на востоке и меж Неннинг и опустошенными гаванями Фалас на западе.

Гвиндор же на всех советах стал выступать против Турина, и это сослужило ему дурную службу, ибо к его мнению перестали прислушиваться; тем более, что прежняя сила к нему так и не вернулась, и оружием он владел хуже.

Таким образом, Нарготронд оказался мишенью гнева и ненависти Моргота; однако Турину пока везло, и имя его вслух не произносилось. Несмотря на то, что рассказы о его славных деяниях достигли даже ушей Тингола в Дориате, в них упоминалось лишь имя Черного Меча Нарготронда.

***

В час затишья и пробуждения надежд, когда благодаря подвигам Мормегиля силы Моргота к западу от Сириона были остановлены, Морвен решилась, наконец, бежать из Дор-ломина вместе со своей дочерью Ниенор, и предприняла долгое и рискованное путешествие ко дворцу Тингола. Но здесь ее ожидала новая печаль: Турина в Дориате не оказалось, и известий о нем сюда уже давно не поступало — с тех самых пор, как Драконий Шлем потерялся где-то в диких землях к западу от Сириона. И все же Морвен с Ниенор остались в Дориате в качестве гостий Тингола и Мелиан, и относились к ним здесь с большим почетом и уважением.

Четыреста девяносто пять лет прошло с тех пор, как впервые взошла на небо Луна; и весною этого года пришли в Нарготронд двое эльфов, Гельмир и Арминас. Они принадлежали к народу Ангрода, но со времен Дагор Браголлах обитали на юге, под началом Кирдана Кораблестроителя. Из дальних странствий они принесли с собой вести о больших скоплениях орков, замеченных у подножья Эред Ветрин и в ущелье Сириона; а еще они поведали о том, что к Кирдану приходил Ульмо, предостерегший о великой опасности, приближающейся к Нарготронду.

— Выслушайте же слова Повелителя Вод! — сказали они королю. — Вот что сказал он Кирдану Кораблестроителю: "Зло с Севера осквернило истоки Сириона, и мою власть гонят прочь черные щупальца в его водах. Однако худшее еще впереди. Посему передайте правителю Нарготронда: пущай запрет врата крепости на засовы и не покидает границ королевства. Тяжелые камни гордыни следует бросить в воды бурной реки, дабы крадущееся зло не сумело отыскать дороги к воротам."

Мрачное это предупреждение сильно обеспокоило Ородрета, но Турин ни в какую не желал прислушаться к этим советам, и меньше всего был согласен с тем, что следует разрушить мост. Был он горд и упрям, и злился, когда что-то шло вопреки его желаниям.

Вскоре после этого был убит повелитель Бретиля, Хандир, чьи земли наводнили орки. Хандир дал бой, но орки одержали верх и оттеснили людей Бретиля в их леса. А осенью того же года, ловя момент, Моргот выпустил на живущих вдоль Нарога великое воинство, что он уже давно и тщательно готовил. Урулоки Глаурунг пришел с равнины Анфауглит к северным долинам Сириона, и учинил там серьезные разрушения. В отбрасываемых Эред Ветрин тенях он осквернил Эйтель Иврин, а оттуда направился к Нарготронду, по пути превратив в выжженную пустыню лежавшую меж Нарогом и Тейглин Талат Дирнен, Защищенную Равнину.

Тогда за врата крепости выступило воинство Нарготронда, и Турин, ехавший впереди, по правую руку от Ородрета, в тот день казался особенно высоким и мрачным; боевой дух нарготорондского воинства был высок, как никогда. Однако армия Моргота оказалась куда многочисленнее, нежели докладывали разведчики; и один лишь Турин в своей гномьей маске был более-менее защищен от пламени Глаурунга. Эльфов оттеснили назад, на равнину Тумхалад, что меж Гинглитом и Нарогом; и здесь они оказались в ловушке. В тот день цвет воинства Нарготронда был уничтожен; сражавшийся на передовой Ородрет был убит, а Гвиндор, сын Гуйлина, смертельно ранен. Однако ему на выручку пришел Турин, и враги разбегались при виде его прочь; он вынес Гвиндора с поля боя и, отнеся в ближайший лесок, положил на траву.

— Вот мы и поменялись местами — услуга за услугу! Однако моя обернулась несчастьем, а твоя напрасна; тело мое изранено и исцелению не подлежит, пришел мой час оставить Средиземье. И хоть ты мне дорог, сын Хурина, я все же проклинаю тот день и час, когда унес тебя от орков. Кабы не твоя удаль и гордыня, жить бы мне еще да любить, а Нарготронд простоял бы немного дольше. А теперь, если я хоть немного дорог тебе, оставь меня! Поспеши в Нарготронд, спаси Финдуилас. Вот что я скажу тебе напоследок: она одна стоит меж тобой и твоим роком. Ежели ты подведешь ее, рок непременно тебя настигнет. Прощай!

И Турин помчался обратно в Нарготронд, не разбирая дороги; вокруг него резкий и холодный ветер срывал с деревьев листья, ибо осень уступала дорогу стремительно приближавшейся и, по всему видно, суровой зиме. Но орки во главе с драконом Глаурунгом опередили его и внезапно обрушились на ничего не подозревавшую стражу, не знавшую о том, чем закончилась битва на равнине Тумхалад. В тот день мост через Нарог сослужил крепости злую службу. Был он широким и крепким, и обрушить его было затруднительно, поэтому враги смогли беспрепятственно пересечь глубокую реку, а Глаурунг принес свое разрушительное пламя к самым Вратам Фелагунда, разрушив их и небрежно переступив.

Одновременно с тем, как Турин достиг Нарготронда, разрушение и разграбление его уже подходило к концу. Орки убили или обратили в бегство всех, остававшихся на страже, и до сих пор продолжали шнырять по просторным залам и помещениям, разворовывая добро и разрушая все остальное. А тех женщин, что не погибли в огне и не были убиты в схватке, они собрали в большую кучу на террасе у ворот, явно намереваясь увести в плен. Турин, увидев все это, бросился вперед с мечом наперевес, и никто не смог его остановить; мало кто отваживался даже пытаться — он уверенно прорубал себе путь к пленницам, не щадя никого на своем пути.

Он был один, ибо те, кто последовал за ним, давно бежали. В этот самый момент из зияющего провала дверей выполз Глаурунг, и вольготно разлегся поперек дороги, отрезая Турину путь к мосту. И внезапно он заговорил, ибо был одержим темным духом.

— Приветствую тебя, сын Хурина. Вот и свиделись!

Турин сделал молниеносный выпад, и сталь Гуртанга мертвенно блеснула в воздухе; но Глаурунг отразил удар, после чего уставился на Турина своими широко раскрытыми змеиным глазищами. Вновь поднимая меч, Турин бесстрашно встретил драконий взгляд; и тут же пал под ударом ослепляющих чар, наведенных безвекими глазами рептилии, и замер. Долгое время простоял он без движения; а вокруг не было больше никого — лишь они с драконом у ворот Нарготронда, в неподвижности и молчании. Но вот дракон вновь заговорил, насмехаясь над Турином:

— Ни одно твое начинание добром не закончилось, сын Хурина. Неблагодарный приемный сын, преступник, убийца собственного друга, похититель любви, узурпатор Нарготронда, безрассудный глупец и предатель своего рода-племени. Сестра твоя и мать живут в Дор-ломине, как жалкие рабы — в бедности и нужде. Ты вон в царские одежды облачен, а они тем временем носят рубища; они никогда о тебе не забывали, а тебе до них и дела нет. Вот твой отец порадуется, когда узнает, какого сынка породил; а он узнает — не сомневайся.

Турин, находясь во власти чар Глаурунга, словно наяву представлял себе все, что тот говорил, и видел себя словно в искаженном злобой зеркале, и ненавидел эти образы.

И пока Турин оставался прикован к месту глазами дракона, переживая воображаемые пытки, орки увели пленниц; они прошли мимо Турина и пересекли мост, а он ничего не мог с этим поделать. Среди них была и Финдуйлас, что-то кричавшая Турину; но лишь когда ее крики и жалобный вой остальных пленниц затихли вдали, отпустил Глаурунг Турина. В ушах его беспрерывно слышался ее голос, взывавший к нему, и голос этот еще долгое время преследовал Турина.

Отведя свой гипнотизирующий взгляд, Глаурунг замер в ожидании. Турин встрепенулся, словно пробудившись от зловещего сна, а затем, придя в себя, с криком набросился на дракона. Тот лишь рассмеялся.

— Коль ты ищешь смерти, то я мог бы с радостью помочь тебе в этом. Однако чем это поможет Морвен с Ниенор? Крики эльфиек не тронули твоего сердца; а что же зов крови? Проигнорируешь и его?

Замахнувшись, Турин попытался достать мечом до глаз дракона; Глаурунг плавным движением отодвинулся и, поднявшись, навис над ним.

— Что ж! По крайней мере, ты не такой трус, как те, что мне попадались прежде. Врут те, кто утверждает, будто мы не способны оценить отвагу наших противников. Слушай же! Я предлагаю тебе свободу. Отправляйся к своему народу, ежели сможешь добраться. Ступай прочь! И если суждено эльфам или людям сложить предания о событиях этих дней, то ты непременно в них попадешь — коль решишься воспользоваться моей добротой.

И Турин, не до конца оправившийся от действия драконьих чар, поверил в то, что Глаурунг и впрямь способен проявить снисхождение к противнику, и побежал через мост со всех ног. Дракон же в спину ему зловещим голосом добавил:

— Спеши, сын Хурина, в Дор-ломин! А то неровен час, орки вновь окажутся быстрее тебя. И учти: задержишься, чтобы выручить Финдуйлас — и никогда уже не увидишь Морвен и Ниенор живыми; и поделом проклянут они тебя за это.

Однако Турин уже мчался по северной дорогой, и Глаурунг вновь захохотал, ибо он успешно справился с поручением своего хозяина. Затем, решив доставить себе удовольствие, дракон развернулся и принялся поливать жарким пламенем все вокруг. Орков же, что еще продолжали рыскать по дворцу, он выгнал вон, отобрав всю награбленную добычу и не оставив бедолагам даже самой захудалой вещички. После этого он обрушил мост в пенный поток Нарога; обезопасив себя таким образом, Глаурунг собрал всю орочью добычу в кучу и отнес ее в самую глубокую из пещер, после чего разлегся на ней малость передохнуть.

А Турин на всех парах мчался на север, по ныне разоренным землям меж Нарогом и Тейглин, и Темная Зима двигалась ему оттуда навстречу; снег в этом году выпал еще осенью, а весна пришла поздняя и холодная. И всю дорогу чудился Турину зовущий его по имени голос Финдуйлос, и черное отчаяние охватывало его; однако в сердце до сих пор полыхал раздутый лживыми видениями Глаурунга пожар. Каждый раз перед его мысленным взором представала картина того, как орки жгут его отчий дом и пытают мать с сестрой, и он с новыми силами стремился поскорей добраться к ним, не мешкая более и не сворачивая с дороги.

В конце концов, измученный долгой дорогой (ибо более сорока лиг прошел он без отдыха), Турин пришел истокам Иврин, где некогда был исцелен, одновременно с первыми заморозками. Теперь озеро было покрыто слоем льда, и испить из него не представлялось возможным.

С превеликим трудом, борясь со снегом и холодными северными ветрами, одолел он ведущие в Дор-ломин горные перевалы, и вновь оказался в местах, где прошло его детство. Пустынными и блеклыми показались они ему; и Морвен здесь не было. Дом ее стоял пустой, покосившийся и холодный, и ни одной живой души не было заметно поблизости. Турину пришлось уйти ни с чем, и он отправился к жилищу восточника Бродды, что был женат на родственнице Хурина, Айрин. Здесь он узнал от старой служанки, что Морвен давно покинула эти края, бежав вместе с Ниенор из Дор-ломина; однако лишь Айрин знала, куда.

Тогда Турин прошествовал к столу Бродды и, ухватив того за грудки, наставил на восточника свой меч и потребовал ответа, куда ушла Морвен. Айрин сообщила ему, что она отправилась в Дориат, разыскивать своего сына.

— Тогда в наших землях было спокойно, — добавила она. — Благодаря некоему Черному Мечу с юга; говорят, он уже повержен.

Лишь тогда пелена спала с глаз Турина, и остатки драконьих чар развеялись; его обуял гнев и досада на то, что он позволил себя обмануть, и ненависть к угнетателям матери. В приступе слепой ярости он зарубил Бродду в его собственных покоях, а вместе с ним и всех его гостей. После этого он выбежал на морозный зимний воздух, слыша звуки погони за собой; но те, кто остались здесь от народа Хадора и знал тайные тропинки, помогли ему скрыться. Снег очень кстати заметал следы, и он сумел благополучно добраться до лагеря беглых, находившегося на юге Дор-ломина, в горах. Отсюда Турин, вновь пройдя по землям своего детства, вернулся к долинам Сириона.

На сердце его темной вуалью лежала горечь, ибо в Дор-ломине он обеспечил лишь горшую долю остаткам своего народа, и те были только рады его уходу. Единственным утешением его стало то, что доблесть Черного Меча открыла его матери пути к Дориату. "Выходит, принесли мои действия и пользу, — подумал он. — Куда еще я смог бы увести свою родню, даже если бы пришел раньше? Ведь если падет Защита Мелиан, то последняя надежда будет потеряна. Нет, все, что ни делается — все к лучшему; я лишь приношу несчастья тем, кто рядом. Пускай же Мелиан хранит их! А я пока оставлю их в покое, не стану омрачать их существования."

Спустившись с Эред Ветрин, Турин какое-то время впустую разыскивал следы Финдуйлас, блуждая по лесам у подножья гор — дикий и настороженный, словно лесной зверь. Он ждал на всех дорогах, что вели на север, к ущелью Сириона; но безнадежно опоздал. Все следы были либо слишком старыми, либо заметенными и уничтоженными зимней непогодой.

Однако, двигаясь на юг по течению Тейглин, Турин однажды наткнулся на горстку людей из Бретиля, окруженных орками; он без особых усилий избавил их от напасти, ибо при виде Гуртанга орки в панике разбежались. Назвался Турин Лесным Дикарем, и бретильцы пригласили его к себе; однако тот отказался, заявив, что еще не выполнил важного поручения — найти Финдуйлас, дочь Ородрета из Нарготронда. И тогда Дорлас, предводитель этих лесных людей, с печалью поведал Турину о ее кончине. На переправе через Тейглин отряд их преградил путь оркам, что вели пленниц из Нарготронда, в надежде освободить женщин; однако орки тут же поубивали их всех, а Финдуйлас пригвоздили копьем к дереву. Последними ее словами были: "Скажите Мормегилю, что Финдуйлас здесь." Поэтому ее похоронили там же, насыпав над ее телом курган, получивший название Хауд-эн-Эллет — Курган Эльфийской Девы.

Турин попросил их отвести его туда, и долго горевал в тоске и отчаянии у подножья кургана, пока не погрузился в черное забытье, подобное смерти. Дорлас, к тому моменту догадавшийся по черному мечу, слава о котором гремела даже в самых диких чащах Бретиля, да еще по поручению отыскать королевскую дочь, что перед ним ни кто иной, как Мормегиль Нарготрондский, кого молва называет сыном Хурина из Дор-ломина. Тогда лесные жители подняли его и отнесли в свое поселение, расположенное на возвышенности посреди леса и обнесенное высоким частоколом; то был Эфель Брандир на Амон Обель. Ряды народа Халет за время войны значительно поредели, и правивший ими Брандир, сын Хандира, был человеком осторожным и не воинственным, да к тому же хромым с рождения. Он считал, что от сил Севера их спасет не доблесть, но умение хорошо прятаться. Поэтому вести, принесенные Дорласом, не обрадовали его, а когда он взглянул на лицо Турина, лежавшего на носилках, дурные предчувствия охватили Брандира. И тем не менее он проявил сострадание к постигшей Турина скорби, взял его в своей дом и хорошенько позаботился о нем, ибо был искусным целителем.

С началом весны облако окутавшей Турина тьмы рассеялось, и он выздоровел; а поднявшись на ноги, решил, что лучше ему остаться в Бретиле, где его никто не найдет, и, предав забвению следовавшую за ним по пятам тень, отречься от своего прошлого. Поэтому он взял себе новое имя — Турамбар, что на высшей эльфийской речи означает "Хозяин Судьбы"; и постарался убедить лесной народ позабыть о том, что он чужой среди них, и что он некогда носил другое имя. Однако он не мог полностью отказаться от борьбы с орками; ибо одна только мысль о том, что они придут к переправе через Тейглин и окажутся поблизости от Хауд-эн-Эллет, сводила его с ума. И вскоре орки стали бояться этого места, как огня — так яростно гонял их оттуда Турин, посеяв в их черных сердцах ужас. Однако меч свой он из ножен не доставал, вооружившись вместо этого луком и копьем.

Вести о падении Нарготронда пришли, наконец, в Дориат; принесли их сюда те, кто сумел скрыться от разграбления и разрушения крепости, и пережить Темную Зиму, затаившись в дикой местности. Теперь они пришли к Тинголу в поисках убежища, и пограничники отконвоировали их прямиком пред очи короля.

Некоторые из них утверждали, что армии Моргота уже ушли на север, а другие — что Глаурунг до сих пор обитает в палатах Фелагунда. Кое-кто рассказывал, будто Мормегиль погиб, а кто-то — что он оказался под воздействием чар дракона и до сих пор стоит там, подобный каменному изваянию. Однако все, как один, утверждали, что задолго до падения Нарготронда большинство знало о том, что Мормегиль — это ни кто иной, как Турин, сын Хурина из Дор-ломина.

Морвен, услышав это, словно обезумела; не слушая советов Мелиан, она вскочила на коня и в одиночку отправилась на поиски сына, или хотя бы известий о нем. Тогда Тингол послал ей вдогонку Маблунга с отрядом закаленных в боях пограничниках, чтобы те отыскали и защищали ее, и помогли разузнать хоть какие-то новости о Турине. Ниенор же было приказано оставаться во дворце.

Однако недаром в ее жилах текла та же кровь, что и у брата; понадеявшись на то, что мать образумится, когда увидит свою дочь отправившейся за ней следом в сей недобрый час, Ниенор замаскировалась под одного из воинов Тингола и отправилась в эту не сулившую ничего хорошего поездку.

Они наткнулись на Морвен на берегу Сириона, и Маблунг принялся уговаривать женщину вернуться в Менегрот. Но все напрасно — Морвен была на грани помешательства и никаких уговоров слушать не хотела. Тут же открылось и присутствие в отряде Ниенор, но та, несмотря на приказ матери, возвращаться также категорически отказалась. Маблунгу ничего иного не оставалось, кроме как достать спрятанные на Сумеречных Прудах лодки и перевезти их через Сирион. Три дня спустя они достигли Амон Этир — холма разведчиков, что давным-давно приказал насыпать Фелагунд; возвышался он всего в лиге от ворот Нарготронда. Здесь Маблунг оставил конную стражу охранять Морвен с дочерью, запретив им двигаться с места. А сам, не заметив с вершины холма признаков присутствия врагов, спустился с несколькими из своих разведчиков к Нарогу и двинулся вперед, стараясь не привлекать к себе внимания.

Однако Глаурунг был предупрежден об их приближении и вышел навстречу, пылая гневом. Дракон вошел в реку, и вода зашипела, испаряясь вонючим дымом и облаком окутывая Маблунга с его бойцами. Они были ослеплены и полностью потеряли ориентацию, а Глаурунг тем временем вышел на противоположный берег Нарога.

Заметив приближающегося дракона, пограничники на Амон Этир решили, что пора уводить Морвен и Ниенор и мчаться с ними во весь опор на восток. Но ветер дул в их сторону, неся с собой черные ядовитые испарения, и лошади, почуяв дракона, обезумели и рванули прочь, не разбирая дороги; некоторые всадники от ударов о деревья погибали на месте, другие оказались унесены незнамо куда.

Женщины не избежали этой скорбной участи, и о Морвен в Дориат больше вестей не поступало. Но Ниенор, выброшенная из седла, не получила никаких повреждений. Она вернулась к Амон Этир, намереваясь дождаться здесь Маблунга, да еще выбраться из стелившегося у земли зловонного дыма. Взобравшись на холм, она посмотрела на запад… и взгляд ее встретился со взглядом Глаурунга, чья голова лежала на верхушке холма.

Воля ее еще некоторое время боролась против драконьих чар, но Глаурунг усилил давление, и, узнав о том, кто она такая, заставил не отрываясь смотреть в свои глаза. Затем он наложил на нее заклятье полного забвения, чтобы она не помнила ничего из своей прошлой жизни — ни собственного имени, ни названий окружающий предметов и явлений; и еще много дней Ниенор ничего не слышала и не видела, и даже двигаться по своей воле не могла. Затем Глаурунг оставил ее стоящей в одиночестве на вершине Амон Этир и вернулся в Нарготронд.

Маблунг, отважно исследовавший залы дворца Фелагунда, пока Глаурунг отсутствовал, бежал прочь при приближении дракона, и вернулся к Амон Этир. Солнце село, и на окрестности уже опустилась ночь, когда он наконец взобрался на вершину холма и обнаружил там одну лишь Ниенор, одиноко стоявшую под звездами и напоминавшую при этом каменную статую. Она не произнесла и не услышала ни слова, однако послушно последовала за Маблунгом, когда тот взял ее за руку и повел. Скорбным был их путь, ибо Маблунг сомневался в том, что им удастся выжить в глуши.

Но вскоре их нашли трое из спутников Маблунга, и вместе они медленно последовали на северо-восток, к лежащим за Сирионом границам Дориата и охраняемому мосту там, где в реку впадал Эсгальдуин. Силы медленно возвращались к Ниенор, но она до сих пор не могла ни слышать, ни говорить, и слепо шла за тем, кто ее вел.

И все же, когда они уже подходили к границе, ее глаза, наконец, закрылись, и Ниенор заснула; ее бережно уложили на землю и повалились рядом, ибо были невероятно измотаны и позабыли обо всякой осторожности. И напрасно: тут-то на них и наткнулась орочья банда, каких немало нынче бродило у границ Дориата. К Ниенор уже вернулись слух и зрение; проснувшись от воплей орков, она в ужасе вскочила и убежала прочь, и никто не успел остановить ее.

Орки погнались за девушкой, эльфы — следом; им удалось догнать и перебить орков прежде, чем те успели причинить Ниенор вред, но та убежала. Ее словно гнал прочь безумный, не поддающийся контролю страх, и девушка помчалась через лес быстрее оленя, теряя по пути одежду, пока не осталась совершенно голой. Вскоре она скрылась из виду своих провожатых, и исчезла в северном направлении. Они еще долго разыскивали ее, но не смогли найти никаких следов. Наконец, Маблунг отчаялся и приказал возвращаться в Менегрот.

Услышав его отчет о произошедшем, Тингол с Мелиан побелели от горя; Маблунг же вновь оправился на розыски Морвен и Ниенор, однако так и не смог ничего узнать об их дальнейшей судьбе.

***

Ниенор бежала, пока не выдохлась, а потом она упала на землю и уснула. А когда проснулась, было солнечное утро, и она обрадовалась яркому свету, словно чему-то новому и восхитительному; и все вокруг казалось ей странным и непривычным, ведь она больше не знала, что есть что. Помнила лишь темноту позади, да отголоски страха. Поэтому Ниенор шла настороженно, словно дикий зверь, на которого идет охота, и вскоре проголодалась — ведь ей нечего было есть, а она не помнила, как добывать еду. Наконец, она пересекла Тейглин, желая спрятаться под раскидистыми деревьями Бретиля на том берегу, поскольку была испугана. Ей все казалось, что та тьма, от которой она бежала, вновь настигает ее.

С юга надвигалась большая гроза, и Ниенор, охваченная непередаваемым ужасом, вскарабкалась на курган Хауд-эн-Эллет, прикрывая уши от устрашающих раскатов грома. Однако дождевые капли беспощадно били ее и промочили насквозь; она лежала ничком, словно умирающий зверь. Здесь и нашел ее Турамбар, пришедший к переправе через Тейглин проверить слухи об объявившихся в окрестностях орках.

Завидев при свете молний лежащее на кургане Финдуйлас тело убитой, как ему показалось, женщины, он был поражен в самое сердце. Но его спутники подняли женщину, и Турамбар набросил на нее свой плащ; затем ее отнесли в ближайшую сторожку, согрели и накормили. Едва взглянув на Турамбара, девушка успокоилась. Ей показалось, что она нашла что-то такое, что она искала во тьме, и ей больше не хотелось с ним разлучаться. Но когда он стал спрашивать, как ее зовут, откуда она родом и как попала в такой переплет, девушка была явно озадачена, словно ребенок, понимающий, что его о чем-то спрашивают, но не способный понять, о чем именно; и она от огорчения заплакала.

— Не расстраивайся, — сказал ей Турамбар. — Потом как-нибудь расскажешь, это подождет. Но тебе нужно имя, и я буду звать тебя Ниниэль — плачущая дева.

При звуке этого имени она помотала головой, но повторила за ним:

— Ниниэль.

Это было первое слово, которое она произнесла после того, как погрузилась в бездну забвения, и так ее называли впредь среди лесного народа.

На следующий день ее повели в Эфель Брандир; но когда они проходили мимо Димроста, Моросящего Каскада, где поток Келеброс низвергался со скал в Тейглин, девушка задрожала с головы до ног. С тех самых пор место это стало называться Нен Гирит — Воды Дрожи. Не успела девушка дойти до Амон Обель, как ее охватила лихорадка; женщины Бретиля еще долго выхаживали ее, попутно обучая речи, словно маленького ребенка.

Благодаря лекарскому искусству Брандира она поправилась еще до наступления осени, и к тому времени уже могла более-менее хорошо говорить. Тем не менее, о своей жизни до того, как Турамбар обнаружил ее на кургане Хауд-эн-Эллет, она так и не смогла ничего вспомнить. Брандир полюбил девушку; но ее сердце неизменно стремилось к Турамбару.

Орки в последнее время не особенно беспокоили лесных жителей, и Турамбар редко отлучался из поселения; в Бретиле царил мир. И сердце Турамбара обратилось к Ниниэль, он даже предложил ей выйти за него замуж, но Ниниэль не спешила с ответом, несмотря на то, что любила его. Ибо Брандир, которого одолевали смутные предчувствия, старался отговорить ее от этого шага, и не столько потому, что Турамбар был его соперником, но ради ее же собственного блага. Он рассказал девушке о том, что Турамбара на самом деле зовут Турин, сын Хурина; и даже несмотря на то, что имя это Ниниэль вспомнить не могла, некая тень омрачила ее сознание при его упоминании.

Но вот прошло три года после падения Нарготронда, и Турамбар повторно сделал Ниниэль предложение, заявив, что если та не согласится, то он уйдет в глухие чащи воевать с орками. Ниниэль охотно приняла предложение, и в середине лета они поженились; по этому случаю лесной народ закатил пышный праздник.

Но ближе к концу года Глаурунг послал своих подначальных орков в Бретиль; а Турамбар вынужден был оставаться дома, поскольку обещал Ниниэль взять в руки оружие лишь тогда, когда орки попытаются напасть на их поселение. Но положение лесного народа все ухудшалось, и Дорлас однажды упрекнул Турамбара в том, что тот и палец о палец не ударил, чтобы защитить людей, принявших его у себя, как родного. Тогда Турамбар вновь расчехлил свой меч и с большим отрядом бретильцев нанес оркам полное поражение. Увы, до Глаурунга после этого дошли слухи о том, что Черный Меч вновь объявился, на сей раз в Бретиле, и дракон, переварив эту новость, стал обдумывать новую пакость.

Весной следующего года Ниниэль забеременела, и стала бледной и задумчивой; тогда же в Эфель Брандир стали доходить новости о том, что Глаурунг покинул Нарготронд. Турамбар выслал своих разведчиков, ибо теперь лесным народом командовал в основном он, а на приказы Брандира мало кто обращал внимание.

Близилось лето, и однажды на границах Бретиля объявился Глаурунг; дракон разлегся на западном берегу Тейглин, немало обеспокоив тем самым окрестных жителей. Всем было ясно — Большой Червь намерен напасть на них опустошить их земли, ведь вряд ли он просто пройдет мимо, возвращаясь в Ангбанд, как все поначалу надеялись. Поэтому за советом обратились к Турамбару.

Турамбар сказал, что выступать против Глаурунга силой бессмысленно, и что единственный способ победить его — это воспользоваться хитростью, да понадеяться на удачу. Поэтому он вызвался самостоятельно увести дракона за границы их земель, а остальным приказал оставаться в Эфель Брандир, однако быть готовыми к бегству. Ведь, если победа останется за Глаурунгом, он наверняка первым делом отправится разорять дома лесных жителей, а надеяться противостоять ему — пустая затея. Другое дело, если они разбегутся по лесу кто куда, тогда многим удастся скрыться; ведь сомнительно, чтобы дракон решил поселиться в Бретиль. Вернее всего, он вскоре вернется в Нарготронд.

Затем Турамбар спросил, не желает ли кто-нибудь сопровождать его на выполнение этой трудной задачи; один лишь Дорлас выступил вперед. Побранив соотечественников за нерешительность, он отпустил ехидное замечание в адрес Брандира, отказавшегося поддержать честь наследника дома Халет. Брандир, пристыженный на глазах всех своих людей, почувствовал горечь на сердце. Но тут Хунтор, родственник Брандира, испросил у него разрешения пойти вместо него.

Попрощавшись с Ниниэль, испуганной и находящейся во власти дурных предчувствий, отчего их прощание вышло печальным, Турамбар вместе с двумя своими спутниками отправился к Нен Гирит. И тогда Ниниэль, не в силах сдержать беспокойства и не желая ждать в Эфель известий о судьбе Турамбара, последовала за ним, и вместе с нею отправилась туда же довольно многочисленная группа людей.

Брандира такой поворот событий не обрадовал; он боялся за Ниниэль и попытался отговорить их всех от этого необдуманного похода. Но его, как всегда, не послушали. Поэтому он тут же сложил с себя полномочия и любовь к народу, что презирал его; не имея больше ничего, кроме своей любви к Ниниэль, он повесил на пояс меч и последовал за нею. Однако, будучи хромым, Брандир безнадежно отстал.

К Нен Гирит Турамбар пришел ближе к закату, и тут же выяснилось, что Глаурунг по-прежнему возлежит на берегу Тейглин и, скорее всего, начнет действовать после наступления темноты. Он счел обстоятельства благоприятными; ведь дракон лежал у Кабед-эн-Арас, где русло реки было особенно глубоким и таким узким, что его легко мог перепрыгнуть олень. И Турамбар решил попытаться пересечь реку именно там. Он намеревался подобраться ближе, как стемнеет, и под покровом ночи спуститься в ущелье, чтобы пересечь бурные воды; затем он планировал взобраться на утесы с той стороны, и таким образом подойти к дракону незамеченным.

Но когда они подошли к быстрому потоку Тейглин в наступившей темноте, Дорлас струсил, не сумев заставить себя решиться на такой опасный трюк. Вместо этого повернул назад и скрылся в лесу, сгорая от стыда. Но Турамбар с Хунтором благополучно переправились на ту сторону, ибо громкий рев воды заглушал все звуки, и дракон продолжал спокойно спать.

Однако незадолго до полуночи Глаурунг встрепенулся, и с ужасающими шумом и шорохом навис передней частью туловища над расщелиной. Турамбар с Хунтором едва не задохнулись от ужасающей жары и вони, и стали поспешно искать скорейший путь наверх, чтобы наброситься на Глаурунга. Однако Хунтор погиб, когда сорвавшийся с вершины утеса огромный камень ударил его по голове и сшиб в ревущий внизу поток. Так окончил свою жизнь не последний из числа храбрейших представителей рода Халет.

Призвав на помощь всю свою силу воли, Турамбар полез наверх в одиночку, и вскоре оказался под брюхом дракона. Вытащив из ножен Гуртанг, он изо всей силы своей руки и ведущей ее ненависти погрузил клинок в мягкое брюхо Червя по самую рукоятку.

Забившись в агонии, Глаурунг истошно заверещал, и вдруг, мощно дернувшись всей своей тушей, взметнулся вверх и упал с другой стороны расщелины. Здесь он еще некоторое время лежал, судорожно дергаясь и извиваясь в предсмертных муках. Все вокруг полыхало, и ударами огромного хвоста было разбито на мелкие кусочки. Но вот последние огни потухли, и дракон, наконец, затих.

Вырванный из руки Турамбара метаниями дракона меч так и остался торчать в его брюхе. Поэтому Турамбар вновь перебрался на другой берег, намереваясь забрать клинок и бросить последний взгляд на поверженного врага. Дракон лежал на боку, вытянувшись во всю длину, и рукоять Гуртанга торчала из его брюха параллельно земле. Ухватившись за нее, Турамбар уперся ногой в брюхо и в насмешку над сказанными ему в Нарготронде драконом словами прокричал:

— Приветствую тебя, Червь Моргота! Вот и свиделись вновь! Сдохни, и да поглотит тебя тьма! Свершилась месть Турина, сына Хурина!

Но когда он выдернул меч из раны, из нее ударила струя черной крови, попавшей ему на руку и обжегшей ядом кожу. Вот тогда-то и открыл Глаурунг глаза, и глянул на Турамбара с такой злобой, что того словно ударили. И этот удар, вкупе с действием яда, погрузил его в черное небытие, и Турамбар рухнул наземь, словно мертвый, накрыв собою меч.

Вопли Глаурунга разнеслись далеко над лесом, и когда ожидавшие знака люди у Нен Гирит услышали их и заметили вдали огонь и разрушения, вызванные агонией дракона, то решили, что тот одержал верх над осмелившимися бросить ему вызов. Ниниэль опустилась у водопада, сотрясаясь от рыданий, и при звуках голоса Глаурунга тьма вновь накрыла ее, так что она вновь стала абсолютно беспомощна, и могла более покинуть этого места самостоятельно.

В таком состоянии ее и нашел Брандир, доковылявший, наконец, до Нен Гирит, хромая сильнее обычного. И когда он услышал, что дракон пересек реку и поубивал его соперников, то сердце его исполнилось искренней жалости к Ниниэль. Но и другая мысль посетила его: "Турамбар мертв, а Ниниэль еще жива. Быть может, теперь она согласится пойти со мной; и я уведу ее прочь, и мы вместе сможем скрыться где-нибудь от дракона." Поэтому спустя некоторое время он поднялся и сказал ей:

— Пойдем! Пора уходить. Если ты не против, я поведу тебя.

Он взял ее за руку, и Ниниэль медленно поднялась на ноги и последовала за ним; в темноте никто из присутствовавших не заметил их ухода.

Но когда они спускались к переправе, взошла луна, залив серебристым светом окрестности; и Ниниэль спросила:

— Разве нам сюда?

Брандир отвечал, что дороги не знает, и что главное сейчас — бежать подальше от Глаурунга и затаиться в глуши.

— Черный Меч был моим возлюбленным и мужем, — возразила Ниниэль. — Я должна найти его. Как же иначе?

И она побежала вперед. Оказавшись у переправы через Тейглин, она увидела залитый молочным светом луны Хауд-эн-Эллет, и ее обуял страх. Она с криком отвернулась, сбрасывая с себя на ходу плащ, и помчалась вдоль реки на юг; и белое одеяние ее сияло в лунном свете.

Так Брандиру удалось увидеть ее со склона холма; он повернул, чтобы преградить ей путь, но она добежала до лежавшей близ Кабед-эн-Арас туши дракона раньше него. Однако на дракона она никакого внимания не обратила, поскольку заметила лежавшего рядом мужчину. Подбежав к Турамбару, она принялась звать его по имени, но тщетно. Заметив, что рука его обожжена, она омыла ее слезами и перевязала оторванной от платья полоской материи; затем принялась вновь звать его, целовать и тормошить. И тут последний раз встрепенулся Глаурунг перед тем, как окончательно помереть. На последнем дыхании он произнес:

— Приветствую тебя, Ниенор, дочь Хурина. Вот мы и встретились снова. Поздравляю с тем, что ты, наконец, нашла своего брата. И вот что ты должна знать о нем: ночной разбойник, предательский враг и вероломный друг, проклятие для собственного рода — Турин, сын Хурина! Но худший из его грехов ты, несомненно, чувствуешь в своей утробе.

После этого Глаурунг испустил дух, и покров его злобных чар рассеялся; и тогда она вспомнила всю свою жизнь. Посмотрев на лежащего на земле Турина, она воскликнула:

— Прощай, мой дважды любимый! Турин Турамбар, турун амбартанен — хозяин судьбы, судьбою ведомый! Повезло тебе, что ты уж мертв!

Брандир, стоявший в ошеломлении в сторонке слышавший все, поспешил к ней; но Ниенор, объятая ужасом и горем, побежала прочь от него и, добежав до обрыва Кабед-эн-Арас, бросилась с него, и тело ее вскоре исчезло в стремительном потоке воды.

Брандир подошел к обрыву и глянул вниз, но тут же в страх отвернулся; он больше не хотел жить, но не готов был искать смерти в этом ревущем аду. Впоследствии никто и никогда не смотрел с этого утеса — ни человек, ни зверь или птица, и деревья здесь тоже не росли. Утес же получил название Кабед Найрамарт — Прыжок к Ужасной Смерти.

Брандир кое-как поковылял обратно к Нен Гирит, чтобы принести вести своему народу; в лесу он встретил Дорласа и убил его — то была первая кровь, что он когда-либо проливал, и последняя. Добравшись до Нен Гирит, он был сразу же встречен вопросами:

— Ты не видел ее? Ниниэль пропала!

— Ниниэль пропала навсегда, — отвечал он мрачно. — Дракон тоже мертв, как и Турамбар; и вот это уже хорошие новости.

При этих словах народ неодобрительно зашептался, посчитав, что у Брандира слегка поехала крыша. Однако тот продолжал:

— Дослушайте же до конца! Всеми нами любимая Ниниэль также мертва. Она бросилась с обрыва в Тейглин, не желая больше жить; ибо она узнала о том, что до того, как забвение настигло ее, звалась она Ниенор — дочь Хурина из Дор-ломина, и что Турамбар — брат ее единоутробный, Турин, сын Хурина.

Одновременно с тем, как он закончил говорить, а люди горько зарыдали, пред ними предстал сам Хурин — живой. Ибо когда дракон умер, оцепенение отпустило его, и он погрузился в глубокий, тяжелый сон. Но холод ночи беспокоил его, а рукоять Гуртанга больно врезалась в бок, и он проснулся. Заметив, что кто-то обработал его рану, он удивился тому, что его при этом оставили лежать на холодной земле; он кричал, но никто не отозвался, и тогда он пошел помощью, ибо отчаянно нуждался в ней.

Но когда лесные жители увидели его, то в страхе отпрянули, считая, что перед ними — неупокоенный дух.

— Нет, успокойтесь; дракон мертв, а я жив. Но почему вы не послушались моего совета и не остались в безопасности? И где Ниниэль? Вот с ней бы я повидался. Но надеюсь, вы не привели ее сюда из дома?

Тогда Брандир рассказал ему, что Ниниэль действительно была здесь, и что теперь она мертва. Но тут жена Дорласа выкрикнула:

— Не слушай его, лорд, у него с головой не все в порядке. Он пришел и начал рассказывать нам, что ты мертв, и называл это хорошей новостью. Но ты ведь жив.

Разгневался Турамбар, посчитав, что все рассказанное Брандиром тот сочинил из зависти к ним с Ниниэль, к которой был неравнодушен; и ядовито отчитал его, обозвав при этом колченогим. Тогда Брандир пересказал ему все, что слышал, и назвал Ниниэль Ниенор, дочерью Хурина; последние же слова Глаурунга он практически выкрикнул Турамбару в лицо, что он — проклятье его собственного рода и всех окружающих.

Турамбар пришел в ярость, поскольку именно эти слова слышал от дракона перед тем, как погрузиться в забытье; и он обвинил Брандира в том, что он довел Ниниэль до смерти, а теперь с радостью пересказывает всем вокруг сочиненную Глаурунгом ложь — а быть может, и сам сочинил ее. Прокляв Брандира, Турин убил его; а затем бежал ото всех в лес.

Но спустя какое-то время безумие оставило его, и он пришел к Хауд-эн-Эллет, и уселся у его подножия, размышляя обо всех своих поступках и свершениях. Рыдая, он просил совета у Финдуйлас; ибо не знал, стоит ли ему возвращаться в Дориат в поисках родных, или для всех будет лучше, если он никогда больше не увидится с ними, и не лучше ли ему найти быструю смерть в бою.

Здесь, у холма, на него и наткнулся переправившийся через Тейглин с компанией Серых эльфов Маблунг. Он был знаком с Турином, и потому тепло поприветствовал его, искренне радуясь тому, что удалось найти его живым и здоровым. Он знал о том, что Глаурунг направился к Бретилю, и что Черный Меч Нарготронда обитает ныне именно там; вот он и отправился предупредить Турина и предложить ему свою помощь, буде таковая потребуется.

— Ты опоздал, — отвечал на это Турин. — Дракон уже мертв.

Эльфы несказанно обрадовались, и принялись радостно поздравлять его с этим великим подвигом. Однако Турина в данный момент тревожило другое.

— Вы мне лучше скажите, как там моя семья? Я был в Дор-ломине и узнал, что они бежали оттуда в скрытое королевство.

Маблунгу смутился и опечалился, но он был вынужден рассказать Турину о том, как потерялась Морвен, а Ниенор попала под действие чар забвения, и как она убежала от них на границе Дориата и помчалась на север. И понял Турин, что судьба одержала над ним верх, и что Брандира он убил незаслуженно; исполнилось сказанное Глаурунгом. И расхохотался он, словно помешанный, и вскричал:

— О, злая ирония судьбы!

Затем Турин сказал Маблунгу возвращаться в Дориат, проклиная и сам Дориат, и Маблунга.

— И будь проклято твое задание! Это была последняя капля. Ночь, повсюду ночь!

И он побежал от них прочь, сломя голову, а эльфы ошарашенно таращились ему вслед, пытаясь понять, какая муха его укусила; переглянувшись, они бросились его догонять. Но Турин намного опередил их; он взбежал на Кабед-эн-Арас и услышал шум бьющейся внизу о скалы волы, и увидел, что сухие листья опали с растущих окрест деревьев, словно вновь пришла зима. Он вытащил меч — единственное, что у него теперь осталось — и произнес:

— Приветствую тебя, Гуртанг! Неведомы тебе ни хозяева, ни верность, а только рука, что держит тебя. И никакое количество крови не напоит тебя в достатке. Скажи, возьмешь ли ты жизнь Турина Турамбара, дашь ли мне быструю смерть?

И клинок зазвенел в ответ холодным голосом:

— Да, я с радостью изопью твоей крови, чтобы забыть вкус крови своего хозяина Белега и несправедливо убитого Брандира. Я подарю тебе быструю смерть.

Тогда Турин воткнул меч рукояткой в землю и бросился на лезвие Гуртанга; и черный клинок забрал его жизнь. Пришедшие слишком поздно Маблунг и его спутники взглянули на неподвижную тушу Глаурунга, а затем перевели взгляды на тело Турина, и охватила их сердца скорбь. А когда подошли бретильцы и поведали им причины безумия и смерти Турина, они застыли, ошеломленные. И Маблунг с горечью произнес:

— Я также повинен в скорбном роке детей Хурина, ибо принесенные мною вести стали причиной смерти того, кто был дорог моему сердцу.

Затем тело Турина подняли с земли; оказалось, что лезвие Гуртанга переломилось надвое. Эльфы и люди вместе собрали огромное количество дров и сложили большой костер, пламя которого полностью поглотило тело дракона. А над Турином насыпали высокий курган, и осколки Гуртанга похоронили вместе с ним. И когда с погребением было закончено, эльфы спели жалобный плач о Детях Хурина, и возложили на вершину кургана серый камень, на котором рунами Дориата выбили слова:

"ТУРИН ТУРАМБАР ДАГНИР ГЛАУРУНГА",

А внизу приписали:

"НИЕНОР НИНИЭЛЬ"

Но тела Ниниэль здесь не было, и никто так никогда и не узнал, куда унесли его холодные воды Тейглин.

ГЛАВА 22. О гибели Дориата

Так закончился сказ о Турине Турамбаре; но Моргот не дремал и от своих злодейских замыслов не отступался, и с родом Хадора еще не закончил. Злоба его на них не утихала несмотря даже на то, что Хурин был у него в плену, а Морвен слепо блуждала в беспросветной глухомани.

Несладко приходилось Хурину, которому Моргот во всех подробностях рассказывал об исполнении своих коварных планов; но то, что узнавал от него Хурин, было тесно переплетенной с правдою ложью, а все хорошее скрывалось и замалчивалось. Моргот изо всех сил старался изобразить поступки Тингола и Мелиан в самом что ни на есть неприглядном свете, поскольку ненавидел их и боялся.

И когда Моргот посчитал, что плод обмана дозрел, он отпустил Хурина на все четыре стороны, сделав вид, что пожалел окончательного сломленного пленника. Разумеется, то была ложь, ибо настоящей его целью было использовать Хурина для дальнейшего разжигания ненависти меж эльфами и людьми.

Хурин словам Моргота верил мало и понимал, что жалости в том и с наперсток не наберется, но свободу принял, и в тоске и печали отправился восвояси, прокручивая в голове все сказанное Темным Лордом. К тому моменту со дня смерти его сына Турина прошел год. Двадцать восемь лет Хурин провел в Ангбанде пленником, и смотреть на него теперь было жалко. Волосы и борода его стали длинными и седыми, однако шел он не горбясь, только опираясь на длинный черный посох; на поясе же у него висел меч.

К тому времени, как он дошел до Хитлума, слухи о его приближении опередили его; вождям восточников разведчики принесли вести о том, что из Ангбанда по пескам Анфауглит движется большой отряд конников и черных солдат, а с ними идет старик, и обращаются с ним уважительно. Поэтому восточники не тронули Хурина, позволив тому свободно передвигаться по своим землям; и это было мудрым решением, поскольку остатки собственного народа старика не приняли его. Ведь он пришел из Ангбанда, да к тому же вместе с прислужниками Моргота, что относились к нему, как одному из своих.

Стоит ли говорить, свобода лишь принесла в сердце Хурина еще больше горечи; он покинул Хитлум и направился к возвышавшимся на его границах горам. Заметив вдали окутанные облаками пики Криссайгрим, он вспомнил Тургона, и пожелал перед смертью вновь побывать в сокрытом царстве Гондолин. Поэтому Хурин целеустремленно спустился с Эред Ветрин и, не ведая о том, что слуги Моргота следили за каждым его шагом, пересек Бритиах и оказался в Димбаре, откуда вскоре дошел до отбрасывавшей густую тень гряды Экхориата.

Здесь было холодно и царило опустошение, и Хурин долго и с безнадежностью во взоре оглядывался по сторонам, встав у огромной кучи валунов под отвесными обрывами скал. Не знал он, что больше ничего от тайного прохода в Гондолин не осталось — русло высохшей реки было завалено, и арочный проем врат оказался разрушен и надежно заблокирован. Тогда Хурин рассеянно уставился в сереющее над головой небо, надеясь еще раз увидеть в нем орлов, как это уже происходило с ним в далекой юности. Однако в небе блуждали лишь тени туч, пришедших с востока, да окутывавшие неприступные горные пики облака тумана; слышен же был только свист ветра среди камней.

Но орлиные наблюдательные посты были в последнее время удвоены, и птицы прекрасно видели далеко внизу одинокую фигурку Хурина; сам Торондор, посчитав эту новость достаточно важной, отправился отнести ее Тургону лично. Но Тургон не поверил:

— Не мог Моргот его проморгать. Ты, должно быть, ошибся.

— Это не так, — возразил Торондор. — Кабы орлы Манве когда-либо так ошибались, лорд, то тайна местонахождения твоего давно была бы раскрыта.

— В таком случае это дурная весть, — опечалился Тургон, — ибо может означать лишь одно: даже Хурин Талион не сумел противостоять воле Моргота. Сердце мое отныне закрыто для него.

Но когда Торондор улетел, Тургон погрузился в долгие раздумья. Он вспомнил обо всех заслугах Хурина из Дор-ломина, и не сумел полностью закрыть для него своего сердца; он послал вестников к орлам, чтобы те нашли Хурина и по возможности скорее принесли его в Гондолин. Но было слишком поздно, и они уже никогда более не видели Хурина — ни при солнечном свете, ни среди теней.

Хурин же долго простоял в отчаянии у молчаливых утесов Экхориата, и лучи заходящего солнца, пробившись сквозь облака, окрасили его белую шевелюру багрянцем. Тогда он заорал, не заботясь о том, что кто-нибудь мог его услышать, проклиная не ведающую жалости страну; затем встал на высокий скальный уступ, и, устремив взгляд в направлении Гондолина, громко прокричал:

— Тургон, Тургон, неужто ты позабыл Серехскую Топь! Тургон, ужель ты не слышишь меня в своих тайных чертогах? — Но в ответ ему лишь ветер зашелестел сухой травой. — Так же трава шелестела и в Топях на закате, — уже тихо произнес он. К этому моменту солнце скрылось за Тенистыми горами, и на землю опустились сумерки. Ветер утих, и на безжизненных просторах вокруг него не слышно стало ни звука.

Однако чьи-то внимательные уши не пропустили ни слова из сказанного Хурином, и вскоре об этом было доложено владыке на Черном Троне севера. Моргот заулыбался, ибо теперь ему было наверняка известно, где искать обитель Тургона; хотя шпионам его по-прежнему за Экхориат было не пробраться — ведь в горах этих неусыпно бдели орлы. Тем не менее, освобождение Хурина уже принесло свои первые плоды.

После наступления ночи Хурин, спотыкаясь, спустился со скалы и улегся на землю, погрузившись в тяжелый, не приносящий утешения сон. И во сне этом он слышал жалобный голос Морвен, постоянно повторявшей его имя; и казалось Хурину, что доносится голос из Бретиля. Поэтому на рассвете, едва проснувшись, он побрел обратно к Бритиаху, и к вечеру уже добрался по опушкам Бретиля к переправе через Тейглин. С ночных постов его заметили, но приближаться не осмелились, поскольку сочли его призраком из какого-нибудь древнего могильного кургана, окутанным облаком тьмы. Так что Хурин не встретил никаких препятствий на пути к месту сожжения тела Глаурунга.

Здесь он увидел высокий камень, установленный почти на краю обрыва Кабед Найрамарт, но не на камень был обращен взгляд Хурина, ведь он и так знал, что на нем выбито; он заметил, что находится здесь не один. В тени у подножия камня сидела, обхватив колени руками, некая женщина. Хурин молча стоял в стороне, не решаясь приблизиться, но тут женщина откинула свой потрепанный капюшон и подняла голову. Она была седой и старой, но едва она встретилась взглядом с Хурином, как тот узнал ее; ибо несмотря на то, что в одичавших глазах ее плескались боль и страх, в них до сих пор мерцал отблеск того света, за который она некогда получила имя Эледвен — имя самой прекрасной и величественной из смертных женщин прежних времен.

— Ты пришел, наконец, — прошептала она. — Я слишком долго ждала.

— Путь был темен. Я пришел, как только смог, — отвечал Хурин.

— Но безнадежно опоздал. Их больше нет.

— Знаю, — тихо сказал Хурин. — Но ты жива.

— Почти. Я так устала, что уйду вместе с солнцем. Времени совсем мало осталось… так скажи же мне! Как она нашла его?

Но Хурин не ответил. Он уселся рядом, и больше не произнес ни слова; и когда зашло солнце, Морвен со вздохом сжала его руку, а потом затихла. Хурин знал, что она умерла. Он взглянул на нее в опустившихся сумерках, и показалось ему, что оставленные скорбью и перенесенными лишениями линии на ее лице разгладились.

— Она не была сломлена, — произнес Хурин и закрыл ее глаза.

Потом он недвижно сидел возле тела жены, а ночь все сгущалась вокруг. И хотя воды Кабед Найрамарт громко и яростно ревели, он не слышал ни звука, не видел и не чувствовал ничего, ибо сердце его словно обратилось в камень.

Но вот прохладный ночной ветер бросил ему в лицо брызги дождя, и Хурин очнулся от своего оцепенения; в нем всколыхнулась ярость, затмевавшая голос рассудка, и единственным его желанием стала месть за все причиненные ему и его роду страдания. Виновных же в своем ослепленном гневом рассудке он счел всех тех, с кем их сводила в жизни судьба. Хурин поднялся на ноги и принялся рыть для жены могилу с западной стороны памятного камня; а на самом камне он приписал такие слова: "Здесь же покоится Морвен Элендвен."

Говорят, что провидец и арфист из Бретиля по имени Глируйн сложил некогда песнь, в которой сказано, будто Камень Горемычных никогда не будет осквернен Морготом и никогда не исчезнет с лица земли — даже когда на берег придет море и поглотит все остальное. И действительно, Тол Морвен до сих пор одиноко возвышается над морскими волнами у берегов, чьи очертания изменились в дни гнева Валар. Но тело Хурина не покоится там, ибо рок повел его дальше, и Тень неотступно следовала за ним по пятам.

Переправившись через Тейглин, Хурин направился по древней дороге, ведущей к Нарготронду, на юг. Далеко на востоке виднелся одинокий холм Амон Руд, и Хурину было в мельчайших подробностях известно о том, что там произошло. Наконец, он пришел к берегам Нарога и пересек дикую речку тем же путем, что и Маблунг из Дориата до него — по обрушенным в воду камням моста. И вот он уже стоит у разбитых Врат Фелагунда, тяжело опираясь о свой посох.

Здесь нельзя не сказать, что после ухода Глаурунга мелкий гном Мом пробрался в Нарготронд и теперь бродил туда-сюда по разрушенным и разграбленным залам, считая себя полноправным его хозяином. Он перебирал и пересчитывал драгоценности и золото, пропускал их сквозь пальцы и всячески наслаждался этими ощущениями, поскольку никто не мог ему в этом помешать — из страха перед Глаурунгом, даже перед одним только воспоминанием о нем, сюда никто не осмеливался совать носа.

И вот теперь на пороге его владений объявился некий человек; Мом вышел ему навстречу и потребовал назвать цели его прихода. Но Хурин на это отвечал:

— Кто ты такой, чтобы запретить мне войти в дом Финрода Фелагунда?

Гном с достоинством отвечал:

— Звать меня Мом; задолго до того, как высокомерные пришли из-за Моря, гномы начали разрабатывать пещеры Нулуккиздон. Я лишь вернулся взять то, что принадлежит мне по праву, ибо я последний представитель моего народа.

— В таком случае недолго тебе осталось наслаждаться наследством, — угрожающе процедил Хурин. — Ибо я Хурин, сын Гальдора, вернувшийся из Ангбанда; а Турин Турамбар, чье имя тебе должно быть хорошо известно, был моим сыном. Именно он убил дракона Глаурунга, разорившего пещеры, в которых ты теперь находишься; мне также известно, кого следует благодарить за предательство Драконьего Шлема Дор-ломина.

Перепугавшись до дрожи в коленях, Мом принялся умолять Хурина взять все, что душа пожелает, только сохранить ему жизнь. Но Хурин не стал его слушать, и безжалостно убил на пороге Нарготронда. Затем он вошел внутрь и провел некоторое время в его пещерах, где во тьме и беспорядке были разбросаны по полу привезенные еще из Валинора сокровища и произведения искусства. Рассказывают, что когда Хурин, наконец, покинул Нарготронд, с собой из всего этого богатства он взял лишь одну вещицу.

Отсюда Хурин направился на восток, добравшись спустя некоторое время до Сумеречных Прудов. Здесь его задержали охранявшие западное пограничье Дориата эльфы, и привели к королю Тинголу в Тысячу Пещер. Взглянув на него, Тингол исполнился изумления и печали, поскольку узнал в мрачном старике Хурина Талиона, бывшего пленника Моргота. Но он вежливо поприветствовал его и обращался с почтением; Хурин же ничего королю не ответил, лишь достал из-под плаща то, что принес с собой из Нарготронда. А взял он оттуда ни что иное, как Наугламир — ожерелье гномов, что давным-давно было создано для Финрода Фелагунда мастерами Ногрода и Белегоста. Это величайшее творение гномов Прежних Дней Финрод ценил при жизни превыше всех прочих сокровищ Нарготронда. Хурин небрежно бросил его под ноги Тинголу.

— Получи же свою плату, — с горечью воскликнул он, — за то, что так прекрасно берег моих жену и детей! Ожерелье это зовется Наугламир, и имя это известно большинству эльфов и людей; я принес его тебе из темных пещер Нарготронда, где твой родич Финрод оставил его, отправившись с сыном Берена Барахиром исполнять поручение некоего Тингола из Дориата.

Тингол узнал великое сокровище, и прекрасно понял намерение Хурина; но жалость возобладала над гневом, и он молча проглотил оскорбление Хурина. Наконец, воцарившееся молчание нарушила Мелиан:

— Хурин Талион, разум твой затуманен чарами Моргота; ибо тот, кто смотрит глазами Моргота — сознательно или против воли, видит все в искаженном свете. Долгое время твой сын Турин провел в Менегроте и был словно родным нам, и все здесь относились к нему с любовью и уважением. И не наша вина или воля в том, что он никогда более не возвратился в Дориат. Впоследствии же твои жена с дочерью были приняты здесь с почетом и теплотой; мы предприняли все, что было в наших силах, чтобы переубедить Морвен ехать в Нарготронд. Так что когда ты теперь обвиняешь друзей своих, твоими устами говорит Моргот.

Выслушав Мелиан, Хурин застыл без движения, и долго смотрел в глаза королевы. И здесь, в защищенном Завесой от козней Врага Менегроте, он, наконец, узнал правду о том, как все было на самом деле, и постиг всю полноту горя, что было отмерено ему Морготом Бауглиром.

Больше он о прошлом речи не заводил; вместо этого он шагнул вперед и, подняв лежавшее у ног Тингола ожерелье, протянул королю со словами:

— Прими же, повелитель, сие ожерелье гномов в дар от того, кто больше ничего за душой не имеет, на память о Хурине из Дор-ломина. Ибо я выполнил свое предназначение, осуществив замысел Моргота; но отныне я больше не раб его.

Затем он развернулся и покинул Менегрот, и все, кто видел его лицо, непроизвольно отшатывались. Никто не попытался остановить Хурина и не догадался спросить, куда он направляется. Однако рассказывают, что Хурин недолго жил после этого, лишившись всех целей и желаний, и в конце концов утопился в западном море. Так окончил свое существование величайший из смертных воинов.

***

После ухода Хурина Тингол долго сидел, в молчании разглядывая великое сокровище, лежавшее на его коленях. Ему пришло в голову, что Наугламир можно переделать, вправив в него сильмариль. Ибо по мере того, как уходили годы, мысли Тургона все чаще обращались к камню Феанора; он привязался к нему так, что опасался за сохранность сильмариля даже несмотря на то, что тот хранился за крепкими дверьми самой надежной из его сокровищниц. Теперь же он намеревался постоянно иметь камень при себе — и во время сна, и во время бодрствования.

В те дни гномы по-прежнему совершали свои поездки в Белерианд из своих горных городов в Эред Линдон; пересекая Гелион через Сарн Атрад, Каменный Брод, они по древней дороге добирались до Дориата. Ведь искусство их работы по металлу и камню было очень велико, и всегда было востребовано в залах Менегрота. Однако теперь они путешествовали не маленькими группами, как прежде, а большими и хорошо вооруженными отрядами, способными защитить себя от возможного нападения на опасном отрезке пути меж Аросом и Гелионом. В Менегроте они обитали в специально предназначенных для них отдельных помещениях и трудились в подземных кузницах.

Как раз на днях в Дориат прибыли ремесленники из Ногрода, и король, призвав их к себе, объявил о своем пожелании переделать Наугламир и вставить в него сильмариль. Гномы, взглянув на произведение своих предков, с изумлением уставились на сияющий камень Феанора; и вспыхнуло в их сердцах пламенное желание обладать этими сокровищами, унести их далеко-далеко, в свои горные обители. Однако им удалось скрыть эти намерения и сосредоточиться на поставленной перед ними задаче.

Долго трудились гномы; Тингол частенько спускался в одиночку в глубокие подземные кузницы, и заворожено наблюдал за их работой. Наконец, пожелание его было выполнено, и два величайших творения эльфов и гномов были соединены в одно целое. Невероятную красоту обрело усеянное бесчисленными драгоценностями ожерелье, когда в самом центре его засиял сильмариль, заставляя остальные камни блистать и переливаться отраженным светом.

Тингол, вновь находившийся среди гномов в одиночестве, взял Наугламир и попытался застегнуть его у себя на шее; но тут гномы вырвали ожерелье у него из рук и потребовали передать его им, мотивируя это так:

— По какому праву эльфийский король претендует на Наугламир, созданный нашими предками для Финрода Фелагунда, ныне покойного? Ведь он получил его из рук Хурина, человека из Дор-ломина, что забрал его, подобно вору, из тьмы Нарготронда.

Но Тингол, ясно видевший их тайное намерение завладеть сильмарилем, понимал, что Наугламир — лишь предлог. Объятый гневом и гордыней, он не оценил степень угрожавшей ему опасности и презрительно сказал:

— Как смеете вы, представители низшей расы, требовать что-либо от меня, Элу Тингола, повелителя Белерианда, кто начал свою жизнь у вод Куивьенен задолго до пробуждения ваших низкорослых предков?

Высоко вскинув голову, он с оскорбительной надменностью пристыдил их и стал требовать, чтобы они немедленно покинули Дориат и на вознаграждение за работу не рассчитывали.

И тогда к алчности гномов добавилась ярость, вызванная словами короля; гномы плотно обступили Тингола и, набросившись на него, разорвали на месте. Так, в глубоких подземных залах Менегрота, закончил свою жизнь Эльве Синголло, король Дориата, единственный из Детей Илюватара связавший свою судьбу с одной из Аинур. Он также единственный из Оставленных эльфов видел свет Деревьев Валинора, и теперь последним, что он увидел в этой жизни, был тот же свет, заключенный в сильмариль.

Гномы, бежав из Менегрота с ожерельем, направились к востоку через Регион. Однако новости путешествовали в лесах быстро, и немногие из их отряда сумели перебраться через Арос, поскольку за ними была поспешно выслана погоня. Наугламир у гномов отобрали и с великой скорбью вернули королеве Мелиан. Лишь двое из убийц Тингола сумели избежать погони на восточных пограничьях и вернулись в свой пещерный град в Синих горах. Здесь они поведали своим соплеменникам определенную часть того, что с ними приключилось; однако в их устах это звучало так, будто гномы из их отряда были убиты в Дориате по приказу эльфийского короля, пожелавшего таким образом уклониться от оплаты их услуг.

Велик был гнев гномов Норгода, скорбевших о своих соплеменниках, среди которых были замечательные мастера и ремесленники; они рвали на себе бороды и громко причитали, а затем долго и тщательно планировали свою месть. Говорят, что они просили помощи у Белегоста, однако тамошние гномы не только отказали им в ней, но и попытались отговорить от затеянного. К совету их не прислушались, и вскоре из Ногрода выступило огромное воинство, которое, переправившись через Гелион, направилось на запад Белерианда.

***

Дориат уже не был прежним. Мелиан долго сидела у тела короля Тингола в молчании, мыслями возвращаясь к освещенным звездами годам и их первой встрече в наполненной соловьиными трелями роще Нан Эльмот. Она знала, что расставание с Тинголом предвещает еще одну потерю, что рок Дориата подступил уже совсем близко. Ведь Мелиан принадлежала к народу божественных Валар, и была Майя великой силы и мудрости; лишь ее любовь к Эльве Синголло заставила ее принять облик одной из Старших Дочерей Илюватара, ограничив свой дух узами плоти. В этой форме она родила Тинголу Лютиен Тинувиэль; в ней же развила в себе силу повелевать материями Арды — ведь лишь Завеса Мелиан долгие века хранила Дориат от любых внешних угроз. Но теперь Тингол лежал перед ней мертвый, и дух его ушел в залы Мандоса; смерть его изменила и саму Мелиан. Сила ее схлынула из лесов Нельдорет и Регион, и зачарованная река Эсгальдуин зажурчала другим голосом. Так Дориат лишился своей защиты, перестав быть сокрытым царством.

Впоследствии Мелиан не заговаривала больше ни с кем, кроме Маблунга. Его она попросила позаботиться о сильмариле и, не мешкая, отослать гонцов с вестями в Оссирианд — известить Берена и Лютиен. Затем она исчезла из Средиземья, вернувшись туда, откуда пришла — в лежавшие за морем земли Валар, чтобы оплакивать в садах Лориен свою потерю. Больше в этой повести о Мелиан не упоминается.

Так и получилось, что переправившееся через Арос войско Наугрим не встретило никаких препятствий на своем пути и вошло в леса Дориата. Никто не осмелился преградить им дорогу, поскольку гномов было слишком много, и были они свирепыми воинами. Полководцы Серых эльфов погрузились в бездну сомнений и отчаяния, бросая свои отряды туда и обратно безо всякой стратегии. Гномы же не сворачивали с пути, и вскоре, перейдя мост, пришли в Менегрот; и здесь свершилось самое горестное и достойное сожаления деяние Прежних Дней. В Тысяче Пещер произошла яростная битва, во время которой погибло немало эльфов и гномов, и она надолго сохранилась в памяти и тех, и других. Гномы одержали победу, и залы дворца Тингола были разрушены и разграблены. Пал, защищая двери сокровищницы, Маблунг Тяжелая Рука, и хранившийся в ней сильмариль был захвачен.

В то же самое время Берен с Лютиен по-прежнему обитали на Тол Галене, Зеленом острове на реке Адурант — самом южном из притоков Гелиона, бегущих с Эред Линдон. Сын их Диор Элухиль был обручен с Нимлот, родственницей принца Дориата Келеборна, мужа леди Галадриэль. У Диора и Нимлот было двое сыновей — Элуред и Элурин, и дочь Эльвинг, что означало "звездная пыль", ибо была она рождена в звездную ночь, когда свет их играл бликами на брызгах водопада Лантир Ламат, что находился неподалеку от дома ее отца.

Среди эльфов Семиречья вовсю ходили слухи о том, что огромное войско гномов спустилось с гор и переправилось по Каменному Броду через Гелион. Слухи эти дошли до Берена с Лютиен, и вскоре после этого к ним прибыл гонец из Дориата, рассказавший о том, что там на самом деле происходит. Тогда Берен, призвав к себе Диора, покинул вместе с ним Тол Гален и направился к северу, к реке Аскар. С ними отправились многие из Зеленых эльфов Оссирианда.

Вот и вышло так, что возвращавшееся из Менегрота гномье войско, изрядно поредевшее, на переправе Сарн Атрад было неожиданно атаковано невидимыми противниками. Ведь когда они взбирались на берег Гелиона, утомленные битвой в Дориате, окружающие их леса внезапно наполнились звуками эльфийских рожков, и отовсюду на них посыпались ливнем стрелы. Многие из гномов погибли в первые же минуты нападения; но некоторым, избежавшим этой участи, удалось сгруппироваться и бежать на восток, к горам. Но когда они уже карабкались по пологим склонам у подножья горы Долмед, навстречу им вышли Древесные Пастыри и загнали их в тенистые леса Эред Линдона. Рассказывают, что ни один из гномов не сумел выбраться оттуда и вернуться по горным тропам домой.

В битве при Сарн Атрад Берен сражался в последний раз; он лично убил правителя Ногрода и отобрал у него ожерелье гномов. Но тот, умирая, наложил на Наугламир свое проклятье. Впоследствии Берен с изумлением разглядывал тот самый камень Феанора, что он лично сковырнул с железной короны Моргота, и что теперь сиял среди золота и драгоценных камней прекрасного произведения искусства гномов. Он очистил ожерелье от крови, сполоснув его в реке.

По завершении битвы все вынесенные гномами из Дориата сокровища утонули в реке Аскар, и с тех самых пор она получила другое название — Ратлориэль, "Золотое Ложе". Лишь Наугламир Берен забрал с собою на Тол Гален.

Однако красота ожерелья не утешила Лютиен, когда она узнала о том, что из-за него был убит правитель Ногрода, а вместе с ним еще множество гномов. В песнях и преданиях рассказывается, что Лютиен в этом прекрасном ожерелье представляла собой невероятное и ни с чем не сравнимое зрелище, никогда доселе за пределами Валинора не виданное. На некоторое время Земля Живущих Мертвецов превратилась в подобие страны Валар, и нигде с тех пор не было местечка настолько очаровательного, плодородного и исполненного света.

Диор, наследник Тингола, попрощался с Береном и Лютиен и покинул Лантир Ламат со своей женой Нимлот. Они пришли в Менегрот и поселились там вместе с их юными сыновьями Элуредом и Элурином и дочерью Эльвинг. Синдар радостно приветствовали их, воспрянув от окутавший их после смерти короля Тингола и ухода Мелиан скорби. А Диор Элухиль поставил перед собой задачу возродить королевство Дориат, вернув ему прежнее величие.

***

Однажды поздним осенним вечером некто забарабанил в ворота Менегрота, требуя встречи с королем. То оказался лорд из числа Зеленых эльфов, в большой спешке прибывший сюда из Оссирианда, и стражи немедленно отвели его к сидевшему в одиночестве в своих покоях Диору. Передав королю металлическую коробку, посланец молча удалился. А в коробке той лежало ожерелье гномов, в которое был вправлен сильмариль; взглянув на него, Диор понял, что Берен Эрхамион и Лютиен Тинувиэль оставили этот мир, отправившись туда, куда ведет судьба смертных за его пределами.

Диор долго разглядывал в задумчивости сильмариль, который его родители дорогой ценой вырвали из когтей Моргота; он отчаянно сожалел о том, что смерть пришла к ним так скоро. Мудрецы впоследствии утверждали, что кончину их приблизил сильмариль; ибо несравненная красота Лютиен, на шее которой сиял камень, была слишком ослепительной для глаз смертных.

Поднявшись, Диор надел Наугламир, и с тех пор казался всем прекраснейшим из детей мира, будь то Эдайн, Эльдар или даже Майяр из Благословенного Царства. Но теперь среди рассеянных по Белерианда эльфов стали гулять слухи о том, что наследник Тингола Диор носит ожерелье гномов.

— Вновь засиял в лесах Дориата сильмариль Феанора, — говорили там и сям, и данная сыновьями Феанора клятва снова пробудилась ото сна. Пока Наугламир носила Лютиен, никакой эльф не осмелился бы приблизиться к нему; но теперь, прознав о восстановлении Дориата и гордыне Диора, семеро братьев собрались вместе и отправили к нему гонца с требованием вернуть принадлежащее им по праву.

Но Диор ничего им на это не ответил, и Келегорм принялся подначивать братьев готовиться к штурму Дориата. Те прислушались, и уже зимой их войско нежданно-негаданно объявилось у стен Менегрота; в Тысяче Пещер вновь зазвенели мечи и забряцали доспехи. Так свершилась вторая резня эльфов эльфами.

Здесь от руки Диора пал Келегорм; здесь же были убиты и Куруфин с темноволосым Карантиром. Однако и Диор погиб, и жена его Нимлот; а малолетних их сыновей жестокие вояки Келегорма выгнали в лес, умирать голодной смертью. Одного лишь Маэдроса ужаснуло такое зверство, и он еще долго разыскивал в лесах Дориата двоих мальчиков. Однако поиски его успехом не увенчались, и о судьбах Элуреда и Элурина до сих пор ничего не известно.

Так пал Дориат, чтобы никогда уже не восстать из руин.

Однако сыновьям Феанора не досталось желаемое; ибо остатки жителей Дориата бежали, и среди них была дочь Диора Эльвинг. Сильмариль они унесли с собой, и спустя какое-то время пришли вместе с ним к устьям Сириона.

ГЛАВА 23. О Туоре и падении Гондолина

Хуор, брат Хурина, погиб в Битве Бесчисленных Слез, а зимой того же года его жена Риан родила в глуши Митрима его сына, получившего имя Туор. Взял его к себе на воспитание Аннаэль из народа Серых эльфов, по-прежнему обитавших в окрестных холмах. Но когда Туору исполнилось шестнадцать, эльфы эти собрались покинуть пещеры Андрот, где до сих пор проживали, и тайно уйти в Гавани Сириона, что находились далеко на юге. Однако по дороге их перехватили орки с восточниками, и Туор оказался захвачен в рабство Лорганом, вождем восточников Хитлума. Целых три года продлилось для него рабское существование, но в конце концов Туор смог бежать. Возвратившись в пещеры Андрот, он некоторое время жил там в полном одиночестве, совершая время от времени вылазки и причиняя восточникам такой ущерб, что вскоре Лорган назначил за его голову немалую награду.

Так Туор прожил целых четыре года, но на исходе их Ульмо вложил в его сердце стремление покинуть родные места, ибо Владыка Вод избрал Туора исполнителем своих замыслов. Вновь покинув пещеры Андрот, Туор отправился на запад через Дор-ломин, и в конечном итоге оказался у Аннон-ин-Гелод, Врат Нольдор, которые давным-давно построил народ Тургона, еще когда они обитали в Неврасте.

Темный туннель вел глубоко в недра гор, и выходил на уступы Кирит Нинниах, Радужной Расщелины, через которую нес свои воды к морю бурный поток. Ни орки, ни люди не стали свидетелями бегства Туора из Хитлума, и поэтому вести о нем не достигли ушей Моргота.

Придя в Невраст, Туор глянул на великое море Белегаэр, и был навеки очарован им, а шум морского прибоя навсегда поселил в его сердце стремление и любовь к нему; стремление это в конечном итоге привело его в самые глубины царства Ульмо.

Теперь же Туор поселился в одиночестве в Неврасте, и по мере того, как лето стремительно уходило, уступая дорогу осени, рок Нарготронда неумолимо приближался. И когда пришла осень, Туор заметил в небе семь лебедей, летящих на юг, и понял, что слишком задержался здесь; тогда он последовал за лебедями вдоль берега моря. В конце концов он пришел в пустынные залы Виньямара, стоявшего у подножья горы Тарас. Здесь он нашел щит, кольчугу, меч и шлем, что Тургон оставил задолго до его прихода по велению Ульмо; вооружившись, он отправился вдоль берега дальше. Однако с запада вскоре налетела буря, и из ее бушующей середины восстал Ульмо, Повелитель Вод, во всем своем величии. Он заговорил со стоявшим на берегу Туором, приказывая отправляться на поиски сокрытого королевства Гондолин; а еще он подарил Туору плащ, призванный укрыть его от взглядов его врагов.

А утром, когда буря уже улеглась, Туор наткнулся на стоявшего у стен Виньямара эльфа. То был Воронве, сын Аранве из Гондолина, который некогда отправился на Запад на последнем из посланных туда Тургоном кораблей. Вернувшись к берегам Средиземья, корабль этот столкнулся с разбушевавшейся у самого побережья бурей и затонул; изо всех моряков одного лишь Воронве пощадил Ульмо, выбросив на сушу близ Виньямара. Узнав о том, какое поручение возложил Повелитель Вод на Туора, Воронве исполнился изумления, и охотно согласился быть его проводником к тайному проходу в Гондолин.

Так, они вместе покинули Невраст, и Темная Зима того года застигла их по дороге на восток, у подножья гор Тени. В конце путешествия они достигли истоков Иврин, и с печалью смотрели на учиненное там Глаурунгом безобразие; но вдруг заметили они спешившего на север человека, одетого во все черное и вооруженного черным же мечом. Однако они не знали, кто он, и что в ту пору произошло на юге; незнакомец прошел мимо, и они не окликнули его.

Благословение Ульмо, лежавшее на них, благополучно довело их до самых врат Гондолина, и они прошли по подземному туннелю в отгороженную Экхориатом долину. Здесь их остановила стража и под конвоем повела по огромной расщелине Орфальк Эхор, перегороженной семью вратами, к Эктелиону Источника, стражу великих врат в самом конце поднимающейся в гору дороги. Здесь Туор сбросил свой плащ, и по доспехам и оружию из Виньямара в нем опознали истинного посланца Ульмо.

Взглянув на прекрасную долину Тумладен, напоминавшую зеленую драгоценность, оправленную в окружавшую ее стену гор, Туор увидел вдалеке Амон Гварет, на котором стоял великий Гондолин — город семи имен, чьи слава и доблесть воспеваются во всех жилищах эльфов Ближних Земель. Эктелион приказал трубить в трубы, и те зазвучали с верхних площадок башен по обеим сторонам огромных врат, эхом отдаваясь в окружающих холмах. И вскоре в ответ раздался далекий звук труб с белоснежных городских стен, в свете заката подкрашенных розовым.

Так сын Хуора пересек Тумладен и предстал пред вратами Гондолина; миновав широкие лестничные пролеты, он оказался у Башни Короля, и воочию увидел подобия Деревьев Валинора, установленных рядом. Затем Туора отвели к Тургону, сыну Фингольфина и верховному королю Нольдор. По правую руку от короля стоял его племенник Маэглин, а по левую сидела его дочь, Идриль Келебриндаль.

Когда Туор заговорил, присутствовавшие засомневались в том, что он принадлежит к расе смертных, ибо в тот час голосом его говорил Повелитель Вод. И он предупредил Тургона о том, что проклятье Мандоса нынче стремится поскорее исполниться, и уничтожить все плоды трудов Нольдор; и Ульмо советовал Тургону покинуть прекрасный и хорошо укрепленный град, возведенный им, и отправиться вниз по течению Сириона к морю.

Долго Тургон размышлял над словами Ульмо, и вспомнились ему сказанные Владыкой Вод еще в Виньямаре слова: "Не привязывайся больше необходимого к делу рук своих и сердечных помыслов; помни, что истинная надежда Нольдор лежит на Западе и приходит с Моря." Однако много воды утекло с тех пор; Тургон успел почувствовать себя непобедимым, а Гондолин стал прекрасен, как его воспоминания об эльфийском Тирионе, да и в прочности стен своего города он нисколечко не сомневался, пусть даже Вала считал иначе. Помимо этого, после Нирнаэт Арноэдиад обитатели Гондолина зареклись вмешиваться в дела живущих вне стен Экхориата эльфов и людей, и возвращаться опасными и пугающими путями на Запад не желали.

Укрытые неприступной цепью гор и зачарованными холмами, они не пропускали в свои земли никого, пусть то был даже преследуемый беглец, ускользнувший от Моргота; вести из внешних земель доходили до них редко и с опозданием, и они не придавали им особого значения. Безуспешно шпионы и разведчики Ангбанда старались отыскать пути в Гондолин; ведь единственной их зацепкой были недостоверные слухи, и в тайну его местонахождения никто так и не проник.

Ныне и впредь Маэглин выступал на совещании против Туора, а король всегда прислушивался к его словам, и в особенности, если они совпадали с его собственным мнением. В конце концов Тургон решил не следовать совету Ульмо и отказался уходить из Гондолина. Однако вновь и вновь звучало в его сознании предупреждение, давным-давно полученное нольдорцами от Мандоса на побережье Арамана; и в сердце Тургона вновь пробудился страх перед предательством. Именно поэтому он приказал перекрыть все проходы, ведущие в Гондолин через Опоясывающие горы; и пока город стоял, никто больше не выходил из него — ни по мирным, ни по военным надобностям.

Торондор, повелитель орлов, принес однажды в Гондолин вести о падении Нарготронда, а чуть погодя — об убийстве Тингола, а затем и его наследника Диора, и падении Дориата; но Тургон не желал ничего слышать о бедах своего народа во внешнем мире, и поклялся никогда больше не вступать под знамена никого из сыновей Феанора. А жителям Гондолина он строго-настрого запретил покидать территорию города.

Туор остался жить в Гондолине, ибо безмятежное существование и красота города, а также мудрость его обитателей держали его крепче любых оков. Здесь он возмужал и телом, и духом, и освоил многие из наук эльфов-отщепенцев. И сердце Идриль потянулось к нему, и Туор отвечал ей взаимностью; оттого тайная ненависть к нему Маэглина многократно возросла, ибо ничего не желал он также сильно, как обладать ею, единственной наследницей короля Гондолина.

Однако король так благоволил Туору, что по прошествии семи лет его проживания в Гондолине не отказал даже в руке своей дочери; ибо несмотря на то, что Тургон не послушался советов Ульмо, он все же подозревал, что судьбы Нольдор тесно переплетены с судьбой посланника Повелителя Вод. Не забывал он и слова, что произнес Хуор перед тем, как войско Гондолина отступило с поля Битвы Бесчисленных Слез.

На пышном свадебном пиру гулял и веселился весь город, ибо Туор завоевал все сердца его обитателей, за исключением лишь Маэглина и сочувствовавших ему. Так свершился второй брачный союз меж эльфами и людьми.

Весной следующего года родился на свет Эарендиль Полуэльф, сын Туора и Идриль Келебриндаль; случилось это спустя пятьсот три года после пришествия Нольдор в Средиземье. Неописуемой красотой был наделен Эарендиль, ибо на челе его сиял небесный свет, а мудрость и красота Эльдар гармонично сочетались в нем с силой и выносливостью людей, живших в старину; призывный шепот моря навсегда поселился в его сердце, и в этом он походил на своего отца.

В те времена жизнь в Гондолине была по-прежнему полной радости и не ведающей тревог; никто не знал, что местонахождение Скрытого Царства было открыто Морготу криками Хурина, стоявшего у подножья Опоясывающих гор и, не находя прохода внутрь, отчаянно взывавшего к Тургону. С тех пор мысли Моргота постоянно обращались к горной местности меж Анахом и верхним бассейном Сириона, куда его прислужники доселе не забредали; однако бдительные орлы по-прежнему не пропускали туда ни шпионов, ни прочие создания, выходившие за врата Ангбанда, и замыслы Моргота никак не могли осуществиться.

Но Идриль Келебриндаль была мудрой и предусмотрительной женщиной, и потому, когда в сердце ее закрались дурные предчувствия, она принялась незамедлительно действовать. По ее приказу был подготовлен секретный проход, ведущий из Гондолина; он пролегал под землей и выходил далеко за стены города, к северу от Амон Гварета. Отдавая этот приказ, она особо подчеркнула, что о работах этих должно знать как можно меньше народа, а до ушей Маэглина и вовсе не должно долететь ни звука.

Однажды, когда Эарендиль был еще совсем юн, Маэглин потерялся. Как уже говорилось ранее, он любил горное дело, и поиск руды предпочитал всем прочим ремеслам; к тому же, он возглавлял всех работавших на удаленных от города горных разработках, занимавшихся поиском металлов для гондолинских кузниц — как для мирных, так и для военных нужд. Нередко Маэглин забредал с несколькими своими помощниками далеко за цепь окружавших Гондолин холмов, и королю было неведомо о том, что он продолжал этим заниматься вопреки его запретам. Вот и вышло так, что по воле проведения Маэглин оказался захвачен орками и уведен в Ангбанд.

Ни трусом, ни слабаком Маэглин не был, однако те жестокие пытки, которым он был подвергнут, сломили его дух, и в конце концов он купил себе жизнь и свободу, раскрыв Морготу местонахождение Гондолина и удобные для нападения подступы к нему.

Невозможно было передать словами охватившее Моргота злобное торжество; на радостях он пообещал Маэглину титул правителя Гондолина в качестве его вассала, и Идриль Келебриндаль в придачу. И мысли об Идриль, а также ненависть к Туору, позволили Маэглину легче перенести факт своего предательства, самого позорного за всю историю Прежних Дней.

Моргот отправил его обратно в Гондолин, чтобы там никто ничего не заподозрил, обнаружив его исчезновение. Маэглину было приказано содействовать захвату города изнутри, когда придет час; и тот вернулся в королевский дворец, сияя фальшивой улыбкой на лице и нося в сердце черную змею предательства, в то время как мрачные предчувствия все сильнее охватывали Идриль.

И в год, когда Эарендилю исполнилось семь лет, Моргот посчитал время благоприятным и бросил на Гондолин полчища своих балрогов, орков и волков; вместе с ними пришел и целый выводок драконов Глаурунга, одним своим видом наводивших страх. Воинство Моргота пришло с северных круч, где горы были наиболее высокими, а стража — наименее многочисленной; и случилось это прямо во время празднества, называемого Вратами Лета, когда весь народ Гондолина, собравшийся у стен города, ожидал восхода солнца и в предвкушении пел радостные песни.

Однако багровое зарево осияло вовсе не восточные, а северные холмы; вражеская армия беспрепятственно промаршировала к самым стенам Гондолина, и город был осажден безо всякой надежды на избавление. Немало спето об отчаянных подвигах глав благородных родов и их доблестных воинов, не последним из числа которых был Туор, в "Падении Гондолина"; о сражении Эктелиона Источника с Готмогом, повелителем балрогов, прямо на площади короля, где они поубивали друг друга; и о защитниках башни Тургона, стоявших до последнего — пока башня не была разрушена, погребя под собой отважных домочадцев Тургона и его самого.

Туор помчался на поиски Идриль, однако Маэглин первым успел наложить руки и на нее, и на Эарендиля; Туор сразился с ним на городских стенах, и одержал верх. Тело Маэглина рухнуло вниз, кувыркаясь по каменистым склонам Амон Гварет, после чего замерло в охватившем подножье холма пламени. Затем Туор с Идриль повели остатки гондолинцев, которых сумели найти и собрать вместе в суматохе горящего города, и повели к приготовленному Идриль тайному выходу. О нем военачальникам Ангбанда ничего не было известно, к тому же им и в голову не могла прийти мысль, что кто-то из беглецов решится избрать путь на север, к высочайшему отрезку горной цепи, и при том находившемуся ближе всего к Ангбанду.

Вездесущий дым и пар, поднимавшийся из быстро высыхающих прекрасных фонтанов Гондолина под действием жаркого дыханья драконов севера, накрыли долину Тумладен скорбными туманами; однако это сыграло Туору и ведомой им компании лишь на руку, поскольку от выхода из туннеля и до подножья гор им предстояло пересечь открытое пространство. Несмотря на отчаяние и не особенно надеясь на успех предприятия, они принялись карабкаться в горы, где было холодно и опасно; а меж тем среди них было немало женщин и детей, не говоря уже о раненых.

Переход, названный впоследствии Кирит Торонат, "Орлиным перевалом", был поистине ужасен; в тени высочайших пиков вилась по горным склонам узенькая тропа, по правую сторону от которой вздымались отвесные каменные стены, а по левую зияла бездна.

И на этой узкой дороге, где каждый неверный шаг мог стать роковым, на них напали орки, ибо Моргот расставил дозоры по всей длине опоясывавших долину гор; да еще балрог был с ними. Положение казалось безвыходным, и сомнительно, чтобы беспримерная отвага златовласого Глорфинделя, главы дома Золотого Цветка Гондолина, помогла им выбраться отсюда живыми, кабы не вовремя подоспевший на помощь Торондор.

Немало песен было сложено впоследствии о дуэли Глорфинделя с балрогом на остром выступе скалы; оба рухнули с него в пропасть, чтобы найти там свою смерть. Однако прилетевшие орлы ринулись с небес на орков, и те, вереща, отступили; все они были либо убиты, либо сброшены в бездну, так что слухи о беглецах из Гондолина еще долго не доходили до ушей Моргота. Затем Торондор поднял из пропасти тело Глорфинделя, и его похоронили в каменном кургане чуть в стороне от тропы. Курган этот спустя какое-то время покрылся зеленой порослью, и на голом камне зацвели желтые цветы.

Так, возглавляемые Туором, сыном Хуора, остатки гондолинцев перевалили через горы и спустились в долину Сириона; пройдя трудными и опасными дорогами через пограничье, они оказались в конце концов в Земле Ив, Нан-татрен, хранимые и оберегаемые силой Ульмо, что текла в водах великой реки. Здесь они остановились на некоторое время, чтобы залечить раны и набраться сил; лишь печаль их ничто исцелить не могло. Они устроили поминальный пир в память о Гондолине и погибших там эльфах — девах и женах, и воинах короля; о всеми любимом Глорфинделе было спето на этом пиру немало песен, скорбным эхом отдававшихся средь ив Нан-татрен на закате уходящего года.

Тогда же Туор сложил песнь для своего сына Эарендиля, в которой рассказывал о приходе Ульмо, Повелителя Вод, к берегам Невраста в былые времена; и тяга к морю пробудилась в его сердце, как и в сердце его сына. Поэтому Идриль с Туором вскоре покинули Нан-татрен и направились по течению реки на юг, к морю; там они поселились у устий Сириона, присоединившись к компании тех, кто незадолго до их прихода бежал сюда из Дориата вместе с дочерью Диора Эльвинг. И когда до острова Балар дошли вести о падении Гондолина и смерти Тургона, Эрейнион Гил-галад, сын Фингона, был провозглашен верховным королем Нольдор в Средиземье.

Но Моргот посчитал свой триумф полным, и не придавал никакого значения сыновьям Феанора с их клятвой, что ни разу не причинила ему хоть сколько-нибудь ощутимого вреда, а напротив — всегда верно служила ему на пользу. И он довольно смеялся, размышляя о своих успехах, и нисколько не сожалел об утрате украденного у него сильмариля — он рассчитывал на то, что благодаря этому камню Средиземье очистится от последних остатков Эльдар. Но если даже он знал о поселении у вод Сириона, то ничем этого не выдавал, поджидая удобного для себя момента и давая время прорасти брошенным им семенам лжи, а злополучной клятве Феанора — учинить новое зло.

А тем временем близ устий Сириона крепчал и множился смешанный эльфийский народ, состоявший из уцелевших дориатцев и гондолинцев; были среди них и перебравшиеся сюда с острова Балар моряки Кирдана, любившие волны и кораблестроительное ремесло, и предпочитавшие селиться ближе к побережью Арверньен, находившегося под защитой Ульмо.

Утверждают, что именно в тот час Ульмо пришел из глубин своих морей в Валинор, чтобы поведать Валар нуждах и печалях эльфов; он призывал их даровать Эльдар прощение и спасти их от все возрастающей власти Моргота, а также отвоевать сильмарили, ибо в них одних на сей день сохранился свет Дней Блаженства, когда Деревья еще сияли в Валиноре. Манве его призывы не тронули; но кто может сказать, что происходило в тот момент в его сердце?

Мудрые говорят, что час тогда еще не настал, и что лишь один избранный мог говорить от лица эльфов и людей, прося от их имени прощения за все прегрешения, и рассчитывать на внимание Валар. А клятву Феанора, скорее всего, отменить не мог и сам Манве, и оставалось лишь ждать, пока она не изживет сама себя и сыновья Феанора не откажутся от сильмарилей, на которые до сих пор так неразумно претендовали. Ведь свет, заключенный в этих камнях, был создан самими Валар.

Туор тем временем, почувствовав приближение старости, стал все отчаяннее стремиться к морю, и оно с каждым днем все сильнее завладевало его сердцем. Поэтому он построил большой корабль, и назвал его Эарраме, что означает "Морское Крыло". Вместе с Идриль Келебриндаль он поднял на нем паруса и отправился навстречу закату; больше о нем предания и песни тех лет ничего поведать не могут. Однако впоследствии в песнях можно встретить упоминания о том, что Туор, единственный из смертных, удостоился чести быть причисленным к старшей расе, и присоединился к полюбившимся ему Нольдор. И дальнейшая судьба его была отличной от судеб людей.

ГЛАВА 24. О путешествии Эарендиля и Войне Гнева

Сиятельный Эарендиль стал повелителем народа, обитавшего у устий Сириона, и женился на прекрасной Эльвинг, которая родила ему Эльронда и Эльроса, прозванных Полуэльфами. Но покоя Эарендиль найти не мог, и частые поездки вдоль побережья Ближних Земель только усугубляли его беспокойство. Две задачи родились в его сердце, связанные воедино его неизменной любовью к морским просторам. Во-первых, он планировал отправиться в плавание по следам так и не возвратившихся назад Туора и Идриль; во-вторых, он надеялся, что ему удастся разыскать дальний берег и успеть перед смертью донести туда послание от эльфов и людей Валар, обитавшим на Западе, и попытаться вызвать в их сердцах сострадание к постигшим Средиземье бедам.

Эарендиль давно уж сдружился с Кирданом Кораблестроителем, поселившимся на острове Балар с теми из своих эльфов, что сумели пережить нападение и разграбление гаваней Бритомбар и Эгларест и бежать. Кирдан и предоставил ему помощь в постройке Вингилота — "Пенного Цветка", прекраснейшего из воспетых в песнях корабля; сделан он был из белой древесины, взятой из березовых рощ Нимбретиль, с позолоченными веслами и парусами цвета лунного серебра. В балладе о Эарендиле рассказывается о множестве его приключений в диких нехоженых землях да на морских просторах и островах; а Эльвинг тем временем с тоской и печалью на сердце дожидалась его возвращения у устий Сириона.

Ни Туора, ни Идриль Эарендилю найти не удалось, как и подступиться к надежно оберегаемым чарами и тенями берегам Валинора, где корабль его каждый раз останавливали встречные ветра. Долго ли, коротко ли, Эарендиль соскучился по жене и повернул корабль к берегам Белерианда. Сердце подсказывало ему поторопиться, поскольку во сне к нему неожиданно пришло чувство тревоги; и ветра, что не позволяли ему плыть дальше на запад, теперь быстро несли его корабль домой.

Тем временем до Маэдроса дошли вести о том, что Эльвинг жива и обитает близ устий Сириона, и сильмариль находится у нее. Однако на сердце его было тяжело после свершенного в Дориате, и он, горько раскаиваясь в учиненной резне, решил ничего не предпринимать по этому поводу. И все же по прошествии некоторого времени неисполненная клятва вернулась, чтобы терзать его и его братьев; им пришлось оставить свои занятия и вновь собраться вместе. Затем они отправили в Гавани посланца с уверениями в дружбе, но одновременно с твердым требованием вернуть сильмариль.

Ни Эльвинг, ни остальные эльфы не пожелали отдать им драгоценность, что с таким трудом добыл Берен и носила прекрасная Лютиен, и из-за которой был убит Диор. И меньше всего на свете им хотелось принимать такое решение, пока их повелитель Эарендиль находился в плавании, поскольку им казалось, что сильмариль обладает целебным свойствами, и приносит благословение на их дома и корабли. Это и стало причиной последнего и самого жестокого из избиений эльфов эльфами; так свершилось третье из худших зол, принесенных проклятой клятвой.

Оставшиеся в живых сыновья Феанора внезапно обрушились на изгнанников Гондолина и остатки народа Дориата, и перебили всех. Но в битве той часть их воинов участвовать отказались, а некоторые и вовсе перешли на другую сторону и были убиты, защищая Эльвинг от их собственных лордов (ибо таковы были скорбь и замешательство, царившее в сердцах Эльдар в те дни). И все же Маэдросу с Маглором удалось одержать победу, хотя они и остались последними из сыновей Феанора; Амрод с Амрасом в тот день были убиты.

Корабли Кирдана и верховного короля Гил-галада, спешившие на помощь эльфам Сириона, пришли слишком поздно; ни Эльвинг, ни ее сыновей обнаружить не смогли. Тогда те единицы, что сумели пережить резню, присоединились к Гил-галаду, отправившись с ним на Балар. Они и поведали, что Эльроса с Эльрондом захватили в качестве пленников, а Эльвинг с сильмарилем на груди бросилась в море.

Таким образом, Маэдросу и Маглору камень не достался; однако он не был утерян. Ульмо, подняв Эльвинг на поверхность, превратил ее большую белую птицу, на груди которой сиял, словно звезда, сильмариль, и она полетела искать своего возлюбленного Эарендиля.

Ночной порой стоявший у руля Эарендиль заметил, как она летела к его кораблю, подобная стремительному белому облачку на фоне луны; ему она показалась странно движущейся звездой над морскими волнами, бледным мерцающим огоньком на крыльях ветров. В песнях рассказывается, что Эльвинг в спешке рухнула на палубу Вингилота с такой силой, что от удара едва не умерла; Эарендиль бережно поднял ее и отнес к себе в каюту. Но каково же было его удивление, когда наутро он обнаружил вместо птицы спящую рядом жену, чьи волосы разметались и по подушке, и по его лицу.

Горько печалились Эарендиль с Эльвинг о разрушении гаваней Сириона и пленении своих сыновей, страшась того, что сыновья Феанора могли их убить. Однако Эльросу и Эльронду это не грозило; Маглор проявил сострадание и хорошо о них заботился, и, как бы неправдоподобно это ни звучало, между ними вскоре завязалась дружба. Ведь к тому времени Маглор давно уж был по горло сыт своей ужасной клятвой, и с радостью отрекся бы от ее исполнения.

Но Эарендиль посчитал, что для них не осталось более в Средиземье надежд, и в отчаянии вновь повернул свой корабль на Запад; на сей раз Эльвинг была вместе с ним. Частенько он стоял на носу корабля с сиявшим в обруче на голове сильмарилем; и чем ближе они подплывали к берегам Амана, тем ярче он сиял. Мудрецы утверждают, что именно сила священного камня позволила им войти в те воды, где плавали до сих пор лишь корабли Телери. Достигнув Зачарованных островов, Вингилот сумел преодолеть их противодействие; так они оказались в Сумрачных морях и впервые взглянули на Одинокий остров Тол Эрессеа, однако не стали задерживаться, чтобы побывать на нем. В конце концов они бросили якорь в заливе Эльдамар, и Телери, увидав приплывший с Востока корабль, были несказанно изумлены. Они издалека заметили испускаемый сильмарилем свет, ставший к тому времени неимоверно ярким. Так Эарендиль первым из смертных высадился на не ведающие смерти берега.

На палубе остались стоять три моряка — Фалатар, Эреллонт и Айрандир; то были три верных товарища, избороздивших с ним все моря. Им Эарендиль сказал:

— На берег я спущусь один, чтобы вы не навлекли гнев Валар и на себя. Мне же придется рискнуть, ради блага Двух Рас.

— Но в таком случае мы разлучились бы навеки, — возразила Эльвинг. — А я готова разделить с тобою любые опасности.

С этими словами она спрыгнула в пенящуюся у берега воду и подбежала к нему; Эарендиль не обрадовался, поскольку серьезно опасался гнева Повелителей Запада, который те могли обрушить на головы пришельцев из Средиземья, осмелившихся ступить на берег Амана. Однако делать было нечего, и они с женой попрощались со своими спутниками; как показало время — навсегда.

Затем Эарендиль обратился к Эльвинг:

— Подожди меня здесь; ибо весть эту я должен принести один, как велит предначертание.

И он в одиночку отправился вглубь берега, вскоре добравшись до ущелья Калакарья. Здесь было тихо и пустынно; ибо Эарендиль, как прежде Моргот с Унголиант, подгадал час своего прихода ко времени празднества, на которое все местные эльфы отправились в Валимар или чертоги Мандоса на Таникветиле, оставив лишь несколько стражей на стенах Тириона. Благодаря сиявшему у Эарендиля во лбу сильмарилю они заметили его приближение издалека, и поспешно отправили гонцов в Валимар.

Эарендиль тем временем вскарабкался на зеленый холм Туны, никого не встретив на пути; он вошел в Тирион, но улицы его были пустынны. Тяжело стало у него на сердце при мысли о том, что зло сумело проникнуть даже в Благословенное Царство. Он побрел по опустевшим переходам Тириона, и пыль, вздымаемая полами его одежд, была алмазной; так что к тому времени, как Эарендиль взошел по длинной белой лестнице, он с ног до головы от нее блестел. Он стал кричать и звать кого-нибудь на всех известных ему эльфийских и человеческих языках, но ответа не было. Поэтому он, скрепя сердце, решил покинуть Тирион и вернуться к морю. Однако едва он встал на ведущую к побережью дорогу, как некто появился на склоне холма и громко его окликнул:

— Приветствую тебя, Эарендиль, величайший из мореходов, пришедший нежданно туда, где его прихода долго ждали, но уже почти отчаялись дождаться. Приветствую тебя, Эарендиль, несущий свет, предшествовавший Солнцу и Луне! Привет тебе, гордость Детей Земли, звезда во тьме, мерцающая на закате и блистающая в свете утра!

То был голос Эонве, вестника Манве, пришедшего из Валинора, чтобы проводить Эарендиля к Высшим Силам Арды. И Эарендиль последовал за ним в Валинор, во дворцы Валимара, чтобы никогда уже не вернуться в земли людей.

Валар собрались вместе, призвав даже Ульмо из морских глубин; и Эарендиль, встав перед ними, передал им послание Двух Рас. Он просил снисхождения к нольдорцам, предлагая принять во внимание все перенесенные ими беды; и просил помощи эльфам и людям в час крайней нужды. И мольбам его вняли.

Среди эльфов бытует предание, что после ухода Эарендиля, отправившегося искать свою жену Эльвинг, Мандос завел речь о его дальнейшей судьбе.

— Может ли смертный ступить на земли Амана при жизни, и при этом сохранить ее?

— Для этого он и был рожден, — ответил на это Ульмо. — Ответь-ка мне лучше на такой вопрос: является ли сын Туора Эарендиль представителем рода Хадора или же он сын Идриль, дочери Тургона из эльфийского рода Финве?

— Так ведь и нольдорцам, по своей воле отправившимся в изгнание, запрещено возвращаться сюда, — возразил на это Мандос.

Когда все, имевшие мнение, высказались, Манве вынес вердикт:

— Быть в этом вопросе по-моему. Опасность, которой подверг себя из любви к Двум Расам Эарендиль, не должна принести ему смерти, как и его жене Эльвинг, из любви к мужу разделившей с ним этот риск; однако им никогда уже не дано будет вернуться к эльфам и людям Средиземья. Вот мое решение: Эарендилю и Эльвинг, а также их сыновьям, будет предоставлен выбор, с какой из рас связать свои судьбы и кем считаться впредь.

Эарендиль отсутствовал долго, и Эльвинг стало одиноко и страшно на берегу; она побрела вдоль моря и вскоре оказалась близ Альквалонде, где на волнах покачивались корабли Телери. Встретив и тепло поприветствовав ее, Телери с любопытством и сочувствием выслушали ее рассказы о Дориате, Гондолине и бедах, постигших Белерианд. Здесь, в Лебединой Гавани, и обнаружил ее возвратившийся Эарендиль. Однако вскоре их обоих призвали в Валимар, где поведали о решении, что принял относительно их Повелитель Валар.

— Выбирай ты, — попросил Эарендиль жену, — лично я уже порядком устал от жизни.

И Эльвинг сделала выбор в пользу Перворожденных Детей Илюватара, в память о Лютиен; ради нее Эарендилю пришлось сделать то же самое, хотя сердце его склонялось скорее к расе людей, к которой принадлежал народ его отца.

Затем по велению Валар Эонве отправился к берегу Амана, где до сих пор стояли на якоре спутники Эарендиля, ожидавшие от него вестей. Эонве взял лодку и усадил в нее троих моряков, после чего Валар вызвали ветра, быстро понесшие моряков к востоку. Вингилот же был освящен и перенесен через весь Валинор к самому дальнему берегу мира; здесь он прошел сквозь Врата Ночи и поднялся прямиком на волны океанов небес.

Прекрасен и изумительно искусно сработан был этот корабль, несущей мерцающее, чистое и яркое пламя; у руля его стоял Эарендиль Моряк, все еще блиставший от пыли эльфийских алмазов, и сильмариль сверкал у него во лбу. Далеко заплывал он на своем корабле, даже в беззвездные пустоты; но чаще всего его можно было увидеть по утрам и вечерам, сверкающим на рассветах и закатах по возвращении в Валинор из своего плавания за пределами мира.

Эльвинг не сопровождала его в этих плаваниях, поскольку она не переносила межзвездного холода и пустоты и предпочитала землю, овеваемую теплыми ветрами с моря. Специально для нее на северном побережье Разделяющих морей была выстроена белая башня; сюда слетались отдохнуть и восстановить силы все морские птицы мира. Говорят, что Эльвинг вскоре выучила птичий язык, ведь ей и самой довелось некогда побывать одной из них. Птицы научили Эльвинг искусству полета, и крылья ее были снежно белыми с серебристо-серым. Временами она вылетала навстречу приближавшемуся к Арде Эарендилю, как в первый раз, когда Ульмо спас ее из морских пучин. Дальнозоркие эльфы с Одинокого острова частенько видели ослепительно-белую птицу, чьи белые перья закат окрашивал розовым, радостно парившую в небесах, приветствуя возвращавшийся в гавань Вингилот.

И когда Вингилот впервые поднял паруса на просторах небес, яркий и мерцающий, его появления никто не ожидал. Народы Средиземья с изумлением смотрели на новую звезду; посчитав ее знамением, они дали ей имя Гил-Эстель, Звезда Надежды.

Заметив ее однажды вечером на небе, Маэдрос спросил у Маглора:

— Не сильмариль ли это нынче сияет на Западе?

— Ежели это действительно тот сильмариль, что на наших глазах скрылся в морской пучине, то он был поднят оттуда властью Валар; так давай же порадуемся этому. Ибо теперь его великолепие озаряет всех, и в то же время он надежно защищен от зла.

Эльфов, поднимавших взгляды к небесам, стало оставлять отчаяние; Моргот же преисполнился дурных предчувствий.

И все же считается, что Моргот не ожидал нападения с Запада; так велика стала его гордыня, что он решил, будто никто впредь не осмелится вступить против него в открытый бой. Более того, он считал, что навсегда лишил Нольдор поддержки Повелителей Запада, и что те, пребывая в своем не ведающем забот царстве, оставят в покое его владения во внешнем мире. Ибо для Моргота жалость и сочувствие — настолько чуждые понятия, что он не в состоянии даже заподозрить их в ком-то другом.

Но тем временем воинство Валар готовилось к битве. Под их белоснежными знаменами шагали Ваньяр, народ Ингве, и те из Нольдор, кто не покинул берегов Амана; ими правил Финарфин, сын Финве. Мало кто из Телери выказал желание идти воевать, ибо они хорошо помнили учиненную Нольдор резню в Лебединой Гавани и угон их кораблей. Однако они все же прислушались к словам Эльвинг (чей отец, Диор Элухиль, был их родичем) и выделили достаточное количество кораблей и моряков, чтобы перевезти армию Валинора через море на восток. И все же Телери по прибытии остались на своих кораблях, и никто из них не ступил вновь на берег Ближних Земель.

О походе воинства Валар к северу Средиземья в преданиях почти не рассказывается; ведь в их рядах не было никого из тех эльфов, что влачили скорбное существование в Ближних Землях, успев перед тем свершить немало деяний великих и достойных сожаления. Так что об этом они узнают, от своих родичей в Амане, еще нескоро.

Но вот, наконец, силы Валинора объявились на восточном берегу, и рожок Эонве наполнил своими торжественными звуками небеса над Белериандом; и Белерианд был ослеплен блеском этих армий и силой их вооружения. Воинство Валар, молодое, прекрасное и вселяющее ужас в сердца противников, шло на север четким боевым строем, и горы дрожали от топота множества ног.

Встречу армий Запада и Севера назвали впоследствии Великой Битвой и Войной Гнева. На поле боя высыпали все вооруженные силы Моргота, а было их бесчисленное множество, не помещавшееся даже на равнине Анфауглит; и весь Север был охвачен пожаром войны.

Но у Моргота не было шансов. Балроги, за исключением тех, что успели попрятаться в недоступных пещерах в глубинах земли, были уничтожены; несметные легионы орков таяли, словно солома, охваченная яростным пламенем, или гонимые ураганным ветром листья. Выжило их совсем немного, так что в последующие годы они мало беспокоили обитателей Средиземья.

Жалкие остатки трех дружественных эльфам родов сражались на стороне Валар, сполна отомстив за смерть Барагунда и Барахира, Гальдора и Гундора, Хуора, Хурина и еще многих других своих правителей. Однако значительная часть людей, недавно пришедших с востока под предводительством Ульдора и других вождей восточников, встала на сторону Врага; и эльфы никогда об этом не забывали.

Видя, как погибает цвет его воинства, Моргот затрепетал, но не осмелился вступить в бой лично. Вместо этого он пустил в ход свои последние резервы: из пещер Ангбанда на свет выползли крылатые драконы, каких никто доселе не видывал. Их атака была такой неожиданной и яростной, что войска Валар были отброшены назад; ибо выход драконов сопровождался громом и молниями, не говоря уже о бушевавшем, словно в преисподней, огне.

И в этот час с небес спустился Вингилот, сиявший ровным белым светом, а вокруг него собралось огромное множество небесных птиц, возглавлял которых Торондор. В воздухе произошла великая битва, длившаяся весь день и всю долгую, исполненную тревог ночь. Незадолго до рассвета Эарендиль сразил Анкалагона Черного — самого свирепого из драконьей армии, и тот рухнул с небес на пики Тангородрима, попутно обрушив их. И когда взошло солнце, воинство Валар восторжествовало, ибо почти все драконы оказались повержены; укрепления Моргота были разрушены, и силы Валар спустились в глубокие подземелья, чтобы добить всех, кто там еще мог скрываться.

Моргот оказался в ловушке, но достойно принять поражение не пожелал. Он бежал в глубочайшую из своих нор и оттуда принялся умолять о мире и просить прощения; но его сбили с ног, повалили на землю лицом вниз и заковали в те самые цепи Ангайнор, в которых ему прежде уже довелось побывать. А железный венец его приспособили под ошейник, тяжесть которого потянула голову Моргота вниз, словно камень на шее. Однако предварительно из венца вынули два оставшихся сильмариля, ясным светом засиявших под открытым небом; камни поручили заботам Эонве.

Так потерпели сокрушительное поражение силы Ангбанда, и царство зла прекратило свое существование. Из глубин подземных темниц было освобождено великое множество рабов, никогда уже не надеявшихся увидеть солнечного света и широко раскрытыми глазами взиравших на новый, изменившийся мир. Ибо таким интенсивным и яростным было противостояние, что северные области мира оказались серьезно повреждены, и море с ревом заполнило огромные трещины, вызывая всеобщее замешательство. Реки высыхали или прокладывали себе новые русла, долины превращались в холмы, а холмы — в низины; именно в тот час исчезла с лица земли и великая река Сирион.

Эонве, от лица Повелителя Валар, призвал всех эльфов Белерианда покинуть Средиземье и вернуться в Аман. Однако Маэдросу с Маглором это предложение не пришлось по душе, и они стали готовиться, пусть и с большой неохотой, к отчаянной попытке исполнить свою пресловутую клятву. Ибо за сильмарили они готовы были драться даже против победоносного воинства Валинора, даже если это означало — вдвоем против всего мира. В общем, они послали Эонве требование немедленно вернуть сильмарили, что в давние времена были созданы их отцом, а затем украдены Морготом.

На это Эонве отвечал, что право обладания творениями их отца они утратили из-за множества непростительных деяний, совершенных ими в ослеплении клятвы, и в первую очередь — из-за убийства Диора и нападения на Гавани Сириона. Свету же сильмарилей предстояло отправиться на Запад, откуда он и был взят изначально; и Маэдрос с Маглором также должны были вернуться в Валинор и ждать решения своей участи, ибо лишь Валар Эонве отдаст священные камни.

Маглор, искренне раскаявшийся во всем свершенном, сказал брату:

— Клятва не запрещает нам ожидать своего часа, и может статься так, что в Валиноре все будет прощено и забыто, и у нас появится возможность достигнуть своей цели мирным путем.

На это Маэдрос отвечал, что ежели по возвращении в Аман им будет отказано в милости Валар, то клятва по-прежнему будет сковывать их, но надежд на ее исполнение там уже никаких не останется.

— Как знать, какая ужасная судьба может ждать тех, кто осмелится пойти против Валар на их собственной территории, или же задумает вновь принести на их священные земли войну?

Но Маглор не желал сдавать позиции.

— Если сами Манве с Вардой, кого мы призывали в свидетели клятвы, лишат нас возможности исполнить ее, разве это не будет означать, что она более недействительна?

— Но как достигнут наши голоса Илюватара, что за пределами мира? Ведь в своем безумии мы взяли в свидетели и его, призывая в случае нарушения клятвы Вечную Тьму на свои головы. Выходит, никто не обладает властью освободить нас от нее?

— Если это так, — отвечал Маглор, — то нас и впрямь ждет Вечная Тьма, сдержим мы клятву или нет; но в последнем случае мы, по меньшей мере, причиним своими действиями меньше зла.

Однако под конец он согласился с доводами Маэдроса, и они принялись строить план, как им наложить руки на сильмарили. И вот, переодевшись и замаскировавшись, они пришли ночью в лагерь Эонве и пробрались туда, где хранились камни. Убив охранников, они забрали сильмарили; но тут весь лагерь поднялся на ноги, и братьев окружили. Они приготовились подороже продать свои жизни, но Эонве запретил своим воинам убивать сыновей Феанора; никем не остановленные, они бежали прочь, унося с собой сильмарили.

Каждый из них взял себе по камню, решив так:

— Раз один из сильмарилей утерян для нас, а осталось два, как и нас самих, то совершенно очевидно, что наследство придется разделить поровну.

Но сильмариль нестерпимой болью жег руку Маэдроса; и тот осознал правдивость заявления Эонве о том, что они потеряли право на обладание сильмарилями, и что клятва их была тщеславна и напрасна. Исполнившись безысходности и сожалений, он бросился в ближайшую расщелину, в глубинах которой жарко пылал подземный огонь; он погиб, а сильмариль, что был у него с собой, провалился в самые недра Земли.

Рассказывают, что и Маглор недолго терпел причиняемую сильмарилем боль; в конце концов он бросил его в Море, и впоследствии долго блуждал по его берегам, напевая волнам песни, исполненные скорби и раскаяния. Ведь Маглор был одним из величайших певцов старины, уступая лишь Дайрону из Дориата; а к эльфийским народам он никогда более не возвращался.

Так сильмарили заняли назначенные им места: один в небесах, другой в огненном сердце мира, а третий — в морских пучинах.

***

В те дни началось активное строительство кораблей у берегов Западного Моря; оттуда многочисленный флот Эльдар отправился под парусами на Запад, чтобы никогда уже не вернуться в земли скорби и войны. Ваньяр с триумфом возвращались в Валинор под белыми знаменами; радость их победы омрачала лишь потеря сильмарилей из венца Моргота, ведь они прекрасно понимали, что драгоценности эти никому не удастся вновь найти и собрать вместе; для этого пришлось бы разобрать весь мир по кирпичикам.

Вернувшись на Запад, эльфы Белерианда поселились на Тол Эрессеа, Одиноком острове, что смотрит одновременно и на запад, и на восток; отсюда они могли свободно посещать Валинор. Манве вернул им свое благоволение и даровал прощение Валар; даже Телери согласились предать забвению давнюю обиду, и проклятие потеряло свою силу.

Тем не менее, не все Эльдалие решились оставить Ближние Земли, где так долго жили и столько всего перенесли; многие провели в Средиземье еще долгие, долгие века. Среди них был и Кирдан Кораблестроитель, и Келеборн из Дориата со своей женой Галадриэль — единственной из тех, что некогда увел Нольдор в изгнание, кто остался в Белерианде. Здесь же предпочел остаться и верховный король Гил-галад, а вместе с ним и Эльронд Полуэльф, избравший судьбу бессмертного Эльдар. А вот брат его, Эльрос, предпочел расу смертных. От этих братьев и потекла по венам людей кровь Перворожденных, смешанная с наследием божественных духов, существовавших еще до сотворения Арды; ведь они были сыновьями Эльвинг, дочери Диора, чьей матерью была Лютиен — дочь Тингола и Майи Мелиан. К тому же, матерью их отца Эарендиля была Идриль Келебриндаль, дочь Тургона из Гондолина.

А Моргота Валар вышвырнули сквозь Врата Ночи за Стены Мира, в Безвременную Пустоту, установив на этих стенах стражу; и Эарендиль с тех пор неусыпно бдит на небесных просторах. Однако семена лжи, посеянные великим и ужасным Мелькором, Морготом Бауглиром, Силой Тьмы и Ненависти, попали глубоко в сердца людей и эльфов, и не могли быть полностью искоренены; время от времени они прорастали и вновь приносили плоды зла, и случалось это даже в поздние эпохи.

***

На этом заканчивается Сильмариллион. Повествование его описывает времена от расцвета и красоты до заката и упадка; но таково было предначертание судеб Арды в те дни. Одни лишь Манве с Вардой знают, суждено ли прийти великим переменам, что исправят причиненный миру вред. Нам они этого не откроют, а в предсказаниях Мандоса ничего по этому поводу не найти.

АКАЛЛАБАТ

Падение Нуменора

Эльдар утверждают, что по приходе своем в мир люди оказались в Тени Моргота и быстро попали под его разлагающее влияние; Моргот отправлял к ним своих посланцев, и люди прислушивались к их лживым и коварным словам, страшась Тьму и почитая ее. Но были среди них и те, кого Морготу не удалось склонить ко злу, и эти люди покинули земли своих предков, отправившись на запад; ибо до них доходили слухи, что на Западе есть свет, который не может затмить никакая Тень. Этих прислужники Моргота преследовали со всей силой своей ненависти, и пути их были долгими и многотрудными; но все же в конечном счете им удалось добраться до побережья, войдя в Белерианд в дни Войны Сильмарилей. Людей этих на синдарине назвали Эдайн; они стали верными друзьями и соратниками Эльдар, проявив немало доблести и отваги в противостоянии с Морготом.

От этих-то людей и происходил по отцовской линии Эарендиль Светлый; в балладе о нем рассказывается, как незадолго до окончательной победы над Морготом он построил свой корабль Вингилот (который люди впоследствии назвали Ротинзилем), и в поисках Валинора отправился на нем в плавание по неизведанным морским просторам. Желанием его было от лица Двух Рас просить Валар смилостивиться над ними и помочь в час крайней нужды. За это эльфами и людьми он был прозван Эарендилем Благословенным, ибо ему удалось ценой невероятных усилий и вопреки многим опасностям достигнуть поставленной цели; именно благодаря ему из Валинора в Средиземье пришло воинство Повелителей Запада. Но сам Эарендиль никогда уже не возвращался к милым его сердцу берегам.

Во время Великой Битвы, когда Моргот был разбит, а Тангородрим разрушен, из числа людей лишь Эдайн сражались на стороне Валар, в то время как многие другие племена встали на сторону Врага. После победы Повелителей Запада те из них, кто не был уничтожен, бежали на восток, где до сих пор блуждали по бесплодным землям их сородичи, дикие и не ведающие законов, не признавая власти ни Валар, ни Моргота. Но приспешники зла сумели так запугать их, что вскоре подчинили себе, став среди них королями.

Валар, в свою очередь, не пожелали принимать участие в судьбах тех, кто не внял их призывам, вместо этого охотно приняв прислужников Моргота в качестве своих повелителей, и на долгое время предоставили их самим себе. Поэтому люди эти жили во тьме и вынуждены были сосуществовать со зловещими порождениям Моргота, которых тот насоздавал за времена своего правления — демонами, драконами, темными тварями да нечистыми орками, бывшими жуткими пародиями на Детей Илюватара. Стоит ли добавлять, что в большинстве своем люди не были довольны таким соседством.

Но вот Манве захватил Моргота и поместил его в Пустоте за пределами Мира, и тот уже не мог вернуться в Арду, покуда на своих тронах в Валиноре восседают Повелители Запада. И все же семена посеянного им зла проросли и распустились дурным цветом везде, где готовы были за ними ухаживать. Воля его сохранилась в мире и направляла его оставшихся прислужников, заставляя их и впредь противиться воле Валар и уничтожать тех, кто служил им. Повелителям Запада было хорошо об этом известно, и потому, когда Моргот был отправлен в изгнание, они собрались обсудить проблемы грядущего и принять решения касательно настоящего.

В итоге Эльдар они призвали вернуться за Запад, и те из эльфов, кто ответил на зов, поселились на Тол Эрессеа; на острове том есть гавань Авалонне, ближе всех прочих расположенная к Валинору, и высокий ее маяк всегда был первым, что видели моряки, приближавшиеся к берегам Не Ведающих Смерти Земель.

Три верных рода Отцов Людей также получили щедрое вознаграждение. К ним частенько приходил Эонве, учивший их многим наукам и премудростям; так что впоследствии эти люди обладали наибольшими знаниями и силой среди собратьев, и срок жизни их был более долог, нежели у прочих смертных народов. К тому же, Эдайн были подарены земли для проживания, не являвшиеся ни частью Средиземья, ни частью Валинора, будучи отделены от обоих берегов широкими морскими просторами; однако остров был все же ближе к Аману, нежели к Средиземью.

Оссе поднял его из морских пучин, Ауле привел в надлежащий вид, а Яванна украсила пышной растительностью; Эльдар, в свою очередь, разбили здесь цветники и устроили фонтаны вроде тех, что существовали на Тол Эрессеа. Землю эту Валар назвали Андор — Дарованная Земля, и звезда Эарендиля ярко засияла на Западе в знак того, что все готово, а также в качестве проводника по морским волнам; с радостью и восхищением смотрели люди на это серебряное пламя, сиявшее на пути Солнца.

Долго плыли Эдайн на Запад, следуя за путеводной Звездой, и стараниями Валар моря все это время были спокойными, небо безмятежно-чистым, а ветер попутным. На волнах играли бликами солнечные лучи, словно на осколках битого стекла, а носы их быстрых кораблей рассекали воду, вздымая снежно-белую пену. И так ярок был Ротинзиль, что даже после рассвета сиял на западном небосклоне, а в безоблачные ночи затмевал все ближайшие звезды. Поддерживая курс в том направлении, Эдайн оказались в конце концов вблизи приготовленных для них земель — Андора, золотистой дымкой замерцавшего на горизонте.

Сойдя на берег, они оказались в прекрасной и плодородной стране, и были моментально очарованы ею. Эдайн назвали ее Эленной, Землей Звезды, и Анадуне, Западной страной, что на высшем эльдарине звучало — Нуменоре.

Так появился народ, который на языке Серых эльфов называется Дунедайн: нуменорцы, благороднейшие среди людей. Однако даже им не удалось избежать рока, которым одарил Илюватар все человечество; нуменорцы были по-прежнему смертны, хотя продолжительность их жизней была значительно выше, и они не ведали болезней до тех пор, пока в Нуменор не пришло зло. Таким образом, у них были все условия для того, чтобы стать мудрым и великим народом, и нуменорцы во всем более походили на Перворожденных, нежели на своих собратьев-людей. Были они высоки — выше любых сынов Средиземья, и свет их глаз был подобен сиянию ярчайших звезд. Однако численность их росла медленно, ибо хотя среди них рожались дочери и сыновья, каждый еще прекраснее своих родителей, происходило это нечасто.

В старину главный город-порт Нуменора располагался посреди его западного побережья и назывался Андуние, ибо смотрел на закат. В центре же острова возвышалась высокая и крутая гора, Менельтарма, или Столп Небес. На ее вершине имелось святилище Эру Илюватара, открытое всем ветрам, и во всем Нуменоре не было других святилищ и храмов. У подножья горы строились усыпальницы королей, а неподалеку на холме возвышался Арменелос — прекраснейший из городов с башней-крепостью, возведенной Эльросом, сыном Эарендиля, которого Валар назначили первым из королей Дунедайн.

В жилах Эльроса и Эльронда текла кровь не только трех родов Эдайн, но еще — по материнской линии — Эльдар и Майяр; ведь их прародительницами были Идриль из Гондолина и Лютиен, дочь Мелиан. Валар действительно не могли забрать у людей дар смерти, которым наделил их сам Илюватар, однако сыновьям Эарендиля был предоставлен выбор, к которой из рас им принадлежать. Эльронд решил избрать судьбу Перворожденного и получил бессмертие, присущее эльфам. Но Эльрос предпочел стать правителем людей; однако и он прожил на свете намного дольше, чем любой из обитателей Средиземья. И все потомки его королевского дома унаследовали долголетие, необычное даже среди нуменорцев. Сам Эльрос прожил пятьсот лет, из которых правил нуменорцами четыреста десять.

Шли годы, и пока Средиземье погружалось в пучины варварства, забывая прежнюю мудрость и свет, Дунедайн жили под покровительством Валар и в дружбе с Эльдар, укрепляясь и духом, и телом. Народ этот не забывал своего языка и пользовался им, но их короли и лорды знали и могли разговаривать на эльфийском, который выучили еще в дни прежнего сотрудничества. Поэтому они свободно общались с обитавшими и на Эрессеа, и на западном побережье Средиземья эльфами. Ученые их освоили также высший эльдарин Благословенного Царства, ведь именно на нем записывались предания и песни с самого начала времен; они придумали письменность, свитки и книги, и хранили в них многие знания и летописи о расцвете и благоденствии их королевства, к настоящему времени безвозвратно утерянные.

Все благородные нуменорцы, помимо собственных, имели имена на эльдарине, так же как и все города и прочие прекрасные поселения, появившиеся в те времена в Нуменоре и на берегах Ближних Земель.

Дунедайн стали искусными ремесленниками, и если бы захотели, то с легкостью превзошли бы мощью своего вооружения любых злокозненных королей Средиземья; но меньше всего нуменорцы думали о войне и оружии. Превыше всех искусств они ценили искусство кораблестроения и мореплавания, и вскоре стали замечательными моряками, каких впоследствии не видывали моря. Путешествия по морским просторам были излюбленным занятием и хорошей школой жизни для их мужчин в нежные дни юности.

Правители Валинора запрещали им лишь заплывать на запад так далеко, что берега Нуменора скрывались из вида; долгое время Дунедайн этот запрет не беспокоил, ибо они не совсем понимали его цели. Манве же хотел, чтобы нуменорцы не соблазнялись поисками Благословенного Царства и не стремились обрести более того, чем уже были одарены. Ведь существовал риск, что в сердцах их пробудится зависть к бессмертию Валар и Эльдар, а также к их землям, где собрано все, что только есть или некогда было в мире.

Тогда Валинор еще оставался в видимом мире, где Илюватар разрешил Валар жить и править в память о том, какой могла бы быть Арда, кабы Моргот не вмешался и не бросил на нее свою тень. И нуменорцам было прекрасно об этом известно; временами, когда солнце было на востоке, а воздух — прозрачен и чист, они различали далеко-далеко на западном берегу сверкающий белый город с огромной гаванью и маяком. В те времена зрение нуменорцев было намного острее; но и тогда город был виден им лишь с вершин Менельтармы или высоких мачт корабля, заплывавшего на запад от берегов Нуменора настолько далеко, насколько это было позволено. А нарушать запрет Повелителей Запада они не осмеливались.

Лишь самые ученые из них знали, что город тот стоит вовсе не на берегу Благословенного Царства; что это — Авалонне, гавань Эльдар на Тол Эрессеа, самой восточной из Бессмертных Земель. Время от времени оттуда приплывали в Нуменор Перворожденные на своих безвесельных суднах, напоминавших стаю летящих от заката птиц. Они привозили нуменорцам множество даров: певчих птичек и благоухающие цветы, и обладавшие целебными свойствами травы; а однажды они привезли с собой росток Келеборна, Белого Дерева, что росло в сердце Эрессеа. Оно, в свою очередь, было отростком Галатилиона, Древа Туны — того подобия Тельпериона, что подарила Яванна эльфам Благословенного Царства. И подаренный росток, названный Нимлотом, был посажен во дворе короля в Арменелосе, где цвел по вечерам буйным цветом, наполняя ночные сумерки своим волшебным ароматом.

Таким образом, из-за запрета Валар Дунедайн плавали в те дни на востоке — от сумрачного Севера до жаркого Юга, заплывая даже до границ Внешней Тьмы; иногда они забирались и во внутренние моря, и огибали Средиземье, чтобы краешком глаза увидеть Утренние Врата на дальнем Востоке. Время от времени они появлялись и у берегов Средиземья, с жалостью и печалью глядя на его позаброшенные берега.

В те наступившие для человечества Темные Времена лорды Нуменора вновь ступили на западные берега Средиземья, и никто из их обитателей не посмел поднять на них оружия. Ведь люди, в большинстве своем жившие под покровом Тени, стали слабыми и пугливыми. Нуменорцы многому обучили этих людей; принесли им зерно и вино, научили сеять и молоть, обрабатывать дерево и камень, а также помогли упорядочить уклад их жизни, насколько это было возможно в землях, где неосторожных ждала быстрая смерть, а радость и покой только снились.

Жизнь обитателей Средиземья стала лучше, и там-сям на западных его берегах непроходимые леса стали отступать, и люди потихоньку сбрасывали с себя иго созданий Моргота, переставая бояться темноты. Память о высоких Морских Повелителях еще долго хранили их потомки, считавшие их богами и надеявшимися на то, что те когда-нибудь вернутся. Ведь в те времена нуменорцы подолгу в Средиземье не задерживались и не строили здесь собственных поселений; плавать на восток они не прекращали, однако сердца их неизменно стремились к западу.

Стремление это с годами все крепчало; нуменорцы захотели добраться до города бессмертных, что виднелся вдалеке, и самим обрести вечную жизнь, исполненную непрекращающегося блаженства. С течением времени и возрастанием их могущества желания эти становились все сильнее, беспокоя и тревожа умы нуменорцев. Ведь несмотря на то, что Валар наградили Дунедайн изрядным долголетием, они не смогли избавить их от бремени старения и постепенного угасания, завершавшегося смертью. Даже их короли, потомки Эарендиля, не были от этого застрахованы; а в глазах Эльдар продолжительность их жизней и вовсе казалась мгновением.

Так тень зла пала на Нуменор; возможно, в том была повинна и воля Моргота, до сих пор не покинувшая этот мир. Нуменорцы стали роптать, поначалу про себя, а затем открыто выражая свое недовольство роком людей; но чаще всего высказывались против Запрета плыть на Запад.

— Разве справедливо, что Повелители Запада живут там в свое удовольствие, не ведая ни забот, ни смерти, в то время как мы здесь стареем и умираем, после чего уходим неведомо куда, оставляя все нажитое и созданное нами? — говорили они меж собой. — А вот Эльдар живут вечно — даже те из них, что некогда взбунтовались против Валар. Мы сумели подчинить себе все моря, и нет на свете таких вод, где не смогли бы проложить себе путь наши корабли; так почему бы нам не отправиться к нашим друзьям в Авалонне?

Были и совсем отчаянные, призывавшие плыть к самому Аману, чтобы хоть краем глаза взглянуть на сиятельную обитель Богов.

— Разве мы не стали самыми могущественными среди народов Арды? — вопрошали они.

Когда слова эти эльфы передали Валар, Манве был серьезно опечален; он понял, что над Нуменором сгущаются тучи, способные затмить его блистательный полдень. Тогда он отправил к Дунедайн посланцев, предельно откровенно поведавших королю и всем, кто пожелал услышать, о судьбах рас и устройстве мира.

— Судьбы мира, — сказали они, — подвластны лишь Единому, который создал его. И даже если бы вам удалось преодолеть все преграды и достичь берегов Амана, Благословенного Царства, то все равно вы не сумели бы обрести желаемого. Ибо не земли Манве делают его народы бессмертными, но Бессмертные, обитающие там, делают эти земли священными. А вы бы лишь постарели и зачахли там скорее, словно мотыльки, слетевшиеся на слишком жаркий огонь.

— Но ведь Эарендиль, мой праотец, до сих пор жив, — возразил король. — Разве он теперь живет не в землях Амана?

— Тебе прекрасно известно, что его судьба отлична от судеб прочих смертных, — отвечали ему. — Он был причислен к Перворожденным, что не ведают смерти; однако с условием никогда более не возвращаться в земли людей. Но ты и твой народ не принадлежите к Перворожденным, вы люди, какими Илюватар создал вас. Сдается нам, что возжелали вы обладать дарами обеих рас; захотели — поплыли в Валинор, надоело — вернулись обратно. Так невозможно, да Валар и не способны забрать у вас дар Илюватара. Вы говорите, мятежные Эльдар не понесли наказания, оставшись бессмертными; однако вечная жизнь — это их судьба, а вовсе не наказание или награда. Они привязаны к этому миру и не могут покинуть его до тех пор, пока он существует; жизнь мира — это и их жизнь. Вы говорите, что вы несправедливо наказаны смертью из-за тех людей, что воевали против Валар; однако смерть изначально не была наказанием. Напротив, вы способны покинуть этот мир, вы не привязаны к нему ни в надежде, ни в отчаянии. Еще вопрос, кому из нас следует завидовать.

— Но как же нам не завидовать Валар, и даже самым последним из бессмертных? От нас требуют слепой веры и надежды безо всяких гарантий, ибо мы не знаем, что ожидает нас впереди. Но ведь мы не меньше вашего любим Землю и не хотели бы расставаться с ней.

На это посланцы ответили:

— Замысел Илюватара относительно вас неведом даже Валар, ибо он не открыл им всего, чему предстоит свершиться. Нам известно лишь одно: ваш дом не здесь — ни в землях Амана, ни где-либо в пределах Мира. А судьбы людей, их смертность — то первый дар Илюватара. Нежелательным он стал лишь после того, как люди оказались в тени Моргота, и показалось им, что их окружает тьма, страшившая их; и многие из них воспротивились и не желали умирать, цепляясь за нее до последнего. Мы, несущие бремя жизни вечно, не можем полностью осознать смерти; однако если это начало беспокоить вас, значит, Тень вновь накрыла вас и охватила ваши сердца. Поэтому, хоть вы и Дунедайн, величайшие из смертных, избежавшие некогда Тени и браво сражавшиеся против нее, мы вынуждены вас предостеречь. Воля Илюватара — закон; Валар убедительно просят вас не отрекаться от своего предначертания, иначе вскоре оно станет для вас тяжелым бременем. Надейтесь вместо этого, что в конце все ваши сокровенные желания исполняться; ведь любовь к Арде вложена в ваши сердца Илюватаром, а он ничего не делает без причины. Однако цели его, возможно, станут ясны лишь по прошествии многих поколений людей; и открыты они будут не Валар, а вам, людям.

Происходило это в дни правления Тар-Кирьятана Корабела, и сына его Тар-Атанамира; оба были людьми гордыми и алчными, и вместо того, чтобы безвозмездно помогать жителям Средиземья, желали поскорее обложить их данью. Именно с Тар-Атанамиром и говорили посланцы; то был тринадцатый король, и при нем королевство Нуменора достигло своего наибольшего могущества за последние две тысячи лет, придя к расцвету своего благосостояния, если не сил.

Но Атанамиру советы посланцев пришлись не по вкусу, и он пропустил их мимо ушей, подав тем самым пример большинству своих подданных; они по-прежнему желали избежать смерти, и жить надеждами их не устраивало. Сам Атанамир прожил до глубокой старости, цепляясь за жизнь всеми правдами и неправдами; он был первым из нуменорцев, решившимся на такое. Атанамир отказывался умирать до тех пор, пока не стал совсем беспомощным и не впал в маразм; и корону сыну во цвете зрелости не передал, как это было принято. Ведь правители Нуменора, чьи жизни были достаточно долгими, женились поздно, и королевскую власть передавали своим сыновьям по достижении ими полной зрелости тела и духа.

И только когда Атанамир помер, королем стал его сын Тар-Анкалимон, смотревший на мир примерно так же, как отец; во времена его правления народ Нуменора оказался расколот на два лагеря. Большая часть нуменорцев называла себя людьми короля, и в своей гордыне они отреклись от Эльдар и Валар. Другая и меньшая часть называлась Элендили — друзьями эльфов; ибо несмотря на то, что они оставались преданными королю и дому Эльроса, они желали сохранить и дружбу с Эльдар, и прислушивались к словам Повелителей Запада. Но даже они, сами себя называвшие Верными, не сумели полностью избежать дурного влияния, вследствие чего мысли о смерти серьезно беспокоили и угнетали их.

Так благоденствие Западной Страны оказалось под угрозой, хотя могущество и великолепие ее продолжали возрастать. Нуменорцы и их короли по-прежнему сохраняли свою мудрость, и если даже они не любили Валар, то, по крайней мере, остерегались. Они не осмеливались в открытую нарушить запрет на плавание к Западу, и продолжали направлять свои суда на восток. Но страх перед смертью становился все плотней и материальнее, и нуменорцы старались откладывать ее до последнего. Именно в те времена начали строиться пышные усыпальницы, а ученые стали искать средство возвращения усопших к жизни, или хотя бы продления ее. Единственным результатом, однако, стало открытие способа сохранить тело мертвеца нетленным, и нуменорцы вскоре наполнили землю молчаливыми склепами, во тьме которых был заключен их навязчивый страх смерти.

Живущие же предпочитали предаваться удовольствиям и развлечениям, пока это возможно, и стремились накопить как можно больше богатства. Однажды, уже после правления Тар-Анкалимона, дары первых фруктов Илюватару оказались не приняты, и люди стали все реже и реже посещать Святилище на вершине Менельтармы, возвышавшейся посреди их страны.

Примерно тогда и появились первые крупные поселения нуменорцев на берегах Ближних Земель; ибо их собственной земли им было уже мало, и они не находили там себе покоя, желая богатств и власти в Средиземье, раз уж пути на Запад закрыты. Они построили там большие гавани и возвели высокие башни, куда переселилось немало нуменорцев; но отныне они стали местным обитателем не столько помощниками и наставниками, сколько господами и повелителями, а также сборщиками податей. Вместительные нуменорские корабли ласточками неслись на восток, а возвращались гружеными и потому медлительными. Власть и богатство королей Нуменора неуклонно умножались; они вели разгульный образ жизни и просто купались в золоте да серебре.

Во всем этом друзья эльфов предпочитали не участвовать. Отныне только они и появлялись на севере и в землях Гил-галада, поддерживая дружбу с эльфами и помогая им против Саурона. У них даже была своя гавань близ устья Андуина Великого, называвшаяся Пеларгир. Но король людей отдавал предпочтение рейсам на юг, за новыми богатствами. В людских преданиях тех дней осталось немало упоминаний о нуменорских лордах и крепостях, и отзывы далеко не всегда оказывались теплыми.

Рассказывают, что именно в ту Эпоху в Средиземье вновь объявился Саурон; влияние его было велико, и он продолжал сеять зло, которому учился у самого Моргота, будучи одним из могущественнейших его прислужников. В дни правления Тар-Минастира, одиннадцатого короля Нуменора, Саурон уже успел утвердиться в землях Мордора, где и возвел свою крепость Барад-дур. С тех пор он стремился захватить власть во всем Средиземье, стать королем всех королей и едва ли не богом для людей.

Нуменорцев Саурон люто ненавидел за деяния их предков и древний союз с эльфами и Валар; не забывал он и помощи, которую предоставил Гил-галаду Тар-Минастир, когда было выковано Одно Кольцо и между Сауроном и эльфами Эриадора началась война. Теперь же, прознав о том, что Нуменор находится в зените своего могущества и благосостояния, Саурон возненавидел их еще больше. К тому же, он опасался того, что нуменорцы вторгнутся в его земли и лишат его владычества над Востоком. И все же еще долгое время Саурон не осмеливался бросить вызов Морским Повелителям, держась на удалении от побережья.

Однако коварство Саурона не знало границ. Рассказывают, что среди тех, кого ему удалось подчинить своей воле посредством Девяти Колец, были и могущественнейшие из повелителей нуменорцев. И когда Улайри стали теми, кого впоследствии назвали Призраками и Рабами Кольца, а могущество и власть Саурона над людьми были как никогда велики, он начал нападать на твердыни нуменорцев на побережье великого моря.

В те дни Тень еще сильнее сгустилась над Нуменором; продолжительность жизни королей дома Эльроса уменьшилась из-за их нежелания принимать смерть, и они винили в том Валар. Когда девятнадцатый по счету король принял скипетр своих отцов, он сошел с трона и поименовал себя Адунахор, Повелитель Запада, не пожелав брать себе имя на любом из эльфийских языков и запретив своему народу пользоваться ими в его присутствии. Тем не менее, в Списке Королей он был записан на высшем эльфийском, как Херунумен, поскольку так велела давняя традиция, нарушить которую короли не осмелились в страхе перед возмездием.

Верные посчитали это имя чересчур дерзким, поскольку так издревле называли Валар; сердца их разрывались между преданностью роду Эльроса и благоговением к истинным Повелителям Запада. Однако худшее было еще впереди. Ибо Ар-Гимильзор, двадцать второй король Нуменора, оказался ярым противником Элендили. В дни его правления Белое Древо лишилось должной заботы и начало потихоньку увядать; к тому же, король окончательно запретил пользоваться эльфийскими языками и сурово наказывал тех, кто выходил встречать корабли из Эрессеа, что по-прежнему тайно причаливали к западным берегам Нуменора.

Элендили обитали в основном на западе Нуменора; но Ар-Гимильзор приказал всех, кого из них обнаружат, насильно переселить на восток, где за ними надлежало бдительно приглядывать. Основное поселение Верных вскоре оказалось у гавани Роменна; отсюда они продолжали плавать к северу Средиземья и общаться с обитавшими там Эльдар, подданными Гил-галада. Королям Нуменора было об этом известно, но чинить препятствий они не стали, поскольку им было только на руку, если Элендили покинут их земли и решат не возвращаться обратно.

Ибо они были твердо намерены положить конец дружбе между людьми и эльфами Эрессеа, которых прозвали шпионами Валар; они опасались, что об образе их жизни и дальнейших планах станет известно Повелителям Запада. Впрочем, на это они надеялись напрасно, поскольку Манве прекрасно знал обо всем происходящим, и короли Нуменора давно уж навлекли на себя гнев Валар. Манве отказал им в дальнейшей поддержке и защите, а корабли Эрессеа никогда более не появлялись на фоне заката, и гавань Андуние пришла в запустение.

Лорды Андуние считались наиболее благородными и влиятельными после членов королевской династии; они также принадлежали к дому Эльроса, будучи потомками Сильмариен, дочери Тар-Элендиля, четвертого короля Нуменора. Лорды эти были неизменно преданы королям, и держащие Скипетр, в свою очередь, всегда прислушивались к их словам. Вместе с тем они с самого начала дружески относились к Эльдар и почитали Валар; поэтому, когда над Нуменором простерла свои крылья Тень, они старались по мере сил облегчить участь Верных. Однако долгое время им приходилось скрывать свою позицию по этому поводу, и склонять сердца королей к правильным решениям лишь мудрыми советами.

Была в Нуменоре леди поразительной красоты, звали которую Инзильбат; матерью ее была Линдорие, сестра Эарендура, повелителя Андуние в дни правления Ар-Сакальтара, отца Ар-Гимильзора. Гимильзор взял ее в жены против воли, ибо в сердце своем леди была из Верных, как учила ее мать; однако короли к тому времени возгордились сверх всякой меры и не терпели, когда шли поперек их желаниям. Таким образом, между Ар-Гимильзором и его королевой не было никакой любви, как и между их сыновьями. Старший, Инзиладун, пошел в мать и статью, и характером; но младший, Гимилькад, пошел по стопам отца, со временем превзойдя того и самодовольством, и упрямством. Кабы то позволяли законы, Ар-Гимильзор охотнее передал бы скипетр именно ему, а не старшему.

Тем не менее, скипетр достался Инзиладуну, и он взял себе имя на эльфийском, как в старину — Тар-Палантир. Ибо был он человеком дальновидным настолько, что даже противники считали его настоящим провидцем. Во время его правления Верные получили передышку; король возобновил походы к Святилищу Эру на вершине Менельтармы, о котором Ар-Гимильзор предпочел начисто позабыть. Белое Дерево он приказал окружить должной заботой и однажды предрек, что когда Дерево погибнет, прервется и династия нынешних королей.

Однако раскаяние Тар-Палантира уже не могло примирить Валар с пренебрежением, выказывавшимся его предками и в котором значительная часть нуменорцев до сих пор каяться не спешила. Гимилькад, обладавший среди них влиянием и бывший неразборчивым в средствах, возглавил тех нуменорцев, что называли себя людьми короля, и бросил вызов власти своего брата так открыто, как только осмелился — то есть, преимущественно тайком.

Так были омрачены дни правления Тар-Палантира; он проводил много времени на западе страны, нередко взбираясь на древнюю башню короля Минастира, что стояла на холме Оромет близ Андуние. Оттуда он в тоске смотрел на запад, быть может, надеясь увидеть парус над морскими волнами. Но с Запада к Нуменору никогда больше не приближался ни один корабль, а Авалонне был скрыт от взглядов облаками и туманом.

Гимилькад умер за два года до своего двухсотлетия (что для представителя рода Эльроса даже на закате его дней считалось ранней смертью), однако это не принесло покоя королю. Ибо сын Гимилькада Фаразон оказался человеком еще более беспокойным и жадным до власти и богатства, нежели его отец. Он часто покидал Нуменор, сражаясь во главе армий нуменорцев на берегах Средиземья в попытках расширить их владычество над тамошними людьми; за это он снискал славу бравого предводителя как на море, так и на суше. Так и вышло, что по возвращении в Нуменор он узнал о смерти своего отца и обрел сочувствие и поддержку людей; немалую роль в этом сыграло и то, что он привез с собой много награбленного в Средиземье добра, которое до поры до времени раздавал налево и направо.

Тар-Палантир к тому времени совсем зачах от тоски и вскоре умер. Сыновей у него не было, только дочь, названная по-эльфийски Мириэль; именно к ней по законам нуменорцев должен был перейти скипетр. Однако Фаразон насильно взял ее в жены, совершив тем самым двойное зло, ибо по законам нуменорцев браки разрешались лишь при родстве не ближе троюродного. А когда они поженились, он отобрал у Мириэль скипетр и провозгласил себя королем, став называться Ар-Фаразоном (что на эльфийском звучало, как Тар-Калион); имя своей королевы он тоже сменил — на Ар-Зимрафель.

Ар-Фаразон Золотой стал самым могущественным и амбициозным изо всех королей, державших Скипетр Морских Повелителей со времен основания Нуменора; а правили им уже двадцать три короля и королевы, ныне покоившихся у подножья Менельтармы на своих золотых ложах.

И сидя на своем резном троне в граде Арменелос, во всем блеске и великолепии, он мрачно размышлял о войне, ибо в Средиземье он узнал о могуществе власти Саурона и его ненависти к Западной Стране. А теперь возвращавшиеся с Востока владельцы и капитаны судов докладывали ему о том, что с тех пор, как Ар-Фаразон вернулся в Нуменор, Саурон стал потихоньку захватывать города на побережье Средиземья. Он провозгласил себя повелителем людей и объявил о своем намерении загнать нуменорцев обратно в море, а если потребуется, то уничтожить и сам Нуменор.

Не описать словами гнев Ар-Фаразона, услышавшего такие вести; и он надолго погрузился в тяжелые думы, обуреваемый стремлением к неограниченной власти и единоличному правлению всем и вся. Наконец, он решил пренебречь предостережениями Валар и чьими-либо еще советами, и добыть титул повелителя людей для самого себя, а Саурона вынудить стать своим вассалом и слугой; ибо в своей гордыне он рассудил, что никакой из королей никогда не сможет сравниться могуществом с наследником Эарендиля. Вот он и отдал приказ ковать мечи и строить военные корабли, в чем сам принимал непосредственное участие. И когда все было готово, он лично поднял паруса на флагмане своей армии и направил флот на Восток.

Завидев окрашенные в алое на фоне заката и мерцающие золотом паруса, люди с побережья испугались и бежали далеко от своих поселений. Но вскоре флот причалил в местности, называемой Умбар, где располагалась мощная природная гавань нуменорцев, какую не смогли бы создать даже самые искусные строители. Пустыми и безжизненными были просторы Средиземья, и войска Повелителя Моря беспрепятственно шли вглубь страны. Семь дней шагали они под своими знаменами и под звуки труб, и наконец пришли к холму, на котором Ар-Фаразон установил свою штабную палатку с троном. Холм этот возвышался надо всем его лагерем, и с него хорошо были видны разбросанные вокруг голубые, золотые и белые палатки, напоминавшие цветы на лугу. Затем король выслал вперед своих герольдов с ультиматумом Саурону, в котором приказывал тому предстать перед ним и принести вассальную присягу.

И Саурон предстал. От самого Барад-дура пешком пришел, не предпринимая никаких попыток к нападению. Ибо он осознал, что могущество и величие Повелителей Моря намного превосходят любые слухи о них, так что даже сильнейшим его прислужникам не удалось бы противостоять нуменорцам; к тому же, он посчитал время неподходящим для того, чтобы пытаться навязать Дунедайн свою волю. А еще он был ловок и изощрен, и мог добиться желаемого если не силой, то хитростью. Поэтому он смиренно предстал перед Ар-Фаразоном и принялся льстиво заверять того в своей лояльности; люди были невероятно удивлены тому, насколько гладко и правильно он все излагает.

Но Ар-Фаразон не был обманут; он решил, что для полной гарантии исполнения клятв верности Саурона следует забрать с собой в качестве заложника, и тогда все его прислужники в Средиземье Нуменор беспокоить не будут. Саурон с показной неохотой подчинился, хотя про себя ликовал — ибо таково и было его тайное намерение. Как бы то ни было, Саурон пересек море и впервые увидел Нуменор с его прекрасным Арменелосом в зените своего величия, и был ошеломлен; сердце его исполнилось еще большей ненавистью, но на сей раз вперемешку с завистью.

Однако он был так хитроумен и сладкоречив, скрывая подо всем этим стальную волю, что за три последующих года сумел пролезть в ближайшее окружение короля; приторно-сладкая лесть так и не сходила с его языка, к тому же, ему было ведомо о многих вещах, что были пока не открыты людям. Видя выказываемое к Саурону благорасположение короля, прочие советники стали обхаживать его и втираться в доверие, и не последовал их примеру один лишь Амандиль, правитель Андуние.

Результатом всего этого стало усилившееся притеснение друзей эльфов, которые вскоре начали в страхе разбегаться прочь из Нуменора; а тех немногих Верных, что все еще оставались на родине, клеймили бунтовщиками и нещадно преследовали.

Саурон же, к словам которого стали внимательно прислушиваться, начал всячески отрицать и оспаривать все, чему учили Валар. Он заставлял людей поверить в то, что на востоке и даже на западе есть еще множество морей и богатых земель, которые так и ждут их завоевания; а если им удастся-таки достичь границ мира, то они окажутся перед Древней Тьмой, что лежит за ними.

— Из этой-то Тьмы и был создан мир. Ибо лишь одна Тьма достойна поклонения, а ее Повелитель способен создавать новые миры в качестве вознаграждения тем, кто верно служит ему. Так что нет пределов их власти.

— О каком Повелителе Тьмы ты говоришь? — заинтересовался Ар-Фаразон. Тогда, закрыв поплотнее двери, Саурон принялся пичкать короля своей ложью.

— О том, чье имя нынче не произносится; ибо Валар ввели вас в заблуждение, возведя на него напраслину и называя имя Эру впереди его. Но Эру — это лишь пустой звук, образ, придуманный ими ради того, чтобы подчинить себе людей. Однако истинный их господин еще одержит верх, и избавит вас всех от лживых заблуждений; имя его — Мелькор, Повелитель Сущего, Освободитель, и в отличие от них, он способен сделать вас сильнее.

И король Ар-Фаразон обратился к служению Тьме и Мелькору, как ее Повелителю; поначалу он делал это втайне от своего народа, но вскоре перестал скрываться, и многие из нуменорцев последовали его примеру. Однако, как уже говорилось выше, в Нуменоре до сих пор обитала горстка Верных, близ Роменны и в окрестностях, да еще несколько человек тут и там по стране. Предводителями их, к кому они обращались за советами и утешением в те черные дни, были Амандиль, советник короля, да его сын Элендиль. У последнего было двое сыновей — Изильдур и Анарион, бывшие по меркам Нуменора еще очень молодыми. Амандиль и Элендиль были прославленными морскими капитанами; к тому же, они принадлежали к династии Эльроса Тар-Миньятура, хотя и не к правящему дому, что наследовал корону и скипетр в граде Арменелос.

В дни своей юности Амандиль и Фаразон были приятелями, поэтому Амандиль долгое время сохранял свое место в совете даже несмотря на то, что открыто причислял себя к друзьям эльфов. Однако вскоре после прихода Саурона он был изгнан из совета, ибо тот возненавидел его больше всех остальных нуменорцев. И все же, благодаря своему благородному происхождению и славе отважного морского капитана, Амандиль сохранил почет и уважение среди нуменорцев, и ни король, ни Саурон не осмеливались в открытую посягнуть на него.

Амандиль бежал в Роменну, куда тайно призвал всех, кому доверял; он опасался дальнейшего разрастания зла и той угрозы, которая нависла надо всеми друзьями эльфов. И опасения его были обоснованы.

Менельтарма в те времена оказалась окончательно заброшена; и хотя даже Саурон не осмеливался осквернить Святилище на ее вершине, король не допускал туда никого под страхом смерти, тем более тех из Верных, кто продолжал тайно поклоняться Илюватару. А еще Саурон подговаривал короля срубить Белое Древо, Нимлот Прекрасный, что рос в его саду и напоминал об Эльдар и свете Валинора.

Поначалу король категорически отказывался делать это, веря в то, что судьбы его рода связаны с этим деревом, как предрекал Тар-Палантир. Так погрязший в ненависти к Эльдар и Валар король продолжал понапрасну цепляться за тень прежней лояльности к ним Нуменора. И когда Амандиль прослышал о кощунственных намерениях Саурона, он опечалился, ибо предчувствовал, что рано или поздно тот добьется своего. Как-то раз он поведал Элендилю и его сыновьям сказ о Деревьях Валинора; Изильдур не произнес ни слова, но ночью покинул дом и свершил то, за что впоследствии получил всеобщую известность и славу.

Переодевшись и замаскировавшись, он в одиночку отправился в Арменелос, ко двору короля, куда теперь Верным вход был строжайше запрещен. В конце концов он добрался до Дерева, вокруг которого Саурон выставил стражу, предоставленную в его распоряжение. Стояла поздняя осень, и потемневший Нимлот давно отцвел; Изильдур пробрался мимо стражей и сорвал висевший на его ветви плод, после чего вознамерился покинуть двор. Но стража уже обнаружила его присутствие, поэтому обратно пришлось пробиваться с боем. Получив немало ранений, Изильдур все же сумел ускользнуть, но благодаря его удачной маскировке королю и Саурону так и не удалось узнать, кто именно приближался к Дереву. Изильдур же, кое-как добравшись до Роменны, передал плод в руки Амандилю и без сил рухнул наземь.

Плод был тайно высажен и благословлен Амандилем; ближе к весне из земли поднялся росток, и как только на нем распустился первый лист, долго лежавший едва ли не при смерти Изильдур поднялся с постели, и все его раны исцелились.

Вовремя же поспел Изильдур; ведь после этого происшествия король согласился с доводами Саурона и срубил Белое Дерево, бесповоротно обратившись спиной к заветам своих предков. Саурон же приказал построить на холме в центре Арменелоса Золотого, столицы Нуменора, огромный храм; у основания он был круглым, а стены его были в пятьдесят футов толщиной при окружности фундамента в пятьсот футов, и накрыт куполообразной крышей. Купол этот был покрыт серебром и блестел на солнце так, что был виден издалека; однако блестел он недолго, ибо серебро вскоре почернело. А причиной тому был установленный в центре храма огненный алтарь, дым от которого выходил наружу сквозь вентиляционное отверстие в куполе.

Первым, что сжег на алтаре Саурон, был порубленный на дрова Нимлот, сгоравший с громким треском и испускавший невероятное количество дыма; еще целых семь дней люди дивились тому облаку, что накрыло город и лишь затем медленно поплыло к западу.

После этого дым валил, не переставая; власть Саурона день ото для росла, и в том храме, проливая кровь и предавая мучительной смерти своих собратьев, обезумевшие люди начали приносить жертвы Мелькору, дабы тот освободил их от бремени Смерти. Чаще всего на алтарь попадали Верные; однако в непоклонении Мелькору их открыто не обвиняли, вместо этого называя мятежниками и заговорщиками против короля, сеявшими ложь и распространявшими отраву. Обвинения эти по большей части были ложными; однако ненависть порождает ненависть, особенно в такие темные времена.

Смерть, несмотря на все старания, не покинула их земли, а даже напротив, стала приходить все скорее, да еще под множеством новых и ужасающих личин. Если в прежние времена люди постепенно старели и, устав от жизни, тихо и безболезненно уходили во сне, то теперь все чаще помирали в маразме и от всевозможных хворей. Но все равно нуменорцы продолжали бояться смерти и ухода во тьму, где правил избранный ими повелитель; и в своей агонии они проклинали за то самих себя.

В те дни все имели при себе оружие и убивали по малейшему поводу, а то и вовсе без — такими стали нервными и вспыльчивыми; Саурон же с шайкой своих прихлебателей колесил по стране и разжигал в людях ненависть и зависть. Вскоре люди стали роптать против своего короля и лордов, а также против всего, чего не могли получить сами, а стоявшие у власти жестоко за это мстили.

И тем не менее, нуменорцам еще долгое время казалось, что страна процветает; и пускай им самим живется невесело, зато Нуменор становится все могущественнее и богаче. Следуя советам и указаниям Саурона, богачам и впрямь удалось умножить свое благосостояние. Они соорудили двигатели и построили корабли еще быстрее прежних, и всей этой мощью обрушились на Средиземье, не утруждаясь более притворяться благодетелями иль повелителями, как встарь. Вместо этого они захватывали богатства жителей Средиземья, а самих их увозили в рабство, где многие бедолаги оказывались в конце концов на их алтарях. Люди стали бояться нуменорцев, и память о добрых повелителях прежних времен угасла, сменившись ужасом и ненавистью к поработителям.

Так Ар-Фаразон, король Земли Звезды, стал величайшим из тиранов со времен правления Моргота, хотя на самом деле из-за спинки нуменорского трона правил Саурон. Шли годы, и стареющий король почувствовал неумолимое приближение смерти, что пугало его и приводило в ярость. Близился час, над которым так долго работал и который так терпеливо ожидал Саурон. Наконец, он стал заговаривать с королем о том, что могущество его нынче так велико, что не грех рискнуть взять все в свои руки и не подчиняться более никаким заповедям и запретам.

— Валар заняли земли, не ведающие смерти, — вкрадчиво начал он. — Они лгали тебе, скрывая их свойства из жадности и страха перед тем, что правители людей сумеют отнять у них благословенное царство, а вместе с ним и власть над этим миром. Не могу отрицать, дар бессмертия доступен далеко не всем; его могут получить лишь самые достойные, могущественные и благородные, принадлежащие к древним родам. Лично я считаю несправедливым, что такого дара лишен первый из королей, Ар-Фаразон, могущественнейший из сынов земли, с которым может сравниться лишь Манве… а то и вовсе никто. Но вот что я тебе скажу: великие короли не принимают отказа, но берут свое по праву силой.

И Ар-Фаразон, совершенно одурманенный видениями грядущей власти и стоявший на пороге смерти, послушался Саурона и принялся взвешивать свои шансы в войне против Валар. Долго и тщательно готовился он к исполнению этого замысла, скрывая свое намерение от окружающих. Однако от взгляда Амандиля цели короля не укрылись, и он исполнился священного ужаса и тревоги, ибо прекрасно понимал, что людям не дано одержать верх над Валар, и что если не предотвратить это безумие, мир будет разрушен. Поэтому он призвал к себе своего сына Элендиля и сказал ему:

— Настали темные времена, и надежды для нас не осталось, поскольку Верных слишком мало. Поэтому я попробую по примеру нашего предка Эарендиля отправиться на запад, вопреки всем запретам, и попытаться поговорить с Валар — с самим Манве, если получится; и молить его о помощи, пока еще не все потеряно.

— Но разве ты не предашь этим короля? — заметил Элендиль. — Ты ведь знаешь, нас и так в этом обвиняют, называют предателями и шпионами; хотя до сих пор в этом не было ни доли правды.

— Ежели Манве ждет такого вестника, — отвечал Амандиль, — то я готов предать короля. Ибо существует лишь один вид предательства, которому нет прощения и оправдания. Я же намерен просить за людей, молить об избавлении их от обманщика Саурона, ведь среди них по-прежнему остаются немногие верные. Что же до Запрета, то я предпочитаю взять всю ответственность за его нарушение на себя, зато народ мой будет неповинен.

— А ты не подумал, отец, о том, что станет с твоими домочадцами, кого ты планируешь оставить здесь, когда замысел твой откроется?

— Вот потому-то он и не должен открыться, — отвечал Амандиль. — Приготовления к отъезду я начну втайне, и поплыву сначала на восток, куда корабли из наших гаваней отправляются каждый день; но затем, если позволят ветра и удача, я поверну и южной или северной дорогой последую на запад. Будем надеяться, что я сумею отыскать свою цель. Тебе же, сын мой, я советую подготовить корабли для всей нашей родни и друзей, и погрузить на них только то, с чем вам больнее всего расставаться. А когда корабли будут готовы, ты должен как бы невзначай обронить в Роменне, что намерен отправиться следом за мной на восток. Амандиль нынче не так популярен среди власть имущих, и потому навряд ли король опечалится отъезду его или его родичей — пусть то на время или навсегда. Однако постарайся, чтобы об этом стало известно лишь немногим, иначе у него могут возникнуть подозрения — ведь король планирует воевать, и ему могут понадобиться все силы, что имеются в его распоряжении. Отыщи тех Верных, кому мы пока можем доверять, и поделись с ними этой тайной; однако подробности раскрывай только тем, что согласятся плыть с тобой.

— И что же это за подробности? — скептически уточнил Элендиль.

— Не ввязываться в войну, только наблюдать, — отвечал Амандиль. — Я не могу сказать больше, пока не вернусь. Но скорее всего, вам придется отплыть из Земли Звезды, не имея оной в качестве путеводной; ибо земля эта осквернена. Вы потеряете все, чем дорожили, попробуете смерть на вкус еще при жизни, и вынуждены будете искать места, где укрыться в изгнании. А будет то восток или запад — это уже Валар решать.

Прощался с домочадцами Амандиль так, словно уже не чаял вернуться обратно.

— Может статься, что мы никогда более не свидимся, — сказал им он, — а я навряд ли смогу подать вам такой знак, как некогда Эарендиль. Будьте же наготове, ибо конец мира таким, каким мы его знаем, может оказаться совсем близко.

Говорят, что Амандиль поднял паруса своего небольшого судна ночью и поначалу действительно взял курс на восток, но затем окольными путями повернул к западу. С собой он взял лишь троих своих верных и близких слуг, и никого из них больше не видели, и ни одно из преданий не содержит намеков на то, какой была их дальнейшая судьба. Ибо подобная миссия дважды увенчаться успехом изначально не могла; не говоря уж о том, что всех грехов Нуменора так запросто не искупить.

Элендиль же последовал наказам отца, и корабли стояли на якоре, полностью готовые к отплытию; Верные погрузили на них своих жен и детей, фамильные ценности и большой запас провизии. Среди взятого ими добра было немало произведений искусства и артефактов великой силы, которые нуменорцы создали в дни своей мудрости. То были сосуды и драгоценности, свитки с записанными черными и красными чернилами знаниями, Семь Камней — подарок Эльдар, а на корабле Изильдура находилось бдительно оберегаемое молодое деревце, потомок Нимлота Прекрасного.

Таким образом, Элендиль был наготове и не принимал участия во зле, что объяло Нуменор в те дни; однако знака от отца он так и не дождался. Тогда он тайно пробрался на западные берега страны и долго вглядывался в морские просторы, чувствуя печаль и томление, ибо очень любил своего отца и тревожился за его судьбу. Но на волнах покачивались лишь корабли Ар-Фаразона, которые тот собирал в западных гаванях.

***

В прежние времена погода всегда благоприятствовала нуждам и предпочтениям людей: дожди шли в положенный сезон и в меру; солнце грело то жарче, то прохладней, а с моря дули ласковые ветра. И когда ветра дули с запада, многим казалось, что они несли с собой почти неуловимый, сладкий аромат, от которого щемило в сердце — быть может, запахи цветов с вечнозеленых лугов бессмертного царства, у которых нет названий на языках смертных.

Теперь все было иначе. Даже небо потемнело, и на землю непрерывно лил дождь, сопровождавшийся грозами и ураганными ветрами; время от времени большие нуменорские корабли уходили в неспокойное море, чтобы уже никогда не вернуться обратно в гавани, хотя прежде, со времен восшествия Звезды, такого ни разу не случалось. А по вечерам с запада иногда надвигалось огромное облако, смутно напоминавшее очертаниями орла с широко распахнутыми крыльями; оно медленно расползалось, скрывая собой закат, и посреди ночи полностью накрывало небо над Нуменором. А некоторые из этих "орлов" приносили под своими крыльями гром и молнии, свирепствовавшие над морем.

— Это орлы Повелителей Запада! — в страхе кричали люди. — Орлы Манве летят в Нуменор! — и падали наземь, прикрываясь от неба руками.

Затем некоторые на время начинали раскаиваться в своих грехах, в то время как остальные, напротив, утверждались в своих заблуждениях и принимались потрясать кулаками, грозясь небу.

— Повелители Запада первыми нанесли удар. Но мы им еще покажем! — вопили они. И сам король произносил нечто подобное, но его устами говорил Саурон.

Молнии становились все яростнее, убивая людей то на холмах, то на полях, а иногда и прямо на улицах города; один из особо мощных разрядов попал прямо в купол Храма и расколол его надвое. Однако сам Храм выстоял, и Саурон, стоя на его вершине, без страха смотрел в лицо разбушевавшейся стихии. Молнии не тронули его; и люди, посчитав его богом, готовы были с тех пор исполнять малейшее его требование. И когда случилось последнее знамение, они не обратили на него должного внимания. Земля задрожала под ногами, и рев из-под земли смешивался с шумом охваченного штормом моря; а затем из вершины Менельтармы стали вырываться клубы дыма. Но Ар-Фаразон лишь приказал ускорить темпы сборов.

Флот нуменорцев тем временем черным роем клубился у западного побережья страны, и был подобен архипелагу из тысячи островов; мачты их казались лесом, а паруса — набрякшими грозовыми тучами; знамена же были черными с золотым. И вся эта мощь ожидала лишь слова Ар-Фаразона; Саурон тем временем скрылся в недрах Храма, приказав нести назначенных в жертву.

И тут на закате появились орлы Повелителей Запада, летевшие боевым клином, охватить который взглядом не представлялось возможным; по мере их приближения стало казаться, что крылья их затмевают собой все небо. За ними пылал закат, и оттого создавалось впечатление, что сами орлы светятся, объятые пламенем гнева. Нуменор словно оказался освещен заревом пожара, и глядя в лицо друг другу, обитатели его видели багровые, как будто покрасневшие от злости, физиономии.

Почувствовав в сердце решимость, Ар-Фаразон взошел на свой могучий корабль Алькарондас — Морскую Крепость. Много весел было у этого судна и множество мачт, золотых и угольно-черных; а на палубе восседал на своем троне Ар-Фаразон, в броне и при короне. Он подал знак поднимать штандарт, затем скомандовал поднимать якоря; и в тот же миг рев труб Нуменора заглушил раскаты грома.

Так боевой флот нуменорцев двинулся против угрозы Запада; ветра почти не было, так что множество весел и рабской силы пришлось им очень кстати. Солнце село, и наступили тишина и тьма; море было спокойно, и мир словно замер в ожидании — что будет? Флот медленно исчезал из поля зрения наблюдателей в гаванях, и вскоре полностью растворился в ночи. Нарушив Запрет Валар, нуменорцы вошли в заповедные воды, твердо намереваясь силой вырвать у Бессмертных дар вечной жизни в пределах этого мира.

***

И вот флот Ар-Фаразона пришел с далеких морских просторов и окружил Авалонне и весь остров Эрессеа; Эльдар с тоской смотрели на эти несметные полчища, затмившие от них свет заходящего солнца. Ар-Фаразон на этом не остановился и последовал дальше, в Аман, и вскоре объявился у берегов Валинора; но и здесь все было тихо и покойно. Король почувствовал себя так, словно судьба его висит на волоске, и едва не повернул обратно; громада Танкветиля на безмолвных берегах была белее снега и холоднее смерти. Молчаливая и неизменная, она казалась ему ужасающей, словно тень света Илюватара. Но Ар-Фаразона вела всепоглощающая гордыня, и он в конце концов, осмелился покинуть борт корабля и ступить на берег, громко объявляя эти земли своими, ежели никто не выйдет к нему оспорить это заявление. Затем воинство Нуменора разбило осадный лагерь вокруг опустевшего холма Туны, откуда бежали все Эльдар.

Тогда Манве с вершин Таникветиля воззвал к Илюватару, передавая ему власть, данную Валар в Арде. И Илюватар явил миру свою мощь, изменив его очертания; громадная бездна разверзлась посреди моря меж Нуменором и Бессмертными Землями, и вода хлынула в нее с таким шумом и брызгами, что достигли даже небес. Мир содрогнулся, а флот нуменорцев оказался затянут в бездну, навеки погребенный в морских пучинах. Но король Ар-Фаразон и его смертные воины, что ступили на землю Амана, оказались погребены под обрушившимися скалами; говорят, что они и поныне заключены в Пещерах Забытых, и будут пребывать там до Последней Битвы, до самого Судного Дня.

Земли Амана вместе с островом Эльдар Эрессеа были навсегда помещены Единым вне пределов досягаемости людей. Андор же, Дарованная Земля, Эленна, Земля Звезды, страна королей Нуменор — был полностью уничтожен. Ибо созданная Илюватаром трещина в морском дне пролегала так близко к острову, что основание его оказалось расколото, и Нуменор погрузился в бездну и тьму, чтобы никогда уже не восстать оттуда. К тому времени не осталось на земле такого обитаемого места, где сохранились бы воспоминания о днях, предшествовавших тому, как там поселилось зло.

По велению Илюватара великие моря накрыли западные берега Средиземья, а также пустые земли к востоку от них; взамен же он создал новые земли и новые моря. Так лик мира изменился, и он стал меньше, ибо Валинор с Эрессеа переместились в царство незримого.

Сам Нуменор рок настиг неожиданно, на тридцать девятый день после ухода флота. И тогда Менельтарма начала извергать огонь, земля задрожала, а с моря налетели ураганные ветра; на небесах забесновалась круговерть стихий, а прибрежные скалы начали обрушиваться в море. Так затонул Нуменор вместе со всеми детьми, женами, девами и гордыми леди; все его сады и дворцы, башни, усыпальницы и богатства, драгоценности и ткани, картины и резные украшения, и все накопленные за долгие века знания — все навеки скрылось под водой.

Последней одна из гигантских волн — зеленая, холодная и увенчанная пеной — поглотила королеву Тар-Мириэль, превосходившую своей красотой серебро, слоновую кость и жемчуга. Слишком поздно решилась она взобраться на вершину Менельтармы к Святилищу; воды настигли ее, а крик заглушил яростный рев ветра.

Никому не ведомо, удалось ли Амандилю добраться до Валинора и услышал ли Манве его мольбы о помощи; однако милостью Валар Элендиль и его сыновья избежали в тот день гибели. Элендиль оставался в Роменне, не откликнувшись на призыв короля; бежав от солдат Саурона, пришедших схватить его и утащить на алтарь Храма, он взошел на свой корабль и отошел на нем от берега, где стал ожидать знака. Суша защитила его корабль от разбушевавшегося моря, тащившего все в новообразованную бездну, и яростный шторм не настиг его.

Но когда всепоглощающие волны накрыли Нуменор, и тот погрузился в пучину, Элендиль наверняка оказался бы смят стихией и посчитал бы то за меньшую из печалей — ибо никакая мучительная смерть не могла быть горше, нежели случившаяся в тот день катастрофа. Однако с запада внезапно подули сильные ветра, с какими еще не доводилось сталкиваться смертным, и погнали его корабли прочь; они натянули паруса, едва не вырывая с корнем мачты, и потащили на восток, бросая корабли по волнам, словно щепки.

Всего кораблей было девять: четыре у Элендиля, три у Изильдура и два у Анариона; они бежали от сумрачной бури черного рока, и оказались на укрытых ночной тьмой просторах мира. Под ними гневно бурлило море, а волны вздымались, словно увенчанные снежными шапками пены горы; много дней они несли их сквозь туманы и мглу, чтобы, наконец, выбросить на берег Средиземья. А его береговая линия и прибрежные территории изменились до неузнаваемости — море накрыло берега, опустились на дно обширные районы, обрушились холмы и изменили русла реки; но вместо прежних поднялись над поверхностью вод новые острова и новые земли.

Про прошествии некоторого времени Элендиль и его сыновья основали в Средиземье свои королевства. И несмотря на то, что от разрушения удалось спасти совсем немногое, а от огромных знаний нуменорцев, накопленных до прихода Саурона, осталась лишь малая толика, для диких местных обитателей и этого было немало. О свершениях потомков Элендиля немало рассказывается в преданиях тех дней, как и о их противостоянии с Сауроном, которое было еще далеко от своего завершения.

Сам Саурон пришел в ужас, столкнувшись лицом к лицу с гневом Валар и изменениями, вызванными Илюватаром в лике земли и вод. Все это намного превосходило его ожидания, ибо он рассчитывал лишь на гибель нуменорцев и поражение их тщеславного короля.

Когда Саурон, сидя в своем черном кресле посреди Храма, заслышал звуки труб войска Ар-Фаразона, он лишь рассмеялся; второй раз засмеялся он при звуках начинающейся грозы. Однако в третий раз, когда он довольно хихикал при мыслях о том, что теперь сможет вытворять в мире, навсегда избавленном от Эдайн, земля внезапно дрогнула, оборвав его смех, и Храм с громким грохотом и треском провалился в бездну — вместе с креслом и самим Сауроном.

Но Саурон не был смертным; и несмотря на то, что та прекрасная оболочка, в которой он явился пред очи людей и свершил свое великое зло, была им потеряна навсегда, дух его восстал из глубин моря и тенью на крыльях черного ветра пересек море, возвращаясь в Средиземье и Мордор, свою вотчину. Здесь, в Барад-дуре, он вновь надел великое Кольцо и на время затаился, обретая новый облик — воплощение своей злобы и ненависти. Мало кто впоследствии мог выдержать взгляд Ока Саурона Ужасного.

Но в сказе о падении Нуменора ни о чем об этом не упоминается. И даже само название погибшей страны больше не произносилось; в дальнейшем люди называли ее не Эленной, Андором, отнятым Даром, или Нуменором на границах мира; бежавшие оттуда изгнанники, обращая свои взгляды к Западу, называли ее Мар-ну-Фальмар — "поглощенной волнами", Акаллабат — Падшей иль Аталанте на эльдарине.

Многие из изгнанников верили в то, что вершина Менельтармы, Столпа Небес, еще возвышалась над морскими волнами — одиноким островком посреди безбрежных вод. Ибо место это было священным, и даже в дни своей власти Саурон не осмелился осквернить его. Некоторые из потомков Эарендиля время от времени отправлялись на его поиски, поскольку среди знающих людей бытовало поверье, что с вершины этой горы их предки могли увидеть далекий берег Бессмертных Земель. Таким образом, даже после разрушительной катастрофы, настигшей Дунедайн, сердца их по-прежнему оставались обращены к западу. И несмотря на то, что они знали о постигших мир изменениях, некоторые говорили:

— Авалонне и земли Амана исчезли, и в опустившейся на мир тьме отыскать их стало невозможно; но ведь когда-то они существовали, а значит — существуют где-то и поныне, в том же виде и форме, что и прежде.

Дунедайн верили в то, что даже смертные при благословении свыше могли краем глаза взглянуть за пределы существования своих смертных оболочек; им хотелось выйти из тени своего изгнания и в той или иной форме увидеть негасимый свет — ибо страх смерти они перенесли с собой через морские просторы. Потому-то время от времени величайшие среди них мореходы и отправлялись бороздить неведомые моря в надежде наткнуться на пик Менельтармы и увидеть с него образы прежних времен. Однако безрезультатно. Заплывавшие далеко находили лишь новые земли, подобные прежним и точно так же лежащие в тени смерти. А те, кто заплывал дальше всех, оплывали Землю вокруг и усталыми и изможденными возвращались туда, откуда начинали свой путь.

— Все пути мира нынче пересекаются, — говорили они.

Так, благодаря дальним морским плаваниям, пользуясь сохранившимися знаниями и искусством ориентирования по звездам, люди узнали о том, что мир стал круглым. А Эльдар до сих пор было разрешено при желании отправляться к берегам Древнего Запада и Авалонне; поэтому ученые людей и считали, что должен был существовать Прямой Путь для тех, кому разрешено им пользоваться. И они утверждали, что несмотря на глобальные перемены, древний путь на Запад сохранился, подобный невидимому мосту, что пересекает ветра и небесные просторы (изогнутые ныне точно также, как и сам мир), и проходит в области Ильмена, куда смертной плоти путь заказан. Там, в конце этого моста, и находится Одинокий остров Тол Эрессеа, а за ним, возможно, и сам Валинор, где по-прежнему обитают Валар и наблюдают оттуда за происходящим в мире.

По всем побережьям ходили предания и легенды о том, как моряки или потерпевшие кораблекрушение в морских далях по некой милости судьбы или Валар попадали на Прямой Путь и видели лик мира, стремительно удаляющийся от них; а затем достигали залитых светом многочисленных светильников причалов Авалонне, а то и прямиком на дальние берега Амана, где возвышалась Белая Гора — ужасающая и прекрасная. То было последним, что они видели перед смертью.

О КОЛЬЦАХ ВЛАСТИ И ТРЕТЬЕЙ ЭПОХЕ,

на чем заканчивается сие повествование

Был некогда Майя Саурон, которого белериандские Синдар прозвали Гортауром. В начале времен Арды Мелькору удалось склонить его на свою сторону, и Саурон стал одним из наиболее могущественных и верных прислужников Врага — и самым опасным из них, поскольку умел принимать множество благородных и прекрасных обличий, не вводя этим в заблуждение только самых бдительных.

Когда был повержен Моргот и обрушен Тангородрим, Саурон вновь нацепил на себя презентабельную личину и смиренно предстал пред Эонве, вестником Манве, истово каясь во всех своих грехах. Кое-кто полагает, что поначалу он действительно был искренен, и что действительно раскаивался — пусть даже из страха, ужаснувшись падению Моргота и силе гнева Повелителей Запада.

Однако даровать прощение равным себе было не во власти Эонве, и потому он приказал Саурону возвращаться в Аман и ожидать там решения Манве. Исполненный стыда и унижения Саурон не пожелал предоставлять себя на суд Валар, и тем более долгой и верной службой доказывать им свою лояльность; он не забывал, какой властью обладал при Морготе. Вот потому-то, когда Эонве покинул Средиземье, Саурон остался и затаился; здесь он быстро встал на давно проторенную дорожку, ибо державшие его оковы зла Моргота по-прежнему оставались крепки.

Великая Битва и падение Тангородрима нанесли серьезные повреждения Средиземью, и сильнее всего пострадал Белерианд, ныне лежавший в руинах; и еще многие северо-западные территории оказались накрыты волнами Великого Моря. На востоке, в Оссирианде, обрушились стены Эред Люин; в южной их части образовалась огромная брешь, сквозь которую на землю хлынули морские воды. В новообразовавшийся залив впадала сменившая русло река Ллун, поэтому и сам он носил аналогичное название. Территории эти Нольдор называли в старину Линдоном, и название сие сохранилось; здесь по-прежнему обитали многие из Эльдар, не желавшие покидать земли, где так долго жили и воевали. Повелителем этих эльфов был Гил-галад, сын Фингона; в свите его был и Эльронд Полуэльф, сын Эарендиля Морехода и брат Эльроса, первого короля Нуменора.

На берегах залива Ллун эльфы построили свои гавани, получившие название Митлонд; здесь стояло на рейде множество кораблей, поскольку залив оказался на редкость удобной и безопасной естественной гаванью. Время от времени корабли Эльдар покидали Серые гавани в надежде бежать от тьмы, опустившейся на землю; ведь милостью Валар Перворожденным по-прежнему было дозволено пользоваться Прямым Путем на запад. Таким образом, они при желании могли присоединиться к своим сородичам, обитавшим на Тол Эрессеа и в Валиноре, что лежали за гранью окружающих морей.

Прочие эльфы пересекли Эред Люин, направляясь вглубь Средиземья; по большей части то были Телери, пережившие падение Дориата и разрушение Оссирианда. В лежащих далеко от моря лесах и горах Сильванских эльфов они основали свои королевства, хотя море по-прежнему жило в их сердцах. Лишь в Эрегионе, который люди называли Холином, эльфы-нольдорцы основали королевство, просуществовавшее достаточно долгий срок.

Эрегион располагался вблизи великих гномьих пещер — Хазад-дума, который эльфы называли Хадходрондом, а впоследствии — Мориа. Из Ост-ин-Эдхиль, эльфийского города, была проложена дорога к западным вратам Хазад-дума, ибо меж эльфами и гномами возникла дружба, подобной которой ранее не бывало; и дружба эта принесла немало выгоды обеим сторонам. Ремесленники Гвайт-и-Мирдайн, прозванные народом ювелиров, превзошли своим мастерством практически всех прежних, за исключением лишь самого Феанора. А величайшим среди них по праву считался Келебримбор, сын Куруфина; как рассказывается в Сильмариллионе, когда Куруфина с Келегормом изгнали из Нарготронда, он отрекся от отца с дядей и остался.

На долгие годы в Средиземье воцарился мир, хотя земли по большей части лежали в разрухе и запустении — не считая тех, куда пришли народы Белерианда. Здесь еще до них обитало немало эльфов, свободно бродивших по диким землям вдали от моря — практически с самого начала своего существования. То были Авари, для которых судьбы и дела Белерианда были лишь смутными слухами, а далекий Валинор — мало что означающим названием. На юге и дальнем востоке продолжали плодиться и умножаться человеческие племена; большая их часть под влиянием Саурона давно обратилась ко тьме.

Видя тот беспорядок, в который погрузился мир, Саурон решил, что Валар, низвергнув Моргота, вновь бросили Средиземье на произвол судьбы, и возжелал навести здесь свои порядки. На Эльдар темный Майя смотрел с ненавистью, а людей Нуменора, время от времени приплывавших к берегам Средиземья, обоснованно побаивался. Поэтому свои планы ему пришлось до поры до времени отложить, что, впрочем, давало ему время тщательно их разработать.

Людей он посчитал наиболее подверженным своему влиянию изо всех народов земли, однако еще долгое время размышлял о том, как бы склонить на свою сторону и эльфов, ибо те были сильнее. Частенько он надевал обманчивую личину, придавая себе вид прекрасного и мудрого, и бывал среди них, не забредая лишь в Линдон. Ибо Гил-галад и Эльронд, не обманутые внешностью, изначально усомнились в его искренности и в конце концов запретили Саурону приходить в свои земли, при этом даже не подозревая, кто он такой на самом деле.

Однако во всех прочих эльфийских поселениях его приветствовали с радостью, и лишь немногие прислушивались к словам посланцев из Линдона, призывавших быть осторожнее. Среди них Саурон взял себе имя Аннатар — "щедрый повелитель", и поначалу эльфы немало выгадали от дружбы с ним.

— Увы, великие иногда бывают слишком нерешительны, — говорил он им. — Могущественен король Гил-галад, и велика мудрость мастера Эльронда, однако они не желают помогать мне в моих начинаниях. Быть может, им не по нраву мысль о том, что где-то жить станет так же хорошо, как в их землях? Но не оставаться же Средиземью и впредь в такой разрухе и тьме, ежели эльфы способны сделать его таким же прекрасным, как Тол Эрессеа — а то и сам Валинор! Туда вы возвращаться не пожелали; и я полагаю, причина в том, что вы любите Средиземье не меньше моего. В таком случае почему бы нам не начать совместно трудиться над восстановлением этих земель, чтобы в конце концов привести все здешние эльфийские народы к тем знаниям и могуществу, какими обладают живущие за морем?

Охотнее всего к речам Саурона прислушивались в Эрегионе, ведь там проживали нольдорцы, чьим извечным желанием всегда было развивать и приумножать свое мастерство и ремесленное искусство. Более того, в сердцах их не было покоя; они отказались переселиться на Запад, поскольку действительно любили Средиземье, но вместе с тем им хотелось и того благоденствия, каким наслаждались их собратья в Амане. Потому-то они и слушались советов Саурона; и тот научил их многим премудростям, ибо обладал немалыми познаниями во многих областях. В те дни кузнецы Ост-ин-Эдхиль превзошли самих себя; и в конце концов, после долгих обсуждений, ими были созданы Кольца Власти. Руководил работой Саурон, и потому был прекрасно осведомлен об их целях и замыслах; стоит ли добавлять, что он был по-прежнему твердо намерен осуществить свой собственный замысел — подчинить себе эльфов Средиземья.

И пока эльфы ковали свои кольца, Саурон в тайне создал Одно Кольцо, обладавшее властью надо всеми прочими; силы их были привязаны к нему и полностью подчинены, и существовать те кольца могли лишь до тех пор, пока существует Одно. В Кольцо Всевластья Саурон вложил изрядную долю собственной воли и силы; ибо велико было могущество эльфийских колец, и чтобы повелевать ими, требовалась сила намного превосходящая. Свое кольцо Саурон выковал в недрах горы Пламени в землях Тени; оно позволяло ему знать обо всем, что свершается при помощи меньших колец, а также видеть и повелевать мыслями их обладателей.

Однако заманить эльфов в ловушку оказалось не так-то просто. Едва Саурон надел Одно Кольцо на палец, как они поняли, что это такое и узнали Саурона; им стало ясно, что тот намерен завладеть как ими, так и всем, созданным их руками. Тогда, в страхе и гневе, они поснимали свои кольца. Но Саурон, осознав, что план провалился и эльфы не были обмануты, исполнился непередаваемой ярости; он пошел против эльфов войной, требуя, чтобы кольца были переданы в его владение — ведь эльфийские кузнецы без его помощи и советов никогда не смогли бы создать их. Но эльфы бежали прочь; им удалось сохранить три своих кольца и спрятать их от Саурона.

Нарья, рубиновое Кольцо Огня, Ненья, бриллиантовое Кольцо Воды и Вилья, сапфировое Кольцо Воздуха были созданы эльфами последними и обладали наибольшей силой. Неудивительно, что именно их изо всех прочих больше всего хотелось заполучить Саурону; ибо те, кто обладал ими, мог не опасаться разрушительного воздействия времени и бремени усталости от жизни. Но как он ни старался, найти эти кольца ему не удалось, поскольку те были переданы в руки мудрейших, хранивших Кольца, но не использовавших их в открытую, пока Саурон владел Кольцом Всевластья. Таким образом, Три Кольца остались неоскверненными, ибо выкованы были Келебримбором в одиночку, так что рука Саурона ни разу не коснулась их; к несчастью, и они были подчинены Одному Кольцу.

С тех пор не прекращалась война между Сауроном и эльфами. Эрегион лежал в руинах, Келебримбор был убит, а двери Мории — наглухо закрыты. В те времена Эльрондом Полуэльфом была основана его крепость-убежище Имладрис, которую люди назвали Ривенделлем.

Но Саурону удалось захватить в свои руки все остальные Кольца Власти; их он роздал народам Средиземья, надеясь таким образом подчинить себе всех тех, кто пожелал бы власти, превышающей отпущенную их расам. Семь колец достались гномам, а людям — все девять, поскольку именно люди оказались наиболее податливым материалом, легче всего поддававшимся его влиянию.

И на все эти кольца власть Саурона, помогавшего создать их и потому с легкостью контролировавшего, накладывала свой губительный отпечаток. Кольца были прокляты и в конце концов становились причиной гибели всех, кто их носил. Гномы оказались крепкими ребятами и приручить их оказалось крайне сложно; они не признавали над собой ничьей власти, а тайные их мысли почти не поддавались пониманию. К тому же, превратить их в рабов колец также оказалось невозможным. Гномы пользовались кольцами в основном для обогащения; и именно благодаря этому Саурону все же удалось превратить естественную любовь гномов к золоту в не ведающую запретов, всепоглощающую страсть. Говорят, что в каждой из Семи Сокровищниц гномьих правителей древности было по золотому кольцу; но все эти сокровищницы к настоящему времени были разграблены и захвачены драконами, а из семи колец некоторые оказались поглощены огнем, а некоторые вернулись к Саурону.

Люди же оказались легкой добычей. Те, кто владел Девятью Кольцами, стали в свое время величайшими из королей, колдунов и воинов древности. Да, они обрели славу и богатства, но при этом растеряли самих себя. Они, казалось, обрели бессмертие, но при этом с трудом переносили бремя жизни; они могли, при желании, становиться незримыми для любых глаз в этом мире, и видели недоступное глазам смертных — но при этом чаще всего видели призраки и ложные видения, насылаемые Сауроном. Со временем, сначала один, потом другой — в зависимости от врожденной силы воли и предрасположенности к добру или злу — они попадали в полную зависимость от своего кольца и, соответственно, во власть Кольца Саурона. И тогда они становились невидимыми для всех, кроме обладателя Одного Кольца, перемещаясь в царство теней. После этого их стали называть назгулами, Призраками Кольца, самыми жуткими из прислужников Врага; тьма следовала за ними по пятам, а голосами их говорила смерть.

Тщеславие и алчность Саурона многократно возросли, покуда он совершенно не перестал признавать границ и решил стать повелителем всего Средиземья; в планы его входило также уничтожить эльфов и, по возможности, добиться падения Нуменора. Он не терпел ни свободолюбия, ни соперничества, и уже в открытую называл себя хозяином мира; однако некоторое время он все же продолжал носить ложные обличья, вводя людей в заблуждение приятной и внушающей доверие внешностью. Править же он предпочитал силой и страхом; и те, кто видели расползающуюся по миру тень Саурона, называли его Темным Лордом и Врагом.

Ему удалось собрать под своим командованием все злобные порождения Моргота, еще оставшиеся на земле и в ее глубинах; орки также оказались в его распоряжении и плодились, как мухи. Так начался отсчет Черных Лет, которые эльфы называют Днями Бегства, ибо многие из них в те времена бежали в Линдон, а оттуда по морю на Запад, чтобы уже никогда не вернуться в Средиземье; а многих из них Саурону и его прислужникам удалось догнать и уничтожить.

Но в Линдоне была сильна власть Гил-галада, и Саурон пока не осмеливался пересечь Эред Люин или напасть на Гавани; тем более, что Гил-галаду оказывали поддержку нуменорцы. А на всей остальной территории Саурон правил безраздельно, и те, кто не желал с этим смириться, искали убежища в дебрях лесов и в горах, живя в постоянном страхе и с оглядкой. На востоке и юге почти все людские племена оказались в его власти; в те дни они обрели немалую силу и построили множество обнесенных каменными стенами городов. Воины их были бесчисленны, свирепы и вооружены холодным железом. Саурона они считали своим повелителем и богом, и боялись его до судорог, ибо тот окружил себя огнем да полымем.

Однако настал час, когда Саурону пришлось поумерить свой пыл. Как уже рассказывалось в "Акаллабате", ему был брошен вызов силами Нуменора; и так велики были эти силы и могущество нуменорцев во времена золотого века их царства, что прислужникам Саурона нечего было и думать о противостоянии им. Тогда, понадеявшись на свои хитрость и коварство, Саурон сдался на милость короля Тар-Калиона и отправился с ним в Нуменор в качестве заложника.

Обосновавшись там, он быстро втерся в доверие и своими лживыми речами и умелым манипулированием совратил большинство нуменорцев с путей истинных. Настроив их против Валар, он подбил их пойти против оных войной, чем и навлек на Нуменор погибель. Цель была достигнута, но Саурон не рассчитывал, что это будет сопровождаться такими разрушениями, ибо позабыл о том, каким ужасным может быть гнев Валар. Мир дрогнул, и вся страна опустилась на дно морское, увлекая за собой в бездну и самого Саурона; лишь дух его, освободившийся от материальной оболочки, сумел подняться из глубин и на темных ветрах умчаться назад, в Средиземье.

По возвращении Саурон обнаружил, что власть Гил-галада за годы его отсутствия значительно возросла, и теперь простиралась далеко на север и запад, за Туманные горы и великую реку, достигая даже пограничья Великого Зеленого Леса, откуда было рукой подать до его твердынь, ранее казавшихся неприступными. Тогда Саурон затаился на время в своей цитадели в Черных Землях и стал планировать войну с эльфами.

В те времена те из нуменорцев, что спаслись от затопления своей родины, бежали на восток. Возглавлял этих изгнанников Элендиль Высокий и его сыновья — Изильдур с Анарионом. Они были родственниками короля и потомками Эльроса; но в отличие от прочих нуменорцев, отказались прислушиваться к речам Саурона и идти войной на Повелителей Запада. На их корабли взошли все остававшиеся в Нуменоре Верные, и сумели избежать катастрофы, отплыв на восток. Корабли их были большими и быстрыми, да и сами они были людьми крепкими; однако стихии разбушевались не на шутку, и на берег Средиземья их выбросило, словно потрепанных штормом пташек.

Элендиля с его людьми волны выбросили на побережье Линдона, где его тепло встретил давний товарищ Гил-галад. Оттуда он направился вверх по течению реки Ллун, и за грядой Эред Люин основал Северное Королевство — Арнор; люди его расселились по территории Эриадора вдоль берегов Ллун и Барандуина. Столицей же стал Аннуминас, возведенный у вод озера Ненуиаль. Нуменорцы поселились также в Форносте на северных низинах, в Кардолане и на холмах Рудаур; они построили свои башни на Эмин Берайд и Амон Сул. Там и поныне сохранилось немало могильных курганов и руин, и лишь башни Эмин Берайд по-прежнему смотрят в сторону моря.

Изильдура с Анарионом отнесло южнее, и они повели свои корабли вверх по течению великой реки Андуин, что несет свои воды с Рованьона в западное море, залив Белфалас. Здесь они основали свое королевство, впоследствии ставшее называться Гондором.

Задолго до этого, еще в дни расцвета Нуменора, нуменорские моряки основали у устий Андуина гавань и мощные укрепления, несмотря на то, что чуть дальше к востоку уже начинались владения Саурона. Позднее в эту гавань стали заходить лишь корабли Верных, и поэтому здесь обитали в основном друзья эльфов и люди Элендиля, тепло приветствовавшие его сыновей. Столицей этого южного царства был Осгилиат, который пересекала по центру Великая река; нуменорцы построили через нее огромный мост, с удивительными каменными башнями и домами. К причалам города свободно проходили под этим мостом корабли с моря.

На восточном берегу реки была возведена Минас Итиль — Башня Восходящей Луны, стоявшая на склонах гор Тени и защищавшая от возможной угрозы из Мордора; и на западном — Минас Анор, Башня Заходящего Солнца, стоявшая у подножья горы Миндоллюин и служившая защитой от окрестных варваров. В Минас Итиль поселился Изильдур, а Минас Анор стал домом Анариона; однако королевством они управляли вместе, и троны их стояли в Тронном Зале Осгилиата рядом.

Таковы были основные поселения нуменорцев в Гондоре, однако существовали и прочие хорошо укрепленные селения и сооружения — Аргонат на северных границах Гондора, Агларонд в Эред Нимраис и Эрех, а также в кольце Ангреноста, который люди Рохана прозвали Изенгардом, где возвышался несокрушимый шпиль Ортанка.

Множество сокровищ и фамильных ценностей большой стоимости и мощи принесли с собой из Нуменора изгнанники; величайшими же из них по праву считаются Семь Камней и Белое Дерево. Дерево то выросло из сорванного со стоявшего во дворе короля в Арменелосе Нимлота Прекрасного, сожженного Сауроном; Нимлот, в свою очередь, был потомком Древа Тириона, подобия одного из Старших Деревьев — Белого Тельпериона, выращенного Яванной в стране Валар. Дерево, напоминавшее об Эльдар и свете Валинора, было посажено в Минас Итиль перед домом Изильдура, ведь это именно он спас плод от уничтожения; Камни же были поделены между Элендилем и его сыновьями. Сыновьям досталось по два, Элендилю — три; свои камни он установил в башнях на Эмин Берайд и Амон Сул, а также в граде Аннуминас. Изильдур с Анарионом поместили свои в Минас Итиль и Минас Анор, а также в Ортанке и Осгилиате.

Камни эти обладали свойством позволять тем, кто ими пользуется, видеть удаленное от них — как в пространстве, так и во времени. По большей части они показывали то, что находится вблизи таких же Камней, ибо каждый Камень был связан с другими; однако обладавшие сильной волей и магическим даром могли научиться видеть все, чего бы только не пожелали. Именно таким способом нуменорцы узнавали обо всем том, что противники предпочли бы от них скрыть, и мало что могло укрыться от их бдительных взоров во времена расцвета их королевства.

Говорят, что башни на Эмин Берайд были возведены не изгнанниками из Нуменора, а Гил-галадом, для своего товарища Элендиля. Камень Всевидения был помещен на Эмин Берайд в самой высокой из тамошних башен — Элостирионе. Отсюда Элендиль частенько смотрел в морскую даль, когда тоска изгнанника начинала особенно сильно мучить его; считается, что при помощи камня он время от времени мог увидеть вдали даже башню Авалонне на Тол Эрессеа, где находился главный из Камней — и находится поныне.

Камни эти были подарены Эльдар Амандилю, отцу Элендиля, за то, что тот поддерживал Верных Нуменора в те черные дни, когда Эльдар более не могли посещать эти земли, на которые пала тень Саурона. Камни назывались Палантири — "видящие издалека"; однако все они к настоящему моменту давно утеряны.

Так были основаны изгнанниками из Нуменора королевства Арнор и Гондор; лишь спустя множество лет стало известно, что их заклятому врагу, Саурону, тоже удалось бежать от затопления. Как уже говорилось ранее, на свою древнюю вотчину Мордор он вернулся втайне; а располагалась та за Эфель Дуат, горами Тени, что граничили с Гондором на востоке. Там, над зловещим плато Горгорота, возвышалась его огромная неприступная крепость — Барад-дур, Темная Цитадель; имелся в тех местах и огнедышащий вулкан, который эльфы называли Ородруином. Саурон для того и обосновался поблизости, чтобы использовать огненное нутро горы в магических и кузнечных целях. Именно там, в пламенном сердце Мордора, он и выковал Кольцо Всевластья.

В тех-то темных краях он и затаился на время, требовавшееся ему для того, чтобы вновь обрести видимую форму; и форма эта оказалась ужасающей, ибо свою привлекательную оболочку он утратил в тот час, когда рухнул в бездну во время затопления Нуменора. Вновь обретя Кольцо, Саурон сумел облечь себя в чистую силу; с тех пор мало кто даже из самых могущественных эльфов и людей мог выдержать зловещий взгляд Ока Саурона.

Саурон стал готовиться к войне с Эльдар и людьми Западной Страны, и вновь пробудились огни пламенной горы. Заметив издалека поваливший из Ородруина дым и догадавшись по этому признаку, что Саурон вернулся, нуменорцы переименовали гору в Амон Амарт — гору Погибели. А Саурон призвал к себе всех своих прислужников с востока и с юга, причем среди них было немало представителей человеческой расы Нуменора. Ведь во время своего проживания там Саурон сумел обратить сердца подавляющего большинства страны ко тьме. Так что многие из тех, кто плавал в те дни на восток и строил крепости с поселениями на берегах Средиземья, были подчинены его воле и даже по сей день охотно служили ему. Однако благодаря власти короля Гил-галада отступники эти, пусть и могущественные лорды на службе зла, по большей части селились на дальнем юге; лишь два из них — Херумор и Фуйнур, пользовавшиеся особым влиянием среди Харадрим и бывшие людьми особой злобы и жестокости, обитали в диких землях к югу от Мордора, близ устий Андуина.

Посему, когда Саурон счел момент подходящим, он с большими силами выступил против новообразованного королевства Гондор и с ходу захватил Минас Итиль, уничтожив также и Белое Древо Изильдура, что произрастало там. Самому Изильдуру удалось бежать, и даже захватить с собой отросток Дерева; вместе со своими женой и сыновьями он спустился на корабле вниз по реке, и выйдя в море через устья Андуина, отправился на поиски Элендиля. Тем временем Анариону удавалось удерживать Осгилиат, и на сей раз даже отбросить Врага обратно в горы; но там Саурон вскоре вновь собрался с силами, и Анарион прекрасно понимал, что без помощи извне долго ему не простоять.

Посовещавшись, Элендиль с Гил-галадом решили, что Саурон такими темпами может нарастить слишком серьезные силы и уничтожить своих противников одного за другим, и что во избежание такого развития событий им следует объединиться. Тогда ими и был создан союз, названный Последним; и на восток Средиземья выступило огромное воинство, состоявшее из эльфов и людей, сделавшее на пути привал в Имладрисе. Говорят, что армия та была лучшей и наиболее хорошо вооруженной изо всех, что когда-либо топтали сапогами Средиземье, и что со времен похода Валар на Север, против Тангородрима, никому не удавалось собрать такую многочисленную рать.

Покинув Имладрис, войско перевалило через Туманные горы и направилось вдоль течения Андуина к Дагорладу — Полю Битвы в Черных Землях, где его поджидали силы Саурона. Представители всех биологических видов — даже звери и птицы — разделились в тот день на два лагеря и сражались кто за Врага, кто против него. Не относилось это лишь к эльфам, которые единственными оказались не разделены и все поголовно стояли под знаменами Гил-галада. Гномов на обеих сторонах сражалось немного; охотно выступили против Саурона лишь потомки Дьюрина из Мории.

Гил-галад с Элендилем одержали победу, поскольку мощь эльфийских армий была в те дни по-прежнему велика, а нуменорцы были народом сильным и высоким, и дрались они, как берсерки. Ничто не могло противостоять Айглос — копью Гил-галада, меч же Элендиля вселял просто животный ужас в сердца орков и людей, ибо сиял словно солнце и луна одновременно; имя тому мечу было Нарсиль.

Затем Гил-галад с Элендилем вошли в Мордор и окружили твердыню Саурона; оцепление держали семь лет, понеся немало потерь от огня и метательных снарядов Врага, не говоря уж о бесчисленных молниеносных нападениях, которые им довелось отразить. Здесь, на Горгороте, погиб сын Элендиля Анарион и множество других воинов. Но в конце концов осада принесла результат, и сам Саурон вышел из своей крепости; он сразился с Гил-галадом и Элендилем, одолев обоих и сломав попутно меч павшего Элендиля. Но и самому Саурону не удалось закрепить успех, ибо Изильдур подобрал рукоять отцовского меча с обломанным лезвием и с его помощью отсек Кольцо Всевластья с руки Саурона.

Кольцо Изильдур взял себе, а Саурон был повержен и оставил свое тело, развоплощенным духом улетев прочь и скрывшись где-то на просторах Средиземья. Видимый облик он не принимал еще долгие годы.

***

Так началась Третья Эпоха Мира, последовавшая за Прежними Днями и Черными Годами. В те времена в сердцах по-прежнему жила надежда и память о счастье, и еще долгие годы Белое Дерево Эльдар цвело пышным цветом во дворе людских королей. Ведь спасенный им росток Изильдур посадил в крепости Анор в память о своем брате, прежде чем покинуть Гондор.

Прислужники Саурона были обращены в бегство и рассеялись по всем окрестностям, но не были полностью уничтожены. И несмотря на то, что многие из людских племен после разгромного поражения отвратились от зла и принесли присягу верности наследникам Элендиля, другие помнили Саурона и втайне ненавидели Западные королевства. Темная Башня была сровнена с землей, но фундамент ее сохранился, и о нем не спешили забывать.

Нуменорцы установили в землях Мордора караульные посты, но туда и без того никто не осмеливался совать носа, памятуя о Сауроне и по-прежнему страшась его; опять же, близ Барад-дура возвышалась Пламенная гора, а все плато Горгорота была густо усеяно пеплом.

Немало эльфов, нуменорцев и союзников-людей погибло в Битве и во времена Осады; не стало Элендиля Высокого и верховного короля Гил-галада. Подобные армии никогда более не собирались впредь, и не существовало впоследствии таких союзов между эльфами и людьми, ибо после смерти Элендиля эти две расы оказались разобщены.

Кольцо Всевластья было утеряно, и даже мудрейшие того времени не ведали, куда оно подевалось; тем не менее, оно не было уничтожено. Изильдур не захотел отдать его Эльронду и Кирдану, советовавшим бросить кольцо в находившееся под рукой огненное сердце Ородруина, где оно и было выковано. Тогда Кольцо было бы уничтожено, и сила Саурона исчезла бы навсегда, оставив его лишь злобной тенью, бродящей где-то в глуши. Но Изильдур не стал слушать умного совета.

— Я оставлю его у себя в качестве компенсации за гибель моих отца и брата. Разве не я нанес Врагу решающий удар? — сказал он.

И кольцо в руке показалось ему невероятно прекрасным, теперь он уже просто не пережил бы его уничтожения. Посему, забрав кольцо с собой, он первым делом вернулся в Минас Анор, где посадил в память о своем брате Анарионе Белое Дерево. Однако вскоре он уехал, передав бразды правления своему племяннику Менельдилю; Кольцо он взял с собой, в качестве фамильной ценности своего собственного дома, и направился из Гондора на север тем же путем, каким шел до него Элендиль. Южное королевство он так охотно оставил потому, что намеревался занять престол королевства своего отца в Эриадоре, далеко от накрытых тенью Черных Земель.

Но в Туманных горах он нарвался на большой отряд орков, сидевший там в засаде. Они неожиданно обрушились на его лагерь, поставленный меж Зеленым лесом и Великой рекой, близ Лоэг Нинглорон — Тростниковых Заводей; караулы Изильдур выставить не позаботился, опрометчиво решив, что противник полностью разгромлен, деморализован и нападать не осмелится. Почти все его люди были убиты, в том числе и три старших его сына — Элендур, Аратан и Кирион; в живых остались лишь его жена с младшим сыном Валандилем, которых он, отправляясь на битву, оставил в Имладрисе.

Самому Изильдуру удалось бежать благодаря Кольцу, ведь когда оно было надето на его палец, он становился невидим; и все равно орки продолжали преследовать его по запаху и следам, пока он не добрался до Реки и не бросился в нее. И тут Кольцо предало его, отомстив за своего создателя; соскользнув с пальца плывущего Изильдура, оно погрузилось на дно реки. Тогда орки увидели его и принялись выпускать одну стрелу за другой; так и погиб Изильдур. Лишь трое из его людей сумели вернуться из долгих и трудных странствий в горах, и одним из них был его придворный Охтар, которому было поручено хранить осколки меча Элендиля.

По прошествии времени Нарсиль оказался в руках Валандиля, наследника Изильдура, что остался в Имладрисе. Расколотое его лезвие потускнело, однако перековывать меч не стали; мастер Эльронд предрек, что этого не случится до тех пор, пока не вновь не отыщется Кольцо Всевластья и не вернется Саурон. И эльфы, и люди искренне надеялись на то, что ни того, ни другого никогда не произойдет.

Валандиль поселился в Аннуминасе, но народ его стал слишком малочислен, а из нуменорцев и людей Эриадора остались совсем жалкие горстки, так что многие поселения, построенные Элендилем, пришли в запустение. Немало пало воинов в Дагорладе, Мордоре и на Тростниковых Заводях.

Вслед за днями правления Эарендура, седьмого после Валандиля короля, среди Дунедайн Севера произошел раскол, и появилось на их территориях множество мелких княжеств и королевств, которые враги без особого труда захватывали одно за другим. Шли годы, и их становилось все меньше; цивилизация нуменорцев уверенно клонилась к закату, оставляя после себя лишь зеленые могильные курганы на равнинах. В конце концов лишь разрозненные дикие племена остались блуждать и прятаться в лесных чащах, причем многие из них не знали ни своей родины, ни цели странствий. Об их происхождении и истории помнили ныне лишь в Имладрисе, жилище Эльронда. Тем не менее, осколки меча Нарсиля бережно хранились многими поколениями потомков Изильдура; род их за многие века не прервался.

Южное королевство Гондор еще некоторое время продолжало жить и процветать, пока едва ли не сравнилось мощью и богатством с Нуменором во времена его расцвета. Гондорцы возводили высокие башни и крепости, и гавани с многочисленными кораблями; Крылатый Венец человеческих королей приводил в трепет многие народы, жившие в разных землях и говоривших на разных языках, а потомок спасенного Изильдуром из Нуменора Белого Дерева по-прежнему рос и благоухал во дворе короля в Минас Аноре.

Однако годы шли, и бурное течение жизни в Средиземье не пощадило преуспевающего королевства, и оно стало клониться к своему упадку, а род Менельдиля, сына Анариона — угасать. Ибо кровь нуменорцев к тому времени основательно перемешалась с кровью других человеческих племен, и былые сила и мудрость были утеряны, а жизни стали короче; тогда же ослабла их бдительность в землях Мордора.

В дни правления Телемнара, двадцать третьего короля из рода Менельдиля, темные ветра с востока принесли моровое поветрие, погубившее короля и его детей, а с ними немало обитателей Гондора. Форты на границах Мордора опустели, как и Минас Итиль; злу удалось тайком пробраться обратно в Черные Земли, и пыль Горгорота взметнулась, словно от дуновения холодных ветров. Говорят, что то были Улайри, кого Саурон называл назгулами — Девять Призраков Кольца, долгое время скрывавшихся незнамо где, а теперь вернувшихся подготовить почву для возвращения своего хозяина, вновь принявшегося набирать силы.

Первый удар они нанесли в дни правления Эарниля, пройдя ночной порой через горы Тени и укрепившись в Минас Итиль. Они превратили крепость в такое жуткое место, что никто не осмеливался даже бросить взгляда в ее направлении, а впоследствии ее стали называть Минас Моргул — Башней Колдовства. С тех самых пор Минас Моргул находился в вечном противостоянии с Минас Анор на западном берегу.

Осгилиат, давно уж пришедший в запустение, стал грудой руин, городом теней. Но Минас Анор по-прежнему стоял; в последующие времена его стали называть Минас Тирит — Сторожевой Башней. Именно здесь короли повелели возвести белую башню, высокую и прекрасную, с которой можно было с легкостью обозревать все окрестные земли.

Гордо и неприступно возвышалась крепость, и Белое Дерево цвело во дворе королей; остатки нуменорцев отважно защищали речную границу от ужасов Минас Моргула и всех врагов Запада, будь то орки, чудовища или люди на службе зла. Таким образом, лежавшие к западу от Андуина земли были защищены от войн и разрухи.

Минас Тирит выстоял и после смерти Эарнура, сына Эарниля — последнего короля Гондора, который в одиночку подъехал к воротам Минас Моргула, чтобы принять вызов его коменданта. Они встретились в поединке один на один, но Эарнур был предательски атакован назгулами и живьем захвачен в плен. Там его подвергли чудовищным пыткам, и никто из живущих больше его не видел.

Наследника у Эарнура не осталось, и когда династия оборвалась, бразды правления городом и неумолимо уменьшавшимся королевством приняли сенешали рода Мардиля Верного. В земли Рохана пришли Рохиррим, всадники Севера, и поселились там; ранее эти земли назывались Каленардон и являлись частью гондорского королевства. Рохиррим всегда оказывали поддержку правителям Города в их бесконечном противостоянии.

На севере, за Ревущим Потоком и Вратами Аргоната, существовали и иные укрепления, возведенные в неведомые людям времена более могущественными силами, и сюда зло до возвращения своего темного лорда, Саурона, соваться не осмеливалось. Но до тех пор, за все время правления Эарниля, назгулы не осмеливались пересечь Реку и ни разу не принимали видимых обличий вне стен своего города.

***

Всю Третью Эпоху, после гибели Гил-галада, мастер Эльронд обитал в Имладрисе, где собралось немало эльфов и представителей прочих мудрых и могущественных рас Средиземья. В течении многих поколений людей он сохранял память обо всем, что было в их истории прекрасного; обитель Эльронда стала убежищем для всех утомленных войной и притесняемых, а также сокровищницей добрых советов и кладовой знаний. В доме том находили приют наследники Изильдура — и в детстве, и в старости, поскольку они являлись родней по крови самому Эльронду; к тому же, тот предвидел, что один из потомков этого рода станет не последним из действующих лиц в событиях этой Эпохи. А до того времени осколки меча Элендиля были переданы ему на хранение, ведь времена наступили темные, а Дунедайн стали кочевым народом.

Имладрис был основным из поселений высших эльфов в Эриадоре, но и в Серых гаванях Линдона продолжали жить остатки народа эльфийского короля Гил-галада. Временами они забредали в Эриадор, но по большей части обитали у побережья, где строили корабли и бережно ухаживали за ними, и откуда уставшие от жизни в Средиземье Перворожденные могли отправиться на крайний Запад. Правителем тех Гаваней был Кирдан Кораблестроитель, обладавший немалым влиянием среди мудрейших.

О Трех Кольцах, что эльфам удалось сохранить неоскверненными, никогда в открытую среди мудрейших не говорилось, и немногие даже среди Эльдар знали, кому именно те были переданы на хранение. Но после падения Саурона силой Колец пользовались вовсю, и туда, где они находились, на смену бремени печалей и горестей прожитых лет приходили смех и веселье.

Еще до завершения Третьей Эпохи практически всем эльфам было известно о том, что сапфировое Кольцо хранится у Эльронда, в прекрасной долине Ривенделль, над которой ярче всего сияли звезды небес; а бриллиантовое Кольцо — в стране Лориен, где обитала леди Галадриэль, повелительница лесных эльфов и самая могущественная и прекрасная изо всех оставшихся в Средиземье эльфов. Мужем ее был Келеборн из Дориата, хотя сама она принадлежала к Нольдор и помнила исполненные света дни в Валиноре. Но рубиновое Кольцо было спрятано так надежно, что о его местонахождении знали лишь Эльронд, Галадриэль и Кирдан.

Таким образом, в течение этой Эпохи в Средиземье оставалось два прекрасных и процветающих эльфийских королевства — Имладрис и Лотлориен; последний располагался в укромной местности меж Келебрантом и Андуином, где на деревьях цвели золотые цветы и куда не осмеливались забредать ни орки, ни прочие порождения тьмы.

Но даже тогда многие эльфы высказывали опасения, что если Саурону суждено вернуться, то он либо отыщет свое Кольцо Всевластья, либо его противникам удастся найти и уничтожить его прежде. Но в любом случае сила Трех окажется бесполезной, и все, что ныне держится на этой силе, придет в упадок, и эльфам тогда придется отступить в сумрак, уступая дорогу людям и началу их господства над землей.

Так и вышло: Одно, Семь и Девять колец были уничтожены, а Три — потеряли свою силу, и вместе с ними подошла к концу Третья Эпоха, с которой близились к завершению и летописи Эльдар в Средиземье. То были Годы Упадка, когда осень Перворожденных на Востоке перешла в свою долгую зиму. В те времена по Ближним Землям по-прежнему бродили Нольдор — сильнейшие и прекраснейшие дети мира, и смертные по-прежнему слышали их речь. Много прекрасного было в ту пору на земле, но вместе с тем и ужасного: орки, тролли, драконы и падшие создания, не говоря уж о странных древних тварях и мудрых духах леса, чьи имена ныне позабыты. В горах по-прежнему жили и трудились гномы, терпеливо работая над своими несравненными произведениями из металла и камня. Но близилось наступление господства людей, и мир беспрестанно менялся, пока в глуши Лихолесья не объявился вновь Темный Лорд.

В старину лес этот называли Великим Зеленым, и в его обширных чащах и рощах бродило разнообразное зверье да пели свои песни птицы; именно здесь, в сени дубов и буков, располагалось царство короля Трандуила. Но по истечении двух третей Эпохи тьма медленно прокралась в этот лес с юга, и страх поселился на его тенистых полянках; в чащах стали рыскать чудища и злобные, кровожадные твари.

Тогда лес и стали называть Лихолесьем, поскольку тьма плотно окутала его, и немногие осмеливались войти под сень его деревьев; лишь на севере, где подданные Трандуила кое-как отражали наступление зла, было сравнительно безопасно. Никто не знал, откуда пришла напасть, и даже мудрейшим долгое время не удавалось установить истины. А то была Тень Саурона, знамение его возвращения.

Вернувшись с восточных пустошей, он поселился на юге леса, где медленно, но верно, вновь обретал форму; в недрах темного холма он обустроил свое логово и там творил черное колдовство. Все окрестные жители до судорог боялись колдуна Дол Гульдура, но поначалу даже не догадывались о том, какая опасность им угрожает.

Одновременно с первыми тенями, накрывшими Лихолесье, на западе Средиземья появились Истари, которых люди называли волшебниками. По тем временам никому не было известно, откуда они пришли, не считая лишь Кирдана из Гаваней, да Эльронда с Галадриэль, которым тот по секрету сообщил, что пришли Истари с моря. Потом говорили, что они были посланцами Повелителей Запада, пришедшими бросить вызов власти Саурона, ежели тому суждено будет восстать вновь, и поддерживать в эльфах, людях и всех прочих созданиях стремление к добру и отважным подвигам.

Внешне они походили на пожилых, но энергичных людей, нисколько не менявшихся со временем; видимо, старели они значительно медленнее, несмотря даже на тот груз ответственности, что несли на своих плечах. Долго бродили они из края в край, среди эльфов и людей, заговаривая даже со зверьми и птицами; народы Средиземья дали им множество имен, ведь своих настоящих они так и не назвали. Главными среди них были те, кого эльфы прозвали Митрандиром и Куруниром, а люди Севера — Гандальфом и Саруманом.

Первым пришел старший из них, Курунир, а следом — Митрандир с Радагастом и прочие Истари, отправившиеся на восток Средиземья и в историях этих не упоминающиеся. Радагаст был другом всех зверей и птиц; Курунир чаще бывал среди людей и являлся искусным оратором и непревзойденным кузнецом. Митрандир был товарищем и советником Эльронда и вообще эльфов; он забредал далеко на Север и Запад и нигде подолгу не задерживался. Курунир же предпочитал бывать на Востоке, а по возвращении поселился в Ортанке, что в Кольце Изенгарда, построенном нуменорцами в дни расцвета их королевств.

Самым бдительным из Истари был Митрандир, и его немало насторожила воцарившаяся в Лихолесье тьма; и хотя многие считали, что ее могли вызывать Призраки колец, он опасался того, что то могло быть знаком скорого возвращения Саурона. Тогда Митрандир отправился на Дол Гульдур, и чернокнижник бежал при его приближении. На долгие годы в тех местах воцарился мир и спокойствие, но в конечном итоге Тень вернулась, и власть ее значительно возросла.

В те дни и был созван Совет Мудрых, называемый также Белым Советом; в него входили Эльронд, Галадриэль с Кирданом и еще многие из правителей Эльдар, а также Митрандир с Куруниром. Курунир (он же Саруман Белый) был избран главой Совета, поскольку в старину успел неплохо изучить тактику и свершения Саурона. Галадриэль настаивала на том, чтобы возглавил Совет Митрандир, и Саруман затаил на нее за то обиду, поскольку он ценил власть и стремился к ней. Но Митрандир отказался занять сей пост, поскольку предпочитал быть свободным от обязательств и оков лояльности (разумеется, речь шла не о тех, кто послал его в Средиземье); опять же, он был против оседлого образа жизни, и администраторские обязанности стали бы ему в тягость. Саруман же, став во главе Совета, принялся изучать всю доступную информацию о Кольцах Власти, их создании и дальнейших судьбах.

Тень все разрасталась, и сердца Эльронда с Митрандиром объяли мрачные предчувствия. Потому-то Митрандир вновь отправился к Дол Гульдур и сумел пробраться в расположенное в его недрах логово чернокнижника, миновав все опасности и ловушки. Там самые мрачные его опасения подтвердились; выбравшись и успешно бежав прочь, он возвратился к Эльронду и сообщил:

— Увы, мы были совершенно правы. Это не один из Улайри, как многие до сих пор считали, а сам Саурон, снова принявший видимый облик и явно затеявший какую-то пакость. Он старается прибрать к своим рукам все кольца и особенно усердно ищет Одно, а также наследников Изильдура, если таковые остались в мире.

На это Эльронд отвечал:

— В тот самый миг, когда Изильдур взял Кольцо себе, не пожелав его уничтожить, такое развитие событий было предрешено. Саурону суждено было вернуться.

— Однако Одно Кольцо утеряно, — возразил Митрандир. — И пока его не нашли, мы можем одолеть Врага; нужно только собрать все доступные силы и не затягивать с этим.

Был созван Белый Совет; Митрандир принялся убеждать его членов принять незамедлительные меры, но Курунир высказался против, советуя подождать и посмотреть, как будут развиваться события.

— Мне не верится, — заявил он, — что Кольцо Всевластья когда-либо отыщется на просторах Средиземья. Давным-давно оно потонуло в Андуине, и, скорее всего, было смыто в море. Там ему и лежать до скончания времен, пока не разверзнутся бездны.

В общем, предпринимать ничего не стали, и Эльронд в сердцах заметил Митрандиру:

— Чует мое сердце, Одно еще найдется, и тогда начнется война, что положит конец этой Эпохе. И темным будет тот конец, разве только некая случайность не избавит нас от такого исхода; однако я не вижу, что бы это могло быть.

— Случайности происходят постоянно, — туманно отвечал Митрандир. — И там, где зайдет в тупик мудрейший, протянет руку помощи слабейший.

А мудрейшие были немало обеспокоены, и никто из них не знал, что Курунира стали посещать темные мысли, и что в сердце его уже появилась предательская червоточинка. Он возжелал самолично отыскать Великое Кольцо, чтобы завладеть им и подчинить себе весь мир. Видать, слишком много времени отдал он изучению образа мыслей и поступков Саурона, надеясь найти его слабые стороны, и теперь скорее завидовал его свершениям, нежели питал к ним отвращение. Курунир полагал, что Кольцо будет стремиться вернуться к своему хозяину, то есть Саурону, и тот, завладев им, сможет обрести зримый облик; но если Саурон вновь потерпит поражение, Кольцо снова затаится. Поэтому Курунир решил поиграть с огнем и на время смириться с существованием Саурона, планируя опередить и Врага, и друзей, едва Кольцо выйдет на свет.

Он установил наблюдение за Тростниковыми Заводями, но вскоре обнаружил, что реку в этом районе обыскивают и выходцы из недр Дол Гульдура. Стало ясно, что Саурону также известно о том, как погиб Изильдур; Курунир в страхе бежал в Изенгард и спешно укрепился там, принявшись с удвоенной энергией изучать все материалы по Кольцам Власти и описания их создания. Совету он ни о чем об этом не поведал, все еще надеясь первым получить известия о местонахождении Кольца. Он набрал целую армию шпионов и разведчиков, среди которых было множество птиц — помощь в этом ему предоставил Радагаст, не догадывавшейся об измене Курунира и посчитавший его просьбу желанием внимательнее следить за Врагом.

А тем временем Лихолесье все плотнее окутывал мрак, а в Дол Гульдур стекались все злобные порожденья мира, таившиеся прежде в укромных уголках. Теперь их вновь связывала и вела одна воля, и злоба их была обращена против эльфов и остатков нуменорцев.

Видя такие дела, вновь собрался Совет, чтобы обсудить все, что им известно о Кольцах. Митрандир выступил перед коллегами с такой речью:

— Не имеет особого значения, отыщется Кольцо или нет; ибо пока оно существует в мире, будет жить и связанная с ним сила, и у Саурона всегда будет шанс. Вся военная мощь эльфов и их друзей ныне значительно слабее, нежели в прежние времена. Вскоре Саурон станет слишком силен для вас, даже без своего Кольца; ведь он по-прежнему повелевает Девятью, а из Семи сумел вернуть себе целых три. Мы должны действовать, и незамедлительно.

С этим Курунир охотно согласился, поскольку ему было выгодно, чтобы Саурона изгнали из Дол Гульдура, а значит, и от реки; в таком случае ему удалось бы продолжить там свои поиски. Вот почему он в последний раз пошел навстречу Совету, который, не мешкая, развил бурную деятельность. Дол Гульдур был атакован, Саурона выкурили из его логова, и в Лихолесье на время вновь стало спокойно.

И все же они опоздали. Темный Лорд предвидел удар, и давно приготовился к отступлению; Улайри, Девять Слуг, выехали загодя, чтобы все приготовить к его прибытию. Таким образом, бегство его было лишь маневром; и прежде, чем мудрейшие успели что-либо предпринять, Саурон возвратился в свое царство Мордор и вновь поднял из руин темные башни Барад-дура. В тот год Белый Совет собирался в последний раз; Курунир сразу после него вернулся в Изенгард и с тех пор действовал исключительно по собственному разумению.

Орки собирались в большие отряды, а на далеком востоке и юге дикие племена стали поспешно вооружаться и готовиться в войне. И во все нараставшей суматохе и страхе перед грядущей войной нашлось Кольцо, причем благодаря такой случайности, какую не мог предвидеть и Митрандир. Однако оно было в безопасности — Курунир с Сауроном ничего о нем не знали, поскольку Кольцо в Андуине было кое-кем найдено задолго до того, как они принялись его там искать.

А обнаружил его один из представителей маленького народца рыболовов, обитавшего на берегах Реки еще до того, как пала королевская династия Гондора. Нашедший Кольцо унес его далеко от посторонних глаз, в темные пещеры в самых недрах гор, где оно и пролежало еще долгие годы. Но затем, в год нападения на Дол Гульдур, оно было вновь найдено спасавшимся от орков случайным путником, и вместе с ним отправилось в далекую страну — в земли Перианнат, маленького народца, обитавшего к западу от Эриадора. Народец этот эльфы и люди до сего дня в расчет не принимали, и ни Саурон, и мудрейшие (за исключением лишь Митрандира) ни разу о них не вспомнили.

Так, благодаря своей бдительности, Митрандир узнал о Кольце прежде Саурона; однако его одолевали сомнения и тревога. Слишком велика была власть Кольца, чтобы кто-то из мудрейших решился его надеть. Разве что Курунир с радостью ухватился бы за такую возможность, поскольку сам желал стать тираном и темным лордом вместо Саурона.

Однако скрывать нахождение Кольца от Саурона вечно возможным не представлялось, и не во власти эльфов было уничтожить его. Поэтому, воспользовавшись помощью Дунедайн Севера, Митрандир установил за землями Перианнат постоянное наблюдение и стал ждать. Но ушей у Саурона предостаточно, и вот в один прекрасный день новости о возвращении Кольца дошли и до него; он незамедлительно выслал назгулов забрать Кольцо. Потом началась война, и в Битве с Сауроном завершилась Третья Эпоха — примерно так же, как она и начиналась.

Но те, кто своими глазами видел все происходившее в те времена — чудеса героизма и акты беспримерной отваги — повсюду разнесли повествование о Войне Кольца и о том, как она завершилось одновременно и нежданной победой, и вполне ожидаемой скорбью.

Здесь же расскажем лишь, что на Севере тогда объявился наследник Изильдура, для которого в Имладрисе был заново выкован из осколков меч Элендиля; с этим мечом он отправился воевать, ибо был одним из прославленных воинов своего народа. То был Арагорн, сын Араторна, тридцать девятый потомок Изильдура по прямой линии и вместе с тем более всех предшественников напоминавший самого Элендиля.

В Рохане произошло яростное сражение, и изменник Курунир был повержен, а Изенгард разрушен; еще одна великая битва случилась у стен стольного града Гондора, и в ней пал военачальник Саурона, комендант Моргула. Оттуда наследник Изильдура повел войска Запада к Черным Вратам Мордора.

В последней битве сражались Митрандир, сыновья Эльронда, король Рохана, правители Гондора и наследник Изильдура с Дунедайн Севера. Здесь их надежды на победу рассеялись, а отвага пропадала втуне, поскольку силы Саурона были чересчур велики. Но в самый критический момент сбылось предсказание Митрандира — когда мудрейшие уже опустили руки, помощь пришла из рук слабейшего. Как поется в многих песнях тех лет, мир Средиземью принесли Перианнат — маленький народец, обитатели холмов и полей.

По просьбе Митрандира хоббит по имени Фродо взвалил на себя эту тяжкую ношу, и в сопровождении лишь одного своего помощника сумел преодолеть все опасности и преграды на пути, чтобы в конце концов добраться до горы Погибели. Он бросил Великое Кольцо Власти в огонь, и когда оно было уничтожено, заключенному в нем злу пришел конец.

И Саурон был повержен, причем на сей раз — окончательно; башни Барад-дура осыпались в прах, заставив задрожать землю. Так вновь вернулся мир, и в Средиземье пришла новая Весна; наследник Изильдура был коронован и стал правителем Гондора и Арнора, а былые мощь и величие Дунедайн — восстановлены. Во дворе Минас Анор было посажено найденное Митрандиром в снегах Миндоллюина семечко, и вновь высоко и гордо зацвело над городом Белое Дерево; и пока оно будет там расти, в сердцах королей не угаснет память о Прежних Днях.

Всего этого удалось добиться в основном благодаря мудрости и бдительности Митрандира, и в последние несколько дней он показал себя в особенности достойным всяческого уважения руководителем. Вспомнить хотя бы о том, как он помчался в бой впереди всех, в своей сияющей маяком белой мантии. Но лишь когда настало его время уходить, выяснилось, что все это время он был хранителем рубинового Кольца Огня. Поначалу это кольцо было вверено Кирдану, правителю Гаваней; но он передал его Митрандиру, поскольку знал, откуда тот прибыл и куда рано или поздно вернется.

— Возьми же Кольцо, — сказал он, — ибо тебе предстоит нелегкий и опасный труд, а оно способно поддержать тебя и защитить от утомления. Ибо это — Кольцо Огня, и возможно даже, тебе удастся разжечь с его помощью былую отвагу в сердцах народов этого остывающего мира. Что до меня, то мое сердце с Морем, и я останусь защищать эти серые берега до тех пор, пока Гавани не покинет последний из кораблей. Я буду ждать твоего возвращения.

Упомянутый корабль был белым, и на постройку его ушло немало времени, а потом ему еще пришлось долго ждать того часа, о котором говорил Кирдан. Но когда все закончилось, когда наследник Изильдура стал правителем людей и владычество над западом Средиземья перешло к нему, тогда стало ясно, что власть Трех Колец также сгинула, и Перворожденным показалось, что мир стал серым и старым. И тогда последние из Нольдор подняли паруса своих кораблей, чтобы навсегда покинуть Средиземье.

Последним из Хранителей Трех Колец вышел в море мастер Эльронд, воспользовавшись приготовленным Кирданом кораблем. В сумерках наступившей осени покинул он гавани Митлонда, и вскоре просторы морей Скругленного мира ушли далеко вниз. Ветра скругленного неба больше не тревожили паруса, и, вознесшись высоко в небеса, надо всеми облаками и туманами мира, корабль последовал на Древний Запад. Так Эльдар ушли из песен и преданий мира.

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

[П.п.: В 'кавычках' дан, как правило, перевод с эльфийского; но во многих случаях он же используется в качестве общеупотребительного названия.]

Авалонне — город-порт Эльдар на Тол Эрессеа. Назван так, в соответствии с Акаллабат, "за то, что изо всех городов расположен ближе всего к Валинору."

Авари, 'Не пожелавшие', 'Отказавшиеся' — так называли тех эльфов, что отказались уходить от озера Куивьенен на Запад.

Аватар, 'Мгла' — позаброшенные земли у берегов Амана к югу от залива Эльдамар, меж горами Пелори и Морем. Здесь Мелькор встретился с Унголиант.

Агларонд, 'Мерцающая Пещера' — пещера в Хельмовой Кручи, что в Эред Нимраис.

Аглон, 'Узкий Перевал' — перевал меж Дортонионом и взгорьем к западу от холма Химринг.

Адунаик — нуменорский язык.

Адунахор, 'Повелитель Запада' (адунаик); Херунумен (квенья) — 19-й король Нуменора. Первым взял себе имя на нуменорском языке.

Адурант — шестой и самый южный из притоков Гелиона в Оссирианде. Название означает 'двойной поток', поскольку в одном месте река разделяется, огибая остров Тол Гален.

Азагал — правитель гномов Белегоста. Ранил Глаурунга в битве Нирнаэт Арноэдиад и был убит им.

Аинур, 'Священные' — первые создания Илюватара, народ Валар и Майяр до сотворения Эа.

Айглос, 'Снежное Острие' — копье Гил-галада.

Айнулиндале, 'Музыка Аинур'; Великая Музыка/Мелодия/Песня. Еще так называется хроника Творения, якобы сочиненная Румилем из Тириона в Древние Дни.

Айрандир, 'Морской Странник' — один из трех моряков, сопровождавших Эарендиля в его путешествиях.

Айрин — родственница Хурина из Дор-ломина, жена восточника Бродды; помогала Морвен после битвы Нирнаэт Арноэдиад.

Акаллабат (адунаик) — затонувший Нуменор; соответствует Аталанте (квенья) — 'падший'. Также название летописи о Падении Нуменора.

Альдудение — 'Плач о Двух Деревьях', сочинен Элеммире, эльфом из Ваньяр.

Алькаринкве, 'Великолепная' — звезда.

Алькарондас — флагман Ар-Фаразона, на котором он плавал в Аман.

Альквалонде, 'Лебединая Гавань' — основной город-порт Телери на берегах Амана.

Альмарен — остров, расположенный посреди большого озера в центре Средиземья. Здесь находилось первое поселение Валар до того, как Мелькор его уничтожил.

Аман, Благословенное Царство — название означает "священный, свободный от зла". Земля на Западе, за Великим Морем, где обитали Валар после того, как им пришлось оставить остров Альмарен.

Амандиль — последний лорд Андуние в Нуменоре, потомок Эльроса и отец Элендиля. Отправился в плавание к Валинору и не вернулся.

Амарие — эльфийка из Ваньяр; возлюбленная Финрода Фелагунда, оставшаяся в Валиноре.

Амлах — сын Имлаха, внук Мараха. Зачинщик смуты среди людей Эстолада; впоследствии раскаялся и встал под знамена Маэдроса.

Амон Амарт, 'гора Погибели'; Ородруин, 'Пылающая гора' — гора в Мордоре. Амон Амартом Ородруин был назван после того, как пробудилась его вулканическая активность по возвращении Саурона из Нуменора. Здесь Саурон и выковал Кольцо Всевластья.

Амон Гварет — холм в центре равнины Тумладен, на котором был построен Гондолин.

Амон Обель — холм посреди Бретильского леса, на котором был построен Эфель Брандир.

Амон Руд, 'Лысый холм' — одинокий холм в землях к югу от Бретиля; место жительства Мома и логово преступной банды Турина.

Амон Сул, 'холм Ветра' — холм в Арноре (в LotR называется Вышка Ветров).

Амон Эреб, 'Одинокий холм' — холм между Рамдалем и рекой Гелион в Восточном Белерианде.

Амон Этир, 'холм Разведчиков' — насыпан Финродом Фелагундом к востоку от входа в Нарготронд.

Амрас и Амрод — братья-близнецы, младшие сыновья Феанора. Убиты во время нападения на подданных Эарендиля близ Устий Сириона.

Анарион — младший сын Элендиля. Вместе со своими отцом и братом Изильдуром избежали Затопления Нуменора и уже в изгнании основали в Средиземье свои королевства. Правитель Минас Анора; убит при осаде Барад-дура.

Анаррима — созвездие.

Анах — проход, ведущий с Дортонионского нагорья, Таур-ну-Фуйн, к западной оконечности Эред Горгорот.

Ангайнор — цепь, выкованная Ауле, которой был дважды скован Мелькор.

Ангбанд, 'Железный Ад' — большая подземная крепость Моргота на Северо-западе Средиземья.

Англашель; Гуртанг, 'Смертельное Железо' — меч, выкованный из метеорного железа, который Тингол получил от Эола и который затем передал Белегу; после того, как меч перековали в Нарготронде для Турина, его назвали Гуртанг (самого Турина с тех пор называли Мормегилем).

Ангреност, 'Железная Крепость'; Изенгард (на языке Рохана) — нуменорская крепость на западных границах Гондора, впоследствии здесь обосновался колдун Курунир (Саруман).

Ангрим — отец Горлима Несчастливого.

Ангрист, 'Рассекающий Железо' — нож, изготовленный Тельхаром из Ногрода; был отобран Береном у Куруфина и использован для того, чтобы сковырнуть сильмариль с короны Моргота.

Ангрод — третий сын Финарфина. Вместе со своим братом Аэгнором удерживал северные склоны Дортониона; убит в битве Дагор Браголлах.

Ангуйрель — меч Эола, выкованный из того же метала, что и Англашель.

Ангхабар, 'Железные Копи' — шахта в Опоясывающих равнину Гондолина горах.

Андрам, 'Длинная Стена' — разделявший Белерианд перепад, тянувшийся через полстраны.

Андрот — пещеры на мысах Митрима, где обитали Серые эльфы, взявшие на воспитание Туора.

Андуин, 'Длинная река'; Великая Река, Река — река к востоку от Туманных гор.

Андуние — город-порт на западном побережье Нуменора.

Анкалагон — величайший из крылатых драконов Моргота; убит Эарендилем.

Аннаэль — Серый эльф из Митрима, приемный отец Туора.

Аннон-ин-Гелод, 'врата Нольдор' — проход к подземному водному пути в западных холмах Дор-ломина, ведущему к Кирит Нинниах.

Аннуминас, 'Башня Запада' (т. е. Западной Страны, Нуменора) — город королей Арнора у озера Ненуиаль.

Арагорн — 39-й потомок Изильдура по прямой линии. Король воссоединенных королевств Арнора и Гондора после Войны Кольца; женат на Арвен, дочери Эльронда.

Араман — пустошь на побережье Амана меж горами Пелори и Морем, на севере подходящая к Хелькараксу.

Аранве — эльф из Гондолина; отец Воронве.

Аранрут, 'Королевский Гнев' — меч Тингола. Пережил падение Дориата, впоследствии попал во владение королей Нуменора.

Аратан — второй сын Изильдура; убит на Тростниковых Заводях.

Аратар, 'Величайшие' — восемь самых могущественных Валар.

Араторн — отец Арагорна.

Арверньен — побережье Средиземья к западу от устья Сириона.

Ар-Гимильзор — 22-й король Нуменора, подвергавший гонениям Элендили.

Аргонат, 'Каменные Короли'; Столпы Королей — огромные статуи Изильдура и Анариона у прохода к северным границам Гондора.

Арда, 'Царство' — Земля, Царство Манве.

Ард-Гален, 'Зеленый Край'; Анфауглит, 'Удушающая Пыль'; Дор-ну-Фауглит, 'Земля, Укрытая Пеплом' — обширная травянистая равнина на севере Дортониона; после опустошения ее Морготом в Битве Внезапного Огня стала называться Анфауглит.

Аредель, 'Благородная Эльфийка'; Ар-Фейниэль, Белая Леди Нольдор/Гондолина — сестра Тургона из Гондолина. После того, как Эол заманил ее в Нан Эльмот, стала его женой и родила Маэглина.

Ариен — Майя, избранная Валар управлять движением Солнца.

Арменелос — стольный град королей Нуменора.

Арнор, 'Земля Короля' — северное нуменорское королевство в Средиземье, основанное Элендилем после того, как он бежал от Затопления Нуменора.

Арос — река на юге Дориата.

Ароссиах — переправа через Арос в северо-восточной оконечности Дориата.

Ар-Сакальтор — отец Ар-Гимильзора.

Артад — один из двенадцати спутников Барахира в Дортонионе.

Ар-Фаразон, 'Золотой' (адунаик); Тар-Калион (квенья) — 24-й и последний король Нуменора. Взял в плен Саурона, задурившего ему голову; командовал огромным флотом, выступившим против Амана.

Аскар; Ратлориэль, 'Золотое Ложе' — самый северный из притоков Гелиона в Оссирианде; Аскар означает 'бегущая, стремительная'. После того, как в ней затонули сокровища Дориата, Аскар стала называться Ратлориэль.

Ауле, Махал — Вала, один из Аратар, кузнец и мастер ремесел, супруг Яванны; создатель гномов, называвших его Махалом — Создателем.

Аэгнор, 'Яростное Пламя' — четвертый сын Финарфина, который вместе со своим братом Ангродом защищал северные границы Дортониона; убит в битве Дагор Браголлах.

Аэлин-уйяль, 'Сумеречные Пруды' — местность, где Арос впадает в Сирион.

Балар — большой залив к югу от Белерианда, в который несет свои воды Сирион. Так же называется остров, расположенный в этом заливе. Считается, что он является частью восточной оконечности Тол Эрессеа, оторвавшейся и севший здесь на мель. Кирдан и Гил-галад жили на этом острове после битвы Нирнаэт Арноэдиад.

Балроги, 'Духи Силы' (синдарин), Демоны Ужаса; Валараукар (квенья) — огненные демоны, прислужники Моргота; пламенные бичи Средиземья.

Барагунд — отец Морвен, жены Хурина; племянник Барахира и один из его двенадцати спутников в Дортонионе.

Барад Нимрас, 'Белорогая Цитадель' — крепость, возведенная Финродом Фелагундом на мысу к западу от Эглареста.

Барад Эйтель, 'Цитадель Источника' — крепость Нольдор у Эйтель Сирион.

Барад-дур, 'Темная Цитадель', - крепость Саурона в Мордоре.

Баран — старший сын Старика Беора.

Барандуин, 'Коричневая река'; Брендивайн — река в Эриадоре, впадающая в Море к югу от Синих гор; в LotR — Брендивайн.

Барахир — отец Берена. Выручил Финрода Фелагунда в битве Дагор Браголлах и получил от него в знак благодарности кольцо; убит в Дортонионе. Кольцо Барахира стало впоследствии фамильной ценностью Дома Изильдура.

Бар-эн-Данвед, 'Дом Искупления' — так мелкий гном Мом назвал свою обитель на Амон Руд, когда уступил ее Турину.

Белег Куталион, 'Крепкий Лук' — знаменитый лучник и командир пограничных отрядов Дориата. Друг и соратник Турина, которым и был впоследствии убит.

Белегаэр, 'Великое Море' Запада; Западное Море; Море — море между Средиземьем и Аманом.

Белегост, 'Большая Крепость' (синдарин); Габильгатол; Микльбург — один из двух гномьих городов в Синих горах.

Белегунд — отец Риан, жены Хуора; племянник Барахира и один из его двенадцати спутников в Дортонионе.

Белерианд — считается, что это название означает "страна Балар", и поначалу так называли только земли близ устий Сириона, что смотрят на остров Балар. Позже его стали применять и к древним северо-западным побережьям Средиземья к югу от лимана Дренгист, а также ко всем внутренним землям, лежащим к югу от Хитлума и к востоку, вплоть до подножья Синих гор. Территория эта была разделена рекой Сирион на Восточный и Западный Белерианд. В конце Первой Эпохи Белерианд был так затоплен морем, что от него остался один Оссирианд (Линдон).

Белфалас — местность на западном побережье Гондора, смотрящая в залив с тем же именем.

Белый Совет — Совет Мудрых, созванный в Третью Эпоху для противостояния Саурону.

Бельтиль, 'Божественный Свет' — подобие Тельпериона, созданное Тургоном в Гондолине.

Бельтрондинг — лук Белега Куталиона, который похоронили вместе с ним.

Беор, Старик Беор; Балан — вождь первых людей, пришедших в Белерианд, вассал Финрода Фелагунда. Основатель рода Беора (т. н. старейший человеческий род и первая династия Эдайн). Баланом его звали до того, как он встретил Финрода.

Берег — внук Барана, сына Беора. Зачинщик смуты среди людей Эстолада; вернулся в Эриадор через горы.

Берен; Камлост, 'Пусторукий'; Эрхамион, 'Однорукий' — сын Барахира. Сковырнул сильмариль с короны Моргота, чтобы получить разрешение на брак с Лютиен от ее отца Тингола. Был убит Кархаротом — волком Ангбанда, но вернулся из мертвых (единственный из смертных) и жил впоследствии с Лютиен на Тол Галене в Оссирианде; сражался с гномами у Сарн Атрад. Прародитель Эльронда и Эльроса, предок нуменорских королей. Имя Камлост получил, когда вернулся к королю Тинголу без сильмариля. Одноруким же его стали называть после его побега из Ангбанда.

Бессмертные, Не Ведающие Смерти Земли — Аман и Эрессеа.

Большой Зеленый Лес; Лихолесье — обширный лес к востоку от Туманных гор.

Бор — вождь восточников, вместе с тремя своими сыновьями последовал за Маэдросом и Маглором.

Борлах, Борлад и Бортанд — три сына Бора; убиты в битве Нирнаэт Арноэдиад.

Боромир — пра-правнук Старика Беора, дед Барахира, отца Берена. Первый из правителей Ладроса.

Борон — отец Боромира.

Брандир Хромоногий — правитель народа Халет после смерти Хандира, его отца. Был влюблен в Ниенор; убит Турином.

Братоубийственная резня — убийство нольдорцами Телери в Альквалонде.

Бреголас — отец Барагунда и Белегунда; убит в битве Дагор Браголлах.

Брегор — отец Барахира и Бреголаса.

Бретиль, Бретильский лес — лес между реками Тейглин и Сирион. Место обитания Халадин (народа Халет).

Брешь Маглора — местность между северными рукавами Гелиона, где нет холмов, могущих защитить от нападения с Севера.

Брильтор, 'Мерцающий Поток' — четвертый приток Гелиона в Оссирианде.

Бритиах — переправа через Сирион к северу от Бретильского леса.

Бритомбар — самая северная гавань Фалас на побережье Белерианда.

Бритон — река, впадающая в Великое Море у Бритомбара.

Бродда — восточник из Хитлума, после Нирнаэт Арноэдиад взявший в жены Айрин, родственницу Хурина; убит Турином.

Вайре, Ткачиха Судеб — Вала, супруга Намо-Мандоса.

Валаквента, 'Сказания о Валар' — короткое произведение, не входит в 'Сильмариллион'.

Валакирка, 'Серп Валар'; Созвездие Рока — созвездие Большой Медведицы.

Валандиль — младший сын Изильдура; третий король Арнора.

Валар (ед.ч. Вала); Силы Мира, Высшие Силы Арды; Боги и Богини Валар; Правители Арды; Повелители Запада; Боги Мира — так называют пришедших в Эа в начале времен Аинур, взявших на себя обязанности по защите и управлению Миром.

Валарома — охотничий рог Валы Ороме.

Валиер (ед.ч. Валие) — Богини Валар; термин используется только в Валаквенте.

Валинор, Защищенное Царство — страна Валар в Амане, за грядой Пелори.

Вальмар — город Валар в Валиноре. Название встречается также в форме "Валимар".

Вана, Вечно Юная — Вала, сестра Яванны и супруга Ороме.

Ваньяр (ед.ч. Ванья), 'Белокурые' эльфы — первый из отрядов Эльдар на пути к Западу, который возглавлял Ингве. Название объясняется золотистым цветом волос, характерным для Ваньяр.

Варда, 'Величайшая'; Эльберет, 'Королева Звезд'; Элентари, 'Звездная Леди'; Тинталле, 'Зажигающая' — величайшая из Валиер, создательница звезд; супруга Манве, обитающая вместе с ним на вершине Таникветиля.

Верхний Гелион — одна из ветвей реки Гелион на севере, берущая начало на горе Рерир.

Верховный Повелитель — Манве.

Вильварин — созвездие. На квенья означает "бабочка". Возможно, то же самое, что Кассиопея.

Вилья, Кольцо Воздуха, сапфировое Кольцо — одно из Трех Колец Эльфов, которое носил Гил-галад, а впоследствии Митрандир.

Вингилот(е), 'Пенный Цветок' (квенья); Ротинзиль (адунаик) — название корабля Эарендиля.

Виньямар — место жительства Тургона в Неврасте, у подножья горы Тарас. Означает, возможно, 'новый дом'.

Воронве, 'Стойкий' — эльф из Гондолина. Единственный моряк, выживший во время плавания семи кораблей, отправленных на Запад после Нирнаэт Арноэдиад. В Виньямаре встретил Туора и отвел его в Гондолин.

Восточники, Смуглый Народ — пришли в Белерианд с Востока после Дагор Браголлах, сражались в Нирнаэт Арноэдиад, причем часть на одной стороне, а часть — на другой. Моргот предоставил им для проживания Хитлум, где они вволю притесняли остатки народа Хадора.

Врата Лета — большой гондолинский праздник, в канун которого город был атакован воинством Моргота.

Галадриэль — дочь Финарфина и сестра Финрода Фелагунда; участница мятежа Нольдор против Валар. Жена Келеборна из Дориата; вместе с ним осталась в Средиземье по завершении Первой Эпохи. Хранительница Неньи — Кольца Воды в Лотлориене.

Галатилион, Белое Дерево Тириона — выращенное Яванной для Ваньяр и Нольдор дерево по образу Тельпериона.

Гальворн — металл, изобретенный Эолом.

Гальдор Высокий — сын Хадора Лориндола и после него — повелитель Дор-ломина. Отец Хурина и Хуора; убит у Эйтель Сирион.

Гвайт-и-Мирдайн, 'народ мастеров-ювелиров' — так в Эрегионе называлось товарищество ремесленников, величайшим из которых был Келемримбор, сын Куруфина.

Гвиндор — эльф из Нарготронда, брат Гельмира. Попал в плен и был уведен в Ангбанд, но бежал оттуда и помог Белегу выручить Турина; привел Турина в Нарготронд. Любил дочь Ородрета Финдуйлас; убит в Битве на Тумхалад.

Гелион — крупная река в Восточном Белерианде, текущая с Химринга и горы Рерир, питаемая реками Оссирианда, несущими в нее свои воды с Синих гор.

Гельмир (1) — эльф из Нарготронда, брат Гвиндора. Был захвачен во время Дагор Браголлах, а затем убит у Эйтель Сирион, чтобы спровоцировать ее защитников перед Нирнаэт Арноэдиад.

Гельмир (2) — эльф из подданных Ангрода, который вместе с Арминасом пришел в Нарготронд предупредить Ородрета об угрожавшей ему опасности.

Гильдор — один из двенадцати компаньонов Барахира в Дортонионе.

Гимилькад — младший сын Ар-Гимильзора и Инзильбет; отец Ар-Фаразона, последнего короля Нуменора.

Гинглит — река в Западном Белерианде, впадающая в Нарог над Нарготрондом.

Глаурунг, Отец Драконов; Большой Червяк, Червь Моргота — первый из драконов Моргота; участвовал в Дагор Браголлах, Нирнаэт Арноэдиад и в разграблении Нарготронда. Наложил чары на Турина и Ниенор; убит Турином у Кабед-эн-Арас.

Глингаль — созданное Тургоном в Гондолине подобие Лаурелин.

Глируйн — менестрель из Бретиля.

Глоредель — дочь Хадора Лориндола из Дор-ломина, сестра Гальдора. Жена Хальдира из Бретиля.

Глорфиндель, 'Златовласый' — эльф из Гондолина, нашедший смерть на Кирит Торонат, сражаясь с балрогом после побега из разграбляемого города.

Гномы, Хазад (гном.); Наугрим, 'низкорослый народец' (синдарин); Гонхиррим, 'мастера камня' (синдарин). Также Семь Гномов-Прародителей.

Гномья Дорога — дорога, ведущая в Белерианд из городов Ногрод и Белегост, и пересекающая Гелион (брод Сарн Атрад).

Год Плача — год, в который произошла битва Нирнаэт Арноэдиад.

Гондолин, 'Скрытая Скала'; Ондолинде, 'Каменная Песня' — тайный город короля Тургона, окруженный Опоясывающими горами (Экхориат). Ондолинде — оригинальное название на квенья.

Гондолиндрим — народ Гондолина.

Гондор, 'Земля Камня' — южное нуменорское королевство в Средиземье, основанное Изильдуром и Анарионом. Столица — Минас Тирит.

Горгорот (2) — плато (плоскогорье) в Мордоре между сходящимися горами Тени и Пепла.

Горлим Несчастливый — один из двенадцати компаньонов Барахира в Дортонионе; введенный в заблуждение фантомом своей жены Эйлинель, он открыл Саурону тайное убежище Барахира.

Готмог — предводитель балрогов; комендант Ангбанда. Убил Феанора, Фингона и Эктелиона. То же самое имя в Третьей Эпохе носил лейтенант Минас Моргула.

Гронд, Молот Преисподней — огромная булава Моргота, с которой он бился против Фингольфина. Таран, которым разбили врата Минас Тирита, был назван в ее честь.

Гуйлин — отец Гельмира и Гвиндора, эльфов из Нарготронда.

Гундор — младший сын Хадора Лориндола, лорд Дор-ломина; убит вместе с отцом у Эйтель Сирион во время Дагор Браголлах.

Дагнир — один из двенадцати компаньонов Барахира в Дортонионе.

Дагор Аглареб, 'Славная Битва' — третья из великих битв за Белерианд.

Дагор Браголлах, 'Битва Внезапного Огня' — четвертая из великих битв за Белерианд.

Дагорлад, 'Поле Боя' — место, где произошла большая битва на севере Мордора, между Сауроном и Последним Союзом эльфов и людей во Вторую Эпоху.

Дагор-нуин-Гилиат, 'Битва под Звездами' — вторая битва за Белерианд, произошла в Митриме после прихода в Средиземье Феанора.

Дайрон — менестрель и мастер-сказитель при дворе короля Тингола. Изобретатель Кирт (рун); был влюблен в Лютиен и дважды ее предавал.

Дайруин — один из двенадцати компаньонов Барахира в Дортонионе.

Два Дерева Валинора — Тельперион и Лаурелин.

Денетор — сын Ленве, предводитель эльфов Нандор, что последними перешли через Синие горы и осели в Оссирианде. Убит на Амон Эреб во время Первой Битвы за Белерианд.

Дети Илюватара/Эру; Хини Илюватаро, Эрухини; Перворожденные и Последующие, эльфы и люди; Дети, Дети Земли, Дети Мира.

Димбар — земля между реками Сирион и Миндеб.

Димрост, 'Моросящий Каскад'; Нен Гирит, 'Воды Дрожи' — водопады Келеброс в Бретильском лесу.

Диор Аранель; Элухиль, 'Наследник Тингола' — сын Берена и Лютиен, отец Эльвинг, матери Эльронда. Пришел в Дориат из Семиречья после смерти Тингола, а после смерти Берена и Лютиен унаследовал сильмариль. Убит в Менегроте сыновьями Феанора.

Дол Гульдур, 'Колдовской Холм' — цитадель чернокнижника (Саурона) в южном Лихолесье в Третью Эпоху.

Долмед, 'Сырая Верхушка' — высокая гора в Эред Люин, недалеко от гномьих городов Ногрода и Белегоста.

Дор Дайделот, 'Страна Ужаса и Скорби' — земля Моргота на севере.

Дор Динен, 'Тихие Земли' — необитаемая местность между верхним течением Эсгалдуина и Ароса.

Дор Фирн-и-Гуйнар, 'Земля Живущих Мертвецов' — название района Оссирианда, где поселились Берен с Лютиен после своего возвращения из мертвых.

Дориат, 'Земля Завесы'; Сокрытое Королевство; Эгладор — королевство Тингола и Мелиан в лесах Нельдорет и Регион, которым они управляли из Менегрота, что на реке Эсгальдуин. Было окружено магической защитой — Завесой Мелиан. Эгладором эти земли назывались до того, как вокруг них была установлена сия защита.

Дор-Куартол, 'Земля Лука и Шлема' — название территории, которую защищали из своего логова на Амон Руд Белег с Турином.

Дорлас — человек из народа Халадин, обитавших в Бретиле. Вместе с Турином и Хунтором отправился биться против Глаурунга, но бежал со страху. Убит Брандиром Хромоногим. Был женат.

Дор-ломин — область на юге Хитлума, территория Фингона, отданная в ленное владение роду Хадора; здесь жили Хурин с Морвен.

Дортонион, 'Земля Сосен'; Таур-ну-Фуин, 'Лес под Покровом Ночи'; Дельдуват, 'Ужас Ночной Мглы' — обширные, заросшие хвойными лесами высокогорья на северных границах Белерианда.

Драконий Шлем Дор-ломина, Шлем Хадора — фамильная ценность рода Хадор, которую носил Турин.

Драуглуин — волк-оборотень, убитый Хуаном у Тол-ин-Гаурот; в его обличье Берен вошел в Ангбанд.

Древесные Пастыри — Энты.

Древние Дни — Первая Эпоха, Древнейшие Дни.

Дренгист — удлиненный морской залив, вгрызающийся в массив Эред Ломина; ограничивает Хитлум с запада.

Дуйльвен — пятый приток Гелиона в Оссирианде.

Дунедайн, 'Эдайн Запада'; нуменорцы.

Дьюрин — правитель гномов Хазад-дума (Мории).

Зачарованные острова — острова, созданные Валар в Великом Море к востоку от Тол Эрессеа во времена Сокрытия Валинора.

Иант Таур, 'Старый Мост' — мост через Эсгальдуин.

Ибун — один из сыновей Мелкого Гнома Мома.

Иврин — озеро и водопад у подножья Эред Ветрин, откуда берет свои истоки Нарог.

Идриль Келебриндаль, 'Среброногая' — единственная дочь Тургона и Эленве. Жена Туора, мать Эарендиля, с которым бежала из Гондолина к устьям Сириона. Оттуда отправилась с Туором на Запад.

Избавление от Оков, Баллада о Лейтиан — длинная поэма о жизни Берена и Лютиен, изложенная в прозе в 'Сильмариллионе'.

Изгои — род Феанора.

Изильдур — сын Элендиля, который вместе со своим отцом и братом Анарионом бежал от Затопления Нуменора и основал в изгнании нуменорские королевства в Средиземье. Правитель Минас Итиль; отсек Кольцо Всевластья с руки Саурона. Убит орками у Андуина, когда Кольцо соскользнуло с его пальца.

Иллюин — один из Светильников Валар, созданных Ауле. Находился в северной части Средиземья; после того, как гору, на которой он стоял, обрушил Мелькор, на ее месте образовалось внутреннее море Хелькар.

Ильмаре — Майя, подданная Варды.

Ильмен — область за пределами атмосферы, где находятся звезды.

Имладрис, Ривенделль — жилище Эльронда в долине Туманных гор. Буквально: 'глубокая впадина в ущелье.'

Имлах — отец Амлаха.

Ингве — предводитель Ваньяр, первого из трех отрядов Эльдар, отправившихся от берегов Куивьенен на Запад. В Амане обитал у подножья Таникветиля и был верховным королем всех эльфов.

Индис — эльфийка из Ваньяр, близкая родственница Ингве. Вторая жена Финве, мать Фингольфина и Финарфина.

Инзильбат — супруга короля Ар-Гимильзора; принадлежала к роду правителей Андуние.

Ирмо, 'Мастер Желаний'; Лориен — Вала, наиболее известный под именем Лориен. Один из Феантури.

Истари — волшебники. Саруман; Митрандир; Радагаст.

Кабед-эн-Арас; Кабед Найрамарт, 'Прыжок к Жуткой Смерти' — глубокое ущелье реки Тейглин, где Турин убил Глаурунга, а Ниенор прыгнула вниз с его утесов и умерла. После этого его стали называть Кабед Найрамарт.

Калаквенди, Эльфы Света, Высшие Эльфы — те эльфы, кто живет или жил в Амане.

Калакирья, 'Проход Света' — ущелье, проделанное в горах Пелори, в котором был насыпан зеленый холм Туны.

Камень Горемычных — мемориальный камень Турина и Ниенор у ущелья реки Тейглин Кабед Найрамарт.

Карагдур — круча на северном склоне Амон Гварет (холм Гондолина), с которого скинули приговоренного к смерти Эола.

Карантир Темный — четвертый сын Феанора. Самый невоздержанный и вспыльчивый из братьев; правил в Таргелионе. Убит во время нападения на Дориат.

Кардолан — местность на юге Эриадора, часть королевства Арнор.

Карниль — название (красной) звезды.

Кархарот, 'Ненасытная Утроба'; Анфауглир, 'Жадная Пасть' — огромный волк из Ангбанда, откусивший руку Берена с зажатым в нее сильмарилем. Убит Хуаном в Дориате.

Квента Сильмариллион — История Сильмарилей.

Квенья, высшая речь Запада; эльдарин, высший эльдарин, высший эльфийский, язык Валинора — древний язык, общий для всех эльфов, в этой форме он пришел в Валинор. Затем был принесен в Средиземье нольдорцами-изгнанниками, но разговаривали они на нем нечасто, особенно после того, как король Тингол издал указ против использования этого языка.

Келеборн (1), 'Серебряное Дерево' — так называлось дерево Тол Эрессеа, потомок Галатилиона.

Келеборн (2) — эльф из Дориата, родич Тингола. Женился на Галадриэль и остался с нею в Средиземье по завершении Первой Эпохи.

Келебрант, 'Серебряное Ложе' — река, бегущая из Зеркальной Заводи через Лотлориен и впадающая в Андуин.

Келебримбор, 'Серебряная Рука' — сын Куруфина. Остался в Нарготронде после того, как оттуда изгнали его отца. Во вторую Эпоху был величайшим из кузнецов Эрегиона; создатель Трех Колец Эльфов. Убит Сауроном.

Келеброс, 'Серебряная Пена/Поток' — ручей в Бретильском лесу, ниспадающий в Тейглин недалеко от переправы.

Келегорм Светлый — третий сын Феанора. До битвы Дагор Браголлах был лордом области Химлада напару со своим братом Куруфином. Обитал в Нарготронде; держал в заключении Лютиен. Хозяин волкодава Хуана. Убит Диором в Менегроте.

Келон — река, текущая на юго-запад от холма Химринг, приток Ароса. Название означает 'поток, падающий с высоты.'

Кельвар — эльфийское слово, сохранившееся из диалога Яванны и Манве: 'животные, все живое, что движется'.

Кирдан, 'Кораблестроитель' — эльф из Телери, правитель Фалас (побережье Западного Белерианда). Когда после Нирнаэт Арноэдиад Гавани были разрушены, бежал с Гил-галадом на остров Балар. Во время Второй и Третьей Эпох — хранитель Серых Гаваней залива Ллун. Доверил Митрандиру хранение Нарьи, Огненного Кольца.

Кирион — третий сын Изильдура. Убит вместе с ним на Тростниковых Заводях.

Кирит Нинниах, 'Радужная Расщелина' — расщелина, через которую Туор пришел к Западному Морю (сюда ведет Аннон-ин-Гелид).

Кирит Торонат, 'Орлиный Перевал' — высокогорный перевал в горах к северу от Гондолина, где Глорфиндель сражался с балрогом и рухнул в пропасть.

Кирт — руны, первые изобретенные Дайроном из Дориата.

Короллайре, 'Зеленый Курган' — холм, на котором стояли Два Дерева Валинора.

Криссайгрим — горные вершины к югу от Гондолина, на которых вили гнезда орлы Торондора.

Куивьенен, 'Воды Пробуждения' — озеро в Средиземье, на берегах которого впервые пробудились эльфы и где их нашел Ороме.

Курунир, 'Изобретательный'; Саруман — один из Истари (волшебников); Саруман — перевод людьми имени "Курунир".

Куруфин Искусник — пятый сын Феанора, отец Келебримбора.

Кхом — сын Мома, мелкого гнома. Убит преступной бандой Турина.

Ладрос — земли к северо-востоку от Дортониона, что были подарены нольдорскими правителями людям из рода Беора.

Лайквенди — Зеленые эльфы Оссирианда.

Лалайт, 'Смех' — дочь Хурина и Морвен, умершая в детстве.

Ламмот, 'Большое Эхо' — область к северу от Дренгиста, названная так из-за гуляющего там эха воплей Моргота, на которого некогда напала здесь Унголиант.

Лантир Ламат — 'Водопад Перекликающихся Голосов' — водопад в Оссирианде, где стоял дом Диора и в честь которого была названа его дочь Эльвинг ('Звездные Брызги').

Лаэр Ку Белег, 'Песнь о Великом Луке' — песнь, сложенная Турином у Эйтель Иврин в память о Белеге Куталионе.

Леголин — третий приток Гелиона в Оссирианде.

Лембас (синдарин) — дорожный хлеб Эльдар (от раннего 'lennmbass' — хлеб для дороги; на квенья — coimas, 'хлеб жизни').

Ленве — предводитель эльфов из отряда Телери, отказавшийся пересечь Туманные горы в путешествии эльфов на Запад; отец Денетора. Народ его назывался Нанодор.

Линайвен, 'Птичье Озеро' — большое озеро в Неврасте.

Линдорие — мать Инзильбат.

Ллун — река в Эриадоре, впадающая в море в заливе Ллун.

Ломелинди, 'закатные певцы' (квенья) — соловьи.

Лорган — вождь восточников из Хитлума после Нирнаэт Арноэдиад; им был взят в плен Туор.

Лаурелин, 'Золотая Песнь'; Кулуриен; Малинальда, Золотое Дерево — младшее из двух Деревьев Валинора.

Лореллин — озеро в Лориене (в Валиноре), где днем отдыхает Эсте.

Лориен (1) — сады и место жительства Валы Ирмо, которого и самого частенько называют так же.

Лориен (2); Лотлориен, 'Цветущий Лориен' — земли Келеборна и Галадриэль, находятся меж рек Келебрант и Андуин. Возможно, оригинальное название этой земли было изменено на 'Лориен' (квенья), в честь садов Валы Ирмо в Валиноре. На синдарине к слову 'Лориен' добавлена приставка 'Лот' — цветок.

Лосгар — место у Дренгиста, где Феанор сжег корабли Телери.

Лотланн, 'Обширная и Пустынная' — равнина к северу от Пограничья Маэдроса.

Лоэг Нинглорон, 'Пруды Золотых Водяных Цветов'; Тростниковые Заводи — обширные территории, заросшие тростником и ирисом у берегов Андуина. Здесь был убит Изильдур и потеряно Одно Кольцо.

Луна; Изиль Сияющая (квенья); Рана, Своенравная, Блуждающая.

Люди — Атани (ед. ч Атан), Второй Народ, Младшие Дети Илюватара; Эдайн (ед.ч. Адан); Хильдор, 'Последующие', 'Пришедшие Вторыми'; Апанонар, 'Послерожденные'; Энгвар, 'Немощные'; Фиримар, 'Смертные'; а также Захватчики, Чужие, Непостижимые, Недотепы, Криворукие, Боящиеся Ночи, Дети Солнца. Эдайн: так как в Белерианде долгое время проживали единственные из известных Нольдор и Синдар племен — три рода друзей эльфов, то это название применялось впоследствии именно к ним, а не к пришедшим в Белерианд позже или, по слухам, обитавшим за горами. Прародителей людей называли "Атанатари".

Люди короля — нуменорцы, враждебно настроенные к Эльдар и Элендили.

Люйниль — звезда (светит голубым).

Люмбар — звезда.

Лютиен Тинувиэль — дочь короля Тингола и Майи Мелиан. После похода за сильмарилем и смерти Берена избрала судьбу смертной, чтобы разделить его судьбу. Тинувиэль — имя, данное Лютиен Береном: поэтическое название соловья; 'Дочь Сумерек'.

Маблунг, 'Тяжелая Рука' — эльф из Дориата, первый капитан при Тинголе, друг Турина. Убит гномами в Менегроте.

Маглор — второй сын Феанора, известный исполнитель и менестрель; защищал земли, названные позже Брешью Маглора; в конце Первой Эпохи захватил вместе с Маэдросом два сильмариля, остававшиеся в Средиземье; свой бросил в море.

Магор — сын Малаха Арадана; предводитель людей Мараха, последовавших за ним в Западный Белерианд.

Майяр, (ед. ч Майя) — Аинур меньшего, нежели Валар, могущества и значения.

Малах, Арадан (синдарин) — сын Мараха.

Мальдуин — приток Тейглин; возможно, означает 'желтая река'.

Манве Сулимо, Повелитель Ветров Арды — верховный повелитель Валар, Правитель Арды.

Мандос — место обитания Валы Намо в Амане, которого самого часто называют Мандосом. Здесь находятся Залы Мандоса — Дома Мертвых.

Марах — предводитель третьего племени людей, пришедших в Белерианд, предок Хадора Лориндола.

Мардиль Верный — первый правящий сенешаль Гондора.

Маханаксар — Кольцо Судеб за вратами Вальмара, где установлены троны Валар; здесь они собираются для совещаний.

Махтан — знаменитый нольдорский кузнец, отец Нерданель, жены Феанора.

Маэглин, 'Острый Глаз'; Ломион, 'Сын Сумерек' — сын Эола и Аредель, сестры Тургона; родился в Нан-Эльмот. Обладал большим влиянием в Гондолине, затем продался Морготу; убит Туором при разграблении города. Имя Ломион (квенья) дала ему Аредель.

Маэдрос Высокий — старший сын Феанора. Спасен с обрыва Тангородрима Фингоном; удерживал холм Химринг и близлежащие земли. Заключил Союз Маэдроса, действие которого завершилось после Нирнаэт Арноэдиад. Завладел одним из сильмарилей в конце Первой Эпохи, из-за него и погиб.

Мелиан — Майя, оставившая Валинор ради Средиземья; впоследствии вместе с Тинголом правила Дориатом, вокруг которого установила магическую защиту — Завесу Мелиан. Мать Лютиен и праматерь Эльронда с Эльросом.

Мелькор, 'Восстающий в Могуществе Своем' (квенья); Моргот, 'Черный Враг'; Бауглир, 'Тиран'; Темный Лорд; Враг — мятежный Вала, прародитель зла, в самом начале бывший могущественнейшим из Аинур. Имя на синдарине звучало как "Белегур", но практически не использовалось, разве что в вольной форме Белегурт — 'великая смерть'. Морготом его стали называть после похищения сильмарилей.

Менегрот, 'Тысяча Пещер' — скрытый дворец Тингола и Мелиан на реке Эсгальдуин в Дориате.

Менельдиль — сын Анариона, король Гондора.

Менельмакар, 'Мечник Небес' — созвездие Ориона.

Менельтарма, 'Столп Небес' — гора в центре Нуменора, на вершине которой находилось Святилище Эру Илюватара.

Мерет Адертад, 'Пир Воссоединения' — праздник, устроенный Фингольфином у Ивринских источников.

Минас Анор, 'Башня Солнца'; Минас Тирит — столица Гондора; город-крепость Анариона у подножья горы Миндоллюин.

Минас Итиль, 'Башня Луны'; Минас Моргул — город-крепость Изильдура, построенный на уступах Эфель Дуат.

Минас Моргул, 'Башня Колдовства' — Минас Итиль до того, как ее захватили Призраки Колец.

Минас Тирит (2), 'Сторожевая Башня' — построена Финродом Фелагундом на Тол Сирионе.

Миндеб — приток Сириона между Димбаром и лесом Нельдорет.

Миндоллюин, 'Высокий Синий Пик' — высокая гора у Минас Анора.

Миньдон Эльдалиева, 'Высочайшая Башня Эльдалие' — башня Ингве в городе Тирион. Называют также просто Миньдон.

Мириэль (1) Серинде, 'Рукодельница' — первая жена Финве, мать Феанора. Умерла вскоре после его рождения.

Мириэль (2); Ар-Зимрафель, Тар-Мириэль — дочь Тар-Палантира; была вынуждена вступить в брак с Ар-Фаразоном и в качестве его королевы получила имя Ар-Зимрафель, а также Тар-Мириэль.

Митлонд, 'Серые Гавани' — эльфийские гавани в заливе Ллун; называют также просто Гавани.

Митрим — большое озеро на востоке Хитлума, а также местность, окружающая его и лежащая у западных гор, отделяющих Митрим от Дор-ломина. Название местности дали Синдар, обитавшие здесь.

Мом — мелкий гном; в его доме (Бар-эн-Данвед) на Амон Руд Турин проживал вместе со своей преступной бандой, потом был предан Момом, рассказавшим оркам о его местонахождении. Убит Хурином в Нарготронде.

Морвен, Эледвен, 'красивая, как эльфийка' — дочь Барагунда (племянника Барахира, отца Берена); жена Хурина и мать Турина с Ниенор; леди Дор-ломина.

Мордор, 'Черные Земли'; Земля Теней — царство Саурона к востоку от гор Эфель Дуат.

Назгулы, Улайри; Призраки Колец — рабы Девяти Колец Людей и главные прислужники Саурона.

Намо, 'законодатель, судья'; Мандос — Вала, один из Аратар. Чаще всего называют Мандосом, по месту обитания. Хранитель Обителей Мертвых, Вестник Рока Валар.

Нан Дунгортеб, 'Долина Ужасной Смерти' — долина между обрывами Эред Горгорот и Завесой Мелиан.

Нан Эльмот — лес к востоку от реки Келон, где Эльве (Тингол) был очарован Мелиан и потерян для собратьев. Позже здесь обитал Эол.

Нандор, 'те, кто повернул назад' — эльфы из отрядов Телери, кто отказался пересечь Туманные горы во время путешествия на Запад; часть из них впоследствии, под предводительством Денетора, перевалила через Синие горы и осела в Оссирианде, их стали называть Зелеными эльфами.

Нан-татрен, 'Ивовый Дол', 'Земля Ив' — место, где река Нарог впадает в Сирион.

Нарготронд, Нулуккиздон (гном.) — большая подземная крепость на реке Нарог, построенная Финродом Фелагундом и разрушенная Глаурунгом. Также королевство Нарготронд, простирающееся к западу и востоку от Нарог.

Нарн и Хон Хурин, 'Сказ о Детях Хурина' — длинная баллада, на основании которой написана 21 глава; приписывается поэту Дирхавелю, человеку, жившему в Гаванях Сириона в дни правления Эарендиля; погиб во время нападения сыновей Феанора. 'Нарн' означает повествование, изложенное в стихах, но предназначенное не для пения, а для декламирования.

Нарог — основная река Западного Белерианда с истоками в Иврин, что под Эред Ветрин; впадает в Сирион в Нан-татрен.

Нарсилион — Песнь о Солнце и Луне.

Нарсиль, Андуриль — меч Элендиля, изготовленный Тельхаром из Ногрода. Когда Элендиль погиб в схватке с Сауроном, меч был сломан; заново был выкован из осколков для Арагорна, после чего получил название Андуриль.

Нарья, Кольцо Огня, Красное Кольцо — одно из Трех Колец Эльфов, рубиновое. Вначале хранилось у Кирдана, затем было передано им Митрандиру.

Наугламир, 'ожерелье гномов' — было изготовлено гномами для Финрода Фелагунда. Принесено Хурином из Нарготронда Тинголу, причиной смерти которого и стало.

Нахар — белый конь Валы Ороме, подкованный золотом. Согласно преданиям Эльдар, так его прозвали из-за громкого голоса.

Невраст, 'Ближний Берег' — местность к западу от Дор-ломина, за грядой Эред Ломин. Здесь обитал Тургон до отбытия в Гондолин. Название это изначально применялось ко всему северо-западному побережью Средиземья.

Нельдорет — большой буковый лес, северная часть Дориата (в ТТ упоминается под названием 'Таур-на-Нельдор').

Ненар — звезда.

Неннинг — река в Западном Белерианде, впадающая в Море у гавани Эгларест.

Ненуиаль, 'Озеро Сумерек' — озеро в Эриадоре, откуда берет начало река Барандуин и рядом с которым был возведен город Аннуминас.

Ненья, Кольцо Воды, Алмазное Кольцо — одно из Трех Колец Эльфов, хранимое Галадриэль.

Нерданель Мудрая — дочь кузнеца Махтана, жена Феанора.

Несса — Вала, сестра Ороме и супруга Тулкаса.

Ниврим — часть Дориата на западном берегу Сириона.

Ниенна — Вала, одна из Аратар. Леди скорби и печали, сестра Мандоса и Лориена.

Ниенор, 'Скорбящая'; Ниниэль, 'Плачущая Дева' — дочь Хурина и Морвен, сестра Турина. Была околдована чарами Глаурунга в Нарготронде, и, в неведении о своем прошлом, вышла замуж за Турина в Бретиле под именем Ниниэль. Бросилась в Тейглин.

Нижний Гелион — одна из ветвей реки Гелион на севере, с истоками в холме Химринг.

Нимбретиль — березовые леса в Арверньен на юге Белерианда.

Нимлот (1) Прекрасный, 'Белое Цветение' (синдарин) — Белое Дерево Нуменора. Плод его был сорван Изильдуром, и из него выросло Белое Дерево Минас Итиля. Нимлот — то же, что на квенья Нинквелоте — одно из имен Тельпериона.

Нимлот (2) — эльфийка из Дориата; вышла замуж за Диора, Наследника Тингола; мать Эльвинг. Убита в Менегроте во время нападения сыновей Феанора.

Нимфелос — огромная жемчужина, которую подарил Тингол правителю гномов Белегоста.

Нимфредиль — белые цветы, что зацвели под звездами в Дориате, когда родилась Лютиен. Они росли также на Керин Амрот в Лотлориене.

Нирнаэт Арноэдиад, 'Битва Бесчисленных Слез' — название сокрушительной пятой битвы за Белерианд.

Ногрод (синдарин), Тумунзахар, 'Гулкие Залы' — один из двух гномьих городов в Синих горах.

Нольдоланте, 'Падение Нольдор' — жалобная песнь, написанная сыном Феанора Маглором.

Нольдор (квенья), Голодх (синдарин), 'эльфы-ремесленники' — второй отряд Эльдар, отправившийся на Запад, возглавлял его Финве.

Ном, 'мудрость'; Номин, 'мудрые' — так назвали люди Беора Финрода и его народ на собственном языке.

Ноэгот Нибин — мелкие гномы.

Нуменор; Анадуне, 'Западная Страна' (адунаик); Андор, 'Дарованная Земля'; Эленна (квенья), 'Земля Звезды'; Акаллабат, Аталанте, Мар-ну-Фальмар, 'Земля под Волнами' — большой остров, приготовленный Валар в качестве дома для Эдайн по завершении Первой Эпохи. Вслед за падением и затоплением его стали называть Акаллабат, Аталанте, Мар-ну-Фальмар.

Нуртале Валинорева — Сокрытие Валинора

Одно Кольцо — Великое Кольцо, Кольцо Всевластья.

Ойомуре — область туманов близ Хелькаракса.

Олорин, Митрандир, Гандальф — Майя, один из Истари (волшебников). Среди эльфов его прозвали Митрандиром, что означает 'Серый Пилигрим', а среди людей — Гандальфом.

Ольвар — растения. Эльфийское слово, сохранившееся из разговора Яванны с Манве; означает "растущие, с корнями, погруженными в землю".

Ольве — брат Эльве (Тингола). Вместе с ним вел отряды Телери на Запад; стал правителем Телери в Амане, в Альквалонде.

Орки — выведенная Морготом раса.

Ормаль — один из Светильников Валар, созданных Ауле. Ормаль стоял на юге Средиземья.

Ородрет — второй сын Финарфина, комендант Минас Тирита на Тол Сирионе. Король Нарготронда после смерти своего брата, Финрода. Отец Финдуйлас; убит в битве при Тумхаладе.

Орокарни, 'Красные горы' — горы Средиземья.

Ороме, Альдарон (квенья), Таурон (синдарин), 'Повелитель Деревьев'; Лесной Покровитель — Вала, один из Аратар; великий охотник, приведший эльфов к берегам Великого Моря. Супруг Ваны.

Оромет — холм близ гавани Андуние на западе Нуменора, на котором была построена башня Тар-Минастир.

Ортанк, 'Двойной Шпиль' — нуменорская башня в Кольце Изенгарда.

Орфальк Эхор — глубокое ущелье в Опоясывающих горах, через которое можно было попасть в Гондолин.

Осгилиат, 'Звездная Крепость' — столица древнего Гондора, раскинувшаяся по обоим берегам реки Андуин.

Оссе — Майя, вассал Ульмо, с которым тот пришел в воды Арды; добрый друг и помощник Телери.

Оссирианд, Семиречье (включает Гелион и его притоки, текущие с Синих гор); Линдон — земли Зеленых эльфов; Линдоном их называли в Первую Эпоху, однако после случившихся по ее завершении потрясений название Линдон сохранили лишь земли к западу от Синих гор, оставшиеся над уровнем моря.

Ост-ин-Эдхиль, 'Крепость Эльдар' — эльфийский город в Эрегионе.

Охтар, 'Воин' — придворный Изильдура, который принес в Имладрис обломки меча Элендиля.

Палантир(и) — 'те, что видят издалека' — семь Камней Всевидения, принесенные Элендилем и его сыновьями и Нуменора. Созданы в Амане Феанором.

Пеларгир, 'Сад Королевских Кораблей' — нуменорский порт у дельты Андуина.

Пелори, Аманские горы — защитная гряда, возведенная Валар после того, как их поселение на Альмарене было разрушено. Тянется полумесяцем с севера на юг, близко подходя к восточному побережью Амана.

Передель (мн.ч. Передиль) (синдарин); Полуэльфы — применяется к Эльронду и Эльросу, а также Эарендилю.

Переправа через Тейглин — переправа на юго-западе Бретиля, где старая дорога с юга, от Ущелья Сириона, пересекает Тейглин.

Перианнат — маленький народец, хоббиты.

Пограничье Маэдроса, восточное пограничье — открытая местность к северу от верховьев реки Гелион, которые Маэдрос с братьями защищал от возможных нападений на Восточный Белерианд.

Последний Союз — заключенный в конце Второй Эпохи Элендилем и Гил-галадом союз с целью уничтожить Саурона.

Пророчество Севера, Рок Нольдор — было оглашено Мандосом на побережье Арамана.

Прямая Дорога, Прямой Путь — водный путь через Море к Древнему Западу, по которому эльфийские корабли время от времени плавали и после Падения Нуменора и изменения мира.

Рагнор — один из двенадцати компаньонов Барахира в Дортонионе.

Радагаст — один из Истари (волшебников).

Радруин — один из двенадцати компаньонов Барахира в Дортонионе.

Рамдаль, 'Конец Стены' — здесь заканчивается разделяющий Белерианд уступ, Андрам.

Раурос, 'Ревущий Поток' — огромные водопады реки Андуин.

Регион — густой лес, образующий южную часть Дориата.

Рерир — гора к северу от озера Хелеворн, где берут свое начало два полноводных рукава Гелиона.

Риан — дочь Белегунда (племянника Барахира, отца Берена); жена Хуора и мать Туора. После смерти Хуора умерла от горя у подножья Хауд-эн-Нденгин.

Ривиль — ручей, стекающий на севере с нагорий Дортониона и впадающий в Сирион в районе Серехской Топи.

Рингвиль — ручей, впадающий у Нарготронда в реку Нарог.

Рингиль — меч Фингольфина.

Рованьон, 'Дикие Земли' — обширная местность к востоку от Туманных гор.

Роменна — гавань на восточном побережье Нуменора.

Рохаллор — конь Фингольфина.

Рохан, 'Страна Наездников'; Каленардон, 'Зеленая Провинция' — в Гондоре так позже называли большую травянистую равнину, некогда носившую имя Каленардон (и являвшуюся северной частью Гондора).

Рохиррим — всадники Рохана.

Рудаур — область на северо-востоке Эриадора.

Румиль — нольдорский ученый из Тириона, первый изобретатель письменности; ему приписывается написание Айнулиндале.

Сальмар — Майя, пришедший в Арду вместе с Ульмо. Изготовил для последнего Улумури — огромные рога из раковин.

Сарн Атрад, 'Каменный Брод' — переправа через Гелион, где его пересекает гномья дорога из Ногрода и Белегоста.

Саурон, 'ненавидящий'; Гортаур (синдарин) 'жестокий'; Аннатар, 'Щедрый Повелитель' — величайший из прислужников Мелькора, изначально был одним из Майяр Ауле. Аннатаром назвал себя сам во Вторую Эпоху, когда в прекрасном обличье появился среди оставшихся в Средиземье Эльдар.

Саэрос — эльф-нандорец; один из главных советников при Тинголе в Дориате. Оскорбил Турина в Менегроте и благодаря ему погиб.

Северные Низины — местность в Эриадоре, где стоял нуменорский город Форност.

Серегон, 'Кровь Камней' — растение с кроваво-красными цветами, произраставшее на Амон Руд.

Серех, Серехские Топи — огромные заболоченные территории к северу от Ущелья Сириона, куда течет из Дортониона река Ривиль.

Сильван; Лесные эльфы — судя по всему, потомки эльфов народа Нандор, которые так никогда и не перешли через Туманные горы, оставшись в долине Андуина и в Большом Зеленом Лесу.

Сильмариен — дочь Тар-Элендиля, четвертого Короля Нуменора; мать первого лорда Андуние и прародительница Элендиля и его сыновей, Изильдура и Анариона.

Сильмарили — три драгоценных камня, изготовленных Феанором до уничтожения Двух Деревьев Валинора; камни были наполнены их светом.

Синдар, Серые эльфы, Эльфы Сумерек; Эддиль, (мн. ч Эддель) — так называли эльфов из Телери, которых возвратившиеся в Средиземье нольдорцы обнаружили в Белерианде. Не относятся к ним лишь Зеленые эльфы Оссирианда. Нольдор, возможно, назвали их так из-за того, что то были первые эльфы, встреченные ими на севере, под серыми небесами и туманами над озером Митрим; возможно еще, что из-за того, что Серые эльфы не принадлежали Свету (Валинора), но не принадлежали они и к числу Темных (Авари); таким образом, они были эльфами Сумерек. Сами себя они называли Эддиль (Эддель — мн.ч.).

Синдарин, язык Серых эльфов — эльфийский язык Белерианда, произошедший от общего эльфийского, но значительно изменившийся за время изоляции от говоривших на квенья эльфов Валинора. Перенят изгнанниками-нольдорцами, пришедшими в Белерианд.

Сирион, 'Великая Река' — река, текущая с севера на юг и разделяющая Белерианд на Западный и Восточный.

Сокрытое Королевство — так называли и Дориат, и Гондолин.

Солнце, Анар (квенья); Ваза, Поглощающее, Сердце Огня (так называли Солнце Нольдор).

Соронуме — созвездие.

Союз Маэдроса — объединение, основанное Маэдросом с целью победить Моргота; действие союза прекратилось в битве Нирнаэт Арноэдиад.

Сухая Река — пересохшая река, некогда несшая свои воды из-под Опоясывающих гор, из древнего озера. Впоследствии здесь образовалась равнина Гондолина, Тумладен.

Талат Дирнен — Защищенная Равнина к северу от Нарготронда.

Талос — второй из притоков Гелиона в Оссирианде.

Тангородрим — горы Зла, возведенные Морготом над Ангбандом. В конце Первой Эпохи разрушены во время Великой Битвы.

Таникветиль, 'Высочайший Белый Пик'; Белая/Священная Гора, гора Манве; Ойолоссе, 'Извечно Белоснежная'; Амон Уилос (синдарин); Элеррина, 'Коронованная Звездами' — высочайшая из гор Пелори и всех остальных гор Арды, на вершине которой находится Ильмарин — обитель Манве и Варды.

Тар-Анкалимон — 14-й король Нуменора, во времена правления которого нуменорцы разделились на два противоборствующих лагеря.

Тарас — гора на мысу Невраста; у ее подножия располагался Виньямар, где обитал Тургон до того, как уйти в Гондолин.

Тар-Атанамир — 13-й король Нуменора, к которому приходили вестники Валар.

Таргелион, 'Земли за Гелионом'; Дор Карантир, 'Земли Карантира'; Талат Рунен, 'Восточный Дол' — территория между горой Рерир и рекой Аскар, где обитал Карантир. Талат Рунен — раннее название местности.

Тар-Кирьятан, Корабел — 12-й король Нуменора.

Тар-Минастир — 11-й король Нуменора, помогавший Гил-галаду сражаться против Саурона.

Тарн Айлюин — озеро в Дортонионе, где обосновался Барахир со своими спутниками и где впоследствии они были убиты.

Тар-Палантир, Инзиладун — 23-й король Нуменора, старший сын Ар-Гимильзора и Инзильбат, позже был назван Тар-Палантиром. Не одобрял всех аспектов правления своих предшественников, и взял себе имя на квенья, означавшее 'тот, кто видит далеко'.

Тар-Элендиль — 4-й король Нуменора, отец Сильмариэль, предок Элендиля.

Таур-им-Дуинат, 'Лес Между Реками' — название дикой местности к югу от Андрама, меж Сирионом и Гелионом.

Таур-эн-Фарот, 'Верхний Фарот' — поросшее лесом взгорье к западу от реки Нарог, над Нарготрондом.

Тейглин — приток Сириона, берущий начало в Эред Ветрин и ограничивающий юг Бретильского леса.

Телемнар — 26-й король Гондора.

Телери, 'медлительные'; Линдар, 'поющие' — третий и самый большой из отрядов Эльдар, отправившихся на Запад; возглавляли его два брата — Эльве (Тингол) и Ольве. Сами они себя называли Линдар; имя Телери было дано им теми, кто шел впереди во время похода. Многие из Телери так и не покинули Средиземья. Синдар и Нандор, к примеру, были по происхождению Телери.

Тельперион, Белое Дерево; Нинквелоте, 'Белое Цветение'; Сильпион — старшее из двух Деревьев Валинора.

Тельхар — один из знаменитейших среди кузнецов Ногрода, создатель Ангриста и (по словам Арагорна) Нарсиля.

Телюмендиль — созвездие.

Темные Эльфы; Мориквенди, 'Эльфы Тьмы' — на языке Амана те эльфы, что не пересекли Великое Море, назывались Темными (за исключением Тингола, который бывал в Амане и потому считался Эльфом Света). Однако во времена Изгнания Нольдор термин этот часто использовался для обозначения всех эльфов Средиземья, кроме Нольдор и Синдар, косвенно причисляя их к Авари. Иное значение имеет титул Темного Эльфа синдарца Эола; но Тургон, вне всяких сомнений, имел в виду его принадлежность к Мориквенди.

Темный Лорд — так называли Моргота и Саурона.

Тилион — Майя, управлявший движением Луны.

Тирион, 'Великая Сторожевая Башня'; Тирион-на-Туне — эльфийский город на холме Туна в Амане.

Тол Гален, 'Зеленый остров' — остров на реке Адурант в Оссирианде, где жили после своего возвращения Берен с Лютиен.

Тол Морвен — остров в море после затопления Белерианда, на котором стоял мемориальный камень Турина, Ниенор и Морвен.

Тол Сирион; Тол-ин-Гаурот, 'остров Оборотней' — речной остров в Ущелье Сириона, на котором Финрод возвел башню Минас Тирит. После того, как ее захватил Саурон, остров стал называться Тол-ин-Гаурот.

Тол Эрессеа, 'Одинокий остров' — остров, на котором Ваньяр и Нольдор, а позже и Телери, были перевезены Ульмо через океан, и который впоследствии навсегда оказался закреплен в заливе Эльдамар, недалеко от побережья Амана. Здесь Телери долгое время обитали, прежде чем перебраться в Альквалонде; здесь же жили многие из Нольдор и Синдар по завершении Первой Эпохи.

Торондор — Повелитель Орлов.

Трандуил — эльф-синдарец, король Сильван, обитавших на севере Большого Зеленого Леса (Лихолесья); отец Леголаса.

Тулкас; Асталадо Храбрый — Вала, величайший в делах доблести и силы; в Арду пришел последним из Валар.

Тумладен, 'Широкая Долина' — скрытая долина в Опоясывающих горах, в центре которой стоял Гондолин (впоследствии Тумладеном называлась одна из долин Гондора).

Тумхалад — долина в землях между реками Гинглит и Нарог, где было разбито войско Нарготронда.

Туна — зеленый холм в ущелье Калакирья, на котором стоял эльфийский город Тирион.

Туор — сын Хуора и Риан; приемыш Серых эльфов Митрима. Пришел в Гондолин с известием от Ульмо. Был женат на Идриль, дочери Тургона; вместе с ней и их сыном Эарендилем бежал от разрушения города. На своем корабле Эарраме отправился в плавание на Запад.

Тур Ингветиль, 'Женщина Скрытых Теней' — посланница Саурона из Тол-ин-Гаурота, принимавшая облик большой летучей мыши. В ее облике Лютиен пробралась в Ангбанд.

Тургон Мудрый — второй сын Фингольфина. Обитал в Виньямаре, что в Неврасте, затем тайком перебрался в Гондолин, где правил до самой своей смерти во время разрушения города. Отец Идриль, матери Эарендиля.

Турин Аданедель; Агарвайн, 'Запятнанный Кровью'; Дагнир Глаурунга, 'Погибель Глаурунга'; Гортол, Ужасный Шлем; Нейтан, 'Несправедливо Обвиненный'; Мормегиль, Черный Меч; Турамбар, 'Хозяин Судьбы'; Дикарь из Лесов — сын Хурина и Морвен, основной персонаж "Нарн и Хон Хурин", из которой взята 21 глава. Аданедель — имя, данное ему в Нарготронде. Агарвайн — так он назвал себя, придя в Нарготронд. Гортол — так назывался Турин, будучи одним из Двух Капитанов в землях Дор-Куартол. Нейтан — имя Турина среди преступников. Мормегилем Турина называли, когда он был капитаном воинства Нарготронда. Турамбар — последнее взятое им имя, в те дни, когда он обитал в лесах Бретиль. Дикарь из Лесов — так он назвался, когда впервые появился среди обитавших в Бретиле людей.

Уинен, Леди Морей/Морская Госпожа — Майя, супруга Оссе.

Улумури — огромные рога Ульмо, который сделал для него из белых раковин Майя Сальмар.

Ульварт — сын Ульфанга Черного; убит сыновьями Бора в Нирнаэт Арноэдиад.

Ульдор Ненавистный — сын Ульфанга Черного; убит Маглором в Нирнаэт Арноэдиад.

Ульмо, Повелитель Вод, Морской Владыка — Вала, один из Аратар. Имя Эльдар интерпретировали как 'Льющий', 'Дающий Дождь'.

Ульфанг Черный — вождь восточников, вместе с тремя своими сыновьями последовавший за Карантиром и не оправдавший доверия во время Нирнаэт Арноэдиад.

Ульфаст — сын Ульфанга Черного. Убит сыновьями Бора в Нирнаэт Арноэдиад.

Уманьяр — так называли тех эльфов, что отправились на запад с берегов Куивьенен, но так и не достигли Амана. Означает 'не принадлежащие Аману'; в отличие от Аманьяр — 'принадлежащих Аману'.

Умарт, 'Злополучный' — вымышленное Турином имя его отца, когда он назвался Агарвайном в Нарготронде.

Умбар — большая естественная гавань и крепость нуменорцев к югу от залива Белфалас.

Унголиант — огромная паучиха, на пару с Мелькором уничтожившая Деревья Валинора. Шелоб из "LotR" был последним потомком Унголиант.

Уртель — один из двенадцати компаньонов Барахира в Дортонионе.

Урулоки (квенья), Огненные Ящеры — драконы.

Утумно — первая твердыня Мелькора на севере Средиземья, уничтоженная Валар.

Фалас — западное побережье Белерианда к югу от Невраста.

Фалатар — один из трех моряков, сопровождавших Эарендиля в его путешествиях.

Фалатрим, эльфы Фалас — Телери, правил которыми Кирдан.

Фальмари, Морские эльфы — так называли Телери, отправившихся с берегов Средиземья на Запад.

Феанор, 'Дух Огня' (синдарин); Куруфинве — старший сын Финве, единственный сын Финве и Мириэль; сводный брат Фингольфина и Финарфина. Величайший из Нольдор, предводитель их мятежа. Изобретатель феанорского алфавита и создатель сильмарилей. Убит в Митриме, в битве Дагор-нуин-Гилиат. Настоящее имя свое (curu означает 'мастерство') он дал своему пятому сыну — Куруфину; но самого его чаще звали Феанором.

Феантури, 'Повелители Духов' — Валар Намо (Мандос) и Ирмо (Лориен).

Финарфин — третий сын Финве, младший из сводных братьев Феанора. После изгнания Нольдор остался в Амане и правил в Тирионе остатками своего народа. Среди нольдорских лордов лишь у него и его потомков волосы были золотистыми — это он унаследовал от своей матери Индис, эльфийки из Ваньяр.

Финве — предводитель народа Нольдор в путешествии с берегов Куивьенен на Запад; король Нольдор в Амане. Отец Феанора, Фингольфина и Финарфина; убит Морготом в Форменосе.

Фингольфин — второй сын Финве. Старший из сводных братьев Феанора. Верховный король Нольдор в Белерианде, обитавший в Хитлуме. Убит Морготом в битве один на один.

Фингон Отважный — старший сын Фингольфина. Спас Маэдроса, сняв его с Тангородрима. Верховный король Нольдор после смерти своего отца. Убит Готмогом в битве Нирнаэт Арноэдиад.

Финдуйлас, Файливрин — дочь Ородрета, возлюбленная Гвиндора. Захвачена при разграблении Нарготронда и убита орками на переправе через Тейглин. Имя Файливрин дал ей Гвиндор.

Финрод Верный, Друг Людей; Фелагунд, 'Повелитель/Высекатель Пещер' — старший сын Финарфина, основатель и король Нарготронда, где его называли Фелагунд. В Оссирианде столкнулся с первыми людьми, пересекшими Синие горы. Спасен Барахиром во время Дагор Браголлах; исполнил свою клятву Барахиру, сопроводив Берена в его путешествии. Убит, защищая Берена в подземельях Тол-ин-Гаурот. Фелагунд — имя гномьего происхождения (felak-gundu — высекатель пещер).

Форменос, 'Северное Укрепление' — твердыня Феанора и его сыновей на севере Валинора, построенная ими после изгнания Феанора из Тириона.

Форност, 'Северная Крепость' — нуменорский город на северных низинах Эриадора.

Фуйнур — отступник-нуменорец, обладавший немалым влиянием среди Харадрим в конце Второй Эпохи.

Хадор Лориндол, 'Златоголовый'; Хадор Златовласый — правитель Дор-ломина, вассал Фингольфина; отец Гальдора, отца Хурина. Убит у Эйтель Сирион в битве Дагор Браголлах. Род Хадора называли Третьим Родом Эдайн.

Хазад-дум; Хадходронд (синдарин) 'Гномьи Пещеры'; Мория, 'Черная Бездна' — обширные хоромы гномов рода Дьюрина в Туманных горах.

Хайраст, 'Дальний Берег' — побережье Амана.

Халадин, люди Бретиля — второе племя людей, пришедших в Белерианд. Впоследствии их называли народом Халет; обитали они в Бретильском лесу.

Халет, леди Халет — предводительница народа Халадин (названных в ее честь народом Халет), обитавшего на землях от Таргелиона до западного побережья Сириона.

Хальдад — возглавлял Халадин, защищавшихся от нападения орков в Таргелионе, был при этом убит; отец леди Халет.

Хальдан — сын Хальдара. Предводитель Халадин после смерти леди Халет.

Хальдар — сын Хальдада из Халадин, брат леди Халет. Убит вместе со своим отцом при нападении орков на Таргелион.

Хальдир — сын Хальмира из Бретиля; женат на Глоредель, дочери Хадора из Дор-ломина. Убит в Нирнаэт Арноэдиад.

Хальмир — правитель Халадин, сын Хальдана. Вместе с Белегом из Дориата уничтожил орков, пришедших после Дагор Браголлах с юга, через ущелье Сириона.

Хандир — сын Хальдира и Глоредель, отец Брандира Хромоногого; правитель Халадин после смерти Хальдира. Убит в Бретиле в битве с орками.

Харадрим, 'люди юга'; люди Харад — народ, обитавший к югу от Мордора.

Харет — дочь Хальмира из Бретиля; замужем за Гальдором из Дор-ломина. Мать Хурина и Хуора.

Хатальдир Юный — один из двенадцати компаньонов Барахира в Дортонионе.

Хатол — отец Хадора Лориндола.

Хауд-эн-Арвен, 'Могила Леди'; Тур Харета — могильный курган леди Халет в Бретильском лесу.

Хауд-эн-Нденгин, 'Курган Павших'; Хауд-эн-Нирнайт, 'Курган Слез' — курган на пустоши Анфауглит, где похоронены тела эльфов и людей, погибших в Нирнаэт Арноэдиад.

Хауд-эн-Эллет, 'Курган Эльфийской Девы' — курган, в котором была похоронена Финдуйлас, близ переправы через Тейглин.

Хелеворн, 'Черное Стекло' — озеро на севере Таргелиона, у подножья горы Рерир, где обитал Карантир.

Хеллюин — звезда Сириус.

Хелькар — внутреннее море на северо-востоке Средиземья, где некогда возвышался Светильник Иллюин. Озеро Куивьенен, где впервые пробудились эльфы, было некогда, как утверждают, заливом этого моря.

Хелькаракс, Дрейфующий Лед — пролив/перешеек между Араманом и Средиземьем.

Херумор — нуменорец-отступник, пользовавшийся немалой властью среди Харадрим в конце Второй Эпохи.

Хиарментир — высочайшая гора к югу от Валинора.

Хильдориен — местность на востоке Средиземья, где пробудились первые люди (Хильдор).

Химлад, 'Прохладная Равнина' — местность, где обитали Келегорм и Куруфин, к югу от Узкого Перевала.

Химринг, 'Вечнохолодный' — большой холм к западу от Бреши Маглора, на котором стояла цитадель Маэдроса.

Хирилорн, 'Дерево Леди' — огромный бук в Дориате с тремя стволами, в котором держали в заключении Лютиен.

Хитайглир, 'Гряда Туманных Пиков' — Туманные горы, горы Тумана.

Хитлум, 'Земля Туманов'; Хизиломе (квенья) — область, ограниченная на востоке и юге горами Эред Ветрин, а на западе — Эред Ломин.

Хуан — крупный охотничий пес из Валинора, которого Ороме подарил Келегорму; друг и помощник Берена с Лютиен. Убил и был убит Кархаротом. Имя означает 'большой пес, гончая'.

Хунтор — человек из Бретильских Халадин, вместе с Турином вышедший на бой против Глаурунга у Кабед-эн-Арас; был убит упавшим камнем.

Хуор — сын Гальдора из Дор-ломина, муж Риан и отец Туора. Отправился с братом Хурином в Гондолин; убит в Нирнаэт Арноэдиад.

Хурин Талион, 'Стойкий' — муж Морвен и отец Турина и Ниенор, правитель Дор-ломина, вассал Фингона. Отправился со своим братом Хуором в Гондолин. В битве Нирнаэт Арноэдиад был захвачен в плен Морготом, державшим его на Тангородриме многие годы; после своего освобождения убил в Нарготронде Мома и принес Наугламир королю Тинголу.

Эа — мир, существующая Вселенная. Эа на эльфийском означает 'есть' или 'да будет' — так сказал Илюватар, положив начало существованию Мира.

Эарвен — дочь Ольве из Альквалонде, брата Тингола, жена Финарфина из Нольдор. От нее унаследовали кровь Телери их дети — Финрод, Ородрет, Ангрод, Аэгнор и Галадриэль; поэтому им разрешено было посещать Дориат.

Эарендиль, 'Любящий Море'; Полуэльф; Благословленный, Светлый, Мореплаватель; Гил-Эстель, 'Звезда Надежды' — сын Туора и Идриль, дочери Тургона. Бежал из Гондолина, в Устьях Сириона женился на дочери Диора Эльвинг. Отплыл с нею в Аман, умолять Валар о помощи против Мелькора; он вез с собой сильмариль, что добыли из Ангбанда Берен с Лютиен. Гил-Эстель (синдарин) — имя, данное Эарендилю, везущему сильмариль на своем корабле Вингилот.

Эарендур (1) — правитель Андуиние в Нуменоре.

Эарендур (2) — десятый король Арнора.

Эарниль — 32-й король Гондора.

Эарнур — сын Эарниля. Последний король Гондора, со смертью которого оборвалась династия Анариона.

Эарраме, 'Морское Крыло' — корабль Туора.

Эгларест — самая южная из гаваней Фалас на побережье Белерианда.

Эглат, 'Оставленный народ' — так назвали себя Телери, что остались в Белерианде, разыскивая Эльве (Тингола), в то время как остальные отправились в Аман.

Эдайн, друзья эльфов — люди из трех родов: Беора, Халет и Хальдора. Упоминаются также люди Гондора и Дунедайн Севера.

Эдрахиль — лорд из эльфов Нарготронда, сопровождавший Финрода и Берена в их путешествии. Погиб в подземельях Тол-ин-Гаурота.

Эйлинель — жена Горлима Несчастливого.

Эйтель Иврин, Ивринский Источник — истоки реки Нарог у подножья Эред Ветрин.

Эйтель Сирион, Источник Сириона — находится на восточных склонах Эред Ветрин, где некогда стояла цитадель Фингольфина и Фингона (Барад Эйтель).

Эккайя, Внешнее/Окружающее Море — море, окружающее Арду.

Эктелион — лорд из Гондолина. Во время разграбления города убил Готмога, лорда Балрогов, и был убит им же.

Экхориат, 'Опоясывающие горы' — горы вокруг равнины Гондолина.

Элеммире (1) — звезда.

Элеммире (2) — эльф из Ваньяр, создатель Альдудение — "Плача о Двух Деревьях".

Эленве — жена Тургона. Погибла при переходе через Хелькаракс.

Элендили, 'друзья эльфов'; Верные — так называли нуменорцев, не избегавших Эльдар в дни правления Тар-Анкалимона и последующих королей.

Элендиль Высокий — сын Амандиля. Последний правитель Андуние в Нуменоре, потомок Эарендиля и Эльвинг, не принадлежавший к правившей династии королей. Бежал со своими сыновьями, Изильдуром и Анарионом, из тонущего Нуменора и основал в Средиземье нуменорские королевства. В конце Второй Эпохи вместе с Гил-Галадом был убит Сауроном. Имя можно интерпретировать как 'друг эльфов' или 'любящий звезды'.

Элендур — старший сын Изильдура, убит вместе с ним на Тростниковых Заводях.

Элостирион — высочайшая из башен на Эмон Берайд, в которой хранился палантир.

Элуред — старший сын Диора. Погиб при нападении на Дориат от рук сыновей Феанора.

Элурин, 'Память об Элу (Тинголе)' — младший сын Диора; погиб вместе со своим братом Элуредом.

Эльве Синголло, 'Серая Мантия'; Элу Тингол (синдарин), 'Серый Плащ'; Скрытый Правитель — вместе со своим братом Ольве вел отряды Телери на Запад, но потом заблудился в роще Нан Эльмот. Впоследствии стал королем Синдар, правил в Дориате вместе с Мелиан; от Берена получил сильмариль. Убит в Менегроте гномами.

Эльвинг, 'Звездные Брызги' — дочь Диора. Бежала из Дориата с сильмарилем, вышла замуж за Эарендиля у Устий Сириона и отправилась с ним в Валинор. Мать Эльронда и Эльроса.

Эльдамар, Эленде; Эльфийская Гавань — область обитания эльфов в Амане; также великий залив под тем же именем.

Эльдар, Эльдалие; Квенди, Эльфы — согласно легенде, имя Эльдар — 'Звездный народ' — дал всем эльфам Вала Ороме. Однако его стали использовать только применительно к тем эльфам трех родов (Ваньяр, Нольдор, Телери), которые отправились за ним в путь от Куивьенен (остались они в Средиземье или нет), но не к Авари. Эльфов Амана и всех тех, кто когда-либо жил там, называют Высшими Эльфами (Тарэльдар) и Эльфами Света (Калаквенди).

Эльдарин — язык Эльдар. Нередко этим словом ссылаются на Квенья, иначе называемый высшим эльдарином и языком высших эльфов.

Эльронд, 'Звездный Свод' — сын Эарендиля и Эльвинг, который в конце Первой Эпохи выбрал судьбу Перворожденных и остался в Средиземье до конца Третьей Эпохи. Хозяин Имладриса (Ривенделля) и хранитель Вильи, Кольца Воздуха, которое он получил от Гил-галада. Называют его также мастер Эльронд и Эльронд Полуэльф.

Эльрос, 'Звездная Пена'; Тар-Миньятур — сын Эарендиля и Эльвинг, который в конце Первой Эпохи выбрал судьбу смертного и стал первым королем Нуменора (Тар-Миньятур); прожил долгие годы.

Эмельдир Мужественная — жена Барахира и мать Берена. Увела женщин и детей рода Беора из Дортониона после Дагор Браголлах (она и сама была потомком Старика Беора, имя ее отца было Берен).

Эмин Берайд, 'Башенные холмы' — холмы на западе Эриадора.

Эндор — Срединные Земли, Средиземье; Ближние Земли.

Эол Темный Эльф — отец Маэглина. Искусный кузнец, проживавший в Нан-Эльмоте; был женат на Аредель, сестре Тургона. Друг гномов, создатель меча Англашель (Гуртанга); приговорен к смерти в Гондолине.

Эонве, вестник Манве — один из самых могущественных Майяр. Предводитель воинства Валар в атаке на Моргота в конце Первой Эпохи.

Эрегион, 'Земля Остролиста'; Холлин (так называют его люди) — нольдорское королевство у западного подножья Туманных гор во Вторую Эпоху; здесь были созданы Кольца Эльфов.

Эред Ветрин, 'горы Теней', Тенистые горы — длинная, изгибающая гряда, граничащая с Дор-ну-Фауглит (Ард-Галеном) на западе и формирующая барьер между Хитлумом и Западным Белериандом.

Эред Горгорот, 'горы Ужаса' — горы к северу от Нан Дунгортеб.

Эред Ломин, 'Откликающиеся горы' — горы, образующие западную границу Хитлума.

Эред Люин, 'Синие горы'; Эред Линдон — после произошедших в конце Первой Эпохи потрясений Эред Люин стал северо-западной прибрежной горной цепью Средиземья.

Эред Нимраис, 'Белые горы' — длинная гряда с востока на запад, к южной оконечности Туманных гор. 'Nimrais' означает 'белые рога'.

Эред Энгрин, 'Железные горы' — горы далеко на севере.

Эрейнион, 'Потомок Королей'; Гил-галад, 'Сияющая Звезда' — сын Фингона, известный по прозвищу Гил-галад. После смерти Тургона стал последним верховным королем Нольдор в Средиземье, и по завершении Первой Эпохи остался в Линдоне. Вместе с Элендилем командовал Последним Союзом людей и эльфов; убит вместе с ним же в схватке с Сауроном.

Эреллонт — один из трех моряков, сопровождавших Эарендиля в его путешествиях.

Эрех — холм на западе Гондора, где находился Камень Изильдура.

Эриадор — местность между Туманными и Синими горами, где находится королевство Арнор (а также Шир хоббитов).

Эру Единый — Илюватар.

Эсгальдуин, 'Река под Покровом' — река в Дориате, разделяющая леса Нельдорет и Регион и впадающая в Сирион.

Эсте, 'Покой' — Вала, супруга Ирмо (Лориена).

Эстолад, 'Лагерная Стоянка' — земля к югу от Нан Эльмот, где обитали люди, последовавшие за Беором и Марахом после того, как пришли в Белерианд через Синие горы.

Эфель Брандир, 'Круговое Заграждение Брандира' — поселение людей Бретиля на Амон Обель; называют также просто 'Эфель'.

Эфель Дуат, 'Изгородь Теней'; горы Тени — горная цепь между Гондором и Мордором.

Яванна, 'Приносящая Плоды'; Кементари, 'Королева Земли' — Вала, одна из Аратар; супруга Ауле.

Content

Толкин Джон Рональд Руэл Сильмариллион

Джон Рональд Руэл Толкиен под ред. Кристофера Толкиена СИЛЬМАРИЛЛИОН

ПРЕДИСЛОВИЕ

АЙНУЛИНДАЛЕ Музыка Аинур

ВАЛАКВЕНТА

О Валар

О Майяр

О врагах

КВЕНТА СИЛЬМАРИЛЛИОН История Сильмарилей

ГЛАВА 1. О Начале Времен

ГЛАВА 2. Ауле и Яванна

ГЛАВА 3. О приходе эльфов и пленении Мелькора

ГЛАВА 4. Тингол и Мелиан

ГЛАВА 5. Эльдамар и правители Эльдалие

ГЛАВА 6. О Феаноре и о том, как Мелькор избавился от Оков

ГЛАВА 7. О сильмарилях и беспокойном нраве Нольдор

ГЛАВА 8. Затмение Валинора

ГЛАВА 9. Бегство Нольдор

ГЛАВА 10. О Синдар

ГЛАВА 11. О Солнце, о Луне, и о Сокрытии Валинора

ГЛАВА 12. О Людях

ГЛАВА 13. О возвращении Нольдор

ГЛАВА 14. О Белерианде и его Королевствах

ГЛАВА 15. О Нольдор в Белерианде

ГЛАВА 16. О Маэглине

ГЛАВА 17. О пришествии на Запад Людей

ГЛАВА 18. О разорении Белерианда и гибели Фингольфина

ГЛАВА 19. О Берене и Лютиен

ГЛАВА 20. О Пятой Битве — Нирнаэт Арноэдиад

ГЛАВА 21. О Турине Турамбаре

ГЛАВА 22. О гибели Дориата

ГЛАВА 23. О Туоре и падении Гондолина

ГЛАВА 24. О путешествии Эарендиля и Войне Гнева

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ